/ / Language: Русский / Genre:det_police, / Series: 87-й полицейский участок

Вдовы

Эд Макбейн

Загадочны обстоятельства смерти Артура Шумахера, дважды женатого преуспевающего адвоката. Застреленный вскоре после жестокого убийства его любовницы, он оставил после себя коллекцию порнографических посланий и тайну, угрожающую жизни сразу нескольких женщин. В этом романе Стив Карелла сражается не только с кровавым маньяком, но и горечью собственных утрат.

Эд Макбейн. Вдовы Центрполиграф Москва 1994 5-7001-0170-Х Ed McBain Widows 87th Precinct

Эд Макбейн

Вдовы

Города, описанного на страницах этой книги, не существует.

Люди и учреждения — вымышлены. Но принципы работы полиции отражают наработанные в этой организации приемы сыска.

Глава 1

Карелла просто не верил своим глазам: так зверски ее искололи и исполосовали. Оружием служил нож для фруктов, оказавшийся у убийцы под рукой. Его взяли на стойке бара, где он лежал рядом со штопором для бутылок, полупустым шейкером с мартини и сосудом для льда. Лимон был почти цел: с него только срезали узенькую полоску кожуры.

Здесь пили мартини. Со вкусом. Очевидно, сначала стали резать лимон, а потом принялись за свою жертву. Убитая лежала возле кофейного столика, рядом — нож, потемневший от крови, которая, казалось, все еще хлестала из многочисленных ран. На дне бокала с недопитым мартини венчиком свернулась лимонная кожура.

— Натуральная блондинка, — задумчиво произнес Моноган.

На ней было кимоно из черного шелка с набивным рисунком — неправдоподобно большими маками, талию стягивал пояс. Разодранное кимоно обнажало стройные ноги и светловолосый треугольник между ними. Моноган пришел к абсолютно верному заключению.

Голубые глаза открыты. Горло разрезано от уха до уха. Лицо покрыто многократными, словно маниакальными, порезами. На вид лет девятнадцать, двадцать. Длинные светлые волосы. Широко раскрытые, полные ужаса глаза устремлены в потолок богатой двухэтажной квартиры. Под изрезанным кимоно с кровавыми маками — прекрасное юное тело.

Вокруг сновали люди в форме и штатском, бряцая пластиковыми полицейскими жетонами, прикрепленными к курткам и пиджакам. Моноган и Монро прибыли из северной бригады по расследованию убийств, детектив второго класса Карелла — из 87-го полицейского участка и оттуда же детектив третьего класса Артур Браун. Ничего себе междусобойчик душным влажным июльским вечером.

Моноган и Монро рассматривали труп с таким видом, будто размышляли о тайне мироздания: рваные и колотые раны, покрывавшие грудь и живот, словно взывали к вечности, куда ни взгляни — все залито кровью. Изуродованная белая плоть и яркая алая кровь. Это был как бы немой вопль...

Собравшиеся ждали приезда судмедэксперта. Ничего не попишешь: и эта погода, и столько машин и людей на улицах — попробуй добраться куда-нибудь... У Кареллы был виноватый вид, зато у Брауна — откровенно злобный. Впрочем, таким он выглядел даже в минуты неподдельного, почти припадочного веселья.

— Вот и я говорю, — подал голос Монро. — Девушки, подобные этой... Они-то всегда и влипают в историю. Такой уж это город.

Карелла на секунду задумался: что значит «такие девушки»?

— Уж я-то знаю, — с важностью продолжал Монро. — Вы только посмотрите на нее — красивая, молодая. Такие не представляют себе, что это за город.

— Этот город может что хочешь сотворить с девушкой, — поддакнул Моноган.

И он, и Монро, в одинаковых белых рубашках, с одинаковыми голубыми галстуками, руки в карманах синих форменок, стояли, шевеля высунутыми наружу большими пальцами, и рассматривали мертвую женщину с высоты своего униформного величия. Оба, словно сговорившись, называли убитую «девушкой». Девятнадцать, ну от силы — двадцать лет. Карелла снова задумался: интересно, кем считала себя она сама — девушкой или женщиной...

Во всех официальных бумагах будет фигурировать: «женского рода». Хромосомный фирменный знак. И феминисткам не к чему придраться, да и вообще пустой разговор — девушка, женщина... Стоит тебе умереть, и ты — «женского рода»: Точка.

В его взгляде все еще сквозила боль.

Темно-карие глаза, слегка раскосые, как у азиатов. Шатен. Высокий и худощавый. Из носа текло, этакий «летний» насморк. Он вынул носовой платок, высморкался и посмотрел на двери прихожей. Куда, к чертям, запропастился медэксперт? В помещении стоял устойчивый запах сырости, очевидно, где-то было открыто окно и это мешало работе кондиционера. Впрочем, какие уж там окна в дорогостоящих квартирах-студиях, где все тщательно скрыто от посторонних глаз. В суперсовременном небоскребе — кондоминиуме, где одна рента стоит ого-го каких денежек!.. Да еще расположенном в местечке, которое полицейские 87-го называют Золотым Берегом, с видом не только на реку Харб, но и на соседний штат... А спустись двумя кварталами к югу, и увидишь свои сокровенные убогие хоромы и постоялые дворы с драными матрацами... Но здесь, в апартаментах, занимающих целый этаж, лежала на полу молодая женщина в кимоно от Диора, растерзанная, истекающая кровью на толстенном персидском ковре; а на столике рядом — мартини в бокале с высокой ножкой. Серебро, расплавленное в стекле. Желтая, свернувшаяся венчиком лимонная кожура. На бокале — следы губной помады. А в шейкере еще столько выпивки, что и дюжины таких бокалов будет мало. Может, она собиралась устроить вечеринку? И впустила своего убийцу без всякой задней мысли? Или в квартиру можно-таки проникнуть через открытое окно?

— Они сказали, что завтра снова будет жарко, более жарко, чем сегодня, — со светской рассеянностью сообщил Моноган, отвернувшись наконец от убитой: попробуйте-ка, в самом деле, долго глядеть на что-то неподвижное.

— Кто «они»? — не замедлил спросить Монро.

— Эти парни из бюро погоды.

— Так и надо было сказать. Ну, ответь, Бога ради, почему люди то и дело говорят: «они»? «Они» — то, «они» — се. И это вместо того, чтобы честно сказать, кого именно они имели в виду.

— Что это с тобой нынче? — крайне удивленный, осведомился Моноган.

— А то, что мне не по душе те, кто только и твердит: «они» — одно, «они» — другое. Не нравятся мне такие люди.

— Но я-то тут при чем? — По лицу Моногана было видно, что он задет за живое и даже оскорблен. — Я твой напарник.

— В таком случае кончай талдычить: «они». «Они» — то, другое, третье.

— Ясное дело, прекращу, — сказал Моноган и направился в противоположный угол комнаты, где стояла еще одна черная кожаная софа. С минуту он злобно рассматривал ее, потом всей тяжестью плюхнулся на нее.

Браун глазам своим не верил: «Эм энд Эм» ссорятся?! Это они-то, неразлучные чуть ли не с рождения? Невозможно! И тем не менее факт: вон там, на софе, Моноган — надутый и злобный, а здесь Монро — на взводе. Браун счел за лучшее не встревать в это дело.

— Люди — они такие, — не унимался Монро. — У меня от этого шарики за ролики заходят. — Выдержав паузу, он обратился к Брауну: — Ну, скажи: а тебя это не сводит с ума?

— Да мне как-то все без разницы, я на это просто не обращаю внимания, — ответил Браун, твердо решивший соблюдать нейтралитет.

— А я знаю, в чем дело, — подал тут голос Моноган. — Это тебя жара бесит.

— Никакая не жара! — взорвался Монро. — Будь она проклята. А те, кто твердит — «она», «они»...

Браун сосредоточенно уставился в потолок. Почти двухметрового роста, весом едва ли не в центнер, Браун по всем статьям превосходил обоих парней из бригады по расследованию убийств. Но он чувствовал, что лучше не рисковать, в любую секунду их ссора могла обернуться против него, ляпнешь что-нибудь — и готово дело; время сейчас такое: в этом городе каждый чернокожий должен быть начеку; не осторожничать можно лишь с теми, кому полностью доверяешь, например Карелле, вот только неизвестно о политических и религиозных пристрастиях двух «Эмок». Их ссора была чем-то вроде семейной сцены, так стоило ли связываться? Не хватало только потасовки в такую жару.

Кожа у Брауна была цвета хорошо прожаренного колумбийского кофе, глаза карие, черные курчавые волосы, широкие ноздри, толстые губы — в общем, типичный негр. За долгие годы он привык считать себя чернокожим, хотя были и почернее его. Брауна хоть распни, он ни за что не станет зваться афроамериканцем. Только слабаки с комплексом неполноценности прячутся за этой словесной мишурой. Придумывать «лейблы» — путь в никуда, особенно если подумать о том, кто ты и откуда. Единственное, что необходимо, — это каждое утро смотреть на себя в зеркало. Браун делал это всякий раз поутру и тогда видел смазливого щеголя. И не хочешь, а улыбнешься. Так-то, парень...

— А вот есть люди, — вдруг сказал Монро, снова набирая пар, — которые заявляют: «Они говорят, что будут опять повышаться налоги». Спроси у них, кто же это «они», и услышишь в ответ: «они» — это брокеры-инвесторы или финансовые учрежде...

— Ты сам только что это сделал, — сказал Моноган.

— Что сделал?

— Сказал, что если спросить их, кто это «они», то услышишь в ответ, что это — инвесторы.

— Никак в толк не возьму, о чем ты говоришь.

— Говорю о тебе: сам жалуешься на людей, которые говорят «они» — то, «они» — се, и сам же только что сказал «они».

— Вот уж ничего подобного я не говорил, — взвился Монро. — Говорил или нет? — обратился он к Брауну, снова стараясь втянуть его в перепалку.

— Привет, привет, привет! — радостно воскликнул медэксперт, входя и избавляя таким образом Брауна от ответа детективу Монро.

Он поставил на пол сумку и стал вытирать брови и так уже мокрым платком. Затем произнес, обращаясь ко всем:

— Ну не Сахара ли снаружи? Извините за то, что припозднился.

Подхватив сумку, он устремился туда, где лежала жертва, тихо произнес: «О Боже...» — и опустился на колени рядом с убитой. Моноган встал с софы и присоединился к остальным.

Все молча наблюдали, как доктор приступает к обследованию.

В этом городе ни в коем случае не прикасайтесь к мертвому телу, покуда кто-нибудь из отдела медицинской экспертизы не вынесет свой вердикт: это — мертвое тело. Следователи обычно толковали это табу расширительно, а именно: старались вообще ни к чему не прикасаться до тех пор, пока медики не скажут своего слова. Бывало и так, что входишь в квартиру, а там нагишом пожилая леди, и умерла-то она уже несколько месяцев назад и, вообще, лежа в ванне, превратилась в студень. Так нет же! Жди, пока судебный медик не определит, что она мертва...

И вот теперь все они стояли и ждали. Медик осматривал усопшую точно так же, как если бы та была еще жива и нанесла ему обычный ежегодный визит. Он осматривал ее, прижимая стетоскоп к груди и щупая пульс, считал уколы, порезы и ссадины все до единой — их на круг оказалось тридцать две. Не пропустил нигде ни одной, даже трещинки в области таза. Такая скрупулезность привела полицейских в состояние лихорадочного ожидания: а что, если она все-таки не умерла?

— А ведь небось трудно с ходу определить, правда, док? — спросил Моноган, подмигивая Монро, к удивлению Брауна.

— Причину смерти, вот что он имеет в виду, док, — уточнил Монро и тоже подмигнул коллеге.

Браун решил, что они уже и думать забыли о своей ссоре.

Врач искоса посмотрел на них и продолжил обследование.

Наконец он встал и сказал:

— Теперь она — ваша.

И сыщики принялись за дело.

* * *

Стенные часы в конторе показывали восемь тридцать. Кроме них, на стенах ничего не было. Даже окон. Зато помещение украшало массивное деревянное конторское бюро, вероятно спасенное в каком-нибудь старом участке после «кораблекрушения», разразившегося в ту пору, когда в полицейские офисы стали завозить модерновую металлическую мебель. Не менее величественными были и деревянное кресло с подлокотниками, помещавшееся перед бюро, и стоявшее за ним высокое судейское кресло без ручек. На нем сидел Майкл Гудмэн. Не просто какой-то там Гудмэн, а доктор Майкл Гудмэн. Хотя ему полагался крошечный кабинетик в полицейской штаб-квартире, в небоскребе, расположенном в центре города.

Эйлин Берк была подозрительно безучастна не только к грандиозной обстановке, но и к происходящему.

— Стало быть, вы служили в ранге детектива второго класса, не так ли? — спросил Гудмэн.

— Да, — ответила она.

— И как долго вы были детективом?

Она чуть не сказала «слишком долго», но вслух лишь произнесла:

— Все эти данные имеются в моем личном деле.

Она уже начинала подумывать, что произошла чудовищная ошибка. Пойти к одному психиатру, рекомендованному другим психиатром. Но она уверовала в Карин. По крайней мере, ей так казалось.

Гудмэн взглянул на бумаги на деревянном столе. Высокий мужчина, курчавый брюнет с голубыми глазами. Нос казался слишком крупным для его лица, усики, вероятно, были отпущены для равновесия. Оправа толстых линз гармонировала с цветом его волос. Он порылся в бумагах.

— О, я вижу, вас часто использовали в подразделении специального назначения, — сказал Гудмэн.

— Да.

— Подстава? Для отвлечения внимания?

— Да.

— И главным образом бригада по борьбе с изнасилованиями.

— Да, — сказана она.

«Сейчас он перейдет непосредственно к изнасилованию, — подумала Эйлин. — А потом доберется и до рапорта, где доложено о том, как изнасиловали саму меня. Все в деле, все же это есть в деле...»

— Итак, — сказал он, взглянув на нее и улыбнувшись, — что заставляет вас думать, что вам понравится работать в бригаде заложников?

— Я не совсем уверена, что понравится. Но вот Карин... Доктор Карин Левковиц...

— Знаю такую.

— Я несколько раз была у нее...

— И что же?

— Беседовала с ней. Ну, знаете, в «Опоссуме», выше этажом. Отделение по оказанию психологических услуг — сокращенно ОПУС. Отсюда и прозвище — «Опоссум». Так окрестили это важное учреждение полицейские, проходившие там целительный курс снятия психологических стрессов. Естественно, словечко «Опоссум», пущенное кем-то в оборот, проще выговорить, чем длинное ученое название. Оно и звучит, если хотите, веселее, более джазово, что ли. На пятом этаже. А офис Энни Роулз, бригада по борьбе с изнасилованиями, был на шестом. «То, что поднимается, — подумалось Эйлин, — должно опускаться...»

— Карин считает, что работать в бригаде заложников будет для меня интереснее.

На самом же деле она сказала, что эта работа не так опасна.

— Что она имела в виду? — спросил Гудмэн. — Что значит — интереснее?

«Влепил в десятку, — отметила Эйлин, — умнее, чем я думала».

— За последнее время, — сказала она, — у меня было слишком много эмоциональных перегрузок.

— Это из-за стрельбы?

«Ну вот, начинается», — подумала Эйлин и сказала:

— Да, из-за стрельбы. И, кроме того, возникли кое-какие осложнения...

— Когда вы убили человека? — он не дал ей договорить.

Что ж, карты на стол. Она убила этого человека. Ну конечно же убила. Убила человека. Убила человека, который зарезал трех проституток и шел на нее с ножом... Лишила его жизни. Ее первая пуля угодила ему в грудь и швырнула к кровати. Она выстрелила еще раз и попала в плечо, это круто развернуло его, а потом Эйлин произвела третий выстрел, в бок, швырнувший тело на кровать... Тогда и она не могла понять, почему стреляла и стреляла в безжизненное тело, видя, как кровь хлещет по спине, и все время приговаривая:

— Я же дала тебе шанс, дала тебе шанс...

До тех пор, пока не израсходовала все патроны. Карин Левковиц потребовалось много времени, чтобы помочь ей понять — почему.

— Я убила его в октябре.

— Не в этом году?

— Нет, в октябре прошлого года. В Карнавальную ночь. "Маска, кто ты? — подумала Эйлин. — Я же дала тебе шанс...

Я же дала тебе шанс... Но дала ли?"

— Почему вы наблюдаетесь у доктора Левковиц?

Интересно, знаком ли он с Карин лично? И вообще, знают ли в этом городе все психиатры друг друга? А если так, обсуждал ли он с Карин то, о чем они говорили в течение последних месяцев?

— Я вижусь с Левковиц, потому что у меня проблемы с огнестрельным оружием. Я бы назвала это застенчивостью.

— Ага, — хмыкнул он.

— Я не хочу, чтобы у меня возникла необходимость убить еще кого-нибудь.

— Понятно.

— И не хочу больше быть подставой, наживкой. Эта работа дисквалифицирует полицейского из отряда спецназначения.

— Могу себе представить.

— Кстати, — заметила она, — я не в восторге от психиатров.

— Ну что ж, счастье, что я всего лишь Психолог, — сказал он, улыбаясь.

— Это одно и то же.

— Но вы же любите Карин?

— Да, — сказала она и, помолчав, добавила: — Она мне очень помогла.

«Надо оставаться в рамках, не перехлестывать», — тут же подумала Эйлин.

— Как именно она вам помогла? — спросил Гудмэн.

— Ну, существуют ведь и другие проблемы, помимо работы.

— Давайте сделаем так: в первую очередь поговорим о проблемах, связанных с работой.

— Я уже только что вам сказала: не хочу очутиться в ситуации, когда опять придется кого-нибудь убить.

— «Кого-нибудь убить». Хм.

— Ну, вообще, стрелять, убивать.

— Для вас это одно и то же?

— Если на вас нападают и у вас есть считанные секунды на размышление, то разницы нет. По-моему.

— Должно быть, очень страшненько.

— А это и было страшно.

— И вам до сих пор страшно?

— Да.

— Очень страшно, мисс Берк? Или — как?

— Очень.

«Теперь-то чего скрывать». Карин освободила ее от комплекса скрытности.

— Ага, очень. Потому что вы убили этого человека?

— Нет. Потому что меня изнасиловали. Я не хочу, чтобы меня опять изнасиловали. Убью любого, кто попытается это сделать. Вот я и не желаю быть... Словом, постоянно попадать в ситуацию, когда кто-нибудь попытается меня изнасиловать; при одной мысли об этом меня охватывает ужас. Ведь тогда придется убить насильника, а это... меня и приводит в ужас, я так думаю. Снова убить кого-то? Ну уж нет.

— Получается нечто вроде порочного круга, так?

— Если я останусь в спецназе, то — да.

— Поэтому вы и пришли к мысли о работе в бригаде заложников.

— Ну, это мысль Карин. Она сказала, что я должна все обговорить с вами. Все пересмотреть заново.

— Но только не убийства. Уж это точно, — заметил Гудмэн и снова улыбнулся. — А теперь поговорим об этих, как вы их назвали, других проблемах. Не связанных с работой.

— О, они весьма личного характера.

— Согласен, но иметь дело с бригадой заложников тоже носит личностный характер.

— Это я понимаю. Но не понимаю другого: чем и как связаны мои интимные затруднения с...

— Знаете, — сказал Гудмэн, — я недавно беседовал с детективом, проработавшим десять лет в бригаде по борьбе с наркотиками. Порой приходится беседовать с людьми весь день. В этом ремесле запас прочности подвергается огромному давлению. И это понятно: стрессы, без конца стрессы. Если начальнику отделения и мне удается продержать хорошего «говоруна» на посту несколько месяцев, это, поверьте, очень большой срок. Как ни крути, детектив, которому приходится «убалтывать» наркодилеров, их люто ненавидит. Он их всех в гробу видит. Вот я и спросил такого: что он будет делать, доведись ему иметь дело с наркодилером, который вдобавок захватил заложников. Он сказал, что попытается спасти их от смерти. Я полюбопытствовал: кто, на его взгляд, важнее — заложники или «наркоша». Он ответил, что заложники... Убил бы он «наркоту», чтобы освободить захваченных? Да, сказал он, не колеблясь, убил бы... И вот тогда я заявил ему без обиняков, что он для работы в такси бригаде не годится.

Эйлин посмотрела на Гудмэна.

— Так с какими же именно личными проблемами вы боретесь? — спросил он.

Она пришла в замешательство.

— Если вы не хотите отвечать...

— В ту ночь, когда я убила Бобби... Так звали того парня, Бобби Уилсон. Так вот, в ту ночь, когда я его застрелила, меня подстраховывали двое коллег. Но мой друг...

— Это он — «личная проблема»? Ваш друг?

— Да.

— Пожалуйста, объясните чуть подробнее.

— Он вбил себе в голову, что если бы он меня подстраховал, то результат операции...

— Подстраховал?

— Он полицейский. Простите, я должна была сразу сказать об этом. Он детектив из Восемьдесят седьмого.

— Как его зовут?

— А зачем вам это знать?

— Да просто так.

— Словом, он почти сразу же самовольно подключился к той операции, получилась путаница, я лишилась своих ангелов-хранителей, и таким образом мы оказались один на один с Бобби. И его ножом, разумеется.

— И вы убили Бобби.

— Да, он оказался в слишком опасной близости.

— Вы ставите это в вину вашему другу?

— Вот над этой проблемой мы как раз и бьемся.

— Вы и доктор Левковиц?

— Да.

— А если исключить Левковиц? Скажем так: вы и ваш друг. Вы с ним это обсуждаете?

— Я не виделась с ним с тех пор, когда начала проходить курс психотерапии.

— Ну и как он к этому относится?

— А мне на это в высшей степени наплевать.

— Так, так...

— Ведь иду ко дну-то я.

— Так, так...

Некоторое время они молчали, затем Эйлин сказала:

— Конец допроса. Так?..

* * *

Они нашли письма в шкатулке для драгоценностей на туалетном столике убитой.

К тому времени уже было установлено — благодаря водительским правам, обнаруженным в сумочке на столе в прихожей, — что убитую звали Сьюзен Брауэр и что ее возраст — двадцать два года. На фотографии на водительских правах была запечатлена улыбчивая блондинка, лицо без признаков косметики, взгляд устремлен прямо в объектив. Голубая наклейка на правах свидетельствовала об ограничении езды: Сьюзен Брауэр разрешалось водить машину только в очках с корригирующими стеклами... Пока медэксперт находился еще в квартире, детективы спросили, носила ли жертва контактные линзы. Эксперт ответил, что не носила.

Шкатулка, где хранились письма, представляла собой изделие ручной работы, выполненное из красной кожи с орнаментом. Это был как раз тот вожделенный предмет, на который обычно взломщики набрасываются как мухи на мед. Впрочем, на этот раз потенциальный взломщик был бы разочарован, ибо на дне шкатулки лежали всего-навсего письма в конвертах, перевязанные бледно-голубой сатиновой ленточкой. Всего было двадцать два письма, положенных в хронологическом порядке; первое датировано одиннадцатым июня текущего года, последнее — от двенадцатого июля. Все были написаны от руки, и каждое начиналось приветствием «дорогой Сьюзен». Ни одно из писем не было подписано. И все — эротического содержания.

Писал их, без сомнения, мужчина. В каждом письме, — нетрудно было установить, что в среднем они посылались почти ежедневно, — корреспондент очень красочно и откровенно описывал действия, которые он намеревался предпринять по отношению к Сьюзен:

"...Притиснутый к тебе в переполненной кабине лифта... В то время как твоя юбка задрана и завернута за пояс... И ты — голая под юбкой, а мои руки жадно тискают твои..."

Так же живописались действия, которые можно было ожидать от Сьюзен:

«...Ты оседлаю меня и смотришь в зеркало... А потом я хочу, чтобы ты, как поршень, съехала вниз...»

Когда сыщики читали это, создавалось впечатление, что Сьюзен отвечала на каждое из писем и ее послания были того же содержания; правда, уточнялась ее реакция на его запросы:

«...Когда ты говоришь, что хочешь привязать меня к кровати и хочешь, чтобы я умолял тебя притронуться ко мне, ты, конечно, имеешь в виду...»

Уровни эротических грез отправителя и адресата весьма живо перекликались между собой. Более того, не вызывало сомнения, что это не просто неосуществленные фантастические грезы. Парочка действительно проделывала все, что собиралась проделать, притом с поразительной устремленностью и частотой.

«...В четверг, когда ты распахнула кимоно и стояла в черном кружевном белье, которое я тебе подарил, ты, о ты — ноги слегка расставлены, тугие подвязки на твоих...»

«...Но потом, в пятницу, когда ты наклоняюсь, предлагая себя, я подумал, насладилась ли ты в полной мере...»

«...Как часто я проделывал это сам с собой... Но вот когда в понедельник ты рассказала, как делаешь это в ванной, а воздушные пузырьки пенятся вокруг, когда ты нащупываешь рукой под попкой твою...»

«...Знаю тебя уже столько времени после Нового года и все-таки все время думаю о тебе. Я виделся с тобой вчера, увижу тебя снова завтра... Да. И все-таки пытка — ходить скрючившись, чтобы никто не заметил горб, выросший на брюках над библейским местом...»

Этим письмам, казалось, не было конца. Хоть и насчитывалось их всего двадцать два.

Последнее, пожалуй, было самым красноречивым. В частности, по той причине, что, плывя на всех парусах в привычной эротической стратосфере, оно каким-то образом снижалось до уровня земных делишек.

"Моя дорогая Сьюзен,

я понимаю твое нетерпение, связанное с тем обстоятельством, что длится уже нескончаемое время, а проволочки с твоим вселением в новое гнездышко все продолжаются. Поверь, я сам чувствую себя неуютно, когда приходится поздней ночью разыскивать такси в районе с дурной славой: мрак, ни одного полисмена, брр... О, сколь счастлив я оказался бы, поселись ты где-нибудь в центре города, поближе к моей конторе, в безопасном благополучном районе, в шикарной обстановке, которую я тебе обещал.

Но, заклинаю тебя, не восприми отсрочку как знак моего бездушия или перемены отношения к тебе. И пожалуйста, наберись терпения, не становись забывчивой. Мне ненавистна мысль о потере теперешнего жилья, об утрате драгоценного времени, которое может пройти, пока не освободится новое. Ведь меня заверили, что это должно произойти со дня на день. Я обеспечу твою возможность платить наличными по всем счетам, но, умоляю, оплачивай аренду житья без промедления. Ты не можешь рисковать с просрочкой платежей.

Хожу на почту каждый день, но в моем ящике — ничего от Сьюзен. Маленькая Сью стесняется или боится написать мне? Или стала безразлична? Сама мысль об этом мне ненавистна. А может, сладкая Сью хочет напомнить мне таким образом, что она принадлежит мне? Думается, что мне придется наказать тебя в следующий сладкий миг нашего свидания. Представляю, как полоясу тебя на свои колени, стяну с тебя трусики и отшлепаю, да так, что щечки порозовеют, а я буду наблюдать, как вздрагивает твой задик под шлепками, и упиваться твоими стонами..."

И это письмо не было подписано.

Позор, да и только: замедление в их работе...

Часы в «дежурке» свидетельствовали, что через двенадцать минут наступит полночь. «Кладбищенскую смену» только что отпустили, и Хейз переругивался с Бобом О'Брайеном, который никак не желал сообщить Карелле о звонке.

Боб в ответ сказал:

— Тебе все равно околачиваться где-то поблизости и, как бы между прочим, ты можешь сделать это, даже несмотря на то, что рабочее время уже кончилось. Если, — твердил он, — сестра говорила с тобой, значит, именно ты и должен все передать Стиву.

На что Хейз заявил, что у него срочное задание и как, мол, О'Брайен думает, следует ему, Хейзу, поступить: оставить Карелле записку на письменном столе?.. «Срочное задание» состояло в том, что он должен был встретиться с детективом третьего класса Энни Роулз, которая купила ему красные носки. Они были сейчас как раз на нем и прекрасно гармонировали как с шевелюрой, так и с галстуком, который также был в данный момент на нем. Кроме того, белая рубашка — в тон седой пряди волос над левым виском. Хейз был экипирован в соответствии с летней жарой: голубой блейзер из легкой ткани «тропикл», брюки из той же ткани (правда — серые), как уже говорилось, красный галстук и подарок Энни — красные носки.

На календаре — 17 июля, вторничная ночь, температура воздуха за стенами «дежурки» — восемьдесят шесть градусов по Фаренгейту, по подсчетам Хейза — тридцать градусов по Цельсию, а это, как ни считай, страшная жара. Хейз ненавидел лето. В особенности он ненавидел это лето, потому что, как ему казалось, началось оно уже в мае и до сих пор стояло на дворе; каждый день тропическая температура дополнялась отупляющей влажностью, и все это вместе превращало человека в какую-то слякоть.

— Неужели ты не можешь оказать мне одну простую услугу? — спросил Хейз.

— О, это не такая уж простая услуга, — отозвался О'Брайен. — Подобная штука травмирует человека, даже если происходит только раз в жизни. Неужели ты этого не знаешь?

— Нет, — сознался Хейз. — Я этого не знал.

— Так вот, — продолжал О'Брайен, — у меня здесь в участке репутация коллекционера всяких неудач.

— Откуда это у тебя такие мысли? — спросил Хейз.

— А оттуда: я то и дело попадаю в перестрелки. Хуже того, в этом смысле я просто чемпион.

— Ну это же смешно, — неуверенно отозвался Хейз.

— И вот приходишь ты, — продолжал О'Брайен, — и начинаешь канючить, просить, чтобы я выложил Стиву страшную весть. И что он подумает? Он подумает так: ага, вот тот самый невезунчик, зараза, от которого я и подцеплю невезение.

— Стив так не подумает, — сказал Хейз.

— О чем это я не подумаю? — спросил входивший в комнату Карелла, минуя вращающуюся рогатку дверей «дежурки» и снимая куртку. Вслед за ним шел Браун. У обоих был подавленный вид.

— Так о чем я не подумаю? — переспросил Карелла.

О'Брайен и Хейз молча уставились на него.

— В чем дело? — спросил Карелла.

Оба не проронили ни слова.

— Коттон? — начал Карелла. — Боб? В чем дело?

— Стив...

— Ну, Стив. Что дальше?

— Поверь, мне страшно это сказать тебе, но...

— Но — что, что, Боб?

— Твоя сестра недавно звонила, — вымолвил наконец О'Брайен.

— Твой отец умер, — сказал Хейз.

Карелла посмотрел на него ничего не выражающими глазами. Потом кивнул.

— Где она? — спросил Карелла.

— В доме твоей матери.

Стив прошел к телефону и набрал номер. Сестра сняла трубку после третьего звонка.

— Анджела, это Стив.

Она плакала, это было заметно по голосу.

— Мы только что приехали из клиники, — выговорила она сквозь слезы.

— Что произошло? — спросил он. — Сердце?

— Нет, Стив, не сердце.

— А что?

— Мы были там на опознании.

Какое-то время он ничего не мог сообразить.

— Что ты имеешь в виду? — наконец спросил он.

— Мы должны были опознать тело.

— Но почему, Бог мой?! Анджела! Что случилось?

— Его убили.

— Убили? Ничего не понимаю...

— Убили в пекарне.

— Не может быть.

— Стив...

— Господи, что?

— Вошли двое. Папа был один. Они очистили кассу...

— Анджела, не говори мне об этом, пожалуйста...

— Извини, — сказала она и громко заплакала.

— Боже, Боже... Кто там? Ну, кто там, в этом... Кто работает в Сорок пятом? Это же Сорок пятый? Ведь так? В районе Сорок пятого? Эй, кто знает, кто работает в Сорок пятом?.. Анджела! — сказал он в трубку. — Ласточка, они сделали ему больно? Я хочу сказать... Они заставили его страдать?.. Да или нет, Анджела? О Боже, Анджела... О Боже, Боже, Боже...

Он отнял трубку от рта, прижал ее к груди; слезы текли по лицу, тело сотрясалось от рыданий.

— Стив, с тобой все в порядке? — встревоженно звучал приглушенный голос сестры в трубке, прижатой к рубашке. — Стив! Стив! Стив!

Она повторяла это снова и снова. До тех пор, пока он не вернул трубку в исходное положение и не сказал, все еще плача:

— Что ты говоришь, сладость моя? Это ты?

— Да, Стив.

— Скажи маме, что я сейчас приеду.

— Рули осторожнее.

— А Тедди ты сообщила?

— Она уже едет.

— Томми с тобой?

— Нет, мы были одни, мама и я.

— Как, как? Где Томми?

— Не знаю. Пожалуйста, поторопись, — сказала она и повесила трубку.

Глава 2

Два детектива из 45-го — это в Риверхеде — испытывали определенную неловкость от разговора с коллегой-инспектором, чей отец был убит. Никто из них не был знаком с Кареллой: 87-й участок был далеко от их района. К тому же оба они были чернокожие, а по всем данным выходило, что двое ограбивших пекарню Тони Кареллы, а потом и убивших его, тоже были чернокожими.

Ни один из этих полицейских понятия не имел, как вообще Карелла относится к их братии в целом, но убийцы были чернокожими не в теории, а на практике. И, учитывая, что расовые отношения в этом городе день ото дня принимали все более истерические формы, два черных полисмена из Риверхеда чувствовали под ногами опасную зыбкость. Карелла был профессионалом, да, это так; поэтому они знали, что смогут в полной безопасности проскочить сквозь рифы ненужных дурацких вопросов. В свою очередь, он знал, что именно они предпримут, чтобы установить убийцу его отца. Не было необходимости растолковывать ему рутинные подходы к делу, шаг за шагом, как это пришлось бы делать, столкнись они с непосвященными в их ремесло.

Старшего из двоих полицейских звали Чарли Бент, он был детективом второго класса. На нем была спортивная куртка, джинсы и рубашка с открытым воротом. От взгляда Кареллы не ускользнула наплечная кобура на правом боку. «Скорее всего, он левша», — подумал Карелла. Бент говорил спокойно, размеренно и тихо, то ли потому, что был по натуре не очень разговорчив, то ли потому, что дело происходило в траурном зале.

Второй полицейский был рангом ниже, его повысили всего месяц назад, о чем он сообщил при разговоре с Кареллой. Это тоже был здоровяк, хотя не такой широкоплечий, как Бент. Звали его Рэнди, Рэнди Уэйд, сокращенно от «Рэнделл», а не «Рэндолф». Лицо обезображено оспинками, а над левым глазом проходит застарелый ножевой шрам... У него был сердитый вид, словно его вызвали на дежурство субботней ночью, но был вторник, 10 часов утра. Они находились в похоронном бюро братьев Лоретти на Вандермеер-Хилл, поэтому Рэнди тоже изъяснялся полушепотом, как и все остальные. Оба говорили елейными голосами, расхаживая на цыпочках вокруг Кареллы. Оба могли только догадываться, был ли он таким же нетерпимым в расовом вопросе, как большинство белых в этом городе, но что не вызывало сомнения, так это то, что его отец был убит именно двумя чернокожими из их племени. И не важно, был ли сам покойный расовым фанатиком или нет. Три детектива находились в фойе, разделявшем левое и правое крылья офиса. Отец Кареллы лежал в гробу в часовне "А" в восточном крыле.

В траурном зале стояла тишина.

Карелле припомнилось, что, когда еще был ребенком, сестра его отца попала под автомобиль. Его тетя Кэти. Умерла на месте происшествия. Карелла очень ее любил. Тогда ее положили здесь же, в одной из часовен, но в западном крыле.

Когда умерла тетя Кэти, в семье еще живы были очень пожилые люди, которые приехали с Другой Стороны Света, как приезжие обычно называли Европу. Некоторые из них не могли связать по-английски и двух слов. Мать Кареллы, а порой и отец подсмеивались над ломаным английским своих родственников — правда, не часто, потому что у самих их «новый» язык с головой выдавал приезжих, воспитанных в иммигрантском доме. И уж конечно, никто не смеялся, когда тетя Кэти лежала здесь, в этом тихом доме. Ей было всего двадцать семь лет, когда автомобиль сбил ее. Насмерть.

Правда, Карелла никогда не забывал, как причитали женщины. Эти причитания были куда страшнее, чем то, что его дорогая тетя Кэти, такая молоденькая, лежала в гробу, в западном крыле ритуального здания.

Сегодня не было слышно причитаний. Европейские рельсы стали американскими, а американки не причитают. Сегодня была лишь специфическая сумятица вокруг смерти в этом безмолвном доме, где два черных полисмена на цыпочках осторожно кружили вокруг белого полисмена, потому что его отца убили чернокожие, такие же, как они.

— Этот свидетель кажется надежным, — тихо произнес Бент. — Мы ему показали...

— Когда он видел этих двоих? — перебил Карелла.

— Выбегая, — уточнил Уэйд.

— Он был в соседнем винном магазине. Ему показалось, что он услышал выстрелы, а когда обернулся, увидел тех двоих...

— В котором часу?

— Примерно в половине десятого. Ваша сестра сказала, что отец иногда подолгу задерживался на работе.

— Да, — подтвердил Карелла.

— Один, — вставил Бент.

— Да, — сказал Карелла. — Пек булочки.

— Как бы там ни было, — добавил Уэйд, — он видел их отчетливо, как днем, под светом уличного фонаря.

— Они садились в машину?

— Нет. На своих двоих.

— Околачивались, видать, вокруг, мы так думаем, в поисках добычи.

— И решили остановиться на моем отце, так?

— Ну, знаете, — сочувственно проговорил Бент, покачав головой. — Всякое бывает. Сейчас мы заставили свидетеля просматривать все фотографии в картотеках, а художник составляет словесный портрет. Может быть, так или иначе, но мы выйдем на результативную идентификацию. Мы также роемся во всех криминальных медицинских архивах, но пока ничего и близко не лежит к типу или стилю подозреваемых. Мы полагаем, что скорее всего эти двое «посажены» на крэк[1]. Крутились в поисках возможности достать монету на покупку наркоты...

«Как все просто», — подумал Карелла.

За исключением того, что был убит его отец.

— Оба чернокожие, — сказал Бент.

— Полагаю, ваша сестра уже сказала вам об этом, — добавил Уэйд.

— Да, сказала.

— Мы хотим, чтобы вы знали, что тот факт, что я и мой коллега тоже чернокожие...

— Не стоит и говорить об этом, — сказал Карелла.

Оба полицейских посмотрели на него.

— В этом нет никакой нужды, — добавил Карелла.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — заверил Уэйд.

— Я это знаю.

— Мы будем держать вас в курсе каждого нашего шага.

— Буду вам очень благодарен.

— А пока вы только скажите, как мы можем помочь вашим близким. Ну, скажем, присмотреть за матерью, словом, все, что нужно. Только дайте знать.

— Спасибо, — сказал Карелла. — Большое спасибо. Как только у вас что-нибудь появится...

— Мы немедленно поставим вас в известность.

— Даже если это покажется незначительным...

— Как только у нас хоть что-нибудь будет.

— Спасибо, — сказал Карелла. — Спасибо.

— Моего отца убили на улице. Ножом, — произнес Уэйд, вырываясь из плена воспоминаний.

— Это очень прискорбно, — отозвался Карелла.

— Поэтому я и пошел в полицейские, — продолжил, смутившись, Уэйд.

— Этот город... — начал Бент.

Конец фразы повис в воздухе.

* * *

Браун торчал в шикарных апартаментах уже целый час, пока наконец не явился Клинг, помочь, туда-сюда... Клинг извинился за то, что опоздал: лейтенант позвонил ему всего полчаса назад. Клинг был еще в постели. Считалось, что он вообще в отгуле, но, знаете ли, убийство отца Кареллы и все такое прочее...

— Они на что-нибудь годятся? — спросил он Брауна. — Эти парни из Сорок пятого?

— Я их плохо знаю, — мрачно ответил Браун.

— По-моему, они все там какие-то беззаботные небожители. Правда?

— Ну, я думаю, что им тоже приходится возиться с преступлениями, — сухо заметил Браун.

— Ясно, но вот с какими преступлениями? Кто-нибудь цветочек с клумбы сорвет? Нет, ты скажи: они имеют дело с убийствами?

— Я думаю, убийства там тоже случаются, — сказал Браун.

Клинг стащил с себя куртку и долго подыскивал место, куда бы ее повесить. Он знал, что «технари» уже все здесь обработали, и можно трогать, что хочешь. Но ему показалась забавной идея повесить куртку в платяном шкафу жертвы вместе с ее платьями. Кончилось тем, что он бросил куртку на софу в гостиной.

На нем были легкие коричневые летние брюки и кремовая спортивная безрукавка, все это удачно гармонировало с его карими, как у газели, глазами и блондинистой шевелюрой. И еще кроссовки. Вообще-то они с Брауном составляли прекрасную парочку. Подавляющее большинство воров принимало Клинга за новичка, только на прошлой неделе получившего свое первое поощрение. О-о... Вся эта мимика и жеманство блондинчика; словом, краснощекий карапуз. Ни за что не догадаться, что это — битый-перебитый «фараон», чего только не перевидавший на свете. Вор среднего калибра принимал его за рубаху-парня, которого можно провести как миленького, сыграть на жалости или, наоборот, грубо пригрозить. Клинг и Браун удачно сработались по испытанной схеме: «полицейский-добряк плюс полицейский-зверь». На всю катушку! Просто загляденье, когда Клинг отговаривал Брауна душить жертву на месте голыми руками. Браун был превосходен в амплуа свирепого хищника, вырвавшегося из клетки. Только Клинг мог его усмирить. Не было случая, чтобы эта комедия не сработала... Правда, все-таки однажды произошла осечка...

— Как Стив воспринимает все это? — спросил Клинг.

— Я его сегодня утром не видел, — ответил Браун. — Но прошлой ночью он был буквально потрясен.

— Угу, могу себе представить, — отозвался Клинг. — Твой отец жив?

— Да. А твой?

— Нет.

— Значит, тебе все это понятно.

— Ну да.

— Лейтенант сказал, как долго ты будешь этим делом заниматься?

— До тех пор, пока Стив не закончит похороны и все, все, все. Он снял меня с задания, ну, этого, знаешь, я и Дженеро, мы работаем на Калвер, серия нападений на магазины...

— Знаю, — отозвался Браун.

— Скажи на милость: что мы тут ищем?

— Любую мелочь, которая могла бы вывести нас на типа, написавшего вот эти письма, — ответил Браун и передал стопку Клингу. Тот сидел на софе. Развязал голубую ленточку, которой были обвязаны письма. Взял первое письмо и принялся за чтение.

— Смотри, — предостерег Браун, — не влипни сам в такую же историю.

— Хм, я бы сказал, горючая смесь, Арти.

— Мне кажется, ты еще слишком молод для этой смеси.

— Возможно, я согласен, — произнес Клинг и замолчал, снова погрузившись в чтение. — Оч-чень зажигательная штука!

— Дальше не то еще будет.

— Послушай! Займись-ка ты тем, чем должен заниматься, и оставь меня в покое. Увидимся как-нибудь через недельку. Чао!

— Ты последнее письмо прочитай.

— А я вот подумал: прочитаю-ка их все до одного.

— В последнем есть все, что тебе необходимо знать.

Клинг прочитал последнее письмо.

— Это насчет оплаты апартаментов? Ты это имеешь в виду?

— Выходит, так.

— По-моему, он — старец. Ты так не думаешь?

— А что ты вкладываешь в это понятие?

— Ну, скажем, ему за пятьдесят, наверное. Тебе так не кажется? Ты его таким не видишь?

— Ну, возможно.

— Обрати внимание на слова, которые он выбирает. И тон. Стиль. Сколько лет было девчонке?

— Двадцать два.

— Слишком молода для такого типа.

— Может, ты соизволишь порыться во всяком барахле в ее столе? Глядишь, наткнешься на что-нибудь, имеющее отношение кое к кому по имени Артур.

— Но это же твое имя, — заметил Клинг.

— Ты не шутишь?

— Послушай, а это, случайно, не ты писал все эти письма? Только вслушайся, — сказал Клинг и процитировал: — «А потом я смажу лосьоном твои раскрасневшиеся щечки, и если немножко лосьона случайно попадет в твою...»

— Ну-ну, — произнес Браун.

— Богатое воображение у этого парня.

— И все-таки обыщи ящики стола, пожалуйста.

Клинг сложил письма, всунул каждое в конверт, снова обвязан стопку ленточкой и положил на кофейный столик. Письменный стол находился у противоположной стены. Нижний ящик был открыт. Клинг достал из него чековую книжку в зеленом пластиковом футлярчике.

— А что навело тебя на мысль, что его имя — Артур? — спросил Клинг.

— Я просматривал записи встреч в календаре, Артур так и прет оттуда: то он здесь, то — там. Например: Артур у меня в девять... Артур в ресторанчике «Суки'з»... позвонить Артуру... И все такое прочее.

— Это восточный ресторан такой, на набережной, — отметил Клинг. — «Суки'з». Этот «писатель», наверное, считал, что почва под ногами здесь у него будет тверже. Безопаснее.

— Что значит безопаснее?

— Не знаю, — пожал плечами Клинг. — Понимаешь, чувствую. — Его передернуло. — Он говорит, что его офис — з центре города. Так? Отсюда вывод — он там многих знает и его многие знают. А здесь для него безопаснее. Возможно, он даже живет где-то в центре. Откуда нам знать? Но здесь для него безопаснее и в смысле жены, меньше риска на нее нарваться. Мне кажется, он женат. А ты как думаешь?

— С чего ты взял?

— Не знаю. Но, если он холостяк и живет в центре...

— Нет никаких данных, что он живет в центре.

— А для чего же тогда ему брать такси, когда он едет отсюда поздно ночью?

— Но это не значит, что он едет именно в центр.

— Ну ладно, забудем о центре. Но, если он не женат, для чего ему вообще снимать апартаменты для любовницы? Почему просто не жить вместе?

— Послушай, а ведь в этом что-то есть.

— Таким образом, он — пожилой женатый мужчина, содержит молодую особу в шикарной квартире, причем до тех пор, пока не снимет более шикарную.

— Хм. А вот, скажем, «Фил» — это тоже ресторан?

— «Фил»? Не знаю ресторана с таким названием.

— Здесь говорится: «Артур у Фила, 8 часов».

— Это когда?

— В прошлый вторник, вечером.

— Может, это их общий друг. Ха!

— Может быть.

— А ты знаешь, какая здесь рента, у этой «малины», каждый месяц? — спросил Клинг, не отрывая взгляда от чековой книжки.

— Ну и какая?

— Две тысячи четыреста зеленых!

— Брось ты!

— Вполне серьезно. Вот и корешки. А чеки выписаны на особу, которую зовут Филлис Брэкетт. По две тысячи четыреста «за удар». И везде уточнено: арендная плата за март, арендная плата за апрель и так далее. Две тысячи четыреста — круглая сумма, Арти.

— И он еще старается подыскать более шикарное местечко?

— Должно быть, очень богатый старикашка.

— Ага, ага! Опять он! — воскликнул Браун, тыча пальцем в календарь. — «Артур — здесь, в 9 вечера».

— Когда?

— В понедельник.

— Значит, перед тем, как она это схлопотала.

— Интересно, провел ли он здесь ночь?

— Нет. Он ведь что делает? Берет такси и едет домой к любимой женушке.

— Мы не знаем с точностью, женат ли он, — сказал Браун.

— Должен быть женат, — возразил Клинг. — И очень богат. Доказательства? Пожалуйста: вот они, в этой чековой книжке — ежемесячные депозиты на сумму пять тысяч долларов. Посмотри сам. — Он передал Брауну книжку.

Тот принялся ее перелистывать. Действительно, пятитысячные переводы от первого числа ежемесячно. И каждый ровно на пять тысяч.

— Вряд ли это нам поможет, — сказал Браун.

— Я понимаю: наличные...

— Даже если бы депозиты были оформлены в виде чеков, и то потребуется решение суда, чтобы получить ордера, и тогда мы сможем снять копии чеков.

— Овчинка стоит выделки, надо потрудиться.

— Потребую свою долю добычи... Шучу, конечно. Кстати, повтори имя этой женщины.

— Брэкетт. Филлис Брэкетт. Два "т".

— А ну-ка, взгляни вот на это, — сказал Браун, передавая календарь Клингу.

На страничке, отведенной для понедельника 9 июля, Сьюзен нацарапала имя — «Томми!!!!».

— Вот так, именно с четырьмя восклицательными знаками, — отметил Клинг. — Должно быть, в большой спешке.

— Ну, а теперь посмотрим, что нам в целом удалось наскрести, — сказал Браун и взял алфавитную записную книжечку Сьюзен Брауэр, ее, так сказать, личный именной указатель.

Единственным подходящим именем, которое можно было соотнести с этим неизвестным Томми, было на букве "М", следующее: Томас Мотт, антиквариат... Браун записал в свой блокнот адрес и номер телефона, затем перелистал книжку в обратном порядке, возвратившись к букве "Б". Там действительно значилась Филлис Брэкетт, обитавшая на Саундер-авеню. Номер телефона значился под адресом. Браун записал и то, и другое, а затем он и Клинг еще раз внимательно просмотрели настольный календарь, а также чековую и записную книжки, делая пометки, выписывая имена, даты. Потом занесли в свои записи все места, которые Сьюзен Брауэр могла посетить с этим неброским, остающимся в тени Артуром Имярек в течение последних недель и дней перед убийством.

Они обшарили каждый ящик, затем опрокинули на ковер содержимое корзинки для бумаг, стоящей под столом, рассортировали все кусочки бумажек, все обрывки, стараясь восстановить хоть какие-нибудь слова. После этого они, расстелив газеты на полу в кухне, вывалили на них содержимое мусорного ведра, перебрав буквально все до последнего огрызка, задыхаясь от вони. И не нашли ничего, что помогло бы восстановить фамилию человека, платившего квартирную ренту.

В спальне, в стенном шкафу Сьюзен, было длиннополое норковое манто и лисий жакет...

— Смотри-ка, — хмыкнул Клинг, — она богатеет с каждой минутой.

...Три дюжины туфель...

— Просто какая-то Имельда Маркос! — сказал Браун.

...Восемнадцать платьев, да каких! А фирмы — Адольфо, Шанель, Калвин Клайн, Кристиан Диор...

— Интересно, в чем ходит его жена, — пробормотал Клинг.

...Три чемодана фирмы Луи Вюиттона...

— Планировали какую-то поездку? — хмыкнул Браун.

...И один несгораемый ящик с сейфовым замком.

Браун взломал его ровно за полминуты.

Внутри сейфа лежали пачки денег: двенадцать тысяч стодолларовыми банкнотами.

Привратник оказался человеком с шевелюрой какого-то странного, то ли песочного, то ли пыльного, цвета. Под носом у него были тонкие усики. Одет он был в серую ливрею с красными полосками и серую фуражку с красной окантовкой. А говорил с неподдающимся определению акцентом. Сыщики предположили, что он выходец из Среднего Востока. У них ушло минут десять только на выяснение того факта, что за прошлые сутки привратник находился на дежурстве с четырех пополудни до двенадцати ночи.

Сыщики также пытались выяснить, пропустил ли он кого-нибудь к мисс Брауэр за время своего дежурства.

— Моя не помнить, — сказал он.

— Двухэтажная квартира, на последнем этаже, — подсказал Клинг. — Там вообще только одна квартира. Вы туда кого-нибудь пропустили прошлой ночью?

— Моя не помнить, — угрюмо повторил привратник.

— А вообще туда кто-нибудь поднимался? — спросил Браун. — Допустим, рассыльный из винного магазина. Ну, вообще, кто-нибудь?

Спрашивая, Браун думал о мартини.

Привратник отрицательно помотал головой и сказал:

— Вся день — одни присылки.

— Вы хотите сказать — посылки?

— Да, присылки.

— То есть приходили люди, которые что-то приносили?

— Да, вся время.

— Но, понимаете, речь идет не о рассыльных из магазинов, — уточнил Клинг. — А вот поднимался ли кто-нибудь наверх? Ведь должен же был кто-то туда подняться? Вы помните кого-нибудь из них? Звонили вы мисс Брауэр, чтобы сказать, что так и так, к вам, мол, хотят подняться? Звонили?

— Моя не помнить, — повторил привратник. — Только присылки вся время.

Брауну очень хотелось съездить ему по зубам.

— Послушайте, — сказал он. — Там наверху была убита девушка. А вы в это время были как раз на дежурстве, когда ее убили. Впустили вы кого-нибудь или нет? Посылали кого-нибудь наверх?

— Моя не помнить.

— А не видели вы кого-нибудь подозрительного, который ошивался бы в здании без всякого дела?

Привратник изумленно вытаращил глаза.

— Подозрительный, — медленно и отчетливо произнес Клинг.

— Ну, кто-нибудь, по которому сразу было бы видно, что он явно не отсюда, — объяснил Браун.

— Никто, — сказал привратник.

Когда они уходили, им показалось, что на разговор ушло минимум дня полтора. А на самом деле было всего несколько минут четвертого.

* * *

Кирпичный дом номер 274 по Саундер-авеню был скрыт за пышной летней листвой. Им потребовался почти целый час, чтобы, продираясь сквозь невыносимые уличные пробки, добраться сюда, на самый южный конец Айсолы, проделав путь от квартиры Сьюзен до обители Филлис Брэкетт. Было ровно четыре часа, когда они позвонили в колокольчик над входной дверью.

Они прикинули, что миссис Брэкетт не так давно перевалило за сорок. Волосы были едва тронуты сединой, на что она вряд ли обращала внимание, лицо — без тени косметики. Филлис Брэкетт была высокой и стройной женщиной. В широкой голубой юбке, голубой блузе, плетеных сандалиях и простеньком ожерелье из бусинок, она выглядела весьма привлекательно.

Они предварительно позвонили ей, и она ждала их, даже приготовила к их прибытию графин с холодным лимонадом. Браун и Клинг были готовы облобызать следы ее ног в сандалиях: оба просто изнемогали от жары и жажды.

Они сидели на кухне, затененной кленом, росшим прямо за окном. Две девчушки плескались в надувном бассейне под деревом. Госпожа Брэкетт объяснила, что это ее внучки. Дочь и зять были в отпуске, поэтому миссис Брэкетт взялась нянчить двух белобрысых малюток, сейчас весело бултыхавшихся во дворе под окном.

Браун объяснил ей цель визита.

— Ну, конечно, — тотчас же отозвалась она.

— Вы сдавали квартиру некоей Сьюзен Брауэр.

— Да, верно, — сказала она.

— Значит, это — ваша квартира...

— Да, до недавнего времени я там жила.

Они посмотрели на нее.

— Я недавно разошлась, — сказала она. — Я — то, что называют соломенной вдовой.

Клинг впервые слышал такое выражение. Да и Браун тоже. Поэтому оба решили, что так называется разведенная женщина. Век живи — век учись.

— Я отказалась от алиментов, — заявила она. — Зато забрала эти апартаменты и большую сумму наличными. На деньги купила вот этот домик и получаю две четыреста в виде ренты. Мне кажется, сделка неплохая.

Она улыбнулась. Они согласились, что сделка действительно очень неплохая.

— Скажите, кто-нибудь помогал вам вести дело? — спросил Браун. — Ну, скажем, при сдаче в аренду квартиры в той части города. Агент по сделкам с недвижимостью? Или, может быть, посредник?

— Нет. Я дала объявление в газете.

— И ответила на него именно Сьюзен Брауэр?

— Да.

— Я имею в виду — лично, сама, — уточнил Браун. — Написала? Позвонила?

— Да, она мне позвонила.

— Сама? Не кто-нибудь другой вместо нее? Это был мужчина, не так ли? Он позвонил?

— Да нет, это была сама мисс Брауэр.

— Ну и что же потом произошло?

— Мы договорились встретиться в квартире. Я показала квартиру, она ей понравилась. А потом мы договорились о ренте. Вот и все.

— Она подписала договор о найме?

— Да.

— На какой срок?

— На один год.

— И когда это было? — спросил Клинг.

— В феврале.

«Шустрый парень, — подумал Клинг. — Встретил ее на Новый год, а уже через месяц переселил в это гнездышко». Браун думал примерно о том же самом.

— Не знаю уж, что и делать теперь, когда она... Ужасная трагедия, правда? — сказала Брэкетт. — Я думаю, мне надо посоветоваться с моим адвокатом. С тем самым, что оформлял договор. Кажется, мне именно это надо сделать.

— Да, — произнес Клинг.

— Да, — подтвердил Браун. — Миссис Брэкетт, я хочу удостовериться, что мы получили абсолютно точные сведения. Правда, что вы сдавали квартиру непосредственно мисс Брауэр?

— Да. И каждый месяц она посылала мне чек. На этот адрес.

— Без посредников? — спросил Браун.

— Без посредников. Ведь это же наилучший способ, — сказала она и улыбнулась.

— Знаете ли вы кого-нибудь по имени Артур? — спросил Клинг.

— Нет. К сожалению, нет.

— А не знакомила ли вас мисс Брауэр с кем-нибудь по имени Артур?

— Нет. Если хотите знать, я вообще видела ее всего один раз, когда мы встретились на квартире. Ну, а все остальное — по почте. Впрочем, несколько раз мы перезванивались, когда она...

— О! И по какому же поводу?

— Она хотела знать, как работает одно приспособление... Знаете, в стене есть нечто вроде переключателя... Ну так вот, короче, она хотела узнать, какая комбинация у стенного сейфа. Но мне не хотелось ее в это посвящать.

— Она сказала, зачем ей понадобилось узнать комбинацию?

— Нет. Но я могу предположить, что ей что-нибудь требовалось положить в сейф, разве вы сами об этом не догадываетесь?

«Уж я-то догадываюсь», — подумай Клинг. А Браун мысленно уточнил: положить что-нибудь вроде двенадцати тысяч монет.

— Огромное спасибо за время, которое вы нам уделили, — сказал Клинг. — Мы это очень ценим.

— Выпьете еще лимонада? — спросила она.

* * *

Томас Мотт, мужчина довольно неопределенного возраста: не то перешагнул сорокалетний рубеж, не то к нему приближался. У него были жесткие седые волосы, глубоко посаженные карие глаза, и все лицо, казалось, было вылеплено из алебастра. Браун определил на глазок вес: килограммов пятьдесят пять, а рост — не более ста сорока... Стройный, худенький, в плотно облегающих черных джинсах, красном хлопчатобумажном свитере и плетеных шлепанцах на босу ногу. Он гармонировал с сокровищами своей антикварной лавки на авеню Дриттел, как танцовщик — с труппой русского балета. Браун решил, что он — гомосексуалист. Во всех его движениях сквозило нечто сверхсубтильное, сверхделикатное. Но на пальце красовалось золотое обручальное кольцо.

Клинг не смог бы определить ни названия, ни происхождения ни одной антикварной вещицы в лавке, хоть вздерни его на дыбу или медленно поджаривай на вертеле. Но он безошибочно определил, что находится в окружении предметов необыкновенной красоты. Полированная медь или дерево, отшлифованное до такой степени, что казалось покрытым своеобразной мерцающей патиной; крохотные часики, тикавшие, как цикады; величественные напольные часы, своим боем создававшие контрапункт тиканью; красивые штофы, красные, как рубины, или изумрудно-зеленые; ящички с серебряной филигранью, бронзовые светильники с абажурами, всех цветов радуги. Здесь царил покой, как в храме. Клинг чувствовал себя так, словно находится в старинном соборе.

— Да, конечно, я знаю ее, — сказал Мотт. — Позор, ужасающий позор — то, что с ней случилось... Такое милое, милое существо.

— Почему она заходила сюда девятого? — спросил Браун.

— Ну, знаете, она же моя покупательница. Бывала здесь постоянно, знаете ли.

— Но девятого было нечто особенное? Так? — спросил Клинг. Он подумал о тех восклицательных знаках: целых четыре штуки.

— Нет, нет, мне ничего такого не приходит в голову. Не помню.

— А я вам напомню: в ее календаре это было подчеркнуто весьма выразительно, — сказал Клинг.

— Ну-ка, дайте взглянуть, — произнес Мотт.

— Вы ее очень хорошо знали? — вступил в разговор Браун, чтобы отвлечь Мотта.

— В такой же степени, как многих других моих клиентов.

— И в какой же именно степени?

— Но я уже говорил, она бывала здесь довольно часто...

— И называла вас Томми?

— Все мои клиенты меня так называют.

— Когда она была здесь последний раз?

— По-моему, на прошлой неделе.

— Не в прошлый ли понедельник?

— Ну, я затрудняюсь...

— Ага, значит, девятого числа?

— Допускаю, что, может быть, и так.

— Мистер Мотт, — сказал Клинг. — У нас возникло предположение, что мисс Брауэр считала для себя очень важным приехать сюда именно в прошлый понедельник. Вдруг вы знаете — почему?

— О, — начал он.

«Сейчас расколется», — подумал Браун.

— Ага, теперь вспомнил! — сказал Мотт. — Это из-за стола.

— Какого еще стола?

— Я сказал ей, что жду поступления из Англии. Стол дворецкого. У дворецких есть такие особые столы.

— Когда вы ей об этом сказали, мистер Мотт?

— Ну... где-то в прошлом месяце. Она тогда заходила несколько раз. Ведь я вам уже говорил, что она постоянно заходила... При каждой оказии...

— Постоянно? Правильно, — сказал Браун. — Таким образом, когда она была здесь в прошлом месяце, вы сообщили ей о столике дворецкого...

— Да. Сказал, что это поступит из Англии примерно девятого. Вот что я ей сказал.

— А что представляет собой такой стол? — спросил Клинг. — Ну, вот это — столик дворецкого?

— Ну, это... Я бы вам показал, но, боюсь, что он уже ушел, то есть продан. Солидный, вишневого дерева, почти даром — тысяча семьсот долларов... Я подумал, что она нашла бы для него местечко в своих апартаментах. Она записала дату возможного прибытия и сказала, что перезвонит.

— Но вместо этого приехала сама?

— Да.

— В понедельник девятого?

— Да.

— Вот, значит, какая это была срочность: вишневый столик дворецкого.

— Изумительная по красоте вещь, — сказал Мотт. — Но она не могла себе позволить эту роскошь... Насколько я понял, она снимала меблированную квартиру... Ну, а столик ушел буквально через минуту. Подумать только: всего тысяча семьсот! — Он поднял брови, сопровождая этим несколько экстравагантное движение руками, которое должно было выражать удивление.

— В котором часу она была здесь? спросил Клинг. — В прошлый понедельник.

— Что-то около полудня. Чуть раньше. Скажем так: от половины двенадцатого до двенадцати.

— Вы это хорошо помните? Правда? — усмехнулся Браун.

— Да, как раз в это самое время. — И, словно по команде, в глубине лавки стали бить часы. — Это — «Джозеф Нибб», — почти светским тоном объяснил Мотт. — Так называются действительно редкие и дорогие, такие милые куранты...

Куранты пробили шесть раз.

Мотт посмотрел на свои часы.

— Мне кажется, это — точное время, — сказал Браун. — Огромное спасибо, мистер Мотт. За уделенное нам внимание.

— Спасибо, — произнес Клинг.

Когда они вышли на улицу, Браун спросил:

— Ты думаешь, он «голубой»?

— Но у него же обручалка.

— Я видел, но это ничего не значит.

— Что же это в самом деле такое — столик дворецкого, а? — спросил Клинг.

— Не знаю, — ответил Браун, глядя в небо. — Надеюсь, что Карелле завтра выдастся хороший денек.

* * *

Заместитель инспектора Уильям Каллен Брэди сообщил курсантам, что не питает особого доверия к организации подразделения, занимающегося переговорами с захватчиками заложников. Слушая его, Эйлин испытывала неловкость, чувствуя, что несколько перестаралась, выбирая одежду для курсов.

Это было их первое занятие. В четверг, 18 июля, в 9 утра. Обычно в рабочие дни она носила широкие брюки или тоже широкую юбку, удобные туфли на низком каблуке и сумку через плечо. Правда, это в том случае, если ее специально не обряжали, как куклу, когда приходилось выступать фигуранткой на улице. Однако с той ночи, когда она застрелила Роберта Уилсона, Эйлин больше никогда не наряжалась под «подставу». Она подозревала, что это было воспринято как увиливание от специальной работы. Конечно, не от той работы, за которую по штатному расписанию ей было положено жалованье... А все это, как она считала, и привело к тому, что она очутилась здесь этим утром. Таким образом, у нее была свобода выбора: остаться или уйти отсюда и заняться работой, которая бы не будоражила ее совесть.

На ней был элегантный костюмчик в бежевых тонах, очень шедший к ее огненной шевелюре и зеленым глазам, блузка цвета загара с галстуком, телесные колготки, туфли на низком каблуке и сумочка из кожзаменителя под крокодиловую кожу. Табельный револьвер — в сумке, рядом с губной помадой. Ну, конечно, в целом чересчур броско разодета! Другая женщина в классе, худенькая брюнетка с твердым недобрым взглядом, носила джинсы и белую хлопчатобумажную безрукавку. Мужчины тоже были одеты кто в чем: широкие штаны, спортивные майки, джинсы... Только на одном из них был пиджак.

Всего было пятеро курсантов — трое мужчин и две женщины. Из разглагольствований Брэди выходило, что их команда организована бывшим шефом патрульной службы Ральфом Мак-Клири, когда тот был всего-навсего капитаном, двадцать лет назад.

— И она, — подчеркнул Брэди, — никогда не стала бы официальной командой! Да! Потому что мы и теперь бы не дрейфили, а крушили бы двери и врывались с пистолетами наготове. Мои приемы срабатывали тогда, и они срабатывали бы и теперь! Питаю доверие только к одной новой концепции. К идее. Я включил в команду женщин. Да-с. У нас их на оперативной работе уже две, и я надеюсь, что к ним прибавятся еще две представительницы прекрасного пола. Да-с... — Тут Брэди радостно рассмеялся и кивнул брюнетке и Эйлин. — И это произойдет скоро: лишь только мы закончим учебную программу...

Брэди было за пятьдесят, предположила Эйлин. Высокий, подтянутый, со сверкающими голубыми глазами и венчиком седых волос вокруг лысины. Нос смотрелся очень внушительно на фоне остальных мелких черт лица. Это придавало ему выражение как бы раздвоенности. Из всех мужчин он один был при галстуке. Даже доктор Гудмэн, сидевший с ним за одним столом перед курсантами, был одет неформально: футболка с ярким набивным рисунком и широкие темно-голубые штаны.

— Прежде чем мы начнем, — заявил Брэди, — я бы хотел взять минутный тайм-аут, чтобы познакомить вас друг с другом. Начну с левой стороны, хм, с моей левой. Это — детектив первого класса Энтони... Я правильно произнес? Энтони Пеллегрино?

— Да, сэр. Как минеральная вода того же названия...

Невысокий, жилистый, с черными курчавыми волосами и карими глазами. Смуглое лицо было обезображено оспинами. Эйлин удивилась, почему это Брэди пришло в голову переспрашивать такую простую фамилию, как Пеллегрино. Мало того, именно так называйся популярный сорт минералки. Возможно, Брэди никогда не был в итальянском ресторане... Правда, в этом городе встречались люди, которых буквально ошарашивали имена, оканчивающиеся на "о", "а" или "и". Вдруг Брэди один из них? Эйлин хотелось надеяться, что это не так.

— Детектив первого класса Марта Халстед...

Та самая брюнеточка, в которой буквально все кричало: «А идите вы...» Груди как чайные блюдца и узкие мальчишеские бедра.

— Марта из бригады по борьбе с разбойными нападениями, — пояснял Брэди.

«Еще бы», — подумала Эйлин.

— Кстати, — вспомнил Брэди, — я не сказал, что Тони — из отдела по борьбе со взломщиками.

Он прохаживался по классу.

— Детектив третьего класса Дэниэл Рили из Девяносто четвертого. Детектив второго класса Генри Матерассо — «Подумать только! Без ошибки произнес такое имя!» — из Двадцать седьмого, и последняя по счету, но, разумеется, не по значению, Эйлин Берк... Она из спецназа...

Марта Халстед оглядела ее с ног до головы.

— Я не уверен, согласится ли доктор Гудмэн, чтобы...

— Сойдет и просто «Майк», — сказал, улыбаясь, Гудмэн.

— Я не уверен, объяснил ли вам Майк, — Брэди широко улыбнулся, — во время предварительных собеседований, что, несмотря на то что вы входите в эту специальную команду, вы продолжаете числиться на прежних должностях, выполняя все надлежащие функции...

«Ну не ужас ли?» — подумала Эйлин.

— ...Но вы должны быть готовы, — продолжал Брэди, — к тому, что вас могут поднять по тревоге в любую минуту. Уверен, вы, конечно, знаете, что ситуации с захватом заложников могут возникать в самый неожиданный момент. Наша первая задача состоит в том, чтобы добраться до места происшествия еще до того, как кто-нибудь может физически пострадать. А уж стоит нам очутиться на поле боя, наша главная задача опять же в том, чтобы создать такие условия, чтобы никто не пострадал. Я говорю «никто» — и это значит «никто». Ни сами заложники, ни захватившие их.

— А что касается нас самих, инспектор?

Это подал голос Генри Матерассо из 27-го. Здоровенный парень с широченными плечами, хорошо развитой грудной клеткой и непокорными рыжими патлами. Не огненными, как у Эйлин, у которой они, слегка выгорев на солнце, приобрели бронзовый оттенок, но именно красными, как морковка. Под спортивного покроя пиджаком отчетливо проступала кобура с табельным револьвером внушительного калибра. Эйлин всегда казалось, что ношение такой кобуры выдавало некий подкорковый, подсознательный вызов мужского начата — мужское превосходство. Она смело пошла бы на любое пари, что в детстве мальчишки дразнили Матерассо «красным», стоило ему впервые попасть в их уличную компанию. Красный Матерассо. Красный Матрац. И уж конечно, в своем классе у него было амплуа клоуна...

Все засмеялись.

Даже Брэди. Он сказал:

— И речи не идет о том, чтобы нас ранили и все такое прочее. Мы ведь этого не хотим?

Смешки смолкли. Матерассо, казалось, был очень доволен собой. А у Марты Халстед был такой вид, словно ей все было противно. Она вся состояла как бы из блефа, на этот счет не было никаких сомнений. Эйлин представила себе, скольких вооруженных до зубов «ковбоев» та уложила за время службы в отделе по борьбе с разбойными нападениями. Ее вообще заинтересовало, зачем именно детектив первого класса Марта Халстед притащилась сюда, если здешняя работа сводилась к тому, чтобы никто не был хотя бы ранен? И еще Эйлин подумала вот о чем: а что она сама, Эйлин Берк, здесь делала?.. Если работать неполный день, если ее опять могли заставить вызывающе прохаживаться по улицам, с тем чтобы ее «подцепили»...

— А как часто возникают ситуации с захватом заложников, инспектор?

Это спросила Халстед. Как будто прочитала мысли Эйлин... Действительно, часто бывают такие случаи? И как часто их будут отрывать от основной работы? А ведь для Эйлин эта «работенка» состояла в расхаживании по улицам и провокационном покачивании бедрами, пока насильник или убийца не накинется на «легкую» добычу...

Шикарная работенка, а? Даже если платят негусто... Так как же часто, инспектор? Может, это вообще лишь кратковременное занятие? Знаете, нечто вроде того, чтобы в определенные часы завозить продукты в магазины. Или придется работать более или менее регулярно? Причем в распорядок дня не будет вламываться чья-нибудь попытка изнасиловать тебя, а то и убить...

«Не хочу больше никого убивать, — подумала она. — Не хочу, чтобы мне опять стало стыдно. Мне, мне, особенно мне! Понимаете? И часто ли удастся передохнуть? Ну как, инспектор?»

— Разумеется, — сказал Брэди, — мы сейчас говорим не о происшествиях, которым газеты уделяют заголовки на всю первую полосу. Ну, например, если группа террористов захватывает посольство какой-нибудь страны, или самолет, или судно. В общем, что-нибудь в этом роде. Наше счастье, что до сих пор в США не произошло ничего подобного, по крайней мере — пока. — Брэди сделал многозначительную паузу. — Я говорю о ситуациях, возникающих раз в неделю, или, скажем, в месяц, или в течение полугода. У меня нет средних цифр, слава Богу. Но учтите: количество таких преступлений учащается летом, как, впрочем, судя по статистическим данным, и все другие преступления...

— Или в полнолуние, — вставил Рили.

Крепкий, жилистый ирландец из 84-го, прямой, узкоплечий и вечно мрачный, что твой телеграфный столб, пропитанный мазутом... Узкие губы, жесткие черные волосы, глубоко посаженные голубые глаза дополняли портрет. На нем была в тон глаз голубая рубашка и такие же голубые джинсы. Кобуру он носил, как немецкий офицер, на левой стороне, спереди, это — чтобы быстрее можно было выхватить пистолет. Выпусти его и дамочку из «разбойных нападений» ночью в одну и ту же аллею — и ни один вор туда и сунуться бы не посмел!..

Эйлин задумалась над тем, по каким критериям вообще были подобраны люди в этой комнате. Неужели теплота и сочувствие были решающим фактором? Если так, почему тогда здесь оказались Халстед и Рили, которые выглядели истыми злодеями, во всяком случае, вполне могли сойти за Бонни и Клайда, вдруг поступивших на службу в полицию.

— Опять же статистически насчет луны — все правильно. Вы же знаете, — сказал Гудмэн, — больше всего преступлений совершается в полнолуние.

— Ну-ка, расскажите нам об этом поподробнее, — произнес, ощерясь, Матерассо и поглядел на остальных, как бы ища у них поддержки.

Все снова засмеялись.

Эйлин пришло в голову, что единственной особой в классе, пока еще не проронившей ни единого слова, была она сама, Эйлин Берк. Из отряда специального назначения, детектив второго класса.

Впрочем, Пеллегрино тоже не отличался особой разговорчивостью.

— Я думаю, — глубокомысленно заметил Брэди, — что как раз настала очередь дать слово нашему Майку.

Гудмэн поднялся с места, кивнул, поблагодарил инспектора и направился к классной доске.

Собственно, доска эта была не традиционно черная, а зеленая. Сделанная из какого-то синтетического материала, и, во всяком случае, не грифельная. Эйлин подумала, что название «Зеленая доска Джунглей» подошло бы для телефильма, который она смотрела прошлой ночью. И еще ее озадачило, почему все находившиеся в классе были на «ты», за исключением инспектора Уильяма Каллена Брэди, к которому никому не приходило в голову обратиться как к Уильяму, Каллену, Биллу или Калли. Нет, только почтительно — инспектор.

Гудмэн взял кусок мела.

— Мне хотелось бы, — сказал он, — начать с описания различных типов людей, захватывающих заложников.

Его глаза встретились со взглядом Эйлин.

— Инспектор Брэди уже упомянул...

«А может, я в нем ошиблась?» — подумала Эйлин.

— ...о террористах, — продолжал Гудмэн, — о политических фанатиках, которые являются самым распространенным типом захватчиков...

И Гудмэн вывел на доске крупными буквами:

ТЕРРОРИСТ

— Но есть еще два типа, хм, «хватунов»... Думаю, нам следует привыкнуть к этому, так сказать, термину, вы согласны?..

И он крупно вывел на доске второе слово:

ХВАТУН

— С такими нам и придется чаще всего иметь дело...

...Да, конечно, она ошибалась.

— Всех их можно разделить на три категории. Первая, как мы уже установили, — террористы... Вторая — это преступники, которых мы застигли на месте преступления...

* * *

Он ехал в длинном лимузине с тремя женщинами в черном, сидя между матерью и женой, сестра — на откидном сиденье перед ними. Все молчали. Огромный автомобиль направлялся к кладбищу, где покоилась тетя Кэти... Гроб с телом отца находился в катафальной машине. Подумать только, Стив говорил с отцом по телефону совсем недавно... Но теперь он уже никогда больше не сможет с ним поговорить.

Тедди взяла его за руку.

Он кивнул.

Рядом с ним всхлипывала мать, вытирая слезы отороченным тесьмой платочком. Сестра Стива, Анджела, невидящим пустым взглядом безучастно провожала залитый солнечным светом пейзаж за окном траурного кортежа. Их черные одеяния не очень подходили для такой жары.

Они стояли под палящим солнцем, пока священник отдавал последнюю дань человеку, который выпестовал в Карелле ростки правдивости и чести. Те принципы, которым он следовал всю свою жизнь. Сверкающий на солнце черный гроб, отражая, отбрасывал яркие световые блики.

Как быстро все закончилось!

Когда стали опускать гроб в могилу, Карелла решил дотронуться до него. И после этого отец ушел навсегда. Ушел из жизни, ушел в землю. А они медленно побрели к воротам, удаляясь от могилы. Карелла обнял мать за плечи. Теперь она была вдовой. Луиза Карелла, вдова. Позади могильщики уже сыпали землю на гроб. Карелла слышал, как песок и щебень стучали по крышке, по нагретому сверкающему металлу. Ему так не хотелось, чтобы мать слышала, как земля стучит по гробу, навеки укрывая отца.

Он на минуту оставил ее и направился по заросшей травой тропинке туда, где священник стоял с Анджелой и Тедди. Анджела сказала священнику, что все они остались очень довольны его трогательным прощальным словом. Тедди не отрывала глаз от губ Анджелы, словно читая по ним напряженным внимательным взглядом. Они стояли бок о бок, в черном, черноволосые и темноглазые. Стиву внезапно пришла в голову мысль, что, возможно, из-за этого сходства он и выбрал в жены Тедди Фрэнклин много лет назад.

Анджеле было за двадцать, она не только не скрывала своей беременности, но словно бы выставляла напоказ свой огромный живот. Она никогда не делала укладку: длинные черные волосы каскадом спадали по обе стороны скуластого лица безошибочно восточного типа. Правда, ее лицо, без сомнения, было изящнее и красивее, чем лицо Кареллы, хотя в обоих был какой-то особый экзотический шарм, красноречиво свидетельствующий о набегах арабских кочевников на Сицилию в стародавние времена.

Тедди бесспорно значительно красивее Анджелы, выше, чем ее золовка, волосы цвета вороного крыла ниспадали аккуратной челкой на лоб; и такой острый ум угадывался во взглядах, которые она то и дело бросала на священника, точнее, на движение его губ, пытаясь прочесть слова, которые заполняли вселенскую тишину ее мира. Тедди Карелла была глухой, абсолютно глухой, и, помимо этого, ни разу в жизни не произнесла ни слова: глухонемая...

Карелла присоединился к ним, поблагодарил священника за благопристойное и красивое отпевание, хотя, если сказать по секрету, — а он не решался даже самому себе признаться в этом, — Карелла думал, что слова патера можно было бы отнести к кому угодно, а не только к такому самому-самому единственному и замечательному человеку, каким был Антонио Джованни Карелла. Нареченный так иммигрантом, его отцом, дедушкой Кареллы. А тот, представьте себе, и думать не думал, что такие имена будут когда-нибудь в моде в старых добрых Соединенных Штатах...

— О, мистер Карелла, — сказал священник, — не стоит благодарности, нет. Простите, я должен вернуться в храм. В любом случае вам спасибо. — И добавил: — Вы должны утешаться тем, что отныне ваш отец покоится с миром в руках Божиих...

Все это натолкнуло Кареллу на мысль: а имел ли священник хоть малейшее представление о том, какой мир и какое спокойствие окружали отца в бренной жизни... Вероятно, почувствовав это, патер сжал руку Кареллы обеими руками, как бы олицетворяя прямую связь Господа Бога с пальцами отца Джанелли, передавая через них самому Карелле тишь и благодать... Надо сказать, Карелла отнесся к этому безразлично, это не произвело на него никакого впечатления.

Тедди заметила, что ее свекровь стоит одна на дорожке, ведшей к воротам, как бы забытая всеми. Она тронула Кареллу за плечо, дав знать, что идет к свекрови, и оставила Кареллу со священником, который все еще держал руки бутербродом, сжимая в нем руку Кареллы, как гамбургер. Анджела безмолвно взирала на это. Поддерживая огромный живот, с отчаянно ноющей спиной, она думала, что поминальное слово священника — не более чем стандартное клише, стоит только поменять в нем имена, и оно сгодится для кого угодно. Правда, с тем лишь исключением, что в данном случае речь шла об ее отце.

— Мне предстоит тронуться в путь, — возвестил священник голосом почтенного викария из какого-нибудь классического английского романа. Он свершил нейтральное крестное знамение, — причем одному Господу Богу было известно, кому именно оно предназначалось, — подобрал полы черной сутаны и заторопился к автомобилю, принадлежавшему местной парафии, возле которого томился пономарь.

— Но он же совсем не знал папу! — сказала Анджела.

Карелла кивнул.

— Ты в порядке?

— Да, все хорошо, — ответила она.

Служка завел авто, и оно тронулось к выходу. Тедди нежно поглаживала мать Кареллы, которая все еще всхлипывала, утираясь платочком. Автомобиль уехал, внизу, на лужайке, две фигуры в черном выкристаллизовались единым силуэтом в бриллиантовом небе. На верхней лужайке Карелла стоял с сестрой.

— Я его очень любила, очень, — сказала она.

Он испытывал странный дискомфорт, не мог настроить себя на единый лад.

— Лучше нам поехать домой, — предложила она. — Люди соберутся.

— У тебя есть вести от Томми? — спросил он.

— Нет, — сказала она, внезапно отвернувшись.

Он заметил, что она плакала. Думая, что это слезы по отцу, он начал утешать ее:

— Радость моя, пожалуйста, не надо. Он бы не хотел, чтобы ты...

Но она отрицательно покачала головой, давая понять, что он не так понял ее слезы, не догадывается, почему она плакала, и стояла, такая несчастная и трогательная, придавленная этой тяжестью под сердцем и в лоне, беспомощно качая головой, под беспощадным солнцем.

— В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем.

— Ты же сказала, что он еще в Калифорнии.

Она опять покачала головой.

— Ты сказала, что он так старался поспеть к похоронам...

Слезы ручьями лились по ее щекам.

— Анджела! В чем дело?

— Ни в чем.

— Томми действительно в Калифорнии?

— Не знаю.

— Объясни, что такое — не знаю. Он твой муж. Где он?

— Стив, прошу тебя... Я и вправду не знаю...

— Анджела...

— Он ушел...

— Ушел? Куда?

— Ушел. Ушел от меня. Оставил. Бросил меня.

— Что ты такое говоришь?

— Я говорю тебе, что мой муж бросил меня.

— Не может быть.

— Ради Христа, ты что, думаешь, что я ломаю комедию? — проговорила она со злостью и опять заплакала.

Он взял ее за руки и прижал к себе, свою беременную сестру в трауре. Ту самую, что много лет назад боялась даже покинуть комнату, чтобы отправиться под венец со своим женихом. В тот день она была в белом; он еще сказал, что она — самая-самая красивая невеста в округе, такой еще никто никогда не видел. И еще он сказал...

...О Иисусе, как будто это было вчера...

Он сказал... Он сказал тогда так: «Анджела, ни о чем не беспокойся. Он так тебя любит, что даже весь дрожит. Он любит тебя, моя прелесть. Он хороший малый. Ты сделала правильный выбор».

Теперь сестра дрожала в его руках.

— А почему, как ты думаешь? — спросил он.

— Я думаю, у него кто-то есть, — ответила она.

Карелла взял ее за плечи и заглянул ей в лицо. Она кивнула, потом еще раз. Теперь ее глаза были сухи. Она вырисовывалась бесформенным силуэтом, поддерживаемая братом за плечи.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Знаю — и все тут.

— Анджела...

— Мы должны вернуться домой, — проговорила она. — Пожалуйста, иначе случится грех...

Он с детства не слыхивал ничего подобного.

— Я переговорю с ним, — сказал он.

— О нет, пожалуйста.

— Ты моя сестра.

— Стив...

— Ты моя сестра, — повторил он. — И я люблю тебя.

Их глаза встретились. Глаза одной «китаёзы» с глазами другого «китаёзы». Темно-карие, раскосые. Не из рода, а в род, причем если у Кареллы эта наследственность была более рафинированной, то у сестры голос крови был такой же мощный, как сама жизнь. Анджела покачала головой.

— Я поговорю с ним, — прошептал он, направляясь с ней к заросшей травой лужайке, где Тедди и их мать, обе в черном, стояли на солнцепеке.

Глава 3

Револьвер был его подарком. Он сказал, что у каждого в этом городе должно быть оружие и каждый должен уметь им пользоваться, если потребуется. И еще он сказал, что полиция гроша ломаного не стоит, когда дело касается защиты жизни обычных граждан. Слишком много времени она уделяет проституткам и наркоманам.

Где он купил оружие — попробуй догадайся.

Он часто переезжал в своей машине из штата в штат и вполне мог купить «пушку» там, где считалось, что Америка по-прежнему остается Диким Западом, где можно было ожидать, что враждебно настроенные индейцы накинутся на тебя. Уж лучше держать круговую оборону, устроенную из повозок, и достать патроны к твоему супермощному «магнуму».

Он сказал: «Я купил тебе кое-что и научу этим пользоваться».

В этом крылась известная доля иронии.

Револьвер был системы «кольт-кобра» 22-го калибра.

Он пояснил, что такой револьвер является изготовленной из алюминия моделью полицейского «кольта спешиэл» более мощного калибра. Но только дурак мог подумать, что чем больше калибр, тем лучше. 22-й мог причинить такой же вред, если не больший, чем крупнокалиберное оружие. Дело в том, что пулька меньшего калибра обладала кумулятивным действием. Иными словами, не имея достаточной мощи, чтобы пройти сквозь тело навылет, эта пулька, вращаясь, наделает больше бед во внутренних органах, чем крупнокалиберная пуля. Вызовет настоящее тотальное разрушение... Он так и сказал: разрушение, его точные слова. Разрушение. Именно это обладатель подарка и был намерен устроить нынче ночью.

В барабане револьвера помещалось шесть патронов. И весил он всего ничего: около полкило. Он выбрал барабан двухдюймовой величины, это придавало оружию дополнительное преимущество — не будет выпирать из кармана. Прелестная штучка. И научиться обращению с ней тоже оказалось на редкость просто... Он не зря тогда иронизировал.

Но сегодня — никаких шуточек.

Заранее задуманное преступное намерение. Это так, кажется, называется? Тогда, во вторник вечером, было одно дело, сегодня — другое, а именно: все будет значительно проще. Сегодня с ним был револьвер.

Здание окружали деревья, поэтому подходы к нему не раскалились за день под беспощадным солнцем. Было девять вечера, и уличная прохлада в тени кустарника возле дома напротив приятно освежала тело. Это было приятным прохлаждением — ждать здесь, под большим старым широколиственным деревом; правая рука сжимает рукоятку «кобры», указательный палец на спусковом крючке... Он выведет выгуливать собаку ровно в девять. Привычка — вторая натура: прогуливать собаку в девять, а затем лечь в постель с женой. Если, конечно, еще представится такой шанс. Через десять минут ему каюк.

Но сейчас — ждать.

Весь в черном, с ног до головы. Легкий черный спортивный костюм, черные носки и кроссовки, черная лыжная шапочка, надвинутая до ушей: поди разбери, какой у него цвет волос. Ни один пешеход, ни один мотоциклист не сможет потом точно описать.

Когда тот вышел из здания, было без двух минут девять. Он сказал что-то привратнику, который выбрался на улицу подышать воздухом, а затем направился к углу дома, ведя собаку на поводке. Восемь часов пятьдесят девять минут. Темная пустая улица — ни машин, ни прохожих... Даже привратник вернулся в подъезд... Вперед!

По диагонали пересечь улицу... Револьвер наготове...

Остановиться на тротуаре перед ним и направить на него револьвер.

— Вы с ума сошли? — сказал он.

— Да.

Спокойно, спокойно.

И выстрелил в голову четыре раза.

А потом пристрелил скулившую собаку — для ровного счета.

* * *

Этот район был заселен преимущественно итальянцами. Улица застроена в основном трех-четырехэтажными каркасными домами, на уровне мостовой — лавки и харчевни, тогда как их владельцы обитали на верхних этажах. На этой улице еще сохранились деревья. Пекарня зажата между продуктовой лавкой и сосисочной, на окне которой сохранилось итальянское название — «Салюмерия». Никаких мерзких надписей-графитти на стенах. Истинная реминисценция Старого Света властвовала во всей округе.

Карелла хорошо помнил детство, проведенное здесь. От всего веяло чем-то итальянским. Даже радиовещание велось на итальянском языке, и часто звучали такие песенки, как «Тарантелла», «О соле мио» и «Фуникули-фуникула». Музыка лилась из окон на улицы, в горячий, наполненный солнечным светом воздух.

Он не забыл, как по субботам помогал отцу в пекарне и в булочной, когда там был наплыв покупателей. Он месил тесто, а отец занимался более трудным и деликатным делом — пек пирожки-пастрами. Руки Кареллы были по локоть в муке. Надо же — он месил тесто!.. Когда ему исполнилось четырнадцать или пятнадцать, — сейчас уже точно не вспомнить, — Карелла, который, как говорится, засиделся под мамашиной юбкой, вдруг начал находить сходство между тестом и девичьими грудями. Да, он месил тесто... И кстати, похоже оно было на груди некоей Марджи Кэннон. А подобные мысли появились у Стива после того, как он впервые в жизни обжимался с этой самой Марджи. Ну, не исключено, что они и у других девчонок были такие же...

Марджи Кэннон.

Вся, вся в веснушках! Они были даже на ее груди. Он сделал это открытие, когда стащил с нее сначала блузку, а потом и бюстгальтер. Это произошло под вечер в субботу; дождь колотил по стеклу, а Стиву казалось, что он бил не по окнам, а по его сердцу. Оба они были словно в горячке. И случилось это в ее комнате, в доме, неподалеку от дома Кареллы... Родители ее, помнится, уехали не то что-то покупать, не то что-то продавать, а возможно, еще куда-нибудь. Самое замечательное состояло в том, что они отбыли почти на целый день.

— Их не будет до четырех или даже до пяти, — сказала Марджи. — Возникни предо мной из дождя, Стив.

Последняя фраза, — Стив помнил и это, — была заимствована из модной в то время джазовой песенки... А вообще-то Стив заходил к ней, чтобы вместе смотреть комиксы. У Марджи была лучшая коллекция комиксов. Другие девочки и мальчики тоже приходили, иногда даже из отдаленных кварталов, чтобы насладиться комиксами Марджи Кэннон. Ее родители поощряли такое общение, считая, что это лучший способ накопления светского опыта. Но они ни за что на свете не оставили бы свою любимую юную дочурку в когтях ненасытного безумного зверя, именуемого «Похотливый Стивен», и, уж во всяком случае, не в такой ненастный августовский день, когда вокруг вспыхивали молнии и гремел гром, а это, ясно же, довело кровь молодых людей до точки кипения.

Один с Марджи Кэннон в гостиной ее дома. Без родителей! Дождь хлестал по окнам как сумасшедший. Их головы трогательно соприкасались. Над книжкой с комиксами. Его рука на диване, позади Марджи. Она держала книжку правой рукой, а Стив — левой. И вот их головы почти соединились. Внезапно он ощутил прикосновение ее волос к своей щеке. Длинная светлая шелковистая прядь ласкала щеку. Сидящая рядом зеленоглазая, вся в веснушках, ирландка Марджи Кэннон гладила его щеку своими локонами. Он почувствовал неудержимое восстание в брюках.

Сегодня он не смог бы вспомнить, какой именно комикс лежал тогда перед ними. Кажется, что-то о «легавых» и суперпреступниках. Нет, он не помнит. Зато запомнил, в чем была Марджи. Это он хорошо помнит до сих пор: на ней была короткая выцветшая джинсовая юбка и белая блузочка с рукавами и пуговичками на груди. Веснушчатое хорошенькое личико, тонкие руки, тоже с веснушками. Словом, вся в веснушках. Он установил это несколько позже, а пока чувствовал электризующее, бросающее в дрожь прикосновение шелковистых волос к его щеке. Она подняла левую руку и убрала волосы. Их щеки пришли в соприкосновение.

Это произвело такой эффект, словно ослепительный свет вдруг хлынул на страницы книжки. Не решаясь посмотреть ей в глаза, он сосредоточил все свое внимание на сверкающих строчках; они как бы ожили и заиграли основными красками; красное, синее и желтое теперь было рельефно очерчено невыносимым черным. Стив попытался сфокусировать взгляд на фигурах, застывших в ненатуральных позах, и на кричащих, неожиданно ненормально увеличенных подрисуночных подписях: «ПОУ», «БАММ», «БЭНГ» и «УХХ».

Они прыгали по страницам, словно печатно повторяя ритм биения его сердца — «ПОУ», «БАММ», «БЭНГ», и ужасающее восстание в брюках — «УХХ»!..

Они посмотрели друг на друга, их носы встретились, а потом губы слились в поцелуе.

И, Боже милостивый, он целовал сладкую Марджи Кэннон, а она становилась все податливее, когда он ее обнимал. А комиксы, все еще издававшие чудовищно глупые и тупые звуки, все эти «БАММы» и «БЭНГи», свалились с ее колен на пол, прошептав последнее «УХХ», а молния и гром, громы и молнии неистовствовали за окном, сверкая и грохоча, и дождь нескончаемо шлепал по лужам на тротуаре вокруг дома Марджи. Сколько времени они целовались, Карелла, хоть убейте, не смог бы сейчас припомнить. Никогда и больше никого в жизни он не целовал так горячо и нежно, так неумело и долго; он прижимал Марджи к себе, к своему сердцу; их губы составляли одно целое, но не просто слились, а к этому примешивались все юношеские потайные вожделения; и пылкое необузданное влечение выражало всю страсть и порыв юности; оно взрезало небеса бело-голубыми вспышками, а небо отвечало на это черно-голубыми взрывами.

Его рука нечаянно наткнулась на пуговички блузки. Он неуклюже попытался их расстегнуть, причем левой рукой, хотя не был левшой! Как долго он возится, Боже. Только бы она не передумала, только бы не передумала... Вдруг испугается, а он еще даже с одной верхней пуговичкой не справился. Оба тяжело и громко дышали, сердца отчаянно колотились, а он все еще безуспешно пытался расстегнуть пуговицы. Наконец она трясущимися руками помогла ему справиться с верхней, а потом следующая пуговица расстегнулась сама собой, как будто по волшебству или даже чудотворным образом, а там — одна за другой... И вот, о Бог мой, в расстегнутой блузке он увидел бюстгальтер, она носила белый бюстгальтер...

Гром и молния...

Он, мысленно вознеся хвалу Господу Богу, потрогал этот бюстгальтер, при этом его руки дрожали. Он, обезумев, не верил в свое счастье. Да и вообще не был уверен в себе, потому что, только мечтая проделать что-либо подобное с какой-нибудь девушкой, в частности с Марджи, он не думал, что это ему удастся...

Но вот он сделал это, спасибо, Иисусе; во всяком случае, он старался это сделать, но теперь не был уверен, должен ли засунуть туда руку или только спустить бретельки. А может, следует вообще сорвать эту проклятущую штуку, но — как? Кажется, они бывают скреплены на спине. Кажется или действительно так? Он ломал над этим голову часа полтора, впрочем, возможно, это ему только казалось. На самом деле и полутора минут не прошло, как Марджи выскользнула из его объятий с лукавой, стыдливо-застенчивой улыбкой, а потом завела руки за спину, причем он снова увидел, что у нее на груди тоже есть веснушки, и не только вверху, а на обоих полушариях. Он увидел это, когда она сама расцепила застежку и груди вывалились из бюстгальтера. А дождь потоком стекал по крыше и стучал по окнам, а он — Боже всемилостивый! — держал это сокровище в своих руках, он трогал и тискал сладкие голые груди Марджи Кэннон.

Он подумал: что сталось с ней за эти годы?.. Но всякий раз, проходя по улицам этого квартала, он не мог не думать о Марджи Кэннон и о том дождливом вечере.

Карелла не знал, что привело его сюда этой ночью. Возможно, просто захотелось побыть недалеко от тех мест, где отец встретил столько рассветов, прожил большую часть своей жизни. Побывать здесь, чтобы снова ощутить личность, суть человека, которым он был, пока это ощущение полностью не потускнеет. В глубине отцовской пекарни горел свет. Пятница, девять тридцать вечера, и этот свет?.. Словно отец был жив и вовсю трудился, выпекая булочки и готовя пастрами накануне субботнего набега покупателей. Ребята из 45-го участка, должно быть, забыли, что...

Внезапно на стеклянной панели задней двери показалась тень.

Карелла напрягся и, откинув полу пиджака, достал из кобуры револьвер.

Тень зашевелилась.

Карелла твердым шагом подошел к дому.

Хороший полицейский никогда не войдет в комнату или в здание, предварительно не послушав, что там происходит. Для этого он постарается прижать ухо к двери, пытаясь удостовериться, находится ли за ней кто-нибудь. Карелла понял, что кто-то был в доме отца, но не знал, сколько там человек и кто они. Недалеко от двери было окно, а это — ясно же, лучше, чем дверь: можно заглянуть внутрь, а не гадать по звукам. Он осторожно подошел к окну, посмотрел и увидел свою мать.

* * *

Он сидел в гостиной один и плакал. В комнате было темно, если не считать мягкого света от стоявшего сзади торшера, представлявшего собой имитацию светильника, зажигаемого в Двенадцатую ночь. Он сидел в большом уютном кресле. Плечи его поникли, а слезы так и катились по лицу.

Тедди не могла слышать его всхлипываний.

Подойдя к нему, она села на подлокотник кресла и мягко положила его голову себе на плечо. Он не относился к той категории людей, которые считают, что мужские слезы — это стыд, проявление слабости. Он плакал, потому что ему было больно. И если чувства, испытываемые при этом, ранили его, то сами по себе слезы были безболезненными. Конечно, такую тонкую разницу какой-нибудь «бравый» герой мог не оценить по достоинству.

И вот теперь он плакал. Голова его покоилась на плече жены, а он плакал, пока слезы не иссякли. Тогда он поднял голову, вытер лицо платком, посмотрел на нее опухшими от слез глазами, кивнул и вздохнул, тяжело и тоскливо.

Она знаками попросила его:

— Скажи мне все.

Он рассказывал ей с помощью мимики и рук, фразы формулировались губами и пальцами; это был глухонемой вопль в тишину, слабо освещаемую рождественским «светильником Епифании». Дедушкины часы, стоявшие у дальней стены, пробили одиннадцать раз. Было одиннадцать часов вечера, но Тедди не слышала ударов, как не слышала и мужа: только читала по губам и пальцам. Он рассказал ей, что смотрел в окно на мать, видел, как она перебирала вещи, как ходила по комнате, трогая предметы, которыми пользовался отец: сковородки и жаровни, шкворни, дуршлаги, лопаточки, формы для пирожков, черпаки и сита, даже ручки на дверцах большой печи... Он долго смотрел на мать. Смотрел, как она молча бродила по пекарне, любовно касаясь всего, что попадало под руку.

Отойдя от окна, он подошел к тому участку мостовой, который все еще был огражден, как место преступления; еще не были сняты предупредительные знаки, не был стерт очерченный мелом силуэт жертвы. Тень матери накрыла эту «тень» как раз в тот момент, когда он находился у входа в пекарню.

На его стук она спросила:

— Кто там?

— Это я, — ответил он. — Стив.

— А-а, — произнесла она и открыла дверь.

Он вошел и обнял ее. Она была на голову ниже его, все еще в трауре. И траур она должна будет носить еще очень долго, в соответствии с обычаями своей старой страны, хотя родилась уже в Соединенных Штатах. Он обнимал ее, ласково похлопывая по спине. Я тут, мама, все в порядке. Я здесь.

Она сказала ему в плечо:

— Ты знаешь, я пришла в надежде встретить его здесь, Стив.

Он опять погладил ее, нежно-нежно.

— Но его нет, — произнесла она. — Он ушел...

Теперь Карелла смотрел на свою жену, прямо в глаза. Он сказал:

— А знаешь, ведь я плакал не по отцу. Я плакал из-за нее, Тедди. Не из-за папы. Нет, из-за нее. Ведь это она теперь осталась одна. Это она теперь вдова.

* * *

Привратник дома номер 1137 по улице Селби-Плэйс заявил детективам, что разговаривал с жертвой буквально за три минуты до того, как услышал выстрелы.

— Мы обменялись парой слов о погоде, — пояснил он. — Теперь ведь все только и говорят что о погоде. Такая жарища, просто смерть.

Правда, сейчас немного похолодало, и бюро прогнозов погоды предсказало даже вечером дождь.

Детективы стояли на тротуаре, недалеко от того места, где «технари» навешивали на кусты и деревья желтую пластмассовую ленту, очерчивая таким образом участок, где произошло преступление, соответственно вывешивались и запретительные знаки. Там, где не было подходящей растительности, ставили специальные столбики с подпорками. Моноган и Монро отбыли примерно час назад. Также укатили медэксперты, и карета «Скорой» увезла тело в морг. Только Хейз и Уиллис в одиночестве остались наблюдать за тарарамом, производимым техническими специалистами, те крючками и какой-то другой металлической дрянью пытались обшарить водостоки и панельные плиты в поисках хоть каких-нибудь улик.

Привратник был ниже ростом, чем Хейз, но выше Уиллиса. Что правда, то правда: мало кто был ниже Уиллиса, почти никто. При поступлении на службу много лет назад он едва-едва дотянул до установленного полицейским регламентом роста — 154 сантиметра. С тех пор многое изменилось. Вот вам, пожалуйста, даже женщин стали брать в полицию, и среди них некоторые были значительно ниже ростом, чем Уиллис. Хотя, например, тот же Хейз еще ни разу не видел лилипута в полицейской форме. Хейз не любил дежурить на пару с Уиллисом. Уж очень тот был грустный в последние дни. Ну да понятно, горе по утрате любимой женщины священно, но нельзя же из-за этого причинять столько боли окружающим.

Хейз почти не знал женщину, с которой жил Уиллис. Мэрилин Холлис. Жертва двух убийц-налетчиков; пара взломщиков ворвалась в дом и прикончила ее, что-то в этом роде. Хейз так никогда и не был посвящен в подробности. Вообще об этом ходили разные слухи, говорили, например, что Уиллис укокошил обоих. Кто знает... Карелла и Бернс советовали Хейзу не очень-то лезть к Уиллису с вопросами. Событие это произошло уже два или даже три месяца назад, а время в их участке ползло как гусеница, особенно летом.

И вот теперь Уиллис вел допрос. Спрашивал о мертвеце мертвым голосом.

— Как его звали?

— Артур Шумахер.

— Номер квартиры?

— Шестьдесят два.

Печальные карие глаза опущены над блокнотом. С короткими курчавыми волосами, стройный, всегда готовый к прыжку, как матадор. Таков был детектив Хэл Уиллис. Он истекал печалью, словно невидимыми слезами.

— Женат, вдов?

— Женатый, — сказал привратник.

— Дети?

— Они здесь не живут. У него взрослые дочки от первого брака. Одна из них иногда его навещает... Навещала.

— А вы не знаете, как зовут его жену? — спросил Хейз.

— По-моему, Марджори. Но ее сейчас нет. Если вы думаете поговорить с ней...

— А где она?

— У них загородный дом на Айодинс, на островах.

— Почему вы думаете, что она там?

— Видел ее, когда она уезжала.

— И когда это было?

— Во вторник утром.

— Так. Значит, вы видели ее, когда она уезжала?

— Да. Поздоровался с ней и все такое.

— А вы не знаете, когда она может вернуться?

— Не знаю. Обычно летом они бывают то там, то здесь.

По всему было видно, что привратник в восторге от происходящего. Ведь он последний, кто видел убитого, и он, видимо, уже наслаждался будущей ролью Свидетеля номер один, ибо таковым он станет, когда поймают убийцу и дело попадет в суд. Он встанет, прямой, словно меч правосудия, за кафедрой правосудия и скажет прокурору все, слово в слово, как сейчас детективам, хотя и трудно поверить, что этот жалкий замухрышка в самом деле детектив. Вот второй, большой, — да. Тут нет вопроса. Но — коротышка?! У привратника имелся богатый опыт жителя этого города, а где в этом городе вы видели карликов-полицейских? Да нигде. На то он и этот город...

— Вас не затруднит повторить, — спросил коротышка, — в котором часу мистер Шумахер вышел с собакой из дома?

— Без самой малости девять, — он отрабатывал свои будущие показания в суде. — Так же, как и каждый вечер. За исключением тех случаев, когда он и его супруга куда-нибудь уезжали. Но вечером в конце недели обычно это было всегда в девять, когда он выходил с собакой.

Хейз подумал, что под словами «вечером в конце недели» привратник подразумевал уик-энды. Для Хейза это означало начало уик-энда. Следующий он проведет с Энни Роулз. В последнее время большинство их он проводил в обществе Энни. Он подумывал, не ведет ли это к чему-либо более серьезному. По правде говоря, это его немного настораживало.

— Что произошло потом? — перебил его мысли Уиллис.

— Он начал прогулку по улице, — сказал привратник, — с собакой.

— Где вы были в этот момент?

— Я вошел в дом.

— Перед этим вы кого-нибудь видели?

— Никого.

— Кого-нибудь посреди улицы или поодаль, в конце квартала?

— Никого.

— Когда вы услышали выстрелы?

— Аккурат в тот миг, когда вошел в дом. Ну, может, одной, двумя секундами позже. Но не больше.

— И вы распознали, что это были именно выстрелы?

— Уж мне ли их не отличить. Я был в Наме[2].

— Сколько было выстрелов?

— Мне показалось, что целую обойму выпустили. Собаку тоже убили. Вы знаете. Такая хорошая, умная собака. И почему кому-то пришло в голову убить собаку?

Уиллис подумал: «Почему кому-то пришло в голову убить человека?»

— Я думаю, вам это пригодится! — сказал, подойдя, один из специалистов. На нем были джинсы, белые кеды и белая рубашка. Он вручил Уиллису плотный конверт, на котором было напечатано: «Улики». — Четыре пули, — пояснил он. — Должно быть, прошли навылет.

В небе сверкнуло.

— Дождик будет, — сделал тонкое наблюдение привратник.

— Спасибо, — сказал Уиллис «технарю». Он взял конверт, опечатал его и положил в правый внутренний карман куртки.

Хейз посмотрел на часы. Было четверть двенадцатого. Он задумался: как бы им разыскать миссис Шумахер. Уж так не хотелось болтаться здесь всю ночь.

— У вас есть номер их загородного телефона? — спросил он.

— Нет, извините. Нет. Возможно, он есть у управляющего. Но он приедет только утром.

— Во сколько?

— Обычно он бывает здесь около восьми.

— Может, вы хотя бы приблизительно знаете, где их дом на архипелаге Айодинс? Там несколько островов. Хотя бы на каком острове?

— Извините, не знаю.

— Собака лаяла? — спросил Уиллис. — Может, кидалась на кого-нибудь?

— Нет, я не слышал.

— Может, вы слышали, как мистер Шумахер что-нибудь сказал кому-нибудь?

— Нет, я не слышал. Ничего, кроме выстрелов.

— И что потом?

— Я выбежал наружу.

— И что?

— Посмотрел в ту сторону, откуда слышались выстрелы...

— Ах-ха...

— ...и увидел, что мистер Шумахер лежал вот здесь. — Он показал рукой в ту сторону, где специалисты очертили мелом фигуру покойного на тротуаре. — А собака лежала здесь. — Специалисты никак не обозначили это место. — Оба они лежали там. И тогда я подбежал и сразу понял, что оба мертвы. Мистер Шумахер и собака.

— Как звали собаку? — поинтересовался Уиллис.

Хейз воззрился на него.

— Амос, — сказал привратник.

Уиллис кивнул. Хейз не мог понять, зачем ему потребовалось знать, как звали собаку. Хейз подумал также о том, куда ее могли увезти. Ведь не в морг же на вскрытие?..

— Кого вы еще видели здесь? — спросил Уиллис.

— Никого. Улица была пустая.

— Ах-ха...

Специалисты все еще возились неподалеку. Хейзу хотелось бы знать, долго ли они тут проболтаются. Еще одна молния перекрестила небо. Раздался раскат грома. Дождь смоет следы крови...

— Кстати, — спросил он, — когда миссис Шумахер уезжала, у нее был чемодан?

— Да, сэр, небольшой.

— Так что, вы уверены, что она поехала на Айодинс?

— Ну, я не могу ручаться, но полагаю, так, сэр.

Хейз вздохнул.

— Что ты собираешься предпринять? — спросил он Уиллиса.

— Закончить все здесь и приняться за бумажки. Если не найдем ее телефона, придется приехать завтра к управляющему.

— У меня завтра отгул, — сказал Хейз.

— И у меня, — вздохнул Уиллис.

Он произнес это таким тоном, словно не знал, чем бы заняться в свободное время.

Хейз снова со значением посмотрел на него.

— Ну ладно, — сказал Уиллис привратнику, — большое спасибо, если у нас будут еще вопросы, мы найдем вас.

— Да, да, прекрасно, — произнес привратник, не отрывая взгляда от рисунка мелом на тротуаре.

И тут вдруг пошел дождь.

* * *

В субботу утром 21 июля Стив Карелла приехал на службу. Первое, что он нашел на своем столе, был рапорт, подписанный детективом третьего класса Харольдом Уиллисом, который тот составил накануне, в час ночи. К тому времени он еще не смог связаться с вдовой Артура Шумахера. Телефон был внесен в телефонную книгу графства Элсинор, но не предназначался для публики, поэтому ночная дежурная отказалась сообщить номер Уиллису: пусть он прежде получит спецразрешение властей.

Кроме того, к рапорту Уиллиса была подколота памятная записка лейтенанта Бернса, в которой он предлагал кому-нибудь — лейтенант не уточнял, кому именно, — безотлагательно утром позвонить в телефонную компанию графства и добиться связи с миссис Шумахер. Как можно быстрее. Ни Уиллиса, ни Хейза не будет на работе до утра понедельника, и кто-нибудь — Бернс снова не уточнил, кто, — должен взять дело в свои руки и заниматься им круглосуточно. А поскольку рапорт был оставлен на столе Кареллы, то он совершенно логично заключил, что этот «кто-то» — и есть он сам.

Графство Элсинор состояло из восьми крошечных муниципалитетов на восточном берегу Лонг-Айленда; все они были защищены от эрозии почвы и ураганных натисков океанского ветра мысом и длинной стрелкой, называемой Сэндс-Спит, а это, причем не только по мнению патриотически настроенных обитателей, но и вполне объективно, привело к тому, что на маленьком архипелаге были самые красивые пляжи в мире. Всего здесь было шесть островов, два из которых находились в частном владении, третий представлял собой общественный парк для приезжих; на остальных трех были расположены частные дома, а также недавно возведенные отели и дорогие кондоминиумы-кооперативы; их бесстрашные обитатели бросали вызов морской стихии, особенно ураганам; и действительно, стихия причиняла страшный урон островам, может быть, не очень регулярно, но достаточно часто.

Шумахеры владели половиной дома в Солт-Спрэй, на островке, расположенном неподалеку от материка. Там-то Карелла и отыскал в девять пятнадцать вдову убитого, после того как в буквальном смысле слова вымолил номер телефона Шумахеров у полицейского офицера, отвечавшего за связь с телефонными и телеграфными компаниями. И именно ему, Карелле, выпала горькая участь сообщить ей, что ее муж был убит.

* * *

Они приехали в квартиру Шумахеров на Селби-Плэйс в два часа дня в субботу. Маргарет (а не Марджори, как почему-то назвал ее ночной дежурный) Шумахер отбыла с островов сразу же после звонка Кареллы и ждала его дома. На вид ей было лет тридцать семь, весьма привлекательная женщина с голубыми глазами и светлыми волосами. На ней была коричневая юбка, значительно открывавшая колени, блузка интенсивного апельсино-оранжевого цвета и туфли на низком каблуке. Она сказала, что приехала домой час назад. Глаза, опухшие и красные, свидетельствовали, что она проплакала все утро. Карелла очень хорошо знал, что она чувствовала.

— Это второй брак, и у меня, и у него, — сказала Маргарет. — Я думала, что это будет вечно. И вот теперь такое...

Она рассказала, что три года находилась в разводе, когда встретила Артура. Он тогда был женат...

— Он значительно старше меня, — продолжала она, не замечая, что говорит о нем в настоящем времени...

Ее муж был убит накануне. Как показало вскрытие, четыре пули попали в голову. А она все говорила о нем так, словно он был еще жив. Вообще, как правило, родственники поначалу именно так и говорят, пока не спохватятся...

— Мне тридцать девять, ему — шестьдесят два. Это большая разница в годах. Он был женат, когда я его встретила. У него две дочки моего возраста. Одной, во всяком случае, столько же лет, сколько и мне. Это было трудное время для нас обоих, но постепенно все наладилось. И вот уже два года, как мы женаты. В сентябре будет два года...

— Вы можете назвать имя его первой жены? — спросил Карелла. Он полагал, что разведенные супруги подчас поступают друг с другом более чудовищным образом, чем незнакомые люди; он думал о том, что в голову покойного попало четыре пули. А ведь и одной было бы достаточно...

— Глория Сэндерс, — сказала Маргарет. — Она взяла девичью фамилию после развода.

«Горько сказано», — отметил Карелла.

— А дочери?

— Одна из них одинокая, ее зовут Бетси Шумахер. Вторая замужем, ее имя миссис Марк Стайн.

— А есть у вас их адреса и телефоны? Это сэкономило бы нам...

— Я уверена, у Артура где-то записано.

— Вы ладили с ними? — спросил Браун, которому не понравился тон ответа мадам Шумахер, это «где-то».

— Нет, — сказала Маргарет.

Точка.

Нет. И все тут.

— А ваш муж? Какие у него были отношения с ними?

— Он любил Лоис до безумия. А вторую не очень.

— Это — Бетси? Так? — спросил Карелла, заглянув в блокнот.

— Да, Бетси. Он ее называл состарившейся хиппи. Она действительно такая.

— И сколько же ей лет?

— Точно как мне: тридцать девять.

— А второй, Лоис?

— Тридцать семь.

— А как он был с прежней женой? — спросил Браун.

У него из головы не выходил тон, каким она сказала, что, видите ли, у мужа «где-то записано». Телефонные номера. Тут что-то не так. Такое раздражение, точнее, горечь в голосе.

— Не имею представления.

— Ну, виделись ли, разговаривали ли...

— Кто? Он или я?

— Скажем так: и вы, и он.

— А какой смысл говорить с ней? Дочки взрослые. Они уже были взрослыми, когда мы встретились...

— Его бывшая жена получает алименты?

— Да.

Снова нотка горечи.

— В каких размерах?

— Три тысячи в месяц.

— Миссис Шумахер, как по-вашему, кто мог совершить убийство?

Такой вопрос задают уцелевшим родственникам вовсе не в надежде получить стоящую информацию. В действительности это вопрос-ловушка. Большинство убийств даже по нашим временам, в эру безымянного, анонимного насилия, все-таки носят как бы семейный характер. Мужья убивают жен и наоборот; жена убивает любовника; приятель — приятельницу; приятель — приятеля. И так далее, по всем степеням близости. Выжившие муж или жена — всегда первые в ряду подозреваемых до тех пор, пока не будет найден кто-нибудь еще. И потому такой вопрос: а кто еще хотел или мог убить? — прекрасная наживка для крючка. Но тут всегда надо соблюдать крайнюю осторожность.

Маргарет не задумалась ни на секунду.

— Его все любили, — сказала она.

И заплакала.

Полицейские стояли рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу. Она вытерла слезы бумажной салфеткой «Клинекс», высморкалась. И продолжала плакать. Полицейские ждали. Казалось, она никогда не успокоится. Они стояли в центре гостиной, в тишине, нарушаемой кондиционером и всхлипываниями этой красивой, высокой, золотоволосой женщины, с прекрасным загаром, раздавленной показным либо истинным горем.

— Его все любили, — повторила она.

Но уж они-то по опыту знали, что если говорят — «все», то это значит, никто не любил его по-настоящему. И потом, она не сказала, что она любила его. Возможно, просто допустила оплошность...

— Это ужасно, то, что случилось, — произнес наконец Браун. — И нам понятно, что вы должны чувствовать...

— Да, — сказала она. — Я его очень любила.

Может быть, скорректировала оплошность... И теперь уже — в прошедшем времени.

— И вам не известны причины, по каким кто-нибудь...

— Нет.

Она продолжала утираться разорванным «Клинексом».

— Никаких угроз — по телефону или письменно?

— Нет.

— Каких-нибудь требований... Шантаж. Или кто-нибудь был ему должен...

— Нет.

— Или он кому-нибудь был должен?

— Нет.

— Какие-то проблемы с начальством?

— У него свое дело.

Опять — в настоящем времени. Так вот и скачет из прошлого в нынешнее, адаптируясь к реальности внезапной кончины.

— Что за бизнес? — спросил Карелла.

— Он адвокат.

— Можем ли мы узнать название конторы?

— «Шумахер, Бенсон и Лееб...» Он — старший партнер.

— Где находится контора, мэм?

— В центре, на Джаспер-стрит.

— Были у него неприятности с партнерами?

— Я этого просто не знаю.

— Или с кем-нибудь, имеющим отношение к делу?

— Не знаю.

— Он кого-нибудь недавно увольнял?

— Я не знаю.

— Миссис Шумахер, — сказал Браун, — мы обязаны об этом спросить: была ли у вашего мужа связь с другой женщиной?

— Нет.

И точка.

— Мы также должны спросить, — продолжал Карелла, — у вас есть связь с кем-нибудь?

— Нет.

Она выпрямилась, твердый взгляд со слезами.

— Значит, это действительно был счастливый брак.

— Да.

— Вы понимаете, мы обязаны этим поинтересоваться, — сказал Браун.

— Понимаю.

Но она все-таки не понимала. А может, и понимала, кто ее знает. Так или иначе, такие вопросы причиняют боль. Карелла вдруг представил себе полисменов из 45-го, спрашивавших его мать, был ли ее брак счастливым. Правда, то было несколько иное. Но было ли? Неужели они настолько погрязли в полицейской рутине, что забыли об убитом здесь человеке? Забыли о том, что убитый был мужем этой женщины, а женщина была человеком... Неужели стремление схватить негодяя было настолько сильным, что они смело и без оглядки выматывали душу хорошим людям только потому, что они попали под руку? А может быть, и того хуже: забыли, что на свете вообще есть хорошие люди?

— Извините, — произнес он.

— Миссис Шумахер, — сказал Браун, — как вы отнесетесь к тому, что нам придется осмотреть вещи, принадлежащие вашему мужу? Его записную и адресную книжки, личный календарь с пометками и, кроме того, дневник, если он его вел...

— Он не вел дневника.

— Ну, все что угодно, что-нибудь, что он мог записать, разговаривая по телефону, настольный блокнот...

— Я покажу вам его стол.

— Мы хотели бы также осмотреть его личные вещи, если вы не возражаете.

— Зачем?

— Понимаете, иногда мы натыкаемся на клочок бумаги, даже фирменный спичечный коробок ресторана или магазина...

— Артур не курил.

«Ну, — подумал Карелла, — теперь все в прошедшем времени...»

— Мы будем очень аккуратны, клянусь, — сказал он.

И это при том, что до сих пор он не очень-то со всеми миндальничал.

— Хорошо, ладно, — согласилась она.

Но он знал, что они переступили грань, и настало отчуждение. Навсегда. Внезапно ему захотелось приласкать ее, утешить, как свою мать, но дело зашло уже слишком далеко, «легавый» взял верх над рядовым человеком, точнее, этого человека уже просто не было.

— Конечно, если вы позволите, — промямлил он.

Маргарет показала им стенной шкаф убитого с его вещами. Они обшарили все карманы в пиджаках и брюках, но не нашли ничего. Рядом с гостиной была комната, меблированная под кабинет, с письменным столом, креслом и рядом книжных полок, заставленных в основном томами по юриспруденции... Они тотчас нашли записную книжку и настольный календарь с пометками о визитах и встречах. Детективы попросили Маргарет разрешить им взять это с собой под расписку, чтобы все было на законном основании. В одном из нижних ящиков письменного стола детективы нашли небольшой ящичек, в котором обнаружили незаполненную чековую книжку и маленький красный конверт с ключом от банковского сейфа-депозита...

Вот так в понедельник утром они обнаружили еще одну пачку писем эротического содержания.

Глава 4

"Среда, июнь, 14

Привет!

Я надеваю свое новое суперсексуальное белье, красный полулифчик (называю его так, потому что он выпячивает мои груди и открывает соски), затем пояс с красными шелковыми чулками и тончайшие красные штанишки; ты таких тонких еще не видывал. Они тоже из красного мягкого и блестящего шелка. Это обошлось в целое состояние, но я просто не могла удержаться. На закуску: голубой костюмчик этакой примадонны с коротким двубортным жакетиком и юбкой очень хитроумного покроя. Пока стоишь — все абсолютно пристойно, но достаточно присесть, как разрез (до пояса!), стоит хоть чуточку раздвинуть ноги, практически толкает сидящего рядом мужчину запустить руку между ног...

Кстати, ты действительно хочешь, чтобы я писала тебе именно такие письма? Ну что ж, мне это тоже нравится. Вот как все происходит в моей фантазии. Мы снимаем комнату в отеле, а потом спускаемся в ресторан и находим там будочку, укрытую от постороннего глаза. Ты садишься рядом и просовываешь руку в щель, образованную юбкой, добираешься до моего самого сокровенного места, уже горячего и мокрого, изнемогающего по тебе... Еще секунда, и я теряю сознание от оргазма, но сразу же прихожу в себя: теперь моя очередь. Я расстегиваю «молнию» на твоих брюках и нахожу свой вожделенный предмет, он уже твердый, как палка. Я беру его и начинаю гладить, он становится еще тверже; потом я выбираю момент, когда никто не смотрит в нашу сторону, делаю вид, что роняю салфетку на колени, нагибаюсь и начинаю лакомиться им, да так, что ты в изнеможении умоляешь меня побыстрее довести дело до конца. Но я ничего и слушать не хочу, работаю губами и языком до тех пор, пока ты не начинаешь стонать, а потом говорю: «Хватит. Идем в комнату».

Мы кое-как приводим себя в порядок, уходим из зала и поднимаемся на лифте. В комнате я сбрасываю голубой костюм, а ты буквально разрываешь на куски мои красные штанишки и бормочешь, что я свожу тебя с ума. А я опять расстегиваю твою «молнию», приспускаю брюки и встаю на колени, а затем заглатываю твой зверский инструмент. Ты срываешь с меня остатки одежды, поднимаешь с колен и начинаешь жадно лобзать мои соски. У меня опять оргазм. Жаль, что это наступает у меня с тобой слишком быстро, даже если ты просто целуешь мои соски, но я знаю, что все еще впереди, что ты захочешь от меня большего. Ты всегда хочешь от меня большего... Ты поднимаешь меня и несешь к кровати, встаешь на колени, раздвигаешь мои ноги, входишь в меня, медленно и твердо, а потом все чаще, сильнее и чаще... Ну, давай же, бэби, давай, давай...

Скоро увидимся.

Бай!"

— Ух, эта женщина меня ужасно возбудила! — сказал Браун.

Покачав головой, он положил письмо в стопку, обвязанную резинкой. Он сидел рядом с Кареллой в одной из полицейских машин без опознавательных знаков. «Плимут»-седан трехлетней давности с кашляющим изношенным кондиционером. По дороге к квартире Шумахера оба полицейских буквально изнемогали от жары. Утром им потребовалось целых полтора часа, чтобы получить ордер на осмотр банковского сейфа-депозита убитого, и еще полчаса, чтобы добраться до самого банка, который находился, к счастью, неподалеку от конторы Шумахера на Джаспер-стрит. В сейфе оказались только письма и два авиабилета первого класса в Милан: один на имя самого Шумахера, другой — на имя Сьюзен Брауэр.

Всего было семнадцать писем, на пять меньше, чем написал сам Шумахер. То, что читал по дороге Браун, датировано тремя днями позже, чем первое письмо Шумахера, и, но всей видимости, это был ответ на него. Так же как и его письма, эти тоже не были подписаны. Каждое — аккуратно отпечатано на машинке и начиналось одним и тем же приветствием и заканчивалось одинаково: «Бай!»

Словно жизнерадостная девица затеяла переписку с приятелем, которого встретила в летнем лагере. «Ничего себе девчушка», — подумал Браун.

— Ты думаешь, он охладевал? Терял интерес? — спросил Браун.

— Извини, не понял, — отозвался Карелла.

Мыслями он был далеко. Он никак не мог стряхнуть с себя воспоминания о матери там, в пекарне, как она копошилась, пытаясь прикоснуться к вещам его отца.

— Понимаешь, — стал развивать свою мысль Браун, — он встретился с ней на Новый год, но только в июне настаивает на том, чтобы она писала ему эти зажигательные письма. Похоже на то, что начал терять к ней интерес.

— Тогда почему он собирался взять ее в Европу?

— А может, письма сделали свое дело, — предположил Браун, помолчав. — То есть его опять возбудили. Ты когда-нибудь писал такие письма?

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Да я бы, наверное, и не сумел.

Они подъезжали к квартире на Селби-Плэйс. Карелла поискал место для парковки, но оно нашлось только в запрещенном месте. Тем не менее он запарковался там и опустил затонированное оконное крылышко, где было написано: «Полиция». Казалось, снаружи было прохладнее, чем в машине. Легкий бриз овевал улицу, обсаженную деревьями. Представившись привратнику, они поднялись в лифте на шестой этаж.

Их изыскания сводились к следующему: Артур Шумахер и Сьюзен Брауэр вели интимную переписку и планировали совместную поездку в Италию в конце месяца. Но вот то, чего они не знали, — так в курсе ли всего этого Маргарет Шумахер. Поэтому они и приехали, чтобы дополнительно ее допросить. Потому что, если она знала...

— Входите, — сказана она. — Удалось вам что-нибудь найти?

Выглядела она весьма неважно: озабоченная, изможденная. Только вчера похоронила мужа. Поэтому детективам надо было вести себя очень и очень тактично. Им не хотелось посвящать ее во все детали, и в то же время не будете же вы удить рыбу без того, чтобы время от времени не подергивать крючок с приманкой.

Карелла сказал ей, что теперь они исследовали возможность того, что смерть ее мужа могла быть связана с предшествующим первичным убийством, которое они расследовали ранее...

— О? Какое такое предшествующее убийство?

— ...И мы сейчас здесь, — продолжал Карелла, — потому что необходимо, так сказать, протянуть руку помощи полицейским, которые начинали изучать обстоятельства, связанные со смертью вашего мужа...

— «Руку помощи»? — переспросила она, озадаченная неуклюжими разъяснениями Кареллы.

— Да, мэм, — сказал он. — Для того, чтобы следствие продолжаюсь...

Он не разъяснил ей, что есть так называемое правило первой руки; оно заключается в том, что оба преступления, как-то связанные между собой, должны расследоваться теми полицейскими, которые начали расследовать первое. Это означаю, что официально дело ее мужа теперь стало их делом и что именно они...

— Какое первичное убийство? — переспросила она.

— Женщина, которую зовут Сьюзен Брауэр, — сказал Карелла, глядя ей в глаза.

Никакой реакции.

— Вы знаете кого-нибудь с таким именем? — спросил Браун, тоже глядя ей прямо в глаза.

— Нет, не знаю.

Снова никакой реакции. Ничего!

— Вы не читали о ее убийстве в газетах?

— Нет.

— Может, видели по телевизору?

— Нет.

— Потому что было много шума...

— Мне жаль, но — нет, — сказала она, смотря на них то ли с притворным, то ли с искренним удивлением. — Когда вы сказали, что убийство моего мужа может быть связано...

— Да, мэм...

— ...с этим, э-э... первичным убийством...

— Да, мэм, именно эту возможность мы сейчас и расследуем. Он врач, конечно. Какая там «возможность»! Это была уже настоящая достоверность. Ну, понятно, могло статься и так, что смерть Шумахера никоим образом не была связана со смертью Брауэр, но в мире не нашлось бы ни одного полицейского, который не поставил бы миллион к одному на такую лошадку в подобной ситуации.

— Связано каким образом? — повторила Шумахер.

Детективы посмотрели друг на Друга.

— Как связано? Я имею в виду, как связаны обе смерти?

— Миссис Шумахер, — сказал Карелла, — когда мы были здесь в субботу, когда нашли ключ от сейфа в столе вашего мужа, вы сказали, что единственный такой сейф находится в отделении банка «Фёст федерал траст» на Калвер-авеню. Говорили вы это?

— Да, говорила.

— Вы сказали также, что не знаете о существовании депозита в «Юнион Сэйвингс», а ведь как раз название этого банка значилось на конверте. Вы сказали...

— Я до сих пор ничего не знаю об этом.

— Миссис Шумахер! В отделении этого банка действительно есть сейф, зарегистрированный на имя вашего мужа.

Они по-прежнему следили за выражением ее лица. Если она знала, что было в сейфе, если бы теперь отдавала себе отчет в том, что и они знают о содержимом сейфа, то это непременно хоть каким-то образом отразилось бы на ее лице, в ее глазах, что-нибудь да промелькнуло бы. Но — ничего. Так же пусто.

— Я просто поражена, — произнесла она.

— Значит, вы не знали о существовании этого сейфа?

— Нет. С какой бы стати Артуру держать депозит в такой дали от дома? Мы...

— «Юнион Сэйвингс» находится на Уэллингтон-стрит, — сказал Браун. — В трех кварталах от конторы вашего мужа.

— Допустим, но ведь у нас имеется сейф и здесь, дома. Так зачем нам еще один?

— У вас есть какие-нибудь предположения на этот счет? — спросил Карелла.

— Никаких. Артур ничего никогда не скрывал от меня, и в таком случае зачем ему было таить существование другого сейфа где-то там еще? Я думаю... Кстати, а что было в другом сейфе? Вы знаете?

— Миссис Шумахер! — сказал Браун. — Знали ли вы о том, что ваш муж планировал поездку в Европу в конце этого месяца?

— Да, знала.

— Италия и Франция. Так?

— Да. Деловая поездка.

Теперь они подбирались к ней с «теневой» стороны, стараясь выяснить, знала ли она о билетах в сейфе, могла ли видеть их хоть краешком глаза...

— Кажется, двадцать девятого, в Милан? — спросил Браун.

— Да.

— С возвратом из Лиона двенадцатого.

— Да.

— Намеревался ли он лететь с вами?

— Нет. Я же только что сказала: это — деловая поездка.

— А часто он бывал в таких поездках один?

— Да. А что? Вы думаете, что это как-то связано с убийством?

— А вы так не думаете? — спросил Карелла.

— Не вижу никакой связи. Не имеете ли вы в виду... Ах, да я просто не могу взять в толк, как поездка может иметь отношение к...

— Вы уверены, что он собирался лететь один? — перебил Карелла.

— Да, я думаю, что это — так, — сказала она. — Или с кем-нибудь из партнеров.

— Он, возможно, говорил, что летит с партнером?

— Да ничего он не говорил. И вообще я ничего не понимаю. Что вы... — Ее глаза внезапно сузились, она метнула в Кареллу пронзительный взгляд, исполненный подозрения, потом посмотрела так же на Брауна. — В чем дело?

— Госпожа Шумахер, — сказал Карелла, — есть ли у вас основания считать, что ваш муж...

— Да нет! О чем вы?

— А вот о чем: могли ли бы вы предположить, что он летит не один?

— Да что за чушь вы городите?

Так они очутились на распутье. А йога говорит: если ты оказался на распутье, преодолей его. Иди дальше.

Карелла мельком взглянул на Брауна, тот незаметно кивнул ему, беззвучно умоляя жать до конца и принять на себя первый удар. Глаза Кареллы ответили согласием.

— Миссис Шумахер, — сказал он, — когда мы были здесь в прошлый раз, вы говорили нам, что ваш муж... не был связан с другой женщиной. Было такое впечатление, что вы совершенно уверены в этом.

— А это так и есть. Не был. Или вы хотите сказать, что...

— Теперь у нас есть доказательства того, что он действительно имел связь с другой особой.

— Что? Что вы сказали?!

— Есть улики, подтверждающие его близость с Сьюзен Брауэр.

Они оба напряглись, ожидая, какая реакция будет вызвана этим разоблачением. Смотрели на нее в оба. На ее глаза, лицо, руки, на все. Они выложили свой главный козырь. Если ей было известно об этой интрижке...

— Его близость с ней? — спросила она. — Что значит — близость?

— Интимная, — уточнил Карелла.

Ее глаза выразили неподдельное удивление.

— И есть, как вы говорите, улики?

— Да, мэм.

— Какие же именно?

Удивление в ее глазах превратилось в откровенную издевку недоверия.

— Письма, которые она ему писала, — уточнил Карелла. — Мы нашли их в его сейфе.

— Что значит... Послушайте, какие письма? Вы говорите, что эта женщина писала какие-то письма моему мужу?

— Да.

— Пусть даже так, но... Это не значит, что...

— У нас есть и его письма к ней, — продолжал Карелла.

— Артур писал письма? Артур?!

— Да, мэм.

— Не смешите меня.

— Мы нашли его письма в ее квартире.

— Письма Артура, адресованные ей?

— Они не были подписаны, но мы абсолютно уверены, что...

— Тогда как вы смеете? Где эти письма? Я хочу взглянуть на них.

— Миссис Шумахер...

— Я вправе видеть их. В том случае, если, как вы говорите, мой муж был связан с другой женщиной...

— Да, мэм, он был с ней связан.

— Тогда я хочу получить доказательства. Вы стараетесь... создать впечатление, что у Артура... был роман с этой женщиной... Как ее там...

— Сьюзен Брауэр.

— Да наплевать мне, как ее зовут. Я не верю ни одному вашему слову. Вы что же, думаете, я бы не догадалась, если бы он был мне неверен? Или вы нарочно стараетесь причинить мне боль? — Теперь она кричала в полный голос. — Это так или нет? — Глаза метали искры, она вся тряслась. — Я не отвечу больше ни на один ваш вопрос. — Она стремительно направилась к телефону. — Мой муж — совладелец крупнейшей юридической конторы в этом городе. Идите и утритесь.

Она принялась набирать номер.

— Миссис Шумахер...

— Дверь вон там! — выкрикнула она, потом сказала в трубку: — Будьте добры, мистера Лееба.

Карелла посмотрел на Брауна.

— Немедленно вон! — крикнула Шумахер, а в трубку сказала более спокойно, хотя и очень взволнованным голосом: — Лу, у меня здесь торчат два сыщика, они нарушили мои гражданские права. Что я должна сде...

Они удалились, не дослушав продолжения разговора.

Пока они ждали лифт, Карелла спросил:

— Ну и что ты думаешь?

— Вот это визитик! С такой — будь начеку. Твердый орешек.

— Ну, в первый раз, что ли?

— Ты говоришь о прошлой неделе?

— Да. Суббота. Помнишь? Та начала орать с первых же минут. Поэтому сегодня — все это уже не в новинку.

— А может, у нас до ужаса неприличные светские манеры?

— Я в этом уверен, — сказал Карелла.

Они вошли в кабину и нажали кнопку. Оба молчали, пока шуршал лифт; каждый по-своему думал, что Маргарет Шумахер продемонстрировала им великолепную сцену удивления, шока, негодования, гнева, недоверия. И конечно, ей было, наверное, очень больно узнать о неверности супруга. Но поди разберись, что в этой сцене было жизнью, а что театрализованным представлением.

Когда они выходили из здания, жара ударила, будто сжатым кулаком.

— Как ты думаешь, ее юрист позвонит нам? — спросил Браун.

— Не-а, — сказал Карелла.

И оказался не прав.

* * *

Детектив Мэри Бет Мулэни работала с дверью.

Вообще-то она служила в 31-м участке, Эйлин как-то видела ее там, должно быть, уже года четыре тому назад. Они тогда позвонили из 31-го в отдел специального назначения: им потребовался сотрудник, исполняющий роль «приманки». Суть дела состояла в том, что какой-то тип нападал на женщин, бил их, вырывал сумочки и скрывался в ночной темноте. Эйлин трудилась над заданием целую неделю без каких бы то ни было результатов — ни малейшей зацепки. Тамошний лейтенант сказал, все это, мол, потому, что от нее на версту разило полицией, и пусть спецназ пришлет кого-нибудь другого. Эйлин съязвила, сказав, что, может, это он сам, наряженный в дамское, весь в черном, с фальшивыми жемчугами и на высоких каблуках, выйдет вечерком на улицу. Вот когда сразу будет видно, соблазнит он налетчика напасть на него или нет. Лейтенант дал совет, чтобы она не очень-то умничала, тоже мне, миледи...

Вокруг магазинчика нижнего белья собралась толпа полицейских. Бригада чрезвычайных происшествий уже изолировала от прочей публики хозяйку магазина и женщину, которую та держала в качестве заложницы. Улица была перекрыта, а фасад магазина забаррикадирован щитами. Мэри Бет работала с задней дверью, вдали от праздного народа, столпившегося на улице. Среди чинов был сам начальник патрульной службы Дайлэн Каррен, чей фотопортрет красовался, наверное, во всех полицейских участках. Присутствовал также шеф сыскной полиции, глава всех детективов Эндрю Брогэн, тот самый, что четыре года назад сурово осудил Эйлин за перебранку с лейтенантом 31-го участка; не обошлось к без вице-инспектора бригады чрезвычайных происшествий Джона Ди Сантиса, которого Эйлин только прошлой ночью видела по телевизору на мосту Калмз-Пойнт. Какой-то парень вообразил себя диснеевским суперменом и грозился пролететь над рекой Дикс. Но, конечно, главной звездой всего шоу был Брэди.

Сержант из «чрезвычайки» тихо объяснял Эйлин и другим курсантам, что у леди в лавке был пистолет «магнум-357» и она предупредила, что убьет единственную оставшуюся в лавке покупательницу, если полиция не даст задний ход. Полицейские были здесь уже давно. Осатаневшая хозяйка магазина выгнала другую покупательницу, после того как та пожаловалась, что у купленных ею трусиков при первой же стирке растянулась, а потом вовсе порвалась резинка.

Эту замечательную леди, хозяйку магазинчика, звали Хилди Бэнкс. И под прилавком она всегда держала упомянутый сверхмощный пистолет, на случай ограбления, что ли. Так вот, когда первая покупательница стала жачоваться и протестовать, Хилди вытащила «магнум» и дважды выстрелила в нахалку, после чего та с криками ужаса дала деру из магазина. Тогда Хилди, наставив пистолет на другую покупательницу, велела ей прекратить вскрикивания и стоны, иначе — банг, банг — пристрелит на месте. Однако женщина продолжала вскрикивать. Хилди выстрелила два раза в воздух, пробила потолок, отчего с верхней полки свалился ящик с бикини. Полиция уже была тут как тут. Патрульный громко крикнул «Боже!», когда Хилди пулей чуть не разнесла в щепки входную дверь. Пришлось вызывать бригаду по чрезвычайным происшествиям. После чего уже решительно никто не знал, что делать.

— А нельзя прыгнуть на нее сверху? — предложил Брэди. Инспектор Брэди стоял рядом с Мэри Бет, которая спокойно и вразумительно беседовала с дамой в магазине. Время от времени Брэди поворачивал голову и давал указания сержанту, но потом вновь сосредоточивал все свое внимание на Мэри Бет. Эйлин задумалась, сколько лет та проработала в этом подразделении. Брэди обращался с ней, как с новобранцем. Нашептывал на ухо указания, советы, не позволял ничего делать самостоятельно. Мэри нетерпеливо взглянула на него. Он, казалось, не обратил на это никакого внимания. Сам хотел все довести до конца! Эйлин подумала, что Мэри Бет была здесь только потому, что фигуранткой оказалась женщина.

— Хилди?..

Мэри Бет — рядом с дверью, полицейских полон двор, куда ни взгляни. Задняя дверь выходила в огороженный палисадник. Дело разворачивалось в нижнем этаже жилого дома, и веревки с сушившимся на них бельем были прикреплены к окнам и столбам. Брюки и рубашки лениво покачивались в сыром воздухе. На тот случай, если бы Хилди решила снести голову Мэри Бет, та укрывалась за кирпичным выступом единственного окна в задней части магазина. У Мэри Бет круглое лицо с голубыми льдинками глаз, на ней была легкая рубашка, которую она не заправляла в широкие серые брюки. Она не пользовалась косметикой — ни губной помадой, ни тенями, ни тоном. Щеки и так раскраснелись от жары, пот стекал по лицу. Глаза прикованы к двери. Она так надеялась, что оттуда ничего не «вылетит». И из окна тоже.

— Хилди? — снова сказала она.

— Убирайся прочь! Вон отсюда! Я убью ее...

По голосу можно было судить, что она на грани отчаяния. Эйлин поняла, что эта женщина напугана так же сильно, как и заложница. Все эти полицейские вокруг казались ей целой армией, готовой броситься на штурм. Шеф патрульных Каррен, заложив руки за спину, раздумчиво прохаживался взад и вперед — ни дать ни взять генерал, решающий, отдавать войскам приказ идти в атаку немедленно или следует немного подождать. Начальник детективов Брогэн держатся в стороне, двое увесистых мужчин нашептывали ему что-то в оба уха, все они смотрели на Мэри Бет. И, разумеется, полицейские в форме, вооруженные карабинами, пистолетами, фанатами, — повсюду, но, понятно, размешены так, чтобы их не было видно.

Эйлин меланхолично подумала: «Вот, пожалуйста, ты обещаешь, что не будет никакого оружия, никакой стрельбы. И сама в это веришь. Конечно, до поры до времени. А вокруг все эти „легавые“, дрожащие от нетерпения, — кинутся штурмовать, если, не дай Бог, кого-то поцарапает... Убить заложника? Ранить? Да, если придется брать дверь приступом. Ну а задеть полицейского здесь, на улице? Это то же самое. Ты играешь в эту игру, да. Но только до тех пор, пока правила не изменятся, то есть пока не станешь полицейским по долгу службы».

— Хилди, вот-вот будет кофе, который вы просили, — сказала Мэри Бет.

— Что-то долго его нет, — отозвалась Хилди.

— Нам пришлось послать за ним в кафетерий, в конце квартала.

— Ха! Целый час уже прошел.

— Нет, только десять минут, Хилди...

— Не спорьте с ней, — прошипел Брэди.

— Сейчас, сейчас принесут, — сказала Мэри Бет. — Уже несут.

— А кто это там с тобой? — спросила Хилди с нескрываемым подозрением.

Мэри Бет посмотрела на Брэди, молчаливо спрашивая: как ответить, босс?..

Брэди помотал головой, прижал палец к губам: не надо отвечать.

— Никого здесь нет, — ответила Мэри Бет. — Я тут одна.

— А мне послышалось, что ты с кем-то разговаривала.

Брэди снова отрицательно мотнул головой.

— Да нет, здесь только я, — сказала Мэри Бет.

«Почему он заставляет ее врать?» — подумала Эйлин.

— Но там же есть «легавые», я знаю. Они там есть.

— Да, есть.

— Но не рядом с дверью? Ты правду говоришь?

— Да, Хилди. Я совсем одна у двери.

Брэди удовлетворенно кивнул.

— Почему бы тебе не приоткрыть дверь? Самую малость, — спросила Мэри Бет.

Это буквально сразило Брэди, он выпучил глаза. Такие же синие и пронзительные, как у Мэри Бет, но сейчас удивленные донельзя. Что это она там выдумала? Он затряс головой.

— Откроешь и увидишь, что я здесь одна, — сказала Мэри Бет и помахала Брэди: отходите.

Но Брэди еще более энергично завертел головой. Он стоял по левую сторону от сотрудницы, его лысая макушка сверкала на солнце, орлиный нос клевал удушающе горячий воздух, а лицо выражало отчаянный протест: нет! нет! Что за нелегкая тебя одолела?

Мэри снова показала ему, что надо убираться...

— Открой дверь, Хилди. Ты увидишь...

Брэди с возмущением посмотрел на Мэри Бет.

— Я одна здесь, — продолжала она.

Мэри Бет с яростью посмотрела на Брэди. Казалось, их зрачки в ослеплении сцепились друг с другом: голубое с голубым, лед и пламень. Брэди, отойдя на цыпочках, направился к Майклу Гудмэну, стоявшему с курсантами. Брэди сказал ему:

— Я хочу, чтобы она убралась от двери.

— Инспектор...

— Она откроет дверь, когда принесут кофе. Мулэни опережает события.

— А вдруг она чувствует нечто такое, чего вы не улавливаете? — спросил Гудмэн. — Ведь разговаривает-то с ней она. Возможно, что...

— Я все время был рядом, — перебил Брэди. — И все слышал, все их переговоры. И я вас уверяю, что напрасно она так торопится с проклятой дверью. Эта женщина откроет ее и начнет стрелять. Вот что она сделает.

«Он ей не доверяет», — подумала Эйлин.

— Дайте ей еще пару минут, — попросил Гудмэн.

— Я думаю, придется подключить к переговорам еще кого-нибудь. Подождем, когда принесут кофе и...

— Смотрите! — сказала Эйлин.

Они обернулись.

Дверь открывалась. Показалась малюсенькая щелочка, но дверь-все-таки открывалась.

— Видишь? — спросила Мэри Бет. — Я здесь одна.

Они не могли услышать, что сказала в ответ Хилди. Но, как бы там ни было, им показалось, что Мэри Бет заметно воодушевилась.

— Почему бы тебе не открыть ее совсем? — спросила она. — Я люблю видеть человека, с которым разговариваю. А ты?

Они опять не услышали, что ответила Хилди, но дверь не закрылась.

— И уж пожалуйста, будь поосторожней с этим пистолетом, — сказала, улыбаясь, Мэри Бет. — Мне вовсе не хотелось бы, чтобы меня задело.

На этот раз они услышали голос Хилди:

— А где твой револьвер?

— Нет у меня никакого револьвера, — ответила Мэри Бет.

— Но ты же «легавая», разве нет?

— Да, это так. Я тебе уже говорила. Я служу парламентером полицейского управления. Но у меня нет оружия. Можешь теперь сама в этом убедиться, дверь-то открыта. — Мэри Бет широко развела руки. — Нету. Ничего нету. Видишь?

— Откуда я знаю, может, у тебя есть что-нибудь под рубашкой.

— Ох, ну ладно, раскрою-ка я рубашку, увидишь своими глазами.

Мэри Бет расстегнула куртку, раздвинула руки, словно сигнальщица, показала Хилди безрукавку.

— Ну, видишь?

— А как насчет карманов?

— Хочешь, обыщи. Уж тогда-то наконец убедишься, что нет у меня оружия.

— Не буду. Ты со мной какой-нибудь трюк проделаешь.

— Да зачем мне это надо? Ты думаешь, я хочу пулю схлопотать?

— Нет, но...

— Слушай, я не хочу зла ни тебе, ни себе. У меня трехлетний сынишка, Хилди. Мне кажется, что он не обрадуется, если узнает, что его маму пристрелили.

— У тебя вправду есть сын?

— Угу. Его зовут Питер, — сказала Мэри Бет.

— Как русского царя? Питер Великий!..

— Ты абсолютно права. — Мэри Бет засмеялась.

Они вдруг услышали, что в глубине магазинчика засмеялась еще одна женщина: заложница.

— А у тебя-то есть детишки? — спросила Мэри Бет...

— Думается мне, — проговорил Гудмэн, — все будет в полном порядке...

— И этот сексуально одержимый сукин сын выгоняет ее! — сказала Эйлин. — Конечно, не из полицейского управления. Даже этот сукин сын с диктаторскими замашками не смог бы провернуть такое. Но он вышвырнул ее из парламентерского отделения. Отправил ее обратно в Тридцать первый участок. Бесповоротно. И знаешь почему?

— Почему? — спросила Карин.

Они сидели в ее кабинетике на пятом этаже. Было уже пять вечера, конец рабочего дня. Доктор Карин Левковиц. Еврейская девчонка, выросшая в большом городе. Ей говорили, что она похожа на известную певицу Барбру Стрейзэнд, только красивее. Шатенка, с короткой стрижкой. Острый, пытливый ум. Гнев вспыхивал в голубых глазах, пока она выслушивала ужасающую историю об инспекторе Уильяме Брэди, шефе подразделения, которое иногда называли парламентерским; оно вело переговоры с захватчиками заложников. Она сидела в кресле скрестив стройные ноги; строгий синий рабочий костюм очень ей шел, хотя на ногах были кроссовки «Рибок». Карин слушала очень внимательно, она даже как-то вся подалась вперед, не желая проронить ни слова из страшного рассказа Эйлин о том, как этот сексуально озабоченный сукин сын выгнал Мэри Бет Мулэни.

— А все потому, — взволнованно говорила Эйлин, — что она, Мэри, не хотела действовать в точном соответствии с его указкой... Не-ет, сестричка, ты должна поступать именно вот так, а иначе — прости-прощай. Было очень мило с тобой познакомиться. Но ведь Мэри работала, и сработал ее подход: она вытащила всех целыми, без единой царапины!.. А вообще-то, ты знаешь, что все это такое?

— Что же? — спросила Карин.

— Это — менталитет так называемой старой гвардии в полицейском обществе, — сказала Эйлин. — Пусть они сколько угодно болтают о том, что «пушка на ремне» всех нас уравнивает, но когда дело доходит до того, чтобы вытащить оружие из кобуры, вот тут-тс старые «профи» сразу же думают о нас, как о девицах. А ведь девицам требуется помощь, и еще какая! Не так ли? Иначе мы же можем подставить этих волосатых горилл под удар, когда они выходят на защиту закона и порядка. А плевать я хотела на закон и порядок и на всех этих тупоголовых ирландцев вроде Брэди. Они только и думают о том, что сладкие ирландские девочки вроде Мэри и меня должны возносить в храмах молитвы во здравие этих храбрецов, разгуливающих по улицам.

— Ух ты! — выдохнула Карин.

— Только так, — сказала Эйлин.

— Я никогда не видела тебя такой злой.

— Угу.

— Тогда расскажи еще подробнее, почему ты так злишься?

— А как ты думаешь? Если Брэди мог сделать такую пакость Мэри Бет, которая работала там уже полгода, причем с поразительными результатами, то что он выкинет со мной в первый же раз, когда я дам осечку?

— А почему ты заговорила об осечке?

— Но я же еще никогда не работала с дверью, я...

— А ты хочешь работать с дверью?

— Ну ладно. Объясню. Ведь это — главное: концепция. Сейчас я тренируюсь, осваиваю ремесло парламентера. Но ведь именно мыто и работаем с дверью. Только потом ловим захватчика, освобождаем заложников и...

— Скажи прямо: да или нет. Ты хочешь работать с дверью? Устраивает тебя эта перспектива?

— Мне кажется, я уже кое-что усвоила и могла бы попытаться...

— Ты чувствуешь, что достаточно подготовлена, чтобы...

— Да. Мы проигрывали операцию бессчетное число раз. Разные типы захватчиков и заложников, разные ситуации. Да, я чувствую, что подготовлена.

— И ты ждешь своего первого случая?

— Да.

— Думаешь именно о своем поведении в сложившейся ситуации?

— Да. Конечно, я немного боюсь, но у нас будет подстраховка. И даже если я окажусь у двери совсем одна, кто-нибудь непременно будет неподалеку.

— Очень боишься? Скажи честно.

— Ну, ведь это же не забава. На карте человеческие жизни.

— Конечно.

— Поэтому я хочу все сделать правильно.

— Но боишься, что что-нибудь выйдет не так?

— Больше всего мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь пострадал.

— Ну, разумеется.

— Я хочу сказать, вот почему я ненавижу работу с подставой...

— Да, понимаю.

— Потому что там... Ну, в общем... Всегда может возникнуть ситуация, когда пришлось бы...

— Что?

— Убрать кого-нибудь с дороги.

— Убить кого-нибудь.

— Верно, кого-нибудь убить.

— И ты чувствуешь, что при работе с дверью может возникнуть какая-нибудь опасность?

— Когда на месте происшествия есть кто-нибудь с оружием в руках, то — да, есть опасность.

— Но ты же тоже будешь вооружена.

— Ну, конечно.

— И у захватчика, возможно, будет оружие.

— Да, это абсолютно реально.

— Но может быть и так, что тебе не придется стрелять в кого-нибудь. Убивать кого-нибудь.

— Ну, знаешь, я тоже не хочу слишком рисковать, не хочу, чтобы меня ранили, например... Так вот: у захватчика есть пистолет... Так?

— Допустим.

— И я дам слабинку.

— А почему ты так думаешь?

— Ну хорошо, скажем так: не то что я обязательно все испорчу, нет. А вот что, если мне придется все испортить?

— И что случится?

— Мы же говорили, что у моего противника есть оружие.

— Ну и что?

— А вдруг придется штурмовать помещение? Если, например, захватчик начнет стрелять.

— Так. И если дверь надо взломать...

— Да.

— Что — да, Эйлин?

— Захватчика могут ранить.

— Могут даже убить.

— Да, убить.

— И ты не хочешь, чтобы это случилось.

— Я бы не хотела, чтобы это случилось. Потому что...

— Потому что однажды ты убила человека.

— Бобби.

— Бобби Уилсон, да.

— Я убила его.

Женщины посмотрели друг на друга. Они уже столько раз обговаривали все это!.. Эйлин подумала, что, если она опять услышит, как сама описывает ту историю, ее вырвет прямо в кабинете. Она посмотрела на часы. Она знала, что Карин терпеть этого не могла. Было уже двадцать минут шестого. В понедельник, вечером. На улице — адская жара, да и здесь, в кабинете, без окон и с дрянным, неухоженным кондиционером, не прохладнее.

— А почему Брэди так злит тебя? — спросила Карин.

— Потому что он выгнал Мэри Бет.

— Ты же не Мэри Бет.

— Я женщина.

— Но не тебя же он выгнал.

— А мог бы.

— Почему?

— Он думает, что женщины не справляются с работой.

— Он тебе никого не напоминает?

— Нет.

— Ты уверена?

— Вполне.

— Ну, может, какого-нибудь мужчину, который...

— Я не назову Берта, даже если ты хочешь, чтобы я это сделала.

— Говори, что вздумается, я вообще не заставляю тебя говорить что-нибудь.

— Дело не в том, что Берт считал меня не приспособленной для такой работы.

— Тогда что же было на самом деле?

— Он старался защитить меня.

— Но у него все сорвалось.

— Не по его вине.

— А по чьей?

— Он старался помочь мне.

— И тебе кажется, что ты больше не думаешь о...

— Я не знаю, о чем я думаю. Ведь это ты предложила, чтобы я попросила Гудмэна принять меня в его команду. Это ты говорила, что я думала о...

— Да. Но теперь мы говорим о Берте Клинге.

— Я не хочу о нем говорить.

— Почему? Еще на прошлой неделе ты думала, что это по его вине...

— Да. Он — действительно причина неудачи. Если бы я не лишилась моих под страховщиков...

— Ну да, тогда тебе не пришлось бы застрелить Бобби Уилсона.

— Пошел он в одно место, этот Бобби Уилсон. Если я еще раз услышу это имя...

— Но ты до сих пор считаешь, что Берт отвечает за происшедшее...

— Да. Это из-за него я лишилась моих ангелов-хранителей, моих под страховщиков.

— Но он же не отвечает за то, что ты стреляла в Бобби и убила его?

Эйлин некоторое время молчала, потом медленно произнесла:

— Нет.

Карин кивнула.

— Возможно, — сказала она, — настало время поговорить с Бертом.

* * *

Карелла детство и юность провел в Риверхеде. Он вернулся туда после женитьбы на Тедди, и именно в Риверхеде был убит его отец... Этим поздним вечером он проехал в ту часть Риверхеда, что была расположена примерно в пяти-шести километрах от его дома. Он хотел поговорить со своим зятем Томми. Признаться, Стив готов был пойти на все что угодно на свете, но только не на этот разговор.

Томми обитал в доме, где жили его родители, когда он служил в армии. По нынешним временам вовсе не обязательно уточнять, в какой войне, катастрофе или грандиозной полицейской акции вам довелось участвовать. Если вы американец определенного возраста, то, не исключено, что вы были на одной из войн. Ирония судьбы заключалась в том, что Томми вернулся с войны живым и невредимым, а его родители погибли при автомобильной аварии. Томми был владельцем всего дома, но жил в комнате над гаражом.

Анджела сказала, что Томми перебрался туда в начале месяца, после безобразной сцены, закончившейся дракой, причем такой страшной, что их трехлетняя дочурка с громким плачем выбежала из комнаты. Вообще-то это Анджела вышвырнула его вон. Она кричала, чтоб он убирался ко всем чертям и чтоб ноги его здесь не было, пока он не бросит свою бабу. Именно так и сказала — бабу... Томми собрал кое-какие вещички и уехал. Две недели назад он позвонил ей и сообщил, что летит по делам в Калифорнию. Позавчера опять позвонил и сказал, что вернулся. И вот сегодня Карелла нанес ему визит.

Предварительно он предупредил по телефону о своем приходе, поэтому знал, что его ждали. Он не хотел звонить в дверь. Не хотел лезть к Томми с расспросами. Он поднялся по ступенькам деревянной лестницы и все-таки позвонил.

— Стив? — спросили из-за двери.

— Угу.

— Секундочку.

Дверь открылась.

— Эй, Стив! — воскликнул Томми, широко раскрывая руки. Они обнялись. — Увы, я не знал, что случилось с папой, — продолжал Томми. — Я бы моментально вернулся, но Анджела мне не позвонила. Я узнал только вчера, Стив, мне очень жаль. Прими мои соболезнования.

— Спасибо.

— Я его действительно любил.

— Я знаю...

— Входи, входи, ты когда-нибудь мог бы подумать, что я буду жить вот так — один? Господи!

Томми стоял рядом со Стивом. Он малость похудел с тех пор, когда Стив видел его в последний раз... Когда стареешь, невольно выдают усталость, в первую очередь, глаза. Это — жизнь, это всегда так, даже если ты и не поссорился с женой.

В комнате стояла софа, скорее всего софа-раскладушка; пара старых кресел с цветными ковриками, торшер, телевизор на столике-каталке, гардероб с вентилятором наверху и кофейный столик рядом с софой и креслами. Над софой висела картина, на которой был изображен Иисус Христос с исходящими прямо из его сердца яркими лучами света и рукой, поднятой в благословении. Карелла знал, что такую же картину можно было увидеть в каждой городской католической семье.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил Томми.

— А что у тебя есть?

— Виски или джин, выбирай. После твоего звонка я специально сбегал в лавочку за свежими лимонами. Именно для такой оказии. Есть также содовая, и если...

— Джин с тоником. То, что надо.

Томми подошел к стенке, состоящей из мойки, выдвижных столиков, полок и холодильника. Он достал миску со льдом, затем извлек непочатую бутылку джина «Гордон», нарезал лимон и бросил по дольке в два высоких бокала, на которых были нанесены юмористические рисунки; Карелла не разглядел их сюжет. Затем Томми смешал два добрых коктейля и поднес Карелле, сидевшему на софе.

Они чокнулись.

— За твое здоровье, — сказал Томми.

— И за твое! — откликнулся Карелла.

Стоявший на шкафу вентилятор разбрасывал вокруг теплый воздух. Окна — одно над мойкой, другое над софой — были широко раскрыты, но тем не менее в комнате царила невыносимая жара. На обоих были джинсы и рубашки с короткими рукавами.

— Итак? — сказал Карелла.

— А что она тебе рассказала?

— О вашем побоище. О том, что вышвырнула тебя.

— Ну да! — произнес Томми, покачав головой. — А сказала она — почему?

— Сказала, что у тебя кто-то есть.

— Да нет у меня никого.

— Она уверена, что есть.

— Но у нее нет никаких оснований для подозрений. Я люблю ее до смерти. Что с ней стряслось? Не пойму.

Карелла вспомнил гул органа, перекрывавший веселое шушуканье в храме, покуда его отец вел за руку Анджелу к алтарю, где стоял испуганный Томми...

— Я же ей сказал, — продолжал Томми, — что она для меня единственная женщина в мире, вообще — одна. И раньше была только одна.

А священник читал молитву и кропил пару святой водой. Томми тогда отчаянно вспотел, у Анджелы под фатой губы дрожали. Было 22 июня, Карелла этот день никогда не забудет. Не только потому, что сестра вышла замуж, но в такой же день у него родились двойняшки. Стив считал тогда, что он — счастливейший человек на свете. Близнецы!

— Но она, — бубнил Томми, — то и дело повторяет, что у меня кто-то есть.

Карелла ясно увидел: Тедди сидит в церкви рядом с ним, глядя на алтарь, в церкви стояла тишина ожидания... Стив вспомнил, с каким умилением он думал тогда: вот его сестра обручается! Он считал, что всему свое время, все взрослеют...

« — Согласен ли ты, Томас Джордано, взять эту женщину в законные жены и жить с нею вместе, пребывая в священном браке? Будешь ли ты любить, почитать и считать ее любящей, верной...»

Да, время разбрасывать камни и время собирать их, сеять злаки и пожинать их...

— Никогда, — торжественно заявил Томми, — я ей не изменял. Даже когда мы только женихались, ну, ты понимаешь, Стив. Стоило мне увидеть ее однажды, и больше я ни на кого смотреть даже не мог! И вот теперь она...

" — ...И отвергать всех, посягающих на тебя, до той поры, пока смерть не разлучит вас?..

— Да, согласен.

— А ты, Анджела Луиза Карелла, согласна ли ты взять этого мужчину в законные мужья и жить вместе, пребывая в священном браке? Будешь ли ты любить, почитать, заботиться и лелеять его, как обязана делать каждая верная жена, а также делить с ним горе и радость, болезни, богатство, несчастья и превратности судьбы..."

Никогда ему не забыть, как Томми, приподняв кисею, поцеловал ее неловко и смущенно. Опять полились звуки органа. Улыбаясь, Анджела вновь положила фату на корону, венчавшую ее волосы, глаза сверкали...

— А почему все-таки она думает, что ты ей неверен, Томми?

— Стив, она в положении, она каждый день ждет ребенка, а ты понимаешь, что это значит? И, я думаю, она подозревает меня, потому что теперь мы с ней не спим... Я тебе все абсолютно честно сказал. Мне кажется, все дело в этом. Что мы вместе не спим.

— Ничего, кроме этого?

— Ничего!

— Ну, может, она себе что-то вбила в голову...

— Да нет никакого другого повода.

— Может, ты в самом деле как-то провинился?

— Нет.

— Что-нибудь сказал не то?

— Нет.

— Томми, посмотри на меня.

Их глаза встретились.

— Ты правду мне говоришь?

— Богом клянусь! — сказал Томми...

Глава 5

Лейтенант Бернс советовал ему, как, впрочем, и другие, не лезть в это дело. Пусть занимается 45-й участок, а Карелла должен остаться в стороне. Он настолько потрясен происшедшим эмоционально, что вряд ли сможет добиться каких-либо действенных результатов в раскрытии преступления. Но прошла уже неделя с тех пор, как убили его отца, и, несмотря на все первоначальные клятвы и обещания двух детективов, занимавшихся этим делом, Карелла так больше от них ничего и не услышал. Во вторник он позвонил в Риверхед.

Детектив, снявший трубку в 45-м, сказал, что его зовут Хэли. Карелла представился и попросил к телефону детективов Бента или Уэйда.

— Мне кажется, что они уже на задании, — сообщил Хэл и.

— А не могли бы вы попросить их по рации, чтобы они мне позвонили?

— А о чем речь?

— О деле, над которым они работают.

— Ну, конечно, я им выдам зуммер, — сказал Хэли.

Однако, судя по его тону, Карелла понял, что у Хэли нет ни малейшего желания «выдать зуммер» кому-либо вообще. И поэтому Стив спросил:

— А ваш лейтенант на месте?

— Не понял?

— Ага. Не соедините ли вы меня с лейтенантом?

— Он зверски занят, у него сейчас кто-то есть.

— А вы все-таки выдайте ему зуммер и скажите, что на проводе Карелла.

— Но я же вам только что сказал...

— Дружок, — произнес Карелла, и в его голосе послышался металл, — позвони своему лейтенанту.

Наступило довольно долгое молчание, после чего Хэли сказал:

— Ну конечно. Позвоню.

И секунды не прошло, как на другом конце провода послышалось:

— Говорит лейтенант Нельсон. Как дела, Карелла?

— Спасибо, неплохо, лейтенант. Я вот все думал тут и хотел спросить...

— Послушайте: пару дней назад мне позвонил лейтенант Бернс и просил расследовать дело с особой быстротой и тщательностью. Просил, чтобы к этому делу подошли с особым вниманием. Вообще-то и просить не надо было, мы и так делаем все, что в наших силах. Кстати, Бент и Уэйд именно в эту минуту занимаются...

— Я хотел спросить, что им удалось выжать из этого свидетеля.

— Увы, он оказался не таким основательным, как мы сначала решили. Бац! И вдруг он не может вспомнить то одно, то другое... Понимаете, что я хочу сказать? Мы полагаем, что он все обдумал и наложил в штаны. Но это частенько бывает.

— Да, конечно, — согласился Карелла.

— Но они сейчас как раз там, я вам уже сказал, сортируют то, что раскопали вчера. Поэтому, прошу вас, не беспокойтесь. Мы всеми си...

— А на что они наткнулись?

— Дайте-ка я взгляну. Ага. Только что их рапорт был у меня, но куда-то подевался. Подождете минутку?

Карелла слышал его бормотание и шорох перекладываемых бумаг. Он представил себе этакий бумажный Эверест. В конце концов Нельсон сказал:

— Ага, они ищут паренька, подружка которого говорила, что он видел хулиганов, застреливших вашего отца, когда они выбегали из булочной. У детективов есть его имя и адрес...

— А могу я получить... этот адрес и...

— Карелла?

— Да, сэр?

— Хотите добрый совет?

Карелла промолчал.

— Пусть Бент и Уэйд этим занимаются. О'кей? Они хорошие полисмены. И уж они-то точно доберутся до тех ребят, можете не сомневаться. Нам ведь не хочется разочаровывать вас, поверьте.

— Да, сэр.

— Вы меня слышите?

— Да, сэр.

— Я же понимаю ваши чувства.

— Спасибо, сэр.

— Но сделаем так, как я сказал. Поверьте, это будет лучше. Наши ребята сейчас занимаются вашим делом. Они найдут этих панков, поверьте. И побольше доверия к нам. Хорошо? Мы их схватим.

— Я это очень ценю, лейтенант.

— Будем поддерживать с вами связь, — сказал лейтенант и положил трубку.

Карелла подумал, что они могли бы делать это и раньше.

Мальчишка побежал, как только увидел их.

Он стоял на углу и болтал с другими ребятами, когда Уэйд и Бент подъехали в машине без специальных знаков, но парень сразу же бросился бежать, словно машина была сплошной импульсной лампой, разбрасывавшей на милю вокруг зелено-оранжевое слово полиция!.. Уэйд через заднюю дверь выскочил на тротуар, в это время и остальные парни, увидев его, тоже кинулись врассыпную. Бент, сидевший за рулем, к тому моменту также выбежал из авто и заорал: «Вон он, Рэнди!» — и оба полицейских закричали одно и то же: «Стой! Полиция!..»

Но никто не остановился.

Детективы даже не подумали схватиться за револьверы. В этом городе полицейскими уставами были строго ограничены обстоятельства, при которых можно вынуть из кобуры оружие и открыть огонь. В данном случае признаков какого-либо преступления не наблюдалось, и, кроме того, у детективов не было ордера на арест заведомо вооруженного человека. Удиравший от них парень не только не совершил преступного деяния, но также не представлял реальной угрозы, а лишь в этом случае они могли бы заручиться санкцией на применение огнестрельного оружия в качестве оборонительного средства. Таким образом, их револьверы остались в кобурах.

Паренек был скор на ногу, но то же можно было сказать и о Бенте с Уэйдом. Вообще-то многие полицейские города были просто обречены на лишний вес. Попробуй-ка не вылезать из автомобиля весь день-деньской, пожирать гамбургеры и картошку в сальных забегаловках и при этом не набрать килограммчик-другой лишку. А потом изволь как следует потрудиться, чтобы скинуть лишний вес. Но Бент и Уэйд дважды в неделю посещали гимнастический зал в штаб-квартире, и поэтому погоня за мальчишкой была для них парой пустяков, дыхание — в норме.

Бент хотя и был могучий и рослый, но весь состоял из сухожилий и мускулов. Уэйд ростом пониже да и весом полегче, но ножевой шрам над его левым глазом придавал ему более суровый и зловещий вид.

Мальчишке было лет семнадцать — восемнадцать, тонкий и гибкий, как змея, да к тому же белый. Из-за того, чтобы он сдуру не вообразил, что за ним гонятся двое черных налетчиков с целью вывернуть карманы, они несколько раз прокричали: «Стой! Полиция!» — но парень не остановился бы ни за что на свете.

Они бежали задворками по холмам и рытвинам, время от времени беглец скрывался за бельем, сушившимся на веревках. Казалось, вот он, совсем близко, только руки протяни, но так только казалось: мерзавец явно лидировал в гонке, и у него, как у всякого лидера, было больше шансов. Он знал, куда бежит, а им оставалось только следовать за ним. Но они были гораздо сильнее, решительнее и целеустремленнее: ведь, возможно, этот малый видел тех двоих, что убили отца полицейского. Недаром кодовое название всей операции было «Легавый».

— Вон, вон, он туда побежал! — заорал Уэйд.

Действительно, преследуемый влетел в некогда довольно элегантный высотный жилой дом у парка Риверхед, брошенный лет десять назад. Его окна были декорированы пластиковыми панелями и цветочными вазонами, что создавало впечатление экзотических полуоткрытых жалюзи. Пришедший в полное запустение, он до сих пор обманчиво выглядел молодцеватым щеголем в городе, искалеченном долгой и трудной жизнью. Входная дверь отсутствовала, с разбухшей арки подъезда обильно стекала скопившаяся там после дождей влага. Только темнота да крысиный шорох встретили детективов в бывшем холле.

— Эй! — крикнул Уэйд. — Почему ты убегаешь?

Ответа не последовало. Слышно только капанье воды. Голос эхом отозвался в пустой скорлупе дома.

— Мы просто хотим поговорить с тобой! — прокричал Бент.

Опять никакого ответа.

Они посмотрели друг на друга.

Тишина.

Но потом вдруг наверху послышался неясный слабый звук. На этот раз — не крыса. Крысы уже попрятались в своих щелях и подвале. Бент кивнул. Они медленно стали подниматься по лестнице.

Парень снова бросился бежать, едва они достигли первого этажа. Уэйд вырвался вперед и схватил его, когда он был уже на втором этаже. Уэйд круто развернул его, бросил наземь, поднес полицейский значок к лицу и заорал что было сил:

— Полиция, полиция, полиция! Понял?

— Я ничего такого не делал, — сказал мальчишка.

— Вставай! — приказал Уэйд и на всякий случай сам поднял парня на ноги, приставил к стене и начал обшаривать карманы, пока Бент поднимался по ступенькам.

— Пусто, — констатировал Уэйд. — Оружия нет.

— Я ничего не делал такого, — повторил парень.

— Как тебя зовут?

— Доминик Ассанти. Я ничего такого не сделал.

— А кто говорит, что ты что-то сделал?

— Никто.

— Тогда почему ты от нас убегал?

— Я подумал, что вы «легавые», — сказал Ассанти, вздрогнув.

Это был невысокий, субтильный, смазливый паренек с волнистыми черными волосами и карими глазами, в джинсах, тапочках и безрукавке с изображением Элвиса Пресли.

— Поговорим? — предложил Бент.

— Я ничего не делал, — снова заныл Ассанти.

— Смени пластинку, — сказал Уэйд.

— Где ты был в прошлый вторник около половины десятого? — спросил Бент.

— А кто может помнить, где кто-то был?

— Твоя подружка.

— Чего?

— Она нам сказала, что ты был недалеко от пекарни на улице Харрисон.

— Откуда она знает, где я был?

— А ты ей сам сказал.

— Ничего я ей не говорил.

— Был ты там или не был?

— Не помню.

— А ты постарайся.

— Не знаю, где я был вечером в прошлый вторник.

— Ты ходил в кино со своей подругой...

— Ты провожал ее домой...

— И вы шли домой мимо пекарни...

— Я не знаю, откуда вы все это взяли.

— От твоей подружки.

— У меня и подружки никакой нет.

— А вот она считает, что у тебя серьезные намерения на ее счет.

— Я не знаю, откуда вы это взяли, клянусь вам.

— Доминик... Не испытывай наше терпение, — сказал Уэйд.

— Подружку твою зовут Фрэнки, — сказал Бент. — Это сокращение. От Дорис Франчески.

— Усек? — спросил Уэйд.

— И ты сказал ей, что был около булочной в девять тридцать во вторник. Ну как? Был ты там? Говори.

— Не хочу вляпаться в историю, — сказал Ассанти.

— Что ты видел, Доминик?

— Боюсь, что если я вам скажу...

— Ну, ну, уж ты не беспокойся, мы этих парней уберем, — заверил Бент. — Ты не дрейфь.

— Так что ты видел? — спросил Уэйд. — Ты ведь можешь нам по секрету сказать, что ты видел?

— Я шел домой...

Да, он шел домой. Живет он в шести кварталах от дома Фрэнки. И голова была полна ею. Стоит только о ней подумать, и становишься как пьяный... Он стер с губ ее губную помаду, потом выбросил испачканный платок. Он до сих пор ощущал ее язык в своем рту, свои руки на ее груди. И вот сначала он подумал, что где-то лопнули шины. А может, выстрелы? На улице ни одной машины! Значит, выстрелы. Так он вычислил, что это впрямь выстрелы, и подумал, ай-яй, смотаюсь-ка отсюда подобру-поздорову... Вот он и повернул обратно. Зачем? А затем, чтобы вернуться к дому Фрэнки. Вызвать ее на улицу и сказать, что на улице стреляют и можно ли ему подняться и побыть у нее, переждать... Как вдруг совсем неожиданно он видит этого парня, выбегающего из винного магазина с коричневой сумкой в руках. Вот Доминик и думает, что, наверное, напали на эту лавку, а тип идет по направлению к Доминику, и тот опять думает, что лучше убраться отсюда. И потом... И потом они...

— Я больше ничего не знаю, — сказал Ассанти. — Я боюсь.

— Лучше скажи нам, — медленно произнес Уэйд.

— Боюсь.

— Ну, пожалуйста, — попросил Уэйд. — О'кей?

— Там были двое других типов. Выходили из пекарни, что по соседству.

— И как они выглядели?

Ассанти долго колебался.

— Не стесняйся, если они черные, все равно скажи, — попросил Бент.

— Да, они чернокожие, — сказал Ассанти.

— С оружием?

— Только у одного.

— Только у одного — пистолет?

— Да.

— И все-таки опиши их внешность.

— У обоих джинсы и черные рубашки.

— Рост?

— Оба жуть какие здоровые.

— А волосы? Афро? Бритые? Перманент? «Большой Том»?[3]

— Я не разбираюсь в прическах, — заявил Ассанти.

— Ну ладно. Что было после того, как они вышли из пекарни?

— Они чуть не сбили с ног типа, выходящего из винного магазина. Прямо под фонарем. Столкнулись с ним лицом к лицу, посмотрели на него, как бешеные, и сказали, чтоб он убирался с дороги.

Бент многозначительно взглянул на Уэйда. Вот и главный свидетель. Тип, который выходил из винного магазина. Обделался от страха, сукин сын. Не заявил.

— Что было потом?

— Они побежали в моем направлении.

— Ты хорошо их разглядел?

— Да, но...

— Тебе нечего волноваться, мы их упрячем за решетку надолго.

— Их-то — да, согласен, — рассудительно произнес Доминик. — А вот их дружков? Их тоже упрячете?

— Доминик, мы хотим, чтобы ты посмотрел кое-какие фотографии.

— Я не хочу глядеть на них.

— Почему это?

— Боюсь.

— Да ну, брось.

— Нет уж, не говорите так: брось. Вы ведь не видели этого парня, Сонни. Он же на гориллу похож.

— Что ты сказал?

— Ты назвал чье-то имя?

— Сказал, что его зовут Сонни?..

— Не хочу глядеть на фото, и все тут, — снова заявил Ассанти.

— Так ты говоришь — Сонни?

— Это его имя? Кличка? Сонни?

— Ты знаешь этих парней?

— И одного из них зовут Сонни, так?..

— Поверь нам, тебя никто пальцем не тронет.

— Сонни. А дальше? Как дальше?

Доминик долго смотрел на них. Было ясно, что он очень напуган, и они подумали, что потеряют его как свидетеля, так же как того типа из винного магазина. Ассанти помотал головой, всем своим видом показывая нежелание что-нибудь прибавить к сказанному. На самом же деле это движение выражало внутренний протест, отказ кого бы то ни было опознавать. Он что, сумасшедший, что ли? Опознать убийцу... Не-ет...

— Тот, у которого был пистолет, — тихо сказал Доминик после затянувшейся душевной борьбы с самим собой.

— Ну и что?

— Его зовут Сонни.

— Ты его знаешь?

— Нет, просто слышал, как другой парень так его назвал. Сонни. Когда они пробегали мимо. «Давай, Сонни, жми...» Что-то вроде.

— Но ты их хорошенько рассмотрел, Доминик?

— Да.

— Так ты взглянешь на эти фотографии?

Доминик снова заколебался. И опять покачал головой, говоря самому себе, что это — безумие. Но в конце концов он вздохнул и согласился:

— Ну ладно. Давайте.

— Спасибо тебе, — серьезно сказал Уэйд.

* * *

Единственный белый, которому он мог довериться, был Карелла. Ведь есть вещи, которые вы просто только сами знаете, и точка.

— Будь проклята моя шкура, — сказал Браун так, как если бы Карелла мог немедленно вникнуть в суть дела, хотя на самом деле это было, конечно, далеко не так. — И все это дерьмо, которым я вынужден пользоваться, — продолжал он.

Совершенно потрясенный Карелла повернулся и посмотрел на Брауна. Они направлялись в центр города в машине без специальных знаков. Браун сидел за рулем. У Кареллы на этот раз был с собой револьвер. Казалось, это отвратное утро никогда не кончится. Все началось с лживых обещаний, которые во множестве надавал лейтенант Нельсон из 45-го. Затем собственный лейтенант из 87-го, Бернс, затребовав их к себе в кабинет, заявил, что имел телефонный разговор с адвокатом Луисом Леебом. Тот хотел знать, почему убитая горем вдова, Маргарет Шумахер, вчера утром в своей собственной квартире подверглась истязаниям со стороны детективов, поименно — Кареллы и Брауна!

— Я думаю так: вы ее не истязали, — сразу же сказал Бернс. — Проблема в том, что этот тип грозится лично пойти к нашему высокому начальству, если не получит письменных извинений от вас обоих.

— Ну и ну, — проговорил Карелла.

— Я так чувствую, что вы не в настроении писать извинения. Пошлю-ка я его в одно место.

— Да-да, сделайте это, — сказал Браун.

— Обязательно сделайте, — поддержал Карелла.

— Кстати, как выглядит эта убитая горем дама? — спросил Бернс.

— Да как вообще все по нынешним временам, — сказал Браун. — Ничего себе.

Такое вот утро... Правда, многие разговоры были еще впереди. А ехали полицейские повидаться с Лоис Стайн, замужней дочерью Шумахера, миссис Марк Стайн. И по дороге Браун рассказывал, какая это заноза в заднице — быть чернокожим. В этом случае вы немедленно попадаете под подозрение, тем более если вы еще и здоровенный, и чернокожий. И знаете, что особенно интересно? Ни один белый ни за что и никогда не подумает, что вы — здоровенный чернокожий полицейский. Нет и нет. Он непременно подумает, что вы — здоровенный чернокожий преступник. Ну, знаете, наверное, татуировка у вас даже на заду, а мускулы, мол, накачал в тюремном гимнастическом зале.

Кроме того, Браун всерьез полагал, — а это уже не имело ничего общего с рассуждением о том, почему быть чернокожим — это заноза в заднице, — в нынешней Америке наркотики заказывали музыку. И основными мишенями для «толкачей» были дети негритянских гетто, которые справедливо или несправедливо (Браун считал, что справедливо) были уверены, что они выброшены из царства сказочной «Американской Мечты», то есть возможности добиться неслыханного благоденствия. Единственную грезу, мечту, прочно оставшуюся им в утешение, они могли лелеять в закрутке с крэком. Но наркомания — это очень дорогое удовольствие, даже если вы «крупняк», банкир где-нибудь в центре города. Но особенно дорогим это удовольствие становится на севере полуострова, в черном гетто. В этом случае на что большее можно рассчитывать, если вы негр и без образования? Только подавать гамбургеры в «Макдональдсе», четыре с полтиной в зубы за час работы. А разве этого достаточно, чтобы культивировать постоянный рафинированный кайф — и не от самокрутки, и не от трубки, а от сигареты! Для того чтобы получать кайф от крэка, вы вынуждены встать на путь преступления. Воровать. А люди, которых вы обворовываете, — главным образом белые. Потому что все «бабки» у них. И потому, когда вы видите Артура Брауна, шествующего по улице, вам не приходит в голову, что это идет защитник слабых и невинных, поклявшийся охранять закон в этом городе, штате, во всей стране. Вы думаете, что это идет здоровущий преступник, негр-наркоман. Топчет нашу замечательную страну, где образовался порочный круг: наркотики — преступность — расизм — отчаяние — наркотики и так далее, в том же духе, в том же роде... Правда, все вышесказанное опять не объясняло, почему сидит такая «заноза в заднице», если вы чернокожий.

— Ты знаешь, — вдруг спросил Браун, — что бывает, если у черного сохнет кожа?

— Нет, — сказал Карелла. — Что?

Он продолжал думать о порочном круге, столь ловко описанном Брауном.

— Помимо того, что это причиняет массу неудобств. Не знаешь?

— Да нет, не знаю.

— Мы сереем. Вот, что бывает.

— Ага, — нейтрально выразился Карелла.

— Вот почему, — продолжал Браун, — нам приходится употреблять уйму всяческих лосьонов и масел. Смазывать ими кожу. Это не только у женщин такое. Это и у мужчин тоже.

— Вот оно что, — произнес Карелла.

— Да, да. Приходится смазывать кожу жиром. Чтобы избавиться от шелухи... Ну-ка, повтори адрес, куда мы едем.

— Триста четырнадцать, Саус-Дрейден.

— Масло какао, кольдкрем, вазелин, вся эта дрянь, дерьмо. Нам приходится употреблять все это, чтобы не становиться серыми, как призраки...

— Ну, мне ты не кажешься серым, — сказал Карелла.

— Потому что я втираю всю эту дрянь в шкуру. Вот так-то. Но я предрасположен к появлению угрей на этой шкуре.

— Ага.

— Это еще когда я был подростком. Поэтому, чем больше втираю гадость в шкуру, тем больше появляется угрей. Вот тебе второй порочный круг. Я даже думаю бороду отпустить. Клянусь Господом Богом.

Но Карелла опять не понял, к чему бы это.

— Подай еще вперед, — сказал он.

— Я уже вижу, — отозвался Браун.

Он подкатил к обочине, свернул к паркингу у дома 314 по Саус-Дрейден, вылез из машины, закрыл ее и присоединился к Карелле, стоявшему на тротуаре.

— Вживленные волосы, — сказал Браун, — вроде парика.

— Ага, — реагировал Карелла. — Ты видишь магазинчик-бутик? Хм, бутик! Ни больше, ни меньше.

Магазинчик назывался «Ванесса». Лоис Стайн пояснила, что это не имело ничего общего с ее собственным именем, но звучало как бы с британским акцентом, слегка даже снобистски, и это привлекало изысканных, неординарных женщин. Именно их и обслуживал такой магазин. Впрочем, и сама Лоис выглядела неординарной дамой: великолепный грим, очень элегантный стиль. Тип медовой блондинки с русалочьими глазами. Таких часто видишь в коммерческих клипах: шевелюра по ветру, прозрачные юбчонки не скрывают возмутительно длинных ног. Маргарет Шумахер говорила им, что ее приемной дочери тридцать семь лет, но вот уж чего никак не дашь: она выглядела лет на двадцать с небольшим. Безупречная фигура; серо-голубые глаза придавали лицу выражение таинственно-безмятежного спокойствия.

Голосом, таким же мягким и ровным, как и ее внешность, — а именно такие слова Карелла употребил бы, описывая внешний вид Лоис, — она сразу же заявила, что была очень близка с отцом и что их взаимоотношения с достоинством перенесли горький удар в виде отцовского развода и нового брака. Она даже в толк не могла взять, как такое могло случиться с ним. Ее отец — жертва перестрелки? Даже в этом городе, где закон и порядок...

— Извините меня, — вдруг прервала свой рассказ Лоис, — я не хочу бросить тень на...

Изящные тонкие пальцы прижались к губам, как бы запечатывая их. На губах не было помады, Карелла отметил это сразу же, только легчайшие синие тени на верхних веках у серо-голубых глаз. Ее волосы, казалось, были из кружевного золота. Среди дорогих безделушек, игрушек и пряжи, выставленных на продажу, Лоис была похожа на Алису, которая невзначай затесалась в спальню Королевы[4].

— Это как раз то, о чем мы и хотели с вами поговорить, — сказал Карелла, — как такое вообще могло случиться.

Он немного не договаривал. Именно об эту пору, повсюду, любой и каждый подозревался в совершении проклятого преступления. И в то же время...

— Когда вы виделись с ним в последний раз? — спросил он.

Он спрашивал это потому, что жертвы, — особенно в тех случаях, когда их что-нибудь или кто-нибудь беспокоит, — подчас делятся с родными и близкими сведениями, которые, на тот момент, возможно, и показались бы незначительными, но... Но теперь, в свете трагической кончины, такая информация могла бы сослужить хорошую службу... Давай, давай, Карелла, вперед... Он ждал ответа. Она делала вид, что вспоминала, когда видела отца в последний раз. Своего-то отца, которого убили в прошлую пятницу! В загадочных серо-голубых глазах появилась этакая задумчивость: я вспоминаю, думаю, думаю, когда же я видела дорогого папочку, с которым была так близка и вместе с кем пережила горечь развода и перипетии последующей женитьбы... Браун тоже ждал. Ему пришла в голову мысль, уж не устраивает ли им шоу эта хрупкая Недотрога. Нельзя сказать, что он был знаком со многими белыми женщинами, но знал массу черных. И среди них были даже блондинки, такие, как эта. И они тоже смогли бы мастерски довести тонкую игру до совершенства.

— Я выпила с ним пару коктейлей в прошлый четверг, — сказала она.

За день до того, как он схлопотал себе четыре пули в лицо. А две угодили в его дворняжку...

— И во сколько это могло бы быть? — спросил Карелла.

— В половине шестого. После того, как я закрыла лавку. Мы встретились неподалеку от его офиса. В баре «Крошка».

— Скажите, был ли какой-нибудь особый повод для встречи? — спросил Браун.

— Нет. Просто мы давно не виделись.

— А обычно вы...

— Да.

— ...встречались, чтобы вместе выпить стаканчик-другой?

— Да.

— Не обед и не ужин?

— Нет, Маргарет...

Она замолчала.

Карелла тоже. И Браун.

— Она не одобряла папиных встреч с нами. Маргарет — женщина, на которой он женился после развода с мамой.

Женщина, на которой он женился. Именно так, не опускаясь до того, чтобы называть ее женой. Просто женщина, на которой женился.

— Ну и как вы к этому относились?

Лоис пожала плечами:

— Трудная женщина.

Разумеется, это не было ответом на вопрос.

— В каком смысле — трудная?

— О, собственница до мозга костей. Ревнива до безумия.

«Сильное слово, — подумал Браун, — безумие»...

— Но как все-таки вы относились к ограничениям, которые она накладывала на ваши встречи? — спросил Карелла.

— Конечно, я бы хотела встречаться с папочкой почаще... Я так люблю его... Любила его, — сказала Лоис. — Но раз уж это создавало для него проблемы, я шла на то, чтобы встречаться, когда ему было удобно.

— А какие чувства испытывал он по этому поводу?

— Понятия не имею.

— Вы никогда с ним об этом не говорили?

— Никогда.

— Просто шли навстречу его пожеланиям? — спросил Ка-релла.

— Ну да. Раз он был женат на ней, — сказала Лоис, пожав плечами.

— А как относилась к этому ваша сестра?

— Он никогда не виделся с Бетси.

— Как так?

— Она отнеслась к разводу по-своему.

Браун подумал, что это у всех так.

— Эта предыдущая грязная возня...

— Какая возня? — быстро спросил Карелла.

— Ну хорошо. У него была интрижка с этой, с Маргарет. Он и маму-то бросил поэтому. Но одно дело получить развод и уж только потом встречаться с кем-то. И другое дело, что он затеял развод, потому что хотел жениться на Маргарет. Он долго жил с ней до развода. Понимаете? В этом разница.

— Конечно, — сказал Карелла.

— Ну так вот, моя сестра этого не одобряет. Она прекратила встречи с ним... О, наверное, через девять-десять месяцев после его второй женитьбы. Таким образом я стала как бы его единственной дочерью. Все, что у него и было на самом деле.

Браун подумал, что бы могло означать «все, что у него и было».

— О чем вы говорили в прошлый четверг? — спросил Карелла.

— О том, о сем, ничего определенного.

— А он не говорил, что его что-нибудь беспокоило?

— Нет.

— Не намекнул на какие-нибудь там...

— Нет.

— Неприятности...

— Нет.

— С кем-нибудь повздорил...

— Нет.

— Проблемы личного характера...

— Ничего подобного.

— Ну ладно. Скажем так: он выглядел обеспокоенным, напуганным?

— Нет.

— Озабоченным?

— Нет.

— Может быть, вам показалось, что он чего-либо или кого-либо избегал?

— Избегал?

— Ну, я имею в виду — в разговоре, не договаривал, скрывал что-то.

— Нет-нет, он вел себя абсолютно так же, как обычно.

— А не могли бы вы дать нам хотя бы общее представление, о чем говорили с ним? — вмешался Браун.

— Ни о чем. Разговор папеньки с дочуркой.

— И все-таки — о чем?

— Мне кажется, мы говорили о его поездке в Европу... Он должен был туда отправиться по делам в конце месяца.

— Да. И что же он говорил по этому поводу?

— Только то, что видит поездку в перспективе. Готовится к ней. У него новый клиент в Милане — модельер, дизайнер, собирающийся внедрять свой стиль в этом городе, а потом еще какое-то дело во Франции... По-моему, он назвал Лион...

— А говорил он, один летит или нет?

— Я не думаю, что Маргарет собиралась ехать с ним.

— Не упомянул, кто мог его сопровождать?

— Нет.

— О чем еще вы говорили?

— Вы знаете, действительно, это был разговор ни о чем, о пустяках. Мы ничего такого серьезного не обсуждали. Ну — обычный дружеский треп отца с дочерью.

— Да, но все-таки о чем?

Лоис посмотрела на него с нетерпением, издав, как показалось, вздох досады. Помолчала несколько минут, обдумывая что-то, потом заговорила снова:

— Я ему сказала, что перехожу на диету, а он сказал, что это смешно, мне не требуется сбрасывать вес. О!.. Еще он говорил, что собирается опять брать уроки фортепиано; ведь в молодости он играл в джаз-оркестре...

Ее серо-голубые глаза теперь были воздеты горе, словно стараясь вырвать у неба какие-то воспоминания; кончик губы был закушен: ни дать ни взять — этакая прилежная ученица, корпеющая над домашним заданием.

— Да... И мне кажется, я что-то сказала относительно дня рождения Марка, моего мужа Марка... У него день рождения на будущей неделе, а я еще ничего не купила ему в подарок. А знаете, кстати, это очень трудно — припомнить каждое слово, которое...

— У вас это прекрасно получается, — сказал Карелла.

Лоис скептически поморщилась.

— Значит, день рождения мужа, — вернул разговор в нужную колею Браун.

— Да. Мне кажется, мы обсуждали, что же купить подходящее, Марку так трудно угодить. И папа посоветовал купить ему карманный калькулятор. Марк любит всякие современные технические штучки, он дантист.

Карелла вспомнил дантиста, с которым недавно познакомился. Теперь этот дантист тянул срок в тюрьме Кастлвью. Большой срок. За то, что баловался ядами после работы. Карелла попытался представить себе, каким именно дантистом был Марк Стайн. Стиву пришло в голову, что за всю жизнь ему не понравился ни один зубной врач.

— Калькулятор... Такой, какого у Марка никогда не было. Папа уточнил, что вообще подарки надо выбирать очень тщательно. Я сказала, что хочу подарить Марку собаку, но папа заявил, что собаки доставляют уйму хлопот, когда вырастают из щенков, и я должна прежде хорошо подумать.

«Две пули в собаку, — вспомнил Браун. — Кому в голову придет убить не бродячую собаку?..»

— Скажите, — спросил он, — а собака вашего отца никогда никого не кусала?

— Кусала?

— Ну, может, напугала, зарычала.

— Хм... Я просто не знаю... Во всяком случае, папа ни о чем таком ни разу не говорил. И я действительно не знаю. Не думаете ли вы, что...

— Да нет, спросил просто из любопытства.

Он подумал, что в этом городе есть всякие собаки.

— Бетси ненавидела его собаку, — сказала Лоис.

Детективы уставились на нее.

— Она вообще ненавидит всех собак, но особую неприязнь питала к Амосу.

«Ничего себе имя у собаки», — подумал Браун, тихо кашлянул и спросил:

— Какой породы?

— Черный Лабрадор, — ответила Лоис.

— Почему ваша сестра ненавидела собаку?

— Мне кажется, она как бы символизировала новый брак. Эта собака — подарок Маргарет. Она подарила ее папе на их первое Рождество. Тогда Бетси еще встречалась с отцом. Но она даже вида этой собаки не выносила. А ведь это такое дивное, славное существо, лабрадорчик, знаете ли... Но Бетси — взбалмошная, у нее все чувства переплетаются. Раз уж ненавидит Маргарет, то и ее собаку будет ненавидеть. Очень просто.

— Ваша сестра по-прежнему живет на Родмэн-стрит? — спросил Карелла и показал страничку блокнота, где был записан адрес Бетси.

— Да, это там, — сказала Лоис.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спросил Браун.

— В воскресенье. На похоронах.

— Она была на похоронах? — удивился Карелла.

— Да, — сказала Лоис и грустно добавила: — Потому что она его любила, я так думаю.

* * *

— Отсюда хороший вид, — сказала девушка.

— Угу, — буркнул Клинг.

Они стояли у единственного в этой комнате окна. Неподалеку мост Калмз-Пойнт развесил гирлянды огней над рекой Дикс. Помимо этого потрясающего зрелища и двух-трех зданий на том берегу, больше не было ничего, чем можно было бы восхититься. Клинг снимал квартирку, которая звучно называлась студией. Как будто и в самом деле здесь мог безмятежно и комфортабельно жить и творить художник, небрежно бросая мазок-другой на холст, а затем обрамляя его проволокой. В действительности студия состояла из одной комнатенки и кухоньки размером со стенной шкаф, а также ванной, которую, как казалось, прилепили к помещению после того, как вообще о ней вспомнили. В комнате находились кровать, платяной шкаф, легкое кресло и телевизор с торшером.

Девушку звали Мелинда.

Он подцепил ее в баре, куда ходят в основном для того, чтобы завязать какое-нибудь знакомство. Первое, с чем она сочла нужным ознакомить Клинга, было то, что у нее отрицательные анализы на СПИД. Клинг подумал, что это весьма многообещающее начало. Он тоже сказал ей, что не болен СПИДом. Ни лишаем, ни какой-нибудь венерической болезнью. Она спросила его, не болен ли он какими-нибудь другими болезнями. И они рассмеялись. А вот теперь молча стояли в студии, наслаждаясь видом из окна.

— Сделать тебе коктейль? — спросил он.

— Это было бы отлично, — сказала она. — А что у тебя есть?

В баре она пила гадость под названием «Дьяволово крыло». Она объяснила, что в этом напитке смешаны четыре сорта рома, мятный ликерчик, придающий коктейлю зловещий зеленоватый оттенок, и что-то еще, еще и еще. Она сказала об этом с ухмылкой. Увы, ни четырех сортов рома, ни ликера в роскошной студии с потрясающим видом не было. Только виски, скотч. Сколько ночей он пил это здесь один, совсем один, в темноте. Но сегодня он не был одинок, и на этом фоне скотч, к сожалению, не являлся адекватным видом выпивки. Тем не менее он увещевательно спросил:

— Скотч?

— Как-как?

— Ну, это... — Он растерянно пожал плечами. — Скотч, сорт виски. Но я могу позвонить и заказать для вас что-нибудь более подходящее. Здесь совсем рядом есть питейное заведение...

— Нет-нет, скотч отлично подойдет. Со льдом, пожалуйста. И капелькой содовой.

— Не думаю, что у меня найдется содовая.

— Тогда — вода. Это будет отлично. Буквально одну каплю.

Он налил виски обоим, положил по кубику льда в каждый бокал, а затем в сосуд гостьи брызнул водички из-под крана. Молча чокнувшись, они выпили.

— Чудно, — произнесла она и улыбнулась.

Это была кареглазая шатенка, лет двадцати шести — двадцати семи, невысокого роста, худая и подвижная. В глазах вспыхивала этакая загадочная улыбочка, будто она знает что-то такое, о чем вы не имеете ни малейшего понятия, знает и никогда не поделится с вами... С тех пор как Эйлин бросила Берта, в этой комнате не бывало других женщин.

— Держу пари, еще лучше смотрится в темноте, — сказала она.

Он недоуменно поглядел на нее.

— Вид из окна, — объяснила она.

Опять та же улыбочка на губах. Он подошел к торшеру и выключил лампу.

— Вот так, — сказала она. — Смотри.

Там, в окне, бриллиантовая брошь моста была покрыта красными крапинками огней автомашин, этого вечного движения через реку. Он подошел к окну и обнял Мелинду, не поворачивая к себе.

Она подняла голову, он поцеловал ее в шею; она повернулась, их губы встретились, он нащупал ее грудь, и у нее перехватило дыхание. Она посмотрела на него, по-прежнему улыбаясь фальшивой джокондовской улыбкой.

— Я буквально на минутку, — шепнула она, выскальзывая из его рук, и побежала в ванную, продолжая улыбаться. Дверь за ней закрылась, он услышал журчание воды. Комнату освещали только огни на мосту. Он подошел к кровати и присел на краешек, прислушиваясь к шуму кондиционера.

Он очень удивился, услышав телефонный звонок, и тотчас снял трубку.

— Алло? — сказал он.

— Берт? Говорит Эйлин...

* * *

Она помнила свой давний звонок, когда они еще не были близки. Ей было трудно заставить себя позвонить, потому что она тогда непреднамеренно обидела Берта и звонила, чтобы попросить прощения. Но сегодня звонить было значительно труднее. Она звонила не для того, чтобы извиниться, а может, именно и для этого. Но как бы то ни было, она руку дала бы на отсечение, лишь бы не звонить вообще.

— Эйлин? — сказал он, сраженный изумлением наповал. — Уже столько месяцев прошло...

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

Она чувствовала себя дурой, круглой дурой. Неуклюжей, полной идиоткой.

— Эйлин? — переспросил он.

— У тебя не очень-то легкие времена? — с надеждой спросила она.

Надо было спешно что-то менять. Позвонить позже или больше никогда не звонить. Во всяком случае, предварительно все обдумав. Проклятущая Карин с ее блестящими идеями...

— Нет, нет, — сказал он. — А как ты?

— Великолепно. Берт, я звоню потому...

И тут она услышала, как кто-то произнес: «Берт?»

Должно быть, он закрыл мембрану рукой. И такое неожиданное молчание на другом конце провода. У него несомненно были гости. Женщина? Судя по голосу, именно так...

На Мелинде были только трусики-бикини и легкие туфли на высоком каблуке. Ее четкий силуэт вырисовывался в дверном проеме ванной, груди оказались больше, чем когда она была одета; на лице — та же улыбочка.

— А у тебя есть еще одна зубная щетка? — спросила она.

— О да, — бормотал он, прикрывая левой ладонью трубку. — Там должна быть совсем новая... В шкафчике рядом с душем. Да, там есть неиспользованная...

Она поглядела на телефонную трубку в его руке и выгнула бровь. Опять улыбнулась тайно-тайно. Повернулась с провокационной целью продемонстрировать вихляющий задик, почти ничем не прикрытый. С минуту она стояла, совершенно как Бетти Грэйбл[5] на знаменитом плакате времен второй мировой войны, затем закрыла за собой дверь ванной, лишив его такого великолепного зрелища.

— Эйлин? — опять спросил он.

— Да, привет! У тебя кто-то есть?

— Нет.

— Мне послышался чей-то голос.

— Телевизор включен.

— А мне послышалось, что тебя назвали по имени.

— Нет, я здесь один.

— Ну ладно, я вкратце, я тебя не задержу, — сказала она. — Карин...

— А я никуда не тороплюсь, — сообщил ей Берт.

— Так вот, Карин считает, что это была бы отличная идея, если мы все вместе, втроем...

— Карин?!

— Левковиц. Мой психодоктор.

— О да, да. Как она там?

— Прекрасно. Она считает, что нам следует побыстрее встретиться втроем и обговорить кое-что, постараться...

— О'кей. Когда угодно.

— Ну хорошо, я надеялась, что ты... Ладно. Обычно мы встречаемся с ней по понедельникам и средам. Как ты смотришь на это?

— Когда угодно.

— Как насчет завтра?

— Во сколько?

— В пять...

— Отлично.

— Тебе годится?

— Да, отлично.

— Ты знаешь, где ее офис?

— Знаю.

— Здание штаб-квартиры, пятый этаж.

— Да.

— Итак, я увижу тебя завтра, в пять.

— Да, увидимся там, — сказал он и смутился. — Много воды утекло?

— Да, да. Ладно. Желаю тебе хорошо провести вечер, Берт...

— Может, Карин скажет, что я сделал не так.

Эйлин промолчала.

— Потому что я все время об этом думаю, — закончил Берт.

Но тут включилась ее служебная рация: биип, биип. Она не смогла сразу вспомнить, где оставила аппарат, или, как они его звали, «бипер». Затем ринулась к кофейному столику, в темноте, как летучая мышь, нащупала рацию, продолжавшую издавать пронзительные нетерпеливые звуки — биип, биип...

— А ты знаешь, что я сделал неправильно? — спросил Берт.

— Берт, мне пора бежать, у меня «бипер» беснуется вовсю.

— Вот если бы кто-нибудь мог мне сказать...

— О, Берт, милый, пока! — крикнула она, бросая трубку на рычаг.

Глава 6

Улица была полна детей в купальниках. Пожарный кран-гидрант на углу квартала все еще был открыт, и брезентовый рукав с наконечником до сих пор разбрасывал искрящиеся водяные каскады. Всего несколько минут назад дети брызгались и плескались под искусственным водопадом, но теперь все переместились туда, где было по-настоящему интересно. Перед зданием находился бело-голубой тягач-грузовик Службы чрезвычайных происшествий, а патрульные полицейские машины расположились по обеим сторонам прилежащей улицы. Было много мужчин в защитных шлемах и женщин в шортах и комбинезонах; все они прятались за барьерами, которые успела возвести полиция. Стояла жаркая летняя ночь, завершившая один из самых жарких дней этого лета. Температура воздуха и в десять вечера зашкаливала под тридцать градусов. И без этого события, обещавшего острое и пряное развлечение, причем экспромтом, на улицах все равно болталась бы тьма праздного люда.

В этом городе за первую половину года уже было зарегистрировано более тысячи двухсот убийств. Сегодня в шумном районе, который некогда был сплошь испаноязычным и где теперь образовался этакий Вавилончик, состоявший из испанцев, вьетнамцев, корейцев и иранцев, произошло из ряда вон выходящее событие: 84-летний мужчина из Гуайямы, что в Пуэрто-Рико, держал на коленях свою восьмилетнюю «чистокровную» американскую внучку, грозя увеличить пугающе трагическую статистику убийств еще на одну единицу. В правой руке у него был револьвер, дуло которого покоилось на плече внучки и было нацелено на ее ухо.

Инспектор Уильям Каллен Брэди приставил к двери сотрудника своей команды, говорившего по-испански, но за все это страшное время старик произнес лишь пять слов, причем только по-английски:

— Идите прочь, я убью ее.

Он сказал это с акцентом, но тем не менее вполне четко и понятно. Если, дескать, они не уберутся от двери квартиры на пятом этаже, где он жил со своим сыном, невесткой и тремя внучками, он отправит меньшую из внучек обратно на Карибские острова в гробу.

На лестничной площадке, которую блокировала команда «парламентеров», можно было задохнуться от жары, но все думали только о старике и девчушке. Эйлин и другие курсанты были проинструктированы, что главное в таких ситуациях — блокировать захватчика в минимально просторном месте, однако ей не вполне было ясно, кто на самом деле кого блокировал или сдерживал. У нее было впечатление, что старик выбрал свой собственный тип соревнования и сам вел счет очкам; не подумайте, что это — каламбур, Боже сохрани... На крохотной лестничной площадке пятого этажа, провонявшего запахами экзотической кухни, были сами блокированы по крайней мере три дюжины офицеров полиции, не считая тех, кто занял места на пожарной лестнице или теснился в квартире на первом этаже. Полиция реквизировала ее в качестве КП. Спасибо, мэм, мы вам пришлем расписку... Да и на крышах была тьма-тьмущая полицейских, а пожарные уже раскидывали во дворе свои сети, на тот случай, если старцу взбредет в голову выкинуть внучку в окно. В этом городе вы никого и ничем не удивите.

Полицейский, «работавший с дверью», был очень опытным «говоруном»; вообще-то он служил в отделе разбойных нападений. Его звали Эмилио Гарсиа, он бегло говорил по-испански, но старик не откликался, упорствуя в своем желании говорить только по-английски. Разумеется, при очень скудном словарном запасе. Бормотал, как заклинание: «Идите прочь, я убью ее...» В целом возникла довольно щепетильная ситуация. Квартира находилась, как на зло, в том муниципальном доме для бедных, где только на прошлой неделе бригада «наркоши» застукала во время облавы четверых; трое из них были именитыми, заядлыми «пушерами», зато четвертый, пятнадцатилетний парень, по стечению обстоятельств оказался на «малине» случайно; он служил посыльным в ближнем супермаркете и принес на «малину» пиво. Только и всего.

Но парень был чернокожий.

А это привело к тому, что один из самых ярых возмутителей спокойствия в городе, передовой агитатор и глашатай идей, обожавший любоваться своей смазливой мордашкой на телеэкранах, собрав отовсюду опытных горлопанов и кликуш, теперь вместе с ними устраивал обструкцию не только муниципальной программе строительства жилья для бедных, но, конечно же, заодно и местному полицейскому участку. Они хором очень громко проклинали полицейскую жестокость. Пикетчики также распинали расизм, отсутствие законности и мира, словом, обычные лозунги-штампы, призванные еще более ужесточить трения, и без того накалившиеся в этом зачумленном городе, стоявшем на грани гражданской войны. «Проповедник», — как любовно называли его последователи, — естественно, тоже был сегодня здесь; на нем была пурпурная феска и ярко-красная рубашка, купленная еще в Найроби и сейчас расстегнутая до пупа, эффектно открывающая всем взорам массивную золотую цепь и болтавшееся на ней распятие. Как-никак, а человек этот считался посланником божиим, хоть и проповедовал только доктрину ненависти. Уж лучше бы его сегодня здесь не было, никто из служителей правопорядка не нуждался в дополнительной вспышке ненависти...

Тип в квартире был пуэрториканцем, что делало его членом второй по величине в городе «семьи» нацменьшинств, и если что-нибудь приключилось бы с ним и его внучкой, если хоть один из полицейских сделал бы неверный шаг или проявил какие-то признаки шовинизма, пришлось бы заплатить просто по адскому счету. Вот почему все, имевшие хоть малейшее касательство к департаменту полиции, даже коллеги из транспортного отдела в их коричневых униформах, ходили буквально на цыпочках вокруг дома и в самом доме, не говоря уже об Эмилио Гарсиа, который боялся сказать лишнее слово, ляпнуть что-нибудь ненароком, что могло бы привести к непоправимому: голова девчушки была бы разнесена на мелкие кусочки...

— Послушайте, — повторял Гарсиа. — Я хочу поговорить с вами один на один.

— Пошел вон, — отвечал старик. — Я ее убью.

Внизу, в холле, Майкл Гудмэн беседовал с невесткой старика, привлекательной дамочкой лет под сорок. На ней были сандалеты, голубая мини-юбка, красная кофточка-гольф. Она бегло говорила по-английски без малейшего акцента. Она родилась уже в этой стране, и ей претило присутствие здесь этого старика. В ее глазах он явно бросал тень на нее как на стопроцентную американку, а потому она тщательно подчеркивала свой новый образ, местный имидж уже другого, нового засола. Ее муж был младшим из сыновей старика. Вообще-то у того было четверо сыновей и три дочки, все граждане Америки. Но именно этот сын, в отличие от других, счел нужным забрать с собой старца, когда наконец решил покинуть родные острова. Его жена настаивала на том, чтобы свекор говорил по-английски, раз уж он живет в ее доме, в Америке. Эйлин подумала, не в том ли причина, что старик отказывался говорить по-испански с Эмилио Гарсиа.

Вместе с другими курсантами она стояла в тесном кольце, окружавшем Гудмэна и невестку старика, возле открытой двери «командного пункта». Там инспектор Брэди имел тяжелый разговор с Ди Сантисом из отдела чрезвычайных происшествий. Никто не хотел, чтобы это происшествие вышло из-под контроля. Они спорили, стоит отзывать Эмилио от двери или нет. Сначала все думали, что испаноязычный парламентер — наилучший кандидат, и вот теперь...

— А как по-вашему, — спросил Гудмэн невестку, — почему он это делает?

— Да потому что из ума выжил.

Ее звали Джерри Вальдез. Она успела рассказать Гудмэну, что имя мужа — Джой, а старика — Армандо. Разумеется, Вальдез. Все — Вальдез, включая маленькую жертву, Памелу Вальдез. И, кстати, когда же наконец они кинутся туда и спасут ее?..

— Сейчас мы делаем все, чтобы по-хорошему уговорить вашего свекра, — заверил Гудмэн.

— Послушайте. Плюньте на уговоры. Почему вам просто не пристрелить его? Пах-пах!

— Но, миссис Вальдез...

— Он же причиняет зло моей дочке!

— Вот мы и стараемся сделать так, — сказал Гудмэн, — чтобы никому не было больно.

В целом он употреблял лексику и жаргон их бесконечных занятий на курсах, которые велись почти с утра до ночи и даже по воскресеньям. Не думайте о сдерживании, забудьте о том, чтобы установить контакт, не обещайте безнаказанности. Берите в руки ком грязи, обрабатывайте его, очищайте, быстро, умело; мы же все время говорим, говорим и говорим с захватчиками, стараемся обеспечить безопасность обеих сторон.

— Нет-нет, — опомнившись, сказал Гудмэн женщине, — мы так говорим не только о нем, мы говорим обо всех.

Он сказал это на тот случай, если женщина все еще не понимает, что никто не бросится внутрь, паля из гранатомета на манер Рэмбо.

Марта Халстед, та самая крутозадая брюнетка с глазами, выражавшими вечное пожелание всем отправиться прямой дорогой в пекло, казалось, имела стопроцентные шансы на сегодняшнюю работу с дверью. Она то и дело смотрела туда, где Гарсиа тщетно заклинал старика по-испански; карие глаза Марты горели от предвкушения, ожидания, просьбы: если вы решите сменить Гарсиа, тогда выберите меня, назначьте меня. Я сделаю дело... Эйлин подумала, что Марта и в самом деле сделает это дело...

Эйлин как-то спросила Энни Роулз, что ей известно о Марте. Энни знала ее еще со времен совместной работы в отделе по борьбе с разбоем. Энни назвала ее «специалисткой», и Эйлин не сразу поняла, что это означало. Оказалось, совсем не то, что она думала. Может быть, специалистка по раскрытию обстоятельств, связанных с разбойными нападениями и ограблениями? Так? Она это имела в виду? Энни сказала:

— Да нет, совсем не то, что ты думаешь, Эйлин... Ну как бы это тебе объяснить? Неужели ты вообще никогда не слышала, что значит у них такой термин? Ну ладно, поделюсь с тобой...

Эйлин вся обратилась в слух. И Энни объяснила, что этим словом называют женщину, которая предпочитает самые рафинированные способы утоления любовного голода... Понимаешь? Ну, понимаешь?.. Да нет, все-то ты знаешь, только разыгрываешь меня... «Боже, — подумала Эйлин, — так вот, значит, какая она специалистка... Смотрите-ка, а с виду такая неприступная, держится на дистанции, а в действительности — горячее сердце и еще более горячие уста... Век живи, век учись... Не стоит судить о книге по обложке...»

С другой стороны, было ясно, что в данном случае именно сегодня редкие способности Марты предоставляли столько же шансов, как если бы сейчас ей выпало счастье играть на флейте в филармоническом оркестре. Впрочем, кто знает, может, она каким-то мистическим образом и наигрывала сладкую мелодию в уши инспектора и доктора... Кому известны все обличья дьявола? Но если даже так, вряд ли кто-нибудь из них рискнул бы сейчас поставить к двери неопытную курсантку, особенно потому, что еще недели не прошло с тех пор, как попрыгунчики из «наркоши» убили черного подростка. Сколько ни изучай теорию, а сейчас важнее всего голая практика, и в этот момент требовался только большой профессиональный опыт работы в этой области, ничего, кроме опыта. Ну кто в здравом уме решится послать на это дело непрофессионала? В такой-то ситуации... Так что, кусай губы в кровь, Марта, исходи злобой. Сегодняшний вечер — для специалистов другого профиля.

Все увидели, что Гарсиа подает какие-то знаки.

Рука его была прижата к боку, чтобы старец не увидел, ничего не заподозрил и не нажал на спусковой крючок. Но Гарсиа, без сомнения, что-то сигнализировал ладонью, экстренно, энергично: давайте сюда еще кого-нибудь, и, пожалуйста, побыстрее. Марта увидела это первая, потому что не отрывала глаз от двери, ожидая вожделенной возможности действовать. Она-то и шепнула Гудмэну, что Гарсиа что-то хочет сказать. Гудмэн отправился к Брэди, и инспектор собственной персоной спустился на лестничную площадку, чтобы посмотреть, в чем там дело. Он решил, что следует сменить Эмилио, и ему предстояло выбрать замену. Знание испанского уже не являлось первостепенным фактором: старик говорил по-английски, и было очевидно, что он и впредь будет говорить только по-английски. Брэди подумал, что в такой неустойчивой ситуации, возможно, он сам наиболее подходящая кандидатура. И тем не менее он спустился вниз, чтобы оценить положение со всех точек зрения.

Джерри Вальдез рассказала Гудмэну и его ученикам, что ее свекор — сексуальный маньяк. Сколько раз она ловила его по ночам, когда он тискал или щекотал девочек. Собственно, с этого сегодня все и началось. Она опять застукала его за этим грязным занятием и пригрозила отправить обратно на проклятую родину, если он не перестанет приставать к ее дочерям. И вот тогда старец достал из шкафа револьвер, оттуда, где его прятал Джой, затем схватил Памелу, самую юную из всех, — ей всего восемь, — и заорал, что убьет всех, если его не оставят в квартире одного с девчонкой.

Гудмэн подумал, что перед ними стоит очень серьезная проблема.

Брэди вернулся наверх вместе с Гарсиа. У двери теперь никого не было. Только масса полицейских, слонявшихся по холлу в ожидании Бог знает чего.

— Майк? — сказал Брэди. — Можно тебя на минутку?

Они втроем вошли в квартиру, где был устроен командный пункт. Брэди прикрыл за собой дверь...

Тут Джерри Вальдез стала объяснять курсантам, что на самом-то деле она не считала свекра сексуальным маньяком. Понимаете, просто старческий маразм. Знаете, что это такое? Ему 84 года, он часто забывается, думает, что он все еще мальчик, гоняющийся за девчонками на пляже, поэтому щиплет их, тискает... Понимаете? Конечно, все это стыд и срам. Но жалко же. И тем не менее она бы не хотела, чтобы он гонялся за ее дочушками. Ведь это растление малолетних. Разве не так?

Эйлин согласилась: да, именно так. Но все ее мысли были в комнате, где совещались те трое.

Если бы не револьвер, то все это смахивало бы на буффонаду. Старец хотел девку.

— Что вы хотите этим сказать — девку? — спросил Гудмэн.

— Он мне заявил, что поменяет свою внучку на девку, — ответил Гарсиа.

— Девку?!

— Он сказал, что, если мы пришлем ему девку, он отдаст нам внучку.

— Девку?!! — снова переспросил Гудмэн.

Не слыхано. За все годы, проведенные им в переговорах с захватчиками, еще ни один из них не требовал даму. Одни настаивали на том, чтобы им принесли сигареты и пиво; другие включали в условия реактивный лайнер до Майами или — немедленно — спагетти с густым томатным соусом. Но Гудмэн ни разу не сталкивался ни с одним, который бы затребовал девку, шлюху. Это было нечто новенькое в анналах переговоров с захватчиками. Нет, вы только подумайте: такой преклонный старик требует у них девку!

— Значит, говорите, девку? — опять повторил Гудмэн, недоверчиво качая головой.

— Девку, — подтвердил Гарсиа.

— А сказал он это по-испански или по-английски? — спросил Брэди.

— По-испански.

— Значит, здесь нет ошибки.

— Какая там ошибка! Он хочет девку. Он сказал буквально: уна чикита. Это по-испански значит — девушка. Но я думаю, что он хочет именно девку.

— Так, значит, он хочет девку.

— Да.

— Старый козел захотел шлюху, — философски заметил Брэди.

— Да.

— Майк! — сказал Брэди. — Что ты об этом думаешь?

Казалось, Гудмэна данное событие забавляло. Но все это было далеко не шуткой.

— Можем мы послать за шлюхой? — спросил Брэди.

— И за дюжиной красных роз, — отозвался Гудмэн. — Ну не забавно ли?

— Майк! — грозным голосом произнес Брэди.

— Видишь ли, просто мне никогда не приходилось сталкиваться с подобными требованиями.

— Так можем мы достать для него распроклятую шлюху или нет? — продолжал Брэди. — Подсунуть ему шлюху вместо девочки?

— Конечно нет, — сказал Гудмэн. — Мы никогда не меняем заложников на заложников. Это — первое и непреложное правило. Если мы пошлем туда проститутку и он у нее мозги вышибет, ты представляешь себе, какой шум поднимет пресса? Что они из этого сделают? Ты только подумай: на прошлой неделе — подросток, а на этой — девушка.

— Ну да, — мрачно согласился Брэди. — Ты прав.

Гарсиа слишком долго простоял на дверях и в любом случае не хотел, чтобы что-нибудь сорвалось; не хотел, чтобы старик укокошил внучку или кого-либо еще. Мало ли кого могли прислать. Гарсиа был всего-навсего детективом второго класса и отнюдь не желал вляпаться в историю из-за всего этого дерьма. Конечно, надо делать свою работу, причем делать хорошо, но в то же время и свой тыл нужно сохранить. Он слишком долго был полицейским, чтобы не знать этой простой житейской мудрости. Поэтому он ждал, что решит Брэди, его босс. Гудмэн был так, шпак, цивильный психодоктор, никто для Гарсиа. А Брэди — старший по чину. Поэтому Гарсиа ждал, какой будет приказ.

— У нас здесь как раз есть две девушки, — сказал Брэди.

Он имел в виду женщин-полицейских, проходивших тренировочную программу...

Разумеется, старик не знал, что Марта Халстед была «специалисткой». Лишь мельком взглянув на нее, он сказал Гарсиа по-испански, что, если они не приведут более соблазнительную и хорошенькую девку, он тотчас пристрелит внучку. Он дает им на это десять минут. Марта, эгоистка до мозга костей, посчитала, что ею пренебрегли из-за того, что на ней были белые кеды, джинсы и безрукавка. Наверняка старик ожидал, что ему предоставят особу, смотревшуюся как настоящая проститутка. Поэтому Марта высказалась в том плане, что Эйлин — впрочем, одетая так же, как и Марта, если не считать кеды, — больше похожа на проститутку.

— Что вы на это скажете, Эйлин Берк? — спросил Брэди.

— Сэр?

— Хотите вы заняться этим или нет? Пойти к нему?

Опять, опять работа с «подставой», приманкой... Такая мысль пронеслась в ее голове... Либо они посылают вас на улицу при «марафете», либо надо усесться в джинсах и рубашке на колени к старику и стараться уговорить его не стрелять. Либо сами его убьют. Но ведь она пошла в команду Гудмэна только потому, что не хотела убивать...

— Если сначала выманить у него револьвер, тогда я займусь. Пойду туда, — сказала она.

— Мы так с ним не договаривались, — произнес Брэди.

— Он освобождает внучку, а мы предоставляем ему... девушку.

— И что потом?

— Жизнь ребенка вне опасности. Спасена, — сказал Брэди.

— А как со мной? Я тоже в безопасности?

Брэди посмотрел на нее.

— Но мы же не можем послать туда настоящую проститутку.

— Я понимаю. Я спрашиваю вот что: вы меняете мою жизнь на жизнь ребенка, сэр. Так?

— Но от вас же будет зависеть: успокоить его, отобрать у него револьвер.

— Как же я его успокою? — спросила Эйлин.

— Но мы ведь проигрывали такие ситуации, — ответил Брэди.

— Не совсем так, сэр. Такие ситуации мы никогда не проигрывали. Субъект требует шлюху, а взамен получает полисмена.

— Но это только вариант классической ситуации со взятием заложников, — сказал Брэди.

— Я так не думаю, сэр. Мне кажется, он будет очень разочарован, если узнает, что я — полицейский офицер. И мне думается, что уж в этом случае он пустит в ход оружие, если...

— Откуда ему знать, кто вы, — упорствовал Брэди.

— Так что же, придется ему лгать, сэр? Я-то полагала, что, как только контакт установлен, мы все время говорим только правду.

— В этом случае можно несколько покривить душой.

Гудмэн взглянул на нее.

— Инспектор, — вмешался он, — я думаю, мы вносим сумятицу в душу Эйлин.

— Отнюдь не хочу ее как-то смущать, — сказал Брэди. — Но на моей совести висит жизнь восьмилетнего ребенка, находящегося в лапах сумасшедшего старика, который возжелал девку, а иначе убьет этого ребенка. Итак, предоставляю я ему девку или как? Поймите: сейчас именно в этом состоит кардинальный вопрос жизни или смерти.

— Но я же не шлюха, сэр, — произнесла Эйлин.

— Понимаю, понимаю. Но вы — полицейская служащая, и в прошлом вам приходилось подделываться под шлюх.

— Да, сэр, это было. Но дело в том...

— А сейчас, стало быть, вы не хотите подделаться под шлюху? — резонно заметил Брэди. — Вот в чем дело, детектив Берк. Хотите вы изобразить шлюху, чтобы спасти жизнь маленькой девочки? Или не хотите?

«А что будет с моей жизнью?» — подумала Эйлин.

— Сэр, — сказала она, — вы можете мне подсказать, как я могу изъять у него оружие? Едва я окажусь там, как он догадается, что я прислана только для переговоров, а вовсе никакая не шлюха, и как я заставлю его сдать револьвер?

— Детектив Халстед изъявляла желание войти в квартиру и заняться делом в объеме, который был нами оговорен, — ответил Брэди. — Скажите, вы такой же добрый человек, как Халстед? У вас что, мурашки бегут по коже, детектив Берк? Марта добровольно приняла вызов — заняться переговорами в исключительно опасной обстановке. Я, конечно, ясно представляю себе весь риск, связанный с этим предприятием. Неужели вы думаете, что не представляю? Уж я-то в эти игры играю давным-давно...

«Ничего себе — игры», — подумала Эйлин.

— ...и когда я говорю, что не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, то есть вообще никто — ни захватчик, ни жертва, ни тем более член моей команды, — я говорю именно то, что думаю. Я же не прошу вас сделать то, чего сам бы не сделал...

«Ну вот ты и сделай», — подумала Эйлин.

— И поверьте, — продолжал витийствовать Брэди, — что ваша безопасность мне так же дорога, как моя собственная. Да. Но сейчас ситуация достигла такой критической временной отметки, когда нам предстоит принять решение: или мы ублажим прихоть старика, или создадим реальный риск угрозы для жизни ребенка. Он дал нам десять минут, и восемь из них уже истекли. Так как же прикажете нам поступить, детектив Берк?

— Сэр, вы настаиваете на том, чтобы я пошла туда безоружная?

— Это то, что мы им обещаем. Всегда им обещаем... Нет оружия — нет потерь.

— Но у него-то есть оружие, сэр.

— А у них всегда оно бывает, — сказал Брэди. — Ножи, например. Уж какое-нибудь оружие да всегда есть.

— У него револьвер, сэр.

— Да, здесь именно такой случай.

— Но ведь это должно быть просто сумасшествием с моей стороны! — воскликнула Эйлин.

— Ну, это ваше дело — решать. Такая уж работа. — Брэди посмотрел на часы. — Ну как, Берк? У нас время кончается. Да или нет? Поверьте, в этом городе масса женщин-полицейских, которые сочли бы за счастье работать с нашей командой.

«Женщины-полицейские, — подумала Эйлин. — Ну что? Разрубишь ты этот узел, детектив Берк? Мышь ты или человек?.. Ах, да поди оно все...»

— Я поторгуюсь с ним, прежде чем войти.

Брэди вытаращил глаза.

— Поработаю с дверью. Старик может думать что угодно, но никто не войдет в квартиру до того, как он освободит девчонку и сдаст оружие. Это мое условие. Хотите — соглашайтесь, хотите — нет.

Брэди не спускал с нее глаз.

Она подумала, что, как бы ни обернулось дело, завтра же ее в этой команде не будет. То же, что с Мэри Бет Мулэни.

— Хотите или нет? — повторил Брэди.

А возможно, он выгонит ее, сейчас же...

— Да, сэр. Хотите — да, хотите — нет, — сказала она.

— Ну, если что-нибудь случится с девочкой... — произнес Брэди, не закончив фразы.

* * *

Старик подумал, что новая, «рыжая», дает сто очков той, костлявой, с глазами дворняжки. Жаль, правда, она не умеет говорить по-испански, но в его-то годы уже не до жиру. И так шикарно, что глаза у нее синие, как море, а груди мягко волновались, словно дюны на его родном острове. Веснушки золотым дождем осыпали щеки и переносицу. Просто красотка. Он очень везучий человек.

— Нам надо поговорить, — сказала она. — Меня зовут Эйлин.

Дверь в квартиру была чуть-чуть приоткрыта, на дверной цепочке. Он мог разглядеть ее лицо и тело в щелочку. Старик также знал, что и она видела револьвер у ушка девочки. А палец все время был на спусковом крючке.

Его сын всегда держал в шкафу этот револьвер заряженным. Плохое у них здесь стало соседство, как только понаехали все эти чужеземцы.

— А о чем мы будем говорить? — спросил он.

— О том, как я к тебе войду.

На курсах их учили не лгать захватчикам. Она постарается сделать так и на этот раз. Не скажет, что она шлюха. Но также и не скажет, что не шлюха. Маленькая недомолвка, которая может спасти ей жизнь. Пока. Пока кто-нибудь не пострадает. И этого она уже не переживет...

— Не могу же войти к тебе, пока у тебя в руках револьвер, — сказала Эйлин.

Она видела в щелку, что старик улыбнулся мудрой улыбкой. Морщинистый старец с белой бородой патриарха; темноглазая девчушка на коленке, револьвер у самого уха. Если что-нибудь с ней случится...

— Я просто боюсь, ну, как это я войду, а у тебя револьвер.

— Да, — подтвердил старик.

Интересно, что бы это значило на самом деле?

— Но ведь именно поэтому, — сказал он, — они и послали тебя ко мне, рыжуха. Разве не так? Потому что у меня револьвер.

Он говорил с сильным акцентом, но вполне понятно. И кстати, совершенно логично. Единственная причина, заставившая их пойти на его условия, заключалась как раз в том, что у него был револьвер.

— Твоя внучка тоже, наверное, очень напугана, — сказала Эйлин.

— Я люблю мою внучку, — отозвался он.

— Да, но я уверена, что она боится револьвера.

— Нет, с ней все в порядке. Так, дорогая? — Он потрепал ее по спинке свободной рукой. — И потом я же ее отпущу, когда ты войдешь. Так на так, правда? Ты входишь, я ее отпускаю. И все счастливы.

— Кроме меня, — произнесла Эйлин, улыбнувшись.

Она знала, что у нее добрая улыбка.

— Хм, я вовсе не хочу, чтобы ты осталась недовольна, — игриво сказал старик. — Уж я расстараюсь, чтобы сделать тебе хорошо.

— Но только не с этим револьвером в руках. Я боюсь его!

— Когда ты войдешь, — сказал он, — я отпущу девочку. Потом мы сможем закрыть дверь, и я уберу револьвер. Я сделаю тебя очень счастливой.

«Ну, конечно, — подумала она, — не сомневаюсь...»

— Послушайся меня, — Эйлин заговорщически понизила голос, — почему бы тебе сначала не отпустить девочку?

Итак: сначала — заложник, оружие — потом. Все по правилам.

— Ты входишь, она выходит, — сказал он. — Такой был уговор.

— Да, но когда они с тобой договаривались, они не знали, что я боюсь револьверов.

— Такая красивая и боишься маленького револьверчика? — кокетливо произнес старик и осторожно погладил висок девчонки дулом, она мигнула.

«Боже, смилуйся...» — молилась Эйлин.

— Я вправду боюсь, — повторила она. — А вот если отпустишь девочку, поговорим насчет револьвера. В интимной обстановке. Один на один.

— А ты мне скажи, чем мы еще займемся в интимной обстановке?

— Сначала отпусти девочку.

— Нет. Заходи и скажи, что мы будем делать интимно.

— Почему ты не снимаешь дверную цепочку?

— А зачем?

— Чтобы я лучше тебя разглядела.

— Для чего это тебе?

— Ну, трудно же разговаривать, не видя друг друга.

— А мне кажется, легко.

«У, противный, упрямый старый ублюдок...»

— А ты разве не хочешь получше меня рассмотреть? — спросила она.

— Это было бы прекрасно.

— Вот и сними цепочку. Открой дверь пошире.

— Ты полисмен? — спросил он.

«Хоть стой, хоть падай...»

— Нет, я не полисмен, — сказала она.

Абсолютная правда. Полисменша — да. Полицейская служащая — да. Но не полицейский, не мужчина-полисмен. Она подумала, что вышла из положения. Уж это она как-нибудь переживет.

— Потому что, если ты полисмен, — сказал он, — я убью девочку.

«А вот с этим она не проживет, это — точно...»

— Нет, — снова возразила она. — Я не полисмен. Ты же сказал, что хочешь женщину.

— Да.

— Вот я женщина и есть.

Она вновь увидела сквозь щелку, что он улыбается.

— Ну-ка, зайди и покажи, на что ты годишься как женщина.

— Нет, ты подумай сам: чтобы я могла войти, надо снять цепочку.

— А тогда войдешь?

— Войду, если снимешь цепь. — Она помедлила. — И выпустишь девочку. — Она снова помедлила. — И положишь оружие на пол.

Молчание.

— Тогда войду.

Опять — молчок.

— Ты слишком много хочешь, — сказал он наконец.

— Да.

— Ты получишь много удовольствия, — произнес он и подмигнул.

— Уж я надеюсь. — Она тоже подмигнула.

Двусмыслицы летали, как молнии в грозовую ночь.

— Расстегни блузочку, — попросил он.

— Нет.

— Ну распахни же ее для меня.

— Нет.

— Дай взглянуть на твои груди.

— Нет, — сказала она. — Сними цепочку.

Молчание.

— Ну ладно, так и быть.

Она молча ждала. Он наклонился, не вылезая из кресла, вытянул левую руку и снял цепочку. Девочка — по-прежнему на коленке. Револьвер по-прежнему у виска. А палец, как и прежде, на спусковом крючке, Она подумала, что ей нужно толкнуть дверь так, чтобы свалить его с кресла, ведь он стар и немощен. Зато револьвер — не старый, как раз подходящего возраста.

Она осторожно приоткрыла дверь. Теперь Эйлин могла видеть его всего, синие обои в глубине, синие глаза на их фоне и седую бороду, как у медведя гризли. Он твердо смотрел на ее лицо, и улыбка предвкушения играла на его губах.

— Привет! — бросила она.

— Ты еще краше, чем я думал, — сказал он.

— Спасибо. Ты помнишь наш уговор?

— Да, ты идешь ко мне.

— Только после того, как отпустишь девочку и положишь револьвер.

— Да, я знаю.

— Ну так что же, ты отпускаешь ее или нет?

— Почем я знаю?..

— Но я же дала тебе слово.

— Почем я знаю, что ты придешь ко мне?

— Я же сказала: приду. Дала слово.

— А ты человек слова?

— Стараюсь его держать.

Это означало, что она тотчас же его нарушит, если он причинит хоть малейший вред ей или девчонке. Она ведь была без оружия... Как твердили на занятиях? Это то, что мы обещаем: никакого оружия, никакого вреда. Никому...

Правда, ее подстраховывали справа двое дюжих полицейских, стоило ей дать знак, и они ринулись бы на штурм. Она очень надеялась, что старец не совершит какого-нибудь дурацкого поступка.

— Ну так отпускай же ее, сейчас же, о'кей? — сказала она.

— Памела! — обратился он к девочке по-испански, — ты хочешь выйти отсюда, дорогая? Хочешь оставить дедушку с этой красивой леди?

Памела с важностью кивнула. Она была слишком напугана, чтобы вскрикнуть или вздохнуть с облегчением. Она знала, что это ее дедушка, но она знала также, что у него револьвер. Ей было трудно примириться с обоими обстоятельствами. Она кивнула. Да, мол, я хочу выйти. Пожалуйста, выпусти меня, дедушка.

— Ну что ж, иди, — сказал он по-английски и посмотрел на Эйлин, ища одобрения в ее взгляде.

Эйлин радостно закивала головой.

— Иди сюда, мое сердечко, — позвала она, расставляя руки. — Ко мне. Давай, давай, пока дедушка не передумал.

Памела соскользнула с колен и выбежала за дверь. Эйлин подхватила ее и, повернувшись, передала в надежные руки полицейского из бригады чрезвычайных происшествий. Тот обнял ее и, прижав к себе, заторопился вниз, в холл.

Теперь оставались старик и револьвер. Без козырей для торговли. Если бы они хотели ухлопать его, то смогли бы это сделать безбоязненно, без риска для заложницы. Но это не входило в правила игры. Эйлин дала ему слово.

— Теперь положи револьвер, — попросила она.

Он повернул дуло к открытой двери, держа револьвер по-прежнему на коленях, палец на крючке, ствол нацелен в голову Эйлин. Оттуда, где сидел старик, не было видно, что справа от Эйлин находились полицейские. Но он знал, что кто-то взял девчонку, передал ее кому-то. Он знал, что Эйлин не одна.

— Кто там вместе с тобой? — спросил он.

— Полицейские, — сказала она. — Вы не собираетесь сдать оружие, мистер Вальдез?

— А у них оружие есть, у этих полицейских?

— Да.

«Правду, правду говорите им...»

— Если я положу револьвер, почем мне знать, что они меня не застрелят?

— Я обещаю, что мы не тронем вас.

Накладка! «Мы»... Расшифровала себя...

К счастью, он этого не уловил. А может, уловил?

— Я обещаю, что никто из полицейских, находящихся здесь, не тронет вас.

То ли поправила положение, то ли усугубила... Что на самом деле? Его голубые глаза внимательно изучали ее, прямо-таки обшаривали лицо: верить или не верить?

— Откуда я знаю, — сказал он, — что они меня не пристрелят? Я наделал столько... Столько хлопот всем причинил...

— Да, это так. Но я обещаю, что они вас не застрелят. Никто не причинит вам вреда, если вы сдадите оружие. Обещаю. Даю вам слово.

— А забудут они, что я им доставил такие хлопоты?

Вот этого-то она и не могла ему обещать. Во-первых, обвинение в хранении огнестрельного оружия. Ведь не водяной пистолетик. И один Бог ведает, в чем еще его обвинят... Так просто он не отделается, так не бывает. Нельзя сулить несбыточное. Да, он слабоумный старец, он, наверное, действительно думает, что ему всего шесть лет и он все еще играет «в докторов» под кокосовой пальмой на своем острове. Но он нарушил закон по нескольким статьям, а вокруг были полицейские, поклявшиеся охранять этот закон.

— Они помогут вам, — сказала она. — Постараются помочь.

И это было так. Наблюдение у психиатра, лечебный курс, трудотерапия... Словом, то, что доктор прописал.

Но револьвер все еще был на коленке, а дуло нацелено на нее.

— Ну, давайте, не тяните. Положим револьвер на пол. О'кей?

— Скажите, что я хочу посмотреть на них. На полицейских в холле.

— У меня нет никакого права распоряжаться ими.

— А вы их попросите. На это-то у вас есть право?

Он снова улыбнулся. Шутки шутил, что ли?

— Он хочет посмотреть, кто тут есть! — крикнула она в холл, где Брэди притаился за четырьмя «штурмовиками» со снайперскими винтовками, автоматами и кинжалами. Причем все были в бронежилетах. Любопытно, как отреагирует их шеф, рискнет прыгнуть в пропасть?

«Мы им это обещаем: нет оружия, значит, нет потерь...»

Но сейчас настало время показать, на что способен учитель.

— Сделайте так, чтобы он вас увидел! — велел Брэди своим «центурионам».

Они, громыхая доспехами и волоча амуницию, поднялись на пятый этаж и выстроились в ряд у стены, за спиной Эйлин, так, чтобы старик мог их разглядеть.

— А еще есть? — спросил тот.

— Да, но не здесь, — сказала она, — а повсюду: в холле, на этажах — словом, везде.

— Скажи им, чтоб они сложили оружие.

— Я не могу им приказывать.

— Попроси того, с кем ты разговаривала.

Эйлин кивнула, повернулась спиной к двери и крикнула:

— Инспектор Брэди!

— Да?

— Он хочет, чтобы они сложили оружие.

Молчание.

— Или я тебя застрелю, — заявил старик.

— Или он меня застрелит! — крикнула она Брэди, затем, улыбнувшись, спросила старика: — Но ты ведь этого не сделаешь, правда?

— Нет, сделаю, — сказал он и тоже улыбнулся.

— Он всерьез намерен это сделать! — прокричала она в холл.

Позади нее «штурмовики» заметно заерзали. Каждый из них имел полную возможность пристрелить старого сукина сына, который был на прицеле, — ничем не защищенный, на виду. Если бы они сложили оружие, на чем он настаивал, не было бы никакой гарантии, что старик не откроет огонь. Конечно, бронежилет был весьма подходящей штукой при такой оказии, но его ведь не натянешь на голову. Если бы старик принялся палить с такого расстояния, никто бы не уцелел. Полицейские из «чрезвычайки» очень надеялись, что эта шустрая «рыжая» и ее босс знали, что делали, черт их побери...

— Положи пистолеты на пол, эй, люди! — громко распорядился Брэди...

— Нет уж, секундочку, Билл, — раздался другой крик.

Это был инспектор Джон Ди Сантис, командир бригады чрезвычайных происшествий. Теперь он вышел из-за спины Брэди и встал рядом с ним. Эйлин слышала, как они переругивались, и надеялась, что у старика плохой слух. Ди Сантис бушевал. Он твердил, что готов пройти все стадии этих «дерьмовых» переговоров до последней точки, но это не должно означать, что в конце концов четверо его бойцов добровольно пойдут под расстрел, покорно встав к стенке. Брэди в ответ тихо бубнил что-то, Эйлин не слышала, что именно. Учтя все обстоятельства, Ди Сантис тоже понизил голос. Теперь до Эйлин уже ничего не доносилось из их разговора. Возбужденный шепот, казалось, каскадировал по холлу. А здесь, сидя в квартире, старец следил за Эйлин. Она внезапно поняла, что он действительно ее застрелит, если мужчины, стоявшие позади, не положат оружие на пол.

— Ну что скажете, инспектор? — позвала она Брэди. — У клиента чешется под лопаткой.

Вальдез улыбнулся. Он понимал, что значит это выражение. Она улыбнулась ему в ответ. Словно они мило пошутили и посмеялись. У клиента зудит рука, он мне голову снесет, правда, милый? Улыбки, улыбки...

— Инспектор!

Шепот смолк. Эйлин выжидала. Увы, кто-нибудь, — или она сама, или старик, или «центурионы», стоявшие рядом, — понесет большой урон в течение нескольких секунд, если только...

— Выше голову, люди! — крикнул Ди Сантис. — Делайте, как велел Брэди.

Один из боевиков проворчал что-то по-испански, старик заулыбался еще шире. Она услышала, как тяжелое оружие складывали к ногам.

— И пистолеты тоже, — потребовал старец. — И кинжалы.

— Он хочет все! — крикнула Эйлин.

— Все ваше вооружение, ребята! — заорал Ди Сантис.

Опять кто-то протестующе чертыхнулся сзади, на этот раз по-английски. Они начали новый карточный роббер, но у старика остались все козыри.

— Ну, теперь твой черед, — сказана Эйлин.

— Нет.

— Ты же обещал, — настаивала Эйлин.

— А вот и нет. — Он заулыбался. — Это ты все обещала... (Что, кстати, было верно.)

— Только если положишь револьвер, — напомнила она.

— Нет. — Он покачал головой.

— Я же обещала, что тебя никто не тронет, если отдашь револьвер.

— А меня и так никто не тронет. — Он улыбался все шире. — Теперь оружие только у меня. (И это тоже было верно.)

— Эх ты, я думала, что тебе можно верить, — сказала она. — А выходит — нет.

— Можешь мне верить. Расстегни блузку.

— Нет.

— Расстегни же свою проклятую блузу, — настойчиво прошипели сзади. Но она пропустила это мимо ушей.

— А я вот уйду сейчас, и все, — заявила она. — Ты свое слово нарушил, вот я и ухожу. И уж теперь не могу гарантировать, что эти люди ничего с тобой не сделают, когда я уйду.

— Ничего не сделают, револьвер-то у меня.

— В холле есть другие, — сказала она. — Теперь я ничего не обещаю. Ухожу.

Она заколебалась.

— Ну, пожалуйста, — попросил он.

Их глаза встретились.

— Ведь ты обещала.

Она знала, что именно обещала. Что никого не тронут. Что войдет к нему, если он положит оружие на пол. Дала ему слово. Она была человеком слова.

— Положи револьвер.

— Убью, если не войдешь.

— Положи оружие.

— Убью.

— А тогда как же я смогу войти? — изумленно спросила она, и старик рассмеялся: неожиданно абсурд положения дошел до него.

Если он ее убьет, она же просто не сможет войти! Только и делов. Она тоже расхохоталась. Сначала застенчиво, а потом в открытую в полный голос засмеялись и боевики. Эйлин услышала, как в холле сказали драматическим шепотом: «Они смеются!..» Кто-то переспросил также шепотом: «Что?!» И это тоже было смешно. «Центурионы» в своих пуленепробиваемых доспехах, вооруженные до зубов, падали от смеха. Это было, как если бы вдруг выяснилось что их всемогущий Цезарь — жалкий импотент. Правда, теперь уже и сами без оружия, — все пистолеты и автоматы на полу, — сморенные жарой в душной тесноте, они буквально гоготали и ржали, воображая, насколько это было бы глупо: если бы немощный старец действительно убил огненноволосую и таким образом лишил ее возможности войти к нему. И старик думал о том же самом. Как глупо все оно вдруг обернулось. Он также подумывал, не лучше ли потихоньку положить этот револьвер наземь, отделаться от него, избавиться от всех дров, которые он тут наломал; его голубые глаза повлажнели, слезы смеха стекали по морщинистым щекам на бороду... Внизу снова раздался шепот, выдававший скорее удивление, нежели растерянность.

— О, дорогой мой, — произнесла Эйлин, смеясь.

— О, Диос мио, — сказал старец, тоже смеясь. — Боже, Боже ты мой...

Любой из боевиков мог пристрелить его сейчас, как рябчика. Он опустил руку с револьвером, тот мирно лежал на его коленях. И ни для кого он теперь не представлял никакой опасности. Эйлин сделала пробный осторожный шаг вперед, стараясь схватить револьвер.

— Нет! — вскрикнул старик и вновь прицелился ей в голову.

— Ай, да брось ты, — сказала она, скорчив разочарованную гримасу, как маленькая девочка. — Давай-ка его сюда.

Он посмотрел на нее. Слезы все еще текли по лицу, он думал, как смешно было все еще минуту назад.

— Мистер Вальдез!

Он смотрел на нее.

— Пожалуйста, разрешите мне взять револьвер.

А он по-прежнему глядел на нее в упор, теперь уже всхлипывая. Тоскуя по недавнему веселью. И по всем дням, которые он провел на пляже столько лет назад...

— Ну, пожалуйста, — тихо сказала она.

А он вспоминал всех этих хорошеньких маленьких девчонок... Их уже давно не было... Они ушли так давно, так далеко...

Он согласно кивнул.

Она протянула руки, ладонями вверх.

Он положил револьвер на ее ладони.

Их глаза встретились.

Она вошла в квартиру, небрежно держа револьвер, стволом вниз. Потом наклонилась к старику, к этому немощному, старому, плачущему человеку, поцеловала его в заросшую мокрую щеку, прошептав «спасибо», и подумала, что все-таки сдержала свое слово.

Глава 7

На календаре — 25 июля, в палате медсестер клиники Фэрли Дженерал, — это в центре города, на улице Меридин, — часы показывали десять утра. Глория Сэндерс была вся в крови. Кровью не только была забрызгана белая униформа Глории, кровавые пятна виднелись и на светлых волосах, и на лице. Глория Сэндерс только что пришла из реанимационного отделения, куда час назад поступил истекающий кровью пациент. С бригадой медсестер и под руководством ординатора травматологии Глория делала отчаянные попытки остановить хлещущую кровь. Она была везде: на столе, кушетке, на стенах — везде, везде... За всю свою практику Глория ни разу не встречала человека, так неудержимо истекающего кровью.

— Его ударили ножом, — сказала она Карелле и Брауну. — Он пришел сюда с лентой лейкопластыря на ране. Едва мы сняли повязку, как он буквально стал фонтанировать.

Ей до смерти хотелось курить, и она им это сказала. Но уставом клиники курение было строго-настрого запрещено, хотя те, кто устанавливал здесь эти правила, никогда не работали в реанимации и не видели столько крови, сколько сегодня довелось увидеть Глории. А взять, к примеру, вчерашнего мальчишку, который упал под вагон подземки, и ему отрезало обе ноги выше колен. Это просто чудо, что оба остались живы... А ей, видите ли, какой-то паршивой сигареты выкурить не положено.

Явное пристрастие Артура Шумахера к голубоглазым блондинкам прослеживалось с давних пор. Глаза его бывшей жены, казалось, были из кобальта, а волосы, вызывающе рыжего колера, выдавали тесное знакомство с химией. Стройная, высокая, Глория разительно напоминала одну из своих дочерей, ту, что полицейские уже допрашивали, но сама она была куда более твердым орешком. Что ж, она здорово намаялась в этой жизни — это просто было написано на ее лице и на всем облике. Это была песнь умирающего лебедя. Жизнь доставила ей больше боли и бед — об этом говорили глаза Глории Сэндерс, — чем потеря крови после удара кинжалом.

— Итак, чем могу быть полезна? — спросила она, и слова эти прозвучали с нескрываемой неприязнью и открытым вызовом. Вес я повидала, чего только не делала в жизни, так что берегитесь, мальчики... Да я вас одним только взглядом могу пнуть в печень почище, чем каблуком. Ее глаза изучали их, как могло показаться, с неохотой и ленью. Огненные волосы напоминали хорошо начищенную медь, а короткая стрижка, открывающая затылок, придавала ей строгий и неприступный вид. Да уж, это не был «блондинистый мед» волос ее дочери Лоис. Выйди такая женщина ночью вам навстречу, вы ее увидите за квартал. Она странным образом напомнила Карелле тюремных «марух» с вытравленными перекисью волосами. Он знавал таких...

— Итак, чем могу служить?

— Миссис Сэндерс, — сказал он. — Мы сегодня пошли...

— Мисс Сэндерс, — поправила она.

— О, извините, — произнес Карелла.

Она поморщилась, издав подобие глухого недовольного рыка.

— Мы пошли, — продолжал Карелла, — этим утром на квартиру вашей дочери. Что на Родмэн-стрит.

Она не спускала с него глаз.

— По ее адресу, — уточнил Браун, — который у нас был.

— И смотритель сказал, что не видел ее уже несколько дней.

— Бетси, — сказала она, кивнув.

— Да.

— Ничего удивительного для меня. Бетси налетает и улетает, словно ветер.

— Нам очень хотелось бы поговорить с ней, — сказал Карелла.

— Зачем?

Она сидела, чуть подавшись вперед, в кожаном кресле. Стены палаты были выкрашены в белый цвет... Глория не успела вымыться перед их приходом. Сгустки крови даже в волосах и на всей униформе, даже на белых туфлях. Браун это ясно разглядел. Он старался представить себе жертву, столь обильно истекающую кровью. Почти все они, а он таких повидал, были уже на том свете.

— Мы так понимаем, что она не ладила с вашим бывшим мужем, — сказал Карелла.

— Ну и что? Я тоже не ладила.

Опять — вызов. Понимай так: ага, вот почему вы здесь? Потому что я не ладила с мужем, который уже мертв, четыре пули в черепе. Так?

— Это правда, — сказал Карелла, — что ваша дочь...

— Она его не убивала, — спокойно вымолвила Глория.

— Никто и не говорит, что убивала.

— О, да? — протянула она, подперев щеку кулаком. — Вы знаете, здесь всегда полно «легавых», в травматологии. Каждый день приходят. В форме, в штатском, все жанры и виды. Да во всем свете нет такого «легавого», который не хотел бы для начала порыться в белье семьи, где произошло несчастье. Я же слышу, какие вопросы они задают, всегда хотят вынюхать, кто с кем не ладил. Человек пулю в живот получил, а они лезут с расспросами: ладил с женой или нет? И поэтому уж мне-то вы не врите. О'кей? Не врите, что не подозреваете нас. Вы-то знаете, что мы — обязательно под подозрением.

— Кого вы имеете в виду, мисс Сэндерс?

— Бетси, себя, возможно, также Лоис. Я знаю?

— А почему вы так думаете?

— Это не я так думаю. Это вы так думаете.

— Зачем нам так думать?

— Слушайте, офицер, только не надо ломать здесь комедию. Минуту назад сами сказали: вы подозреваете, что Бетси не ладила с отцом. А что это значит? Вы кто — сотрудник социальной службы, занимающийся семейными примирениями? Нет. Вы полицейский. Что, не права? Сыщик, расследующий убийство. Артур убит, а его дочь была с ним не в ладах. Так давайте быстренько сыщем ее и расспросим: а где это она была в прошлую пятницу или субботнюю ночь? Словом, когда это было, я не знаю, когда, и мне решительно наплевать. Пожалуйста, без мизансцен. Я слишком устала для спектакля, для всяких игр.

— О'кей, не будем играть, — сказал Карелла. Она начинала ему нравиться. — Итак, где ваша дочь? Она была на похоронах отца в воскресенье, а теперь ее след простыл. Где она?

— Не знаю. Я уже сказала. Приходит и уходит.

— А куда приходит и откуда? — спросил Браун. Ему-то она вовсе не нравилась. У него в четвертом классе была такая училка. Чуть что — линейкой по пальцам.

— Видите ли, сейчас лето. А летом хиппи мигрируют. Ползут во все стороны, как крабы. А Бетси — хиппи, это в ее-то тридцать девять лет, и на дворе июль. Она может быть где угодно.

— И все-таки где «где угодно»? — не отставал Браун.

— Откуда, к бесу, мне знать? Вы — сыщик, вы и ищите.

— Мисс Сэндерс, — сказал Карелла. — Уговор был: не играть. О'кей? Пожалуйста! Я тоже устал от игр. Ваша дочь ненавидела его, его собаку, и теперь он и собака...

— Это еще кто сказал?

— Что?

— А то, что она ненавидела его собаку?

— Лоис сказала. Ваша дочь Лоис. Но почему? Почему она ненавидела собаку?

— Пожалуй, да. Ненавидела. Да.

— Для чего же вы спрашиваете...

— А просто хотела узнать, кто вам сказал. Подумала, что это могла бы быть сама, хм, особа.

— Кого это вы имеете в виду?

— Как, вы с ней еще не беседовали? Его драгоценная крашеная блондинка.

«Сама-то ты кто», — подумал Карелла и спросил:

— Вы говорите о миссис Шумахер?

— Хм, миссис Шумахер. Да, — ответила Глория, скривив губы. Она вспыхнула, словно сдерживая гнев, и продолжала: — Я думаю, это она могла сказать, что Бетси ненавидела глупую собаку.

— А как вы относитесь к этой глупой собаке? — спросил Карелла.

— Не имела счастья быть с ней знакомой, — ответила Глория. — И кстати, не будем забывать наш уговор — не играть ни в какие игры.

— Не будем.

— Хорошо. Слушайте, позвольте мне облегчить вашу задачу, о'кей? Я ненавидела Артура из-за того, как он со мной поступил, но я не убивала его. Бетси ненавидела его, думается, по тем же причинам, но я уверена, что и она не убийца. Я знаю, что вы все равно доберетесь до завещания, поэтому могу уже сейчас заявить вам следующее. Я бы не дала развода, если бы не гарантировала, по условиям завещания, обеим дочерям половину состояния Артура. По двадцать пять процентов каждой, а, учитывая состояние, это огромные деньги.

— Нельзя ли поточнее?

— Я не знаю точных цифр. Но — огромные. Хотя я абсолютно точно знаю, что дочки все равно его не убивали. Вообще у них нет никаких мотивов для убийства.

Уж кто-кто, а детективы-то знали, что существуют только два мотива: любовь и деньги. А от любви до ненависти — один шаг.

— Ну а что касается вас, — спросил Браун, — вы указаны в завещании?

— Нет.

— А вдруг вы знаете, вот эта нынешняя миссис Шумахер...

— Не имею понятия. Почему бы вам самим ее не спросить? А еще лучше, спросите дражайшего партнера, Лу Лееба. Убеждена, что он-то знает все до последнего цента, все, что нужно.

— Вернемся к вашей дочке, — сказал Браун. — Бетси. Вы с ней разговаривали после похорон?

— Нет.

— А когда вы с ней говорили в последний раз?

— Кажется, на следующий день после убийства.

— Сдается мне, это могло бы быть в субботу, — сказал Карелла.

— Я тоже так думаю. Эта история широко освещалась в прессе. Бетси позвонила и спросила, что я об этом думаю.

— И что же вы ей сказали?

— Худую траву с поля вон.

— А как она все восприняла?

— Неоднозначно. Раздумывала, пойти ли на похороны. Я сказала, что ей самой решать, как поступить.

— Выходит, она решила пойти.

— Выходит, так. Но когда мы разговаривали, она еще колебалась.

— А она не сказала, где была в ночь...

— Опять эти игрушки? — напомнила Сэндерс.

Карелла улыбнулся.

— Ну а Лоис? Она тоже позвонила?

— Да. А что вы хотите? Ужас! Какие времена... Человек выходит из дома, и в него стреляют, как в тире. Хотя в этом городе нечто подобное, кажется, уже становится нормой?

— В любом городе становится, — с обидой поправил Браун.

— Но не как у нас, — возразила Глория.

— Нет, как у нас, — настаивал он...

— Так когда звонила Лоис? — спросил Карелла.

— В субботу утром.

— Поговорить об отце?

— Естественно.

— Как вы относились к тому, что она продолжала поддерживать отношения с ним?

— Мне это было не по душе. Но это не значит, что убила его я.

— А какое впечатление произвела на вас Лоис, когда звонила?

— Впечатление?

— Ну, плакала или...

— Нет, она...

— Контролировала свои чувства?

— Да.

— Что она говорила?

— Сказала, что прочитала об этом в газете. Была поражена, что ее так называемая мачеха ничего ей не сообщила. Наверняка ведь узнала раньше, чем Лоис.

— Вы, очевидно, недолюбливаете миссис Шумахер?

— Я ее ненавижу. Она украла у меня мужа. Разрушила семью, всю мою жизнь.

Карелла согласно кивнул.

— Но я его не убивала, — повторила она.

— Тогда вы, надеюсь, не откажетесь сказать нам, где вы были в пятницу вечером? — спросил он, улыбнувшись.

— Опять за старое, — сказала она. — Да дома я была, смотрела телевизор.

— В одиночестве?

— Да, — сказала она, — была одна. — Шестидесятилетняя соломенная вдова, недружелюбная, обозленная женщина. Кто такую куда-нибудь пригласит? Артур всегда меня куда-нибудь приглашал... Поэтому я его никогда не прощу и рада, что он умер. Но я его не убивала.

— Что вы смотрели? — спросил Браун.

— Бейсбол.

— Кто играл?

— «Янки» и «Миннесотские близнецы».

— Где был матч?

— В Миннесоте.

— Кто выиграл?

— «Близнецы», два — один. Потом были новости, а позже я легла спать.

— И вам по-прежнему не приходит в голову, где мы можем найти Бетси. Так? — спросил Карелла.

— Да.

— А вы бы нам сказали, если бы знали?

— Совершенно верно.

— Верю вам, — произнес Карелла. — Огромное спасибо, мисс Сэндерс, поверьте, мы ценим ваше время.

— Я вас провожу, — бросила она, величественно поднимаясь с кресла. — Выкурю сигаретку в кустиках.

И подмигнула.

* * *

Беда с таким имечком, как Сонни, заключалась в том, что оно пользовалось большим авторитетом у неимоверного количества разбойников. Это был феномен, недоступный для понимания как Бента, так и Уэйда. Как у любого мальчишки в этом городе, у каждого из них был свой набор чернокожих по прозванию Сонни, но только теперь они могли по достоинству оценить популярность данного прозвища. Они равно познали и то, что подобная популярность, перешагнув через этнические и расовые барьеры, получила такое распространение в преступном мире, что приобрела характер подлинной эпидемии.

Бент и Уэйд искали чернокожего Сонни.

И это несколько затрудняло их работу.

Несмотря на то что компьютер «выплюнул» огромное количество Сонни, оказавшихся на деле Сеймурами, Станиславами и Шандорами, выяснилось, что афроамериканцы и граждане итальянского происхождения уверенно лидировали в группе, предпочитавшей эту «кликуху» именам, законно данным им при рождении, — Стюардам, Симмонсам, а также многочисленным Сальваторе и Сильвано.

Затем оба сыщика сосредоточили свои усилия, пытаясь отыскать чернокожего Сонни, который арестовывался или подозревался в совершении вооруженного разбойного нападения. Это еще более затруднило их работу, ибо компьютер лихо отпечатал список из тридцати семи персон по кличке Сонни, каковые только в этом городе принимали участие в разбое за последние три года. Зато на закуску машина выдала всего шестерых Сонни, имевших татуировку: в процентном отношении это выглядело поразительно скромно на фоне общего числа разбойников с оружием — белых, черных, не важно каких... Сыщикам пришлось отказаться от намерения объявить общенациональный розыск: в этом случае пришлось бы не отходить от компьютера целый день.

Восемь из тридцати семи вооруженных чернокожих злодеев с «кликухой» Сонни родились в те годы, когда знаменитый Сонни Листон был чемпионом мира по боксу в полутяжелом весе и высоко ценился как рекламная модель. Им всем теперь было под тридцать, а Уэйд и Бент разыскивали Сонни, который, по описанию, пребывал в двадцатилетнем возрасте. Они знали, что для большинства белокожих все чернокожие выглядят одинаково. Всегда была проблема — найти белого свидетеля, способного опознать чернокожего по фотографии, особенно полицейской. Это вам не ах какой студийный фотопортрет... Доминик Ассанти не являлся исключением. Доминик ясно различал только двух черных — Эдди Мэрфи и Билла Косби. Все прочие, даже Морган Фримэн и Дэнни Гловер, были для него на одно лицо. Скорее всего, Доминик не смог бы отличить и Бента от Уэйда.

Сначала они показали ему, один за другим, все восемь снимков.

— Узнаешь кого-нибудь?

Ассанти не узнал никого. Правда, один из снимков он прокомментировал в том смысле, что не хотел бы встретиться с оригиналом в темном переулке. Сыщики охотно согласились с этим утверждением.

Затем они разложили снимки на столе и попросили Ассанти выбрать троих, которые были наиболее похожи на Сонни, пробежавшего тогда мимо с пистолетом, ну, когда убили отца Кареллы.

Ассанти сказал, что ни один не похож на человека, которого он видел.

— Ты уверен?

— На всю катушку, — ответил Ассанти. — Тот, кого я видел, у него был шрам на лице.

— Ага, — сказал Бент.

Надо было возвращаться к компьютеру, теперь уже с новыми данными. Признав всю трудность опознания по возрасту человека, налетевшего на вас ночью с оружием в руках, — сами понимаете, один вид револьвера забьет любой возраст, — сыщики решили отказаться от возрастного признака. Учитывая и то, что налет на пекарню не обязательно был совершен с целью ограбления, они отказались от розысков и по этой характеристике.

Вместо этого они затребовали у банка данных исследования в масштабе всего города на предмет установления любого чернокожего, осужденного за какое-либо преступление в течение последних пяти лет. С условием, что у него есть кличка Сонни и шрам на лице. Таковых оказалось шестьдесят четыре, что было неудивительно.

В черте города практически невозможно черному человеку взрасти без того, чтобы не заработать хоть какой-нибудь, да шрам. А из-за того, что рубцы, образовавшиеся вокруг первоначальной раны, на черной коже смотрелись грубее и ярче, чем на белой, то шрамы и бросались в глаза в первую очередь. Кинжальный шрам над левым глазом Уэйда тоже был струпом. Ему говорили, что удалить такой струп-"келлоид" можно путем облучения в сочетании с хирургическим вмешательством и приемом гормональных препаратов, но Уэйд отказался, сохранив шрам до конца своих дней. На работе это не отражалось.

Оставалось показать Ассанти шестьдесят четыре фотоснимка. Он их рассматривал, вертел так и сяк, действительно стараясь помочь. Увы, будучи белым, он никак не мог взять планку. А потому в конце концов просто сдался.

Бент и Уэйд вынуждены были снова выйти на улицу поохотиться.

* * *

Эйлин была уже на месте, когда Клинг добрался туда в десять минут шестого, в среду. Извинившись за опоздание, он опустился в кресло, предложенное ему Карин Левковиц. Он глаз не мог оторвать от Эйлин. Она была довольно небрежно одета — в потертой джинсовой юбке и хлопчатобумажном свитере под цвет глаз, — но выглядела очень свежо, была красива и буквально светилась счастьем. Карин объяснила, что до его прихода они сообща радовались первому полноценному успеху в бригаде по освобождению заложников. Только в прошлую ночь она...

— Это не такой уж великий триумф или что-нибудь вроде того, — быстро произнесла Эйлин.

— Ну — боевое крещение, более или менее, — улыбнулась Карин. — Крещение огнем.

— Немножко не те слова, — сказала Эйлин, — какой там бой... Или — огонь.

Теперь они обе улыбались. Внезапно Клинг почувствовал себя чужаком в этой компании. Он не знал, какой смысл Эйлин вкладывала, например, в слово «огонь», и ощущал себя иностранцем в своей родной стихии. Огонь — это зажигание, сгорание. Погореть можно было на работе. Открыть огонь значило стрелять. Зато Карин, как казалось Берту, знала точный смысл всех слов, произносимых Эйлин, знала, какие понятия она имела в виду, и это чувство разделенной близости каким-то образом выбивало его из седла.

— Поверь, — сказала Карин, — я рада, что ты смогла это сделать.

Но что, Боже, все-таки произошло прошлой ночью? Клинг ломал себе голову. Они что же, не собирались его посвятить?

— Счастлив, что я здесь. — Он улыбнулся.

— Я вам скажу, над чем мы потеем, — заявила Карин, — и, возможно, вы сможете нам помочь.

— Буду весьма счастлив, — сказал он, сознавая, что повторяется, и почувствовал себя самым дурацким образом. — Если смогу, — кротко добавил он.

Впрочем, он все еще ломал себе голову: чем он мог помочь...

Карин рассказала, что они обсуждали. Правда, сначала она вернулась к той щекотливой истории, происшедшей в прошлом году, в Карнавальную ночь, то есть в Ночь Дураков, 1 ноября[6]. Ему казалось, что уже столетие минуло с тех пор, когда он сунул нос не в свое дело. И вмешательство привело к тому, что Эйлин потеряла двух подстраховщиков и оказалась в исключительно опасном положении, лицом к лицу с убийцей-маньяком.

— С той поры, — объяснила Карин, — Эйлин сетовала на то, что вы...

— Ну, знаете, — начал Клинг. — Я всего лишь старался...

— Я знаю это, — произнесла Эйлин.

— Я говорю, что меньше всего хотел очутиться между тобой и твоими телохранителями. Я знаю Энни Роулз. — Он повернулся к Карин. — Она — отличный полицейский. Тогда как другой полисмен...

— Шанахан, — сказала Эйлин.

— Шанахан, — подтвердил он. — Да. Его-то я не знал...

— Майк Шанахан.

— Поэтому и вышла путаница. Я не знал его, он не знал меня...

— Да, да, — сказала Эйлин.

— Я ведь что говорю? Да лучше в я руку отдал на отсечение, чем оставил тебя с глазу на глаз с убийцей.

Все замолчали.

— Я думаю, — заметила Карин, — Эйлин все это знает.

— Уж надеюсь, — сказал Клинг.

— Она также знает... Ведь правда, Эйлин? Что вас следовало бы считать причиной потери подстраховщиков и что...

— Послушайте, я же говорю...

— ...вас нельзя обвинять в том, что она застрелила Бобби Уилсона.

— А кто это так считал, что я виноват?

— Эйлин так думала.

— Это — правда? — Он повернулся к ней.

— Да, думала.

— Что я... Да как ты могла такое подумать? Я и говорю: этот тип идет на тебя...

— Знаю.

— С ножом...

— Я знаю.

— Ну и как я должен был поступить? Не только я, любой офицер...

— Да, Берт. Теперь я это знаю.

— Иисусе Христе, вот уж не думал, что ты меня винила.

— Это все очень сложно, — сказала Эйлин.

— Ну да, да. Но ты не можешь винить...

— Это также связано с изнасилованием.

— Ах это. Ну да, — промолвил он.

Эйлин взглянула на него.

— Берт, — сказала она, — ты не должен не принимать во внимание...

— Я принимаю это во внимание, Эйлин. И ты это знаешь.

— Помни об этом, черт бы тебя побрал. О'кей?

Словно пощечину ему дала. Он с удивлением уставился на нее.

— Ты сказал «ах это». Это не было — «ах это». Это было изнасилование.

— Эйлин, я же не двуличный, я думал...

Слова застряли в горле. Он помотал головой.

— Так что же вы думали, мистер Клинг? — спросила Карин.

— Ничего. Забудем.

— Нет уж, давайте разберемся. Это нам поможет.

— Поможет — кому? — спросил он. — А не хотите ли вы помочь и мне? Или стараетесь навесить на меня все, что произошло после изнасилования? А может, и в этом я тоже виноват? Уж раз вы на меня все валите, почему не свалить и изнасилование?

— Никто тебя в этом не обвиняет, — сказала Эйлин.

— Ну, спасибо большое.

— Но все равно, я думаю, что ты имеешь прямое касательство...

— О, довольно!

— Нет-нет. Имеешь отношение к тому, что случилось после насилия. Я так думаю.

— О'кей, да, я тебя подставил. Это я принимаю. Мне не надо было лезть, пусть бы твои подстраховщики этим занимались... Но это не преступление века...

— Ты стоишь на своем, — сказала Эйлин.

— На чем, ради всего святого?

— Он даже не дает себе в этом отчета, — обратилась Эйлин к Карин.

— В чем — не даю? Что ты от меня хочешь? Каких таких особенных слов? Что на самом деле я убил этого педри...

Он осекся.

— Ну? Продолжай, — попросила Эйлин.

— Не я убил Бобби Уилсона. Но если тебе так легче, я возьму все на себя. О'кей?

— Как ты его назвал?

Клинг замешкался.

— Смелее, — сказала Карин.

— Педрила, — уточнил Клинг.

— А почему ты не договорил сразу?

— Потому что я недостаточно хорошо знаком с вами, чтобы употреблять такие выражения в вашем присутствии.

Эйлин рассмеялась.

— Что тут смешного? — спросил он.

— Но ведь и в моем обществе ты никогда не пользовался таким лексиконом, — заметила она.

— Каюсь. Наверное, это тоже мой грех — следить за своим словарем в дамском обществе.

— Если бы только ты мог сейчас самого себя услышать! — не унималась Эйлин, смеясь.

— Не-ет, я и вправду уже не понимаю, что здесь такого комичного, — сказал он, снова начиная злиться. — А вы понимаете?

— Почему вы оказались в зоне Канала той ночью? — отозвалась Карин.

— Я вам уже сказал.

— Нет, не говорил, — возразила Эйлин.

— Я туда пошел, так как не был уверен, что Энни и Шанахан с этим справятся.

— Нет, — возразила Эйлин. — Не то.

— Так что же, по-твоему, что?!

— Ты думал, что это я не справлюсь.

Он посмотрел на нее.

— Да-да, — сказала она.

— Нет. Я не хотел вверять твою безопасность в руки этих людей.

— Ты не хотел вверить мою безопасность в мои руки.

— Эйлин! Ни один настоящий полицейский не верит даже самому себе в ситуации, когда...

— Я это знаю.

— Поэтому и существуют подстраховщики, дублеры.

— Да-да, конечно.

— И чем их больше, тем лучше.

— Берт, но ты ведь не верил мне. Никогда. После изнасилования...

— О Господи, опять за старое. После изнасилования, после изнасилования...

— Да! Пропади оно все пропадом!

— Нет. Проклятье! Ты толкуешь о доверии? Отлично. Так кто же кому не доверяет? Уволь, не желаю, чтобы на меня вешали всех собак за то, что я не сделал...

— Я тебя обвиняю в том, что ты утратил веру в меня.

— Нет. В том, что хотел тебя защитить.

— Не нужна мне твоя защита! Мне было нужно понимание...

— О, довольно, Эйлин. Если бы во мне вообще было больше понимания ближних, я бы переквалифицировался в священники.

— Это еще что значит?

— А ты попробуй сообразить. О'кей?

— Не буду. Так что же?

— А то. Дескать, кто теперь не даст мне к ней прикоснуться после изнасилования...

— Так вот как глубоко это зашло?!

— Да при чем тут это! Куда зашло... А туда, что это не я тебя изнасиловал. И не я вышел на тебя с ножом. А если ты в своей башке путаешь меня с теми... педрилами... Так? Тогда уж я никак тебе помочь не смогу.

— Да кто тебя просит помочь?

— Я-то думал, что нахожусь здесь потому...

— Никто тебя не просил о помощи.

— Она сказала, что вдруг я...

— Никому не нужна твоя паршивая помощь.

— Хорошо. Буду считать, что я не так все понял.

— И давай серьезно уговоримся вот о чем, — заявила Эйлин, — я вовсе не хотела корчить из себя жертву.

— И я этого не хотел.

Она посмотрела на него.

— Но разница в том, что я на этом карьеру не сделал, — сказал он.

— Извините, — вмешалась Карин. — Наше время вышло.

Дом, в котором отныне жил Томми, находился примерно в километре от церкви Святой Марии, куда ходил Карелла, когда семья поселилась в Риверхеде. Ее называли «Утоли мои печали» или «Наша Скорбящая Богоматерь».

Он перестал посещать богослужения в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет, сейчас уже трудно вспомнить.

Кажется, из-за того, что один из священников ляпнул какую-то глупость, хотя это не помешало Карелле по-прежнему посещать по пятницам танцевальные вечеринки в полуподвале храма... Раздумывая ныне об этом, он приходил к заключению, что большая часть его преждевременной сексуальной активности сформировалась именно на этих вечеринках. Одному Богу известно, что в действительности творилось на танцплощадке. Ах, эта пылкая юношеская активность... Знал ли Господь, во что она выливалась? А если знал, отчего не наслал карающую молонью или что-нибудь такое еще?

Ну, допустим, персонально Он замечал не все, у Него других дел было по горло, как-то: вкладывать персты в бесчисленные язвы и так далее. Ладно. Но священник-то всегда мог обратить внимание на подозрительную лихорадочную сумятицу, сокровенное лапание юных ягодиц и персей, на суходрочку в полутьме? А ведь он стоял, сияя, рядом, возвышался в своей сутане над слоу-фоксом, доводившим младую поросль буквально до оргазма! И что же, так ли уж не догадывался, что никто из танцоров и думать не думал о вознесении хвалы в честь Пресвятой Девы Марии? Отец Джакомелло, так его звали. Молодой священник. Всегда улыбавшийся. Зато второй, тот, что постарше, наложил на Кареллу епитимью, заставив приходить на исповедь в самое неудобное время...

Нынешним вечером, затаившись в тени каштанов, Карелла мрачно глядел на другую сторону улицы, где был гараж Томми. Тот мог выйти оттуда, а мог и не выйти. Анджела сказала, что у ее мужа есть полюбовница. Ну что же, если так, то самое время застукать их сейчас на месте преступления. Да, Томми был выкинут из родного гнезда. Это так. Но в то же самое время искать утешения и теплоты на стороне? Конечно, если действительно у него появилась подружка...

Карелла ждал в темноте.

Надо же? Выполнять полицейские функции по отношению к зятю... Он с отвращением поежился.

Где-то цвели розы, он чувствовал их аромат в спокойной ночной тиши... Когда-то юноши и девушки теплой летней ночью возвращались по пятницам с танцев и розы так же были в цвету. Он и сестра, когда та повзрослела, шли домой вместе, толкуя о том, о сем — и ни о чем. Тогда, видимо, он был для сестры самым близким человеком на свете, и тем не менее приходил в ярость из-за того, что она посещала вечеринки, невольно покушаясь на его сексуальную самостоятельность. Ну как, скажите, вы смогли обжиматься с Марджи Кэннон, когда ваша же родная сестра танцевала с кем-нибудь всего в двух шагах от вас? И как, поведайте, могли бы уследить за нравственностью сестренки, уберечь ее от посягательств дерзкого молодого повесы, пока сами тискали Марджи Кэннон? Порой возникали коллизии. Впрочем, кто утверждает, что юность безоблачна?

Карелла вспоминал о том, что часто приходил к отцу за советом. По каким только поводам они не советовались...

Он припомнил, как однажды признался отцу, — поздно вечером они были одни в пекарне; их обволакивал нежный запах всяких вкусных вещей в печи, эти запахи он никогда не забудет, — признался, что самый долгий путь, который Стив проделывал когда-либо на земле, это был путь к девочке, к той, кого хочешь пригласить на танец. Любую — хорошенькую, дурнушку. А ведь всего-то ничего, шаг-другой до нее, а на самом деле путь через целый мир.

— Знаешь, это хуже пытки, — заявил тогда Карелла. — Словно без конца шагаешь по пустыне. Тебе это знакомо?

— Ну, конечно!

— Прямо по обжигающему песку. Босиком. Знакомо?

— Конечно, сынок. Конечно, знакомо.

— Идешь, пап, туда, где она сидит. И вот протягиваешь руку и говоришь: «Не хотите ли потанцевать со мной?» или «Как насчет следующего танца?». И стоишь, словно болван, а все таращатся на тебя и ждут, знают, что через секунду она пошлет тебя, гадкого утенка, куда подальше...

— Да нет же, — вдруг засмеялся отец.

— Нет, па, правда, иногда бывает. Ну, ясно не такими словами, но что-нибудь обязательно мерзкое. Вроде: ах, знаете, я устала, извините. Или уже обещала другому, или еще что-нибудь, но все равно это значит — иди прочь отсюда. И тогда, па, тащишься обратно, но теперь-то уж все наверняка знают, что она тебя отшила...

— Ужасно, — сказал отец, качая головой.

— А путь назад еще длинней, теперь это уже сотни миль пустыни, под безжалостным солнцем, и ты можешь упасть, не добравшись до спасительной прохлады, а все над тобой смеются...

— Ужасно, ужасно, — повторил отец, начиная хохотать.

— Послушай, разве они этого не знают, па? Они что, не понимают?

— Да дело в том, что они вправду просто не знают, — сказал отец. — Но такие они красивые, даже дурнушки!

Карелла вдруг почувствовал, что на улице что-то пришло в движение. Дверь гаража медленно приоткрылась, бросая треугольник света на мостовую. Томми. Обернулся, выключил свет, оставив горящей лампу над входной дверью. Закрыл ее, спустился. На нем были джинсы и полосатая тенниска. Нагнув голову, он вышел на тротуар. Карелла отступил подальше за деревья.

Так. А где же любовница?

Он выждал, пока Тонни прошел какое-то расстояние, и пошел за ним, на таком отдалении, чтобы не засветиться, но и не потерять из виду. Позор. Он снова покачал головой: идти «хвостом» за собственным зятем...

Как-то очень давно он разговорился с отцом о верности. Вернее, внимательно слушал, что говорил о ней отец. Слушал, стараясь не пропустить ни слова, потому что Карелла уже достаточно повзрослел, чтобы понимать: уж его-то папаша сам прошел огонь, воду и медные трубы и мог справедливо рассуждать о многих вещах, вовсе не стараясь выглядеть опытнейшим старым мировым мудрецом. Даже не отцом. Просто человеком, которого вы очень любите и которому доверяете. Другом. Возможно, лучшим другом в течение всей жизни Кареллы.

Это было накануне женитьбы на Тедди. На следующей неделе после помолвки. Он и папаша, как обычно, были в пекарне; так уж повелось, что все важнейшие разговоры проходили около жаровен, источавших сладкие хлебные ароматы. Карелла испытывал нечто такое, что условно можно было бы назвать предбрачными судорогами. Он лихо рассуждал на тему, не станет ли вступление в брак слишком тесными, чересчур ограничивающими узами. «Понимаешь, па, о чем я говорю?» — обращался он к отцу.

Он осознавал, что чувствовал себя точно таким образом, как в те времена, когда Анджела стана шляться на танцы вместе с ним. Вступила на его суверенную тропу, ограничив многие возможности. Он никогда не признавался отцу, что лапал Марджи Кэннон на танцплощадке, никогда не роптал, что присутствие Анджелы вносило определенные коррективы в стиль сексуальной жизни. Не сознался бы и в том, что в конце концов, приложив огромные усилия, так-таки поимел по-настоящему Марджи на заднем сиденье семейного «доджа». Это был блестящий успех, хотя Стив и подозревал, что отец знал обо всем, понимал, что его единственный сын не робкого десятка на этом поле битвы и был близок со многими женщинами, до того как повстречался с Тедди Фрэнклин. С женщиной, на которой теперь женился, с женщиной, которой собирался посвятить всю оставшуюся жизнь.

Он был очень смущен, и отец это понимал.

Он никогда в жизни не связал бы себя священными узами брака ни из-за шикарного авто или роскошных апартаментов, ни за что. И вот теперь ставил свою подпись на брачном контракте, каковой свяжет его навсегда. Он никогда не клялся на людях ни в чем, если не считать клятву охранять закон и порядок в городе, штате и стране. Защищать в качестве полицейского служащего. Зато теперь ему вот-вот предстояло поклясться в присутствии родных и друзей, ее и его, поклясться в том, что будет любить ее, лелеять, поддерживать, и прочая трескотня в том же духе. До тех пор, пока обоих, мол, не возьмет смерть. Это пугало, больше того — очень страшило.

— Ты любишь ее? — спросил отец.

— Да, я люблю ее, пап, — сказал он. — Я очень ее люблю.

— Ну, тогда и беспокоиться не о чем. Я тебе что-то скажу, Стив, слушай. Мужчина меняет подругу только в том случае, если он не любит ту, с которой живет. Ты предполагаешь, что так может случиться? Боишься, что вдруг настанет день, когда разлюбишь Тедди?

— Как я могу это предсказать, отец?

— Можешь. Ты уже сейчас должен чувствовать это плотью и кровью. Ты уже теперь можешь знать, что будешь любить только эту женщину до самой своей кончины. Но если ты не знаешь этого сейчас... Не женись.

— Сейчас — это уже завтра, — мрачно произнес Карелла.

— Да, так. Ныне и присно, — произнес отец.

Наступило молчание.

— Послушай меня, — сказал отец.

— Да, папа.

Он положил руки на плечи Стива. Большие рабочие руки, все в муке. Посмотрел ему прямо в глаза.

— А как по-твоему, что с тобой будет, если к ней прикоснется кто-нибудь другой?

— Убью его.

— Да, — вымолвил отец. — Тогда можешь выбросить все тревоги из головы. Женись на ней. Люби ее. Оставайся всегда с ней и только с ней. Или я собственными руками оторву тебе голову.

При этом отец ухмыльнулся...

И вот сегодня, спустя столько лет, Карелла шел следом за мужем своей сестры. Могло статься, что пришло время, когда тот больше ее не любил... Что ж, со всяким, наверное, может случиться. Но не с Кареллой. Только не с ним самим; правда, он задумался: а почему — так? То ли оттого, что был смертельно влюблен в Тедди, то ли потому, что отец обещал свернуть ему голову. Он сам себе улыбнулся в темноте, убыстряя шаги в погоне за Томми.

Должно быть, он плыл в его фарватере уже кварталов десять; казенные здания сменялись жилыми; вверху грохотали поезда «надземки»; лавки все еще были открыты этой зудящей, бессонной летней ночью: июль подогревал ее страсти, на улицах толпы мужчин и женщин... Может, Томми хотел сесть в электричку? Шел к ближайшей станции?

Нет, миновал лестницу, ведущую к надземной железной дороге, не свернул с авеню. Томми шел бодрым шагом уверенного мужчины, точно знавшего, куда и зачем идет. Человек цели. Было немногим больше десяти. Сумерки совсем потускнели, потемнели, безлунное небо было черным и пустым. Свет прорывался лишь сквозь окна лавок и баров, мерцал в уличных фонарях и вспыхивал неоном в светофорах. Томми выглядел этаким прифранченным участником телевизионного клипа; время от времени он посматривал на ручные часы.

Вот дошел по авеню до площади Брандон и свернул налево к Уиллоу-стрит, где находилось кирпичное здание библиотеки. Той самой, что Карелла посещал в юности. Сейчас света в ее окнах не было, темнота... Неподалеку был припаркован автомобиль. Томми устремился к нему.

Он открыл дверцу, вызвав сноп света, затем сел в авто. Вспыхнули передние фары, Карелла чудом увернулся от их лучей. Водитель завел движок, а Карелла еще надежнее укрылся в тени, когда авто огибало угол. Красная «хонда-аккорд» промчалась мимо.

За рулем была женщина.

Глава 8

— Он хотел вас уволить, — сказал Гудмэн. — Я уговорил его дать вам месячный испытательный срок.

— Выгнать? Меня? — спросила Эйлин. — Но почему?

Они сидели в рыбном ресторанчике неподалеку от полицейского управления. Служба спецназа помещалась на десятом этаже, а кабинет Гудмэна — на четвертом. Так что место было самое подходящее. Правда, до этого момента она полагала, что он пригласил ее чтобы поздравить с недавним успехом.

— Вы должны его понять, — сказал Гудмэн.

— О, я его отлично понимаю.

— Ну да! Вот видите?

Ее забавлял способ мужчин отделываться от страшной обузы, вечно связанной с женщинами. Вчера Берт был само понимание всего, что было связано с наиболее болезненным событием ее жизни. А сегодня Гудмэн сам произносил такие же лицемерные ахи и охи, хотя великолепно знал, что она воспринимала Брэди только в качестве оголтелого женоненавистника в подходе к женским слабостям вообще. Относился к ним лишь под углом зрения слабого пола.

— Если бы вы только знали, в какой экстаз его приводит наш доморощенный клоун, — сказала она, — и он...

— Что поделаешь, вы должны признать, что Матерассо — очень забавный парень.

— Ну а Пеллегрино? Или Рили? Они-то не шуты. И Брэди относится к ним, словно они его бывшие блудные сыновья. Потому у него всего две бабы в команде, что...

— Надо воздать должное каждому, Эйлин. Ведь это же Брэди сам, в первую голову, взял женщин на свои курсы.

— Не понимаю почему.

— Ну уж только не потому, что он — горделивый самец.

— Тогда что же означали все ваши «да», «так точно», «ах!» и прочий джаз?

— Я думал, вы знаете.

— Нет, Майк. Мне жаль, но не знаю.

...Подумать только! Первый раз в жизни она назвала его по имени! А ведь до сих пор вообще никак не называла — ни «доктор Гудмэн», ни «Майкл», и уж конечно не «Майк». А вот теперь — бац! — и Майк...

— Спорим, он в жизни никогда не доверял женщине?

— Проиграете.

— Да ну?

— Послушайте, я умираю с голоду, — сказал он, пронзив ее взглядом из-под очков и подняв брови. Ни дать ни взять — проголодавшийся мальчик. — А вы?

— Могу и поесть.

— Годится. Тогда сделаем заказ.

Оба заказали запеченного омара. Эйлин — также пюре, а он — картофель во фритюре. На закуску она взяла салат с рокфором, а Гудмэн майонез по-итальянски. Закуски поступили быстро, он с жадностью принялся есть. Со стороны посмотреть — умора. Какие там правила хорошего тона! Орудовал вилкой, как лопатой. Она подумала, что он наверняка выходец из большущей семьи.

— Итак, говорите, — потребовала она.

— Дело в том, что у него были потери личного состава, — сказал Гудмэн.

— Что это значит?

— Он потерял парламентера. Женщину.

— Неужели?

— Да-да. Еще на ранней стадии. Первую же взятую в команду женщину.

— Вы меня разыгрываете.

— Никоим образом. Это было очень давно. Тогда вы еще, наверное, вообще не служили. Ее звали Джули Ганнисон. Вообще-то, она расследовала автокражи. Хорошая, хм, «легавая». Детектив второго класса... Дело было летом, вот как сейчас. Она работала с дверью. Впервые. Там в квартире одна бабешка с тремя детьми съехала с нарезки, выбросила одного малыша из окна, пока туда не явилась полиция. Угрожала выкинуть остальных, если «легавые» не уберутся... Вот Брэди и поставил Джули к двери. Потому что она была женщина. В те времена гуляла теорийка, что женщины склонны больше доверять друг другу. Ну, сегодня-то мы уже знаем, что это далеко не гак. Но тогда думали: если агрессор — женщина, приставь к ней «говорунью».

— И что произошло?

— Кому пюре? — спросила официантка.

— Мне.

— Что-нибудь выпьете? — осведомилась официантка.

— Эйлин! Немножко винца или пива?

— Я при исполнении.

— Верно. Кока-кола, пепси?

— Кока-кола.

— А мне кружку светлого пива «Хейникен».

Официантка сделала вид, что умчалась на всех парах.

— Итак, я вся обратилась в слух, — сказала Эйлин.

— Значит, Джули работала с дверью уже шесть часов подряд, буквально разгуливая над пропастью по канату, презрев закон тяготения. Каждые пять минут та стерва хватала дитя, подбегала к окну, подкидывала ребенка в воздух, головой вниз, держа за лодыжки. И кричала, что тотчас его выбросит, если «легавые» не уберутся. А по всей улице — полисмены, полисмены и пожарные начеку: гадая, куда потребуется подбежать с сеткой, неотступно следя за каждым движением сумасшедшенькой. А Джули все время у двери: уговаривала, умоляла, всячески подчеркивая, что все они здесь лишь для того, чтобы помочь ей, детям, всем. Только выйди к нам, мы обо всем договоримся. Но женщина держала в руках большой разделочный нож. Ее муж был мясником. И ребенку, которого выбросила в окно, она отрезала руки по запястье.

— Ну и ну, — вздохнула Эйлин.

— Пиво и кола, — объявила официантка и вновь якобы умчалась.

— В конце концов, — продолжал Гудмэн, — Джули показалось, что она достигла небольшого прогресса. Было уже восемь вечера, и они два раза поели пиццы и выпили содовой. Обе. Женщина потребовала пива, но вы же знаете, мы никогда не предоставляем им спиртного...

Эйлин качнула головой.

— Ну так вот: бабенка сама поела, покормила детей и стала поразговорчивей. По крайней мере уже с час не грозила выбросить кого-нибудь из окна. И тогда Джули завела разговор о своих детях совсем как Мэри Бет на прошлой неделе. И наступило взаимопонимание, они начали ладить друг с другом. Тогда, чтобы убедить, что у нее нет оружия, Джули снимает куртку — смотри, дескать, я не вру. Помните?.. Нет оружия, никого не тронем... И дети уже хотят бай-бай. А у них есть люлька в холле, почему бы не отдать одного малыша? А эта леди ей: ну-ка, дай-ка я еще раз взгляну, есть у тебя пистоль или нет. Джули опять показывает, та говорит: о'кей, отдам тебе ребенка. Затем открывает дверь и рассекает голову Джули пополам!

— Господи! — выдохнула Эйлин.

— Ага. Ну уж тогда сразу взяли дверь штурмом, пришлепнули эту леди; точка, абзац. Почему абзац? Да потому, что Брэди тотчас вызвали на ковер. И комиссия, натурально, желает знать: как же это так вышло? Ребенок мертв, женщина мертва, полисменша тоже. Где опростоволосились?.. Если уже кто-то был убит, когда туда приехали, почему сразу же не взяли квартиру штурмом? Для начала? А?.. Брэди пытался им втолковать: то, что там раньше случилось, на этот способ повлиять не должно было. Говорил, что критика несправедлива. Наши методы ведь состоят в том, чтобы никто не понес ущерба после того, как мы прибываем на место происшествия. Но комиссия сочла его доводы смехотворными, ибо ущерб был-таки нанесен: три трупа и целый день фестиваля у телевизионщиков!.. Кроме того, телевики злились на Брэди за то, что он не пустил их на тот этаж. Ну и что же? Ведь это тоже правило — никаких видеокамер. И поэтому комментаторы навалились на целесообразность всей нашей программы. И чуть ее вообще не угробили. Надо же? Все чуть не вылетело в трубу. И тяготы, испытанные шефом — Мак-Клири, который начинал это дело, и все улучшение, привнесенное самим Брэди, когда он взялся за работу. Естественно, газетчики тоже не захотели отстать. Эти накинулись на мэра, тот проиграл на выборах, а новый мэр назначил новую комиссию. И вот она-то похерила все, проделанное Брэди; хуже того — сделала его козлом отпущения. Ведь это же была, мол, его программа, его методы... Словом, поверьте, компот получился ужасный...

Рассказывая, Гудмэн не забывал о своем омаре, над которым славно поработал: щипчиками отрывал сочные куски, сдирал панцирь, затем вилкой и руками макал куски в соус, чавкал, хрустел картошкой; затем — вновь к омару... Теперь он расправлялся с челюстями при обильном возлиянии пива. Ух, опять за картошку! Ел, ел, говорил, ел, говорил...

— Конечно, Брэди был самокритичен, уж так он скроен. И вбил себе в голову, что это лично он погубил Джули своими же руками, ибо недостаточно ее натренировал. А ведь это не так, ей-богу, мыто знаем, что тренировка была вполне адекватной. И кстати, Джули была парламентершей высшего класса, с большим опытом. Она все проделала как надо. Ее беда в том, что ей попалась воистину безумная баба, она бы так поступила при любых обстоятельствах.

Гудмэн замолчал. Эйлин наблюдала за тем, как он уничтожал остатки омара. Здоровущий глоток пива, так. Еще картошечки.

— Семья большая? — спросила она.

— Трое ребят, — ответил он.

— Да нет, у вас.

— Хм, не очень. А что... Я...

— Судя по тому, как вы расправляетесь с едой...

— Ой, вот уж нет! Я всегда так ел. — Он содрогнулся. — А что поделаешь, если все время хочется?

— Да, это видно.

— Ага, — произнес он, снова передернувшись, и влил в себя последние капли пива. — Я помню, — сказал он, — что Брэди после того долго не мог оправиться. Пережить это. Одно время вообще не хотел, чтобы женщины входили в команду. Потом нанял Джорджию... Не думаю, что вы с ней встречались... И Мэри Бет. Не знаю, почему он ее взял, но думаю, что она здорово делала свое дело... Кто знает, может, он почувствовал себя безоружным... Женщина на дверях, а за ними тоже женщина. Очень скользкая ситуация, я вам скажу. Может, он уволил Мэри Бет, потому что боялся за нее...

— Майк...

Опять — по имени, она к этому понемногу привыкала...

— Как ни крути, — сказала она, — а все равно Брэди помешан на проблемах пола. Отсюда и его отношение. Кого-нибудь из мужчин он выгонял?

— Одного. Но тот был горьким пьяницей...

— Вы думаете, он меня уволит?

— Не знаю.

— Так... Он прочувствовал, что вчера я подверглась большой опасности?

— Но ведь это так и было! Не надо было ему ставить вас на дверь. Кстати, я возражал. Мы спорили, кого послать, вас или Марту.

— Почему?

— Вы еще скороспелка. Мало опыта, тренированности...

— Но ведь вышло же.

— К счастью. Не думаю, что Марте это удалось бы. Кстати, хорошо, что старик заменил ее.

— А почему вы мне об этом говорите?

— Она слишком агрессивна и легка на подъем. Поэтому вообще не думаю, что из нее получится хороший парламентер.

— Вы об этом Брэди сказали?

— Да.

— А что со мной? Из меня получится хороший, как вы думаете?

— Вы уже и так вполне на уровне. Конечно, кое-что вы проделали несколько неуклюже, но ситуация-то и впрямь была аховая! Я привык называть вещи своими именами. Полицейский парламентер — это полицейский парламентер. И мы никогда не будем лгать, какие бы требования ни выставил захватчик. Подделываться под шлюху... — Он покачал головой. — Я сказал Брэди, что сама идея мне не по душе. Но когда он заупрямился, я предложил: давайте позовем Джорджию. Если мы вынуждены обманывать захватчика, значит, с этим справится только очень опытный парламентер. А Джорджии уже приходилось и перекрашиваться, и быть «подставой»... Странно, что вы об этом не знаете.

— Как ее фамилия?

— Мобри, Джорджия Мобри.

— Не припоминаю.

— Она в основном, работает в «наркоше», в наркобригаде.

— Все равно не помню.

— Так или иначе, она могла бы аккуратненько сработать вчера. Беда в том, что она в отпуске. Но... Какая разница! Вы же сами сказали: и так все вышло.

— К счастью. Или, скорее, повезло. Это ваши слова.

— Ну, как бы то ни было...

— Но мне повезло. Правда?

— Мне кажется, все должно было происходить по-другому. Не следовало, наверное, врать ему. Если бы он вас разоблачил...

— Я старалась, так сказать, играть на недомолвках.

— Это точное выражение. Но на деле мы выдавали вас за шлюху. И если бы он вдруг заподозрил, что мы морочим ему голову... — Гудмэн многозначительно помолчал. — Там же была девочка. И револьвер.

— А почему Брэди пошел на риск?

— Рискнул вами или общим подходом к делу?

— И тем, и другим.

— Вами — потому, что старик отверг Марту. А ведь Брэди поначалу послал именно ее, не кого-нибудь. Ну а обман... Наверное, подумал, что он даст плоды. И уж если это могло спасти жизнь дитяти...

— Это спасло жизнь.

— Так обернулось дело.

— Тогда зачем ему меня прогонять?

— Не знаю, как у него все в голове устроено. А уже десять лет с ним работаю...

— Так долго!

— А что?

— Вы моложе выглядите.

— Хм. Мне тридцать восемь.

— И все равно — моложе. Так почему же все-таки выгонять?

— Не знаю. Ей-ей. Меня как громом ударило. Сначала он меняет Марту на вас, а потом идет на все ваши условия. Ну-с, в итоге вы вытаскиваете и девчонку, и старца без единой царапины, а Брэди решает вас уволить. Мишугге[7]. Вы понимаете идиш?

— Я знаю, что такое «мишугге». И мне кажется, знаю также, почему он хочет меня выбросить.

— Почему же?

— Потому что поступила по-своему. Не так, как он хотел.

— Он знал, что так будет, когда вы сказали, что никто не должен вмешиваться, пока старец не отдаст и ребенка, и оружие. Идея Брэди заключаюсь в том, что сначала выходит девчонка, а уж потом входите вы: торговля на равных.

— Но это точно то самое, что...

— Вы меня немного не поняли. Если бы он хотел выгнать вас из-за строптивости, то почему не сделал это тогда же, прямо на месте? Когда вы отказались поступить, как он приказал.

— Не знаю. А вы?

— Наверное, до него дошло, что, так сказать, на десерт он должен вас уволить, чтобы показать, кто начальник.

— Не выгнал же.

— Только потому, что я его отговорил.

— Как же это вам удалось?

— А я ему сказал, что вы — бесстрашная, честная, симпатичная и умная. И что, вероятно, станете лучшей в его команде. Несмотря на принадлежность к слабому полу.

— Бесстрашная? О, если бы вы только знали...

— Да, бесстрашная, — повторил он. — И другие, хм, вещи тоже — правда.

— И поэтому он дал мне месяц испытательного срока...

— Ах да, кстати. Я ему сказал, что вы еще и красивая.

— Не врите, — бросила она. — Не говорили.

— Да нет, сказал. Хотите сегодня пойти в кино?

Она посмотрела на него.

— Ну как?

— А что идет? — спросила она.

Луис Лееб заявил Карелле по телефону, что завещание его партнера уже подколото к досье, к работе над ним приступили, и потому у Луиса Лееба нет ни времени, ни желания обсуждать какие-либо детали с сыщиками, расследующими убийство. И уж конечно, не после того, как они надругались над священными гражданскими правами убитой горем вдовы мистера Шумахера; это — неслыханное преступление, а потому он, Лееб, естественно, а не Шумахер, до сих пор ожидает письменного извинения. Карелла сказал:

— Благодарю вас, мистер Лееб. — И повесил трубку.

В два пополудни, после того как часа полтора они прокорпели над завещанием в Третейском суде (каковой также почему-то назывался эрзац-судом, тогда как в других городах у него было иное название — Арбитражный), Карелла и Браун поехали в центр города на Джефферсон-авеню и оставили машину в изысканном соседстве с антикварными и модными магазинчиками, бутик, салонами красоты и выставками. Между двумя картинными галереями уютно гнездился магазин с кокетливым названием: «Бай и Уи. Щеночки».

Хозяйкой магазина была некая Полина Уид. Зго она продала черного породистого щеночка-лабрадорчика Маргарет Шумахер, дабы та могла подарить его мужу в честь первого Рождества, проведенного вместе. И вот теперь Уид была указана в завещании покойного как одна из наследниц. Ей досталось десять тысяч долларов.

Полина Уид была потрясена.

Красивой блондинке было под тридцать, как предположил Карелла. Черное балетное трико облегало очень стройное и гибкое тело. Глаза едва подведены синей тушью. Оглушительную новость она вначале восприняла с недоверием. Сказала им, что это — не иначе как розыгрыш. Однако, внимательнее взглянув в их строго официальные с золотым тиснением и лазоревыми полями жетоны с эмблемами (сыщики совали их уже второй раз), она прижала руку к губам и захихикала, качая головой; словом, проделала все, что полагается при подобных оказиях. Сцена истинного удивления, переходящего в восторг.

— И все-таки не могу поверить, — заявила она. — Так не бывает.

— У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет? — спросил Браун.

— Никаких, — сказала она. — Совершенно невероятный сюрприз. Десять тысяч — это ж целое состояние! Но за что? Его я едва знала. Вы уверены, слушайте, что это не ошибка?

Они уверили ее, что не ошибка. Показали параграф, который специально выписали из завещания:

"Высоко ценя отличное медицинское обслуживание, оказанное моей любимой собаке породы Лабрадор, по кличке Амос, Ветеринарным госпиталем на Дервуд-стрит в Айсоле, передаю в наследство доктору Мартину Осгуду сумму размером в 10 000 долларов, дабы стимулировать его дальнейшую благородную деятельность в области животного мира. Равно ценя превосходные консультации и советы, данные мне по уходу за вышеобозначенным Амосом, завещаю Полине Байрли Уид (указан адрес магазина на Джефферсон-авеню) сумму в 10 000 (десять тысяч) долларов... Я также предпринял все необходимые действия по оплате эвентуального кремирования вышеуказанного Амоса в собачьем крематории Холибрук и захоронении такового на одноименном кладбище, там же. В эту сумму входит вечная забота о могиле Амоса. Требую также, чтобы моя супруга Маргарет, в том случае, если оная переживет меня, или равно моя дочь — Лоис Стайн, ежели таковая переживет мою супругу, неуклонно следили за выполнением вышепоименованными крематорием и кладбищем взятых на себя по соответствующему контракту обязательств...

Что же касается остального имеющегося у меня имущества..."

— Но это действительно забавно, — сказала Полина. — Ей-богу, просто не знаю, что и сказать... Я не видела его, дай Бог памяти, уже с полгода... Невероятно! Извините, не могу с собой совладать.

— А какие именно «консультации и советы» вы ему давали? — спросил Карелла. — Относительно пса. Ну-ка?

— Хм... Первый раз он пришел, Боже, ну уж, наверное, с год тому назад... Послушайте, а вы все же не шутите, случаем? Ведь что я всего-навсего сделала? Да продала его жене щенка. И только.

— Вы помните эту собаку?

— Амоса? О, разумеется. Такой очаровательный щеночек! Кстати, вдруг вы не знаете, у лабрадоров самый покладистый характер в мире. У меня сейчас как раз они случайно остались, можно взглянуть.

Она повела их по магазину мимо клетей с котятами, щенятами и бирючками, мимо подвесных клеток с очень яркими птицами и аквариумов с экзотическими рыбками. Были и белки, и кто-то еще... Лабрадорчики оказались в дальнем конце магазина. Два щенка. Смотрите-ка! Оба поглядели на Полину с радостным ожиданием. Да. Радостным ожиданием.

— Хэлло, бэби! — сказала она. — Тут два человека, которые принесли мне сегодня приятнейшую новостишку.

Она просунула палец между прутьями, почесала за ухом одного щенка, потом другого, затем позволила им понюхать и полизать палец. Щенки не успели в себя прийти, как Полина уже повела полицейских к выходу. Знаете, не очень-то годится покидать надолго кассу с наличными, особенно если ты в лавке одна. Ну уж, она думает, они-то знают, что собой представляет этот город...

— Итак, — напомнил Карелла, — в первый раз он нанес вам визит...

— Это был звонок насчет специального ошейника против блох. Именно так. Он хотел узнать, в каком возрасте пес может носить такой ошейник. Уже тогда назвал имя собаки — Амос. Пикантное имечко, правда?

Браун нахмурился.

— Амос — то, Амос — другое... Я ему и сказала, если он планирует взять собаку с собой на остров, — вы же знаете, у него с женой загородный дом, — сейчас надеть на Амоса ошейник — самое время. Ему уже три месяца, взрослая собака... Такой ошейник везде годится, особенно если много растений вокруг... Вот Шумахер и пришел как-то на той же неделе, и я ему продала специальный ошейник. Кстати, они бывают разных видов и размеров. А этот — «Зодиак». Ой, нет, не могу, дайте вздохнуть!.. Просто не могу в себя прийти, извините... И потом я сначала сказала не совсем точно — что я его совсем мало знала.

— Так. Значит, теперь вы говорите, что он заходил к вам довольно часто...

— Не очень, но уж каждый месяц — обязательно. Что-то вроде этого. Так, заглядывал по пути, поблизости столько интересных заведений. Вот он заходил и ко мне, покупал что-нибудь для Амоса, всякую милую чепуху: искусственную косточку, игрушки... Мы беседовали об Амосе, он мне рассказывал, как тот себя ведет. И то, и се...

— В своем завещании он пишет, что вы давали ему советы и консультации.

— Ну уж — консультации! Вот советы, это да, согласна. Как сделать животное довольным. Любое. Я-то знаю. Они же как люди. Каждый на свой манер, поэтому и подход должен быть индивидуальным... А когда он приводил Амоса, я его осматривала, гладила, восхищалась... И вот однажды... Ну, особой моей заслуги здесь нет, любой ветеринар бы это заметил... Короче, я увидела, что Амос — все время с высунутым языком, как будто жалуется на боль в пасти... Я посмотрела, вначале подумала, что на нёбе нарост, а оказалось — заноза. Бедненький, откусил, наверное, веточку и так страдал! Представляете? Как будто все время зубная боль, а сделать ничего не можешь. Ну, я эту занозу — тррах! — и вырвала. Кровинки не пролила... Хорошо. Все это так. Но ведь это вправду не стоит десяти тысяч.

— Ну, по-видимому, мистер Шумахер считал, что стоит, — сказал Карелла.

— Но вы точно не знали, что указаны в завещании? — спросил Браун.

— О Боже, конечно же нет! Скорее бы маму порадовать, только у нее инфаркт будет...

— И он никогда вам ничего не говорил о завещании?

— Никогда.

— Может, все-таки мельком как-нибудь, при визите...

— Никогда. Нет.

— Когда вы его видели в последний раз? — спросил Браун.

— Когда он заходил... Постойте. В январе? А может, в феврале... Уйма времени прошла, просто не припомню... И до сих пор не верю!

— Ну а его жена? Она когда-нибудь сюда приходила?

— Нет. После покупки собаки ни разу.

— Вы с ней никогда ни о чем не говорили?

— Никогда.

— А может, виделись с ней? Или просто где-нибудь ее видели?

— Нет. Да вы на меня-то посмотрите, всю трясет. Я буквально в шоке.

Браун меланхолично подумал, как же это так получается, что он незнаком с людьми, которые пожелали бы завещать ему десять «штук»...

* * *

Артур Шумахер действительно любил эту собаку.

Откуда ему было знать, что они уйдут из жизни одновременно, в результате стрельбы на поражение. И тем не менее позаботился о пристойном захоронении и вечной охране могилы «вышеупомянутого Амоса», да еще завещал доктору Осгуду и Полине Уид по десять «кусков» за памятные изящные услуги и знаки внимания. Из всего остального состояния, включавшего, в частности, недвижимость, и вообще независимо от характера имущества, он выделил половину жене, Маргарет Шумахер, и еще по двадцать пять процентов обеим дочерям — Лоис Стайн и Бетси Шумахер. Сыщикам, впрочем, все еще не была известна общая сумма состояния, но, по словам Глории Сэндерс, тоскующей соломенной вдовы, эта сумма была весьма и весьма весомой.

Сьюзен Брауэр в завещании не значилась.

Но, помимо депозитного сейфа, в сберегательном банке неподалеку от шумахеровского офиса существовал также банковский текущий счет на его имя. Изучение счета, проведенное после того, как судебные власти дали на то разрешение, выявило, что фактически он брал со счета наличными по пять тысяч в начале каждого месяца. И теперь уже не оставалось сомнений в том, что эти деньги перекочевывали на текущий счет самой Сьюзен. Однако логичного объяснения «живым» двенадцати тысячам, найденным у нее в шкафу, так и не было. Может, он ей подкидывал кое-что дополнительно? А если так, где их брал?

— Возможно, крал, — просигнализировала знаками Тедди, жена Кареллы.

Карелла посмотрел на нее, дивясь, как столь широкая и благородная натура могла прийти к одной лишь мысли о жульнической сути ближних вообще.

— В своей фирме, — продолжала она. — Или со счета жены, если у нее он имелся.

— Ну, не думаю, что он — вор, — показал тоже знаками Карелла.

— И все-таки откуда взялись эти деньги?

— Вдруг, — предположил он, — у него есть еще счета? Этот же он скрывал от жены. Так почему бы не утаить и другие? Понимаешь, никак не скажешь, что это была цельная натура. Развелся с Глорией, чтобы жениться на одной блондинке, а потом прилип еще к одной. Может, это был стиль его жизни — держать несколько счетов. На всякий случай. Ты не думаешь?

Тедди смотрела на его руки, точно на телеклипы, где демонстрировались городские банки. Гранитные, храмовые врата, блистающие конторки клерков, красивые белокурые дамы; шампанское, замороженное в серебряных ведерках, тайные страсти под сенью красных шелковых балдахинов...

— Но он искренне любил свою собаку, — показала она.

— О да, — подтвердил Карелла. — А также ветеринара, а также женщину, которая продала эту собаку Маргарет. По десять тысяч обоим, это — как? Маргарет, — объяснил он с помощью знаков, — первая блондинка. А Сьюзен — вторая. Сьюзен. СЬЮЗЕН.

— Возможно, я должна была бы завести щенячий магазин. Или стать ветеринарным врачом.

— Неплохая идея, деньжишки нам бы пригодились... Она отлично все предвидела, правда? Глория. ГЛОРИЯ, первая жена — крашеная блондинка. Все заранее обговорила. Вообрази, каждой дочке по двадцать пять процентов! Тьма мужчин разводятся и напрочь забывают, что у них есть дети... Марк! — заорал Карелла. — Эприл! Даю вам пять минут.

— Вот дерьмо так уж дерьмо, — тоже проорал Марк из гостиной.

Карелла помолчал.

— Но, знаешь, — сказал он потом жене, — мы все еще не можем разыскать вторую дочку, хиппи. Помнишь, я тебе рассказывал?

Тедди кивнула.

— Исчезла! — сказал Карелла. — Ну-ка, погоди, пойду загоню их в постель и вернусь. Я тебе хочу еще кое-что досказать.

Она взглянула на него.

— Когда они заснут, — уточнил Карелла.

Она удивленно поморщилась. Он произнес губами имя «Томми».

Тедди вздохнула.

Близнецы чистили зубы в ванной комнате. Им уже по одиннадцать лет! Надо же, как летит время...

— Марк неприлично выразился, — наябедничала Эприл. — Сказал слово «дерьмо».

— Я слышал, — отозвался Карелла.

— Ты должен его оштрафовать.

— Непременно. С тебя десять центов, Марк.

— А мама слышала?

— Нет.

— Тогда — пять.

— Это еще почему?

— Если только один из вас слышит, как я ругаюсь, значит, полштрафа.

— Что это он придумывает, па? Такого уговора не было.

— Конечно, выдумщик. Десять центов, Марк. На кон.

— Дерьмо. — Марк плюнул в раковину.

— А теперь и все двадцать, — заметил Карелла. — Идите, поцелуйте маму и бай-бай.

— Слушай, — спросил Марк сестру, выходя из ванной, — а почему ты никогда не выражаешься?

— Еще как! — сказала она. — Я знаю словечки почище твоих.

— Тогда почему я ни разу их не слышал?

— А я ругаюсь в темноте.

— Но это просто смешно! — возмутился Марк.

— Вполне возможно, зато не стоит мне ни гроша...

Он слышал, как они пожелали Тедди спокойной ночи, постоял в прихожей, внезапно ощутив чудовищную усталость и вспомнив отца. Когда он и Анджела были совсем детьми, папа всегда рассказывал им на ночь всякие истории. Иногда ему казалось, что отец испытывал от этого большее наслаждение, чем они... Ну, а теперь пробил час телевизора...

— Увидимся завтра утром! — прокричала Эприл. Скромный ритуал. Раз сказала, значит, сбудется. Всегда сбудется на следующее утро. Он развел их по комнатам, взрослые уже, стало быть, и комнаты разные. Сначала он «заложил» в постель Марка.

— А я люблю ругаться, и все тут, — сказал тот.

— О'кей, о'кей. Но тогда плати.

— Это несправедливо.

— А что вообще справедливо?

— Дедушка всегда говорил, что надо быть честным.

— И был прав. Вот и будь.

— Ладно. Буду честным-пречестным.

— Я тоже стараюсь.

Карелла поцеловал его в лобик.

— Спокойной ночи, сынок.

— Спок но, па.

— Я тебя очень люблю.

— И я тебя.

Подойдя к другой комнате, он послушал, как молилась на ночь Эприл, затем вошел и сказал:

— Доброй ночи, мой ангел, спи спокойно.

— Увидимся завтра.

— Да, да, увидимся завтра.

— А вообще-то, па, в темноте я ругаюсь.

— Тогда лучше зажечь свечу.

— Что-что?

— Люблю тебя... — Он поцеловал и ее...

Тедди ждала его в гостиной. Она читала, сидя в кресле, при свете торшера с натурально широким абажуром. Когда он вошел, отложила книгу; ее руки показали:

— Так расскажи же, что хотел.

И он рассказал ей, как прошлой ночью тайком преследовал Томми и видел, как он сел в красную «хонду-аккорд», за рулем которой находилась женщина.

— Уж и не знаю, что сказать Анджеле.

— Сначала сам убедись абсолютно во всем, — вздохнула Тедди.

* * *

Их осведомитель сообщил, что недавно видел двух молодых фраеров из-под Вашингтона: одного по кличке Сонни, другого по имени Дик. В заброшенном доме, недалеко от авеню Риттер. С ними была девица, но вот как ее зовут, ему невдомек. Не из Вашингтона, а местная. Все трое «сидят» на крэке.

Такую вот информацию получили Уэйд и Бент примерно в девять вечера от наркомана, и выдал он ее потому, что они арестовали его за взлом аптеки на прошлой неделе. Он сказал, в их среде пробежал слушок, что «легавые» ищут фраера по кличке Сонни.

Его-то он и видел поутру. Сонни, того другого бездельника и их подружку. Ей лет шестнадцать... Ну как, помог он полиции? Дельное сотрудничество? Они сказали, что очень дельное, и бросили его в клетку до десятичасового приезда тюремного фургона...

Указанное здание находилось недалеко от авеню Риттер, там, где некогда стояли элегантные жилые дома. В основном здесь обитали евреи, то поколение, что сменило выходцев, проделавших скорбный путь из России и Польши. Чтобы поселиться в лабиринте улиц южной оконечности Айсолы. Потомки эмигрантов давно покинули этот район Риверхеда. Он стал пуэрто-риканским, хотя и бывшие островитяне тоже дали деру отсюда, поскольку домовладельцам оказалось выгоднее вообще бросить дома на произвол судьбы, нежели за ними ухаживать. В наше время эти улочки, да и сама Риттер, выглядели словно послевоенные Лондон, Берлин или Нагасаки, несмотря на то что Америка никогда не подвергалась воздушным налетам. То, что некогда было бьющим жизнью торговым и жилым центром, в наши дни выглядело подобием призрачного лунного скалистого ландшафта. Отныне здесь громоздились неустойчивые руины, адская смесь из завалов кирпича и нескольких чудом уцелевших строений, обреченных на неминуемую гибель. Здесь не наблюдалось даже жалких и трогательных претензий на спасение. Ничто уже не могло предотвратить неумолимого наступления джунглей там, где когда-то бурлила и пульсировала яркая и богатая городская жизнь.

Сонни, Дик и их малолетняя спутница предположительно ютились в доме 3341 по Слоун-стрит, единственном строении среди жуткой свалки кирпича и бетона, рваных гнилых матрацов, битого стекла, щебня, в обществе диких псов и хищных крыс. По бледно-лунным небесам скользили рваные тучи, когда сыщики, выбравшись из автомобиля, рассматривали это строение. В одном из окон мерцал слабый свет.

Третий этаж.

Уэйд показал на это окошко. Бент согласно кивнул.

Оба не сомневались, что кто-то жег там свечу. Вряд ли то был костер, слишком жарко, хотя, впрочем, эти типы могли поджаривать какую-то жратву. Вероятнее всего, сидели вокруг огня, как индейцы, потягивая крэк. Сонни, Дик и их шестнадцатилетняя подружка. Тот самый Сонни, у которого был пистолет в ночь, когда убили отца Кареллы. Тот самый, у которого до сих пор мог быть все тот же пистолет; конечно, если только он не продал его за лишнюю понюшку крэка.

И Уэйд, и Бент не проронили ни слова, но каждый вынул оружие, после чего детективы осторожно вошли в здание. Выстрелы посыпались, едва сыщики добрались до второго этажа. Четыре удара почти автоматной очередью прогремели в ночной тишине, взорвав ее. Детективы молниеносно оставили пустой середину лестницы, один бросился направо, к перилам, второй — к стене, и это вывело их из линии огня. Кто-то стоял на площадке третьего этажа. Внезапно проплывшее облако высвободило луну, осветившую гигантский человеческий силуэт. Оказалось, что дом был без крыши, и фигура показалась им такой огромной на фоне неба. С пистолетом. Правда, видение длилось меньше секунды, после чего силуэт исчез. Наверху послышалось быстрое бормотание, шлепки, нервическое хихиканье девицы, затем уже совсем приглушенный шепот и топот ног, хотя вниз никто не побежал. Уэйд ринулся вперед, Бент прикрыл его, трижды пальнув вверх, после чего оба кинулись на третий этаж, рассекая спертый воздух металлом револьверов. Квартира справа оказалась совершенно пустой, если не считать пиал для приготовления крэка и дрожащей свечки в красном пластмассовом подсвечнике. Сыщикам и полсекунды не потребовалось, чтобы установить, куда все подевались: в тыльной части дома была пожарная лестница.

Однако важнее всего было вот что: отныне в распоряжении полиции имелись четыре стреляные гильзы, найденные на лестничной площадке третьего этажа. Их можно было сравнить с теми, что были обнаружены на полу пекарни. В ту ночь, когда был убит Энтони Карелла.

Глава 9

Пятница никак не могла ни на что решиться. Каждое утро грозило дождем, небо то и дело превращалось из серой миски в бледно-желтый горчичник, готовый вот-вот воссиять солнцем, но все равно рассыпалось рваными серыми клочьями. Этим вечером, около шести, жара и влага цепко прилипли к людям, но все остальное словно бы плавало по воле волн. Ни малейшего ветерка, возвещавшего грозу, и все-таки небо немного кокетливо сулило дождь.

Не входя в респектабельное серое здание штаб-квартиры, Клинг болтался на ступеньках у входа, наблюдая исход полицейских восвояси; кто бы ни выходил, сразу же неизменно глядел на небеса еще из подъезда. Карин Левковиц появилась в двадцать минут шестого. Она даже не взглянула на небо, волоча складной зонтик родом из тех, что берут с собой и на случай дождя, и в солнцепек, ей казалось, было все равно. Она несла сумку через плечо, наверняка с кроссовками «Рибок». На ногах были голубые туфли с помпончиками, в тон голубому костюму. Клинг неуклюже забежал сзади.

— Привет! — сказал он.

Она поглядела на него с удивлением, рука крепче сжала зонтик, как бы для немедленного отражения атаки.

— О, привет! — узнала она Клинга. — Вы меня подстерегли.

— Извините. У вас найдется пара минут для чашки кофе?

Она опять посмотрела на него.

— Мистер Клинг...

— Берт. — Он улыбнулся.

— Это касается нашего вторничного разговора?

— Касается.

— Тогда я предпочла бы, во-первых, разговор в моем офисе... А во-вторых, в присутствии Эйлин.

— Послушайте, я сюда притопал один именно из-за того, чтобы не очутиться в обществе Эйлин.

— Ну, знаете, обсуждать что-либо, касающееся Эйлин...

— Да, это касается.

— Но это не принято.

— А принято, что вы и Эйлин обсуждаете меня?

— Вы не мой пациент, мистер Клинг.

— Мне хочется, чтобы вы выслушали и мою точку зрения... Ну — чашка кофе? Займет у вас десять минут.

— Хорошо...

— Пожалуйста, — сказал он.

— Десять минут. — Она посмотрела на часы.

* * *

Карелла уже с трех часов пополудни слонялся у банка, гадая, пойдет дождь или нет, но было уже половина седьмого, а никакого дождя не было. Он не думал, что Томми выйдет в три. Томми обычно покидал офис к вечеру, задерживаясь на совещаниях, подчас до глубокой ночи. Его работа состояла в том, чтобы постараться спасти безнадежный кредит. Если, допустим, ссужали три миллиона в Питтсбурге какой-нибудь шарико-подшипниковой компании и ее босс задерживал платежи, Томми посылали туда, чтобы как-то помочь боссу наладить дело и заплатить банку. Банку не нужна шарико-подшипниковая компания, его бизнес — деньги, и только. Так что, если удавалось наладить дела с фирмачом, все были довольны. Такая вот была у Томми работа и в самой стране и, бывало, за рубежом. Но Карелла-то знал, как при желании можно нагреть руки на такой работенке.

Томми вышел из банка в двадцать минут седьмого. С ним была эффектная брюнетка лет тридцати, в костюме от хорошего портного и туфлях на высоком каблуке. И с папкой для бумаг. С такого расстояния Карелла не мог разглядеть, была ли это та самая женщина, что сидела за рулем прошлой ночью. Он пропустил парочку немного вперед, а затем двинулся вслед за ними по противоположной стороне улицы, но почти грудь в грудь.

Казалось, им нечего было таить. Карелла подумал, что это — сослуживица. Они прошли мимо киоска у подземки, не подумав в нее спуститься. На пути был гараж, но миновали и его. Пройдя несколько кварталов, подошли к другому гаражу и свернули к нему. Карелла сразу же остановил такси и показал водителю служебный жетон.

— Пока просто посидим, — сказал он.

Водитель вздохнул, как корова: ох уж эти полицейские...

Томми расплатился за парковку, затем возвратился к женщине. Карелла наблюдал за ними с заднего сиденья такси. Через минуту появилась красная «хонда», та самая, куда нырнул Томми прошлой ночью.

* * *

В этом деловом районе почти не было закусочных, открытых после шести вечера, улицы здесь вымирали, словно в покинутом киногороде. Правда, по соседству с жилыми кварталами имелся один магазинчик готовых деликатесов, открытый до девяти.

Клинг уговорил Карин немного перекусить. Запахи, доносившиеся из кухни, рождали танталовы муки. Карин созналась, что очень голодна, а домой ехать больше часа, за реку.

Клинг предложил горячие пастрами. Она сказала, что очень любит горячие пастрами. Когда она была совсем маленькой, мамаша ее повсюду таскала с собой, приходилось есть на ходу...

— Кстати, я еврейка, к вашему сведению...

— Да ну, правда?

— И вот мы, — продолжала Карин, — проходили мимо всяких вкусностей. Но мать ничего не покупала. Стой, говорила, снаружи и нюхай. Хорошо нюхай, Карин.

Она улыбнулась своим воспоминаниям, хотя Клингу все рассказанное ею показалось неслыханным и жестоким наказанием.

— Что мы возьмем? — спросил он.

Она заказала горячий пастрами со ржаной лепешкой, а он — на блинчике. Оба взяли пиво. На столе, в уголке, помещалось большое блюдо с солеными огурчиками... Они притулились у стола, поглощая сандвичи, выхватывая огурцы и потягивая пиво. В заведении было полно народу: парни в рубашках с короткими рукавами, женщины в летних платьях. Воздух был насыщен ожиданием дождя.

— Итак, почему вы захотели со мной повидаться?

— Мне не по душе то, что произошло во вторник, — заявил он. — Почему вы не едите?..

— А в чем дело?

— Вы с Эйлин меня буквально оскальпировали.

— Никто из нас...

— Неправда. Именно это произошло со мной у вас во вторник. А ведь, кстати, все случилось с Эйлин не по моей вине.

— Но этого же никто не говорит, мистер Клинг.

— Чертовски хочу, чтобы вы называли меня просто Берт.

— Думаю, это будет неудобно.

— Ее же вы зовете просто Эйлин?

— Да, зову.

— Почему же тогда вам неудобно называть меня Бертом?

— Я вам сказала. Эйлин — моя клиентка. А вы — нет. И тогда, поскольку возможно, что вы и не виноваты...

— Я и вправду не виноват.

— Я так и не думаю. Я говорю, что Эйлин восприняла это как факт. Кстати, сейчас она так не считает.

— Уж надеюсь.

— Повторяю: она так подумала, когда ей пришлось убрать его.

— Она просто выполняла свою чертову работу.

— Хм, было бы мило, если бы все было так просто. — Карин откусила кусочек сандвича. — Но ведь ее изнасиловали! И к несчастью, насильник был похож на вас. Вот почему, когда вы ввязались в это дело...

— Я ничего не знал.

— Он блондин, этот насильник, как и вы.

— Ну не знал я, не знал...

— Да. И у него был нож.

— Да.

— Он ей угрожал. По сути дела, ранил ее. Здорово ее напугал.

— Это я знаю.

— И вдруг является еще один тип, тоже с ножом, и она наедине с ним, потому что вы послужили причиной исчезновения ее телохранителей.

— Но я же не нарочно...

— Тем не менее. И это не ее эмоции, а реальность. Если бы вы в ту ночь остались дома, у Эйлин было бы двое опытных хватких сопровождающих, и, возможно, она бы не вступила в схватку с убийцей. Но пришлось. Из-за вас.

— Ладно, ладно, я весьма сожалею, но...

— И вы не правы, говоря, что она должна была «убрать» его. Реальная опасность в том, что он пустил бы в ход нож... При чем тут ее эмоции? Вот и пришлось его застопорить. У него был только нож, а у нее табельный «смит-и-вессон» 44-го калибра, да еще маленький пистолет в джинсах, а в сумке кинжал. Конечно, ей не следовало его приканчивать. Стрельнула бы в плечо или в ногу. Куда угодно, только лишь бы остановить. Но суть в том, что она хотела убить его.

Клинг покачал головой.

— Да, — сказала Карин. — Хотела убить. Хотя конкретно не его. Кого она действительно хотела убить, так это ее насильника. И который, уж простите, выглядел, как вы. Да-а, если бы не этот блондинчик-насильник, она бы не убивала... А все из-за вас, из-за вас...

Он отрицательно помотал головой.

— Поймите, что это подсказало ее подсознание. Если бы не вы, ей не довелось бы убивать того человека. Она говорила, что давала ему шанс на спасение и в то же время палила в спину. Но имела в виду вас, то есть шанс для вас. Чтобы испытать вас. Убедиться, что вы еще верите в нее.

— Я и верил. И до сих пор верю.

— Нет. Вы же тащились за ней до зоны Канала.

— Но только потому...

— Потому, что вы не верили в нее, Берт. Думали, она не справится сама. Вот это ваше неверие и создало путаницу, конфликт, а впоследствии привело к убийству.

— Это было не убийство. Это было самоу...

— Но оправданное.

— Может быть.

На улице накрапывало. Оба обернулись к окну.

— Дождь, — сказал он.

— Да, — подтвердила она.

— Они едут к северу от центра, — заметил водитель.

— Не отставайте, — сказал Карелла.

Стрелки «дворников» размазывали реденькие капли по лобовому стеклу, шины мягко скользили по мостовой. Впереди красная «хонда» уверенно пробивалась сквозь влагу и сумерки. Развалясь на заднем сиденье, Карелла неотрывно следил за ней.

— Сворачивают, — сказал таксист.

— Обгоним их и прижмемся к углу квартала.

Когда обгоняли «хонду», Карелла отвернулся, но затем посмотрел назад, чтобы не упустить цель из виду. Женщина припарковывалась у обочины тротуара. Напротив была детская игровая площадка, малышня пережидала дождь под кронами деревьев.

Карелла щедро расплатился, вылез из машины и нырнул в подъезд какого-то дома в тот момент, когда Томми выбирался из машины. Секунду спустя женщина оказалась рядом с ним. Пробежав под дождем, они нырнули в кирпичный дом, неподалеку от места, где припарковались. Карелла, увидев, что парочка вошла в дом, перешел на другую сторону улицы. Он записывал адрес дома, когда зазуммерила миниатюрная переносная рация.

* * *

Ожидая Кареллу, Браун мокнул под дождем.

Женщина лежала на тротуаре под деревьями. Вытекающая из нее кровь, смешиваясь с потоками, становилась водянистой, а потом сгустками сливалась в водосток. Длинные светлые волосы веером раскинулись вокруг головы. Капли били по широко открытым голубым глазам. Когда отца Кареллы три года назад увозили в клинику с сердечным приступом, тоже шел дождь. Медсестра, шагавшая рядом с носилками, сказала, что «ему это нравится». Другая подхватила:

— Да, дождик падает прямо на лицо.

И раскрыла газету над головой. Отец потом частенько потешался над этим. Надо же, идея! У него обширный инфаркт, а сестры толковали о дождике. Потом он прозвал эту историю почти по-индейски: «Большой Вождь-Дождь, Бьющий в Лицо...»

Лежа навзничь с расползшимися на серой склизкой панели волосами, с лицом, обезображенным пулями, которые пробили ей голову, Маргарет Шумахер плевать хотела на любой дождь.

— Когда? — спросил Карелла.

— Дежурный по городу позвонил час назад.

— Кто ее нашел?

— Вон тот паренек под навесом.

Карелла увидел белокожего шестнадцатилетнего юношу, стоявшего с привратником.

— Он видел всю сцену, — сообщил Браун. — Даже пытался отпугнуть преступника криком, сам чуть не схлопотал пулю. Потом вбежал в дом и позвонил от привратника, набрал 911. Дежурный откликнулся.

— Бригады по расследованию убийств еще не было?

— Слава Богу, нет, — ответил Браун, молитвенно закатив глаза.

— А ну-ка, пока поговорим с ним немножко, — предложил Карелла.

Они пошли под ливнем туда, где привратник учил парня, как держать себя с полицейскими. Это был тот же мужчина, что дежурил ночью, когда убили Шумахера и собаку. И вот теперь жена Шумахера была убита почти в том самом месте, где пристрелили ее мужа. Это уже превращалось чуть ли не в эпидемию. Карелла представился парню и сказал:

— Мы бы хотели задать вам пару вопросов, если вы не возражаете.

И хотя он обращался к парню, привратник немедленно вступил в разговор:

— Это я набрал 911, когда он сюда вбежал.

— Бесценная помощь, — отозвался Карелла и спросил незнакомца: — Как тебя зовут, сынок?

— Пенн Халлигэн, — ответил тот.

— Ты можешь рассказать, что произошло?

Юноша был красив той рафинированной красотой, что порой у мужчин бывает сродни женской. Большие карие глаза были обрамлены длинными ресницами, лицо словно фарфоровое, и уста херувима, длинные черные волосы слиплись под дождем. Высокий, стройный, он стоял под навесом в компании детективов и привратника, руки в карманах голубой нейлоновой ветровки. Он заметно дрожал и был почти на грани нервного срыва.

— Я возвращался из училища домой, — сказал он, — беру там уроки актерского мастерства.

Карелла кивнул. Он подумал, что из Халлигэна может получиться кинозвезда. Хотя, по нынешним временам, красота не столь необходимое преимущество в этом бизнесе.

— В районе Стима. — Юноша повернул голову в ту сторону. — Там, где студия грамзаписи «Орфей». Хожу туда вечерами по понедельникам, вторникам и пятницам. С пяти до семи. Я возвращался домой, когда... — Он покачал головой, вновь начиная дрожать под наплывом воспоминаний.

— Где вы живете? — спросил Браун.

— В конце этого квартала, 1149, Сэлби-стрит.

— Так-так... Что же все-таки произошло?

— Я уже заворачивал за угол, когда увидел, как этот тип выбежал из-под деревьев на улицу. Вот там. Леди шла мне навстречу по этой стороне. А тип пересекал улицу по диагонали, бежал туда, где леди, да так, будто хотел с ног ее сбить. А я уже завернул за угол и все видел.

— Пожалуйста, опишите все, что вы видели, — попросил Карелла. — Не упуская никаких мелочей.

— Значит, так: я шел быстро, дождик ведь...

...Втянул голову в плечи. Конечно, не вселенский потоп, но можно порядочно вымокнуть, преодолевая восемь кварталов от Стиммлер-авеню. Добрался до Сэлби и начал заворачивать за угол, когда заметил блондинку, бежавшую навстречу. Высокая, эффектная, в узких мини-шортах, спасалась от дождя бегством, хотя держала над собой коричнево-желтый зонт. Можно подумать, знаете, что таким зонтом прикрывают огромный уличный лоток-стенд на колесиках, с сосисками и мороженым... Высокие каблуки постукивали по тротуару, а дождь так и хлестал. Он еще про себя подумал, что это сексуально озабоченная кормящая мать. Такие, знаете, обычно, самые страстные...

Карелле вдруг пришло в голову, что столь женственные черты лица парнишки могли заронить кое-какие сомнения относительно его сугубо мужских качеств. Иначе зачем бы ему пускаться в подобные излишние и несколько нескромные комментарии насчет убитой женщины, лежащей всего в двух шагах отсюда.

...Ну так вот, значит, она бежит навстречу сквозь дождь, когда краем глаза он внезапно замечает какое-то движение слева: сперва словно бы пятнышко, а потом тень. Черная тень! Вылезает из еще более черной тени под деревьями, скользит по мокрой черной мостовой, сливаясь с асфальтом и дождем, а в руках — револьвер... Да и одет этот человек во все черное, понимаете, ну, как механик в черном комбинезоне, понимаете? Вы же таких видели, правда, у многих комбинезоны запачканы грязью, а у этого без единого пятнышка, целиком весь черный. Черные носки, черные туфли, точнее — кроссовки, а лоб закрыт черной шерстяной шапочкой, даже на глаза надвинута. Рука с револьвером вытянута вперед, это он из фильма, наверное, скопировал. Был такой фильм «Псих». Не видели? Помните, как Энтони Беркинс[8] выбегает с верхнего этажа, держа здоровенный нож над головой, и спускается в холл, чтобы пырнуть Марти Бэлзэм? А одет в женское, помните? Трюк рассчитан на то, чтобы вы подумали, что это его сумасшедшая мамаша, но самое страшное не в этом. Самое ужасное в том, как он изготовил нож для удара. С ума можно сойти от страха... Ну так вот, этот парень, весь в черном...

И тут до Кареллы дошло, что парнишка видел не мужчину, а женщину. Да, да, женщину.

...Бежит через улицу, а револьвер уже нацелен на леди, зажат цепко, ведет мишень, как радар, или компасная игла, или что-то в том же духе. Бежит, бежит, револьвер наведен точно. Но женщина его еще не видит, а тот передвигается быстро и точно, как танцовщик, нет, скорее, как тореадор. По крайней мере, он так подумал. Да, словно тореадор.

И вот тут-то Карелла окончательно убедился в том, что парень говорит не о мужчине, а о женщине...

...Человек подбегает к ней, под этим колоссальным зонтиком она его даже не видит. Только он видит их обоих, блондинка выходит на него, а он уже обогнул угол, а тип совсем рядом с ней. И только он знает, что вот-вот случится. Он становится кинокамерой, понимаете, видит все в большеформатном четырехугольнике. Какая его первая реакция? Кричать!..

— Эй! — заорал он на всю улицу. — Эй!

...Но тип не останавливается. Блондинка, услышав крик, выглядывает из-под зонта. Сначала она думает, что угроза исходит от Халлигэна, это же он кричит. Вдруг он сбрендивший лунатик в этом городе лунатиков-безумцев? К тому же это он идет к ней и орет: «Эй! Эй!..» Она еще не видит того, черного парня, не знает, что он целится в голову, не понимает, что опасность не в том направлении, не наискосок, а уже в трех метрах, в двух...

— Эй! — продолжает кричать Халлигэн. — Стой!

...Остались два метра, полтора.

И тут револьвер подает голос. Бах, бах, в ночной тиши и сырости, бах, бах, четыре выстрела разрывают дождевую пелену. Эй!.. И тогда человек поворачивает голову в его направлении, а блондинка падает, медленно-медленно, и человек поворачивается. Все, как в замедленной съемке. И люди, и дождь... И кажется, что каждая дождевая капля отлита из серебра, твердая, колючая и прозрачная, в ночных декорациях, а револьверная вспышка желтая, и вспышки становятся замедленными взрывами, эхо рвет сырой воздух, и у Халлигэна проносится в мозгу «Иисусе Христе!», а револьвер опять лает...

Он уже упал на тротуар и откатывается вбок, недаром же он видел столько фильмов, не зря учится в актерской школе. Он откатывается так, чтобы не быть на линии огня. Убийца держит оружие, в правой руке, вот Халлигэн и откатывается назад, не катится вперед на ствол. О, кино надо смотреть со смыслом, для пользы дела... Он ждет другого выстрела, он же не все их сосчитал... Когда готовы в штаны напустить, вы не подсчитываете, сколько было выстрелов. Но он знает, что умрет через десяток секунд, полагает, что леди, валяющаяся в луже крови, уже мертва. Он слышит шаги человеку, разбрызгивающие воду...

«Женщина», — опять подумал Карелла.

...Шаги направляются туда, где он лежит, прижавшись к кирпичам фундамента, и ждет фатального выстрела, и это просто чудо, что его не застрелили, чудо, что он остался в живых.

Потом он слышит холостое «клик», затем еще раз — «клик», и чей-то голос произносит слово «дерьмо». Шепотом! О, это шипение в ночи... И затем человек поворачивается и бросается бежать. Он не видит, как тот бежит, только слышит шаги, шлепающие по воде, удаляющиеся, слабеющие, слабеющие звуки... И потом — никого. А он лежит, дрожа, у стены, но наконец поднимается на ноги и обнаруживает, что либо и впрямь напустил в штаны, а может, это и от дождя!.. И того человека уже нет.

— А не могла ли это быть женщина? — спросил Карелла.

— Нет. Определенно — мужчина.

— Вы уверены, что он правша? — уточнил Браун.

— Абсолютно.

— Оружие было в правой руке?

— Да.

— И что вы делали потом? — спросил Браун. — Когда тот смылся?

— Пришел сюда и рассказал привратнику о том, что видел.

— Я сразу набрал 911, — заявил привратник.

— И все-таки вы уверены, что это не была женщина, а? — настаивал Карелла.

— Совершенно уверен.

— О'кей, — сказал Карелла и подумал, что, возможно, это была просто реминисценция, это воспоминание о Тони Перкинсе в женском одеянии.

Они отыскали Бетси Шумахер на следующий же день.

Вернее сказать, это она их нашла.

По-прежнему дождило.

Браун и Карелла уже собирались идти домой. Пересменка состоялась без четверти четыре, а через пятнадцать минут Бетси уже была в «дежурке». На ней был промокший желтый плащ-дождевик и такого же цвета болоньевая шляпка, тоже совершенно мокрая. Прямые светлые волосы каскадом спадали на плечи.

— Я — Бетси Шумахер, — возвестила она. — Я так понимаю, вы меня разыскивали.

Бетси Шумахер. Приемная дочь Артура Шумахера. Та, кого после убийства Артура полицейские старались найти, хотя бы по той причине, что ей была завещана четверть состояния убитого.

И вот она тут собственной персоной.

Синеглазая, как бы вынырнувшая из затаенной синевы.

— Я узнала о Маргарет из газет, — сказала она.

Так же, как и любой в этом городе. Газеты постарались в данном случае на славу: настоящая бомба! Сначала красотка-шлюха в любовном гнездышке, затем ее стареющий покровитель-любовник, а потом еще и его, тоже красивая и тоже «блондинистая», жена. В самый раз материальчик, годящийся в Америке для первополосных гигантских аншлагов... Но если ты влюблен, весь свет золотоволосый, подумал Карелла. И вот вам еще одна красотка, без макияжа, в мокром дождевичке; шляпка, правда, поярче, чем златоволосые пряди. Да и глаза — что твои подсолнухи на широком, как у сестры, лице. Подумать только! И мать такая же... Здравствуй, здравствуй, Бетси Шумахер...

— Я так подумала, что уж лучше мне самой прийти, — заявила она, весьма театрально вздрогнув. — Чтобы вам в голову чего-либо такого не взбрело.

Ее кокетливые подрагивания и ужимки выглядели нарочито девичьими, учитывая, что ей стукнуло тридцать девять. Но перед ними был отнюдь не подросток, несмотря на гибкую фигурку и очаровательную свежесть. Ее собственный отец прозвал ее стареющей хиппи, а мать дополнила: «Бетси — тридцатидевятилетняя хиппи, а на дворе июль. Она сейчас может слоняться где угодно...»

— Где вы были все это время? — спросил Карелла.

— Вермонт.

— Когда вы туда поехали?

— В прошлое воскресенье. Сразу же после похорон. У меня было много груза для размышлений.

Карелле пришло в голову: поразмыслить, как истратить свалившиеся на нее деньги?

— Откуда вы узнали, что мы вас ищем?

— Мама сказала.

— Она вам что, позвонила или как-нибудь еще? — осведомился Браун.

Западня. Глория Сэндерс говорила, что не знает, где Бетси.

— Нет, это я ей позвонила, — сказала Бетси. — Когда прочла о Маргарет.

— И когда же это было?

— Вчера.

— Как отнеслась ваша мать к происшедшему?

— С ликованием, — ответила Бетси, злорадно прищурившись. — Как и я, впрочем. Правда.

— И мать вам сказала, что мы хотели бы вас повидать?

— Угу. Я и подумала, лучше самой явиться. Ничего, если я сниму плащ?

— Разумеется, — сказал Карелла.

Она расстегнула дождевик и сняла его. На ней была выцветшая джинсовая юбочка, несколько пообтрепавшиеся сандалеты и белая хлопчатобумажная тенниска с лозунгом: «Спасем китов!»... Шляпку Бетси не сняла, так та и осталась на голове, словно мокрый пожухлый подсолнух с лепестками, обрамлявшими лицо. Бетси посмотрела, куда бы деть плащ, и, увидев вешалку в углу, рядом с графином воды со льдом, повесила плащ на свободный рожок, отпила глоток, согнувшись, при этом юбка туго обтянула ягодицы. И только потом вернулась к детективам с довольной улыбочкой, будто знала, что сыщики любовались ее задницей. Что, кстати, и было на самом деле, а ведь оба — женатые люди.

— Итак, что бы вам хотелось узнать? — спросила она, усаживаясь в кресло рядом с Кареллой, ноги крест-на-крест, не заботясь о том, что юбчонка задралась еще выше. — Не я убила потаскуху, и не я убила жену Шумахера тоже.

Надо было слышать, с каким высокомерным презрением и глумливостью она произнесла слово «жена». Но ведь действительно по праву убитая звалась женой Артура...

— И уж конечно, не я убила паршивого пса.

«Бедный Амос», — подумал Браун.

— Ну-с, кто там еще остался? — спросила она, ухмыльнувшись.

Карелла истолковал ее ухмылку как некий вызов, который хиппи бросали миру, бросали чересчур часто и не всегда по делу. Впрочем, и сам их мир был молод: никто не носил лифчиков, у всех были длиннющие блондинистые патлы, а все «легавые» были свиньями, ни больше и ни меньше...

— Да вроде на этом все, — сказал Карелла и обратился к Брауну: — А ты как думаешь, кто еще, Арти? Остался кто-нибудь?

— Да, пожалуй, нет. Разве что ее отец.

— Да-да, — подтвердил Карелла. — Его ведь тоже убили, так? Вашего отца...

Бетси зло осклабилась.

— Однако начнем сначала, — продолжал Карелла. — С путаны. Сьюзен Брауэр. Кажется, это было во вторник ночью, семнадцатого числа: Что вы на это скажете?

— Присутствие адвоката мне потребуется? — спросила она.

— Только в том случае, если вы сами этого захотите. Только от вас зависит.

— Потому что, — продолжала Бетси, — если начнутся все эти допросы, где я была, да когда и прочее дерьмо...

— Да, мы собираемся спросить вас, где вы были, — сказал Браун.

И подумал: «И прочее дерьмо».

— Тогда, возможно, адвокат мне понадобится, — заявила Бетси.

— Но зачем? Вы что, были где-нибудь не в том месте, где надо?

— А я не помню, где была. Даже не знаю, когда это было.

— Сегодня суббота, двадцать восьмое, — напомнил Карелла. — Значит, это было одиннадцать дней назад.

— Во вторник. Ночью, — уточнил Браун.

— Семнадцатого, — сказал Карелла.

— Тогда я была в Вермонте.

— А я думал, что вы туда поехали после похорон отца.

— Я вернулась туда. Вер-ну-лась. Была там с начала июля.

— Ваша мать знает об этом?

— Я не даю ей отчета в своих действиях.

— А где вы бываете в Вермонте? — спросил Браун.

— Есть у меня там маленькое бунгало, подаренное папой. Думаю, он хотел меня немножко умаслить.

— Где находится это бунгало?

— Я же сказала: в Вермонте.

— Но где именно?

— Грин-Ривер. Домишко в густом лесу. Мне кажется, папа получил его от одного из клиентов в качестве гонорара. Это было еще до его женитьбы на маме. Домишко дышал на ладан, буквально разваливался, вот папа и спросил, хочу я его иметь или нет. Конечно, хочу, сказала я. Дареному коню в зубы не смотрят. Ведь так?

А Карелла думал, что уж она-то своему папаше и стакана воды бы не дала, но от дома не отказалась.

— Кстати, я часто там бываю, — сказала она, — спасаюсь от нашествия крысиной расы.

— И ваша мать об этом не знает?! — спросил Браун. — Что вы часто спасаетесь там от нашествия крысиной расы?

— Уверена, что мать об этом знает.

— Но она не знала, что вы поехали именно туда первого июля.

— В на-ча-ле июля. Пятого числа, точно. А я не помню, сказала ей или нет.

— Но вы были там, когда была убита Сьюзен Брауэр. Правильно?

— Если ее убили семнадцатого, значит, я была там. Да.

— С кем-нибудь?

— Нет. Езжу туда одна.

— Каким транспортом?

— Машиной.

— Своей? Или берете напрокат?

— У меня своя.

— Итак, вы ездите в Вермонт на своей машине.

— Да.

— Одна-одинешенька?

— Да.

— А сколько времени уходит на дорогу?

— Три, три с половиной часа, в зависимости от движения на трассе.

— И столько же времени обратно?

— Да.

— Когда вы туда вернулись?

— Не поняла.

— Вы сказали, что поехали пятого...

— О да. И вернулась, как только мне сестра позвонила.

— Когда?

— На следующий день после убийства отца. Она звонила, чтобы известить меня об этом.

— Что он убит?

— Да.

— Выходит, сестра знала, что вы в Вермонте.

— Да.

— У них обеих, у матери и сестры, есть ваш номер телефона?

— Да, у обеих.

— Итак, на следующий день после убийства...

— Да.

— Позвонила сестра.

— Да.

— Стало быть, в субботу, двадцать первого.

— Кажется, так.

— В какое примерно время?

— Рано утром.

— И вы сказали, что вернетесь в город сразу после звонка?

— Ну, я сначала матери позвонила. После разговора с сестрой.

Это совпадало с показаниями Глории Сэндерс.

— О чем вы говорили с матерью?

— Должна я или не должна приехать на похороны.

Снова — совпадение.

— И что вы решили?

— Что поеду.

— В котором примерно часу вы выехали из Вермонта?

— Позавтракала, оделась, собрала кое-какие вещички... Скорее всего, это было в одиннадцать утра, когда я выехала.

— Направились прямо в город?

— Да.

— И это заняло три, три с половиной часа, так? — спросил Браун.

— Около того, да.

Оба думали, что Вермонт — не Бог весть какой край света. За три часа можно добраться. Можно убить кого-нибудь здесь, в городе, ночью и улизнуть обратно в Вермонт аккурат к утру, к телефонному звонку. Свидетели могли бы видеть подозреваемого шатающимся по Вермонту, в булочной, баре, книжном магазине, и никто не смог бы сказать, были вы в своем домике в лесу ночью или совершили челночную поездку для убийства.

— Вы знали, что, согласно завещанию отца, вы наследуете двадцать пять процентов его имущества? — спросил Карелла.

— Да, я это знала.

— Каким же образом?

— Мам нам постоянно это говорила.

— Что значит постоянно?

— Ну, то и дело. Конечно, когда они обговаривали с отцом всяческие условия, мы были уже не дети, знаете... Это было всего два года назад. Мам твердила, что не даст ему развода, если он не включит нас в завещание. Меня и Лоис. Половина его состояния — нам пополам. Мы это знали всегда, мам постоянно об этом говорила с удовольствием и гордостью. Она понимала, какое большое дело для нас делала. И сделала.

— Где вы были в пятницу ночью, мисс Шумахер? — спросил Браун.

— Вермонт. Говорила же.

Снова хипповая улыбочка. Вся в мамашу, это уж точно. И давайте без всяких штучек-дрючек, пожалуйста. Факты. Только факты... Да, мэм...

— А здесь, в городе, не были?

— Нет. Была в Вермонте.

— С кем-нибудь?

— Тоже уже говорила: одна. Всегда езжу туда одна.

— Я не спрашиваю, ездили ли вы туда с кем-нибудь, — дружелюбно отозвался Браун. — Я интересовался, был ли кто-нибудь с вами в ту ночь, когда убили Маргарет Шумахер.

— Нет. Была дома одна. Читала.

— Что читали? — быстро спросил Карелла.

— Не помню. Я много читаю всего.

— Но какие именно книги?

— В основном научную фантастику.

— А вот всякие загадочные убийства...

— Нет. Ненавижу этот жанр.

— Вы сказали, что узнали об убийстве Маргарет из газет...

— Да.

— В вермонтских местных газетах?

— Нет, я покупаю наши...

— Наши газеты?

— Да, поступающие отсюда, из этого города. Мы их там получаем, представьте себе.

— И вот тогда-то вы и увидели первополосный заголовок?

— В этой газете это было не на первой полосе, а на четвертой, в общеамериканской хронике.

— Заметка об убийстве жены Шумахера.

— Да, да, да, об убийстве его жены.

Она вновь произнесла слово «жена» так глумливо, что это граничило с грязным ругательством.

— И вы говорите, что возликовали...

— Ну, возможно, это слишком громко сказано.

— А сейчас как бы вы сказали?

— Заметка меня просто-таки осчастливила.

— Хм, новость о зверском убийстве женщины...

— Да.

— ...вас осчастливила.

— Да.

— Ей хладнокровно пробили голову и грудь...

— Угу.

— И, читая об этом, вы чувствовали себя счастливой.

— Да, — сказала Бетси. — Я рада, что ее кто-то пришил.

Сыщики уставились на нее.

— Это была подлая сука, сломавшая нам жизнь. Обычно я молилась, чтобы она выпала из окна или чтобы ее автобус переехал. Но — ничего... Ладно, теперь-то уже ее кто-то достал. Хорошенько уделал. И — да, я счастлива. А вообще-то ликую, это самое подходящее слово. Переполнена ликованием оттого, что она сдохла. Правда, я бы хотела, чтобы ее прострелили дюжину раз, а не четыре.

По ее лицу гуляла довольная улыбка.

Такую улыбку не переспоришь.

Зато узнавать теперь обязательно надо следующее: действительно ли в газетах было написано, что в Маргарет стреляли четыре раза.

* * *

Наступала ночь.

Они беседовали в гостиной дома, который до недавнего времени Анджела разделяла с Томми. Трехлетка Тесс — в кроватке, в боковой комнате. Анджела сказала брату, что жить не может без сигареты, но доктор запретил ей курить во время беременности. Карелла вдруг вспомнил о Глории Сэндерс. Та тоже умирала без сигареты, когда они встретились в клинике. Он не мог отделаться от навязчивой мысли: Пенн Хахллигэн описывал именно женщину, бегущую сквозь дождь. А возможно, эта идея сформировалась потому, что он уже и раньше знал: Шумахера пережили три женщины — две дочки и бывшая жена, ненавидевшие его.

— Ничего, скоро закурю, — заявила Анджела.

— Держись-ка подальше от дыма, — отозвался Карелла.

— От этой привычки так просто не отделаешься, — сказала она, поеживаясь.

Их отец не знал, что Анджела курила. А может, лишь притворялся, что не знает. Карелле вспомнилась одна семейная суббота, он тогда и сам курил. Давно это было. Анджела и Томми только поженились. Кажется, дело было на Пасху. А возможно, и на Рождество. Тогда собралась вся семья. Они едва закончили трапезу, а в итальянских семьях каждое блюдо — целое событие, праздник. Карелла похлопал себя по карманам, убедился, что сигареты кончились, и направился к пианино, бренча на котором, Анджела распевала песенки своего детства. Он спросил:

— Сестричка, у тебя нет сигареты?

А папаша с комическим ужасом прижал палец к губам: молчи, дескать, я не должен знать, что моя дорогая дщерь дымит. Ах, добрый старый лицемер...

Карелла улыбнулся.

— Говорят, что легче бросить героин, чем никотин, — сказала Анджела.

— Но ты же бросила! Вот уже почти девять месяцев...

— И все равно очень хочется.

— Мне тоже.

— Так вот: снова начну. Пусть только бэби народится.

— Не стоит снова начинать...

— Это еще почему?