/ Language: Русский / Genre:sf_epic / Series: Всадники Перна: прочее

Мастер-арфист

Энн Маккефри

Эта книга рассказывает о том, как все начиналось. О том, как в семье мастеров цеха арфистов родился необыкновенно талантливый мальчик. К тому времени, когда он сам стал мастером, он успел найти друзей среди арфистов, лордов, рыбаков, всадников и даже драконов. Он нашел свою единственную любовь — но о ней мы не станем рассказывать прежде времени. Он успел приобрести и врага — того самого Фэкса, единственного в истории Перна захватчика и самозванца. И это еще не все… Многовато для одного человека?.. Для обычного — пожалуй, да. Но в самый раз для того, кого зовут Робинтон. Мастер-арфист. Величайший арфист Перна.

Энн Маккефри

Мастер-арфист

Эта книга посвящается Шелли Шапиро — с признательностью за доброту и поддержку, — а также ее мужу, Тому Хитчинсу, и их дочери, Адрианне.

Глава 1

— Одно можно сказать наверняка, — сухо заявила Бетрис, туго заворачивая вопящего и извивающегося младенца в тонкую хлопчатобумажную пеленку, которую его мать соткала специально для этого момента, — глотка у него твоя, Петирон. Держи! Мне теперь нужно заняться Мерелан.

И заходящийся криком младенец — крохотные его кулачки были стиснуты, а личико от натуги сделалось багрово-красным — очутился на руках у встревоженного отца.

Петирон, покачивая младенца — он видел, как это делают другие, — подошел к окну, чтобы получше рассмотреть первенца.

Он не заметил, какими взглядами повитуха обменялась со своей помощницей, не заметил, что младшая из женщин тихо вышла — за целителем. У Мерелан продолжалось кровотечение. Повитуха боялась, что у роженицы внутри разрыв: младенец шел ножками вперед, да и головка у него оказалась большая. Бетрис обложила стройные ноги Мерелан льдом, завернутым в полотенца.

Да, роды получились долгими. Теперь Мерелан, бледная и осунувшаяся, находилась в полнейшем изнеможении. В лице у нее не было ни кровинки, и как раз это беспокоило Бетрис сильнее всего. Переливание крови было делом рискованным; несмотря на одинаковый цвет, кровь у разных людей отличалась. Когда-то, в прежние времена, целители умели распознать это различие и подобрать нужную кровь. По крайней мере, Бетрис так слышала.

Повитуха подозревала, что ребенок окажется крупным и Мерелан трудно будет рожать, а потому попросила целителей быть наготове. Существовал раствор особых солей, которые в чрезвычайных случаях помогали пострадавшему справиться с чрезмерной потерей крови.

Бетрис взглянула в сторону окна и невольно улыбнулась: уж больно неуклюже новоиспеченный папаша держал свое дитятко. Хотя арфист Петирон и слыл великолепным музыкантом и во время Встреч способен был играть часы напролет, но вот отцовству ему еще учиться и учиться. Кстати сказать, ему здорово повезло, что он таки обзавелся сыном. Ведь у Мерелан уже было три выкидыша на ранних сроках беременности. Некоторые женщины словно предназначены для того, чтобы выносить и родить множество детей, но Мерелан — не из их числа.

Мерелан приоткрыла глаза, и в них засветилась радость: женщина услышала громкие вопли новорожденного.

— Вот он, тут, и все у него на месте, так что теперь ты можешь спокойно отдохнуть, певица, — сказала Бетрис, погладив Мерелан по щеке.

— Мой сын… — прошептала Мерелан.

Ее чарующий голос сделался хриплым от изнеможения. Она повернула голову на крик малыша, и пальцы ее судорожно впились в испачканную простыню.

— Ну-ка, певица, давай я тебя вытру…

— Малыш. Дайте мне малыша. Я должна его подержать, — едва слышно произнесла Мерелан, но в голосе ее звучало неукротимое стремление.

— Мерелан, ты еще успеешь его надержаться, — сказала Бетрис успокаивающе и вместе с тем строго. — Обещаю тебе.

«И от всей души надеюсь, что не лгу», — добавила она про себя.

Но тут вернулась Сирри и привела целительницу. Бетрис вздохнула с облегчением: она увидела в руках у Джинии флакон с прозрачной жидкостью, от которой, возможно, зависело — выживет молодая мать или умрет.

— Петирон, забирай своего крикуна и отправляйся показать людям, — не терпящим возражения тоном приказала Джиния, хмуро взглянув на новоявленного отца, который продолжал нервно укачивать ребенка. — Они все собрались в зале — хотят взглянуть на мальчишку и убедиться, что с глоткой у него все в порядке. Давай-ка, проваливай!

Петирон охотно подчинился. Он все это время помогал, как мог: растирал Мерелан спину, утирал пот с лица, — и теперь ему отчаянно хотелось хлебнуть чего-нибудь горячительного, чтобы успокоить разгулявшиеся нервы. Петирон очень боялся, что Мерелан умрет. Особенно страшно ему стало сразу после окончания родов, когда жена словно бы съежилась, сделалась совсем маленькой, а вся постель была залита кровью… Но раз теперь его выставляют, значит, все в порядке. Петирон твердо решил, что никогда больше не подвергнет жену такой опасности. Он ведь не знал, насколько это трудно — родить ребенка!

— Да, глотка у него отцовская, — с невеселой улыбкой произнесла Джиния. Целительница склонилась над Мерелан и принялась осматривать ее. — У нее сильные разрывы. Бетрис, нужно будет наложить несколько швов, прямо сейчас. Сирри, уложи ее руку в лубок. Ей нужна жидкость. Как бы мне хотелось больше знать о переливании крови! По-хорошему, Мерелан только в этом и нуждается — если учесть, сколько она крови потеряла. Сирри, ты знаешь, как найти вену иглой-шипом. Если что-то не заладится, сразу говори мне.

Сирри кивнула и принялась за работу, а Джиния тем временем делала, что могла, с разорванной плотью. Издалека по-прежнему доносились негодующие вопли младенца, хоть главный зал и располагался довольно далеко от комнаты, где лежала роженица.

— Джиния, она не позволяет накладывать швы, — встревоженно произнесла Бетрис.

— Что она говорит?

— Хочет, чтобы ей принесли ребенка, — сказала Бетрис и добавила — одними лишь губами, но Джиния прекрасно ее поняла: — Она думает, что умирает.

— Так я ей и позволю умереть! — гневно воскликнула Джиния. — Сейчас же верните ребенка. Если он примется сосать грудь, ей это не повредит — даже наоборот, матка начнет сокращаться. В любом случае так она быстрее успокоится, а мне нужно, чтоб она не волновалась.

Бетрис сама сходила в зал и вернулась с разбушевавшимся младенцем; повитуха улыбалась во весь рот — ей определенно нравилось такое буйство и жизнелюбие.

— Он и сам устроил настоящее сражение, лишь бы вернуться к матери, — сказала она, улыбнувшись, и положила ребенка под бок Мерелан.

Та инстинктивно обняла малыша. Младенец сразу же нашел ее грудь — самостоятельно, без всякой помощи. И Мерелан облегченно вздохнула.

— Вот так номер! А ведь подействовало! — изумленно воскликнула Бетрис.

На щеках певицы проступил легкий румянец.

— Я еще и не такое видала, — откликнулась Джиния, взглянув на малыша. — Готово. Больше я ничего сделать не могу — разве что предупредить Петирона, что Мерелан нельзя больше беременеть. Я, правда, сомневаюсь, что это случится, но лучше ему быть поосторожнее.

Женщины с усмешкой переглянулись: весь холд знал, как трепетно относятся друг к другу супруги. Баллады об их пылкой любви разошлись по всему Перну.

— На этом континенте достаточно талантов, и Петирон вовсе не обязан в одиночку производить на свет целый хор, — сказала Джиния, выпрямляясь.

Женщины проворно сменили постельное белье; Мерелан лежала недвижно, а младенец намертво присосался к материнской груди. Вскоре Джиния и Бетрис решили, что опасность миновала и роженицу можно оставить на попечение Сирри. Мерелан уснула. Она уже не выглядела такой бледной, как некоторое время назад.

— Я вам вот что скажу, — уверенно заявила Бетрис целительнице, — ей одного ребенка будет мало.

— Значит, мы подыщем для нее приемышей. Для ребенка куда полезнее расти в семье, где много детей, — особенно если учесть, что Мерелан уже сейчас до безумия его любит. Так что нужно будет через годик об этом подумать. Если, конечно, она за это время полностью поправится.

Бетрис возмущенно фыркнула.

— Конечно, поправится! В конце концов, надо же мне беречь свою репутацию!

— Да всем нам надо!

* * *

Как ни странно, именно Петирон воспротивился идее взять на воспитание еще нескольких детей. Он обнаружил, что ему и без того трудно смириться с тем, что внимание Мерелан поделено теперь между ним и их сыном. Петирон не верил, когда другие отцы и матери говорили, что маленький Робинтон — его назвали в честь Роблина, отца Мерелан, — на редкость спокойный и нетребовательный ребенок.

— А я-то всегда считала Петирона человеком великодушным, — сказала Бетрис своему супругу, мастеру-арфисту Дженеллу.

— И почему же ты вдруг передумала? — с легким удивлением поинтересовался Дженелл.

Бетрис помолчала, поджав губы: ей не нравилось сплетничать. Но потом она все-таки пояснила:

— Я бы сказала, что всякий раз, как Мерелан возится с Роби, Петирон принимается ревновать.

— Что, правда?

— Ну, не то чтоб это было так уж серьезно… Мне кажется, Мерелан заметила, что Петирон начинает дуться, и по мере сил старается его успокаивать. Но Марди родила еще одного ребенка, хоть я ей и говорила: не делай этого! Ведь ее третьему еще не исполнилось и Оборота… — Бетрис раздраженно вздохнула. — И Мерелан могла бы помочь… если бы Петирон не уперся.

— А как там малыш Робинтон?

— На следующей неделе ему сравняется полный Оборот. Он уже ходит. Крепенький мальчишка — просто посмотреть приятно. Мерелан без особых хлопот могла бы приглядывать днем еще и за малышом-грудничком, чтобы помочь Марди. Роби такой же милый, как его мать, с ним никаких хлопот, — и Бетрис улыбнулась почти с материнской гордостью.

— Оставь пока все как есть, Бетрис, — сказал Дженелл. — Все сейчас волнуются из-за новой кантаты в честь Мореты, которую Петирон написал к Смене Оборота, а Мерелан исполняет там главную партию.

— Мне не нравится, что Мерелан так напряженно трудится. Ну, подумай, Джен, она ведь еще не оправилась толком после тяжелых родов.

Дженелл погладил супругу по руке.

— Петирон написал эту музыку специально для Мерелан. Второго такого сопрано не найти на всем Перне. И я понимаю, почему он злится на всякого, кто отнимает у Мерелан слишком много времени.

— Чтобы никто не мешал ему самому занимать все время Мерелан без остатка — ты это хотел сказать?

— Ну, ты ведь сама понимаешь: одной и той же цели можно добиться разными способами.

Он взглянул жене в глаза и улыбнулся.

— Опять ты за свое? — хмыкнула Бетрис — впрочем, без особого неудовольствия. Даже наоборот, в голосе ее проскользнули нежные нотки. Дженелл сделался мастером-арфистом Перна не только благодаря виртуозному владению всеми музыкальными инструментами, какие только имелись в Доме арфистов.

— Нет, — весело отозвался Дженелл, — но теперь, когда ты столь любезно указала мне на существование некой проблемы, я займусь ее решением. Петирон — хороший малый. Да ты это и сама знаешь. И он действительно любит мальчика.

Бетрис поджала губы.

— Кто любит — он?

— А ты в этом сомневаешься?

Бетрис окинула супруга критическим взглядом.

— Да, сомневаюсь. — Она взяла Дженелла за руку. — У меня ведь есть перед глазами наглядный пример — ты сам. Ты с радостью возился со всеми нашими пятью детьми, и из них выросли хорошие люди. Нет, Петирон, конечно, время от времени поглядывает в сторону детской кроватки или присматривает за малышом, когда тот ковыляет по дворику, — но только если ему напомнят о родительских обязанностях.

Дженелл прикусил нижнюю губу и кивнул.

— Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Но мне как-то не верится, что Петирон начнет более ревностно относиться к отцовскому долгу, если ты вручишь Мерелан еще и младшенького отпрыска Марди, — особенно сейчас, когда Петирон способен думать только о подготовке к празднику Окончания Оборота.

— Еще бы! Ну, будем надеяться, что он не измотает Мерелан задолго до праздника.

— Об этом я могу позаботиться, — бодро заверил ее Дженелл. — И непременно позабочусь. А теперь иди.

И, когда Бетрис, уходя, повернулась, Дженелл исхитрился ласково шлепнуть ее по заду — а потом вернулся к прежнему занятию: он решал, как распределить новоиспеченных подмастерьев по различным холдам и цехам, попросившим прислать нового арфиста.

* * *

Мерелан исполнила в праздничной кантате сложнейшую партию Мореты (супруг написал эту партию специально для нее), справляясь с каденциями с такой легкостью, словно это были обычные вокальные упражнения. Богатство ее голоса и непринужденная легкость исполнения очаровали публику. Даже те обитатели Дома арфистов, которые уже слышали, как Мерелан разучивает партию, и прекрасно знали ее вокальные данные, вскакивали с мест — ее искусство внушало поистине благоговейный трепет. Мерелан не только безукоризненно владела дыханием, что позволяло ей в полной мере использовать возможности своего колоратурного сопрано. Она пела с таким чувством, с такой проникновенностью, что многие слушатели не удержались от слез, когда Морета вместе с золотой королевой во время последнего, рокового перемещения ушла в Промежуток. Голос Мерелан стих. Лорд и леди Форт-холда пришли в такой восторг, что тут же взбежали на сцену, чтобы выразить свое восхищение.

Петирон сиял, глядя, как Мерелан скромно выслушивает похвалы, тонко напоминая окружающим, что исполнять произведение, написанное ее супругом, — это истинное удовольствие. Он словно не замечал, как бледна Мерелан. Но эта бледность не укрылась от глаз Бетрис, и та, воспользовавшись кратким перерывом, поспешила дать певице питье, укрепляющее силы. Мерелан должна была выступать и во второй части представления — правда, там ее участие не было абсолютно необходимым. Но хотя бы сейчас, пока пел мужской хор, она могла уйти со сцены.

Бетрис внимательно наблюдала за певицей, пока не убедилась, что щеки Мерелан слегка порозовели. Когда Мерелан поднялась, чтобы исполнить еще одну песню в завершающей части представления, она выглядела уже немного окрепшей.

Когда представление закончилось и зал принялись освобождать от стульев — чтобы устроить танцы, — Бетрис разыскала леди Форта Виналлу.

— Бетрис, что такое с Мерелан? Когда мы с Грогелланом подошли поздравить ее, она так дрожала, что мне страшно было отпустить ее руку — вдруг она упадет!

— Я уже приготовила для нее укрепляющее снадобье, — дипломатично ответила Бетрис. Конечно, очень любезно со стороны леди Виналлы, что она беспокоится о Мерелан, но это — дело Дома арфистов, а не холда. — Мерелан вкладывает в пение всю душу, не правда ли?

— Хм. Да, конечно, — согласилась Виналла. Она поняла, что Бетрис уклоняется от темы, и тактично отошла побеседовать с другими гостями.

Вскоре Мерелан простыла, и у нее началась лихорадка, сопровождавшаяся сильным кашлем. Пожалуй, единственным, для кого это стало неожиданностью, был Петирон.

— Мне иногда кажется, что этот человек ничего не замечает в Мерелан, кроме ее голоса, — раздраженно сказала Бетрис Дженеллу, вернувшись после дежурства у постели певицы.

— Я не отрицаю, ее голос действительно очень важен для нашего композитора, — сказал Дженелл. — Ведь ни у кого больше нет такого диапазона, и никто не сумеет справиться с его произведениями — настолько они сложные. Но голос — это отнюдь не все, что Петирон замечает в жене. — Он кашлянул, прочищая горло. — Он был сражен ее красотой в тот самый миг, когда впервые увидел Мерелан — она как раз приехала к нам из Южного Болла, на обучение. Так что он влюбился в нее еще до того, как мы поняли, каким невероятным голосом наделена Мерелан.

Дженелл уставился в темноту; ему вспомнилось, как он впервые услышал переливы этого безупречного сопрано. Весь цех тогда, побросав дела, сбежался послушать.

Бетрис, хмыкнув, забралась под новое меховое одеяло — подарок от всех подмастерьев цеха на Окончание Оборота. Искусно сшитые шкурки образовывали красивый узор. Рука Бетрис задержалась на мягком мехе каймы.

— В жизни не видела, чтоб еще кто-то так влюблялся. Прямо-таки с первого взгляда. И она тоже не могла оторвать от него глаз. По правде говоря, Петирон ведь по-своему обаятелен, хоть и не отличается особой жизнерадостностью. Хорошо, что учителем вокала у Мерелан был Огюст, а то она никогда бы не продвинулась дальше простеньких вокализов.

— А помнишь, как Петирон слонялся по двору и слушал их, будто ему самому нечего делать? — спросил Дженелл и закрыл светильник колпаком. Он рассеянно погладил Бетрис по плечу, взбил подушку и улегся.

* * *

Стоило Дженеллу облегченно вздохнуть, поскольку он наконец-то разрешил вопрос с распределением подмастерьев, — и холдеры снова принялись просить у него обученных людей. А где ж их брать? Сейчас, в такую суровую зиму, подмастерья даже не могли странствовать от холда к холду, задерживаясь в каждом на месяц-два для уроков. Но ведь любая семья имела право обучать детей и знакомить их с существующими порядками и традициями — на то и были придуманы обучающие Баллады.

Дженелл с тоской подумал о давних временах, когда главным цехам помогали шесть Вейров Перна. При необходимости Крылатые даже перевозили людей на драконах. Но это было давно — несколько сотен Оборотов назад. Правда, Бенден-Вейр, расположенный на восточном побережье, существовал до сих пор, и лорд Майдир мог похвалиться тем, что летает в отдаленные холды и на Встречи на драконе. Но Форт-Вейр опустел больше четырех сотен Оборотов назад, и никто не знал, почему это произошло.

Дженелл когда-то изучал хроники, хранящиеся в архивах Дома арфистов и Форт-холда. Он обнаружил там одну-единственную запись, сделанную вскоре после окончания последнего Прохождения.

«В пятнадцатый день седьмого месяца первого Оборота после окончания Прохождения мастера-арфиста пригласили в Форт-Вейр».

Вот так вот. Коротко и загадочно. Во всех прочих подобных случаях, когда мастера-арфиста зачем-либо приглашали в Вейр, всегда следовали разъяснения.

Следующая запись была сделана ровно два месяца спустя, тогдашним мастером-арфистом Крелайном. В ней сообщалось, что в Форт-Вейр из Форт-холда прибыл обоз с припасами и возчики обнаружили, что Вейр покинут. Они не нашли там ничего, кроме груды битых горшков поверх мусорной кучи. Лорды других холдов отметили, что их просьбы прислать к ним дракона — в таких случаях над Холдом поднимался особый флаг — остались без ответа. Конечно, нелюбезное поведение всадников их обидело, но люди так радовались передышке, наступившей после пятидесяти тяжких Оборотов, — жителям холдов ведь регулярно приходилось снаряжать наземные команды для борьбы с Нитями, — что даже не задумались: а почему это в небе больше не видно парящих драконов? Довольно было и того, что угроза Падения миновала.

Когда стало очевидно, что пять из шести Вейров опустели, собрался Конклав. Два предводителя Бенден-Вейра были озадачены не меньше, чем владельцы холдов. Исчезновение всех прочих Крылатых — теперь Бенден остался последним Вейром Перна — застало их врасплох.

Это необъяснимое происшествие породило множество теорий. Наиболее распространенная из них гласила, что пять Вейров поразила некая таинственная болезнь, погубившая и всадников, и драконов. Но это не объясняло ни исчезновения всех жителей нижних пещер, ни полного отсутствия какого бы то ни было имущества в опустевших Вейрах. Бенден-Вейр, пригласив заслуживающих доверия представителей из крупнейших холдов и цехов, даже отправил целое крыло обыскивать Южный континент — на тот случай, если пять Вейров по какой-то неведомой причине вдруг решили переселиться туда, не сказав никому ни слова и презрев опасности Юга.

Споры — зачастую довольно жаркие — тянулись многие Обороты, но никто так и не нашел разумного объяснения случившемуся.

Тогда Крелайн написал новую песню, названную Балладой Вопросов, и ее включили в число обязательных обучающих Баллад. Дженелл вспомнил, что кто-то потом убрал ее оттуда — кто именно, он не мог точно сказать, ибо это произошло до того, как он возглавил цех арфистов. Он подумал, что это следует исправить. Да, Баллады иногда убирали из списка, но в данном случае этого никак не следовало допускать — ведь Крелайн придавал своему труду особое значение. Странная песня. Но мелодия великолепная. Да, нужно вернуть ее в список обучающих Баллад. Она того достойна.

До начала следующего Падения осталось пятьдесят пять Оборотов. «Если, конечно, оно начнется», — мысленно поправил себя Дженелл. Многие были уверены, что Падения прекратились навсегда. У людей сложилось мнение, что Вейры были связаны неким странным договором о самоубийстве, а Бенден они оставили лишь для того, чтобы кто-то сохранил традиции всадников. Впрочем, любому здравомыслящему человеку ясно, что это — полная чушь. Что ж, по крайней мере, ему, Дженеллу, не придется решать еще и эту проблему. И, с облегчением вздохнув, мастер-арфист выбросил из головы все дневные заботы и уснул.

* * *

Вскоре после Окончания Оборота кашель Мерелан перешел в бронхит. В начале Оборота, когда стояла холодная погода, простуда была делом обычным — вот и Петирон с маленьким Робинтоном тоже простыли. Но они-то быстро справились с хворью, а состояние Мерелан все ухудшалось, и певица не могла больше заниматься вокальными упражнениями — ее тут же начинал душить кашель. Теперь ее здоровье всерьез тревожило Петирона — впервые за все время.

И не его одного. Бетрис и Джиния тоже забеспокоились: после родов Мерелан успела немного набрать вес, а теперь она начала быстро худеть.

— У тебя действительно нет в работе каких-нибудь крупных произведений — на той стадии, когда пора приступать к репетициям? — спросила Джиния у Петирона, вручив ему очередную бутылочку с лекарством для Мерелан.

Петирон неохотно покачал головой. Если бы не болезнь, он бы наверняка писал сейчас что-нибудь грандиозное для весенней Встречи.

— Ну, тогда вот что, — заявила Джиния. — Я случайно узнала, что мастер-арфист ищет наставника для одного холда в Южном Болле. Это как раз неподалеку от тех мест, где родилась Мерелан. Почему бы тебе не попроситься на эту должность? Думаю, там вполне смогут подыскать подходящее пристанище для небольшого семейства. К нам как раз прибыли торговцы Риткампа, они смогут довезти вас почти до самого холда Пири.

И прежде чем Петирон успел придумать достаточно убедительную причину, препятствующую немедленному отъезду из цеха, оказалось, что их пожитки уже погружены на вьючных животных, — так распорядился мастер Дженелл. Кроме того, он выделил Петирону и Мерелан двух хороших руатанских скакунов. Мастер Сев, глава торгового клана Риткампов, рад был оказать услугу цеху арфистов и охотно согласился доставить путников прямо в холд Пири.

— Если, конечно, мастер Петирон не против по вечерам разучивать с нашей детворой обучающие Баллады. Им позарез необходима учеба, — вежливо добавил Сев. — И, может быть, не откажется спеть песню-другую у вечернего костра?

— Вполне справедливое пожелание, — сказала Мерелан, заметив, что Петирон не спешит выразить согласие.

Она подмигнула супругу; Мерелан знала, что муж терпеть не может обучать начинающих, но сама она любила возиться с малышами. А поскольку она тоже была мастером цеха, то знала все обучающие Баллады не хуже Петирона.

У дочери предводителя торговцев был ребенок того же возраста, что и Роби, — хотя и не такой крепенький, как ее мальчик, подумала про себя Мерелан. Далма наверняка согласится приглядывать за обоими, пока Мерелан будет заниматься с детворой, — тем более что малыши могут играть друг с дружкой.

Мастер-арфист Дженелл очень обрадовался, обнаружив, что у него в распоряжении имеется цеховой мастер, которого можно направить куда-то на недолгий срок. Бетрис переговорила с целителем торговцев об уходе за Мерелан. Провожать отъезжающих вышли все обитатели Дома арфистов.

* * *

Хотя руатанские скакуны были прекрасно обучены и послушны, первую часть пути Мерелан проделала в фургоне Далмы — благо, это был настоящий дом на колесах. Она знала, что не сможет в нынешнем состоянии совладать с верховым животным. А Петирон, которому вообще редко приходилось иметь дело со скакунами, чаще всего ехал на козлах и беседовал с Севом Риткампом, или с его отцом, или с дядей — в общем, с тем, кто на данный момент вел караван. Сперва его терзали смятение и дурные предчувствия, но потом Петирон успокоился, и путешествие даже начало ему нравиться. Однажды он ненароком услышал, как торговцы хвалят руатанскую породу, и предложил старшему сыну Сева ехать на его скакуне. В результате Петирон обнаружил, что торговцы стали относиться к нему еще радушнее. Он даже стал снисходительнее к ночным посиделкам у костра: выяснилось, что в караване почти все умеют играть на том или ином музыкальном инструменте и исполняют достаточно сложные партии. У многих были хорошие голоса, и Петирон не раз дирижировал четырех-пятиголосным хором, исполняющим любимые Баллады торговцев, и обучал своих спутников новым песням.

— Они почти не уступают ученикам четвертого года обучения, — с некоторым изумлением сообщил он Мерелан после третьего такого вечера.

— Они занимаются этим просто ради удовольствия, — мягко заметила она.

— Если они станут петь лучше, это никак не испортит им удовольствия, — ответил Петирон. Ему показалось, что жена не одобряет его попыток научить торговцев петь более стройно и согласованно, и он немного обиделся.

— А ну-ка, стой смирно. Дай я тебя намажу, — твердо сказала Мерелан и, крепко ухватив Петирона за подбородок, принялась смазывать бальзамом его нос и щеки — за то недолгое время, что они провели в пути, лицо Петирона уже успело обветриться.

Теперь, когда Мерелан была рядом, Петирон заметил, что сквозь ее бледность начинает мало-помалу пробиваться румянец; но она по-прежнему кашляла, и так сильно, что Петирону становилось страшно: а вдруг ее голосовые связки пострадают? Правда, теперь она уже не казалась такой изможденной, как прежде.

— Мер, как ты себя чувствуешь? — спросил он, удержав руку жены.

— Просто замечательно. Можно сказать, сбылась моя детская мечта: мне всегда хотелось отправиться в караване торговцев на поиски приключений.

Мерелан улыбнулась мужу — так широко, что на щеках у нее появились ямочки; она вновь сделалась прежней Мерелан — какой она была до беременности, той Мерелан, которая всецело принадлежала ему. Петирон обнял жену и привлек к себе: он старался быть осторожным — ведь она такая тоненькая и хрупкая… Петирон снова вспомнил, что едва не потерял ее, и уже готов был отстраниться, но Мерелан сама крепко прижалась к нему.

— Это уже не опасно, — пробормотала Мерелан, и Петирон пылко сжал ее в объятиях.

Ему так долго приходилось сдерживать свою страсть! А сейчас они даже могли не бояться, что малыш проснется не вовремя и помешает им: маленький Роби спал в фургоне Далмы, в запасной колыбельке. Наконец-то он, Петирон, мог любить Мерелан, ни на что не оглядываясь и ничего не опасаясь! И она отвечала ему с не меньшим пылом.

Пожалуй, в этом путешествии на юг и вправду что-то есть.

Три недели они неспешно ехали к южной оконечности Южного Болла, и в какой-то момент Петирон осознал, что был измотан не меньше Мерелан — и эмоционально, и физически. В Доме арфистов его со всех сторон окружали музыка и музыканты, и это заставляло думать лишь о музыке и том, что необходимо для ее исполнения, — инструментах и голосах. Здесь, в дороге над ним не имело власти то подспудное состязание, в которое вольно или невольно втягивались обитатели Дома арфистов, то стремление, которое подталкивало их сочинять все более сложные и величественные произведения. И впервые с того дня, как он сделался учеником арфиста, Петирон осознал все богатство — и безыскусную простоту — простой повседневной жизни.

Петирон вырос в Телгар-холде — одном из Великих холдов Перна, — и ему, по большому счету, не приходилось сталкиваться с бытовыми проблемами. То же самое можно было сказать и о его жизни в Доме арфистов. Он привык относиться ко многим вещам как к чему-то само собой разумеющемуся — например, к пергаменту хорошей выделки, который он обычно исписывал лист за листом, без счета, стоило лишь возникнуть какой-то идее. Теперь Петирон научился писать экономно, мелким почерком, так, чтобы на листе умещалось по нескольку мелодий.

Еще одной вещью, о которой Петирон обычно не задумывался, была еда. В цехе, садясь за обеденный стол, он не задавался вопросом, как добывались эти продукты и кто их готовил. Теперь же он учился у торговцев охоте и рыбной ловле, а вместе с женщинами собирал хворост для костра, орехи, а потом, когда караван добрался до более теплых краев, еще и всяческую зелень, фрукты и ягоды.

Теперь Петирон мог целый день напролет идти пешком вместе с торговцами, и Мерелан, поправившаяся и загоревшая, не отставала от него. Часть пути она проделывала в обществе Далмы и других молодых матерей; они шли медленно, приноравливаясь к детям. Кашель, терзавший Мерелан, исчез, и к ней вернулась та поразительная живость и красота, что пленили сердце Петирона пять Оборотов назад. И Петирон начал понимать, насколько же ограниченным сделался он за годы жизни в Доме арфистов; он так глубоко погрузился в тонкости музыкального творчества, что позабыл обо всем прочем. Позабыл про обыкновенную жизнь.

Караван остановился на три дня на станции скороходов, и станционный смотритель, в соответствии с обычаем, разослал скороходов, чтобы сообщить окрестным жителям о прибытии торговцев.

— Некоторые люди очень робкие, — сообщил хозяин каравана своим гостям. — Они даже могут показаться вам… ну… немного странными.

— Вы имеете в виду — из-за жизни в глуши? — уточнила Мерелан.

Сев почесал в затылке.

— Ну, можно сказать так: у них взгляды на жизнь малость странноватые.

Мерелан поняла, что глава каравана чего-то не договаривает, и удивилась: с чего бы вдруг такая скрытность?

— Да, кстати, — выпалил вдруг Сев, — а у вас есть какая-нибудь не синяя одежка?

— Не цехового цвета? У меня есть, — отозвалась Мерелан, — а у Петирона, боюсь, нету. Вы хотите намекнуть, что она может кого-то раздражать?

И улыбнулась, давая понять, что все прекрасно понимает.

— Ну да, что-то в этом роде.

— Я постараюсь придумать, чем занять мужа, — сказала певица и сочувственно улыбнулась.

Первые два дня все шло прекрасно. А на третье утро, когда Мерелан развлекала детвору песнями-играми и учила их танцам, к ним подошла девочка, одетая в какие-то жуткие лохмотья. Она осторожно подбиралась все ближе, глядя на певицу круглыми от восхищения глазами. Когда девочка оказалась совсем рядом, Мерелан улыбнулась ей.

— Хочешь поиграть с нами? — ласково спросила она. Девочка покачала головой. В ее взгляде мешались страх и страстное стремление присоединиться к незнакомцам.

— Но это нетрудно, так всякий может, — сказала Мерелан, стараясь успокоить пугливую гостью. — Роб, подвинься, пусть девочка сядет.

Девочка сделала еще шаг вперед — и внезапно взвизгнула; Мерелан увидела, что от фургона торговцев к ним сломя голову бежит какой-то мужчина.

— Ах ты шлюха! Прекрати немедленно! Дрянь такая! Будут тут всякие сманивать детей от родителей!..

Мерелан сперва даже не поняла, что эта гневная речь адресована ей. Девочка опрометью кинулась в густые кусты, окружавшие расчищенную поляну, но это не успокоило мужчину. Он мчался прямиком к Мерелан и даже занес руку для удара.

Робинтон вцепился в материнский подол; яростные вопли и странное поведение чужака напугали малыша. Риткамп, станционный смотритель, пара скороходов и трое торговцев кинулись Мерелан на выручку. Сев подоспел как раз вовремя, чтобы оттолкнуть нападающего в сторону. Дети с ревом разбежались.

— Рочер, уймись! Она просто мать и поет детские песенки!

— Поет, да? Так всегда — сперва песенки! Сперва песенки, а потом сманивают детей и уводят от родителей! Она — такая же дрянь, как и все арфисты. Только и делают, что учат всякой чепухе, без которой прекрасно можно прожить.

— Прекрати, Рочер! — вмешался станционный смотритель.

Ему никак не удавалось оттащить разбушевавшегося местного жителя прочь. Он бросил на Мерелан извиняющийся взгляд.

— Рочер, мы же не закончили сделку! — окликнул буяна один из торговцев. — Мы же уже почти ударили по рукам! Пойдем обратно!

— Арфистка! Шлюха! — выкрикивал Рочер, пытаясь высвободить руку и ударить Мерелан. А та, оцепенев, вцепилась в Робинтона так же крепко, как он цеплялся за нее.

— Рочер, она не арфистка. Она просто мать, она играла с малышами, — громко одернул его станционный смотритель.

— Она учила их танцевать!

На губах у Рочера выступила пена. Его поспешили оттащить.

— Мерелан, спрячься в фургоне Далмы, — быстро произнес Сев. — Мы его утихомирим…

Мерелан повиновалась. Она подхватила ревущего от страха Роби на руки. Стараясь держаться края поляны и прячась за кустами и деревьями, Мерелан добралась до фургона Далмы — он стоял одним из последних. К тому моменту, когда певица нырнула в фургон, ее уже начало трясти от страха. Кто-то распахнул дверцу — и Мерелан едва не завизжала. Но это была Далма, бледная и встревоженная. Она обняла Мерелан и принялась успокаивать Робинтона.

— Дикарь лесной, чокнутый какой-то, — пробормотала она. — Ну, кто бы мог подумать, что он заметит, как хорошо ты поешь?

— Но что он имел в виду? — спросила Мерелан, сдерживая всхлипы. Ей никогда в жизни не доводилось переживать подобного испуга. А после того, как она вступила в цех арфистов, и подавно. К мастеру голоса повсюду относились с глубочайшим почтением. — Что он имел в виду? Он обозвал меня шлюхой-арфисткой… Что плохого в песнях? Что он нашел в этом дурного?

— Ну, успокойся, успокойся, — Далма крепко прижала Мерелан к груди и принялась попеременно гладить по голове то ее, то Роби. Впрочем, малыш, оказавшись в привычном уютном фургоне, быстро притих. — Мы время от времени встречаемся с довольно странными людьми. Некоторые из них никогда в жизни не встречали ни единого арфиста, а другие не поют, не танцуют и не устраивают пирушек. Сев говорит, что они просто не умеют делать ни вина, ни пива, потому и твердят, что это дурно. Они не желают, чтобы их дети знали больше их самих, — Далма невесело рассмеялась. — Ведь тогда детям захочется выбраться из этих жутких джунглей, и их трудно будет удержать.

— Но он говорил об арфистах с такой злобой… — вспомнив об этом, Мерелан судорожно сглотнула.

— Ну, будет, будет. Успокойся, все уже позади. Сев и остальные мужчины выпроводят этих дикарей.

— И эта девочка — она была такая милая…

— Мерелан, выброси ее из головы. Пожалуйста.

Но, хотя Мерелан послушно кивнула, она знала, что вряд ли когда-нибудь сможет забыть лицо той девочки. Ей ведь отчаянно хотелось послушать музыку — а может, поиграть с другими детьми… Но Мерелан оставалась в фургоне, пока к ней не заглянул Сев — сообщить, что лесные жители ушли, и извиниться за досадный инцидент.

Больше такого не случалось, но Мерелан вскоре выяснила, что далеко не каждый холд из тех, где останавливался караван, имеет возможность должным образом обучать детей. Конечно, арфистов и вправду не хватало, и в маленьких холдах они появлялись один-два раза в год; но все же Мерелан была потрясена, осознав, что во многих поселках и холдах не найдется ни единого человека, умеющего читать или считать больше чем до двадцати.

Мерелан не посмела рассказать о своем открытии Петирону, но решила, что по возвращении непременно обсудит все с Дженеллом. Впрочем, скорее всего, мастер-арфист и сам прекрасно осознает масштабы этой проблемы.

Обычно приход каравана превращался для местных жителей в настоящий праздник, и вскоре Петирон перестал воспринимать вечерние посиделки как повинность — теперь они доставляли ему истинное удовольствие. Хороших певцов и музыкантов встречалось довольно много — они, конечно, были не столь опытны, как исполнители, к которым привык сам Петирон, но достаточно хороши. А главное — они охотно присоединялись к общему веселью. А еще Петирон обнаружил в маленьких холдах мелодии и баллады, которых ему никогда слышать не доводилось. Петирон записал их. Некоторые из этих вещей были весьма сложными, и Петирона разобрало любопытство: эти песни вышли некогда из цеха арфистов и изменились до неузнаваемости — или все-таки возникли здесь, в этих холдах?

Одну из самых старых песен — о Прохождении — можно было бы переработать в достаточно оригинальную вещь; она могла бы начаться с основной мелодии, несложной, но запоминающейся, а потом постепенно усложняться. Заодно решилась и проблема записей: Петирон разжился большим количеством «бумаги» для письма — местные жители делали ее из тростника. Этот материал слишком сильно впитывал чернила, и записи пестрели кляксами, но Петирон решил, что сумеет привести их в порядок, когда вернется в Дом арфистов. Петирон всегда гордился своей музыкальной памятью.

* * *

Они прибыли в холд Пири на двадцать первый день с начала путешествия, утром. Перед этим они на два дня остановились в родном холде Мерелан. Певице представился случай повидаться с родными, обменяться новостями, познакомиться с подросшим поколением издавна проживавших тут семейств, поздравить счастливых родителей — и, конечно же, показать всем маленького Робинтона.

Тетя и дядя Мерелан тепло приняли Петирона. Они заменили девоч ке родителей после того, как ее отец и мать погибли во время неистовой осенней бури, одной из тех, что часто налетали на западное побережье. А Петирон был изумлен, обнаружив, сколько в этом холде хороших голосов — действительно хороших, хотя и не поставленных.

— Ни один не поставлен — а мелодию ведут отлично, — сказал Петирон жене после первого вечера в холде. — Которая, ты говоришь, из твоих тетушек преподала тебе основы музыки?

— Сегойна, — с улыбкой ответила Мерелан. Изумление Петирона позабавило ее.

— То контральто?

Мерелан кивнула.

Петирон с уважением присвистнул.

— Это она настояла, чтобы меня отправили в цех арфистов, — застенчиво сказала Мерелан. — Она и сама должна была поехать туда, но к тому времени полюбила Дугалла и не захотела расставаться с ним.

— И такой великолепный голос попусту пропал в холде… — Петирон презрительно повел рукой, указывая на раскинувшиеся вокруг дома из красного камня.

— Талант Сегойны вовсе не пропал! — холодно возразила Мерелан.

— Я не имел в виду ничего подобного, Мер, и ты сама это знаешь, — поспешно исправился Петирон. Он успел заметить, что Мерелан и ее родственников связывают искренняя любовь и уважение. — Но она могла бы стать мастером голоса…

— Не все считают это таким важным, как мы, Петирон, — отозвалась Мерелан мягко, но решительно, и Петирон понял: всякие попытки объясниться лишь обидят ее.

«На самом деле, — невесело подумала Мерелан, вспомнив лесных жителей, — далеко не все жители Перна хорошего мнения об арфистах».

Когда они обосновались в холде Пири, в душе у Петирона вновь проснулось былое предубеждение против нового назначения. Их жилище состояло всего из трех комнат. Ребенка пришлось укладывать спать вместе с родителями — причем их единственная кровать занимала почти всю комнату; еще, правда, имелись шкафчики, вырубленные прямо в скале. Вторая комната, где располагался очаг, была побольше и предназначалась для всяческих хозяйственных хлопот, включая приготовление пищи. Третья — по чести, просто чуланчик — служила туалетом и умывальней. Правда, Мерелан весело сообщила, что здесь все предпочитают купаться в море. Петирон подозрительно посмотрел на длинную лестницу, ведущую к песчаной дуге пляжа, где были пришвартованы несколько рыбацких шлюпов…

Вскоре Петирон обнаружил, что местные жители привыкли заниматься делами не в помещении, а под открытым небом — либо в просторном внутреннем дворике, где были оборудованы разнообразные мастерские, либо в тени навеса, увитого виноградными лозами, столь огромного, что под ним могли бы поместиться все обитатели холда, и еще осталось бы место. Там было даже два отгороженных загончика: один для ребятишек, только начавших ходить, и второй для детей постарше. В этих загончиках имелся небольшой бассейн, чтобы малыши могли плескаться, песок, в котором они возились, и изрядное количество игрушек. Вот и сейчас Робинтон, еще не очень уверенно ковыляя, тащил куда-то мягкую игрушку.

— С чем это он там играет — ведь не с драконом же, я надеюсь? — спросил Петирон у жены. На Перне никогда не делали игрушек в виде драконов; это было бы форменным святотатством.

— Нет, конечно. Глупость какая. Это всего лишь огненная ящерица, — Мерелан успокаивающе улыбнулась изумленному супругу.

— Огненные ящерицы? Но они же вымерли невесть когда!

— Не все. Мой отец как-то видел файра, и дядя Патри сказал, что встретил одного в прошлом году.

— А он точно уверен, что это была именно огненная ящерица? — переспросил Петирон. Его прагматичная натура требовала хоть каких-то доказательств.

— Точно. А мы находили обломки скорлупы. Так что огненные ящерицы и вправду существуют, хоть и нечасто попадаются людям на глаза.

— Ну, если вы находили скорлупу, то конечно… — успокоился Петирон.

Мерелан отвернулась, стараясь скрыть улыбку. Она прекрасно понимала, что Петирон думает о холде Пири, но не имела ни малейшего желания спорить с ним и развеивать его заблуждения. Петирон, в общем-то, был человеком справедливым. Он и сам разберется, что к чему. Может, ему даже понравится здесь, вдали от суматохи и постоянной атмосферы состязания, царящей в Доме арфистов. Мерелан было очень приятно слышать, как Петирон благодарил Сева Риткампа, Далму и прочих торговцев. Он сказал тогда, что многому научился за время пути и что их музыкальные вечера доставляли ему истинное наслаждение. Мерелан чувствовала, что он говорил совершенно искренне. По дороге Петирон все-таки освоил верховую езду, и Мерелан знала, что сможет уговорить его проехаться на скакуне по окрестным холдам, где жили ее братья и сестры. Особенно если удастся оставить Робинтона в холде Пири, чтобы его присутствие не раздражало Петирона. С этим, наверно, особых сложностей не возникнет — она уже отняла малыша от груди, а Сегойна с удовольствием с ним понянчится. Если бы только Петирон научился любить сына — и ради собственного блага, и ради блага Робинтона — и перестал видеть в нем соперника, похищающего ее внимание!

* * *

После первого занятия Петирон отобрал сорок два подающих надежды ученика и разделил их на пять групп. Они различались не по возрасту, а по уровню подготовки, поскольку некоторых уже успели чему-то научить родители. Последняя группа состояла из пятерых человек, чересчур взрослых для того, чтобы заниматься вместе с детьми. Они учились по вечерам, ради удовольствия, и никто из них этого не стеснялся.

— Когда живешь в горах, нечасто подворачивается случай чему-то научиться, — без малейшего смущения пояснил Ранту. Коренастый плотник оглянулся на свою юную супругу, ожидающую ребенка. — Так я и жил, пока не встретил Каррал. — Он покраснел. — Я вправду люблю музыку, хоть и мало о ней знаю. Но я научусь, чтобы малышу не пришлось стесняться неотесанного отца.

Как выяснилось, Ранту потрясающе играл на тростниковой свирели. Но когда Петирон всерьез вознамерился обучить Ранту нотной грамоте, плотник отмахнулся от этого предложения:

— Вы просто сыграйте мне разок нужную мелодию, да и хватит, я запомню.

В тот вечер Петирон долго мерил шагами свое скромное жилище. Одна лишь мысль о том, что великолепный самородок ежедневно рискует покалечить руки топором, пилой или теслом, выводила его из душевного равновесия. Мерелан попыталась успокоить мужа:

— Любовь моя, ведь далеко не для каждого свет клином сошелся на цехе арфистов.

— Но он…

— Он великолепно держится для молодого человека, которому следует содержать семью, — сказала Мерелан, — и он всегда будет любить музыку, даже если изберет для себя иной жизненный путь.

— Но ведь Ранту — настоящий талант! Ты же знаешь, столько мне пришлось биться над теорией музыки и над композицией, прежде чем я научился работать со сложными ритмами, — а он после одного-единственного прослушивания управляется с такими каденциями, которые даже у тебя, при всех твоих дарованиях, потребовали бы целого дня работы! А Сегойна рассказала мне, что он сам делает — делает! — гитары, флейты, барабаны — все инструменты, на которых здесь играют!.. — Петирон воздел руки, не в силах сдержать переполняющие его чувства. — Стоит мне вспомнить, сколько труда я затратил, чтобы освоить все таблицы для подмастерьев, которые Ранту ловит со слуха, я… у меня просто слов нет!

— Милый, но Ранту не хочет быть музыкантом. Понимаешь — не хочет. Он хочет заниматься своей нынешней работой, возиться с деревом. Даже все те инструменты, которые он мастерит, — это для него всего лишь развлечение, способ провести досуг, и не более того.

— Может, конечно, ты и права, Мер, но ты, похоже, кое-чего не понимаешь. Цеху арфистов нужно куда больше молодежи, чем приходит к нам сейчас. Тому же холду Пири просто необходим подмастерье, который жил бы тут постоянно, а не наведывался на краткий срок.

Петирон расхаживал по комнате, нервно потирая руки, — верный признак того, что он охвачен сильнейшим волнением.

— Каждый человек имеет право учиться, и цех арфистов обязан позаботиться о том, чтобы он мог этим правом воспользоваться. Нам отчаянно не хватает арфистов!

— Но все здесь заучивают обучающие Баллады, — сказала Мерелан. — Я и сама выучила их тут:

— Но они здесь знают не все важные Баллады, а лишь самые распространенные, — упрямо возразил супруге Петирон. Всякий раз, когда он принимался хмуриться, его густые брови сходились на переносице, почти смыкаясь над орлиным носом. Мерелан безумно нравились брови мужа, хотя она никогда ему об этом не говорила. — Они, например, не знают Балладу о Долге.

Мерелан с трудом сдержалась, чтобы не вздохнуть. Интересно, неужели только те, кто был воспитан в строгих традициях цеха арфистов, верят, что очередное Прохождение не просто может настать, а непременно настанет через пятьдесят Оборотов? Или их вера — всего лишь дань традициям цеха?

— Вот ты их и научишь всему, чему нужно. А я помогу. Но даже теперь, когда они вновь повидались со мной и познакомились с тобой, боюсь, местные жители тебя неправильно поймут, если ты предложишь одному из их лучших подмастерьев уехать в цех арфистов.

Петирон как-то странно взглянул на жену.

— Ты так думаешь?

Мерелан поджала губы. Подобным тоном — чрезвычайно сухим и унизительным — Петирон разговаривал с нерадивыми учениками, не прилагающими достаточных усилий, чтобы соответствовать его взыскательным требованиям.

— Ты же знаешь, что здесь был мор. Да еще холд потерял многих жителей во время той бури, — сказала Мерелан, стараясь сохранить спокойствие. — Хотя Пири не так уж велик, но для того, чтобы содержать его в должном порядке, требуется немало народу. И временами они просто не могут позволить себе выделить ни единого человека.

— Однако же они отдали двоих пареньков в Вейр, — с завистью произнес Петирон.

Мерелан попыталась сдержать смех, прикрыв рот ладонью, но у нее ничего не вышло: больно уж забавно выглядел сейчас Петирон.

— То есть ты хочешь сказать, что если бы ты оказался избранником посланцев Вейра, ты бы отказался?

— Меня не выбрали.

— Это я знаю. Но если б тебя позвали в Бенден-Вейр, неужели ты бы отказался?

— Ну… — попытался увильнуть от ответа Петирон. — Конечно, я не стал бы отказываться от столь высокой чести… Но ведь далеко не каждому из избранных во время Поиска удается запечатлить дракона.

— Они оба запечатлили зеленых, — сообщила Мерелан.

— Значит, они и вправду счастливчики.

— Но ни один из них никогда бы не стал хорошим арфистом, — сказала Мерелан и подмигнула мужу.

— Это нечестно, Мер, — холодно отозвался Петирон.

— А ты попробуй немного подумать над этим, дорогой, — отозвалась Мерелан и вновь принялась складывать выстиранное и высушенное белье.

* * *

Когда Петирон узнал, что Мерелан учит Робинтона плавать, его чуть не хватил удар.

— Да он ведь только начал ходить — куда ж ему плавать?! — возопил Петирон.

— Все наши дети учатся плавать на первом году жизни, — невозмутимо сообщила ему Сегойна. — И лучше учить ребенка еще до того, как он начнет ходить, — пока он еще помнит, как плавал в чреве матери.

— Что-что он помнит?!

Мерелан предостерегающе дотронулась до руки Петирона. Тот словно окостенел от потрясения — так на него подействовала мысль об опасности, которой только что подвергался его сын.

— Это чистая правда, — сообщила Сегойна. — Хочешь — когда вернешься, спроси сам у кого-нибудь из цеха целителей.

Петирон отпрянул, а Сегойна доброжелательно добавила:

— Сейчас — самый подходящий момент напомнить ребенку то, что он умел в материнской утробе. Так и нам меньше беспокойства, когда он подрастает, — мы-то живем у самого моря.

Она указала на лестницу, ведущую к пляжу, где легкий прибой вырисовывал узоры на безупречно белом песке.

— У нас существует такая традиция: парню требуется нырнуть в море вон оттуда, если он хочет доказать, что он — мужчина, — Сегойна показала на мыс, высоко вознесшийся над водой.

Петирон сглотнул и яростно прищурился.

— Ты умеешь плавать? — кротко поинтересовалась Сегойна.

— Ну да, умею. У нас там протекает река Телгар.

— А в море плавать намного легче, чем в реке. Плавучесть выше.

И Сегойна отвернулась, так и не заметив, каким обеспокоенным выглядит Петирон.

Мерелан эта сцена позабавила, но она предпочла не выдавать своих чувств. Петирон явно опасался, что стоит ему сознаться в неумении плавать, как Мерелан тут же объявит себя его наставником. На самом деле он плавал вполне прилично, а до летних состязаний все равно оставалось еще несколько месяцев. К тому времени они уже давным-давно вернутся в Дом арфистов. Мерелан вздохнула. Она охотно задержалась бы здесь до большой летней Встречи; тогда весь полуостров собирается на состязания, и всякий желающий может испытать свое искусство плавания или хождения под парусом.

«Впрочем, — подумала Мерелан, пока они шли к своему жилищу, — хорошо уже и то, что Петирон вышел из того возраста, когда ему могли бы предложить нырнуть с мыса». Это тоже было неотъемлемой частью летнего празднества. Может, она ухитрится уговорить его попробовать…

Петирон очень много узнал не только о жизни обычных людей, но и о себе самом. В ранней юности, во время жизни в Телгаре, он отдавал все свое время учебе, отчего его и отправили в цех арфистов при первой же возможности. И хотя с тех пор он успел сделаться взрослым, ему не подворачивалось случая расширить свой кругозор — до нынешнего момента. И никогда еще он не выглядел бодрее и красивее, чем сейчас, с этим загаром и волосами до плеч. Петирон теперь куда более уверенно держался в седле, мог за день пешего пути преодолеть немалое расстояние и отдавал наставничеству куда больше времени, чем того требовали обязанности арфиста. Если бы он еще научился лучше ладить с собственным ребенком…

«Ничего, — сказала себе Мерелан, — когда Робинтон начнет разговаривать и нужно будет учить его всему, чему отцы учат сыновей, — вот тогда-то он привяжется к малышу и начнет гордиться им». По крайней мере, в этой истории с плаванием Петирон показал, что его волнует безопасность сына.

В следующий раз, когда Петирон отправился вместе с женой и сыном в бухту, на пляж, отцовские чувства проявились еще сильнее. К тому времени Робинтон уже с удовольствием плескался в воде и нимало не обеспокоился, когда волна накрыла его с головой. Но тут Петирон, побелев от страха, выхватил бронзовое от загара тельце из воды — так стремительно, что Робинтон даже удивился. Он взглянул на отца круглыми глазами и принялся вырываться. Ему хотелось назад, в воду — ведь она так здорово булькала у ног и несла с собой такую замечательную пену!

Робинтон даже принес следующую свою находку — очень симпатичный красный камушек с белыми пятнышками, образующими узор, — отцу, ожидая похвалы. И Петирон действительно похвалил малыша, даже без напоминаний со стороны Мерелан.

Получив камушек обратно, Робинтон бодро зашлепал к кучке всяких интересных вещей, которые уже успел насобирать. А потом со всех ног бросился в другую сторону — посмотреть, что там его двоюродные братья нашли в груде водорослей, которую только что выволокли на берег.

— Присядь, милый, — мягко сказала Мерелан, устроившись в тени, и похлопала по красному плетеному коврику рядом с собой. — Если вдруг понадобится, мы успеем ему помочь.

— Он ведь младше, чем парнишка Нэйлоров? — поинтересовался Петирон, и в голосе его впервые проскользнули нотки отцовской гордости.

— На два месяца, — с притворным безразличием ответила Мерелан.

— А ведь он на целую ладонь выше, — почти самодовольно заявил Петирон.

— Он будет высоким, когда вырастет, — сказала Мерелан. — Тебя коротышкой не назовешь, да и мои родители тоже были рослыми. А твои братья выше тебя или как?

— Думаю, Форист повыше, но остальные трое вряд ли с ним сравняются, — безразлично ответил Петирон. Он никогда не питал особой любви к братьям.

— И с тобой тоже.

Она лениво стряхнула песок с густых темно-русых волос и загорелых плеч супруга, воспользовавшись этим поводом, чтобы лишний раз прикоснуться к его гладкой, согретой солнцем коже. Мерелан нравилась спина Петирона, сильная и мускулистая. Вряд ли он когда-нибудь растолстеет; он не склонен к полноте. Но сейчас Петирон выглядел даже лучше, чем всегда, и Мерелан чувствовала, что любит его еще сильнее.

Петирон взглянул на жену и встретил ее взгляд. Не опуская глаз, он взял руку Мерелан и принялся пощипывать губами ее пальцы.

— Может, когда Роби уснет после обеда, мы найдем где-нибудь тенечек? — спросил Петирон, и дыхание его участилось.

— Пожалуй, можно, — пробормотала в ответ Мерелан, чувствуя, как в ней разгорается ответный жар. — Сегойна дала мне снадобье, которое на время нас обезопасит.

* * *

Когда они вернулись в Дом арфистов, все его обитатели отметили, как посвежела Мерелан, как подрос за эти шесть месяцев Робинтон и как замечательно эта поездка повлияла на характер Петирона.

Глава 2

Петирон трудился над партитурой последнего своего творения, когда его внимание привлек какой-то негромкий звук. Прислушавшись, Петирон понял, что он исходит из другой комнаты. Мерелан ушла куда-то по делам, а Робинтону полагалось сейчас спать.

Этот тихий звук был эхом темы, которую Петирон как раз поспешно записывал, боясь упустить, — он и сам не сознавал, что напевает себе под нос во время работы. Разозлившись, Петирон отправился на поиски неведомого подражателя.

И обнаружил, что его сын сидит в кроватке-качалке и мурлычет эту мелодию.

— Робинтон, прекрати сейчас же! — раздраженно воскликнул Петирон.

Малыш натянул легкое одеяльце до подбородка.

— Ты сам так делаешь, — сказал он.

— Что я делаю?

— Угукаешь.

— Мне можно, а тебе нельзя!

И Петирон строго погрозил мальчику пальцем. Робинтон нырнул под одеяло с головой. Петирон стащил с него одеяло и наклонился над кроваткой.

— Никогда не смей меня передразнивать! Никогда не смей мешать мне, когда я работаю! Понял?

— Что он там еще натворил, Петирон? — воскликнула Мерелан, влетев в комнату, и остановилась у изголовья кроватки с явным намерением защитить малыша. — Когда я уходила, он спал. Что происходит?

Робинтон, никогда не отличавшийся плаксивостью, всхлипывал, сунув в рот край одеяла, и по лицу его текли слезы. Этого Мерелан уже никак не могла стерпеть. Она подхватила плачущего сына на руки и принялась утешать.

Петирон сердито посмотрел на жену.

— Он бубнит себе под нос, когда я пишу!

— Если ты так делаешь, почему ему нельзя?

— Но я пишу! Как я могу работать, если он бубнит?! Он же прекрасно знает, что мне нельзя мешать!

— Петирон, он всего лишь ребенок. Он подражает всему, что видит.

— Замечательно, но это еще не повод бубнить у меня под боком! — заявил Петирон, ничуть не смягчившись.

— Как же не повод, если ты его разбудил?

— Ну и как, спрашивается, мне работать, если вы оба все время меня перебиваете? — Петирон воздел руки и торжественно направился к выходу из комнаты. — Забери его куда-нибудь. Я не могу вынести, когда он тут поет рядом со мной.

Мерелан, прижав к себе плачущего сына, на миг остановилась на пороге.

— Тогда его вообще не будет рядом с тобой! — уничтожающе бросила она.

— Он меня еще никогда в жизни так не бесил! — сказала Мерелан Бетрис. Та, к счастью, оказалась у себя, когда Мерелан постучалась к ним.

— Он, наверно, не заметил, что мальчик напевает в унисон, — сказала Бетрис со свойственным ей своеобразным юмором и убрала из мягкого кресла-качалки шитье, чтобы Мерелан могла сесть и успокоить ребенка.

Мерелан недоуменно уставилась на Бетрис, потом рассмеялась.

— Нет уж, если б Роби перевирал мелодию, об этом Петирон непременно бы упомянул! Ведь тогда к помехе добавилось бы еще и оскорбление!

Она ненадолго умолкла.

— А знаешь, ведь Роби подпевает и мне, когда я занимаюсь вокалом. Раньше я этого как-то не осознавала. Ну, хватит, золотце мое. — Она вытерла Робинтону глаза уголком одеяла, которое малыш по-прежнему продолжал пихать в рот. — Твой папа на самом деле вовсе не хотел на тебя кричать…

Бетрис скептически хмыкнула.

— Но нам все-таки нужно сидеть тихо, когда папа работает дома.

— У него есть собственная студия, — заметила Бетрис.

— Ее попросил на время Уошелл — ему нужно было поговорить с родителями учеников, явившимися без предупреждения.

— Уошелл мог бы выбрать для этого какое-нибудь другое место.

— Ну вот, радость моя, теперь мы будем с тобой петь вместе, но так, чтобы папа не знал. Пусть он спокойно занимается своей важной работой.

— Ха! Своими несравненными музыкальными произведениями, полными глубочайшего смысла! Ох, прошу прощения! — Бетрис прикрыла рот ладонью, но на лице у нее не заметно было ни малейшего следа раскаяния. — Нет, я, конечно, знаю, что Петирон — величайший композитор из всех, рождавшихся за последние два века, но скажи мне, Мерелан, он вообще в состоянии сочинить какую-нибудь простенькую мелодию, которую мог бы спеть любой нормальный человек, а не только его собственный сын?

Поднявшись со своего места, Бетрис подошла к встроенному в стену шкафу.

Мерелан задумчиво взглянула на Бетрис. Она ничуть не обиделась на повитуху.

— Ну, да, он пишет довольно сложные вещи, это верно. — Она лукаво улыбнулась. — Просто ему нравится украшать мелодию.

— Так вот как он это называет? Ну а мне подавай несложную музыку — такую, чтобы брала за душу и сразу запоминалась, — заявила Бетрис. — Но, впрочем, всем известно, что я в музыке ровным счетом ничегошеньки не смыслю, хоть и прожила в браке с главным арфистом вот уже полных тридцать Оборотов. Иди ко мне, мой маленький. У меня есть для тебя кое-что повкуснее одеяла. — И с этими словами она вручила Робинтону сладкую палочку. — Думаю, тебе понравится мята.

Малыш и так уже почти перестал всхлипывать, а при виде подарка и вовсе просиял.

— Пасибо.

Он поудобнее устроился у мамы на коленях, принял предложенную конфету и, прижавшись для спокойствия к маме, принялся сосать леденец.

— Я вовсе не критикую Петирона, Мерелан, — серьезно произнесла Бетрис.

Мерелан мягко улыбнулась.

— Все, что ты сказала, Бетрис, чистая правда. Но, в общем-то, с Петироном намного легче иметь дело, когда он разговаривает, а не что-то сочиняет.

— Вот только сочиняет он чаще… Мерелан рассмеялась.

— Петирон — человек сложный, — покровительственно произнесла она. — Таким уж он уродился.

— Гм. Да он, можно сказать, счастливчик, раз ему досталась жена, которая относится к нему с таким пониманием, — многозначительно заметила Бетрис, — и которая способна петь его творения, и для нее это так же легко и просто, как дышать.

Только тс-с-с, — Мерелан прижала палец к губам. — Иногда мне приходится здорово потрудиться, чтобы удержаться на том уровне, который он задает.

— Быть не может! — деланно удивилась Бетрис, а потом широко улыбнулась певице.

— И тем не менее это правда, но… — лицо Мерелан смягчилось; сейчас на нем читалась гордость за мужа, — это здорово — когда тебе выпадает случай испытать свои силы в таких великолепных произведениях.

Бетрис кивком указала на Роби, который от радости успел измазать конфетой руки, мордашку и одеяло.

— А что ты станешь делать с ним?

— Ну, первым делом я позабочусь, чтобы мастер Уошелл никогда больше не занимал студию Петирона, — отозвалась Мерелан с обычной своей спокойной решимостью. — И постараюсь не оставлять этих двух красавцев наедине, если только Роби не будет крепко спать.

— И это опять создаст тебе лишние сложности, — фыркнула Бетрис.

Мерелан пожала плечами.

— Примерно через Оборот днем Роби уже будет играть с другими детьми. Так что особых жертв от меня не потребуется. Верно, мой маленький?

— И то правда, — со вздохом согласилась Бетрис. — До чего же быстро дети вырастают и покидают родителей…

И она снова вздохнула.

Мерелан почувствовала, что к ней что-то прилипло; оказалось, Робинтон выронил леденец.

— Нет, ну ты видела такое? — тихонько спросила она и улыбнулась, с любовью глядя на сына. Роби спал, и тень от густых ресниц падала на щеку.

— Так уложи его тут, пусть поспит.

— Как же я его оставлю? — принялась отнекиваться Мерелан. — У тебя и своих дел хватает.

— Ничего, спящий ребенок мне не помешает. А ты пока пойди займись собой. А то ты в последнее время только и делаешь, что либо с ним хлопочешь, — Бетрис указала на Робинтона, — либо с ним возишься, — и она ткнула пальцем в ту сторону, где находилось жилище Мерелан.

— Ну, если ты и вправду не против…

— Ни капельки. Или, может, ты хочешь помочь мне со штопкой?

И Бетрис рассмеялась, увидев, как проворно Мерелан подхватилась со своего места, заслышав это предложение.

* * *

Когда Роби пошел третий Оборот, он как-то раз подобрал небольшую дудочку, оставленную кем-то на столе. Дудочка была не папина — это Роби знал точно. Папа никогда не играл ни на дудке, ни на флейте. Ну, а раз она была не папина, ее можно было взять и поиграть с ней. Роби подул в дудочку, затыкая дырочки пальцами — он видел, как это делают взрослые. Они с легкостью извлекали из дудочки самые разные мелодии, а у Роби сперва ничего не получалось. Но он старался и вскоре добился первых успехов — не забывая, что нужно играть как можно тише.

Мальчик, конечно, не знал, что эти попытки не остались незамеченными, ведь у мамы был очень чуткий слух. И поскольку мелодия у Робинтона раз от раза выходила все лучше, Мерелан от души порадовалась. Ведь бывало, что даже у самых музыкально одаренных родителей рождался ребенок, лишенный слуха либо не имеющий ни малейшего желания развивать врожденные способности. Интересно, долго пришлось бы успокаивать Петирона, если б их сын оказался бездарем? Ведь Петирон непременно решит выучить своего единственного ребенка на музыканта. Теперь тревога Мерелан улеглась. Роби не просто питал слабость к музыкальным экспериментам — у него была хорошая память и, похоже, превосходный слух.

Когда Петирон уходил заниматься с учениками, Meрелан частенько насвистывала простенькие мелодии, а Роби слушал. Петирон не разрешал ей свистеть — может, потому что сам этого не умел, а может, потому что считал свист неженственным. Второе даже больше походило на правду. Как бы сильно Мерелан ни любила мужа, некоторые его убеждения — включая и это — казались ей совершенно бессмысленными.

Стоило Робинтону разобраться со строем дудочки, и он принялся на лету подхватывать песенки, которые насвистывала мать. А когда Роби начал украшать и расцвечивать эти мелодии, Мерелан стоило большого труда удержаться и не рассказать Петирону, какой у них способный малыш. Ей отчаянно хотелось, но она вовсе не желала, чтобы трехлетнего сына внезапно принялись обучать музыке по полной программе. Это могло навсегда отбить у мальчика всякую охоту к этому занятию. Петирон великолепно умел обращаться с учениками постарше, но с самыми младшими обходился чересчур строго. Мерелан опасалась, как бы он не взялся за обучение Робинтона чересчур рьяно.

А потому как-то после полудня она попросила Уошелла, мастера, обучавшего самых младших учеников, помочь ей разобраться с динамическим строем нового квартета, который они репетировали к празднику Окончания Оборота. У Уошелла — добродушного весельчака лет пятидесяти с небольшим — был превосходный звучный бас. Он явился на встречу с пирожками, горяченькими, с пылу с жару, и с кувшином свежего кла.

— Ну, и зачем же ты хотела меня видеть, Мерелан? — поинтересовался Уошелл после того, как молодая женщина поблагодарила его за угощение. — Только не рассказывай мне сказок, ладно? В тот день, когда ты не сумеешь самостоятельно справиться со своей партией в очередном сочинении Петирона, я подам в отставку.

— Но мне и вправду нужна помощь, Уош, — мелодично произнесла Мерелан. — Роби, иди-ка глянь, что нам принес мастер Уошелл!

Малыша не нужно было звать — восхитительный запах свежей выпечки успел проникнуть в соседнюю комнату, где он находился. Роби лежал на полу и рисовал закорючки на грифельной доске. Эту штуку ему недавно подарила мама, чтобы он учился писать буквы — а может, и ноты.

— Пахнет! — сказал он. Он еще неважно выговаривал шипящие и свистящие согласные — из-за щели между передними зубами. — Вкушно пахнет! Пасибо, маштер Уошер.

— На здоровье, молодой человек.

Теперь, когда все действующие лица заняли места на сцене, Мерелан могла перейти к исполнению своего замысла.

— Вот тут! — живо сказала она. — Вот этот такт, с которого тема резко изменяется, — я не уверена, что правильно его отбиваю. Роби, сыграй мне, пожалуйста, ля.

Роби извлек из-за пояса штанишек дудочку и сыграл требуемую ноту. Седые брови Уошелла поползли на лоб, а глаза весело заблестели.

Затем Мерелан пропела якобы беспокоивший ее отрывок, намеренно сократив его на целый такт. Роби покачал головой и отстучал пальцами правильный ритм.

— Если ты знаешь, как правильно, радость моя, сыграй мне, как нужно петь, — непринужденно попросила Мерелан.

Маленький Робинтон сыграл весь отрывок, и Уошелл, взглянув сперва на Мерелан, потом на ее сына, сложил руки на животе и понимающе кивнул.

— Спасибо, милый. У тебя хорошо получилось, — похвалила Мерелан и вручила Робинтону второй пирожок.

Мальчик сунул дудочку обратно за пояс и, усевшись на маленький стульчик, занялся пирожком.

— Действительно хорошо. Я бы и сам не сыграл лучше, Робинтон, — с серьезным видом подтвердил Уошелл. — Ты отлично сыграл, молодой человек. Это хорошо, что ты помог маме подобрать нужный темп. А ты умеешь играть еще что-нибудь?

Робинтон поглядел на маму — не возражает ли она. Мерелан не возражала, и мальчик, облизав губы, снова извлек дудочку, поднес ее к губам и заиграл одну из своих любимых мелодий. Закончив, он снова взглянул на маму.

— Играй дальше, — сказала она, легонько пошевелив пальцами.

Роби посмотрел на Уошелла, потом закрыл глаза и принялся играть вариации этой мелодии.

Уошелл набычился, внимательно глядя на Робинтона, а тот, позабыв обо всем на свете, отдался игре, пальцы его так и порхали по ладам маленькой дудочки. Из-за своих малых размеров дудочка временами издавала неприятные резкие звуки, но малыш так ловко управлял дыханием, что превращал их в веселые переливы.

По мере того как одна вариация сменялась другой, удивление Уошелла все возрастало. Он перевел взгляд на Мерелан. Та заметно расслабилась — как будто это чудесное представление было для нее чем-то обыденным. Внезапно доносившееся издалека пение хора смолкло. Мерелан тут же подалась вперед и постучала, выводя Робинтона из углубленной сосредоточенности. Мальчик посмотрел на нее почти с возмущением.

— Просто замечательно, — с уважением сказала Мерелан. — Это что-то новое, да?

— Оно придумалошь, пока я играл, — пояснил Роби и застенчиво взглянул на Уошелла. — Оно подходит.

— Конечно, милый, — радостно согласилась Мерелан. — Трели получились прекрасные.

— Хорошо, когда дудка подходит по размеру к руке, верно? — произнес Уошелл, протянув руку к инструменту.

Робинтон отдал мастеру дудочку, но с явной неохотой. Уошелл попытался пробежать пальцами по ладам и выронил ее. При этом он так растерялся, что Робинтон, не сдержавшись, захихикал, но тут же прикрыл рот ладошкой и оглянулся на маму, убеждаясь, что не совершил ничего недозволенного.

— Надо посмотреть: может, у меня найдутся еще какие-нибудь инструменты, которые придутся по руке молодому человеку вроде тебя. А мне эта дудочка чересчур мала. Верно?

И Уошелл с легким поклоном вернул инструмент хозяину. Робинтон улыбнулся взрослому и спрятал дудочку — так, чтобы ее не видно было из-под широкой рубашонки.

— Как ты думаешь, Роби, ты сумеешь сам отнести кувшин и тарелку из-под пирожков обратно на кухню? — спросила Мерелан и, поднявшись со своего места, отворила дверь.

— Шумею. Отнешу. Пока.

И мальчик степенно затопал по коридору, прижав ношу к груди. Мерелан закрыла за ним дверь.

— Да, милая моя Мерелан, тут у тебя растет незаурядная проблема. Позволено ли мне будет поздравить тебя и предложить свою помощь? Если мы будем терпеливы и осторожны, то воспитаем редкостное дарование. Я восхищаюсь Петироном во многих отношениях, певица, но… — Уошелл вздохнул и печально улыбнулся. — Он способен зациклиться на чем-то до полного безрассудства. Он, конечно же, очень обрадуется, узнав о музыкальных способностях сына, но скажу тебе честно: не хотел бы я оказаться на месте этого сына. Теперь мне ясно, почему ты зазвала меня в гости. И я искренне польщен тем, что ты обратилась именно ко мне.

— Петирон сразу же примется перегружать его и чересчур много требовать…

— А следовательно, мы должны сами преподать малышу основы, чтобы впоследствии наставничество отца не показалось ему слишком тяжелым.

— У меня почему-то такое чувство, будто я… ну, предаю Петирона, занимаясь этим у него за спиной, — сказала Мерелан. — Но я слишком хорошо его знаю и знаю его предпочтения. А Роби любит сочинять музыку. И я не хочу, чтобы он этого лишился.

Уошелл погладил разнервничавшуюся молодую женщину по руке.

— Милая моя, мы уж как-нибудь сумеем обернуть одержимость Петирона себе на пользу. Я так полагаю, он понятия не имеет, что мальчик научился играть на дудочке?

Мерелан покачала головой.

— Конечно же, — продолжал Уошелл, — Петирон с головой ушел в сочинение музыки к Окончанию Оборота. Потом начнутся репетиции. За этим праздником последует весенняя Встреча. А тем временем я успею переговорить обо всем с Дженеллом. Надеюсь, ты не против?

Мерелан, конечно же, согласилась.

— Ты знаешь, Мер, я думаю, весь цех может втайне приложить руки к образованию нашего юного гения…

— Гения? — Мерелан непроизвольно схватилась за горло.

— Конечно. Робинтон — гений во всем, что касается музыки. Правда, за несколько десятков Оборотов работы в цехе мне не довелось встретить ни единого гения, но это еще не значит, что я не в состоянии его узнать, когда он наконец-то попадается мне не глаза. Петирон очень хорош, но до уровня своего сына он не дотягивает.

Мерелан невольно охнула, и этот возглас, вырвавшийся у нее прежде, чем она успела взять себя в руки, был красноречивее любых слов.

— Ребенок, способный в три неполных Оборота извлечь из смехотворной дудочки столь чудные звуки и при этом так усложнить и украсить мелодию, — гений. Тут и сомневаться не в чем. И наш долг — защитить его.

— Защитить? Уошелл, Петирон — вовсе не чудовище… — Мерелан энергично тряхнула головой.

— Конечно же, нет. Но у него имеются устоявшиеся представления о своих способностях и достижениях, и нам его, так просто не переубедить. С другой стороны — а чего еще он мог ожидать от ребенка с такой наследственностью, да который к тому же растет в Доме арфистов и постоянно слышит музыку?

— Но ведь далеко не на всех здешних детях это окружение сказывается столь благотворно, — со смехом отозвалась Мерелан.

— Да, но для такого ребенка, как твой Робинтон, подобное окружение просто бесценно. И мы постараемся разрешать возникающие проблемы как можно тактичнее… и мягче. И я ручаюсь, мастер голоса Мерелан, я сделаю все, что будет в моих силах.

Он протянул Мерелан руку, и женщина с радостью пожала ее. Уошелл заметил промелькнувшее на ее лице облегчение — и чувство вины; все-таки ей было не по себе от этих уверток.

— Мы станем преподавать парнишке ровно столько, сколько он сможет — и захочет — воспринять. Обучим его основам, — Уошелл изобразил пальцами некое волнообразное движение, — но поосторожнее, чтобы потом, когда мы внезапно обнаружим музыкальное дарование у паренька, которому исполнилось пять… или, может, шесть Оборотов, мы могли бы удивляться и восхищаться вместе с Петироном! — И мастер Уошелл хлопнул в ладоши.

— Но ведь рано или поздно Петирон поймет, как много мальчик знает. Это не вызовет у него подозрений?

Уошелл широко развел руками.

— А что тут такого? Ребенок набрался от родителей— разве это удивительно? В конце концов, он ведь живет рядом с двумя талантливыми музыкантами.

— Да будет вам, Уошелл. Петирон слишком умен, чтобы удовольствоваться такой сказочкой…

— Какая еще сказочка? Ребенка постоянно окружают музыка и самые разнообразные инструменты. Ты, несомненно, вовремя напомнишь Петирону, что мальчик постоянно что-то напевал… причем правильно повторял мелодию. Потом ты дала Роби дудочку и маленький барабан, потому что ему хотелось игрушку. Бослер скажет, что как-то после обеда он забрал малыша к себе, пока вы были на репетиции, и просто так, забавы ради, показал ему несколько аккордов на гитаре… А поверить тому, что наш мастер-архивариус только обрадовался, когда мальчик заинтересовался буквами и нотами, и вовсе нетрудно. И все мы будем искренне изумляться — а Петирон получит как раз того ученика, который ему нужен. Ты же знаешь, с учениками, которые схватывают все на лету, он всегда обращался гораздо лучше. Они ведь не испытывают его терпение, как малыши или те, до кого наука доходит с трудом.

Уошелл успокаивающе похлопал Мерелан по руке. Готовящийся заговор явно доставлял ему немалое удовольствие. Затем он внезапно схватился за ноты.

— Ну-ка, Мерелан, отстучи этот отрывок еще раз, а я спою партию баса. Попробуй вот тут…

Дверь отворилась, и в комнату вошли Петирон и Робинтон.

— Мне начинает казаться, Петирон, что отдельные пассажи ты тут ввел специально для того, чтобы помучить меня, — сказала Мерелан. — Ну что, золотце, ты отнес кувшин и тарелку Лорре? Все в порядке?

— Отнеш, мама.

— Ну, тогда иди поиграй, Роби, — сказал Петирон и слегка подтолкнул мальчика к дверям другой комнаты. — С чего бы это вдруг у тебя возникли какие-то трудности с темпом, Мер?

— Да с того, Петирон, что у тебя совершенно невыносимый почерк, — насмешливо пророкотал Уошелл. — Тут же ничего не разберешь! Вот глянь хотя бы сюда! — Он укоризненно ткнул пальцем в отрывок, послуживший предметом разбирательства. — Эта точка еле-еле видна! Неудивительно, что Мерелан трудно было это отстучать, если после половинной ноты не стоит точки. На моей копии она видна отчетливо, а тут?

Петирон присмотрелся к нотам.

— Ну да, тут она побледнее, но ведь читается же! Мерелан, спой-ка этот отрывок.

И он принялся отбивать ритм.

После того как Мерелан безукоризненно исполнила свою партию, Уошелл не удержался и спел вместе с ней.

— Спасибо вам большое, Уош, — сказала Мерелан. — Вы мне очень помогли. И спасибо за пирожки и кла.

— Всегда рад услужить, мастер голоса.

Уошелл поклонился, добродушно улыбнулся супругам и удалился.

— И в самом деле, Мерелан, — спросил Петирон, вновь приглядываясь к отрывку, послужившему камнем преткновения, — у тебя что, снова начались мигрени?

— Нет, милый. Просто точка нечеткая, а я никак не ожидала встретить здесь фермату. Как прошла репетиция? Насколько можно было расслышать отсюда, звучало вроде бы неплохо.

Петирон рухнул в мягкое кресло и, водрузив ноги на табурет, испустил тяжелый вздох.

— Те же проблемы, что и всегда. Они, похоже, считают, что для подготовки достаточно быстренько просмотреть партитуру, причем в тот момент, когда я уже поднимаюсь по лестнице. Но к концу занятия они уже начинают схватывать динамику. Это хорошо, что Уошелл порепетировал с тобой.

— Да, он такой милый.

— Уошелл — милый? — Петирон с удивлением посмотрел на супругу. — Знаешь, как его называют ученики?..

— Знаю, но тебе-то совершенно незачем повторять всякие грубые клички, — строго сказала Мерелан.

Петирон насупился.

— Может, вина? — предложила Мерелан, переходя в кабинет. — А то у тебя что-то усталый вид.

— Я и вправду устал. Спасибо, любимая.

Мерелан наполнила два бокала. Пожалуй, ей тоже не помешает выпить.

— Я составлю тебе компанию.

Вручив Петирону полный бокал, Мерелан присела на ручку кресла и положила голову на плечо мужу. Ведь на самом деле, несмотря на все недостатки Петирона, Мерелан любила его всем сердцем, и не в последнюю очередь — за его преданность музыке и талант композитора. А до рождения Роби их жизнь и вовсе была настоящей идиллией!

* * *

Вот чего не предусмотрели ни Уошелл, ни мать Роби, так это того, с каким рвением малыш примется за учебу. Они никак не ожидали, что всего за несколько месяцев занятий с мастером Уошеллом Робинтон освоит игру на нескольких инструментах. Все, что касалось музыки, мальчик впитывал как губка. А вскоре мастер Оголли обучил его нотной грамоте, и маленький Роби принялся записывать свои первые простенькие мелодии.

Мерелан пришлось приложить невероятные усилия, чтобы уговорить мальчика сдерживать свое рвение, пока он находится дома. А Роби к тому же все норовил показать плоды своих трудов отцу, поскольку надеялся на похвалу.

— Но папа любит пешни. Он шам их пишет, — печально жаловался Роби. Несмотря на успехи в музыке и расширившийся словарный запас, мальчик все еще шепелявил.

— Конечно, милый, но все не так просто, — уговаривала Мерелан сына, хотя ее воротило с души от собственного лицемерия. — Он же слышит музыку целый день и занимается со всякими глупыми учениками…

— Ма, а я глупый?

— Нет, радость моя, ты совсем не глупый, но папа хочет отдохнуть, когда приходит домой…

— А я думал… — грустно сказал Роби.

— Окончание Оборота — очень важный праздник. Ты ведь знаешь, как много папа трудится над новым сочинением…

— Угу, — Роби вздохнул.

— Слышишь, как пахнет сладкими пирожками? — спросила Мерелан, радуясь возможности сменить тему.

Роби послушно принюхался, и опечаленное выражение на его мордашке сменилось широкой улыбкой.

— Ты думаешь… — с надеждой произнес он.

— Я думаю, проще всего сходить к Лорре и узнать, — сказала Мерелан, разворачивая сына к двери. — И не забудь попросить пирожков на нашу с папой долю.

* * *

Кьюбиса — наставница, обучавшая самых младших учеников из Форт-холда, а наряду с ними и детей из Дома арфистов и цеха целителей, — позволила Робинтону посещать свои уроки, когда ему не сравнялось и четырех Оборотов.

— Он превосходно подготовлен и просто рвется учиться, Мерелан, — сказала Кьюбиса. — Если б хоть половина моих учеников могла сравниться с Роби по уровню подготовки, я была бы счастлива. Я даю ему дополнительные задания, пока прочие бьются над основами.

Но однажды утром Кьюбиса привела всхлипывающего Робинтона к матери — за помощью и утешением. У мальчика был расквашен нос.

— Роби! — охнула Мерелан, прижимая к себе плачущего сына.

Кьюбиса тем временем намочила тряпочку — вытереть малышу лицо.

— Они его обижали! — всхлипнул Роби.

— Кто кого обижал? — переспросила Мерелан, обращаясь скорее к Кьюбисе, чем к сыну.

— Я так скажу: может, Роби еще маленький, но он не может пройти мимо тех, кому нужна помощь.

— Так кому же она была нужна? — спросила Мерелан, осторожно стирая кровь с лица Робинтона.

— Стражу порога, — пояснила Кьюбиса.

Мерелан удивленно застыла. Она начала понимать, что произошло, и почувствовала гордость за сына. Ученики иногда, забавы ради, совали в логово местного стража порога горящие тряпки или факелы, чтобы послушать, как вопит несчастный зверь: стражи порога были очень чувствительны к свету. А еще они бросали стражу всякую гадость, зная, что он ест все, до чего способен дотянуться. А Роби, видя подобные выходки, всегда бежал и звал кого-нибудь из взрослых.

— Так они снова принялись изводить бедное животное?

Роби всхлипнул и кивнул.

— Я хотел им помешать, но один меня стукнул.

— Это я вижу, — пробормотала Мерелан.

— Этим негодникам пора бы уже соображать, что они делают! — сердито воскликнула Кьюбиса. — Вот я сейчас схожу поговорю с их родителями!

Она погладила мальчика по голове.

— А в следующий раз не связывайся с большими мальчишками. Или попроси папу, чтобы научил тебя драться.

И, улыбнувшись на прощание, Кьюбиса ушла.

— Я сама могу поучить тебя драться, мой храбрый малыш, — сказала Мерелан, обнимая сына. Она знала, что самооборона вряд ли укладывается в представления Петирона о родительских обязанностях. — Мне частенько случалось поколачивать моих старших братьев.

— Тебе? — Роби уставился на мать, округлив глаза. Ему явно и в голову не приходило, что его мама кого-то била, а уж тем более — собственных старших братьев.

Вот так и получилось, что Мерелан преподала Роби первый урок рукопашного боя и показала ему, как надо уклоняться от ударов.

— Если ты не потеряешь голову во время драки, противнику будет куда труднее расквасить тебе нос.

* * *

С тех пор как Роби начал заниматься с Кьюбисой, Мерелан получила небольшую передышку: ведь все прочее время ей приходилось постоянно оставаться начеку, чтобы, в случае необходимости, вмешиваться в разговоры между сыном и мужем. Вынужденная постоянно хитрить, она очень нервничала. Но теперь она — и Кьюбиса — могла с чистой совестью сообщать об успехах Роби.

— И ты учишь все обучающие Баллады? — рассеянно поинтересовался однажды Петирон.

— Да, и могу показать.

Робинтону отчаянно хотелось угодить отцу, но почему-то никогда не удавалось, как он ни старался быть хорошим, послушным и вежливым, а главное — вести себя тихо.

Что-то в тоне сына привлекло внимание Петирона; он откинулся на спинку кресла и небрежным, высокомерным взмахом руки велел мальчику начинать.

Мерелан затаила дыхание. В голове у нее билась одна-единственная мысль: как же сделать, чтобы Петирон пока не заметил таланта сына?!

Роби набрал воздуха — правильно набрал, всей грудью, а не одними лишь верхушками легких, как частенько делают начинающие певцы, — и начал Балладу о Долге. На лице Петирона отразилось некоторое удивление: он явно не ожидал от мальчика безукоризненно верного исполнения. Он принялся постукивать по подлокотнику кресла, отбивая ритм. К тому моменту, как Роби допел, Петирон отчасти подрастерял свое высокомерие.

— Хорошо спето, Робинтон, — сказал он. — Но не забывай: одна песня — это еще не все. Тебе еще многому предстоит научиться. Существует множество Баллад, безукоризненных и в музыкальном, и в стихотворном отношении, и даже дети должны их знать. Продолжай в том же духе.

Робинтон просиял и повернулся к матери, взглянуть, довольна ли она.

Мерелан взъерошила волосы сына. Она едва удержалась, чтобы не всхлипнуть от облегчения.

— Ты и вправду замечательно спел, радость моя. Я тоже тобою горжусь, как и папа.

Она перевела взгляд на Петирона, ожидая, что муж хотя бы поддакнет ей, но тот уже снова взялся за проверку ученических партитур, позабыв и про супругу, и про сына.

Мерелан подбоченилась; она едва сдержалась, так хотелось ей накричать на Петирона за невнимание к родным. Ему что, больше сказать было нечего?! Он мог бы отметить, что малыш везде правильно выдержал высоту тона, что он правильно дышал, что у него действительно хороший голос! Но Мерелан сумела обуздать свой гнев. Она взяла Роби за руку; малыш недоуменно смотрел на родителей и никак не мог понять, что ж он сделал не так на этот раз и почему ему опять не удалось угодить папе.

— Мы пойдем и посмотрим, что нам даст Лорра в награду за выученные слова и замечательное пение! — громко и решительно произнесла Мерелан.

И, выходя из комнаты, она с чувством хлопнула дверью. Петирон оглянулся, а потом снова вернулся к одной чрезвычайно скверной ученической работе.

* * *

— По правде говоря, мне хотелось… — Мерелан, стиснув кулаки, расхаживала по маленькому кабинету Лорры, примыкающему к главной кухне цеха. — Мне хотелось как следует ему врезать!

— Что, вправду?

Лорре удалось немного унять неистовство подруги. Когда Мерелан появилась на кухне, Лорра, едва заметив выражение ее лица, тут же велела двум судомойкам угостить Робинтона горячими пончиками, а сама увела певицу к себе в кабинет. Лорра знала, что Бетрис сейчас уехала из цеха — принимать чьи-то роды, — и была искренне польщена тем, что Мерелан обратилась в этой сложной ситуации именно к ней.

— Да не каждый ученик третьего года обучения споет Балладу о Долге так же хорошо, как Робинтон! — воскликнула Мерелан, дав выход гневу и расстройству. — Ни единой неверно взятой ноты, ни одного сбоя в дыхании! Великолепное исполнение!

— Но ведь Петирон его похвалил, верно? — поинтересовалась Лорра в надежде успокоить певицу.

— Да, но он мог бы сказать намного больше! Роби спел просто изумительно, лучше всякого четырнадцатилетнего, а ему ведь едва сравнялось четыре Оборота! А Петирон ведет себя так, словно все это само собой разумеется и ничего иного он от своего сына и не ожидал.

— Ага! — Лорра устремила на раздосадованную гостью указующий перст. — Ты сама это сказала. Ничего иного он от своего сына и не ожидает! Вот если бы Роби допустил какие-то ошибки, тогда Петирон нашел бы, что сказать, ведь верно?

Мерелан остановилась и уставилась на главную кухарку Дома арфистов. Затем гнев ее утих, и певица, невесело рассмеявшись, уселась в удобное кресло.

— Да, ты права. Если бы Роби допустил хоть малейшую ошибку, ему пришлось бы репетировать Балладу о Долге до тех пор, пока он не научился бы петь ее безупречно. Но мне-то что делать? Клянусь Первым Яйцом! Мальчику нужно, чтобы отец его хвалил. Ему так этого хочется! А Петирону даже в голову не приходит!

— Чему ж тут удивляться? Из всех арфистов цеха Петирон — самый скупой на похвалу. Но зато, — заметила Лорра, — тебе теперь не придется так сильно переживать, когда Петирон обнаружит, что в музыке сын намного его превосходит.

Мерелан потрясение уставилась на Лорру.

— Ой, да будет тебе, Мерелан! — не унималась Лорра. — Ты же сама это знаешь. Из твоего мальчика уже сейчас куда лучший музыкант, чем из учеников втрое старше его. Я ничуть не удивлюсь, если к шестнадцати он уже станет подмастерьем.

— Но подмастерьем может стать только тот, кому уже сравнялось восемнадцать… — слабо попыталась возразить Мерелан.

— Ну, пусть ему исполнится шестнадцать — тогда и посмотрим. А пока я веду речь о том, что после сегодняшнего дня тебе не придется прилагать столько сил, чтобы по возможности удерживать Роби подальше от отца. Да и Робу теперь будет полегче. Лично я уверена, что Петирон ничего не заметит до того момента, когда у Робинтона начнет ломаться голос, — лишь тогда он поймет, что его «малыш» вырос.

— Что, правда? — протянула Мерелан и всерьез задумалась над шутливыми словами Лорры.

— Лично я этому ни капли бы не удивилась, — подтвердила Лорра, щелкнув пальцами. — А теперь прекрати изводить себя. Когда ты нервничаешь, это плохо отражается на твоем голосе. Извини, конечно, что я об этом говорю, но мне так думается, что никто больше на это не решится — разве что сам Петирон, но он этого может и не заметить. Или я слишком много себе позволяю?

— Вовсе нет, Лорра! — Мерелан поспешно коснулась пухлой руки Лорры. — Я просто думала, что этого никто не заметит. Я ведь все время выполняю нужные упражнения и стараюсь как можно осторожнее обращаться с голосом…

— Ну и долго еще тебе удастся его сохранить, если ты мечешься между двумя самыми дорогими тебе мужчинами, словно между молотом и наковальней? — Теперь уже Лорра погладила по руке Мерелан, нервно постукивавшую пальцами по подлокотнику. — Я, конечно, не целитель, но мне кажется, что бокал вина будет сейчас очень даже не лишним. Давай-ка выпьем.

Мерелан попыталась было отказаться, но Лорра стояла на своем.

— Петирон много чего не замечает — не заметит и того, что от тебя пахнет вином. Можешь об этом не беспокоиться. А тебе сейчас нужно расслабиться, и мое травяное снадобье придется очень кстати.

Мерелан выглянула из кабинета — посмотреть, как там Роби. Мальчик о чем-то болтал с судомойками — те весело смеялись, — и его лучащаяся довольством мордашка была перемазана ягодным соком. Мерелан снова села в кресло и приняла бокал из рук Лорры.

— Мастер Дженелл уже говорил с тобой о той новенькой девушке? — поинтересовалась Лорра.

— О Халанне?

Лорра кивнула.

— Да, я получила письмо из холда, от их арфиста Максиланта. Он постарался в меру своих сил обучить ее вокалу и утверждает, что девушка чересчур хороша, чтобы доверить дальнейшее ее обучение любителю вроде него самого. — Скромность Максиланта заставила Мерелан улыбнуться.

— Петирон тоже будет счастлив заполучить новое контральто, — сказала Лорра. У нее и у самой было контральто, но не настолько хорошее, чтобы петь сольные партии. — Странная штука жизнь, а? Никогда не знаешь, как она повернется, верно?

— Верно.

Мерелан глотнула вина и почувствовала, как лекарство начало действовать: напряжение мало-помалу отпускало ее.

— Она примерно того же возраста, что и ученицы из холда, так что я поселю ее вместе с ними, в том же домике, — сказала Лорра. — Вполне может быть, что они пробудут здесь только до Смены Оборота, но они помогут ей освоиться со здешней рутиной. К ней все-таки нужно еще привыкнуть, верно?

Услышав, что Лорра называет жизнь в Доме арфистов рутиной, Мерелан не удержалась от смеха. В зачаровывающей — а временами и неистовой — атмосфере, царящей в здешних стенах, каждый день был неповторим. Мерелан вспомнились ее первые дни в Доме, и она решила, что обязательно поможет Халанне освоиться здесь и втянуться в напряженный ритм учебы. В самом деле, если замечания Лорры справедливы — а Мерелан подозревала, что так оно и есть, — появление ученицы пойдет ей лишь на пользу. Меньше останется времени, чтобы переживать из-за воображаемого столкновения между сыном и мужем.

Глава 3

Халанна сразу показалась всем чрезвычайно самоуверенной особой. Эта девушка, которой едва сравнялось семнадцать Оборотов, находила недостатки во всем, и в первую очередь — в домике, где ее поселили. Она, видите ли, привыкла жить в отдельной комнате — о чем и не преминула сообщить Айсле, заботившейся о своих подопечных, как родная мать. Она просто не сможет уснуть, если в комнате будет кто-то еще. А почему это здесь так мало свежих фруктов? Ей нужны фрукты! Погода ужасная, а у нее нет подходящей одежды — это при том, что в трех больших тюках, доставленных на корабле в порт Форт-холда, а оттуда на вьючных скакунах в цех, одежды было хоть завались. И в этой несчастной комнате, куда ее поселили, даже негде как следует разложить вещи! И ей необходимы для занятий тишина и покой — а тут постоянно царит настоящая какофония!

Единственным, кто находил ее терпимой, был Петирон. С того мгновенья, как он впервые услышал пение Халанны, он уже не обращал внимания на жалобы Мере-лан — более чем обоснованные: Халанна недисциплинированна и музыкально почти безграмотна. Заполучив в свое распоряжение контральто великолепного тембра и широкого диапазона, Петирон возликовал. Он тут же принялся дорабатывать произведение, которое писал к Окончанию Оборота, добавив к нему соло для контральто. Предупреждения Мерелан о том, что Халанна не в состоянии будет «прочитать» партию контральто и уж тем более — справиться с изменениями ритма и каденциями, Петирон просто пропускал мимо ушей.

К несчастью, в результате попустительства Петирона манеры Халанны только ухудшались. Мерелан потребовался весь ее такт и весь ее авторитет мастера голоса, чтобы заставить девушку заниматься вокальными упражнениями — они должны были улучшить технику дыхания, укрепить диапазон и подготовить Халанну к исполнению экстравагантных сочинений Петирона. Петирон задумал также дуэт для сопрано и контральто, а это означало, что Халанне предстоит петь в паре со своей учительницей, мастером голоса. Девушке это было явно не под силу, несмотря на изумительный голос.

Мерелан никогда не была завистливой; она охотно помогла бы Халанне подготовиться и заполнить пробелы в образовании — если бы та была хоть чуть-чуть покладистее. Но Халанна решила так: раз уж она достаточно хороша для того, чтобы петь дуэтом с самой Мерелан, ведущей певицей Перна, значит, она уже не нуждается во всяких скучных упражнениях и изучении тонкостей музыкального дела. Она пела во все горло, не задумываясь, о чем она поет. Халанну не волновали исполняемые песни, ее интересовало лишь одно: как бы наилучшим образом продемонстрировать силу своего голоса. Такое достоинство, как мягкость, было ей неведомо.

— Если она и впредь будет так верещать, — сказал Уошелл, когда Мерелан пришла к нему посоветоваться, что же делать с новенькой, — через пару Оборотов у нее не останется никакого голоса. И проблема решится сама собой. Я бы так сказал.

— Уошелл! — потрясенно воскликнула Мерелан. Никогда прежде ее друг не говорил столь язвительно.

Уошелл приподнял брови, нахмурился и внимательно посмотрел на Мерелан.

— Конечно же, петь мягко и негромко — намного труднее, ведь для этого нужно уметь управлять дыханием. За время моей преподавательской деятельности у меня было много трудных учеников — но такого в моей практике еще не встречалось. Интересно, о чем думал Максилант, расписывая ей, какие у нее замечательные способности?

— Да ни о чем, наверное, — со вполне понятным раздражением отозвалась Мерелан. — Чистейшей воды безрассудство. И стремление польстить дочке хозяина холда.

— Может, ты и права. Но вот как он мог ее куда-то послать, дав настолько скудную базовую подготовку, — это у меня в голове не укладывается.

— И у Халанны, вероятно, тоже, — добавила Мерелан. И они обменялись понимающими усмешками.

— Пускай Петирон сам с ней разбирается, радость моя, — сказал Уошелл, подмигнув Мерелан. — Ты же сама знаешь: он не потерпит, чтобы кто-то коверкал его музыку.

— Это верно, — задумчиво пробормотала Мерелан, затем скривилась. — Только он, похоже, решил, что из меня — неважный наставник. А это не так! — добавила она со вспышкой гнева.

— Несомненно, радость моя. Любой арфист, проживающий в Доме, охотно это подтвердит. — Уошелл погладил Мерелан по руке. Затем он задумался на миг. — Возможно, существует и другой путь. Мы что-нибудь придумаем. Подожди немного.

Многие из мастеров и даже подмастерьев цеха арфистов были эксцентричны, каждый на свой лад; остальные уважали их причуды или мирились с ними, как с неизбежным злом. Но каждый из них упорно трудился, постигая тонкости своей профессии. Халанна же не утруждала себя подобными мелочами. Но Мерелан не отступалась: она настойчиво старалась чему-то научить Халанну, а девушка с неменьшим упорством уклонялась от уроков.

Халанна была искусной кокеткой и быстро выделила людей, к которым следует относиться благосклонно, — тех, кто либо занимал высокое положение в цехе, либо родился в семье влиятельных холдеров. Впрочем, она отличала и тех мастеров и подмастерьев, кто был хорош собою; а таких нашлось немало, ибо как раз сейчас многие вернулись в цех или за новым назначением, или для того, чтобы принять участие в предпраздничных репетициях. А Халанна обладала не только превосходным голосом: даже злейшие ее враги не могли не признать, что девушка очень красива. Ее белокурые волосы отливали на солнце серебром, а безупречно ровный загар подчеркивал яркую зелень глаз и белизну зубов. Да и фигура у нее была более зрелой и женственной, чем у большинства девушек ее возраста. Халанна не считала нужным придерживаться правил, установленных домоправительницей. Всякие там запреты — это для детей, а не для дочери владельца холда! Она не принимала во внимание, что многие ученицы ничуть не уступали ей по положению, а некоторые были даже родовитее. Халанна постоянно задерживалась на прогулках и пробиралась в домик учениц поздно ночью, тайком.

А потом Халанна невзлюбила Робинтона.

Мерелан часто проводила уроки вокала у себя дома— места там хватало, а свой уголок обеспечивал возможность заниматься без помех. Вот и сейчас, готовясь к празднику Окончания Оборота, она занималась с несколькими студентами, и далеко не всегда Роби в это время был в школе. Он тихо играл себе в другой комнате и никому не мешал. Но Халанна заявила, что присутствие ребенка мешает ей сосредоточиться. И вообще, она не любит, когда кто-то слушает, как она занимается. Это так раздражает!

Вот этого Мерелан уже не выдержала. Нет, такой наглости она не станет терпеть даже ради Петирона, хоть он и твердит с утра до вечера об успехе своего нового произведения.

— Раз это для тебя так важно, дорогой, — сказала Мерелан сквозь зубы, — я думаю, тебе следует самому заняться ее подготовкой. Как ты, вероятно, уже заметил, — добавила она, заведомо зная, что ничего такого Петирон, конечно же, не заметил, — Халанна способна добиться куда большего с наставником-мужчиной. А мне и без того хватает хлопот со второй партией.

— Но я не смогу обучить ее так, как обучила бы ты, — удивленно возразил Петирон. По его чистосердечному убеждению, Мерелан преподавала вокал несравненно лучше, чем он сам, и он никак не мог понять, почему ей трудно обучать девушку с таким прекрасным голосом. — Ты сердишься, что я написал дуэт и тебе приходится петь с ней?

— Я? С чего бы мне сердиться? У Халанны великолепный голос, но в технике много недостатков. А я уверена, что к твоим замечаниям она будет прислушиваться куда внимательнее.

Петирон отнюдь не был в этом уверен, но в Мерелан ощущалось нечто такое, что Петирон предпочел оставить свое мнение при себе, А подвоха он не почувствовал.

После первого же урока все изменилось.

— Да она же просто идиотка! — негодовал Петирон. — Она ничего не смыслит в музыке! Ты что, за целый месяц занятий так и не смогла ничему ее научить?

— Нет, — негромко ответила Мерелан и указала на закрытую дверь, напоминая, что ребенок спит.

— Но она же не умеет петь с листа — даже когда я сам отбиваю ей ритм! Если я перехожу в другую тональность, голос у нее срывается. Она думает, что я… я… — Петирон красноречивым жестом прижал руку к сердцу. — Что я разучу с ней всю партию наизусть! Неужели Максилант так и делал? — с раздражением поинтересовался он.

— Мне кажется, милый, что Максилант лишь восхищался ее чудесным голосом и умалчивал о пробелах в ее познаниях, — Мерелан старалась говорить невозмутимо, хоть ей и нелегко было скрыть ликование.

— Она не желает распеваться перед репетицией! И она сказала, что ты не потрудилась…

— Я «не потрудилась», Петирон, потому что так и не смогла доказать ей, что это необходимо! — гневно ответила Мерелан. — А Уошелл полагает, что если Халанна не научится петь грудью, то через несколько лет вообще лишится голоса!

Петирон невольно попятился. Он никак не ожидал от своей кроткой супруги подобной вспышки.

— Неудивительно, что тебе так хотелось, чтобы я сам с ней занимался, — почти угрюмо произнес он.

— Если уж ты не сумеешь ничему ее научить, значит, никто не сумеет, — сказала Мерелан, глядя прямо в глаза мужу. — Тебе она, быть может, и поверит, а мне — нет, ибо думает, что я ей завидую.

— А что, есть основания? — нахмурился Петирон. Мерелан расхохоталась.

— Милый мой, да я за все алмазы с берегов Исты не согласилась бы поменяться местами с этим ребенком! Уошелл совершенно прав, и ты сам это знаешь. Если она будет продолжать в том же духе, то вскоре лишится голоса.

— Да, он прав, — согласился Петирон и нахмурился еще сильнее. — Ну что ж, я не допущу, — он сделал нарочито затянутую паузу, — чтобы она испортила дуэт или арию. Я изменю и то, и другое так, чтобы ей оказалось под силу это спеть.

Мерелан ничего не сказала в ответ — лишь кивнула.

На следующем уроке Халанна так оскорбилась, что даже попыталась демонстративно уйти, хлопнув дверью. Возник спор, который могли слышать все желающие, ибо два голоса — баритон и контральто — звучали громко и пронзительно.

— Вы этого не сделаете! — взвизгнула Халанна.

— Еще как сделаю! Ты не в состоянии петь то, что я написал!

— Не в состоянии? Да как вы смеете!

— Нет, это как ты смеешь разговаривать с мастером таким тоном, девчонка! Уж не знаю, чему тебя учил Максилант — но так и не научил ни манерам, ни умению прочесть хотя бы простенькую партитуру!

— Простенькую партитуру? Да вы славитесь по всему Перну сложностью музыки! Я ни разу не слыхала, чтобы хоть кто-нибудь пел то, что вы написали! Это никому не под силу!

— Это с легкостью споет любой ученик первого года обучения! И все потому, что они знают нотную грамоту и смысл каждой ноты, которую поют!

— Я тоже знаю!

— Так докажи!

— Нет!

— А я говорю — будешь петь!

— Нет, не буду! И вы меня не заставите!

Многим показалось, что за этим возгласом последовал звук пощечины. И действительно, когда Петирон позволил Халанне удалиться, правая сторона лица у нее была темнее левой. Но зато она наконец прекратила орать во всю глотку. В тот день она трудилась над сочинениями Петирона до хрипоты — и в конце концов у нее начало что-то получаться.

— Надеюсь, он не слишком сильно ее стукнул, — тихонько сказала Мерелан Уошеллу.

— А мне кажется, для всех было бы лучше, если бы он врезал ей как следует, — без малейшего сочувствия заметил Уошелл.

После окончания урока Халанна поспешно выскользнула из кабинета и исчезла. Она постаралась как можно незаметнее пробраться через двор Форт-холда. Юркнув в свою комнату — где она по-прежнему жила не одна, — Халанна тут же захлопнула дверь и заперла ее на засов.

Но вот чего не знали наблюдатели, так это того, что Халанна подкупила ученика барабанщика, чтобы тот переслал срочное послание ее отцу, Халибрану. В послании говорилось, что ее оскорбили. Петирон признал, что действительно дал Халанне пощечину — чтобы она прекратила устраивать истерику; тому было достаточно свидетелей. А всякий мастер имел право наказать ученика, если тот относился к заданиям спустя рукава.

Когда мастер-арфист Дженелл и Бетрис, подмастерье цеха целителей, пришли поговорить с Халанной и объяснить, что так себя вести нельзя, девушка залилась слезами.

— Меня здесь никто не понимает! Меня унижают на каждом шагу! А я так на вас надеялась! — воскликнула она. — А вы ничуть не лучше всех остальных!

Как позднее сказала Мерелан Бетрис, она чуть не расхохоталась при виде этого представления.

— Никто тебя не унижает, — ответил Дженелл. Бетрис никогда еще не слышала, чтобы он говорил столь строго. — Тебя хорошо приняли в цехе, предоставили тебе самых лучших наставников. Мастер Петирон оказал тебе высокую честь — написал специально для тебя партию, позволяющую продемонстрировать всем твой голос. Это как-то трудно назвать унижением. Но ты, похоже, оказалась не способна по достоинству оценить эту честь. Тебе следует извиниться перед мастером Петироном…

— Извиниться? — От удивления Халанна даже подскочила с табурета. — Я — дочь владельца холда, и я ни перед кем не извинюсь! Это он должен извиниться передо мной за ту пощечину, или…

— Довольно! — оборвал ее Дженелл и повернулся к супруге. — Надо запереть ее в отдельную комнату и посадить на хлеб и воду.

Это оказалось проще сказать, чем сделать. Потребовались соединенные усилия Дженелла, Бетрис и Лорры, чтобы оттащить визжащую и брыкающуюся Халанну на третий этаж главного здания цеха, в одну из свободных гостевых комнат. Сперва Халанна отказывалась и от еды, и от питья и даже выливала воду, но вскоре жажда оказалась сильнее стремления покрасоваться. Поскольку ее тайное послание принесло результаты лишь через шесть дней, Халанна успела проголодаться и согласилась есть все, что дают, но по-прежнему отказывалась извиниться или пообещать исправиться. На любые попытки поговорить с ней она отвечала потоком оскорблений и угроз. Даже целительнице Джинии не удалось образумить своенравную девицу.

Караульный, дежуривший на восточной башне Форт-холда, заметил, что от порта к холду скачет отряд из десяти человек, все при оружии, — и поднял тревогу, переполошив и лорда Грогеллана, и весь Дом арфистов. Поскольку Грогеллан знал о тайно переданном послании, он собрал для встречи гостей своих сыновей, племянников и стражников. Получился внушительный отряд. Когда гости въехали во двор Дома, мастер Дженелл, Бетрис, Джиния, Петирон и Мерелан стояли, поджидая их, на широкой лестнице, а все ученики, подмастерья и мастера устроились так, чтобы следить за ходом событий.

Отряд Халибрана остановился. Холдеру нетрудно было догадаться, где находится его «оскорбленная» дочь, — та высунулась из окна и завопила во всю глотку.

— Отец, она опять за свое! — с отвращением произнес один из всадников. — Я совершенно уверен, что это она кого-то оскорбила.

Юноша был так похож на Халанну, что не оставалось сомнений: это ее брат. Но, кроме него, в отряде было еще несколько белокурых молодых парней, отмеченных печатью фамильного сходства.

Халибран спешился и велел сыну держать язык на привязи. Холд Халибрана не принадлежал к числу Великих, но был очень богат благодаря плодородию земли и рудникам. Зато в самом Халибране, в отличие от его дочери, не чувствовалось ни капли заносчивости. Он поднялся по лестнице и пожал руку мастеру-арфисту.

— Раз Халанна сидит под замком, значит, она опять что-то натворила и не желает извиняться — я правильно понимаю? В таком случае позвольте мне принести извинения от ее имени, — сказал он.

Окружающие с облегчением вздохнули, однако мастер Дженелл медленно покачал головой.

— Сожалею, холдер Халибран, но это ей, а не вам следует искупить свой проступок и ответить за нежелание подчиниться дисциплине цеха. Она должна усвоить урок.

Крики Халанны сделались еще пронзительнее, но гости демонстративно пропускали их мимо ушей.

— Это и моя вина, — тяжело вздохнув, произнес Халибран. — Ее мать умерла родами. Одна сестра при шести братьях — конечно, мы ее разбаловали.

Тот из братьев, который уже позволил себе высказаться, почти незаметно тряхнул головой и отвел взгляд. Еще двое очень старались сдержать смешки, но всем стало ясно, что братья, вероятно, давно уже пытались уговорить отца заняться воспитанием дочери как полагается.

— Так что же произошло, что она отправила такое послание? — поинтересовался Халибран.

Дженелл открыл было рот, приготовившись объяснять, но тут вперед шагнул Петирон.

— Должен вам сказать, холдер Халибран, что ваша дочь музыкально почти безграмотна, — твердо и отчетливо произнес он, — несмотря на то, что я всегда считал арфиста Максиланта опытным и знающим музыкантом.

— Максилант надеялся, что, быть может, наставники цеха преуспеют там, где он потерпел неудачу, — сказал Халибран беспомощно разведя руками. Обращался он при этом скорее к Дженеллу, чем к Петирону. — По своей воле я не стал бы перекладывать наши трудности на ваши плечи. — Он снова повернулся к Петирону. — И что же?

— Когда она несколько раз подряд отказалась выучить простенькую партитуру…

Каким-то чудом никто из присутствующих арфистов и бровью не повел, услышав из уст Петирона выражение «простенькая партитура».

— … и принялась кричать на меня, я дал ей пощечину. Одну.

И Петирон, дабы подчеркнуть свои слова, показал один палец.

Все, кто стоял на ступенях, подтвердили его слова.

— Мы все слышали этот спор собственными ушами, — сказал мастер Дженелл, указывая на окна кабинета. — И звук одной пощечины.

— А надо было дать больше, — буркнул один из братьев.

— Мы заберем ее от вас, — сказал Халибран. Тон его был полон смирения, хотя чувствовалось, что он не менее горд, чем его дочь.

— Чепуха! — заявил мастер Дженелл в тот самый миг, когда Петирон выступил вперед с протестующим возгласом. — Если вы не против, мы бы оставили ее у себя и постарались приучить к дисциплине. Она должна понять, что родовитость еще не дает ей права так обращаться с окружающими и пренебрегать учебой.

Халибран удивленно воззрился на мастера-арфиста. Братья стали тихонько переговариваться между собой.

— У нее слишком хороший голос, чтобы позволить ему пропасть впустую, — сказал мастер Дженелл, глянув на окно, из которого неслись негодующие вопли. Из окна выпорхнул какой-то лоскут и, кружась, стал опускаться на землю. — Нам и раньше случалось вразумлять норовистых учеников. Случай, конечно, тяжелый и очень запущенный, — мастер Дженелл сделал многозначительную паузу, — но мне все же кажется, что ее еще можно исправить.

— А мне не кажется, — пробормотал один из братьев. Отец смерил его гневным взглядом и пнул пониже колена.

— Дайте нам срок до летнего солнцестояния, холдер Халибран, и вы не узнаете свою дочь.

— И как же вы намерены этого добиться? — спросил холдер, засунув большие пальцы рук за толстый кожаный пояс. Он обвел внимательным взглядом всех, кто стоял на лестнице рядом с Дженеллом.

— Если вы недвусмысленно дадите ей понять, — сказал Дженелл, — что подобные выходки больше не производят на вас никакого впечатления, что вы не станете попустительствовать ей и вытаскивать из всяческих передряг, она вскорости сдастся.

Халибран задумался. Он стянул перчатки, спрятал их в седельную сумку и принялся разминать пальцы.

— Если она и вправду сдастся, это будет первый случай в ее жизни. Но лучше бы, конечно, вы оказались правы, — сказал холдер и несколько раз сжал и разжал кулаки.

На лицах трех братьев — да и остальных шести членов отряда — отразилось глубочайшее удовлетворение.

— Разрешите, я вас провожу, — любезно предложил Дженелл и вместе с холдером Халибраном, Бетрис и Джинией ушел в главное здание.

— Это и есть та девушка с превосходным голосом, о которой вы говорили, Петирон? — поинтересовался Грогеллан, спускаясь с верхней площадки. Он со своими людьми так и простоял там все это время, наблюдая за беседой.

Старший из братьев, узнав лорда Форт-холда, быстро спешился, жестом велев всем прочим сделать то же самое, и вежливо поклонился. В этот самый момент Халанна заверещала на очень высокой ноте, и Петирон поморщился.

— Если она и дальше будет так перенапрягать верхний регистр, — заметил Уошелл, ни к кому конкретно не обращаясь, — то, в конце концов, ее голос может из контральто превратиться в сопрано. Если, конечно, у нее останется хоть какой-то голос.

Грогеллан хмыкнул и оглянулся на окно.

— Надо все-таки как-то заставить ее замолчать. Нельзя же, чтобы она и дальше так вопила.

— О, у нее настоящий талант! — заметил старший из братьев. — Нам, — он указал на себя и остальных, — такого не дано. А она все совершенствуется, и никто не может с этим ничего поделать.

Грогеллан смерил юношу таким взглядом, что тот смешался и неловко пожал плечами. Лорд Форт-холда не одобрял сыновей, критикующих своих отцов, — что бы ни подвигло их на это.

— Погодите еще минутку, — с улыбкой сказал Уошелл, и на лице его появилось выражение радостного предвкушения.

Он оказался прав. Вопли Халанны внезапно смолкли. Тем, кто стоял во дворе, пришлось довольно долго ждать, прежде чем они вновь услышали голос девушки. На этот раз в нем звучал вызов, смешанный с изумлением. Затем вновь зазвенели негодующие крики, но почти сразу сменились рыданиями, а вскоре стихли и они. По крайней мере, внизу, во дворе, больше ничего нельзя было услышать.

На этот раз старший из братьев Халанны сумел взять себя в руки, и когда он повернулся к мастеру Уошеллу, лицо его было непроницаемым.

— Нам нужно дать отдых скакунам, прежде чем пускаться в обратный путь, — сказал он.

— Тогда следуйте за мной, — сказал Грогеллан. — Насколько мне известно, Дом арфистов сейчас переполнен, так что придется вам погостить в холде.

И он взмахнул рукой, указывая истанцам, куда идти.

Его гостеприимство приятно удивило старшего из братьев; он взглянул на лорда Грогеллана, затем перевел взгляд на вход в главное здание.

— Я должен подождать отца… — Он вновь повернулся к Грогеллану. — Меня зовут Брахил, а это — мои братья Ландон и Брозил, — представил он спутников. — А это Гостол, капитан корабля. Он любезно доставил нас сюда.

Грогеллан одобрительно крякнул — подобные манеры ему нравились куда больше. Он разрешил юноше остаться, а остальных повел в холд.

— Как доплыли, мастер Гостол? — поинтересовался он по дороге, как надлежало вежливому хозяину. — Спокойным ли было море?

* * *

Истанцы задержались в Форт-холде на три дня — до тех пор, пока Халанна не сдалась — исключительно по причине изнеможения. Джиния навещала девушку после каждой ее беседы с отцом; при всей своей тактичности, целительница обиняками дала понять, что холдер предпринимает то, что совершенно необходимо для вразумления вредной девчонки.

— Многим детям достаточно дать понять, что ты их не одобряешь, или отвесить легкий подзатыльник, — объяснила Джиния Мерелан. Когда даже после второй порки Халанна не выказала ни малейших признаков раскаянья, Мерелан всерьез забеспокоилась. — А в некоторых хорошие манеры нужно прямо-таки вколачивать. И, как ни странно, они приходят в себя после трепки куда быстрее, чем впечатлительные дети оправляются от упреков.

— Но…

— Халибран всего лишь отшлепал дочку, так что ее гордость пострадала куда сильнее, чем ее задница, — сказала Джиния. — Если мы сейчас не настоим на своем, с годами Халанна будет делаться все хуже и хуже и в конце концов навлечет позор на свою семью и холд. Этого нельзя допускать.

— Да, конечно, но у нас еще никогда не было такого трудного ребенка, — сказала Мерелан.

Тут к ним присоединилась Айсла. Она так спешила добраться сюда, что теперь с трудом переводила дыхание.

— Он забирает с собой почти все ее наряды! И он попросил меня подыскать дочке что-нибудь теплое — но обязательно простенькое. Хотя я думаю, надо его уговорить оставить и хоть одно праздничное платье, для выступлений.

Судя по расстроенному виду, Айсле было почти жаль девушку, хоть та не раз доводила ее до отчаянья своими язвительными замечаниями и подковырками.

— Только нельзя позволить, чтобы она сама подбирала себе праздничный наряд. Я попрошу Нейллу, чтобы она об этом позаботилась. У Нейллы прекрасный вкус, и она отходчива.

От Халанны потребовали, чтобы она извинилась перед мастером-арфистом, целительницей Бетрис и мастером композиции Петироном. Дженелл желал включить в этот список и Мерелан, но певица решительно воспротивилась. Ей ведь предстояло и впредь обучать девушку. Это и без дополнительных сложностей тяжело, а если та еще и затаит зло из-за нового оскорбления…

— Она сама заслужила это наказание, — строго сказал Халибран.

— Но отсюда еще не следует, что я должна его усугублять, — сказала Мерелан, вскинув голову, чтобы взглянуть в лицо рослому холдеру.

— Вы очень добры, госпожа, — смягчившись, ответил Халибран и поклонился.

Халанна получила собственную комнату — на верхнем этаже, как раз такую, чтобы там мог поместиться ее поредевший гардероб. Халибран сказал мастеру Дженеллу, чтобы тот не стеснялся наказывать Халанну, если она снова осмелится пренебрегать учебой.

— А если ты вдруг решишь, что такой образ жизни тебя не устраивает, — сказал он таким ледяным тоном, что Мерелан невольно содрогнулась, — и попытаешься убежать из Дома арфистов, я разошлю вести о тебе по всему Перну. Ясно? Ты хотела петь. Ты хотела сюда, в цех арфистов, чтобы довести свой голос до совершенства. И теперь ты будешь заниматься именно этим, и ничем другим! Ты все поняла, Халанна?

Повесив голову, девушка пробормотала нечто невразумительное.

— Не слышу. Говори громче.

В глазах Халанны на миг вспыхнуло прежнее буйство и тут же угасло, стоило отцу замахнуться.

— Да, отец. Я все поняла.

Девушка стояла, глядя прямо на него; губы и подбородок ее слегка дрожали. Удовлетворенный поведением дочери, Халибран поклонился и покинул кабинет мастера-арфиста.

— Халанна, твоим главным наставником будет мастер голоса Мерелан, — сказал мастер Дженелл. — Ты будешь посещать занятия вместе с учениками первого года обучения…

Дженелл почти обрадовался, увидев, как вспыхнули глаза девушки. Значит, наказание все-таки не сломило ее дух, а лишь заставило Халанну вести себя осторожнее.

— … до тех пор, пока не усовершенствуешь свои познания настолько, чтобы заниматься со старшими учениками. Хотя занятия уже начались, мастер Уошелл разрешил тебе сегодня прийти попозже. А сейчас отправляйся в двадцать шестую комнату. И возьми мел и грифельную доску — они тебе понадобятся.

Он вручил Халанне названные предметы; все время, проведенное в цехе арфистов, девушка упорно отказывалась ими пользоваться. Когда она направилась к двери,

Дженелл заметил, что она расправила плечи; Халанна явно собиралась с силами, чтобы явиться к младшим ученикам и достойно встретить их насмешки. Да, девушка с характером. Впрочем, Дженелл уже позаботился о том, чтобы она не стала объектом издевательств какого-нибудь малолетнего задиры. Он строго-настрого велел всем ученикам вести себя в присутствии Халанны, как полагается, и никогда не напоминать девушке о происшествии, а не то им самим достанется еще крепче.

На самом деле это происшествие благотворно повлияло на поведение даже самых изобретательных юных негодников. Но это не мешало многим ведущим исполнителям искренне сожалеть о дурацком упрямстве Халанны.

Петирон не стал возвращать свое сочинение для контральто к первоначальному, более сложному виду, но Халанна все-таки пела на празднестве в честь Окончания Оборота в дуэте с Мерелан. Она старательно подстраивалась под сопрано. С точки зрения техники дуэт был исполнен хорошо, но Халанне не удалось выразить радость, которая была основной идеей дуэта.

Петирон был глубоко разочарован выступлением Халанны. Ведь он с ней так много работал!

— Петирон, не смей ее ругать, — заявила Мерелан, подойдя к мужу после выступления. — Она хорошо поработала и сделала все, что могла. Нельзя передать в пении радость, если она не идет из глубины сердца.

— Но ее голос! — Петирон был просто вне себя. — Она ведь с легкостью могла это спеть!

— Дай ей время, любимый, дай ей время. Она уже не та заносчивая, дерзкая девчонка, какой была сразу после приезда. Но ей нужно время, чтобы осознать, как многому она научилась и насколько улучшился ее голос. Если ты не можешь сейчас похвалить девочку, лучше ничего ей не говори.

Мерелан взглянула на Халанну; девушка была окружена гостями, наперебой хвалившими ее прекрасный голос и превосходное выступление.

— Она ни разу не сфальшивила — ты сам это знаешь — и совершенно правильно дышала. При нынешнем ее уровне подготовки спеть лучше просто невозможно. Так и скажи. А свои огрехи она знает и сама.

Петирон открыл было рот — Мерелан знала, что он хочет пожаловаться, ведь его сочинение пострадало из-за недостаточно прочувствованного исполнения! Но тут он обратил внимание, что Халанна, несмотря на дождь похвал, держится очень скромно.

— Ну, ладно. А вот ты, Мер, была великолепна.

— Я рада, что ты так считаешь, — отозвалась Мерелан. Тон ее был несколько суховат, но Петирон пропустил это мимо ушей, поскольку их тоже окружила толпа почитателей, желающих поздравить композитора и певицу.

Глава 4

Из всей семьи Халанны на праздничное представление смог приехать лишь один брат, Ландон; у Халибрана было слишком много неотложных дел в холде. Халанна обрадовалась, увидев брата, да и он, похоже, на этот раз склонен был отнестись к ней с большей приязнью. И пение Халанны, и ее поведение явно произвели на Ландона сильное впечатление, и он несколько раз повторил, что не узнает родную сестру, настолько она изменилась — причем к лучшему.

После того, как он громко повторил это в третий раз, Мерелан отозвала его в сторонку.

— Я бы не стала так уж сильно полагаться на ее смирение, Ландон, — доброжелательно произнесла Мерелан.

— Но Халанна и вправду изменилась! — попытался возразить юноша.

— Да — но зачем же ты ее дразнишь?

— А… — Ландон потер подбородок и виновато улыбнулся. — Я понял, о чем вы. Но она просто наизнанку вывернулась, и я бы сказал, что произошло это как раз вовремя. В раннем детстве она была такой славной… — Он вдруг осекся. — А это кто? — со внезапно вспыхнувшей подозрительностью спросил Ландон, указав на юношу в изящном праздничном наряде, который как раз пригласил Халанну на танец.

Мерелан узнала его: Донкин, один из племянников владетеля Руата, проживающий ныне у Грогеллана в качестве воспитанника. У юноши был чистый и сильный тенор, и потому он частенько пел в хоре цеха арфистов. Он был не самым ревностным из поклонников Халанны, зато, поскольку юноша принадлежал к роду лордов Руата, большинство отцов сочли бы его подходящим супругом для своей дочери.

— Из Руата, говорите? — переспросил Ландон. С таким поклонником сестры он готов был смириться. — А она выделяет кого-нибудь среди парней?

— Мы ничего такого не замечали.

— Вы продолжаете за ней присматривать?

— Ровно столько же, сколько и за всеми прочими девушками, которые находятся на нашем попечении, — твердо ответила Мерелан.

— Так, значит, Халанна усвоила урок?

Мерелан озадачили перепады настроения Ландона, но потом ей пришло в голову, что он ведь и сам еще очень молод. А с сестрой он обращался доброжелательно.

— Она действительно многому научилась — и в обращении с голосом, и в музыке в целом. Она доказала, что может быть хорошей ученицей.

— Отец сказал, что Халанна может остаться здесь — если вы считаете, что так будет лучше.

На этот раз голос юноши звучал куда менее самоуверенно, и в нем даже проскользнули нотки мольбы.

— Она только начала изучать репертуар, соответствующий ее голосу, — охотно откликнулась Мерелан. — А еще она научилась играть на флейте и гитаре — достаточно хорошо, чтобы начать работать в ансамбле. Конечно же, мы охотно будем обучать ее и дальше — до тех пор, пока она сама будет того желать.

— Мне кажется, что будет, — сказал Ландон, неотрывно следя за сестрой. Та продолжала танцевать с Донкином. Похоже, эта пара была вполне довольна обществом друг друга.

Сегодня вечером Халанна рассыпала улыбки — о которых, казалось, забыла после наказания. А может, она улыбалась даже больше, чем за все время, проведенное в цехе.

— Будет вам, Ландон. Этак вы рискуете весь праздник провести в наблюдениях. Давайте я лучше познакомлю вас со здешними девушками.

— Я бы предпочел потанцевать с вами — если, конечно, вы не против, госпожа Мерелан. — Ландон одарил собеседницу очаровательной улыбкой и изящно поклонился.

Мерелан огляделась по сторонам: проверить, как там Роби. Робинтон играл в уголке вместе с другими детьми, а Петирон, бурно жестикулируя, что-то втолковывал одному из арфистов, приехавших на праздник. В конце концов он, наверное, вспомнит, что Мерелан любит танцевать и соизволит-таки пригласить ее — но до тех пор она успеет пройти несколько кругов с Ландоном.

— Отчего же нет? Я люблю танцевать, холдер Ландон, — отозвалась Мерелан и приняла предложенную руку.

* * *

Одной из особенностей Окончания Оборота было то, что во время этого праздника любой желающий — даже малыши вроде Робинтона — получал возможность сыграть и спеть. Дети выступали на второй день праздника: они пели, аккомпанируя себе на ударных инструментах — тамбуринах, треугольниках, тамтамах, цимбалах и колокольчиках. Роби предпочел отстукивать ритм на маленьком барабане, и Мерелан просияла от гордости, услышав, какой сложный ритм выбрал ее сын и как безукоризненно он его исполнил.

Но, к ее разочарованию, Петирон в это время с головой ушел в дискуссию с Бристолом, арфистом из Телгар-холда, и не обратил внимания на выступление Робинтона. Бристол тоже был композитором, но он обычно сочинял не масштабные произведения для хора и оркестра, а баллады, исполняющиеся под гитару. Его работы легко запоминались, и их приятно было петь. Впрочем, подумав так, Мерелан невольно состроила гримасу: ей пришло в голову, что она нелояльно относится к собственному мужу.

Тем сильнее она удивилась и обрадовалась, увидев в тот же день, как Бристол беседует с Роби. Робинтон с самым серьезным видом что-то объяснял арфисту, а Бристол внимательно слушал. Если бы только Петирон хоть иногда уделял внимание сыну…

— Но сейчас Окончание Оборота, — напомнила себе Мерелан.

Их ждал новый Оборот. Остался всего один день, свободный от будничной рутины. Мерелан дала сольный концерт, программа которого состояла из старинных мелодий. Этот концерт давно стал традиционным: его устраивали каждый год, с самого основания Форт-холда. Мерелан осталась довольна своим выступлением. Она прочно завладела вниманием слушателей; ей бурно аплодировали и трижды вызывали на бис. В четвертый раз Мерелан на сиену уже не вышла. Она была опытной певицей и хорошо знала, когда следует остановиться. В конце концов, здесь сейчас хватает и других исполнителей, и им тоже надо дать возможность выступить.

Халанна каждый вечер выделяла несколько танцев для Донкина, но танцевала и с другими парнями. Девушка пришла в себя и теперь от души радовалась празднику. Ну и замечательно. Может, хоть теперь к ее голосу вернется первоначальная звучность.

Но вскоре Мерелан случайно услышала обрывок разговора Халанны и Ландона, и реплика девушки встревожила и озадачила ее.

— Петирон очень строгий и всех заставляет дотягиваться до своего уровня, — сказала Халанна брату и состроила гримаску. А затем добавила — уже совсем другим тоном, почти злорадно: — Я жду не дождусь, когда же до него дойдет, что в одном-единственном пальчике этого мальчишки, его сына, куда больше таланта, чем во всех его причудливых каденциях и сложных ритмах.

Откуда Халанна узнала о врожденном таланте Роби? Она никогда не обращала на малыша ни малейшего внимания; она просто игнорировала его, даже если знала, что во время ее занятий с Мерелан мальчик сидит в соседней комнате. И чему она, собственно, надеется порадоваться в тот момент, когда Петирон узнает о способностях сына?

Мерелан изводила себя несколько часов без перерыва, не в силах выбросить эти мысли из головы. Как она ни твердила себе, что Петирон лишь обрадуется, узнав о тяге Роби к музыке, тревога ее не отпускала. На самом деле, «тяга» — это еще мягко было сказано. Казалось, будто Робинтон поглощает музыку, как другие дети поглощают пищу. Мерелан знала, что малыш устроил себе тайничок и держит в нем листки с тщательно записанными мелодиями. Уошелл и Бослер тоже говорили ей об этом. Они сказали, что мелодии Роби «очаровательны». А потом выразительно переглянулись. Мерелан так обрадовалась, что не сообразила, о чем они умолчали. Понимание пришло лишь тогда, когда она впервые увидела барабан, самостоятельно сделанный Робинтоном; этот барабан приняли для праздничного выступления оркестра.

— Мастер Горэзд мне помог, — сообщил Роби, притащив барабан домой. — Но раскрашивал я сам. — Он ткнул грязным пальцем в бок барабана, по которому бежали неровные синие и красные зигзаги. — И осторожненько обрезал кожу. — Округлив глаза, малыш изобразил, как трудно было резать эту самую кожу. — И прибил ее.

Бронзовые гвоздики были приколочены очень аккуратно, и Мерелан не преминула похвалить сына.

— Мастер Горэзд показал, куда надо их заколачивать, чтобы они не выглядывали, он нарисовал мне точечки. — Мальчик провел пальцем вдоль блестящей полоски. — Трудно было!

И он радостно улыбнулся матери.

— Золотце ты мое! Замечательный барабан! Я такого никогда в жизни не видала! На нем хоть сейчас ставь клеймо цеха и отправляй на продажу!

Роби тут же прижал барабан к себе.

— Нет, не надо его продавать! Это первый. Мне еще много надо работать, чтобы мастер Горэзд поставил на моем барабане клеймо.

И он положил барабан на полку, рядом с рабочим столом отца. У Мерелан сжалось сердце, но она промолчала. Может, Петирон заметит барабан и что-нибудь скажет?

Два дня спустя барабан исчез. Мерелан принялась искать его и в конце концов нашла в шкафчике, где лежала одежда Робинтона. Мальчик никогда больше на нем не играл.

— Барабан? Какой барабан? — удивленно переспросил Петирон, когда Мерелан обратилась к нему.

— Тот самый, который Роби сделал для оркестра ударных, для праздничного выступления.

Петирон нахмурился. Его недоумение было совершенно искренним — и именно это доставило Мерелан такую сильную боль, что она пожалела, что вообще завела этот разговор. Надо ей было сразу догадаться. Ведь не зря маленький барабан, сделанный с такой любовью, вдруг оказался тщательно спрятанным.

— А, этот… — протянул Петирон и вновь переключился на проверку домашних заданий. — Раз Робинтон и вправду приложил к нему руку, я бы не стал ставить на нем цеховое клеймо.

Мерелан порывисто поднялась и, пробормотав, что ей срочно нужно повидаться с Лоррой, выбежала за дверь. Она чувствовала, что если немедленно не уйдет, то либо разрыдается, либо швырнет чем-нибудь в своего бесчувственного мужа.

Она вихрем слетела по лестнице и выскочила во двор. Вечерняя прохлада тут же проникла под легкую курточку. Мерелан поклялась себе, что никогда, никогда больше не станет говорить с Петироном об успехах Робинтона. Этот чурбан не заслужил такого талантливого сына!

— Он намного обогнал всех остальных детей, — сказала Кьюбиса Мерелан после традиционного весеннего подведения итогов учебы. — Он просто проглатывает все архивные записи, которые Оголли считает возможным ему показать. Оголли даже позволяет ему копировать некоторые документы времен последнего Прохождения — те, что написаны достаточно разборчиво. Но мне все-таки кажется, что мальчика не следует переводить в другую группу. Ему нужно общество сверстников. Как и всем детям. В первую очередь мы должны думать об интересах самого Робинтона — он не умеет справляться с задирами и насмешниками.

— Неужели были какие-то неприятности?

Мерелан знала, что ученики частенько принимаются изводить товарища, который старается добиться успехов в учебе. Впрочем, такая же участь могла постичь и тугодума. Преподаватели, однако, строжайшим образом преследовали драки и наказывали за оскорбления. Иногда старшие ученики таили обиды друг на друга, но обычно они находили выход в состязаниях по борьбе, за которыми присматривал кто-нибудь из подмастерьев. Звание арфиста гарантировало такой почет и привилегии, что мало кто стал бы рисковать блестящим будущим ради дурацкой выходки.

— Не стану скрывать от тебя, Мерелан: некоторые завидуют его успехам.

— Ну что ж, за это я точно не хочу его наказывать, — сказала Мерелан, стараясь сдержать вспыхнувшее возмущение.

Кьюбиса вскинула руки, словно защищаясь.

— Полегче, полегче, мамаша. Нет, тебе я не скажу, кто эти завистники, — добавила она, перебивая Мерелан. — Это моя задача — справляться с ними. И я это сделаю. Но сейчас речь о другом. Я велела Роби позаботиться об одном из отстающих. Твой мальчик очень терпелив — я бы не смогла столько возиться с этим шельмецом Лексеем.

— Лексей? Младший сын Бослера?

— Мы с тобой прекрасно знаем, что у него проблемы с учебой. Но Роб заставляет его повторять урок до тех пор, пока не убедится, что тот наконец все понял. — Кьюбиса вздохнула. — Иногда поздние дети бывают немного… недалекими. А Роб специально сочинил для Лексея песенку, чтобы ему было проще запоминать имена. — Она извлекла из папки клочок пергамента, сделавшегося полупрозрачным — столько раз с него стирали старый текст, — и передала Мерелан. — Роби — прирожденный учитель.

Певица сразу же узнала знакомый аккуратный почерк. Она негромко напела мелодию. Действительно, простенькая и очень легкая, в до-мажоре.

«Первым был Форт, затем — Южный Болл,
Следом — Руата и Тиллек.
За ними шел Бенден и северный Телгар…»

— Достаточно просто, чтобы это мог спеть ребенок, а мелодия помогает запомнить слова.

— Неплохо, — сказала Мерелан.

— Неплохо? — с возмущением уставилась на нее Кьюбиса. — Для ребенка пяти Оборотов от роду? Уошелл хочет использовать ее на занятиях, как обучающую Балладу.

— В самом деле?

— Да, в самом деле. И мы не собираемся рассказывать об этом Петирону, — оправдываясь, добавила Кьюбиса. — Я не давала Роби такого задания. Он сделал все по собственной воле. Неужели мне нужно было ему воспрепятствовать?

Как ни старалась Кьюбиса, ей не удалось скрыть волнение.

— Конечно, нет. Не надо его разочаровывать, Кьюбиса. И спасибо за то, что ты относишься к нам с такой чуткостью.

Этот разговор несколько дней не давал покоя Мерелан — но она так и не смогла придумать, как рассказать Петирону о способностях Роби. Петирон, как обычно, трудился над очередным сочинением — оно предназначалось для свадьбы в Нерате. В ближайших планах значились дуэт для Мерелан и Халанны и изысканный квартет — он создавался в расчете на прекрасного молодого тенора, который вскоре должен был сменить стол и перейти в подмастерья. Петирон оплакивал потерю любого тенора как личную утрату, и Мерелан мрачно надеялась, что у Роби после ломки голоса проявится именно тенор. По крайней мере, по его детскому дисканту можно было на это надеяться. Вот только отец никогда этого не замечал. Иногда Мерелан даже радовалась, что она не способна больше рожать и не взяла никого на воспитание.

* * *

В ту весну с Робинтоном произошло событие, навсегда поразившее его воображение: он повстречался с драконами.

Нет, он, конечно, знал об их существовании и даже как-то раз видал высоко в небе пролетающее крыло. Он знал, что Форт-Вейр опустел несколько сотен лет назад по никому не известной причине. Он знал из обучающих песен и Баллад, зачем нужны были драконы — они уничтожали Нити. Правда, Роби никак не мог понять, что же такого в них опасного. Ведь одежда делается из нитей, а люди ее носят, и ничего. Когда Роби спросил об этом Кьюбису, та объяснила, что Нити, с которыми сражались драконы, были живыми существами. Их невозможно прясть и ткать, как нитки, из которых делается одежда. Те, плохие Нити падали с неба и пожирали все живое, к чему только прикасались, от травы до скакунов. И даже могли сожрать человека. Ученики слушали Кьюбису, затаив дыхание, а некоторые даже вздрагивали, когда она описывала, как драконы охраняли холды и цеха от Нитей. Впрочем, под конец малыши приободрились, услышав от учительницы, что плохие Нити вряд ли их побеспокоят и что они могут прожить всю жизнь, так и не увидев ни одной.

— А зачем же тогда мы до сих пор об этом поем? — поинтересовался Роби.

— В знак благодарности и в память о тех временах, когда драконы защищали нас, — пояснила Кьюбиса, желая успокоить малышей.

Робинтон спросил о Нитях у матери и получил тот же ответ — но он не удовлетворил его любопытства. Раз драконы такие нужные и раз они до сих пор летают в небесах, значит, они должны прогонять Нити. Но ведь теперь их гораздо меньше, чем раньше, — целых пять Вейров стоят пустыми. А хватит ли драконов, которые остались, если вдруг Нити появятся снова?

Как-то раз Лексей рассказал ему — а Лексей часто разговаривал с Роби, потому что тот всегда готов был его выслушать, — что его мама пригрозила: мол, если он не будет себя хорошо вести, то она выставит его из дома, чтобы его забрали Нити.

— Роб, ты же так много знаешь! Скажи — такое бывает? — жалобно спросил Лексей. Его частенько пугали чем-то необычным — это делало его более смирным и послушным. Правда, всего лишь на несколько дней.

— Я никогда не слыхал, чтобы с кем-нибудь такое сделали, что бы он ни натворил. А кроме того, сейчас ведь все равно ни единой Нити в небе нету.

— А вдруг, если я буду совсем плохо себя вести, они сами за мной придут?

— Кто его знает, вдруг и придут, — отозвался рассудительный Робинтон. — Вот вчера ты здорово набезобразничал — тебе велели убрать, а ты все перемазал красками.

— Ага, — Лексей улыбнулся. Он явно был доволен собой. — Но это было так здорово!

Он успел тогда перепачкать в классной комнате все, до чего только смог дотянуться, пока Кьюбиса куда-то отлучилась. Она, конечно, велела Лексею убрать, и он убрал — почти с равным удовольствием, — но это его не спасло: он все равно получил изрядный нагоняй и от Кьюбисы, и от собственной матери.

— Мама на меня здорово вчера разозлилась, — сообщил Лексей с удовольствием, совершенно недоступным пониманию Роби. Сам Роби всегда изо всех сил старался не сердить маму и отца — особенно отца.

Приключение с красками произошло за день до визита драконов, и именно о нем Роби и думал, когда драконы принялись, описывая круги, спускаться во двор Дома арфистов. Родители Роби были очень заняты — собирали веши, готовясь к поездке в Нерат, а потому Роби велели пойти погулять во дворе. Роби уже успел соскучиться по маме. Но, пожалуй, это будет неплохо — остаться с Кьюбисой и ее дочкой Либби. Можно будет петь, играть на дудке и барабанить, не беспокоясь, что можешь помешать папе, В игре подошла очередь Роби — они играли в классики, — и мальчик полностью сосредоточился на прыжках по нарисованным мелом клеткам. Но когда нужно было сделать самый длинный прыжок, Роби сбился — из-за Либби, внезапно указавшей куда-то в небо.

— Ой, Роби, глянь! — крикнула она.

— Так нечестно!..

Но договорить Роби не успел. Теперь и он увидел, что над головами у них парят драконы и что спускаются они не в холд, как обычно, а именно во двор цеха. Целых шесть драконов — половина крыла. Когда они опустились совсем низко и приготовились садиться, Роби, Либби и Лексей крепко прижались к стене, чтобы освободить побольше места. Два дракона приземлились посередине двора, а остальные четверо — по углам, и большущий двор Дома вдруг стал ужасно маленьким.

Увенчанный гребнем, хвост бронзового дракона оказался так близко от Роби, что до него можно было дотронуться. Расхрабрившись, Роби именно это и сделал — а Лексей уставился на него круглыми глазами. Подобная дерзость даже его привела в ужас.

— Ты точно допросишься, что тебя отдадут Нитям, Роби, — хрипло прошептал Лексей и постарался еще сильнее вжаться в каменную стену, лишь бы только оказаться подальше от хвоста дракона.

— Он мягкий! — удивленно прошептал в ответ Роби.

Скакуны были мягкими, и собаки тоже, а вот у стражей порога была твердая шкура, твердая и лоснящаяся, будто от масла. По крайней мере, старина Ник, охранявший вход в Дом арфистов, был именно таким. А приходятся ли стражи порога родней драконам, как бегуны — родней быкам?

«Конечно же, нет!» — произнес у Роби в голове чей-то голос.

Дракон повернул огромную голову — взглянуть, кто это там к нему прикоснулся. Лексей предупреждающе зашипел, а Либби что-то испуганно забормотала.

«Они ничем не схожи с драконами».

— Прошу прощения. Я не хотел вас оскорбить, бронзовый дракон, — сказал Роби и быстро поклонился. — Я просто никогда не видел никого из вас так близко.

«Мы сейчас не так часто наведываемся в Дом арфистов, как прежде».

Роби окончательно решил, что говорит именно дракон, поскольку рядом не было больше никого, кому мог бы принадлежать этот звучный низкий голос. Всадник тем временем спустился со спины дракона и сейчас стоял на ступенях лестницы, беседуя с отцом и мамой Роби.

— Так это на вас мои папа с мамой полетят в Нерат?

Роби знал, что драконы именно поэтому и прилетели — чтобы отвезти всех арфистов в Нерат, на свадьбу. Так ему сказала мама. Полет на драконе означал, что им не придется самим проделывать долгий путь до Нерата, — а значит, они не уедут из дома надолго. Кроме того, это была большая честь.

«А они — арфисты?» — спросил дракон.

— Да, моя мама — мастер голоса Мерелан, а мой папа — мастер композиции Петирон. Он пишет музыку, которую остальные поют.

«Мы ждем не дождемся возможности ее послушать».

— Я и не знал, что драконы любят музыку! — воскликнул Роби. Надо сказать, он здорово удивился. Они много чего учили о драконах, но вот об этом никто никогда не упоминал.

«Любим. И мой всадник, М'ридин — тоже любит». Роби поразило, с каким теплом дракон произнес имя своего всадника. «Он сам вызвался отвезти твоих мать и отца. Это честь для нас — доставить певицу Мерелан в Нерат».

— С кем это ты разговариваешь? — спросил Лексей. Он все это время смотрел на Роби круглыми от испуга глазами, не в силах поверить, что кто-то может вести себя так нахально рядом с огромным и могущественным существом.

— С драконом, конечно, — отозвался Роби. Он понятия не имел, что такая беседа весьма необычна. — Вы ведь будете осторожно их везти, правда, уважаемый дракон?

«Конечно!»

Роби был совершенно уверен, что услышал смех дракона.

— А что я такого смешного сказал?

«У меня есть имя».

— Ой! Я знаю, что у каждого дракона есть имя, но мы ведь только что встретились, и потому я не знаю, как вас зовут.

Роби чуть-чуть повернул голову — проверить, видят ли его друзья, какой он храбрый. И какой вежливый.

«Меня зовут Кортат'… А тебя, малыш?»

— Роби… То есть Робинтон. Пожалуйста, везите моих родителей очень осторожно, хорошо?

«Хорошо, Робинтон. Обязательно».

Успокоившись за родителей, Роби решил воспользоваться редкостной возможностью и спросил:

— А вы будете сражаться с Нитями, когда они снова появятся?

Огромный хвост нервно дернулся и едва не сбил с ног стоявших ближе всего мальчишек — Лексея и Робинтона. Дракон извернулся, и его огромная голова приблизилась к Робинтону. Огромные глаза дракона, которые прежде переливались разными цветами, сделались теперь красно-оранжевыми.

«Если Нити над тобой, всадники взлетают в бой!» — коротко ответил бронзовый, особенно подчеркнув слова «в бой».

— Так, значит, вы знаете песни? — спросил обрадованный Робинтон.

Но прежде, чем Кортат' успел ответить, его всадник уже оказался рядом. Он хотел познакомить бронзового с Мерелан и Петироном, и дракону пришлось отвернуться от мальчика. Нервничающий подмастерье, притащивший тюки с вещами мастеров, топтался в сторонке.

— Робинтон, что ты тут делаешь? — строго спросил Петирон, заметивший наконец сына, и жестом велел ему отойти прочь.

— Мы просто играли в классики, а потом Кортат' приземлился прямо на них…

Услышав эти слова, огромный Кортат' из вежливости отодвинулся на шаг в сторону.

— Ничего страшного, Кортат'. Твой хвост немного стер линии, но мы потом их снова нарисуем.

— Робинтон! — грозно рявкнул отец, но в голосе его проскользнула нотка удивления.

Роби быстренько взглянул на маму и увидел, что та улыбается. А почему тогда папа на него сердится? Он ведь не сделал ничего плохого, разве нет?

— Кортат' говорит, мастер Петирон, что ему очень понравилось беседовать с вашим сыном, — успокаивающе сказал М'ридин и рассмеялся. — Вы же сами знаете — мало кто из детей в наше время захочет поговорить с драконом.

Робинтон почувствовал в словах всадника печаль. Он открыл было рот, чтобы сообщить, что всегда будет рад побеседовать с Кортат'ом, но заметил, как мама поднесла палец к губам, и сообразил, что папа чересчур сильно хмурится. Пожалуй, лучше сейчас убраться куда-нибудь подальше от взрослых.

— А теперь — брысь отсюда, — строго приказал отец. Роби со всех ног припустил к главному зданию Дома, а Либби и Лексей даже обогнали его — так они обрадовались, получив дозволение уйти.

— До свидания, Кортат'!.. — крикнул Робинтон. Дракон повернул голову, и мальчик помахал ему ладошкой.

«Мы еще встретимся, Робинтон», — отчетливо произнес Кортат'.

— Ну ты и везучий, Роб! — с завистью сказал Лексей.

— И храбрый! — добавила Либби. Ее голубые глаза до сих пор были круглыми, как блюдца.

Роби пожал плечами. Может, он и вправду везучий — повезло же ему, что стоял достаточно далеко от отца и не схлопотал оплеуху за приставание к дракону. Но вот храбрый — это вряд ли. Хотя ему, может, и не следовало сравнивать дракона со стражем порога. Пожалуй, Кортат' тогда действительно немного обиделся. Наверно, ему повезло, что Кортат' вообще стал с ним разговаривать — вместо того, чтобы взмахнуть хвостом и прихлопнуть нахального мальчишку, как муху.

— А вы слышали, что Кортат' мне говорил? — спросил Роби у друзей.

— Они улетают, — сказал Лексей, показав на драконов.

Как раз в этот миг первый дракон устремился в небо. От взмахов огромных крыльев закружились по двору пыльные вихри, и дети поспешно отвернулись, пряча лица. Когда они повернулись, вытирая запорошенные глаза, драконы уже поднялись над крышами. Роби узнал Кортат'а по ярко сверкающей бронзовой шкуре и по фигуркам пассажиров, и изо всех сил замахал вслед. Но он и сам понимал, что кто-нибудь — даже мама — смотрит сейчас вниз. А мгновение спустя драконы исчезли, и двор показался даже более пустым, чем обычно.

Когда Кортат' растворился в небе, Роби вдруг ощутил странную печаль — будто он потерял что-то очень важное. Но он никак не мог разобраться, что с ним творится. Роби только понял, что ему не хочется, чтобы его друзья тоже слышали слова Кортат'а. В конце концов, это он разговаривал с драконом! Встреча принадлежала только ему. Роби никогда не был жадным, но даже самому щедрому человеку самое дорогое хочется сохранить для себя одного — потому что ты сделал это сам! — и наслаждаться этим в одиночестве.

Если Лорра и заметила, что Робинтон сегодня более молчалив, чем обычно, она, наверно, приписала его печаль разлуке с родителями. По крайней мере, с матерью. Правда, было не ясно, отчего вдруг на лице Роби время от времени расцветает счастливая улыбка, как будто он радуется каким-то тайным мыслям.

Лорра охотно присматривала за Роби. Он никогда не причинял хлопот, — особенно если ему, как сейчас, подворачивалась возможность устроиться на кухне где-нибудь в уголке и играть на дудочке, которую он всегда носил за поясом. Нынешняя мелодия показалась Лорре незнакомой, но она знала, что Роби постоянно что-то сочиняет. А сейчас ей некогда было выяснять, что сочинил малыш на этот раз. Но вечером, укладывая Роби спать, Лорра поинтересовалась, действительно ли он придумал новую песенку.

— Да, о драконах, — сонно отозвался Роби.

— Так ты был во дворе, когда они прилетели? Ну да, конечно, ты же вышел попрощаться с родителями, — сказала Лорра. Она укрыла малыша одеялом. — Как-нибудь ты мне сыграешь новую песенку, хорошо?

— Нет, это мое, — пробормотал Роби.

Лорра решила, что просто плохо расслышала его слова. Роби всегда охотно играл ей свои сочинения, стоило лишь попросить… Ведь она их слушает, а его отец — нет, с некоторой язвительностью подумала Лорра. Но прежде, чем она успела переспросить Роби, тот уже уснул.

* * *

В конце осени, когда по всему Перну разнеслась весть о новой кладке, зреющей на площадке Рождений Бенден-Вейра, Робинтон встретился с драконами во второй раз. Они отправились в Поиск. Роби уже знал о Поиске, поскольку о нем рассказывалось в обучающих Балладах, и знал, что холд и цех равно обязаны отпустить с драконами любого, кого они изберут. Многие из тех, кто отправлялся в Вейр, становились всадниками — высокая честь! Если драконы и вправду любят музыку, все драконы, а не только Кортат', — так, может, им понравятся мелодии Роби? А никто, наверное, не станет возражать против всадника, обученного музыке. К тому времени, когда он станет достаточно большим, чтобы его тоже могли избрать во время Поиска, он уже успеет сделаться учеником второго года обучения.

Когда во дворе Форт-холда приземлилось целое крыло, Роби играл. Так уж вышло, что играли они опять в классики — с Лексеем, Либби, Куртосом и Барбой. Роби не очень-то любил играть с Барбой — она вечно лезла командовать. Но, завидев опускающихся драконов, Барба пронзительно завизжала и умчалась в дом. И Робинтон тоже бегом сорвался с места — прямиком к драконам.

— Кортат'! — закричал он.

Трое бронзовых приземлились в дальнем углу двора, и Роби помчался туда, петляя между зелеными и синими драконами. Он и знать не знал, что как раз зеленые и синие угадывают тех, кто способен пройти Запечатление.

«Кортат'а здесь нет».

Роби, задыхаясь от быстрого бега, остановился как вкопанный. Он и сам уже сообразил, что его друг не прилетел.

— Но я хотел с ним поговорить! — сказал он, едва не плача от огорчения.

«Я передам ему, что мальчик-арфист сожалел, что не повидался с ним».

— Я не арфист… еще, — признался Роби, сообразив, кто с ним говорит. Это тоже оказался бронзовый дракон — но совсем не такой яркий, как Кортат'. — А не могли бы вы побеседовать со мной? Если, конечно, вы сейчас не очень заняты… Могу я спросить — как вас зовут? — и он изобразил полупоклон, стараясь выразить все свое уважение к драконам.

«Можешь. Я Килминт', а мой всадник — С'бран. А как твое имя?»

«Можно подумать, ты его запомнишь, — вмешался другой дракон — бронзовый очень темного оттенка. — Это же всего лишь ребенок».

«Ребенок, способный слышать разговоры драконов. Поэтому я побеседую с ним, пока мой всадник занят. Мне приятно поговорить с ребенком, способным слышать».

«Он все равно слишком мал для Поиска».

«Не обращай внимания на Каланут'а, — с легким презрением произнес Килминт'. — Он слишком молод, чтобы хорошо соображать».

«Кто бы говорил о хорошем соображении!»

«Иди погрейся на солнышке», — бросил Килминт' и изогнул шею так, чтобы посмотреть Робинтону в глаза.

Глядя на огромную голову, оказавшуюся совсем рядом, мальчик ощутил, как его сотрясла нервная дрожь. Однако обращенный к нему глаз дракона — глаз был размером почти с самого Роби — оставался зеленым, Роби увидел в фасетках глаза свое отражение — множество отражений, — и от этого у него немного закружилась голова. А в верхних фасетках одновременно отражалось небо и солнце. Интересно, а у дракона не кружится голова оттого, что он видит столько всего сразу?

«Нет. Зато это помогает нам видеть Нити во время Падения».

— А когда оно будет?

Дракон, казалось, задумался над этим вопросом — и умолк так надолго, что Робинтон усомнился, стоило ли его задавать.

«Звездные Камни скажут нам».

— А они разговаривают?

О Звездных Камнях Роби слышал впервые. Про Скалу Палец и Глаз-Камень он знал, а про Звездные Камни — нет.

«Это они и есть».

— Ага!

Дракон поднял голову и уставился на далекие горы. Мальчика, не слишком-то возвышающегося над землей, это движение испугало, но он не двинулся с места. Когда еще подвернется возможность побеседовать с другим драконом!

«Ты видел Звездные Камни в Форт-Вейре?»

— Так ведь никому не разрешают ходить в тот Вейр, — удивленно ответил Робинтон.

«А…»

— А почему вас это огорчает, Килминт'? — спросил Роби.

Дракон снова опустил голову, и глаз его потемнел. Видимо, от грусти, решил Роби.

«Этот Вейр так долго пустует…»

— А туда кто-нибудь вернется? — спросил Роби. А потом подумал, что дракону, наверно, и самому хотелось бы это знать.

«Вернется, когда Нити снова начнут падать».

— Ты откуда, малыш? Из Форт-холда? — Высокий всадник, более худощавый, чем всадник Кортат'а, взъерошил Роби волосы.

— Я из цеха арфистов, бронзовый всадник С'бран, — отозвался Роби.

— А, так я смотрю, мой друг успел с тобой поболтать, раз ты знаешь мое имя! — С'бран присел и заглянул Роби в лицо. — Из цеха ты или из холда, но ты — то, что надо. Хочешь стать всадником, когда подрастешь?

— Я бы с радостью, С'бран, но я — арфист.

— Что, уже? Робинтон кивнул.

— Моя мама говорит, что когда-нибудь я стану самым лучшим арфистом. А можно быть сразу и арфистом, и всадником?

С'бран рассмеялся, а глаза Килминт'а завращались немного быстрее. От удивления Роби приоткрыл рот. Это что, так драконы смеются?

«Нет, мы смеемся вот так», — и Килминт' действительно рассмеялся, почти как человек.

Восхищенный Робинтон хихикнул.

— А я и не знал, что драконы смеются.

Его смешок оказался таким заразительным, что всадник и дракон расхохотались снова. Всадник смеялся ровно на терцию выше, чем дракон, и эта гармония очаровала Робинтона.

— Эй, С'бран, пошевеливайся! — окликнул его другой всадник. — Ты что, забыл? Нам сегодня нужно попасть еще в три места.

— Ладно, ладно, иду, — отозвался С'бран. Выпрямившись, всадник еще раз дружески потрепал Роби по голове. Затем он вспрыгнул на протянутую лапу Килминт'а, взобрался повыше и уселся в выемку за предпоследним выступом гребня. — Лучше отойди-ка в сторонку, паренек. А то мой друг сейчас поднимет целую тучу пыли.

Робинтон поспешно бросился прочь, но, заслышав хлопанье могучих крыльев, обернулся. Он прикрыл глаза одной рукой, защищая их от пыли и песка, а второй помахал дракону.

«До встречи, маленький арфист», — донеслись до него слова Килминт'а, а потом драконы поднялись в вышину, чтобы уйти в Промежуток. И снова Робинтон испытал то самое ощущение странной пустоты, что одолело его после прощания с Кортат'ом. Мальчик глубоко вздохнул. Они не сказали, можно ли одновременно быть и всадником, и арфистом. Наверное, нельзя. Ну что ж, мама порадуется. Ей так хочется, чтобы он стал арфистом, — а для этого надо много лет учиться. Может, ко времени следующего Поиска он и вовсе вырастет слишком большим. Королева у драконов всего одна, и она не так уж часто откладывала яйца.

На плитах двора остались тонкие узоры, оставленные в пыли крыльями драконов. Шагая по ним, Роби вернулся в Дом — но не ради игр. Ему хотелось побыть одному и припомнить каждое слово, которое сказал ему Килминт'. И каждое слово, сказанное Кортат'ом, тоже. Эти две встречи очень много значили для Роби и принадлежали лишь ему одному.

— Ты, кажется, был во дворе Форта, когда прилетали драконы? — спросила Мерелан сына за ужином. Сама она во время визита Крылатых вела занятия с учениками.

— Да. Того бронзового зовут Килминт', — сказал Роби. Но больше он ничего не собирался объяснять, а потому поспешил набить полный рот бобов, чтобы не пришлось отвечать на следующий вопрос.

— Замечательно, — кивнула Мерелан, радуясь аппетиту сына. Не каждый вечер Роби ел так хорошо. — Ты слыхал, что они выбрали в Поиске двух ребят? Одного здесь и одного в холде.

— А кого взяли отсюда?

Внезапное известие о том, что и арфиста могут взять в Вейр, так заинтересовало Роби, что он все-таки заговорил с полным ртом — и тут же получил замечание от отца.

— Ученик второго года обучения, Рульяр из Нерата, — ответила мама.

— Он играет на гитаре, и у него тенор, — сказал Роби. В глубине души он ликовал. Возможно, он все-таки ухитрится стать сразу и всадником, и арфистом.

— Откуда Робинтон это знает? — удивился Петирон.

— Да просто Рульяр пару раз присматривал за Роби во время вечерних репетиций, — с деланной небрежностью отозвалась Мерелан. — Он сказал, что скучает по младшим братьям, — добавила она и предостерегающе взглянула на сына, напоминая: не следует говорить о том, что Рульяр уже несколько месяцев обучает Роба игре на гитаре.

Роби знал, что будет скучать по Рульяру. Ну, может, мама найдет для него другого учителя.

Той ночью Робинтону приснились драконы, печальные и усталые. Они пытались что-то сказать ему, а он не мог их услышать — как будто в уши набилась вся грязь со двора. А драконам очень-очень хотелось, чтобы он услышал, что они говорят — говорят специально для него! А потом Роби увидел Рульяра, сидящего верхом на бронзовом драконе, и Рульяр помахал ему рукой. Он тоже пытался что-то сказать, но он был слишком далеко, и Роби не мог его расслышать, как ни старался.

Роби почти не удивился, узнав неделю спустя, что Рульяр запечатлил бронзового дракона по имени Гаранат'. Паренек из Форт-холда запечатлил зеленого.

«Этого и следовало ожидать», — услышал Роби от отца, но так и не осмелился спросить, почему же следовало ожидать именно этого.

Глава 5

Роби было девять лет, когда его отец, разыскивая какую-то партитуру, принялся копаться в столе у Мерелан.

— А это что за каракули? — сердито спросил он и задержался на мгновение, просматривая верхний лист. Даже не заметив жену, вмиг потерявшую дар речи, Петирон пробежал глазами еще два листа и лишь после этого бросил бумаги обратно в ящик. Мерелан же застыла на пороге, сжимая в руке распечатанное письмо, и лицо у нее было какое-то странное.

— Что тебе нужно в моем столе? — спросила она, стараясь говорить спокойно. При виде того, как Петирон отшвырнул бесценные для нее свидетельства музыкального гения ее сына, Мерелан охватила ярость.

— Какой-нибудь чистый лист. У меня закончились, — отозвался Петирон, раздраженно копаясь в ящике. — Ты бы хоть порядок здесь навела, Мер.

— Я держу чистые листы вот здесь, на видном месте, — сказала Мерелан, отчетливо выговаривая каждое слово, и указала на коробку, стоящую на столе.

— А, вижу. — Снова взяв несколько исписанных листов, Петирон начал их просматривать один за другим. — Можно, я их позаимствую?

— Только если вернешь то, что взял.

Мерелан стоило огромного труда держать себя в руках. Она даже не заметила, что скомкала письмо.

— Да ладно, не обижайся, — сказал Петирон, лишь теперь заметив, как гневно смотрит на него супруга и как напряженно она держится. — Я после обеда принесу еще.

Он двинулся было к выходу из комнаты, но остановился и обернулся.

— А кто написал эти мелодии? Ты? — Он улыбнулся, стараясь успокоить жену. — В общем, неплохо вышло.

Его покровительственный тон так взбесил Мерелан, что она выпалила:

— Это написал твой сын! Петирон удивился:

— Кто-кто? Роби?

Он снова взглянул на стол Мерелан, но та быстро переместилась и загородила ему дорогу.

— Мой сын уже пишет музыку? Но ты, конечно, ему помогла, — добавил он таким тоном, будто это все объясняло.

— Он пишет ее совершенно самостоятельно!

— Но должен же был кто-то ему помочь, — заявил Петирон, пытаясь обойти Мерелан и добраться до стола. — Хотя мотивчики, в общем-то, детские, но партитура написана хорошо.

Тут Петирон наконец приостановился, сообразил, что произошло, и у него от удивления отвисла челюсть.

— А давно он сочиняет эти мотивчики?

— Если бы ты хоть иногда вспоминал о своих отцовских обязанностях и обращал внимание на сына или хотя бы раз поинтересовался, как идет его учеба, — закричала Мерелан, давая волю давно копившемуся раздражению, — ты бы знал, что он уже несколько лет пишет музыку. — Она намеренно подчеркнула последнее слово. — Ты даже слышал некоторые его песни от учеников.

— Я слышал его песни?

Петирон нахмурился. Подобный проступок просто не укладывался у него в голове. Как Мерелан могла скрыть от него способности его сына и даже не рассказать, что ученики уже разучивают написанные им песни.

— Слышал! — воскликнул он, перебрав в голове мелодии, доносившиеся из кабинета Уошелла во время занятий.

Конечно, песни были вполне уместны в исполнении учеников младшего возраста, но… Он уставился на Мерелан. Петирону вдруг показалось, что его предали. И кто — собственная жена!

— Но почему, Мерелан? Почему ты скрывала от меня его способности? От меня, от его отца?

— А, так теперь он уже твой сын, а не мой?! — огрызнулась в ответ Мерелан. — Стоило ему доказать, что он на что-то годен, и он уже твой!

— Твой, мой — какая разница? Ему же всего… Сколько ему — семь Оборотов?

— Девять! — рявкнула Мерелан и вылетела из комнаты, с силой хлопнув дверью.

Петирон остался стоять, умоляюще вскинув руку с зажатыми в ней чистыми листами. В ушах у него звенел грохот захлопнувшейся двери.

— Но я же никогда…

Он присел на краешек стола, пытаясь связать воедино поведение Мерелан и невероятное сообщение о способностях его — нет, их — сына. Глубоко вздохнув, Петирон попытался осмыслить свое открытие, а заодно и обвинения жены, совершенно сбившие его с толку. Затем он встряхнулся и вернулся к этюду — точнее, попытался перенести его с грифельной доски на пергамент. Но стоило Петирону сесть за стол, и он понял, что не в силах сосредоточиться — слишком уж его поразило заявление Мерелан.

Если мальчик в каких-то несчастных девять Оборотов пишет подобные мелодии, несложные, но обладающие живостью, — это Петирон успел заметить даже при беглом просмотре, — значит, его — их! — сын достаточно одарен, чтобы дать ему серьезное образование. Так их сыну уже девять? До чего же быстро летит время — заметить не успеваешь! Конечно, ребенок растет в окружении музыки — не удивительно, что он усвоил основы музыкальных знаний. Вероятно, эти простенькие мотивы — скорее вариации каких-то услышанных малышом тем, а не что-то оригинальное. Но почему Мер так расстроилась? Почему ее так обидело, что он неправильно назвал возраст мальчика? Пожалуй, надо повнимательнее присмотреться к этим записям. Даже если там всего лишь вариации, они достаточно примечательны. Мальчику надо дать специальное образование, чтобы развить его дар до профессионального уровня. Его сын может стать подмастерьем!

Эта мысль оказалась неожиданно приятной. Петирон вдруг осознал, что никогда не задумывался о будущем Робинтона. Да ведь никто об этом не думает, пока ребенок не вырастает настолько, что приходит пора отдавать его в ученики. Петирон считал, что вполне способен беспристрастно относиться к родному сыну, когда речь зайдет об надлежащем образовании. Но сейчас он сознался себе, что бывает иногда немного придирчив. Может, лучше отдать Робинтона в обучение к кому-то из странствующих мастеров, в какой-нибудь хороший холд? Мальчик познакомится с миром и научится больше ценить свой цех. Да, это хорошая мысль. И у них с Мерелан появится больше времени для работы. А то Мерелан в последнее месяцы как-то странно рассеянна. Ей нужно сосредоточиться.

Куда она положила эти записи? Они были в ящике, слева. Петирон принялся обшаривать стол. Когда дело касалось музыки, Мерелан всегда была чрезвычайно аккуратна, но вот в столе у нее царил полнейший беспорядок. Свернутых в трубку листов нигде не было видно. Должно быть, Мерелан забрала их с собой, взбеленившись из-за того, что он забыл, сколько Роби лет. Но как мужчина может общаться с сыном, пока тот не вырос настолько, чтобы понимать отцовские наставления и поучения? Пока он не способен оценить отцовские достижения? Пока не сможет воспринять все, чему его будет учить отец? Нет, твердо решил Петирон, теперь он возьмет Робинтона под присмотр и позаботится, чтобы тот получил надлежащее образование. Родство — еще не повод ставить мальчика в тепличные условия. Надо подходить к нему с теми же мерками, что и ко всем прочим ученикам…

— Робинтон! — позвал он и двинулся к детской комнате.

Дверь была приоткрыта. Комната выглядела довольно аккуратно, особенно если учесть, что жил в ней ребенок. Постель была застелена, немногочисленные игрушки стояли рядком на полке. Тут Петирон заметил среди игрушек дудочки и чехол от маленькой арфы. Значит, кто-то другой уже учит его сына играть на арфе!

Петирона охватил праведный гнев. Мерелан ведет себя чрезвычайно странно! Сперва она умалчивает о способностях Робинтона, а потом позволяет кому-то другому обучать его сына!..

Петирон выскочил из комнаты; он был уже на лестнице, когда сверху до него донесся оклик мастера Дженелла:

— Петирон, можно вас на минуту?

Петирон остановился, продолжая глядеть вниз и размышляя, куда умчалась разобиженная Мерелан и где сейчас может находиться его сын. Конечно, главный арфист имел полное право позвать его на беседу в любой момент. Только вот нынешний момент был очень уж неподходящим. Мастер композиции сейчас не способен был думать о профессиональной учтивости. Ему нужно было разыскать супругу и сына. И немедленно! Пока она не допустила еще какой-нибудь прокол с обучением Робинтона.

Увидев, что Петирон колеблется, мастер Дженелл нахмурился.

— Петирон, я вас жду!

— Прошу прощения, мастер, но… — начал было Петирон, с трудом заставляя себя говорить вежливо.

— Я жду, — твердо повторил Дженелл.

— Но мой сын… — попытался найти убедительную отговорку Петирон.

— Именно о вашем сыне я и желаю с вами поговорить, — сказал Дженелл. Голос его звучал так сурово, что удивленный Петирон подчинился и направился вверх, в комнату мастера-арфиста.

— О Робинтоне?

Дженелл кивнул и, втолкнув композитора в кабинет, захлопнул дверь.

— Да, о Робинтоне. — Он жестом велел Петирону сесть и сам уселся напротив, сцепив руки, что неоспоримо указывало на серьезность предстоящей беседы. — Я как мастер-арфист отвечаю за всех, кто принадлежит моему цеху, и выполняю определенные обязанности.

Петирон кивнул, и Дженелл продолжил:

— Я отправил Мерелан в Бенден-холд. На год.

— Но вы не имеете права!.. — в изумлении и негодовании выпалил Петирон, привстав с кресла.

— Нет, я в своем праве, и уже это сделал, — ровным тоном произнес Дженелл, но так сурово, что Петирон опустился на место. — Да, я знаю, что вы уже пишете новые арии специально для голоса Мерелан, но мне кажется, что вы чересчур перегружаете ее работой… — Дженелл предостерегающе поднял палец, — и совершенно не занимаетесь своим сыном.

— Моим сыном… Вот о сыне мне и нужно с вами поговорить, Дженелл. Он написал…

Дженелл поднял второй палец.

— Вы, очевидно, единственный человек в цехе, который еще не распознал в Робинтоне гения.

— Гения? Несколько простеньких мелодий…

— Петирон! — Голос Дженелла не уступал суровостью взгляду. — Мальчик способен прочесть с листа любую музыку — даже написанную вами — и тут же сыграть ее на дудочке или гитаре, причем с безукоризненной точностью. Он делает инструменты, достойные цехового клейма.

— Барабан, который он сделал, не соответствовал стандартам, — начал было Петирон.

— И все-таки даже тот, первый его барабан был достаточно хорош. Другие, которые Роби сделал за последние месяцы, уже проданы. Кроме того, он сделал довольно много дудочек и свою первую флейту…

— Так дудочки, которые лежат у него в комнате…

— Прочие мастера цеха уже считают его учеником, мастер композиции Петирон, — сказал Дженелл. — Мы были очень осторожны и позволяли мальчику продвигаться вперед теми темпами, которые устраивали его самого, — и сейчас он уже обогнал большинство учеников второго года обучения.

У Петирона отвисла челюсть.

— Но он — мой сын!..

— Только вот вспомнили вы об этом, похоже, только что, — произнес Дженелл, словно отчитывал провинившегося подмастерья. Затем он слегка смягчился. — Петирон, вы — лучший композитор из всех, что появлялись в цехе на протяжении последних двух сотен Оборотов, и вас за это ценят и уважают. Должно быть, эта ваша способность всецело сосредоточиться на чем-то одном позволяет вам сочинять столь сложную и изысканную музыку — но она же мешает вам помнить о других, не менее важных вещах. Например, о вашей жене и вашем сыне. А потому, когда Бенден-холд попросил прислать к ним учителя вокала, я назначил на этот пост Мерелан. По ее просьбе. А поскольку у лорда Бенденского есть дети примерно одного возраста с Робинтоном, он отправится с матерью.

Оскорбленный Петирон поднялся с кресла.

— Я — его отец! Неужели я не имею права голоса?

— Согласно традиции, до тех пор, пока мальчику не исполнится двенадцать, он находится под присмотром матери — если только его не отдают на воспитание в другую семью.

— Все это было проделано с совершенно излишней поспешностью, — начал Петирон, сжимая и разжимая кулаки и стараясь сдержать закипающий гнев. Мало того, что никто не пожелал считаться с его отцовскими правами, так еще и жена, всегда относившаяся к нему с пониманием и любовью, внезапно покинула его!

— Напротив, мастер Петирон, — отозвался Дженелл, медленно и печально покачав головой. — Это решение не было ни легким, ни поспешным.

— Но… она же была там! Совсем недавно! — Петирон махнул дрожащей рукой в сторону своих комнат, располагавшихся этажом ниже. — Она не могла уехать далеко…

— Сегодня утром из Бендена прилетел дракон и привез Мерелан письмо от лорда Майдира. Врачи велели его арфисту, Эварелю, отдохнуть, и Майдир настойчиво просил Мерелан принять их приглашение. Она отправилась домой, чтобы обсудить его просьбу с вами. Признаюсь честно, я был удивлен, когда она, вернувшись, сообщила, что согласна. Она сказала, что, по ее мнению, этого требуют интересы Робинтона — и ее собственные.

— И все из-за того только, что я не вспомнил, сколько лет моему сыну? — От удивления голос Петирона взвился до тенора.

Дженелл уставился на него с таким искренним изумлением, что Петирон понял: об этом Мерелан не сказала. Однако она согласилась принять пост в Бендене и уехать из цеха — уехать от него, от мужа! Это было настолько не похоже на Мерелан, что Петирон не мог придумать тому никаких объяснений — кроме этого дурацкого незначительного происшествия.

— Этого я не знаю, Петирон. Но сейчас они с мальчиком уже добрались до Бенден-холда. Мерелан попросила Бетрис собрать их вещи. Думаю, в скором времени она вам напишет.

Петирон посмотрел на мастера-арфиста. Услышанное никак не укладывалось у него в голове.

— Раз мать имеет право держать ребенка при себе до тех пор, пока ему не исполнится двенадцать, я не стану бороться с материнским инстинктом, — произнес он так резко, что Дженелл вздрогнул. — Но после этого он будет мой.

И, высказав это полуобещание-полуугрозу, Петирон развернулся и покинул кабинет мастера-арфиста.

Глава 6

Мама так никогда и не рассказала Робинтону, почему вдруг она появилась в то утро в классе и негромко переговорила с Кьюбисой — та сохраняла полнейшую невозмутимость. Потом мама просто вручила Роби его теплую куртку и велела ее надеть, а сама быстро собрала все, что он хранил в школьном столе, в заплечную сумку и добавила туда же вещи, принесенные Кьюбисой.

Было в ее поведении нечто странное, и Роби предпочел покамест ни о чем ее не расспрашивать. По классу поползли взволнованные шепотки; двое учеников даже сорвались с места и высунулись в окно.

Лишь тогда Робинтон заметил, что во дворе удобно расположился бронзовый дракон.

— Думаю, радость моя, ты не будешь возражать, если мы прокатимся на драконе, — сказала мама, когда они с Роби вышли из класса. В одной руке у нее была битком набитая сумка, а второй она держала Роби за руку. Им нужно было спуститься вниз по крутой лестнице.

— Прокатимся на драконе?! — От удивления Роби даже споткнулся. Хорошо, что мама крепко его держала!

— Да, мы отправляемся в Бенден-холд. Лорд Майдир прислал за нами дракона.

— Дракона — за нами?!

Робинтон от потрясения умолк. Во дворе он увидел Бетрис, мастера Бослера и мастера Уошелла. Они передавали всаднику сумки, а тот прикреплял их к драконьей упряжи. Мама поспешно двинулась через двор. Роби огляделся по сторонам, выискивая, где же отец.

— Папа с нами не поедет, — сказала мама странным тоном.

И, прежде чем Роби успел возразить, мама подхватила его на руки и передала всаднику, который уже стоял наготове. Затем она и сама взобралась на спину дракону и уселась позади Робинтона.

«Я — Спакинт', а моего всадника зовут К'роб. Кортат' и Килминт' сказали, что ты нас слышишь».

— Так я полечу на тебе? — взволнованно пискнул Робинтон.

— Совершенно верно, ты полетишь на моем драконе, — ответил всадник.

Робинтон попытался извернуться, чтобы посмотреть в лицо К'робу.

— Да, я понимаю, — вежливо ответил он. Тут Роби сообразил, что мертвой хваткой держится за выступ гребня. — Ой, извини, пожалуйста! Я не сделал тебе больно?

«Конечно, нет. Гребень для того и нужен, чтобы за него держаться», — сказал Спакинт', и одновременно рассмеялся К'роб:

— Нет, паренек, так дракону больно не сделаешь. — А потом он наклонился вперед и взглянул на Робинтона, приподняв брови. — Так, значит, Спакинт' с тобой разговаривает?

Похоже, эта новость удивила всадника. Робинтон улыбнулся и разжал пальцы; теперь он лишь слегка касался гребня.

— Кортат' и Килминт' тоже со мной разговаривали.

— А что, они…

В этот момент внимание К'роба переключилось на Мерелан.

— Держитесь за ремень, мастер, — сказал всадник. — Вашего сына я уже устроил.

— Значит, мы можем отправляться?

Голос Мерелан слегка дрожал, и Робинтон подумал, что мама, должно быть, ничуть не меньше, чем он сам, волнуется из-за предстоящего полета на драконе.

В следующее мгновение Спакинт' сильным толчком оторвался от земли, и Робинтон стукнулся головой о грудь К'роба. Крылья дракона рассекали воздух с таким громким свистом, что Роби даже не услышал собственного изумленного возгласа… как будто все простыни, сколько их ни есть в Доме арфистов, вывесили на веревку для просушки и они захлопали все разом.

Второй возглас вырвался у него, когда Спакинт' стал подниматься по спирали, забирая к востоку; высокие здания Дома арфистов уменьшались так стремительно, что у Роби перехватило дыхание — собственно, только поэтому он не вскрикнул, когда дракон пролетел над Форт-холдом. Роби увидел на миг белые пятна — лица людей, глядящих в небо. Интересно, они знают, что это он, Робинтон, летит на бронзовом драконе?

— А теперь не пугайся, Робинтон! — прокричал ему в самое ухо К'роб. — Мы сейчас войдем в Промежуток…

И они нырнули туда! Робинтон едва не задохнулся. Это чудовищное холодное ничто было ужаснее любых его кошмаров.

«Я здесь. Ты летишь на мне вместе с К'робом и женщиной-певицей. С тобой ничего не случится, Робинтон, я об этом позабочусь».

И прежде чем Робинтон успел закричать от страха, они вынырнули из холода и черноты и закружили над совсем другим утесом.

— Под тобой — Бенден-холд, паренек. — К'роб похлопал Робинтона по плечу. — Так что не пищи. И не вздумай обмочить штанишки.

Ошеломленный этим возмутительным предположением, Робинтон напрягся. Но про себя он подумал — тихонько, чтобы даже Спакинт' не услышал и не подумал о нем плохо: если бы они пробыли в ледяном Промежутке хоть на мгновение дольше, он и вправду мог бы опозориться.

«Это случалось со многими, Робинтон, но с тобой не случится никогда».

И Робинтон, приободрившись, выпрямился и разжал пальцы — он обнаружил, что опять изо всех сил вцепился в гребень. Оставалось надеяться, что у дракона и вправду не бывает синяков. На всякий случай он погладил те места, где остались вмятинки от его пальцев. Спакинт' ничего на это не сказал. Он был занят — шел на посадку. Несколько мощных взмахов, и бронзовый дракон опустился перед ступенями, ведущими в не слишком-то большой внутренний двор Бенден-холда.

— Вот они! Спакинт' и К'роб привезли их! Она приехала!

Дверь распахнулась, и оттуда высыпала стайка детей.

Спакинт' изогнул шею, потянувшись к ребятишкам, мчавшимся вниз по ступеням.

«Опять этот шум», — сказал дракон, скорее себе самому, чем своему всаднику или Робинтону. Уже позднее Робинтон узнал, что в Бенден-Вейре у К'роба росло целых пять детей, а потому Спакинт' давно уже научился управляться с детворой, когда она налетала на него, вот как сейчас, и принималась гладить.

Затем поприветствовать Мерелан и ее сына вышли лорд Майдир и леди Хайяра. Леди держала на руках ребенка, а еще одного, судя по виду, носила во чреве. Когда Мерелан соскользнула со спины Спакинт'а, К'роб переставил Робинтона на следующий выступ гребня, чтобы мальчик мог перейти на поднятую лапу Спакинт'а и спуститься на землю. Местная детвора тут же вскарабкалась на дракона — Роби просто опешил при виде подобной неучтивости — и принялась отвязывать сумки. Они ни капельки не боялись дракона, как боялись его Либби и Лексей, — должно быть, потому, подумал Роби, что они здесь, в Бенден-холде, привыкли к драконам. Ведь в Бенден-Вейре Крылатые жили и по сей день.

Дети улыбались Робинтону и вежливо представлялись, но Роби так переполнили новые впечатления, что он не в силах был запомнить, кто есть кто. А потом мама взяла его за руку и повела здороваться с хозяевами холда.

Роби поклонился лорду и леди, как его учили, пожал им руки, встретив доброжелательные улыбки.

— Мы от души надеемся, что вам понравится у нас в Бенден-холде, — сказала леди Хайяра.

Робинтон заметил, что леди очень молодая, лишь ненамного старше Халанны, — а лорд Майдир выглядит даже старше мастера Дженелла.

Затем лорд Майдир велел выйти вперед коренастому подростку, стоявшему у него за спиной.

— Мастер голоса, это — Райд, мой старший сын, — с гордостью произнес лорд, обняв паренька за плечи.

Робинтона затопила непонятная ему самому зависть. Его папа никогда его не обнимал — ни разу в жизни, Роби не помнил такого! А потом вперед, едва не толкнув леди Хайяру, пробралась напористая девочка чуть помладше Райда. Робинтон заметил и замешательство, вспыхнувшее на миг в глазах леди Хайяры, и равнодушный ответный взгляд девочки.

— А это моя старшая дочь, Майзелла, — сказал лорд Майдир.

— Ваш приезд — большая радость для меня, мастер голоса, — с пылом произнесла девочка и пожала Мерелан руку. От волнения у нее перехватило дыхание.

— У нашей Майзеллы приятный голос, — гордо сообщил Майдир, — а у Райда, когда он перестает стесняться, обнаруживается отличный баритон. А у Фаллонера — вот у этого кудрявого паренька — до сих пор сохранился прекрасный дискант…

Фаллонер, стоявший рядом с Робинтоном, пожал плечами, словно говоря: «Ну, что возьмешь с этих взрослых», — и улыбнулся Роби.

Это и была их первая встреча.

— Ну, что ты, — сказала леди Хайяра и, воспользовавшись тем, что Майзелла отступила в сторону, придвинулась поближе к супругу.

Робинтон вздохнул. Он уже успел понять по лицу Майзеллы и по ее повадкам, что у мамы будет предостаточно хлопот с этой девчонкой. Судя по тому, как у мамы дернулся уголок губ, она тоже все поняла. Но Мерелан успокаивающе улыбнулась и сказала, что с радостью научит всех желающих петь правильно.

— По правде говоря, она больше визжит, чем поет, — с заговорщицким видом тихонько сообщил Фаллонер Робинтону. В глазах у него плясали смешинки. — Ну, как тебе, понравилось летать на Спакинт'е? Они бросали жребий, и К'роб выиграл. Он вообще везучий. — Заметив, что этот поток откровений совершенно ошеломил Робинтона, Фаллонер добавил: — Понимаешь, я вообще-то родился в Вейре, но отец решил, что мне нужно пожить и поучиться тут. Вот я и учусь.

— Ты родился в Вейре? — уставился на своего собеседника Робинтон.

— Ну да, и ни клыков, ни хвоста у меня нету и никогда не будет, даже если я запечатлю бронзового. — На миг на тонком лице мальчишки застыло решительное выражение, но оно сразу же сменилось беззаботной улыбкой. — И я его запечатлю. И стану предводителем Вейра. И спасу Перн от Падений.

— Вправду? Кортат' сказал, что, когда в небе Нити, драконы должны сражаться.

— Можешь не сомневаться! — энергично сказал Фаллонер — а потом удивленно моргнул. — Кортат' разговаривал с тобой?

— Фаллонер!

Мальчишки дружно обернулись на зов лорда Майдира.

— Ты знаешь, где находятся комнаты, приготовленные для мастера голоса и Робинтона? — сказал лорд Бендена. — Почему бы тебе не показать Робинтону дорогу и не помочь отнести вещи?

— Конечно, лорд Майдир, — поспешно ответил Фаллонер. Он обернулся к Робинтону. — Какие сумки твои?

Роби оглядел груду вещей, сложенную на ступенях, и впал в замешательство. Очень уж внезапным оказался отъезд. Все вещи за него уложила мама.

— Вот эти две, с красными полосками, — показала Мерелан и успокаивающе похлопала Роби по плечу. — И еще вот эта, самая маленькая.

Маленькую сумку Робинтон узнал: именно туда мама переложила содержимое его стола, совсем недавно — и все же Роби казалось, что за этот недолгий срок произошло нечто очень важное.

Фаллонер сунул маленькую сумку в руки Робинтону, а сам поднял остальные, хотя Роби и попытался забрать одну из них.

— Да брось, я сам. Неси лучше эту, — сказал Фаллонер и добавил, усмехнувшись: — Ты еще не знаешь, сколько ступенек отсюда до ваших комнат! Пошли.

И они направились в холд, а за спиной у них Майзелла и Райд заспорили, кому достанется честь нести сумки певицы Мерелан. Дети горели желанием немедленно показать ей их классную комнату, а взрослые пытались немного унять их воодушевление и энтузиазм.

* * *

Робинтон достаточно часто бывал в главном здании Форт-холда, чтобы сразу же заметить: Бенден значительно уступает Форту по размерам. Форт был самым первым из Великих холдов. Бенден возник намного позже, и его возводили уже без помощи техники Предков, позволявшей строить куда быстрее и лучше. Главное здание было обращено фасадом на юго-восток, и потому в нем было достаточно светло. По размерам оно не уступало Дому арфистов.

— Вон по той лестнице нам ходить не положено, — сообщил Фаллонер, указывая на величественную лестницу, расположенную посреди северного крыла здания. На высоте первого пролета лестница разделялась надвое и расходилась по дуге. — Направо — покои семьи лорда. Он живет во внешнем ярусе. — Он провел Робинтона в небольшой коридорчик. — А мы ходим тут. Я покажу тебе самый короткий путь. Постарайся запомнить.

Коридор казался бесконечным; светильники, укрепленные на стенах, отбрасывали неяркие полосы света. Лестницы были вырублены в камне, и за сотни Оборотов их ступени успели немного истереться.

Робинтону казалось, будто они поднялись довольно высоко, прежде чем Фаллонер свернул направо. На самом деле это был всего лишь третий пролет. Повернув, мальчишки очутились в длинном коридоре, уходящем в обе стороны; пол коридора покрывала тонкая дорожка, отчасти заглушающая шум шагов. Фаллонер свернул налево. Робинтон подумал, что они, наверно, идут сейчас вдоль внешней стены холда. По обе стороны коридора располагались двери. Здесь на стенах тоже висели светильники, но многие из них уже нуждались в замене.

— Это наша работа — менять их. Не считая всего прочего, — с улыбкой сказал Фаллонер Робинтону, когда они миновали третий потухший светильник.

— А в цехе арфистов это делают ученики, — отозвался Робинтон. Он слегка запыхался, стараясь не отставать от своего длинноногого провожатого.

— Лорд Майдир — человек справедливый, и леди Хайяра тоже, так что не верь тому, что про нее болтает Майзелла, — почему-то добавил Фаллонер и поинтересовался: — Тебе сколько Оборотов?

— Девять.

— Неплохо, — одобрительно отозвался Фаллонер.

— А что такое? — спросил Робинтон.

Но тут они снова повернули. Коридор, в котором они очутились на этот раз, был намного шире предыдущего, и пол здесь был застелен ковром, так что шагов совсем не было слышно. Все вокруг очень напоминало тот ярус Дома арфистов, где жили мастера.

— Вот, мы почти пришли, — сообщил Фаллонер. — И мы всех обогнали.

Он победно улыбнулся, распахнул приоткрытую дверь и вежливо пропустил Робинтона вперед.

— Так это здесь мы будем жить?! — воскликнул Робинтон и завертелся на пятке, озираясь по сторонам. Сквозь четыре узких высоких окна — комната была куда больше той, что служила им жилищем в цехе арфистов, — лился солнечный свет. В углу стояла концертная арфа, и потому Робинтон решил, что в этой комнате будут проходить занятия — с чего бы иначе устанавливать здесь такой громоздкий инструмент? Правда, столов тут не было. А где же тогда рассаживать учеников?

— Твоя комната вот, — сказал Фаллонер и двинулся по толстому ковру к двери, расположенной справа.

Робинтон поспешно нагнал его. Глазам мальчика предстала комната примерно такого же размера, что и дома. Робинтон вздохнул с облегчением. Фаллонер забрал у него сумку, с которой Робинтон обычно ходил на занятия, и бросил ее на кровать, а остальные две поставил на пол. Затем, схватив Робинтона за руку, он подвел его к дверям в противоположной стене.

— У тебя тут даже собственная ванна есть! — сообщил он, распахнул дверь и снял колпак со светильника, чтобы продемонстрировать местные удобства.

Дома у них был туалет и большой таз для мытья, но здесь — здесь была настоящая ванна! Да такая, что в ней можно вытянуться во весь рост! Маме это понравится.

Вторая дверь вела во вторую спальню, обставленную столь же роскошно, как и главная комната. Она, правда, была поменьше, но все равно превосходила размерами комнату, которую родители Роби занимали в Доме арфистов.

Робинтон присвистнул, удивленно и одобрительно, и пошел по комнате, разглядывая мебель и картины, висящие на стенах.

— Ну, как? — поинтересовался Фаллонер, склонив голову набок. Изумление Робинтона явно забавляло его.

— Маме непременно понравится. Она любит темно-красный цвет.

Тут из коридора послышались голоса — это подоспели все остальные. Увидев, что мальчишки добрались так быстро, леди Хайяра удивилась. Жестом она пригласила Мерелан войти.

— Мама, у нас тут даже ванна есть! — воскликнул Робинтон. — Я в нее весь помещусь!

Мерелан рассмеялась, а Майзелла, маячившая у нее за спиной, презрительно приподняла брови. Робинтон едва не разозлился, но Фаллонер подмигнул ему, как бы напоминая: «Я тебя предупреждал».

— Она куда больше, чем ванны в цехе, — защищаясь, добавил Робинтон.

— Мы провели в холд воду из горячего источника в Вейре, — пояснила леди Хайяра. — Это просто благодать! Ведь в других холдах воду для мытья приходится греть. Надеюсь, Мерелан, вам здесь понравится, — добавила леди, показывая гостье большую спальню. — Если вы предпочитаете, чтобы сын спал в вашей комнате, здесь вполне хватит места для детской кроватки… Мерелан рассмеялась.

— Спасибо, конечно, но Робинтон уже большой, и ему нужна собственная комната.

Робинтону очень хотелось показать Майзелле язык — больно уж высокомерный у нее был вид, — но он знал, что маме это не понравится. Кроме того, Майзелла напоминала ему Халанну, и Робинтону вовсе не хотелось обзавестись еще одним недоброжелателем.

— Ну, ладно. Значит, он будет жить здесь. Идите, дети. Вы еще успеете наговориться за ужином, — сказала леди Хайяра, поудобнее перехватывая ребенка, которого держала на руках. — Я прослежу, чтобы вам прислали что-нибудь перекусить — вы же пропустили обед из-за перелета. Мы будем ужинать через два часа. Мы находимся восточнее вас, и время здесь немного смещено.

Мерелан улыбнулась с благодарностью и проводила хозяйку холда до дверей. Дети последовали за ней. Когда они ушли, Мерелан повернулась к Роби.

— Ну вот! — глубоко вздохнув, произнесла она, а потом улыбнулась сыну — правда, как-то печально. — Давай теперь посмотрим твою комнату, радость моя.

— Знаешь, ма, она похожа на мою комнату в цехе… Робинтон умолк. Увидев, как печально улыбается мать, он решил, что не стоит спрашивать сейчас, почему они так внезапно покинули цех.

Он остался на месте, а мама тем временем заглянула в его комнату и бегло ее оглядела.

— Вы с Фаллонером уже успели подружиться? — спросила Мерелан, вернувшись. Она принялась бродить по комнате, рассеянно прикасаясь к разным предметам.

— Он родом из Вейра! — сообщил Робинтон. Этот факт до сих пор вызывал у него благоговейный трепет.

— Да, верно. И я надеюсь, что он будет учиться так же охотно, как и все остальные. Ведь я именно за этим сюда приехала — учить их.

С этими словами она уселась в кресло — и залилась слезами.

Робинтон бросился к ней, обнял и принялся гладить по голове. Он очень редко видел маму плачущей. Мерелан прижала сына к себе. Рубашка его промокла от слез, но Робинтон не замечал этого. Он все обнимал маму и твердил, что все в порядке, что они вместе, что в Бенден-холде хорошо, что лорд Майдир добрый и что он рад их приезду.

— Да, тут нам все обрадовались, ведь правда? — отозвалась в конце концов Мерелан, встряхнулась и выпрямилась. — Извини, Роби, что я так внезапно сорвала тебя с места. Но лорд Майдир очень просил, чтобы я приехала: здесь есть очень талантливые дети, и их нужно учить. И мне вдруг показалось, что это хорошая идея. Почему бы нам с тобой немного не отдохнуть от цеха? Мастер Дженелл согласился со мной и посоветовал принять предложение лорда Майдира. И там уже был этот дракон…

— Его зовут Спакинт', — сказал Робинтон, когда мама замолчала.

Мерелан улыбнулась и смахнула с ресниц последние слезы.

— А откуда ты знаешь?

— Он мне сказал.

— К'роб?

— Нет, Спакинт'.

Мерелан склонила голову набок.

— Ты слышишь драконов?

— Ну да. Когда они хотят со мной говорить, я их слышу.

— Роби! — Мерелан крепко обняла сына. — Это мало кому дано. Может, это даже означает, что ты способен запечатлить дракона — а тогда все решилось бы само собой, — пробормотала она, скорее отвечая на собственные мысли, чем обращаясь к Робинтону.

— А я могу быть сразу и всадником, и арфистом? Драконы так и не сказали ему ничего определенного — может, мама знает ответ?

— Думаю, это зависит от многих вещей, — сказала Мерелан, вытирая глаза. Теперь она выглядела почти как всегда. — Важнее всего — когда появится следующая кладка. Понимаешь, во время Интервала драконы редко откладывают яйца, а запечатлить дракона можно лишь с двенадцати Оборотов, и дети, рожденные в Вейре, обладают определенным преимуществом. Ну что ж, по крайней мере, так ты побольше узнаешь о Вейрах, а это только к лучшему.

Робинтон не понял, что имеет в виду мама, но он был совершенно не прочь узнать о Вейрах побольше. Лорд Грогеллан запретил кому бы то ни было соваться в покинутый Форт-Вейр. Видимо, именно поэтому всякий мальчишка, которому сравнялось двенадцать, считал своим долгом провести там ночь — иначе его сочли бы трусом.

— А мне разрешат побывать в Вейре? — жадно спросил Робинтон. Если он узнает, что представляет из себя обитаемый Вейр, то и в заброшенном будет уже не так страшно.

— Думаю, да. Я приехала, помимо всего прочего, еще и за тем, чтобы помогать К'гану, нынешнему певцу Вейра. Он очень хочет учиться. — У Мерелан вырвался короткий смешок. — Я буду так занята, что не… — Она оборвала фразу на полуслове и встала с кресла. — Ну, ладно, давай устраиваться на новом месте. Или ты уже проголодался и хочешь попробовать, чем нас угощают?

Робинтон заметил блюдо со сладким печеньем и ткнул пальцем в него.

— Хорошо, возьми несколько штук — только немножко, чтобы не перебить аппетит. И я тоже возьму одно. Очень уж хорошо они пахнут. Свежее печенье, и не хуже того, что печет Лорра.

За разговором они принялись разбирать вещи Робинтона.

— Мне не хотелось перегружать дракона, радость моя, — сказала Мерелан, — поэтому я оставила кое-что из твоих вещей в цехе. Но твой последний барабан и несколько дудочек я прихватила… И у нас есть моя гитара. А может, мы найдем здесь подходящее дерево, и ты сделаешь гитару для себя. Ведь мастер Бослер сказал, что ты можешь начать готовить дерево — а это самая длительная процедура при изготовлении гитары. Ну, это ты и сам знаешь. Кишки для струн мы тоже, думаю, найдем, когда дело дойдет до них. А вот твоя новая праздничная одежда — тут. В Бендене Встречи проходят чаще, чем у нас. Лорда Майдира и леди Хайяру здесь любят. А в этой комнате у нас будут проходить занятия. Может, тогда эту сумку прямо здесь и оставим? Ну вот, все готово. Теперь ты можешь помочь мне.

Помогая маме, Робинтон обнаружил, что она не взяла почти ничего из одежды для себя — только одно платье для Встреч и еще одно длинное, красивое платье, в котором она обычно выступала на концертах. А когда Мерелан достала пачку нот, с которыми сейчас работала, там начисто отсутствовали листы, исписанные размашистым отцовским почерком. Все это было странно. У Робинтона неприятно заныло под ложечкой, и повинно в том было отнюдь не печенье.

— Мама, а папа будет жить с нами?

Она на миг застыла, потом повернулась к Робинтону, и лицо ее было необычно суровым.

— Это будет зависеть только от твоего отца, Робинтон, — сказала она и, снова отвернувшись, принялась укладывать вещи в верхний ящик шкафа. — Скорее всего, он приедет сюда, в Бенден, на весеннюю Встречу, — добавила она уже совершенно другим тоном — как будто ей все равно. — Ну а теперь давай мыться, а то до ужина, пожалуй, осталось не так уж много времени.

Она махнула рукой в сторону окна — в комнате стало заметно темнее, — а потом решительно опустила тяжелые шторы, словно отгораживаясь от чего-то еще, помимо последних лучей заходящего солнца.

Вечером, за ужином Робинтона посадили среди детей. За столом, где сидели его ровесники, народу было много — Робинтон насчитал двадцать четыре человека, — но Фаллонер придержал для Робинтона местечко рядом с собой.

— Ты уже относил его вещи наверх, — возмутился один из сыновей владельца холда, норовя умоститься справа от Робинтона. — Мама сказала, что мы все должны помочь ему освоиться здесь, и твоя очередь уже прошла.

— Мы с Робом друзья, — важно произнес Фаллонер. — Но ты, Хайон, можешь сесть по другую сторону. Это старший сын леди Хайяры, — добавил он и представил Робинтону остальных детей, сидевших на этом краю стола: — Рядом с ним сидит Раза, дальше — Нейприла, Анта, Джонно, а вон там — Древалла.

Робинтон улучил момент и присмотрелся к главному столу, где об руку с лордом Майдиром сидела его мама. Райд сидел слева от нее, а Майзелла — рядом со своей мачехой.

— Их пересадили за взрослый стол в прошлом году, — фыркнув, сообщил Фаллонер. Он взял с сервировочного столика хлеб и доску и принялся нарезать буханку аккуратными ломтями, а потом передавать хлеб вдоль стола, пока все не получили по куску. — Спорим, сейчас будет рагу? — сказал он — и оказался совершенно прав. На столе появился большой горшок.

— Моя очередь! — заявила Анта. Она вскочила и схватила половник, опередив Фаллонера.

— Ладно, так и быть, — согласился он. — Только смотри, не разлей.

Усевшись на место, он дружески ткнул Робинтона локтем в бок и улыбнулся.

Робинтон заметил, что на главный стол вместо рагу сперва подали суп, а потом ломти жареного мяса, соусы, блюда с овощами и хлеб. А еще он заметил, что мама вяло ковыряется в тарелке и почти ничего не ест, хотя мило беседует с лордом и его сыном и вроде бы держит себя в руках. Правда, улыбалась она сейчас куда меньше, чем в Доме арфистов, и ни разу за весь ужин Робинтон так и не услышал ее смеха. Рагу было вкусным, и хлеб тоже, а Робинтон действительно проголодался. Потом на главный стол подали десерт — маленькие пирожные и фрукты; на детский стол лакомств не подавали. Наверное, его матери оказали особый прием — ведь она же мастер голоса! Уважительное отношение к матери казалось Робинтону совершенно правильным и справедливым. Особенно когда ему тоже что-нибудь перепадало.

После того, как взрослые покончили с едой, Мерелан запела. Песню подхватило множество голосов, и получился такой слаженный хор, что Робинтон даже удивился: и зачем только Бендену понадобилась в учителя его мама? Хороший подмастерье вполне справился бы с их обучением. А, ей еще нужно учить Майзеллу. Робинтон скривился. Девочка пела так громко, что сразу становилось ясно: она совершенно уверена в своем необыкновенном таланте. Нет, голос и правда неплох, только зачем же так орать? И дышать правильно она не умеет.

Мерелан спела всего четыре песни, а потом, ободряюще улыбнувшись музыкантам, кивком подозвала их поближе к главному столу. Там было два гитариста — высокий бледный мужчина и молодой парень — судя по внешности, то ли его сын, то ли племянник. Еще был скрипач — он почему-то держал инструмент на коленях, вместо того чтобы прижимать его к подбородку, но управлялся с ним виртуозно; женщина-флейтистка, двое молодых парней с дудочками и барабанщик, искусно поддерживавший ритм. И, конечно же, после ободряющей улыбки Мерелан весь холд хором запел первую песню. Робинтон решил, что получается вполне прилично, но сам к хору не присоединился. А вот Фаллонер запел. У него оказался хороший сильный голос, переходный от дисканта к альту. Прочие дети, сидевшие за столом, тоже подхватили песню — возможно, желая покрасоваться перед Робинтоном. Но Робинтону это было не в новинку — ученики в Доме арфистов точно так же выделывались перед новичками, — и потому он притворился, будто ничего не замечает.

Мама всегда говорила ему, что с людьми надо вести себя любезно, где бы ты ни находился. А еще она говорила, что ни один настоящий певец не станет стараться заглушить других певцов. Особенно часто она повторяла эти слова после той неприятной истории с Халанной. Робинтон искренне понадеялся, что Майзелла все-таки не доставит ей столько хлопот.

Робинтон не спел вместе с мамой и новую песню, которую она исполнила последней, хоть и знал слова. Спев ее, Мерелан извинилась за краткость выступления и пообещала, что впредь, когда привыкнет к здешнему времени, будет петь больше.

Она уселась на свое место, а присутствующие разразились рукоплесканиями и одобрительными возгласами.

Фаллонер слегка подтолкнул Робинтона локтем в бок и встал.

— Ты найдешь дорогу к вашим комнатам, Роб? — спросил он. — Нам теперь следует уйти и оставить взрослых одних.

Леди Хайяра тоже поднялась и жестом велела детям удалиться. Те послушно потянулись к выходу. Мерелан поймала взгляд Робинтона и знаком попросила его подождать.

— Я пойду с мамой, — сказал он.

— Везет тебе, — еле слышно вздохнул Фаллонер. — Подумать только — собственная комната! Нас в спальне шесть человек. Впрочем, в Вейре было то же самое, — философски заметил он. — Ладно, увидимся завтра утром.

— Спасибо тебе, Фаллонер, — сказал Робинтон немного застенчиво, но от чистого сердца.

Фаллонер улыбнулся в ответ и, собрав малышей, повел их к лестнице.

* * *

Мать так и не рассказала Робинтону, что же на самом деле заставило их покинуть Дом арфистов, но он вскоре обнаружил, что жители холда Бенден никак не могут поверить своему счастью: к ним прибыла сама знаменитая Мерелан! А уж после того, как она отучила Майзеллу вопить и поставила ей голос, Мерелан стали просто обожать, причем не только сводные братья и сестры девушки, но и многие взрослые обитатели холда. Лорд Майдир был человеком хорошим и, в общем-то, справедливым, но он души не чаял в дочери. Майзелле уже исполнилось шестнадцать, но она, не в пример своему брату Райду, не могла похвастаться ни мудростью, ни даже здравым смыслом. Райд казался Робинтону чересчур скучным и строгим, но он унаследовал от отца представление о порядочности и охотно прислушивался к любым замечаниям людей по поводу управления Великим Холдом. Его, в отличие от сестры, любили. Кроме того, существовало безмолвное соглашение о том, что старших детей леди Хайяры — Хайона, Разу и Нейприлу — следует защищать от Майзеллы: та или бессовестно изводила их, или не обращала на них ни малейшего внимания, в зависимости от того, какая блажь на нее находила.

Робинтону такая тактика была знакома — он еще помнил выходки Халанны, — а потому он быстро научился улыбаться и держать язык за зубами. Правда, вскоре он почувствовал себя отомщенным — когда мама предложила Майзелле петь с ним дуэтом. Робинтон знал, что у него хороший дискант и что мама и мастер Уошелл отлично его обучили. Предполагалось даже, что он займет место первого дисканта, когда у Лондика начнет ломаться голос; но Робинтон не раз видел, что происходит с учениками, которые перестают совершенствоваться. А кроме того, если бы он начал задаваться, мама сразу же надрала бы ему уши.

За время общения с Халанной Мерелан выработала несколько приемов по усмирению излишнего самомнения.

— Петь вместе с ребенком? — возмутилась оскорбленная Майзелла.

— Если ты будешь петь вместе с хорошо поставленным дискантом, каковым обладает мой сын, — Мерелан подчеркнула эти слова, — ты увидишь, насколько больше тебя он знает о пении. Итак, начнем с «Настало время».

Мерелан подняла руку, приготовившись отбивать такт, и едва заметно подмигнула Робинтону. Тот взял воздух. Он прекрасно понял, чего хочет от него мать: чтобы он перекрыл голос Майзеллы. Он-то, в отличие от девушки, умел вести в дуэте. Майзелла едва не пропустила момент, когда ей следовало вступить, — так таращилась она на Робинтона. Робинтону это доставило искреннее удовольствие. Остальным ученикам тоже — если судить по шепоткам, поползшим по классу.

Майзелла, конечно же, попыталась перекричать Робинтона, но Мерелан перестала отстукивать ритм и строго выговорила ей:

— В дуэте для достижения наилучшего впечатления голоса должны гармонировать. Мы знаем, Майзелла, что ты способна голосом вышибать пауков из паутины, но в этой комнате нет ни единого паука, — сказала Мерелан и неодобрительно взглянула на хихикающих учеников. — Начинай со слов «Настало время» и пой вместе с дискантом, а не старайся его перекричать.

На этот раз Майзелла убавила громкость и даже умудрилась почувствовать, что при этом общее звучание изменилось, — но, судя по насупленному виду, не очень-то обрадовалась.

— Вот это уже намного лучше, Майзелла. Намного лучше. А теперь попробуем, получится ли у нас вплести в эту песню третий голос.

И, когда началась тема сопрано, запела сама Мерелан, на собственном примере показав, что она имела в виду, говоря о гармонии голосов.

Когда песня закончилась, ученики зааплодировали.

* * *

— Ты мне не сказал, что умеешь так петь! — обиженно сказал Фаллонер Робинтону, когда они выскочили во Двор, погулять полчаса в перерыве между уроками.

— А ты не спрашивал, — с улыбкой отозвался Робинтон.

— Ты нарочно выжидал, чтобы проучить Майзеллу?

— Ничего я не выжидал, — сказал Робинтон, постукивая об землю большим мячом. На столбе был закреплен металлический обод, и мальчишки состязались, кто больше раз попадет мячом в кольцо. Роб был искусным игроком, но на этот раз, прицелившись, он увидел вдали летящих драконов и позорно промазал.

Фаллонер перехватил мяч у Хайона и послал прямиком в кольцо, ловко поймал и вернулся к белой черте, чтобы повторить бросок.

Робинтон не обращал на товарищей ни малейшего внимания; он жадно смотрел вслед стремительно удаляющемуся драконьему клину.

— Ты побыстрее привыкай к драконам в небе, а то вечно будешь упускать мяч, — сказал Фаллонер, когда они после перемены возвращались в класс.

— Тебе хорошо говорить, ты привык, — сказал Робинтон. — А я когда вижу их — это для меня словно музыка. Не знаю даже, как сказать.

Фаллонер как-то странно взглянул на приятеля.

— Я, пожалуй, понимаю. Вот я точно так же поразился, когда ты запел лучше всех арфистов, каких я только встречал. Слушай, а пошли попугаем стража порога!

Он заулыбался во весь рот.

Робинтон ошеломленно уставился на него.

— Но ты же родом из Вейра!

— Ну и что? Стражи — не драконы, а это так забавно — заставить их завопить громче…

Договорить Фаллонер не успел, поскольку Робинтон сшиб его наземь и навалился ему на грудь, сжав кулаки.

— Я никогда не позволял изводить стражей, ни в цехе, ни в Форте, и тут не позволю! — с нажимом произнес он. — Обещаешь, что не будешь его дразнить?

И он занес руку для удара.

— Но я же ничего плохого ему не делаю…

— Раз он кричит, значит, ему плохо. Обещаешь?

— Ладно, Роб, как скажешь. — Точно?

— Клянусь своей надеждой летать на драконе! — с жаром произнес Фаллонер. — А теперь отпусти меня. Мне камень давит в ребра.

Робинтон помог другу подняться и отряхнуть пыль с одежды.

— Смотри, чтобы я тебя не поймал на нарушенном слове.

— Я же сказал! — угрюмо отозвался Фаллонер. — Что на тебя такое нашло?

— Я просто не выношу их крика. — Робинтона передернуло. — Он меня пробирает от макушки до пяток. Как будто мелом по доске скрипит.

— Что, вправду? — Теперь передернуло и Фаллонера. — А мне ничего, просто…

Робинтон занес кулак для удара, но Фаллонер успел вскинуть руки в защитном жесте.

— Я сдержу слово.

Но он по-прежнему недоуменно покачал головой. С чего только Робинтон так раскипятился?

* * *

Конечно же, в Бенден-холде были и другие учителя. Они обучали чтению, письму и счету — всему тому, что каждый ребенок должен усвоить к двенадцати Оборотам. А потом детей либо отдавали в обучение в цех, если у них выявлялась склонность и способности к какому-нибудь ремеслу, либо приставляли к работе по хозяйству. В таком большом холде, как Бенден, учеников было много, и их делили на группы по возрасту и способностям. Но все они каждый день занимались с мастером голоса.

Постепенно Мерелан научила детей нотной грамоте, подолгу пела с ними гаммы. Робинтон ей помогал — он ведь намного обогнал даже Фаллонера и Хайона, прежде обучавшихся у местного арфиста. Его эти обязанности не тяготили. Он радовался, что малыши усваивают урок быстрее обычного, ведь он знал, как именно надо все объяснять — точно так же, как он объяснял трудные уроки Лексею. А когда они оставались одни, мама наставляла его и подсказывала, какой инструмент лучше взять для того или иного его сочинения. Ведь Робинтон по-прежнему продолжал сочинять музыку. Он просто не мог ее не сочинять. Мелодии бились в висках до тех пор, пока Робинтон не выпускал их на волю. Особенно часто они приходили, когда Роби видел летящих драконов. А поскольку Робинтон привык помалкивать, то никто, даже Фаллонер, не знал, что песни, которые Мерелан разучивает с детьми, написал Робинтон.

— Здесь все-таки не цех арфистов, Роби, — осторожно объяснила ему мама в тот день, когда собралась приступить с классом к изучению первой из его песен. — Это там тебя все знали. Мне не хочется ставить тебя в невыгодное положение. Ты понимаешь, о чем я?

Робинтон ненадолго задумался.

— Ага. Майзелла просто лопнет со злости, если ей придется петь мою песню. — Потом он ухмыльнулся и мечтательно произнес: — Ма, а можно, мы ей все-таки когда-нибудь об этом скажем?

Мерелан взъерошила ему волосы.

— Непременно, радость моя. Когда настанет благоприятный момент, хорошо?

— «Благоприятный» — это значит удобный?

Мерелан хмыкнула.

— Можно сказать и так.

— Арфисты часто говорят это слово.

— Чтобы быть арфистом, недостаточно просто знать много песен и уметь их спеть…

— И даже недостаточно знать, какую когда лучше спеть, — договорил за нее Робинтон.

Мерелан взяла лицо сына в ладони и взглянула на него, задумчиво и немного печально.

— Думаю, мой милый, из тебя получится прекрасный арфист.

— Я тоже так думаю, — ответил Робинтон и проказливо улыбнулся.

Мерелан на миг прижала сына к себе, а потом попросила показать, как он сделал задания по теории полифонии.

* * *

Несколько дней спустя Мерелан после ужина попросила Майзеллу спеть новую песню. Сперва, когда девушка только начала, присутствующие продолжали беседовать, но постепенно в зале воцарилась тишина; и немудрено — теперь голос Майзеллы звучал намного лучше. Майзелла, раскрасневшаяся, довольная успехом, уселась на место. Она не поняла, что хлопают ей скорее от облегчения, чем от восхищения. А потом Мерелан и Робинтон спели дуэт, который они разучивали на занятиях.

Мерелан уже успела отобрать среди обитателей холда обладателей хороших голосов, и постепенно у них составился четырехголосный хор. Кроме того, к оркестру добавилось еще несколько инструментов, а хор выучил немало новых песен.

Через шесть недель после переселения Мерелан с сыном в Бенден Фаллонер сообщил Робинтону, что в холде скоро будут гости: предводитель Вейра и некоторые из командиров крыльев со своими женщинами.

— А что, они часто здесь бывают? — благоговейно спросил Робинтон.

Интересно, мама попросит его спеть для всадников? Ведь после ужина наверняка будут петь и играть. Фаллонер пожал плечами.

— Довольно часто. С'лонер и лорд Майдир хорошо ладят между собой, потому что Бенден верит во всадников, а Карола, госпожа Вейра — дочь старшей сестры Хайяры. Так что они приходятся друг другу родней.

— С'лонер? — Робинтон недоверчиво уставился на друга. Он знал, как принято именовать детей в Вейрах: как правило, имена составляются из частей отцовского и материнского. — Твой отец — предводитель Вейра?

— Ну да, — Фаллонер снова пожал плечами. Потом он рассмеялся — уж больно потрясенный был у Робинтона вид. — Именно поэтому я и уверен, что смогу запечатлить бронзового и что я выйду на площадку Рождений, когда появится новая кладка. В нашем роду было немало предводителей Вейра. — Он с гордостью выпрямился. — И именно поэтому я должен знать и уметь больше, чем мог бы научиться в Вейре. У нас там нет мастера цеха арфистов. Раз мне предстоит возглавлять Вейр во время нового Прохождения, мне следует знать больше обычного бронзового всадника, верно?

— Наверно, да, — пробормотал Робинтон. Ему никак не удавалось освоиться с тем, что его друг занимает столь высокое положение.

— Слушай, Роби, хватит на меня таращиться, а? — и Фалл онер дружески ткнул его в плечо.

* * *

Вернувшись домой, Робинтон рассказал обо всем матери.

— Я уже знаю, милый. Потому я и радовалась, что вы подружились. Фаллонер — добрый паренек и достаточно разумный, чтобы стремиться к знаниям. А мне кажется, что тебе было бы очень полезно побольше узнать об устройстве Вейра. Особенно теперь, когда у нас остался всего один.

Она застыла, глядя куда-то вдаль.

— Значит, в Балладе Вопросов поется об этом?

— Я и не знала, что ты ее знаешь, — почти резко произнесла Мерелан и внимательно взглянула на сына. — Откуда ты о ней узнал?

— Нашел, когда копировал в архиве ноты, изъеденные червями. Мастер Оголли говорит, что я пишу аккуратно, ты же знаешь.

Робинтон горделиво приосанился.

— Знаю, радость моя. — Мерелан провела ладонью по густым темным волосам мальчика. — А музыку к этой песне ты тоже знаешь?

— Конечно, знаю, ма! — слегка обиделся Робинтон.

Уж мама-то могла бы знать, что, стоит ему раз услышать или прочесть с листа какую-нибудь мелодию, и он ее уже не забудет!

— Вот и замечательно, милый. — Она снова погладила его по голове. — Ну, тогда освежи ее в памяти. Возможно, сегодня вечером она окажется весьма уместной. А дискант придаст ей выразительности. Да, милый, повтори ее.

* * *

Робинтон думал, что Фаллонер сегодня сядет за главный стол. В конце концов, С'лонер — его отец. Но Карола матерью ему не была, и Фаллонер уселся на свое обычное место, рядом с Робинтоном, пробормотав невнятно, что, мол, не нравится мачехе С'лонеров молодняк…

— А разве молодняк — это не маленькие драконы? — Не только, — фыркнув, отозвался Фаллонер. — У нас, — пояснил он, ткнув себя большим пальцем в грудь, — принято так говорить о себе. А она может рожать только девчонок. Если вообще может.

Робинтон решил про себя, что сейчас, наверное, неподходящий момент для расспросов о Вейре. А кроме того, сегодняшний обед стал праздничным, поскольку из Нерата на драконах привезли краснофрукты и прочие деликатесы. Хватило даже нижнему столу.

Робинтон с благоговением следил, как драконы доставили всадников во двор холда, позволили разгрузить себя, а потом взмыли на вершину Бенденского утеса и расположились на уровне сигнальных вышек. Золотая королева Фейрит'а устроилась в центре, а остальные десять драконов, среди которых был и ее самец, расселись вокруг нее, словно стражи. Охранять ее было глупо: на всем Перне не было ни единого существа, которому могло бы прийти в голову напасть на королеву — а уж тем более на одиннадцать драконов сразу. Они казались Робинтону прекраснейшими созданиями на свете, их огромные прекрасные глаза искрились в лучах весеннего солнца. Робинтон и не думал, что бронза может иметь столько оттенков.

«Кортат'! Килминт'! Спакинт'!» — храбро позвал он.

Никто не откликнулся на его зов. Может, никого из его знакомых бронзовых здесь не было. Робинтон пока еще не научился толком отличать одного дракона от другого. А может, они не могли сейчас разговаривать с каким-то мальчишкой — ведь они охраняли королеву.

Вечернее празднество было даже более роскошным, чем предшествовавшее ему обеденное угощение. Кроме акробатов, прибыл еще и фокусник. Он заставлял разные вещи исчезать, а потом доставал их откуда-нибудь — то из-за уха Райда, то из рукава Майзеллы. Он превращал свой плащ в крохотную собачонку и извлекал из пустой шляпы маленькую тоннельную змейку.

Когда фокусник закончил свое представление и все расселись, Мерелан знаком велела группе певцов и музыкантов, с которыми она репетировала, занять свои места. Робинтон поспешно присоединился к ним. В честь таких гостей, как всадники, надлежало исполнить Балладу о Долге — учебную Балладу, которую заучивали одной из первых. Насколько знал Робинтон, именно с нее начиналась каждая Встреча. Бросив быстрый взгляд на всадников, Робинтон понял, что они именно этого и ожидали. Неожиданностью для них стали прекрасный аккомпанемент и уровень подготовки солистов. Робинтон дождался сигнала матери и, запев первую строфу, поймал на себе изумленный взгляд С'лонера. Да и то сказать, ради таких редких слушателей Робинтон постарался на совесть.

На протяжении всей Баллады С'лонер широко улыбался и отстукивал ритм, а когда хор дошел до слов «Если Нити над тобой — всадники взлетают в бой!», он захлопал первым. Но и прочие слушатели не отставали с аплодисментами, и их энтузиазм был совершенно естественным.

Потом вперед вышла Майзелла. Робинтон услышал, как по рядам зрителей пробежал шорох — то ли смятения, то ли раздражения. Но Мерелан уже успела крепко обломать ученицу, и зрителей ожидал приятный сюрприз.

Если раньше девушка выходила к зрителям с вызывающим видом, словно говоря: «Я собираюсь петь, а кому не нравится меня слушать — тем хуже для него», — теперь она спокойно, как подобает профессионалу, выпрямилась и оглянулась на Мерелан, которая собиралась аккомпанировать ей на гитаре.

На лицах предводителя Вейра и Каролы отразился искренний испуг. Майзелла запела. И даже С'лонер посмотрел на девушку с одобрением. Он что-то негромко сказал Майдиру, тот кивнул в ответ и заулыбался.

Майзелла спела вместе с хором песню из четырех куплетов. Ей хлопали от души; девушка действительно добилась значительных успехов. Когда она вернулась на место, ее провожал одобрительный гул.

Мерелан дала сигнал хору, и они запели новую балладу, недавно сочиненную в цехе арфистов. Баллада оказалась настолько зажигательной, что к концу буквально все слушатели топали или хлопали, отбивая ритм.

Затем оркестр заиграл новую вещь. Робинтон заметил, что в нескольких местах они слегка сфальшивили; но он знал, с каким усердием трудились над этим произведением музыканты. Еще несколько репетиций, и им не стыдно будет выступить на любой Встрече. Но все-таки Робинтон радовался, что ему будет аккомпанировать мама. Их номер был следующим. Мерелан жестом подозвала сына к себе. В одной руке у нее была флейта, а второй она обняла сына за плечи. Певица обратилась к зрителям с кратким вступлением:

— Это очень старая песня. Она должна быть в репертуар каждого арфиста, но в последнее время ею прискорбнейшим образом пренебрегали. Ее нет даже в богатейшей библиотеке Бендена, а потому, я думаю, настало время вновь представить эту песню вашему вниманию. — Мерелан улыбнулась слушателям. — На следующей неделе ваши дети начнут учить ее, так что слушайте внимательно.

Она поднесла флейту к губам и кивнула Робинтону.

Ушли далеко, ушли без возврата.
Пыльное эхо гаснет, как в вате.
Мертвый, пустой ты стоишь, всем открытый ветрам,
Обезлюдевший Вейр.

Где вы, драконы? Ушли в одночасье.
Ваши следы размывают в ненастье
Злые дожди. Только брошена кукла в углу,
И пролито вино.

Быть может, иные миры беззащитны
И в страхе пред Нитями молят защиты?
Может быть, надо спасти изнемогших в борьбе?
Почему вы ушли?

Когда Робинтон взял последнюю ноту, Мерелан опустила флейту. Воцарилась звенящая тишина. От этой тишины Робинтону даже сделалось немного не по себе, хоть он и знал, что спел хорошо. Зрители смотрели на мать и сына так, словно не могли поверить собственным ушам.

Затем скрипнуло кресло — это поднялся С'лонер. Лицо его было строгим, если не сказать суровым.

— Благодарю вас, мастер голоса, за блестящее исполнение знаменитой Баллады Вопросов. — Предводитель Вейра с глубочайшим уважением поклонился Мерелан и Робинтону. — Этот вопрос преследовал предводителей Бенден-Вейра на протяжении многих поколений. Я разучивал эту песню еще мальчишкой, но не слышал ее вот уже… вот уже два десятилетия. Думаю, она должна звучать почаще. Тогда, быть может, кто-нибудь найдет ответ.

— Так, значит, С'лонер, ты веришь в то, что Нити вернутся? — спросил какой-то мужчина, сидевший на дальнем краю главного стола. Робинтон никогда прежде его не видел. Судя по одежде и месту за столом, это был владелец какого-то мелкого холда, подвластного Бендену.

Робинтон стоял достаточно близко, чтобы заметить, как Карола, нахмурившись, дернула С'лонера за рукав. Робинтон взглянул на Фаллонера; тот смотрел на отца, и на лице его застыло напряженное выражение. Казалось, все присутствующие затаили дыхание.

— Пройдет еще пятьдесят Оборотов, друг мой, прежде чем Звездные Камни скажут нам «да» или «нет». Но драконы существуют, и Бенден остается на страже. Таков обет, который мы принесли холдам и цехам, когда первый дракон вышел из яйца. И я сдержу его — я и все предводители Вейра, что придут после меня!

Затем он еще раз поклонился Мерелан, на миг заглянул в глаза Робинтону и уселся на место.

Мерелан поспешно подала знак музыкантам, и те послушно заиграли веселую мелодию. Она послужила сигналом для слуг убрать со столов посуду и скатерти и расчистить посреди зала место для танцев. Пока столы сдвигали к стенам и переставляли стулья, детвору помладше отправили спать. Гости и хозяева беседовали.

Робинтон еще ненадолго задержался — первые несколько танцев он играл на барабане, — но в тот вечер ему так и не удалось поговорить с Фаллонером. На следующее утро, как только Робинтон вслед за матерью вошел в класс, Фаллонер тут же набросился на него, схватил за рубашку и утащил в сторонку.

— Кто тебе велел спеть эту песню? — хрипло и нетерпеливо прошептал он, и взгляд у него был напряженным — почти обвиняющим.

— Мама, — ответил Робинтон. Он надеялся услышать от друга что-то совсем иное. Ну, например: «А здорово ты спел!»

— Клянусь Скорлупой — ну Карола и обалдела! — Фаллонер довольно ухмыльнулся. — А С'лонер был просто на седьмом небе от радости! Наш старый арфист не знал этой песни и не смог ее разыскать, хотя С'лонер и отправил его копаться в архивах. С'лонер помнил только, что когда-то ее разучивал. Должно быть, это Г'ранад, предыдущий предводитель Вейра, выбросил ее из учебной программы.

— Она сохранилась в архиве цеха арфистов, — сказал Робинтон. — Я сделал с нее несколько копий для арфистов, отправлявшихся странствовать с разными поручениями.

— Ну, одно я могу сказать точно: ты здорово порадовал моего отца.

— А почему?

— Да потому, что он знает, — Фаллонер, особенно выделив последнее слово, сделал многозначительную паузу; лицо у него было напряженным, — знает, что Нити вернутся. И он спорит с остальными, чтобы заставить и их в это поверить. Эта песня — предостережение и вместе с тем загадка.

Он хлопнул Робинтона по спине.

— А я стану его преемником, и буду летать на бронзовом драконе, и сражаться с Нитями. Вот увидишь.

— Но даже если они и вернутся, это случится аж через пятьдесят Оборотов. Мы с тобой будем уже старыми.

— Пятьдесят — это для всадника еще не старость. Мы живем лет по девяносто, а то и больше. Вон старому М'одону уже почти сто десять Оборотов, а он одряхлел ничуть не больше своего бронзового Нигарт'а.

— А он помнит предыдущее Прохождение?

— Не, для этого он недостаточно старый. Но его прадед летал тогда.

В этот момент Мерелан призвала учеников к порядку.

— Сегодня мы разучим новую песню — Балладу Вопросов. Предводитель Вейра С'лонер попросил нас это сделать. Робинтон, если ты споешь ее еще раз, мы начнем работать и тем самым почтим его просьбу, так же, как чтим всех драконов и их всадников.

* * *

Пять дней спустя зеленый всадник привез мастеру голоса и ее сыну приглашение отобедать в Вейре. В письме содержалась и просьба исполнить, если Мерелан будет столь любезна, что-нибудь из новых вещей, которые она уже пела в Бенден-холде.

Робинтон так толком и не понял, почему их пригласили: то ли из-за спетой им Баллады Вопросов, то ли потому, что предводителю Вейра хотелось еще раз послушать пение Мерелан.

— Конечно же, я буду петь для них, радость моя, — улыбнувшись, сказала Мерелан сыну. — А потому мы возьмем с собой инструменты. Но я очень рада, что тебя тоже пригласили. Мне давно хотелось, чтобы ты посмотрел на Бенден-Вейр. — Она умолкла и с заговорщицким видом подмигнула сыну. — Тогда тебе совершенно нечего будет бояться, когда настанет твой черед переночевать в Форт-Вейре.

— Откуда ты знаешь? — изумился Робинтон. Ученики никогда никому об этом не рассказывали, и уж тем паче — девчонкам.

Мерелан весело фыркнула.

— В цехе много такого, о чем все знают, но вслух не говорят. Впрочем, я не думаю, что ты испугаешься пустого места.

Робинтон гордо приосанился.

— А разве Вейры устроены по-разному? Мерелан задумалась.

— Вообще-то нет, да и в архиве хранятся планы… во всяком случае, должны храниться. Я непременно проверю, когда мы вернемся в цех.

— Ма, а когда мы вернемся?

Честно говоря, Робинтону не так уж сильно хотелось обратно. На самом деле, ему очень нравилось в Бендене. И еще больше ему нравился Фаллонер. У него еще никогда не было такого друга.

Мама погладила его по голове.

— Ты скучаешь по цеху?

— Когда занимаюсь с тобой — нет, — сказал Робинтон, улыбнувшись ей. — Ты обходишься со мной даже строже, чем мастер Уошелл и Кьюбиса.

— В самом деле?

— И это так здорово — когда ты занимаешься только мной, — добавил Робинтон и почувствовал, как дрогнула рука, лежавшая у него на голове.

— Но ведь я занимаюсь не одним тобой, Роби, — сказала Мерелан, и голос ее звучал так странно, что Робинтон взглянул на нее, пытаясь понять, в чем же дело. Оказалось, что Мерелан слегка нахмурилась. — На мне еще Бенден-холд со всеми здешними учениками. Робинтон ненадолго задумался.

— Да, но это не то же самое.

— Верно, не то же самое, — медленно проговорила Мерелан. — Однако нам с тобой нужно немного порепетировать, чтобы показать в Вейре, чего мы стоим.

Некоторое время спустя Робинтон рассказал Фаллонеру о приглашении.

— Ты тоже туда поедешь? — спросил Роби, пританцовывая от радости.

— Я? А зачем?

— Но ведь… но… но…

Фаллонер отмел это «но» небрежным взмахом руки и криво улыбнулся.

— Мне хорошо и здесь, в холде. Моя мать умерла при родах, а приемная — от лихорадки. Наш целитель не сумел ей помочь. Так что там сейчас нет никого, кого мне и вправду хотелось бы видеть.

— Даже отца?

Фаллонер искоса взглянул на друга.

— Не больше, чем тебе хочется видеть своего.

— Но я никогда ничего такого не говорил…

— И никогда о нем не упоминал — что, не так? Ты ведь не особо по нему скучаешь. А кроме того, я предпочитаю держаться подальше от Каролы, а леди Хайяра обращается со мной даже лучше, чем Столла… — Голос Фаллонера смягчился. — Хотя она, вообще-то, ничего, и хозяйка нижних пещер из нее неплохая. И это она убедила С'лонера отослать меня сюда, пока не успокоится…

Фаллонер запнулся на полуслове и скривился, как будто он едва не выболтал что-то важное и теперь злился на себя.

— Что успокоится?

Фаллонер напустил на себя недоуменный вид.

— Чего-чего?

— Ты только что сказал, что…

Робинтон примолк, пожал плечами и решил оставить эту тему.

Но леди Хайяра сама предложила Фаллонеру составить компанию Робинтону.

— Так будет лучше, — сказала она Мерелан. — Фаллонер покажет Робинтону Вейр и позаботится, чтобы мальчик не забрался куда не следует.

Леди строго взглянула на Фаллонера. Тот улыбнулся с невинным видом.

— Я надеюсь, ты не станешь больше дразнить Ларну?

— Она ходит за мной, как привязанная, — скривившись, пожаловался Фаллонер. — Ларна — дочка Каролы, — объяснил он Мерелан. — Сущее наказание.

— Послушай, что я тебе скажу, Фаллонер, — сказала леди Хайяра, погрозив мальчишке пальцем. — Я знаю, что Роба там непременно попросят спеть, но будущему арфисту полезно познакомиться с Вейром и его порядками.

Коричневый дракон, которого прислали за гостями, не возражал, когда ему на спину посадили еще и Фаллонера. Его всадник приветствовал парнишку кривоватой улыбкой.

— Что, тебя пустили обратно, малый?

— Похоже на то, К'врел. Спасибо, Фаларт', — добавил Фаллонер, сноровисто взбираясь на спину дракона.

Робинтон никак не мог понять, что же за всем этим кроется, но его не оставляла уверенность, что сам Фаллонер ему ничего не расскажет. Обдумать ситуацию он не успел: коричневый дракон, с силой взмахнув крыльями, оторвался от земли, и Робинтон собрался с духом, готовясь к встрече с Промежутком. Он был искренне благодарен Фаллонеру за тот, что тот нащупал его руку и крепко сжал — за миг до того, как их окружил холод, пронизывающий до самых костей. В Промежутке Робинтон прикосновений не ощущал, но он знал, что Фаллонер по-прежнему держит его за руку. Теперь, когда Робинтон знал, чего ему ждать, было уже легче. А потом, в единый миг, все изменилось, и ему выпала редкая удача — взглянуть на Вейр с высоты.

Бенден отличался от прочих Вейров тем, что располагался в сдвоенном кратере потухшего вулкана. Фаларт' описал крутую дугу, и Робинтон увидел сторожевого дракона: он вместе со всадником дежурил у огромных Звездных Камней, которым предстояло возвестить о возвращении Алой звезды. Еще Робинтон увидел множество других драконов; они расположились на выступах, обращенных к западу, и грелись на солнышке… А вон зияют несколько темных провалов — ходы, ведущие к площадке Рождений. Там лежат отложенные королевой яйца и ждут того мига, когда из них вылупятся новорожденные дракончики, пройдут Запечатление и обретут каждый своего всадника, с которым будут связаны всю жизнь. Фаларт' скользнул вниз, и Робинтон увидел на очередном выступе огромное золотое туловище Фейрит'ы. Чендит' лежал рядом с ней и лениво, не поворачивая головы, наблюдал, как Фаларт' спускается к нижним пещерам.

Глава 7

Итак, он очутился в Вейре. Фаллонер дипломатично соскользнул с Фаларт'а по противоположному боку, избегнув, таким образом, встречи с Каролой — та вместе со С'лонером подошла поприветствовать гостью и поблагодарить Мерелан за то, что она приняла приглашение.

— За приезд в Бенден? — Мерелан рассмеялась. — Да мне до смерти этого хотелось!

Затем ее представили Столле, хозяйке нижних пещер, рослой женщине средних лет. Та, в свою очередь, представила мастеру голоса синего всадника К'гана, певца Вейра. Худощавый всадник с мальчишеским лицом был исполнен рвения и трепета — ему явно не терпелось познакомиться с самой Мерелан. Еще одна женщина по имени Миата ведала в Вейре начальным обучением детворы. Робинтон старательно поклонился взрослым. С'лонер положил руку ему на плечо.

— Иди погуляй с Фаллонером, Робинтон, — сказал он, широко улыбаясь. — Можешь не бояться за свою маму, мы о ней позаботимся.

— Когда она в Вейре, я ничуть за нее не беспокоюсь, — храбро ответил Робинтон и, прежде чем Мерелан успела сделать ему замечание, скользнул за спину Фаларт'а и присоединился к другу.

— Пошли! Тут есть что посмотреть! — нетерпеливо заявил Фаллонер и потащил Робинтона за собой, через всю чашу Вейра, к черному зеву хода, ведущего к площадке Рождений. — Вот, это — самое важное место во всем Вейре. Всякий Вейр…

— А что, Мерелан, ваш сын тоже собирается стать арфистом?.. — донесся до Робинтона вопрос С'лонера.

Маминого ответа Робинтон уже не услышал. Но неужели все-таки можно быть сразу и арфистом, и всадником? Он бы тоже запечатлил бронзового… Да, это было бы здорово: летать на бронзовом драконе, в крыле Фаллонера, и сражаться с Нитями, когда те снова появятся.

Фаллонер показал ему весь Вейр. Площадка Рождений повергла Робинтона в благоговейный трепет: высокий свод, расположенные амфитеатром скамьи для зрителей, наблюдающих за Запечатлением, каменный выступ, на котором возлежит королева, охраняя свою кладку и наблюдая за Рождением. В некоторые места, насколько понял Робинтон, гости заглядывали редко. Фаллонер провел его по лестнице, начинавшейся рядом с площадкой Рождений и уводящей вверх. Оказалось, что ведет она в покои госпожи Вейра. Уразумев это, Робинтон судорожно сглотнул. Хоть бы только Фейрит'а уже уснула в своем логове, а Кароле не взбрело в голову оставить Мерелан и зачем-то срочно сбегать к себе! Шаги его невольно сделались крадущимися. Да и Фаллонер, насколько заметил Робинтон, здесь держался куда тише, чем обычно. Из этих покоев они пробрались в Зал совета. Там стоял огромный овальный каменный стол, а вокруг него — массивные каменные кресла. Именно здесь собирались для совещаний предводитель Вейра и командиры крыльев. Под Залом располагались несколько затхлых, пропахших плесенью комнат — архив Вейра.

— В нашем архиве пахнет точно так же, — заметил Робинтон.

Теперь, когда они отошли подальше от нижних пещер и Фейрит'ы, он стал чувствовать себя чуть более уверенно. Робинтон провел пальцем по корешку толстого тома. На кожаном корешке остался отчетливый след. Робинтон поспешно вытер палец, от души надеясь, что никто не заметит этой полосы. Да, Вейру следовало бы лучше следить за своим архивом; мастер Оголли пришел бы в ужас, увидев, до чего его тут довели.

Фаллонер заметил пыль и фыркнул.

— Вот за что, кстати, я люблю Бенден-холд: они содержат свой архив в порядке, и тамошние документы действительно можно читать.

С этим Роб не мог не согласиться. В холде к архиву был приставлен специальный слуга. В его обязанности входило сметать пыль с кожаных переплетов, протирать их маслом, чтобы не пересыхали, и проверять, не завелись ли в книжках насекомые. Мама как-то показала Робинтону несколько книг из самых древних; чернила в них до сих пор остались яркими, несмотря на невесть сколько сотен пролетевших Оборотов.

Они поднялись наверх, но Робинтон облегченно перевел дыхание лишь после того, как они благополучно выбрались из покоев госпожи Вейра. Зачем Фаллонеру вообще понадобилась эта рискованная затея? Просто чтобы позлить Каролу или отплатить за то, что она его не любит? Вообще-то это довольно глупо — забираться тайком в ее личные покои. Но зато ему удалось взглянуть на Зал совета. Ведь именно там накануне Прохождения соберутся бронзовые всадники. Но их архив… Ведь он им тоже понадобится! Нельзя держать его в таком состоянии!

Они быстро перебежали теплую песчаную площадку. Робинтон думал, что теперь они отправятся в главную жилую часть Вейра, но Фаллонер повел его к верхнему краю чаши. На лице его играла озорная улыбка.

— Сейчас я тебе кое-что покажу — про это даже в Вейре знают не все, — сказал он.

Мальчишка огляделся по сторонам, удостоверяясь, что их никто не видит, и нырнул за большой валун. Робинтон заколебался, и Фаллонер дернул его за рукав.

Хотя день еще не угас, там, где они очутились, царил полумрак, и очертания трещины в скале, где исчез Фаллонер, едва угадывались. Мгновение спустя в черноте зажегся свет. Робинтон нервно сглотнул, но все-таки шагнул вперед. Интересно, что еще за сюрпризы припас для него Фаллонер?

Фаллонер поднял над головой маленький светильник; тот был не слишком ярким, но давал достаточно света, чтобы отбрасывать тени на стены узкой расщелины.

— Только тихо! — прошептал он прямо в ухо Робинтону. — А то здесь эхо сильное, и, если на площадке кто-то будет, нас услышат.

Робинтон энергично закивал. Не хватало еще маме узнать, что он делает в Бенден-Вейре что-то недозволенное — а может, даже опасное. Фаллонер повел его вниз по извилистому проходу. Любому человеку, превосходящему мальчишек ростом хоть на пару ладоней, пришлось бы идти пригнувшись. Но они были невысокими, а самое главное, худощавыми — пару раз им приходилось втягивать животы, чтобы протиснуться сквозь узкое место.

Затем впереди внезапно возник тусклый свет. Мальчишки оказались рядом с неровной щелью. Рядом с ней можно было стоять, выпрямившись во весь рост. Она выходила прямехонько на площадку Рождений.

— Вот, мы приходим сюда, чтобы взглянуть, насколько отвердела скорлупа яиц, — тихо произнес Фаллонер. — Когда тут лежала последняя кладка, я даже выбирался иногда и трогал их.

— Что, правда? — поразился Робинтон. — И тебя не поймали?

Может, именно за это госпожа Вейра и невзлюбила Фаллонера?

— Не-а, — отозвался Фаллонер, легонько прищелкнув пальцами.

— И какие же они, яйца? — не удержавшись, спросил Робинтон.

— Сперва они мягкие…

— Сперва? — потрясенно переспросил Робинтон.

— Ну да, они с каждым днем делаются все тверже и тверже. — Фаллонер пожал плечами. — Знаешь, как это здорово: каждый день приходить их проведывать! Они становятся все теплее, а потом ты начинаешь чувствовать, как скорлупа истончается. Понимаешь, драконята едят то, что внутри яйца, чтобы набраться сил и разбить скорлупу. Ты когда-нибудь видел яйцо, в котором цыпленок вырос только наполовину?

Робинтон ничего такого не видел, но на всякий случай предпочел кивнуть. Лорра когда-то рассказала ему, что такое иногда случается с яйцами домашних птиц, если их вовремя не пустят в дело.

— Ну вот, тут то же самое. Именно поэтому дракончики выходят из яйца изголодавшимися чуть ли не до смерти.

— Но ведь они же не умирают, правда?

— С'лонер говорит, что такое иногда случается, но я еще никогда не видел, чтобы из какого-нибудь яйца никто не вылупился, — тоном знатока заявил Фаллонер. — Правда, кладки теперь не очень-то велики, — вздохнул он. — Но они должны увеличиться — ведь скоро следующее Прохождение.

— Точно?

— Можешь не сомневаться. Долгие интервалы бывали и раньше. Ты же из цеха арфистов. Ты должен об этом знать.

— Ага, конечно, — поспешно согласился Робинтон. Он и вправду слыхал о чем-то таком. Надо будет непременно разузнать побольше, когда они вернутся в цех. Потом его посетила новая мысль. — Но такого, как сейчас, никогда еще не бывало. Ведь раньше с Нитями сражались целых шесть Вейров.

Фаллонер впал в задумчивость.

— Мы справимся, — заявил он, но в голосе его было больше уверенности, чем на лице. — У нас найдется замена для всех стариков и умерших. Бенден хранит свою мощь.

— Но Бенден остался один, — прошептал Робинтон, и внезапно ему сделалось очень страшно.

— Бенден справится и один! — гордо провозгласил Фаллонер — и тут же прикрыл рот ладонью. Забывшись, он заговорил слишком громко, и последний его возглас эхом разнесся над пустой площадкой Рождений. — Ладно, пошли отсюда. Я покажу тебе пещеры молодняка и познакомлю кое с кем из моих друзей.

Они осторожно выбрались из расщелины, и Фаллонер спрятал светильник за выступом. Затем он припустил вправо, к нижним пещерам, откуда доносился гомон и смех. Когда мальчишки пробегали мимо, Робинтон заметил маму. Мерелан беседовала с дядюшками и тетушками почтенных лет. Хорошо, что его не взяли, а то пришлось бы сидеть, слушать их, кивать и улыбаться. А Робинтону при одном лишь взгляде на стариков — не говоря уже об их запахе — делалось нехорошо. Люди не должны становиться такими старыми! Арфисты, когда старели и не могли больше исполнять свои обязанности, возвращались в родные места или переселялись куда-нибудь в теплые края, в южные холды.

Пещеры молодняка пустовали — все драконы из последней кладки давно уже расселились по отдельным вейрам, — но содержались в полном порядке и готовы были принять следующих жильцов. Оттуда мальчики выбрались в широкий коридор; как сообщил Фаллонер, он вел к пещерам с припасами.

— Там всего полно, — с гордостью поведал он. — Бенден, Лемос и Битра каждый год присылают нам положенную десятину, а лорды Телгара и Керуна определяют, где могут охотиться драконы, и отправляют туда стада.

Потом Фаллонер провел Робинтона узкими коридорчиками в жилую часть и показал ему комнатку, в которой прежде жил вместе с тремя мальчишками. А еще он показал главную купальню Вейра: над ванной — такой большой, что в ней можно было плавать, — поднимался пар. Робинтон даже позавидовал местным жителям. За купальней, по словам Фаллонера, находились другие кладовые.

— А еще там настоящий лабиринт: старые, заброшенные ходы и всякие запертые комнаты. Когда я стану предводителем Вейра, то непременно велю их осмотреть, — и Фаллонер рассмеялся.

Но тут, перекрывая его смех, разнесся приглушенный колокольный звон.

— Ужин!

И Фаллонер, не теряя времени, быстро повел Робинтона обратно в нижние пещеры.

— А что, все Вейры одинаковы?

— Ну, я бывал только в Телгаре, но общего у них много. Везде есть площадка Рождений, и королевский вейр, и архив, и все такое. А что, ты разве не бывал в Форт-Вейре?

— Нам запрещено туда ходить, — осторожно отозвался Робинтон, искоса взглянув на спутника.

Фаллонер расхохотался.

— С каких это пор вы слушаетесь таких запретов? Я бы уже давным-давно туда слазил.

— Ну, на самом деле, я думал туда сходить, но… Фаллонер прижал палец к губам и подмигнул Робинтону.

— Нет двух одинаковых Вейров, но, — он пожал плечами, — раз ты побывал в одном Вейре, то и в другом всегда найдешь дорогу.

— Конечно, Фал. Спасибо.

— Не за что, Роб.

Они вбежали в нижние пещеры. Мерелан уже была там — на невысоком помосте, на котором установили длинный стол. В обеденном зале имелся и другой помост; там стояли табуреты, стулья и музыкальные инструменты. Видимо, именно на нем и выступали музыканты.

— А сколько музыкантов в Вейре? — спросил Роб. Он насчитал на помосте четырнадцать мест.

— Один хороший гитарист — действительно хороший — К'ган, один вполне приличный скрипач, дудочники — так себе, и барабанщик. Но ты куда лучше его.

Роб задумался над этой информацией. Потом он заметил, что за главным столом уже собираются всадники. И далеко не все они были бронзовыми, если судить по галунам, украшавшим их праздничные рубахи.

Мерелан, завидев сына, помахала ему рукой, дав понять, что он может оставаться с Фаллонером. Робинтон обрадовался. Жители Вейра, явившись на зов колокола, рассаживались за обеденными столами — кому где нравилось. Фаллонер дернул Роба за рукав и повел к столу, за которым уже сидели шестеро мальчишек, его ровесников. Фаллонер еще издалека энергично махнул им рукой и показал два пальца — и как раз вовремя, чтобы помешать двум ребятишкам помладше занять свободные места.

— Все, занято, — сказал черноволосый парнишка. Пышные кудри падали ему на лоб и спускались до самых бровей. — Идите к другому столу. Мест полно, — утешил он неудачников.

— Это Робинтон. Он из цеха арфистов, — сообщил Фаллонер, плюхаясь на стул. — А это — Прагал, — сказал он Робинтону, указывая поочередно на сидящих за столом ребят, — Джескен, Мориф, Рангул, Селлел и Бравоннер, мой младший брат.

Робинтону подумалось, что братья не очень-то похожи, если не считать необычного цвета глаз — яркого, янтарного, почти золотого. Хотя да, Фаллонер ведь сказал, что его мать умерла при родах. Значит, матери у них разные.

— Как ты попал обратно? — спросил Бравоннер.

— Я тебе говорил, что отправляюсь в Бенден на учебу, только и всего, — дружелюбно сказал брату Фаллонер. — А у тебя как дела? Все в порядке?

Он подозрительно оглядел остальных мальчишек, сидящих за столом.

— Конечно… — начал было Бравоннер.

— Я же тебе обещал! — возмутился Прагал. — Его никто не трогал!

— Не считая тебя, — ввернул Бравоннер и с озорным видом искоса взглянул на Прагала. Тот в притворном гневе замахнулся. — Вот, видишь! — тут же возопил Бравоннер.

— Угу, вижу. Что у нас хорошего на ужин? — спросил Фаллонер у Рангула.

У Рангула — коренастого, крепко сбитого парнишки — был бегающий взгляд, не задерживавшийся надолго ни на одном из собеседников. Рангул напомнил Робинтону одного из учеников, которого Роб недолюбливал: тот мог соврать и глазом не моргнуть; а однажды после ссоры он свалил всю вину на другого ученика.

— Жареное мясо, — причмокнув, отозвался Рангул. Затем довольное выражение сменилось отвращением. — И клубни — целая прорва.

— Кому ж и знать, как не тебе, — заметил Джескен, коротко стриженный мальчишка с тонкими чертами лица, — раз ты их столько перечистил.

И он рассмеялся.

— А с чего вдруг тебя загнали чистить клубни? — нетерпеливо спросил Фаллонер.

— А тебе чего? Это мое дело, — угрюмо отозвался Рангул и сердито зыркнул на смеющегося Джескена.

— Он столкнул Ларну в мусорную яму, — сообщил Джескен и тут же вскинул руку, защищаясь от удара Рангула — тот попытался ткнуть его вилкой.

— Хватит! — решительно прикрикнул на них Фаллонер. Похоже, ему не впервой было разнимать эту парочку. Он быстро огляделся, проверяя, не заметил ли кто их перебранки. — Ларну, конечно, не мешало бы проучить, но… но ты в результате влип в неприятности. Кто теперь за ней присматривает?

Фаллонер снова оглядел зал, взгляд его остановился на противоположной стороне, на столе, за которым сидели девочки.

— А, теперь с ней придется возиться Маноре! — Он снова перевел взгляд на соседей по столу. — Что тут без меня было интересного?

Мальчишки принялись делиться новостями, но Робинтон мало что понял: слишком уж много незнакомых имен они упоминали. Вскоре Фаллонеру передали блюдо с жареным мясом, и это положило конец беседе.

— Что, вернулся? — мрачно поинтересовалась служанка. — Смотри мне: чтобы никаких выходок за столом. Понял?

— Конечно, Милла, — с невинным видом ответил Фаллонер и улыбнулся.

— Рангул, сходи-ка принеси клубни, — велела служанка.

— Я же их чистил! — попытался было возразить тот.

— Тем больше причин доставить сюда плоды своих трудов. Давай, пошевеливайся. А ты, Джескен, принесешь салат.

Недовольно ворча себе под нос, Рангул выбрался из-за стола и вскоре вернулся с большой миской, от которой валил пар. Следом шел Джескен с корзинкой салата.

Фаллонер тем временем положил себе и Робу по большому куску мяса и передал блюдо дальше, а сам махнул рукой Рангулу — дескать, накладывай. Рангул надулся, но повиновался; ссориться с Фаллонером ему явно не хотелось.

— Ты — гость, — сказал Джескен, предлагая Робинтону салат.

— И еще он будет петь — потом, после ужина. У него хороший голос, и играет он здорово.

И Фаллонер подмигнул Робинтону. Робинтону стало не по себе; а вдруг кто-то узнает, что это он написал песни, которые Мерелан собиралась сегодня исполнить?

— Наверно, мы и тебя услышим, — язвительно сказал Рангул Фаллонеру. На лице его отразилась сложная смесь раздражения и зависти.

— Ну да, я-то могу вести мелодию, — сказал Фаллонер, ответив Рангулу не менее язвительной улыбкой.

— В цехе арфистов те, кто не может петь, на чем-нибудь играют, — сказал Робинтон. Он почувствовал, что перебранка вот-вот может сделаться совсем уж неприятной. Мальчишки в Вейре ничем, по сути, не отличались от учеников цеха арфистов. — А мясо очень вкусное, — добавил он, надеясь сменить тему разговора.

— Угу, — согласился Фаллонер, прожевав кусок. — Вообще-то мы тут едим довольно хорошо…

— Как правило, — добавил Джескен. Он так набил рот, что изо рта у него потек мясной сок. Джескен вытер его и облизал пальцы. — А сегодня — так и вовсе здорово. Должно быть, телка была моложе, чем нам обычно перепадает.

— В конце концов, с нами ведь сидит Робинтон, — с улыбкой заметил Фаллонер.

— А ты здесь еще побудешь? — спросил Селлел, глядя то на Фаллонера, то на Робинтона.

— Сегодня — точно, — отозвался Фаллонер. Он ткнул Робинтона локтем в ребра. — Они тебя заставят петь до рассвета — можешь не сомневаться.

— Значит, ты будешь петь вместе с нами, — сказал Робинтон и отправил в рот очередной кусок нежного мяса. Жалко, что нельзя наесться до отвала. Но если он набьет полный живот, то не сможет хорошо петь.

* * *

Петь ему пришлось немало: и вместе с Фаллонером, и вместе с мамой, и одному. Сперва, конечно же, они спели Балладу о Долге, и все слушатели подхватили ее. Робинтону начали хлопать уже во время первого припева. Успех искренне порадовал его.

Затем Мерелан исполнила в дуэте с Робинтоном Балладу Вопросов. Ее в программе не было, но поскольку концерт вела Мерелан, Робинтон охотно подчинился — а притихшие зрители слушали, затаив дыхание. С'лонер сиял, наблюдая, с каким изумлением и вниманием смотрят на певцов жители Вейра.

Робинтон и Фаллонер спели несколько песен Роба, не называя имени автора; песни были приняты очень тепло. В Вейре не было опытного арфиста, зато многие обладали хорошими голосами и умели на ходу подхватить мелодию. Жители Вейра заметно отличались от всех прочих слушателей, перед которыми доводилось выступать Робинтону прежде — и, пожалуй, в лучшую сторону. Конечно же, во многом он был обязан успехом маме: великолепный голос Мерелан даже в самых грустных песнях нес с собою радость. Между певцами и слушателями возникало редкостное взаимопонимание, позволяющее по-новому прочувствовать старые вещи.

«Мы тоже тебя слушаем, маленький арфист», — произнес голос в голове у Робинтона, и мальчик едва не сбился с мелодии.

Эта короткая фраза многое объяснила Робинтону, но задумываться у него не было времени: он должен был петь дальше, и петь так, чтобы не разочаровать своих слушателей — и людей, и драконов.

Потом стали просить исполнить старые, любимые всеми песни, и Робинтон пел до тех пор, пока не охрип от усталости. Мерелан объявила, что представление окончено.

— Вы изумительны, Мерелан. И вы, и юный Робинтон, — сказал С'лонер.

Слушатели никак не желали уняться, поток просьб не прекращался. С'лонер замахал руками, призывая к порядку,

— Уже поздно — даже для праздничного вечера, а вы, Мерелан, были очень щедры к нам — вы уделили нам так много времени и так много спели.

— Это — десятина Вейру от цеха арфистов, — отозвалась Мерелан и изящно поклонилась слушателям. — Я всегда рада петь для вас.

— Вы доставили огромное удовольствие не только нам, но и нашим драконам, — сказал С'лонер, взглянул на Робинтона и подмигнул ему.

Внезапно приподнятое настроение, придававшее Робинтону силы во время долгого выступления, развеялось, и мальчик от усталости покачнулся.

— Фаллонер, отведи Робинтона в спальню, — властно приказал С'лонер.

— Я и сам устал не меньше его, — сказал Фаллонер и, обняв друга за плечи, повел его прочь из зала.

— Вас же, дорогая Мерелан, Карола проведет в вейр для гостей — тот самый, который предназначен для королевы. Вскоре, да, вскоре…

С'лонер говорил что-то еще, но этого Робинтон уже не услышал.

* * *

На следующий день С'лонер лично отвез их в Бенден-холд; Мерелан и Робинтон, все еще не пришедшие в себя после выступления, по достоинству оценили оказанную им высокую честь. Даже Фаллонер в присутствии отца утратил обычную самоуверенность и держался тихо.

— Я теперь, наверное, просплю целую неделю, — сказала Мерелан, когда они помахали вслед бронзовому всаднику и его Чендит'у. — Но вечер удался на славу, Роби. Выступление получилось великолепное. Я еще никогда не пела так хорошо, а ты был просто изумителен. Хочется верить, что твой дискант сохранится надолго. — Она вздохнула и потрепала сына по волосам. Они уже подошли к главной лестнице холда. — И, будем надеяться, после ломки у тебя тоже будет хороший голос.

Их встретила леди Хайяра — она двигалась вперевалочку, поскольку до родов ей оставалось совсем немного.

— Я так и знала, что они задержат вас до утра, — сказала леди. — Вы выглядите такой усталой… все ли прошло благополучно? Вы прямо-таки горите. Может, вам что-нибудь нужно? Я, наверно, не буду сегодня провожать вас наверх. — Леди Хайяра, обмахиваясь, тяжело вздохнула. — Надеюсь, на этот раз роды начнутся своевременно…

Заверив леди, что все будет хорошо, Мерелан повела сына дальше. Но стоило им отойти на несколько шагов от Хайяры, плечи певицы поникли.

— Чтобы так петь, надо выкладываться полностью, верно? — сказала Мерелан, когда они добрались до своих комнат. — О!

Мать и сын одновременно заметили на столе толстый свиток письма; свиток был перевязан синей лентой — цвет цеха арфистов. Рука Мерелан, протянутая к письму, дрогнула и на миг нерешительно застыла, но затем певица совладала с собой, уселась в кресло и решительно вскрыла письмо. Нотные записи… Отложив ноты в сторону, Мерелан развернула краткое послание. Лицо ее залила бледность, пальцы слегка подрагивали.

— Нет, это письмо — не от твоего отца, — Мерелан, не дочитав письмо до конца, принялась просматривать ноты. — Это от мастера Дженелла. Роби, подай-ка мою гитару.

Робинтон проворно извлек гитару из чехла. Интересно, с чего вдруг такая спешка? Он лишь сейчас сообразил, что за все это время мама ни разу — ни в холде, ни в Вейре — не спела ни единого папиного сочинения. Робинтон знал, что во всем цехе не было второй певицы, способной справиться со сложнейшими произведениями Петирона. Ноты норовили выскользнуть из-под пальцев Мерелан и снова свернуться в трубку; Робинтон придержал их.

Мерелан взяла первый аккорд, быстро пробежалась по струнам, потом вернулась к началу. Сыграв половину первой страницы, Мерелан остановилась и взглянула на сына, удивленно и растерянно.

— Это совершенно не похоже на твоего отца… — Она повнимательнее присмотрелась к нотам. — Однако же это его почерк, никаких сомнений, — сказала Мерелан и вновь заиграла.

Робинтон слушал музыку и, когда требовалось, проворно переворачивал страницы. Один раз, правда, он чуть не опоздал это сделать — так захватила его грустная мелодия, сопровождаемая минорными аккордами. Когда последние звуки стихли, мать и сын переглянулись: Мерелан — озадаченно, Робинтон — встревоженно. Ему очень хотелось, чтобы маме тоже понравилась эта музыка.

— Думается мне, — медленно произнесла Мерелан, — что я могу со всей уверенностью заявить… — Ее губы тронула легкая улыбка. — Это — самое выразительное изо всех произведений твоего отца. — Она обняла гитару. — Мне кажется, Роби, он по нас скучает.

Робинтон согласился. Эта мелодия была печальной — а обычно отцовские произведения были энергичными, напористыми, исполненными вариаций, украшений, неистовых каденций и прочих эффектных деталей. Среди них редко попадалось что-то простое и изящное, как этот напев. И столь же мелодичное.

Мерелан вновь взяла письмо мастера Дженелла.

— Мастер Дженелл тоже так считает. «Тебе непременно следует на это взглянуть, Мерелан. Здесь явственно чувствуются лирические тенденции. И, на мой взгляд, это — лучшая из вещей Петирона, хоть сам он никогда в этом и не признается».

Мерелан тихонько рассмеялась.

— Он никогда в этом не признается, но мне кажется, вы правы, мастер Дженелл. — Она взглянула на сына. — А ты что думаешь, милый? Как тебе эта музыка?

— Мне? — Робинтон разволновался и теперь никак не мог подобрать нужных слов. — А к ней есть слова?

— Почему бы тебе не написать их самому, радость моя? Тогда вы с папой станете соавторами — в первый раз, но, надеюсь, не в последний.

— Нет, — задумчиво протянул Робинтон, хотя в глубине души ему отчаянно хотелось написать слова к отцовской музыке. — Мне кажется, мама, лучше будет, если слова сочинишь ты.

— Думаю, сынок, нам придется потрудиться над ними вместе. — Мерелан погладила сына по голове и улыбнулась, но глаза ее были печальны. — Если, конечно, у нас получится…

Глава 8

Робинтон не знал, что ответила мама на письмо мастера Дженелла, но ему она объяснила, что должна выполнять свои обязательства перед Бенден-Холдом. Кроме того, ей хотелось подучить К'гана, певца Вейра. Он был одарен, но ему недоставало уверенности в обращении с арфой. Мерелан настаивала, чтобы летом, после того как ученики сменят стол и сделаются подмастерьями, в Бенден непременно прислали опытного арфиста. Бенден это заслужил.

— По множеству причин, — говорила Мерелан. — Однако же, я думаю, нам нужно прихватить с собой Майзеллу, когда мы вернемся в цех. Теперь, когда она освоила основы, ей полезно будет поучиться у разных мастеров. — И Мерелан загадочно улыбнулась. — Она может петь дуэтом с Халанной.

Мнения Робинтона не спрашивали. А он охотно задержался бы в Бенден-холде, и не только из-за дружбы с Фаллонером, Хайоном и другими ребятами. По правде говоря, ему не очень-то хотелось возвращаться в цех арфистов, хотя он и начал скучать по тамошним друзьям, даже по Лексею, и чувство это обострилось, когда Майзелла принялась расспрашивать его о Доме.

Когда Мерелан обратилась со своим предложением к родителям Майзеллы, те были польщены. Разговор состоялся вскоре после того, как леди Хайяра родила сына.

— Я бы предпочла еще одну девочку, — призналась она, когда Мерелан и Роби пришли навестить ее. — Подыскать ей достойного супруга гораздо проще, чем унимать соперничающих мальчишек. То есть, конечно, я знаю, что из Райда получится хороший лорд-холдер… — Хайяра умолкла, так и не окончив фразы.

Фаллонер как-то потратил целый вечер, объясняя Робинтону, почему лучше жить в Вейре или цехе. Из его объяснений выходило, что наследник холда должен постоянно остерегаться завистливых братьев и родичей.

— Но разве наследника не выбирают на общем собрании всех лордов? — недоуменно спросил Робинтон.

Фаллонер лишь фыркнул при виде такой наивности.

— Конечно, решают лорды. Но обычно они выбирают самого сильного — того, кто проживет достаточно долго, чтобы выдвинуть свою кандидатуру. Даже в Вейре всадники начинают устраивать какие-то махинации и хвастать своими заслугами, когда королеве приходит пора подняться в брачный полет, — рассудительно пояснил он. — Правда, у нас это не приводит к смертельным случаям — всадники не имеют права драться в поединках насмерть. Но если всадник и в самом деле сообразительный, он может устроить, чтобы его бронзовый обогнал всех остальных и заполучил королеву.

— Но как?!

Фаллонер ответил Робинтону терпеливым взглядом. Потом продолжил:

— Есть способы. Потому-то мой отец и одолел всех прочих бронзовых всадников, когда Фейрит'а поднималась в последний раз. Карола хотела себе в вейр К'роба, но Чендит' умнее Спакинт'а, и намного. А кроме того, кладка Фейрит'ы от Чендит'а оказалась намного больше, чем ее последняя кладка от Спакинт'а.

— А я думал, что предводитель Вейра остается предводителем… — Робинтон постарался припомнить все известные ему песни о драконах.

— Лишь до тех пор, пока его дракон летает с королевой, — договорил за него Фаллонер, качнув головой.

— А может, ты отправился бы с нами в цех арфистов? — робко предложил Робинтон.

— Не, не выйдет, — отозвался Фаллонер. — Я вернусь в Вейр. Понимаешь, я не хочу покидать его надолго.

— А почему? На площадке Рождений сейчас нет яиц. Да и все равно ты еще недостаточно взрослый.

— Мне остался всего один Оборот, — с обычной своей самоуверенностью заявил Фаллонер. — Я, правда, здорово рад, что познакомился с тобой и с твоей матерью — она потрясающая. Теперь, благодаря ей, я еще больше окажусь на виду.

— На виду?

Странно: Робинтону казалось, что Фаллонеру сейчас следует вести себя потише — его же отослали из Вейра нарочно, чтобы он не мозолил глаза госпоже Вейра, и та успокоилась. А он, похоже, опять за свое.

— Ну да, я буду помогать К'гану. Я теперь могу читать ноты и делать копии — почти так же хорошо, как ты.

— Ты быстро учишься, — великодушно признал Робинтон.

— Приходится, — серьезно отозвался Фаллонер, — раз уж мне предстоит стать предводителем Вейра к следующему Прохождению. Ладно, пошли. Я помогу тебе собрать вещи. Ты ведь наверняка увозишь куда больше, чем привез.

— В Бендене все были очень добры ко мне, — признался Робинтон.

— А чего бы им не быть к тебе добрыми? Здесь ты никому не перебежал дорогу.

* * *

На следующий день Робинтон никак не мог избавиться от комка в горле: ему предстояло попрощаться со всеми, с кем он успел познакомиться в Бендене, и прежде всего с Фаллонером и Хайоном.

— Не переживай ты так, Роб, — прошептал ему на ухо Фаллонер, когда они уже стояли рядом со Спакинт'ом и смотрели, как на драконью упряжь прикрепляют сумки. — Я тебя навещу — сразу же, как только получу своего бронзового. Обещаю.

— Я буду ждать, — отозвался Робинтон и широко улыбнулся — чтобы удержаться от слез.

— Давай, малыш, забирайся наверх, — сказал К'роб и подсадил Робинтона.

Робинтон уже знал, как следует взбираться на дракона и где усаживаться. Мама поднялась следом — куда изящнее, чем он, — уселась позади Робинтона и помахала рукой провожающим. Роби услышал, как она легонько шмыгнула носом, и понял, что не ему одному жаль расставаться с Бенденом. Ну, почему, почему они не могут здесь остаться!

Чтобы усадить Майзеллу на Кортат'а, времени понадобилось чуть больше: девушка намеревалась прожить в цехе целый Оборот и набрала с собой кучу вещей. По лицу ее текли слезы, но Робинтон знал, что это слезы радости.

«Ну, она быстро узнает, что цех — это ей не Бенден-холд», — подумал Робинтон и еле удержался, чтобы не фыркнуть. Он никогда не относился к Майзелле снисходительно.

А потом они взлетели, и Робинтона здорово встряхнуло: больно уж резко Спакинт' отрывался от земли. Робинтон уже начал привыкать к ужасу Промежутка; на этот раз было очень холодно, но не страшно. Робинтон даже возгордился.

Спакинт' любил покрасоваться. Вот и теперь он вышел из Промежутка ровнехонько над двором Дома арфистов, на уровне крыш, и осторожно приземлился.

— Прекрасно проделано, Спакинт'! — с восторгом воскликнула Мерелан и захлопала в ладоши.

— Я ему голову оторву, — строго заявил К'роб. — Нечего выделывать такие штучки без позволения.

— А может, не надо, К'роб? — попросила Мерелан. Глаза ее смеялись. — Такое великолепное появление! А вон и Кортат' с М'ридином и Майзеллой — они садятся куда осторожнее.

Мерелан улыбнулась и помахала рукой встречающим, собравшимся на ступенях. А потом она снова захлопала в ладоши: из окна второго этажа полилось пение хора. Цех приветствовал свою певицу.

«Мы рады вас видеть снова,

Мы рады, что вы к нам вернулись.

Мы приветствуем вас от души.

Оставайтесь с нами всегда!»

В конце кто-то изобразил соло на трубе и барабанную дробь, чем еще больше восхитил Мерелан. И лишь Робинтон заметил, что она пристально разглядывает присутствующих — видимо, ищет отца.

Петирона среди встречающих не было. Может, он руководил хором? Мастер Дженелл стоял на ступеньках и радостно махал Мерелан. Рядом с ним Робинтон заметил Бетрис, Джинию, Лорру, которая держала на руках младшую дочку, мастера Бослера и мастера Оголли, обнимавшего за плечи Лексея и Либби. Ступенькой ниже стояла Барба.

— Роби, радость моя, не говори с папой о его музыке, пока он сам о ней не заговорит, — поспешно прошептала мама Робинтону, а потом помогла ему спуститься на землю. Дженелл и Бетрис подоспели как раз вовремя, чтобы подхватить парнишку.

— А ты подрос! — воскликнула Бетрис и крепко обняла Робинтона, опередив Лексея и Либби. — Это и есть та самая Майзелла? — поинтересовалась она, глядя, как мастер Бослер и Джиния помогают девушке из Бендена. — Халанна номер два? Нет, у этой, пожалуй, багажа поменьше.

— Майзелла — она ничего. И она слушается мою маму, — с улыбкой сообщил Робинтон, стащил с себя теплую куртку — он надел ее специально для полета через Промежуток — и одернул рубашку.

— Ты скучал? — нетерпеливо приплясывая, спросил Лексей. По лицу его было ясно, что сам он здорово соскучился по своему терпеливому другу.

— Конечно, скучал, Лекс. — Робинтон шутливо ткнул его кулаком. — Либби, а меня научили новым играм, — повернулся он к девочке.

Мерелан тем временем представляла новую ученицу мастеру-арфисту, его супруге и всем остальным. Бетрис тут же взяла новенькую под свое крыло.

— Робинтон! — окликнула его мама. — Поблагодари Спакинт'а и К'роба, пока они не улетели.

— Всегда рады помочь, мастер голоса. А вы не прилетите к нам на осеннюю Встречу? А то мне велели вас пригласить, — улыбаясь во весь рот, сказал К'роб.

— Я постараюсь, К'роб. Мне и самой хотелось бы снова побывать у вас.

Робинтон, услышав эти слова, так энергично закивал, что Мерелан рассмеялась.

— Я уже предчувствую, что кое-кто от меня не отступится, пока мы снова не выберемся в Бенден, — сказала она и погладила сына по голове. — Может, задержитесь, выпьете кла?

К'роб с искренним сожалением покачал головой.

— Нет, на этот раз не получится. Но все равно, спасибо за приглашение.

Арфисты из вежливости постояли во дворе, пока оба всадника не оседлали своих бронзовых. Затем драконы взмыли в воздух, взяли курс на восток — и исчезли.

Робинтон заметил, что мама, прежде чем снова повернуться к встречающим и улыбнуться им, печально вздохнула — правда, совсем тихо.

— А теперь пойдем! — скомандовала Лорра, ухватив Мерелан за руку. — Эй, вы, там! Поосторожнее с вещами мастера! — прикрикнула она на учеников, нагруженных сумками.

— Мы пробыли в Промежутке так мало, что даже не успели замерзнуть, — сообщил Робинтон.

— Так ты у нас теперь закаленный путешественник? — весело удивилась Лорра.

— Мы с мамой несколько раз летали на драконах в Вейр! — пояснил Роби.

— А можно, мы тоже с вами? — спросила Либби, остановившись в дверях вместе с Лексеем и Барбой.

— С каких это пор вам в этом цехе отказывают в еде? — возмутилась Лорра.

Она перехватила маленькую Сильвину поудобнее и повела всех в маленький обеденный зал. Там уже ждала огромная чаша с фруктовым напитком и тарелки с пирогами и печеньем.

— Вы небось прямо из-за стола? — поинтересовалась Лорра у путешественников. — Вас в Бендене покормили перед отлетом?

— Ну да, мы обедали по времени Бендена…

— По крайней мере, время они отсчитывают правильно, — почти одобрительно произнесла Лорра.

Услышав стук башмаков по плитняку коридора, Мерелан выскользнула из-за стола. Но это оказался мастер Дженелл. Следом за ним вошли Бослер и Оголли.

— Я надеялся, что Петирон уже успеет к этому времени вернуться из Руат-холда, — виновато сказал мастер Дженелл.

Мерелан издала невнятный вопросительный возглас.

— Но он, конечно же, постарается вернуться побыстрее, — продолжил Дженелл, — поэтому мы решили, что тебе не стоит откладывать прилет.

Мастер-арфист взглянул на входную дверь, словно ожидая, что Петирон появится сию секунду.

— До Руата недалеко, а я постарался обеспечить арфистов хорошими скакунами. В Руате летняя Встреча, и они просили у нас чего-нибудь особенного.

— Халанна там? — вежливо поинтересовалась Мерелан.

— Да, и Лондик тоже, — ответил Дженелл и, нахмурившись, добавил: — Хотя мне кажется, что голос у него вот-вот начнет ломаться.

— Сейчас это уже не так страшно, — почти небрежно произнесла Мерелан, глядя на сына. — Роби может взять на себя сольные партии дисканта. В Бендене — и в холде, и в Вейре, — он отлично справлялся со всем, и я горжусь им не только как мать.

— Конечно же. Ну что, Роб, тебе понравилось в Вейре? — Мастер Дженелл дружелюбно улыбнулся мальчику.

— Там здорово! — ответил Робинтон. Ему не терпелось рассказать о Вейре подробно; он не помнил, случалось ли мастеру Дженеллу бывать там. — Ведь правда?

— Да, Вейр — действительно весьма примечательное место. — Дженелл погладил Робинтона по голове и повернулся к Мерелан. — Расскажи-ка мне о нашем новом сопрано, дочке лорда Майдира.

— Прекрасно воспитанная молодая леди, — сказала Мерелан — и рассмеялась: на лице мастера Дженелла отразилось явственное облегчение. — Ну, зачем бы я стала привозить в цех еще одну… — Она кашлянула и отослала Робинтона к друзьям допивать фруктовый напиток.

Робинтон послушался, но не удержался от улыбки. Все равно ведь он отлично знал, что хотела сказать мама.

* * *

Отец вернулся в цех лишь вечером этого долгого летнего дня. Двое учеников, сопровождавших его, вели скакунов в поводу, и одно из животных заметно хромало.

— Смотри, ма, скакун захромал, — сообщил Робинтон со своего наблюдательного поста у окна. — Правда, не папин, — добавил он. Мерелан вихрем вылетела из спальни и тоже подскочила к окну. — Смотри, вон он! — и Робинтон указал на высокого, поджарого мужчину, слезающего с руатанского гнедого. Петирона несложно было узнать даже на большом расстоянии.

Но мама, на взгляд Робинтона, повела себя как-то странно. То она беспокоилась, что Петирона нет дома, а теперь ее словно и не волновало вовсе, что он наконец-то приехал.

— Наверно, папа поторопился бы, если б мог, — сказал Робинтон.

— Иногда, Роби, — сказала Мерелан, взяв лицо сына в ладони, — ты становишься чересчур великодушным.

Но когда Петирон пришел поздороваться со своей семьей, Робинтон не ощутил в себе особого великодушия.

— Что-то стряслось по дороге? — спросила Мерелан, отворачиваясь от окна, за которым горел великолепный закат.

— Два скакуна захромали — думали, что скорее попадут домой, если будут бежать быстрее, — сказал Петирон, складывая на скамью седельные сумки и футляр с инструментом. — Твой способ путешествий безопаснее. — Он подошел к Мерелан и легонько поцеловал ее в щеку. — Лондик потерял голос.

— Я могу петь вместо него, — пискнул Робинтон. Отец нахмурился. Он словно только сейчас сообразил, что в комнате, кроме жены, находится еще и сын.

— Возможно. Но пока что тебе пора спать, Робинтон. А нам с мамой нужно многое обсудить. Спокойной ночи.

— И это все, что ты можешь сказать сыну, Петирон? — спросила Мерелан таким сдавленным голосом, что Робинтон испугался.

— Все в порядке, мама. Спокойной ночи, папа, — сказал он и вышел — точнее, выбежал — из комнаты.

— Петирон, как ты можешь?!

Робинтон не услышал ответа отца — тяжелая деревянная дверь заглушила звуки — и был этому рад. Он бросился ничком на кровать. Ему отчаянно хотелось снова оказаться в Бенден-холде. Даже лорд Майдир относился к нему куда лучше, чем собственный отец. Ну почему папа вечно им недоволен? Что он делает не так? Почему ничем не удается заслужить его одобрение? Может, не следовало говорить, что он может петь вместо Лондика? Но он вправду может! Мама говорит, что голос у него ничуть не хуже, чем у Лондика, а слух даже лучше. А она никогда никого не станет хвалить впустую — по крайней мере, пока дело касается музыки.

Робинтон расплакался, уткнувшись лицом в подушку. А вскоре, услышав неясные возгласы в соседней комнате, он зарылся под подушку головой и прижал ее руками, чтобы не слышать ничего, кроме пульсации крови в висках.

Для того чтобы занять место солиста-дисканта, Робинтону предстояло пройти прослушивание — выступить перед всеми мастерами цеха. Робинтон слегка нервничал. Мерелан была вне себя.

— Ты сомневаешься в моем заключении по профессиональному вопросу, Петирон? — спросила Мерелан, узнав о прослушивании. Все окна в комнатах были открыты, и потому Робинтон слышал разговор родителей, хоть это и не доставляло ему особой радости.

— В цехе арфистов любой певец, желающий стать солистом, должен пройти прослушивание, — ответил Петирон.

— Только если мастера не знают, как он поет, — сдавленно произнесла Мерелан.

— Я не желаю, чтобы кто-то говорил, что я проталкиваю своего сына на место, которого он не заслуживает.

— Не заслуживает?! Он — лучший из наших дискантов! Все, кроме тебя, знают, что у Робинтона великолепный голос!

— Ну, значит, мы без затруднений исполним требования установленного порядка.

— Установленного порядка! Для родного сына!

— Конечно. К нему мы должны быть еще строже, чем ко всем прочим. Не сомневаюсь, что ты это понимаешь, Мерелан.

— Хотелось бы мне это понять, Петирон. От всей души хотелось бы.

Громко хлопнула входная дверь. Робинтон невольно вздрогнул. Что-то сдавило ему горло, но Робинтон строго напомнил себе, что ему нельзя раскисать. Он прошел подготовку в цехе арфистов и докажет всем — и прежде всего отцу, — как хорошо он подготовлен!

Поскольку при прослушивании Робинтон стоял лицом к экзаменаторам, то, естественно, видел, что они пытаются его подбодрить. Мама успокаивающе улыбнулась ему и заиграла вступление к первому номеру. Робинтону надлежало исполнить две песни, пьесу, которую он выбирал сам, а потом прямо с листа спеть произведение, которого он прежде не видел.

— Вам будет нелегко найти такое, — странным тоном произнесла мама. — Он знает всю музыку.

— Ничего, отыщем то, чего он не знает, — отрезал отец и коротко кивнул, дав понять, что разговор окончен.

Робинтон запел Балладу Вопросов, и все мастера — и даже отец — невольно подобрались. Но песня отлично подходила к тембру Робинтона и позволяла продемонстрировать умение владеть голосом. Робинтон успешно взял последние высокие ноты, не обрывая их.

— Странный выбор, — заметил Петирон, дождавшись окончания аплодисментов, и вручил сыну два скрепленных листа. — Это должно было стать следующим соло Лондика. Его еще не видел никто — даже сам Лондик. Можешь просмотреть ноты. У тебя есть несколько минут.

Он взял у Мерелан гитару, уселся на табурет и приготовился аккомпанировать сыну.

Стараясь не обращать внимания на неприятное, сосущее ощущение под ложечкой, Робинтон принялся изучать страницы, исписанные четким отцовским почерком. Но стоило ему просмотреть первую — и Робинтон облегченно перевел дух. Что ж, если отец думает, что эта вещь покажет его несостоятельность, его ждет приятный сюрприз.

— Я готов, — сказал Роби, переворачивая страницу.

— Ты можешь взять больше времени на подготовку, — предложил Петирон.

— Я уже все прочел, папа, — сказал Робинтон.

Отец не знает, как быстро он запоминает музыку, даже со всеми этими сложными изменениями темпа и необычными интервалами, которых всегда полно в отцовских сочинениях. «Как нарочно написано для того, чтобы у слушателей уши завяли», — заметил как-то при Робинтоне один из подмастерьев.

— Не надо нервировать паренька, Петирон, — вмешался мастер Дженелл. — Если он говорит, что готов, мы можем поверить ему на слово.

— Я сыграю вступление, потом вернусь к началу, — сказал Петирон таким тоном, словно оказывал невесть какую услугу.

Мама предостерегающе пригрозила Робинтону пальцем, — чтобы он не вздумал что-нибудь ляпнуть. Робинтон безукоризненно точно уловил момент, когда ему следовало вступить. Хотя он и не нуждался в нотах, но держал их перед глазами — просто чтобы не смотреть на отца. Робинтону нетрудно было справляться с необычными интервалами и точно выдерживать ритм, меняющийся чуть ли не в каждом втором такте. Еще там была одна рулада, рассчитанная на богатый, выразительный голос Лондика, и трель, с которой Робинтон справился без малейших затруднений: именно на ее примере Мерелан показывала Майзелле, как обращаться с подобными украшениями мелодии.

— Думаю, мы получили полноценную замену Лондику, если не сказать больше, — подвел итог мастер Дженелл. — Отлично исполнено, Роби. Что, Петирон, он и тебя застал врасплох? Мерелан, вы с парнишкой много трудились во время пребывания в Бендене, и это заметно. Да, заметно.

Петирон смотрел на сына, слегка приоткрыв рот и машинально прижав ладонью струны гитары.

— Вероятно, Петирон, ты забыл, что Роби исполнилось десять, когда мы были в Бендене, — живо подхватила Мерелан.

— Да, забыл. — Петирон медленно поднялся с табурета и принялся осторожно убирать гитару в чехол. — Сын, тебе следовало бы внимательнее отнестись к динамике этой новой вещи. В четвертом такте…

Видя, что Мерелан вот-вот взорвется от гнева, мастер Дженелл поспешил вмешаться.

— Петирон, я вас не понимаю, — сказал он. — Мальчик без единого сбоя исполнил сложнейшую вещь — вы других просто не пишете, — причем такую, которую он первый раз видит, и вы еще придираетесь к динамике одного-единственного такта…

— Если он хочет занять место Лондика, то должен быть аккуратным во всем, — упрямо заявил Петирон. — И будет. Отныне я сам займусь его обучением. Здесь еще многое предстоит сделать…

— Вот тут вы ошибаетесь, дорогой мой Петирон, — с самым невинным видом произнес мастер Дженелл. — Вы, — он ткнул пальцем в мастера композиции, — учите тех, кто уже получил статус подмастерья. Мы должны в точности следовать установленному порядку — ну, вы сами понимаете.

И он радостно улыбнулся ошеломленному Петирону. Робинтон услышал сдавленное фырканье и, оглянувшись, заметил, что мама улыбается как-то странно.

— Робинтон еще недостаточно взрослый, чтобы стать учеником такого мастера, как вы. Но в качестве ведущего дисканта он, несомненно, подпадает под юрисдикцию цеха. Однако, — довольным тоном заявил Дженелл, — я думаю, ему пойдут на пользу занятия с матерью. Можно не сомневаться, что именно великолепные педагогические способности Мерелан позволили мальчику достичь таких высот. — Мастер-арфист любезно поклонился Мерелан. — И, конечно же, он будет продолжать заниматься с Кьюбисой. Не станем же мы лишать Робинтона возможности пройти общий курс учебы лишь из-за того, что у него прекрасный дискант, верно? Ты замечательно сегодня выступил, Робинтон.

На этот раз Дженелл лучезарно улыбнулся самому Робинтону, собственническим жестом взъерошил мальчику волосы, а потом успокаивающе хлопнул его по плечу.

— Я думаю, кое-кто из нас — во всяком случае, за себя я ручаюсь — охотно будут присматривать за подготовкой Робинтона — до тех пор, пока он не достигнет возраста ученика, — сказал Дженелл, а затем вдруг вздохнул. — Ну, а когда голос у него начнет ломаться, мы посмотрим, какими еще талантами он обладает.

Робинтон растерянно заморгал, но тут Дженелл, пользуясь тем, что стоит спиной к Петирону, лукаво подмигнул мальчику.

— Спасибо, мастер-арфист. Я постараюсь вас не подвести, — сказал Робинтон в наступившей тишине.

Мастера, переговариваясь, начали подниматься со своих мест. Мерелан подошла к Робинтону и положила руки ему на плечи, показывая, что довольна им.

— Кстати, Петирон, тут барабанщики передали сообщение из Айгена, — Дженелл взял мастера композиции под руку и повлек за собой прочь из комнаты. — Они жаждут еще раз услышать концерт, который вы сыграли для них в прошлом году. Он мог бы стать неплохим дебютом для вашего сына. Неудивительно, что он делает такие успехи — с его-то родителями. Вы должны им гордиться… — долетел его голос уже из коридора.

— Иногда может показаться, будто мастер-арфист дремлет, — обычным своим холодным тоном заметил мастер Оголли, — но на самом деле мало что ускользает от его взгляда. Верно, Мерелан? С новым летним расписанием я остался без учеников — как раз тогда, когда они мне больше всего нужны. Роби, у тебя не найдется несколько часов, чтобы помочь мне копировать рукописи?

Роби вопросительно взглянул на маму. Мерелан кивнула.

— Ты же сама знаешь, Мер, у мальчика прекрасный почерк. Может, ты бы пришел ко мне уже сегодня, после обеда? — нетерпеливо добавил Оголли, обращаясь к Робинтону.

— Обязательно приду, — отозвался Робинтон.

Он лишь обрадовался этой просьбе: теперь у него был законный повод до вечера не возвращаться домой. За обедом Роби сел за детский стол — чтобы оказаться подальше от отца. Потом он отправился к мастеру Оголли и скопировал произведение, которое Лондик пел в прошлом году, а заодно запомнил его. Лучше уж сидеть у Оголли. Чем меньше он попадается на глаза отцу, тем меньше его раздражает.

Лишь став взрослым, Робинтон оценил, какой ловкий заговор сплели обитатели Дома арфистов, спасая талантливого мальчишку от безжалостного стремления Петирона к совершенству. Он очень обрадовался, когда «установленный порядок» потребовал, чтобы после своего двенадцатого дня рождения Робинтон перебрался жить в комнаты учеников. К этому моменту он уже два года работал с Петироном в качестве солиста — и, похоже, раздражал отца все сильнее, несмотря на все старания. Это уже стало бросаться в глаза окружающим, и не раз другие певцы громко хвалили Робинтона — так, чтобы Петирон услышал. А тот ограничивался скупым кивком.

Робинтон знал, что его переселение расстроило маму, и все-таки твердо верил, что теперь ей станет полегче. Слишком уж было ясно: отец ждет не дождется, когда же Робинтон их покинет. И потом, ему все равно было проще, чем прочим ученикам: Робинтон всю жизнь провел в цехе, и ему не грозила тоска по дому. Он знал, что ему будет не хватать материнской заботы, но ему не терпелось побыстрее перебраться в ученическую спальню.

— Мальчик будет жить в каких-нибудь двух сотнях шагов отсюда, — сказал Петирон, глядя, как Мерелан заботливо собирает вещи Робинтона. Потом он заметил среди вещей свернутые в толстую трубку ноты. — А это что такое? — с подозрением спросил он.

— Кое-какие упражнения Роби, — с безразличным видом ответила Мерелан и попыталась спрятать ноты.

— Упражнения?

— Ну, какие-то классные работы, — с нарочитой небрежностью повторила Мерелан.

Петирон выхватил свиток и развернул его. Точнее, он попытался было, но тонкий пергамент, как это часто бывает, тут же выскользнул у него из пальцев и снова свернулся трубочкой. Петирон раздраженно пробормотал что-то себе под нос. Мерелан взяла себя в руки и тихонько перешла в комнату Роби, чтобы уложить его вещи в сумку.

Роб так надеялся, что сможет переехать к ученикам без лишних неприятностей… И зачем только отец сегодня весь день сидит дома? Неужели у него нет дел в цехе?

— Упражнения? Упражнения! — Петирон сердито уставился на супругу, затем взглянул сквозь дверной проем на сына. Из-за привычки хмуриться на его продолговатом лице уже успели образоваться глубокие морщины. — Да это же копии тех нелепых мелодий, которые поют ученики!

Робинтон не видел лица матери, поскольку та быстро встала, явно собираясь отнять у Петирона ноты. Петирон застыл, переводя взгляд с жены на сына и обратно, — и впервые ему открылась истина.

— Ты! — он возмущенно ткнул свернутыми нотами в сына. — Это ты написал!

Прежде Робинтон отмалчивался, но на этот раз решил сказать правду.

— Да… Это упражнения, — услышал он свой голос словно со стороны. Петирон нахмурился еще сильнее. — Вариации…

— Вариации, которые все мастера используют во время занятий! Вариации, которые постоянно играют музыканты! Эта чепуха, эти дурацкие песенки, которые всякий может сыграть и спеть! Бесполезная чушь! Так вот чем вы занимаетесь у меня за спиной?!

— Поскольку ты слышал песни Роби, которые мастера использовали во время занятий, и слышал, как музыканты их играли, ты не можешь утверждать, что это делалось у тебя за спиной, — спокойно отрезала Мерелан и забрала у мужа свиток с нотами.

— Он сочиняет?

— Да, он сочиняет. Сочиняет песни.

Мерелан не стала напоминать Петирону, что тот уже однажды видел ранние работы сына. Она искренне надеялась, что муж не вспомнит, когда он впервые услышал эти очаровательные, полные радости мелодии — творения Робинтона.

— Он вырос в цехе арфистов. Его со всех сторон окружает музыка. Его родители — мастера цеха. Странно было бы, если б Роби при этом оказался лишен слуха и музыкального чутья — ты не находишь? На мой взгляд, то, что он сочиняет музыку и хорошо поет, совершенно естественно. Или тебя это удивляет?

Петирон застыл, ошеломленно глядя то на жену, то на сына. Мерелан туго свернула ноты и спрятала их.

— Ты скрыла от меня, что у него хороший слух, прекрасный дискант и что он пишет музыку?

— Никто. Ничего. От тебя. Не скрывал. Петирон! — напряженно произнесла Мерелан, подчеркивая каждое слово, и внезапно выругалась, чем повергла в изумление не только сына, но и мужа — Петирон привык, что супруга всегда держит себя в руках. — Ты просто… просто не желаешь ни видеть, ни слышать ничего вокруг себя. А теперь хоть раз в жизни поступи, как положено отцу, — отнеси сумку в ученическую спальню. Она тяжеловата для Роби.

И Мерелан повелительно указала сперва на набитую сумку, а затем на окно комнаты, в которую должен был перебраться Робинтон.

Не сказав ни слова, Петирон взял сумку и вышел.

Робинтон подхватил две сумки поменьше, перебросил ремень одной через плечо и уже шагнул вперед, когда мать, оглянувшись на дверь, остановила его.

— Задержись на минутку, радость моя. — На лице Мерелан читались печаль и страдание. — Мне не следовало так говорить. Мне не следовало выходить из себя, хоть он меня и довел. Но я не могу больше за твой счет угождать его раздутому самомнению.

— Все в порядке, ма. Я все понимаю.

Мерелан погладила сына по щеке — Робинтон вытянулся за последнее время и почти не уступал ей в росте— и печально покачала головой. В глазах у нее стояли слезы.

— Вряд ли, милый. Но у тебя доброе и великодушное сердце. Оставайся таким всегда, Роби. Это дорогого стоит…

А потом Мерелан отпустила его, и он отправился в ученическую комнату. С отцом он не встретился, но сумка ждала его у кровати. Робинтон принялся распаковывать вещи. Ему хотелось до появления остальных учеников сглотнуть ком в горле, избавиться от ощущения потери — как будто от него ушло что-то важное…

* * *

В новом классе Робинтона было двадцать шесть человек. Они занимали три комнаты, и Робинтон попал в ту, где жили шестеро; в общем, ему повезло: в их комнате было чуть попросторнее, чем в прочих. К вечеру Робинтон встретился с новыми товарищами — и на них пришли посмотреть старшие ученики. Их староста Шонегар — высокий, хорошо сложенный парень из Керуна — принялся многословно расписывать новичкам традиции, сопряженные с их нынешним статусом, и то и дело ударяясь в воспоминания о том, как он сам был младшим. Робинтон старательно сохранял на лице подобающее выражение. Среди всего прочего, Шонегар заявил, что каждому из новичков необходимо в одиночку провести ночь в Вейре, чтобы доказать свою храбрость.

— Арфистам приходится сталкиваться с самыми разными трудностями. Быть арфистом — это не только петь песенки в холдах для увеселения жителей. В их жизни немало опасностей, — с самым серьезным видом произнес Шонегар, — и вы должны доказать, что способны справиться с ними.

— Но Вейр пустует вот уж несколько сотен Оборотов, — подал голос самый тощий из новичков, Гродон, и судорожно сглотнул. В глазах его светилась тревога.

— Мы все через это прошли, малый. И ты тоже должен, — твердо заявил Шонегар. Он взглянул на Робинтона и слегка приподнял бровь, узнав его. — Все должны.

Робинтон неоднократно репетировал вместе с Шонегаром — у того был хороший второй тенор. Но, что было гораздо важнее, Шонегар отличался справедливостью и действительно поддерживал порядок среди учеников. Хотя его должность старосты не была официальной, мастер Дженелл всячески поощрял Шонегара. Тот не позволял ученикам задирать друг друга и удерживал их от дурацких выходок.

Когда новички принялись рассказывать друг дружке о своих семьях, Робинтон предпочел промолчать и не говорить, что сам он родился здесь — но это было очевидным. Робинтон надеялся, что у него все-таки появится друзья, хотя он и сын мастеров цеха. К счастью, теперь, когда Роби поселился вместе с остальными учениками, его прирожденная скромность и доброе сердце сослужили ему хорошую службу. Гродон первую неделю ужасно тосковал по дому, и Роби выпрашивал у Лорры всякие вкусности, чтобы смягчить его тоску. Фалони — смуглый парнишка с выгоревшими на солнце волосами — приехал из Айгена. Загорелый Шеллайн — из Нерата, а Леар — из Тиллека. Леар чрезвычайно радовался, что теперь ему не придется, как всей его родне, становиться рыбаком. Джеринт, темноволосый мальчик из южного Керуна, проводил большую часть времени, тихонько наигрывая на дудочке. Робинтон сразу заметил, что играет он действительно хорошо.

Десять дней спустя, вечером, когда в цехе уже погасили светильники, Шонегар пришел в спальню к новичкам, и получилось так, что Робинтон все-таки выделился из всех.

— Ну, кто первым проведет ночь в Вейре? — спросил старший ученик и строго оглядел свои жертвы, уже улегшиеся в кровати.

Все, кроме Робинтона, забились под одеяла, пытаясь спрятаться.

— Пожалуй, я бы хотел развязаться с этим побыстрее, — заявил Робинтон, откидывая одеяло.

— Молодец, Роби, — одобрительно сказал Шонегар. Робинтон тепло оделся, прихватил куртку и приготовился идти.

Шонегар и два его помощника, ожидавших в коридоре, провели Робинтона по боковой лестнице, а потом через черный ход вывели его из цеха в холд. Снаружи их поджидал еще один из старших учеников; он сторожил пятерых скакунов. Робинтону всегда было любопытно, как же ученики успевают за ночь побывать в Вейре и вернуться, причем так, чтобы мастера не заметили их отсутствия. Теперь все стало ясно. Впрочем, Роби лишь обрадовался, узнав, что ему не придется пешком топать до Вейра по длинной дороге, ведущей к тому же в гору. Это, пожалуй, страшнее, чем всю ночь просидеть одному в Вейре. Слишком много на ночной дороге тоннельных змей. Да и вообще, мало ли кого там можно встретить.

Стараясь не шуметь, они прошли через огромный двор Форт-холда, мимо загонов для животных, а потом Шонегар провел спутников через тоннель, прорубленный в скале — одно из чудес, сотворенных Предками, — и ведущий в соседнюю долину. Когда тоннель остался позади, ученики сели на скакунов — теперь их уже не могли услышать в холде — и направились по дороге вверх, к Форт-Вейру. По пути им пришлось преодолеть еще один тоннель, прорубленный Предками при помощи их потрясающей техники. Для Робинтона эта часть пути была самой тяжелой; хотя Шонегар вез с собой светильник, тоннели внушали Робинтону страх.

А потом вдруг они очутились под открытым небом, на дне чаши Вейра. Робинтон сразу разглядел в слабом лунном свете вход в нижние пещеры и в несколько отдельных вейров.

— Если хочешь, можешь развести огонь в нижних пещерах, — сказал Шонегар, жестом приказав Робинтону спешиться.

Один из учеников рассмеялся.

— Если, конечно, найдешь хоть какое-нибудь топливо.

— Оставайся здесь, — строго сказал Шонегар. — Мы вернемся за час до рассвета. Спокойной ночи.

И с этими словами он ушел и увел с собой остальных, а Робинтон, спотыкаясь, побрел к зияющему чернотой входу в нижние пещеры, где некогда обитало множество жителей Вейра.

Его шаги разносились в неподвижном ночном воздухе негромким эхом. Робинтон плотнее закутался в куртку. Ну и холодно же здесь — прямо как в Промежутке! Впрочем, больше всего Робинтон жалел, что не припрятал что-нибудь за ужином и не прихватил с собой. Когда поешь — всегда чувствуешь себя как-то лучше.

Вскоре Робинтон оказался под сводчатой крышей нижних пещер. Но единственное, что ему удалось рассмотреть в темноте, — это ряд очагов, протянувшихся вдоль внешней стены.

— Да уж, топлива тут точно не найдешь, — фыркнув, произнес он. — Да и огонь разжечь нечем.

Надо будет добыть спичек, подумал он, и раздать остальным ребятам, чтобы они, когда придет их очередь, не остались без света. И надо глянуть — может, удастся притащить для них трут. Светильник — даже самый маленький — под курткой не спрячешь. А даже самый тусклый огонек лучше этой непроглядной тьмы. Хотя тут все-таки не так темно, как в Промежутке.

Но откуда-то снаружи в пещеры все-таки проникал свет, и Робинтон отправился на разведку. Он предусмотрительно отыскал в архиве план Форт-Вейра и изучил его — и посоветовал своим товарищам по комнате сделать то же самое, когда у них начнутся уроки чистописания. Поэтому ему вскоре удалось обнаружить лестницу, ведущую на уровень, где располагались вейры младших королев. Там должно быть теплее, ибо в королевские вейры тепло поступает прямо из сердца горы — точно так же, как и в Форт-холде и Доме арфистов. Никто не знал, как этого добились, но именно благодаря подземному теплу обитателям холда и цеха никогда не приходилось мерзнуть, даже в самые суровые зимние месяцы. Робинтон порадовался, что его испытание пришлось на начало осени.

Парнишка дважды споткнулся, пока поднимался по лестнице; ступени были достаточно широкие, чтобы он мог поставить ногу, но немного неровные. Вход в первый вейр Роби обнаружил, едва не свалившись в него — он шел, держась правой рукой за стену, а стена вдруг исчезла.

Уже в самом вейре он чуть было не упал еще раз — когда искал внутреннее помещение, служившее спальней королеве. Забравшись внутрь, Робинтон ощутил странный пряный запах, такой… такой драконий!

Куда же подевались все обитатели Вейра? Предположений существовало множество. Некоторые, например, считали, что все всадники вернулись туда, откуда в давние времена пришли Предки. Но если это правда, почему же больше никто не прибыл на Перн? Ведь там, на родине Предков, наверняка бы заинтересовались перинитскими драконами!

Робинтон стукнулся голенью о край драконьего ложа, заработал ссадину и остановился, потирая больное место. Воцарилась тишина, и в этой тишине отчетливо послышался шорох: тоннельные змеи удирали прочь из вейра. По крайней мере, Робинтон очень надеялся, что они именно убегают. Он решил, что забрался достаточно далеко, и присел на каменный выступ — а тот неожиданно оказался покатым. Очевидно, под весом огромных драконьих тел в камне образовывались вмятины. Робинтон осторожно провел рукой по пыльному камню и представил чудесных животных, некогда спавших здесь. И эта мысленная картина успокоила его. Робинтон улыбнулся и устроился поудобнее, лицом к тусклому свету, сочащемуся из коридора, прислонился спиной к стене и положил голову на руки. Надо не забыть поблагодарить Фаллонера за экскурсию по Бенден-Вейру. Несмотря на то, что Форт пустовал — ни людей, ни драконов, — он все же оставался Вейром, а значит — самым безопасным местом на свете. Здесь до сих пор пахло драконами — и пылью. Но драконами все-таки больше. Робинтон задремал, слыша сквозь полусон тихое шуршание тоннельных змей. Но он не беспокоился: вряд ли змеи осмелятся заползти туда, где спали драконы.

Проснулся он, когда уже начинало светать; его разбудили чьи-то громкие крики. Когда Робинтон вышел из вейра, Шонегар энергично замахал рукой, приказывая немедленно спуститься.

— Роб, где ты был? Нам надо скорее возвращаться в холд, пока взрослые не хватились скакунов. Мы уже давно тебя ищем.

— Там, в вейре, тепло, — отозвался Робинтон и зевнул.

— Извини, что нарушили твой сладкий сон. Быстро в седло. Нам надо пошевеливаться! — Шонегар смерил мальчика хмурым — но в то же время уважительным— взглядом и бросил ему поводья. — И запомни: никому ни слова. Остальные должны сами через это пройти.

— Так тут же нет ничего плохого, — с улыбкой сказал Робинтон.

— Смотри мне, Робинтон: чтобы я не слышал, что ты кого-то о чем-то предупреждаешь! — повторил Шонегар и сжал кулак.

— Хорошо, не буду.

Робинтон и вправду не собирался никому ничего рассказывать. Он только сунет ребятам спички и трут, да и все.

Когда они галопом неслись к тоннелю, Робинтон взглянул на Звездную Скалу — огромный черный силуэт на фоне светлеющего неба. Он уловил краем глаза какое-то движение, и ему подумалось: а вдруг это призраки исчезнувших драконов до сих пор несут стражу в небе? Оглянувшись еще раз, Робинтон заметил дикого стража, описывающего круги; наверно, тот устроил себе гнездо в одном из верхних вейров.

* * *

Робинтону очень нравилось быть учеником — к удивлению его соседей по комнате и других одноклассников. Они приходили к нему за советом — а зачастую и за утешением. А еще он помогал отстающим справляться с уроками.

— Собираешься занять мое место, Роб? — как-то спросил у него Шонегар.

— Твое? — Робинтон лишь улыбнулся в ответ. — Ты за все отвечаешь — сейчас, во всяком случае. А я — просто один из учеников, и ребятам легко приходить ко мне с вопросами, потому что я всегда под рукой и все тут знаю. Только и всего.

— Не так уж это и просто, когда к тебе обращается столько народу, — заметил Шонегар и криво усмехнулся.

Разговор их случился после окончания длинной репетиции: цех готовил праздничный концерт к Окончанию Оборота. Роб, как обычно, пел сольную партию дисканта. Халанна и Майзелла тоже солировали. Петирон достаточно благосклонно отзывался об их пении, но сын ни разу не дождался от него даже одобрительного кивка. Ученики — народ сообразительный, а такой несправедливости они просто не могли не заметить. Но если кто-то принимался возмущаться, Робинтон просто пожимал плечами и говорил, что отец ожидает от него совершенства.

* * *

Мерелан продолжала заниматься с сыном вокалом. Кроме того, Робинтон посещал уроки вместе с остальными учениками. Особенно ему нравились занятия на барабанной вышке. Наконец-то он начал постигать значение сигналов, которые слышал всю жизнь! Конечно же, Робинтон, как и все прочие, знал, что дробь в начале послания указывает, кто и откуда отправил сообщение, но теперь он мог разбирать и все остальные сигналы!

Случилось так, что именно Робинтон дежурил на вышке в тот день, когда Фейрит'а, королева Каролы, отложила очередную кладку (и, конечно же, никому тогда и в голову не могло прийти, что эта кладка станет для нее последней). Известие было особенно радостным, поскольку в кладке было золотое яйцо — оно обозначалось в послании особым сигналом. Большая кладка, и похоже, что среди яиц девять бронзовых.

Несколько недель Робинтон надеялся, что прилетят всадники с Поиском, выберут его, и он станет арфистом-всадником. Но ни один дракон не завернул ни в Форт-холд, ни в цех арфистов — и из прочих холдов тоже не сообщали, что к ним являлись искать кандидатов. Робинтон был горько разочарован. А он-то верил, что драконы хорошо к нему относятся! Видно, все-таки недостаточно хорошо, чтобы прилететь за ним…

Робинтон никому не рассказывал о своем тайном желании — боялся, что над ним посмеются. Он пытался осторожно расспрашивать мастеров, что им известно о Поиске, но ответы не утолили ни его беспокойства, ни его надежд. «Он всегда начинается в Вейре, малый». Или «Да кто ж поймет, что у драконов на уме?» «Иногда драконы не отправляются в Поиск. Не считают нужным. Ты же сам мне говорил, что в Бенден-Вейре много твоих ровесников». Конечно, все это было правдой, но Робинтон не мог успокоиться и продолжал вглядываться в небо. Может, там все-таки появится какой-нибудь дракон? Может, он сумеет с ним поговорить? Учителя заметили, что он сделался рассеянным, и завалили его дополнительными обязанностями, чтобы он «перестал мечтать и вспомнил об учебе». Со временем Робинтон и сам понял, что зря он так по-дурацки расстраивается.

Так уж вышло, что он дежурил на вышке и в тот раз, когда пришла весть о Рождении. Последние остатки разочарования развеялись, но Робинтону не терпелось услышать, что Фаллонер прошел Запечатление. Уж кто-кто, а он-то имел на это полное право! Набравшись храбрости, Робинтон спросил у дежурившего на башне подмастерья, нельзя ли ему передать этот вопрос по барабанной связи.

— Видите ли, я знаю кое-кого из возможных кандидатов. Фаллонер — он из Вейра, но учился в холде, когда мама там преподавала… — Робинтон никак не мог найти нужные слова и объяснить, насколько это для него важно. Но он знал, что подмастерье очень хорошо относится к его матери. — Я знаю, ей было бы приятно узнать, что Фаллонер прошел Запечатление… — Он осекся.

— Ладно, валяй, — улыбнувшись, согласился подмастерье. — Только смотри, чтобы послание было коротким.

Робинтон быстренько сочинил текст, переложил его на барабанный код, получил от подмастерья «добро» и сам его отстучал. Он очень надеялся получить ответ еще до окончания своего дежурства, но так его и не дождался.

Но тем же вечером подмастерье разыскал Робинтона, вручил ему полоску пергамента и подмигнул.

Робинтон едва не завопил от радости. Фаллонер запечатлил бронзового дракона! А еще бронзовых получили Рангул и Селлел — честно говоря, Робинтона немало удивил выбор драконов — и еще шестеро ребят, которых Роби помнил по визитам в Вейр. А паренек из цеха ткачей, Лайтонал, теперь звался Л'толом и летал на коричневом Ларт'е.

Перед вечерней репетицией Робинтон отыскал маму и сообщил ей радостную новость.

— Я так и думала, что маленький плут получит бронзового, — сказала Мерелан. — Да и Рангул тоже. Девять бронзовых — хорошая кладка. А золотое яйцо — еще лучше. Может, С'лонер действительно прав…

И Мерелан заторопилась прочь, так и не объяснив своей последней, загадочной реплики.

А Робинтон уже думал о другом. Вспомнит ли Фаллонер — то есть Ф'лон — о своем обещании? Он ведь обещал прилететь на своем бронзовом в цех арфистов повидаться с Робинтоном. Вот удивятся-то его одноклассники! Мечтать об этом было приятно. Но вдруг Ф'лон решит, что это ниже его достоинства — выполнять подобное обещание. Ведь он теперь — всадник, а Робинтон — всего лишь ученик цеха арфистов. Ну, в любом случае все выяснится лишь после того, как молодой дракончик научится летать.

Робинтон ходил на занятия в архив вместе с остальными учениками, но по большей части занимался там тем, что копировал для мастера Оголли особо ценные документы. Неудивительно — ведь он писал быстрее и аккуратнее любого другого ученика. Роби успел сделать несколько музыкальных инструментов, и на них поставили клеймо цеха — а значит, их можно продать во время Встреч. Еще Робинтон успел научиться чинить сломавшиеся гитарные колки и каркасы барабанов, натягивать струны на арфы и гитары, красиво инкрустировать деревянные инструменты. Теперь, освободившись от напряжения, вечно довлевшего над ним в те времена, когда он жил с родителями, Робинтон был доволен жизнью. И мама улыбалась ему гораздо чаще, когда они встречались в обеденном зале или на репетициях. Видимо, и ей теперь стало легче жить.

* * *

На тринадцатом Обороте тело Робинтона — а с ним и горло, и голосовые связки — стало стремительно изменяться, и летом у него началась ломка голоса. Роби репетировал с мамой дуэт к празднику Летнего Солнцестояния, когда голос у него вдруг понизился на целую октаву.

— Ну что ж, милый, похоже, время пришло, — сказала Мерелан, положив руку на корпус гитары. Смятение, отразившееся на лице Робинтона, невольно вызвало у нее улыбку. — Нет, радость моя, это еще не конец света. Хотя я предчувствую, что твой отец здорово разозлится, обнаружив, что ему придется менять солиста перед самым праздником Солнцестояния. А ведь придется. К этому времени голос у тебя уже пропадет совсем.

— Но кто же… — К отчаянью Роби, голос у него снова сорвался. — Кто же будет петь с тобой?

— Помнишь того светловолосого парнишку из Тиллека, которого прослушивали на прошлой неделе? — Мерелан весело подмигнула. — Конечно, слух у него похуже, чем у тебя, и мне предстоит немало с ним потрудиться, но тембр у него подходящий — хотя, конечно же, твоего опыта и мастерства у него нет.

— Но что скажет папа? — порывисто спросил Робинтон. Ему совершенно не хотелось, чтобы всем стало известно о том, что с ним приключилось.

Мерелан рассмеялась.

— Он, конечно же, решит, что ты устроил все это нарочно, чтобы испортить ему концерт. Он разразится гневной речью, пожалуется на то, как нехорошо ты поступил, подвел его в такой ответственный момент, а потом потребует, чтобы я срочно подготовила к выступлению мальчика из Тиллека. — Мерелан взглянула на сына, немного склонив голову набок, и нежно улыбнулась. — Знаешь, скорее всего у тебя после ломки сформируется баритон. У тебя подходящее строение лица. И потом, у твоего отца тоже баритон.

— Но я никогда не слышал, чтобы он пел, — возразил Робинтон.

Мерелан снова засмеялась.

— О, петь он может. Просто ему кажется, что он поет недостаточно хорошо, — она хихикнула. — Но если хорошенько прислушаться, можно услышать, как он присоединяется к хору, — и поет он именно баритоном. На самом деле, у него от природы был очень хороший голос, еще когда он только-только попал в цех. Но он думает, что в солисты он не годится. — Мерелан состроила гримасу и вздохнула. — Он желает быть совершенным во всем, что бы он ни делал.

— Мама, — подал голос Робинтон. Он решил, что вопрос назрел. — Что мне делать, когда я стану подмастерьем и папа начнет учить меня композиции?

И снова голос у него сорвался.

— Ну, сперва тебе еще надо сменить стол. Не волнуйся так сильно, радость моя. Хотя, по правде говоря, я должна признать, что и сама задумывалась, как бы нам избавить его от огорчений. Ты и сейчас не хуже отца разбираешься в теории музыки, композиции и даже оркестровке. К счастью, твоя сильная сторона — это скорее музыка для голоса, а не для инструментов. Во всяком случае, мне так кажется… а значит, между вами не будет прямого соперничества. Правда, не исключено, что сам он посмотрит на ситуацию по-другому — но тут уж мы ничего не сможем поделать, верно? Пойдем-ка лучше выпьем кла.

Мерелан бережно спрятала гитару в футляр и погладила сына по щеке.

— Я все никак не привыкну, что ты стал таким высоким. Какой же ты будешь, когда вырастешь? В моей семье все мужчины отличались высоким ростом.

— Да, я помню Ранту, — улыбнулся Робинтон.

А еще он хорошо помнил, как тогда расстраивался отец, не в силах понять, почему человек со слухом и голосом Ранту не хочет стать арфистом и упорно желает оставаться плотником. Ну что ж, по крайней мере, Робинтон — не единственный, от кого отец ожидает совершенства.

* * *

Когда ломка голоса завершилась и у Робинтона действительно сформировался баритон, он уже обогнал в росте почти всех учеников второго года обучения. Отец поставил его в задний ряд хора, и Робинтон был этому только рад. А мама сразу начала учить Роби пользоваться новым голосом и очень радовалась его гибкости и глубине.

— У тебя чудесный баритон, Роби. — Мерелан восхищенно щелкнула пальцами и радостно улыбнулась сыну. — Богатый, бархатный. Что ж, мы не станем его перегружать. Но, думаю, это голос будущего солиста.

— Но ведь папа в солисты не годится? Мерелан скривилась.

— У тебя совершенно другой тембр голоса и намного шире диапазон. Мы сделаем из него нечто особенное.

— Что-нибудь такое, что сгодится для простеньких песен?

Рассердившись, Мерелан хлопнула сына по руке.

— Простенькие песни — это то, что все любят слушать, играть и петь! Не смей умалять свои достоинства! Ты пишешь гораздо лучше, чем он! Из всей музыки, что он написал, настоящей была только… — Мерелан умолкла, раздраженно прикусив губу.

— Только та, которую он написал, пока мы жили в Бенден-холде, — договорил за нее Робинтон. — Ты права. Если говорить беспристрастно, сочинения отца технически безукоризненны и требуют от музыкантов и певцов высочайшего мастерства. Но вряд ли они затронут душу обычного холдера или ремесленника.

Мерелан помахала пальцем у него перед носом.

— И никогда не смей об этом забывать! Робинтон поймал ее руку и ласково поцеловал.

— Ах, Роби, — сказала Мерелан уже совершенно другим тоном. — Ведь все могло быть совсем по-другому!

И она прижалась к сыну в поисках утешения.

— Ну, могло, да не случилось. Мы не в силах изменить прошлое, мама.

Робинтон успокаивающе погладил мать по спине. Внезапно настроение ее снова переменилось. Мерелан отстранилась и шутливо ткнула Робинтона в бок.

— Вот интересно, потолстеешь ты когда-нибудь или нет? А то сейчас — одна кожа да кости!

— А Лорра жалуется, что я ем больше трех учеников, вместе взятых, — сказал Робинтон и добавил: — Зато ты в прекрасной форме.

А про себя отметил, что мама несколько похудела. Мерелан вспыхнула и отступила.

— Да нет, пустяки. — Она издала странный смешок. — Просто у меня началось время перемен — так говорит Джиния.

— Но ты вовсе не старая! — возразил Робинтон. Он отчаянно не желал признавать, что мама — его мама! — может когда-нибудь состариться. — И голос у тебя делается все лучше.

Мерелан рассмеялась — на этот раз с искренним весельем.

— Сын мой, этак ты умудришься доказать, что я нахожусь в расцвете сил, а не на закате!

Раздался звон большого цехового колокола. Мерелан легонько подтолкнула сына.

— Тебя ждет твоя арфа!

Робинтон поцеловал ее в щеку и вышел. Уже ступив на порог, он услышал, что Мерелан снова рассмеялась. Но он знал, что мама понимает, как ему не терпится довести до ума маленькую арфу, доставившую ему столько хлопот. Это был один из четырех инструментов, которые Робинтону следовало сделать, чтобы получить звание подмастерья, и он желал, чтобы даже отец не нашел в них ни единого изъяна.

Когда его работы выставлялись в числе других, отец проходил мимо без единого слова и придирался к другим инструментам — не его. Конечно же, Робинтон был осторожен и не повторял узоры и элементы отделки, которые использовал ранее. Он от души радовался, что отец считает его изделия безукоризненными.

* * *

На втором году ученичества, весной, Робинтон пережил свой первый звездный час. Он сидел тогда в полуподвальной мастерской, выходившей окнами во двор цеха, когда вдруг посреди двора приземлился бронзовый дракон и его всадник, сложив ладони рупором, закричал— почти пропел:

— Робинтон! Робинтон! Ученик Робинтон!

— Клянусь Первым Яйцом! Роб! Это тебя он зовет! — воскликнул мастер Бослер.

Робинтон выглянул в окно, но не увидел ничего, кроме лап и брюха бронзового дракона.

— Можно мне выйти?

— Дорогой мой, — с улыбкой сказал мастер, — если всадник зовет кого-то, то этому кому-то надо бежать бегом. А ну вперед!

Робинтон взлетел вверх по лестнице и выскочил во двор.

— Ф'лон, я здесь! — завопил он и помчался к бронзовому дракону. Дракон изогнул шею; глаза его сделались от волнения ярко-синими.

— Я же сказал тебе, что прилечу!.. — Голос всадника сорвался, Ф'лон спрыгнул на землю и с нетерпением обнял старого друга.

И снова Робинтона поразили необычайные, янтарные глаза Ф'лона, искрившиеся весельем.

— А еще ты сказал, что запечатлишь бронзового… — Робинтон вежливо обратился к дракону: — Могу ли я спросить: как тебя зовут?

Дракон моргнул.

— А, он у меня застенчивый, — сказал Ф'лон, но заигравшая на лице молодого всадника озорная улыбка плохо вязалась с его словами. — Его зовут Сайманит'.

Дракон опустил голову так, что она оказалась на одном уровне с телом всадника. Взгляд его был устремлен на Робинтона.

— Сайманит', ты всегда можешь поговорить с моим другом Робинтоном, если тебе захочется. Робинтон станет мастером-арфистом, когда вырастет.

— Эй, погоди-ка! — воскликнул Робинтон и невольно рассмеялся — настолько нелепым показалось ему это предположение. Ему совершенно не хотелось становиться главным арфистом цеха. Да и отец наверняка воспротивится.

— Главное — хотеть, приятель, и тогда ты непременно станешь мастером-арфистом. Я очень хотел — и вот, взгляни! — Ф'лон эффектным жестом указал на Сайманит'а и с гордостью улыбнулся.

— Я как раз дежурил на барабанной вышке, когда к нам пришла эта весть, и попросил, чтобы мне разрешили спросить, кто запечатлил бронзовых. Так что я уже давно знаю, — сказал Робинтон другу.

— А мне не передал ни словечка?

Ф'лон, скривившись с притворным отвращением, стянул с головы кожаный летный шлем.

— Ну, нам не положено передавать личные сообщения. Но мне прислали весь список. Рангул и Селлел…

Ф'лон наморщил нос.

— Да, Р'гул и С'лел теперь тоже бронзовые всадники, хотя я понятия не имею, за что их выбрали. — Он пригладил мокрые от пота волосы. — Слушай, ну ты и длинный стал.

Робинтон отступил на шаг и оценивающе оглядел друга.

— Да и ты не маленький.

Ф'лон повернулся вполоборота и хлопнул себя по плечу. Робинтон послушно подошел и встал с ним спина к спине. Ф'лон провел ладонью над головой. Оказалось, что рост у них одинаковый.

— Ты как, собираешься расти еще?

Робинтон рассмеялся — отчасти от переполнявшей его радости, ведь Ф'лон все-таки сдержал свое обещание! — а отчасти потому, что на них сейчас глазели из всех окон. Потом он сообразил, что глазеют в том числе и из окон репетиционного зала, в котором его отец занимался с хором, и Робинтон едва не застонал. Еще он заметил краем глаза Лорру: она стояла на ступенях Дома и махала ему рукой. Потом Робинтон увидел, что через двор к ним бежит дочка Лорры, Сильвина. Подбежав, девочка замедлила шаг и приблизилась к дракону уже с благопристойным видом.

— Мама… говорит… мы рады оказать… ему гостеприимство… — выпалила Сильвина, переводя дыхание. Вид у нее был потрясенный: еще бы — нечасто приходится видеть так близко всадника и дракона.

— Это Ф'лон, мой друг из Бенден-Вейра, бронзовый всадник, — сказал Роб и, набравшись храбрости, хлопнул Ф'лона по спине, чтобы все видели: он на короткой ноге с всадником. — А это Сильвина. Ее мама печет лучшие на свете пирожки и печенье.

— Ну, какой же всадник откажется от угощения! — сказал Ф'лон, радостно потирая руки. Потом он взглянул на Сайманит'а. — А ты подожди меня на скале. Сегодня хорошее солнце.

Сайманит' проследил за тем, как его всадник поднялся с другом по лестнице, а потом взмыл в небо, подняв целую тучу пыли.

— А каково это — летать на драконе? — нерешительно поинтересовался Робинтон, когда они вошли в главное здание цеха.

Ф'лон улыбнулся и глубоко вздохнул.

— Ты даже не представляешь, до чего же это здорово! — Он хлопнул друга по спине. — Но если тебе куда-нибудь нужно, ты только скажи, и я тебя отвезу. Ты все еще поешь?

— Теперь уже баритоном, — с оттенком гордости сообщил Робинтон. — А ты? Хотя теперь, когда ты стал всадником, это не так уж важно.

— Э, как раз важно, — заверил его Ф'лон, явно желая утешить друга. — Драконы любят музыку. Кажется, у меня тоже баритон.

Он пропел нисходящую гамму; у него был приятный, но не сильный голос.

— Верно, баритон, как и у меня. Жалко только, что я не стал всадником, как ты.

Ф'лон уловил в голосе Робинтона печальные нотки, и лицо его изменилось.

— Понимаешь, кладка была такая маленькая, что на нее хватило ребят из Вейра, и еще оставалось. И С'лонер решил не проводить на этот раз Поиск. Такое иногда бывает. — Ф'лон улыбнулся, но в улыбке его читалось искреннее сожаление. — Из тебя получился бы хороший всадник.

Он умолк, и взгляд его на миг устремился куда-то вдаль.

«Если тебе хочется, Робинтон, я буду с тобой разговаривать», — произнес в сознании у Робинтона голос, в точности — до малейшего оттенка — похожий на голос Ф'лона. От удивления и неожиданности — мало того, что Сайманит' с ним заговорил, так еще и голосом своего всадника! — Робинтон даже споткнулся. Ф'лон с улыбкой поддержал его.

— Наверно, это неважная замена, но это лучшее, что я могу для тебя сделать, — сказал Ф'лон.

— Сайманит' разговаривает в точности, как ты, — с трудом выговорил Робинтон.

— Что, в самом деле? — Ф'лон задумался. — Я и не замечал. Они ведь обращаются к нам только мысленно — не вслух. Ну, как бы то ни было, ты можешь разговаривать с ним всегда, когда пожелаешь.

— Спасибо. Я обязательно с ним поговорю. Когда придумаю что-нибудь стоящее, что нужно сказать.

— Непременно придумаешь, — с железной уверенностью отозвался Ф'лон.

* * *

Сильвина ожидала их у дверей маленького обеденного зала. Дождавшись гостей, она впустила их внутрь. Робинтон представил своего друга Лорре. Лорра, конечно, не волновалась так сильно, как дочка, но все же видно было, что ей лестно принимать у себя всадника.

— Я отправила гонца к твоей маме, Роб. Помнится мне, она упоминала Фаллонера — прощу прощения, Ф'лона — среди своих учеников.

Вскоре появилась Мерелан, и в маленьком зале воцарилась теплая, сердечная атмосфера. Все пирожные были съедены и большая часть печенья тоже, и Ф'лон успел уже пообещать, что будет отвозить Мерелан в любой уголок Перна всякий раз, как ей понадобится транспорт… Потом Мерелан извинилась и сказала, что ей пора на урок. Но попозже она пришла снова, чтобы проводить Ф'лона и заверить, что когда-нибудь непременно воспользуется его предложением.

— Если, конечно, тебе это дозволено, — сказала Мерелан, лукаво взглянув на рослого молодого всадника.

— У меня не так уж много других дел. Даже полет — это своего рода работа. Мы должны точно знать, как попадать в любое место на Перне, и потому я явился сюда на абсолютно законных основаниях. Я могу прилетать сюда как угодно часто.

Робинтон понимающе переглянулся с Мерелан. Да, Ф'лон сделался еще более уверенным в себе.

— Если я понадоблюсь, передай сообщение через барабанщиков, — сказал Ф'лон, еще раз дружески ткнул Робинтона в бок и вспрыгнул на подставленную лапу Сайманит'а, а оттуда — на спину бронзовому.

Робинтон и Мерелан помахали ему на прощанье.

— Вот всадник до мозга костей, — негромко произнесла Мерелан. — Очаровательный паренек.

— Обычно ты звала его чертенком, ма, — с легким упреком отозвался Робинтон.

— Смена имени не изменила его сути, сынок. Даже, может, усложнила проблему, — немногословно заметила Мерелан. — Но мне нравится, что он сдержал данное тебе обещание.

Она еще раз сжала руку сына, а потом легонько подтолкнула его к мастерской, где Робинтона ждала неоконченная работа.

Когда настал час обеда, мастер Дженелл, направлявшийся к столу мастеров, остановился рядом с Робинтоном и поинтересовался, кто был его гость — уж не тот ли друг Робинтона из Бенден-Вейра? Робинтон принялся извиняться за переполох.

— Можешь не извиняться, малыш. Как-никак тебя почтил визитом всадник.

Петирон хмуро взглянул на сына — появление дракона сорвало ему репетицию, — но Робинтон отвел взгляд, сделав вид, будто ничего не заметил. В конце концов, он ведь не зазывал Ф'лона в гости. Робинтон не любил огорчать окружающих и уж вовсе не хотел огорчать отца. Но он давно уже с болью осознал, что постоянно раздражает отца, что бы ни делал. Робинтон старался не слушать, когда одноклассники говорили о своих папах и о том, какие подарки они им дарили и как играли с ними или что-нибудь мастерили вместе. Арфисты, конечно, особый случай, и их не стоит мерить общей меркой. Но все-таки… тяжело это — быть сыном Петирона.

К середине третьего года обучения Робинтон сдал все экзамены, требовавшиеся для получения звания подмастерья. Неудивительно — у него ведь было немалое преимущество. Он начал учиться раньше всех ребят из своей группы, и они привыкли, столкнувшись с какими-то трудностями, идти за помощью к Робинтону. Даже Леар перестал дразнить его всезнайкой, ибо к третьему Обороту все ученики уже знали о сложных взаимоотношениях Робинтона с отцом — и сочувствовали парню, — и все они обожали его мать. Последнее не создавало для Робинтона никаких трудностей: он тоже ее обожал. Но он знал — хотя отец этого не замечал, — что каждое выступление отнимает у нее куда больше сил, чем следовало бы. Робинтон даже поделился своим беспокойством с мастером-целителем, Джинией, — так он разволновался, когда Майзелла рассказала ему, что после напряженной репетиции концерта, который готовили к Встрече Весеннего Равноденствия, Мерелан упала в обморок.

— Я и вправду не знаю, что у нее за хворь, Роб, — сказала Джиния, нахмурившись, — но я заставила ее пообещать, что летом она возьмет отпуск и отдохнет. Пусть Петирон сам ведет уроки вокала… — Она изучающе взглянула на Робинтона. — Или ты. — Лицо ее смягчилось, и Джиния погладила Робинтона по руке. — Судя по тому, что я слыхала, они и так почти полностью висят на тебе.

Встревоженный Робинтон подобрался. Ему только не хватает для полноты счастья, чтобы отец узнал, что он разучивает с хором отдельные партии!

— Да ты не волнуйся. Твой отец замечает лишь то, что хочет заметить, и он не замечает, что творится с Мерелан.

— Но вы же сами не знаете, что с ней творится! — возразил Робинтон.

— Я знаю, что ей нужен отдых. Ты же сам знаешь, сколько сил твоя мать вкладывает в подготовку каждого выступления…

Робинтон согласно кивнул. Мерелан действительно не жалела сил, добиваясь, чтобы подготовка солистов соответствовала высоким стандартам, которые Петирон предъявлял музыкантам и хору.

— Я думаю, что лето в Южном Болле, в кругу родни, вдали от выступлений и всяческой ответственности, пойдет ей на пользу. Больно уж тяжелой выдалась зима. — Джиния снова погладила Робинтона по руке. — Ты хороший сын, Роб, и твое беспокойство делает тебе честь. Так и быть, я буду держать тебя в курсе дела — а ты за это поможешь мне отправить Мерелан на отдых. Договорились?

— А вы поговорили с мастером Дженеллом?

— И не один раз, — сказала Джиния, негодующе поджав губы. — Но всем нам известно, что праздник Весеннего Равноденствия очень важен и его следует провести наилучшим образом.

Она встала, дав понять Робинтону, что беседа окончена, и улыбнулась ему.

— Получше приглядывай за ней. Следи, чтобы она хорошо питалась и каждый день отдыхала.

— Я постараюсь.

Робинтон решил, что непременно воспользуется предложением Ф'лона отвезти Мерелан в любое место, куда ей только понадобится.

* * *

Но в конце концов вышло так, что с матерью поехал не Робинтон, а отец. Пропев сложнейшее соло, завершавшее праздник Равноденствия, Мерелан потеряла сознание, и Петирон внезапно осознал, что его супруга больна.

Робинтон через барабанщиков попросил Ф'лона о помощи. Он сам помог матери взобраться на спину Сайманит'а. Потом он отошел в сторону, а отец уселся рядом с матерью. Отец нервничал и выглядел обеспокоенным, но это нисколько не смягчало собственных страхов Робинтона. «Ну, хоть раз подумай ты прежде всего о ней!» — мысленно воззвал он к отцу.

Через час Ф'лон вернулся, выпил холодного фруктового напитка, закусил печеньем и в подробностях поведал, что он устроил Мерелан в домике с чудным видом на море и что Петирон суетился и хлопотал над ней, как наседка над цыпленком, пока Ф'лон не убедился, что довез Мерелан в целости и сохранности. Младшая сестра Мерелан попросила своего мужа на время занять Петирона хоть чем-нибудь и пообещала, что позаботится о певице.

— Она очень встревожилась, когда увидела твою мать. Я помню, она и в Бендене была хрупкой, но все-таки тогда она не выглядела такой… такой болезненной, — сказал Ф'лон, взглянув на Лорру. Та почти незаметно кивнула.

— Я разговаривал с Джинией. Она считает, что летний отдых поправит мамино здоровье, — начал говорить Робинтон и вдруг заметил, как Ф'лон и Лорра переглянулись. — Эй, послушайте! Если вы что-то знаете, так скажите мне! Ведь это же моя мама! Я имею право знать!

Лорра повернулась к нему, явно приняв какое-то решение.

— Если уж Джиния не знает, что с ней, так откуда знать нам? Но она надеется, что отдых пойдет ей на пользу. Мерелан никогда не отличалась крепким здоровьем…

— Вы хотите сказать: после того, как родила такого здоровенного дурня, как я? — спросил Робинтон. Он однажды случайно услышал, как Петирон жаловался, что рождение ребенка очень скверно отразилось на Мерелан.

— Ты был не таким уж большим дурнем, когда родился, — не то, что сейчас, — заявила Лорра со свойственным ей своеобразным юмором, — а потому не пытайся зарыться в навозную кучу, чтобы искупить несуществующую вину. Ты ни в чем не виноват. — Лорра кашлянула, сообразив, видимо, что чересчур выделила слово «ты». В результате создалось впечатление, будто она знает, кто именно виноват. — Мерелан всю жизнь держится на нервах. Она столько сил вкладывает в пение, что в результате ей самой ничего не остается. Но с возрастом силы женщины уже не так быстро восстанавливаются, как в молодости.

— Но мама просто не сможет жить без пения…

— Не думаю, что до этого дойдет, — резко произнесла Лорра. — Но ей определенно пора завязывать с изнурительными выступлениями. Майзелла вполне может ее заменить. Или пусть он пишет в расчете на Халанну — та будет только рада сменить Мерелан на посту первой певицы.

Глаза Лорры полыхнули гневом, и Робинтон не удержался от смеха: очень уж верным было замечание Лорры.

— Твоему отцу полезно иногда пугаться, — продолжала Лорра. — А то он привык относиться ко всем стараниям Мерелан как к чему-то само собой разумеющемуся.

— Но ведь и вправду никто, кроме нее, не в силах петь его произведения, — сказал Робинтон, сам не понимая, с чего вдруг ему вздумалось защищать отца.

— Значит, пусть пишет вещи попроще. Как бы то ни было, твои песни в состоянии спеть любой — и радуют они всех.

Робинтон попытался было возразить, но Лорра погрозила ему пальцем.

— Да знаю я, знаю! Но что поделаешь, если это правда? Верно, всадник?

Ф'лон улыбнулся и энергично закивал. Затем он встал и стряхнул с колен крошки от печенья.

— Когда захочешь навестить ее, передай мне весть, — сказал он, застегивая куртку. — А я на обратном пути разрешу Сайманит'у поохотиться.

* * *

Осенью Мерелан вернулась в Дом арфистов. Она была бронзовой от загара и выглядела отдохнувшей и посвежевшей. Петирон по-прежнему был внимателен к ней. Да и вообще он, похоже, с возрастом подобрел — как сказал мастер Бослер какому-то подмастерью. Но, как вскорости понял Робинтон, Петирон мог сделаться мягче по отношению к другим — но не к сыну. На самом деле Петирон игнорировал сына даже более тщательно, чем прежде. Даже обычные лаконичные замечания в адрес группы баритонов — и те прекратились. Впрочем, с тех пор, как Робинтон возглавил эту группу, у Петирона не осталось причин ругать ее. Певцы старались изо всех сил, лишь бы избавить Робинтона от резких замечаний отца. Петирон стал чаще улыбаться — правда, по большей части сопрано и альтам — и чаще хвалить дисканты. Мерелан продолжала обучать солистов, но теперь учеников у нее было немного. Однажды утром, через две недели после возвращения Мерелан и Петирона, мастер Дженелл вызвал Робинтона к себе. Робинтон заметил, что мастер-арфист выглядит усталым и постаревшим; Робинтон вообще теперь очень внимательно относился к подобным вещам.

— Итак, Роб, тебе исполнилось пятнадцать. Верно? — начал Дженелл. Робинтон кивнул. — Чем же мы тебя займем в этом семестре?

Этот вопрос удивил Робинтона. Юноша беспокойно заерзал.

— Боюсь, я вас не совсем понял, мастер. — Робинтон умолк, потом, кашлянув, высказался напрямик: — В следующем семестре обычно проходят теорию и композицию…

— Ах, мальчик мой, их ты давным-давно освоил. Я видел ту вещь для оркестра, которую ты сочинил по просьбе Уошелла. Никто не смог найти в ней ни единого изъяна.

Дженелл успокаивающе улыбнулся. Потом лицо его посуровело.

— Но я не могу определить тебя в класс твоего отца. И мне нужно понять, как наилучшим образом организовать твое дальнейшее обучение.

Поняв, что ему не грозит перспектива попасть в ученики к отцу, Робинтон от облегчения даже зажмурился на миг.

— Я буду откровенен, Роб. Я никогда не мог понять, почему отец относится к тебе с такой антипатией, — и при этом никто никогда не слыхал от тебя ни единого слова жалобы.

— Он — мой отец, мастер Дженелл.

— Ну что ж, не станем вдаваться в подробности. В общем, в результате тебя усыновил весь цех — тебя и твой талант.

Робинтон от смущения втянул голову в плечи. Мастер Дженелл похлопал его по колену.

— Робинтон, скромность — штука хорошая, но не позволяй ей сбить тебя с пути.

Робинтон не знал, куда деваться, а потому принялся озираться по сторонам — вдруг обстановка уютного кабинета мастера-арфиста натолкнет его на какую-нибудь мысль… На глаза ему попалась карта, утыканная маленькими цветными флажками; они показывали, где находятся мастера и подмастерья цеха. Во множестве поселений таких флажков не было, а это означало, что там ожидают арфиста.

— Мастер Дженелл, мне нравится учить, — сказал Робинтон, указывая на карту. — И мои ученики добиваются неплохих результатов.

— Далеко не во всех неотмеченных холдах примут арфиста, даже если я его туда пришлю, — странным тоном произнес Дженелл, а когда Робинтон в смятении уставился на него, со вздохом добавил: — Некоторые холды не нуждаются в наших услугах.

— Честно говоря, мне трудно в это поверить, — потрясенно выдохнул Робинтон. — Неужели есть люди, не желающие учиться читать, писать и считать? А как же они живут?

— Уж поверь, Роб, — сказал Дженелл, усаживаясь поудобнее. — Но многим мы все-таки еще нужны. Нам не грозит запустение, как Вейрам. — Он прочистил горло и покопался в записях, лежавших на столе. — Тебе еще предстоит узнать, что далеко не все относятся к арфистам с тем уважением, какое нам хотелось бы видеть. Однако, раз уж мы заговорили о делах арфистов, позволь полюбопытствовать: как бы ты отнесся к чисто учительскому назначению?

Робинтон снова заерзал, на этот раз — от радостного возбуждения. Он знал, что одноклассники считают, будто ему нравится учить или, как они выражались, просвещать тупиц. Но Робинтону процесс обучения и вправду был не в тягость. Для него все искупалось конечным результатом — сияющей улыбкой ученика, вдруг постигшего что-то новое.

— Наверное, я бы обрадовался, мастер. — Робинтон украдкой взглянул на главного арфиста и вдруг сообразил. — Мастер Дженелл, но кто же станет слушаться учителя, которому всего пятнадцать? Я, конечно, уже довольно взрослый, но все-таки… — И он беспомощно взмахнул рукой.

— Если ты будешь работать вместе с более опытным наставником, тебя везде примут с радостью, — сказал Дженелл, потирая подбородок. — Особенно если ты пообещаешь мне, что не перестанешь сочинять песни и баллады.

Робинтон покраснел.

— Я, наверно, не могу их не сочинять, — смиренно признался он.

— Вот и отлично. Нам нужно освежить репертуар, ввести в него броские, легко запоминающиеся мелодии. Люди любят насвистывать мелодии, напевать новые песенки, подбирать созвучия. Тебе это неплохо удается. И я надеюсь, что ты будешь продолжать в том же духе.

— Ну, если можно… — еле слышно пробормотал Робинтон.

— Не просто «можно», Робинтон! Это очень важно! Прекрати вспыхивать, словно светильник. Учись принимать заслуженную похвалу с тем же достоинством, что и заслуженную критику. — Дженелл снова кашлянул. — Ну, что ж, будем считать, что это дело решенное. Но, может, ты хотел бы остаться в цехе? Мы нашли бы для тебя дело и здесь, хотя твоя мама после отдыха и чувствует себя намного лучше.

Робинтона тронула забота мастера Дженелла, он с благодарностью улыбнулся.

— Я — ваш ученик, мастер. Вы можете отправить меня, куда сочтете нужным, Туда, где я буду полезен.

Он не стал добавлять: «Здесь от меня все равно никакой пользы», — но эти слова словно повисли в воздухе.

— Значит, решено. Я посмотрю, кому из арфистов нужен помощник.

Робинтон и сам не заметил, как попрощался с мастером-арфистом и очутился в коридоре — так он был поглощен этой потрясающей новостью.

По правде говоря, он и сам уже подумывал, как бы уехать из цеха и избавиться от придирчивых взглядов отца. Втайне Робинтон подозревал, что именно их молчаливый конфликт подтачивает здоровье мамы: ведь ей приходится все терпеть, да еще и постоянно утихомиривать отца. Робинтону хотелось жить самостоятельно, без постоянного ощущения скованности, преследующего его здесь, в цехе, и спокойно писать музыку. Он искренне обрадовался возможности уехать, особенно после того, как мастер Дженелл пообещал ему регулярно сообщать о здоровье Мерелан. Так будет лучше и для нее тоже; ей не придется беспокоиться о сыне, зато она сможет им гордиться.

Робинтон отправился в мастерскую — нанести последний слой лака на маленькую арфу, которую он сейчас ладил. Вообще-то, Робинтон делал эту арфу на продажу, но теперь решил взять с собой. Он и так уже заработал на своих изделиях несколько марок. Джеринт поинтересовался, чего хотел от него мастер-арфист.

Робинтон пожал плечами.

— Поговорить насчет следующего семестра, — ответил он — и, в общем, сказал чистую правду.

Робинтону так долго приходилось прятать свои чувства, что теперь это превратилось в привычку. Хотя ему не терпелось поделиться новостями с мамой, он знал, что сейчас она на уроках. А раз он не мог поделиться с ней, то предпочел пока помалкивать. В конце концов, ему хотелось сполна насладиться своей радостью. Мало того, что ему не придется изучать теорию под руководством отца — его еще и отправят из цеха с первым официальным поручением! А кроме того, он получил намек, за который старшие ученики душу бы продали: мастер Дженелл явно обдумывает, кто в ближайшее время сменит стол — в соответствии с традицией цеха. Значит, теперь в любой момент можно ожидать, что кому-то присвоят звание подмастерья; среди учеников только и разговоров было, что об этом.

Иногда счастливчиков заранее предупреждали, что им пора собирать вещи. Но чаще всего они ни о чем не догадывались до того самого момента, пока мастер Дженелл не называл их имена. А смену стола всегда сопровождал замечательный праздник. Мастера любили заставать врасплох учеников четвертого года обучения и заставляли их попотеть, прежде чем вознаградить за труды. Ну что ж, по крайней мере, у него будет время предупредить маму, что он уезжает. Но Робинтон знал, что она порадуется за него. Стать помощником арфиста — уже большая честь.

Робинтон навис над арфой, осматривая ее, и подул себе под нос, отгоняя испарения. Запах у лака был удушающий.

— То, что надо! — сказал мастер Бослер, остановившись у рабочего места Робинтона. Он коротко хлопнул ученика по спине. — Отличная вещь! И узор выложен замечательно. И сделана из небесного дерева! Просто замечательно! На следующей Встрече за нее можно будет выручить неплохие деньги.

— Небесное дерево добыть непросто… Я вот думаю: может, мне ее придержать ненадолго? — сказал Робинтон, внимательно вглядываясь в лицо мастера Бослера.

Знает ли он о том, что ждет Робинтона в ближайшем будущем? Мастер Дженелл, конечно же, советовался с мастерами, у которых Робинтон учился. Ведь он ученик, и решение о его дальнейшем обучении должны принимать все мастера — может, и его отец тоже, — в зависимости от того, что они думают о его успехах. Так что, возможно, мастер Бослер в курсе дела. Но Робинтон так и не сумел ничего прочесть ни по морщинистому лицу, ни в проницательном взгляде мастера.

Ну и ладно, решил Робинтон и, улыбнувшись мастеру, вновь взялся за арфу. Он не пользовался быстросохнущим лаком, поскольку на нем оставались разводы от кисточки.

К обеду настроение Робинтона изменилось: он ударился в другую крайность, и теперь у него противно ныло под ложечкой. Может, все это как раз придумал отец, чтобы убрать нелюбимого сына с глаз подальше? Отец только обрадуется, если Робинтона отправят вкалывать в какой-нибудь захолустный маленький холд. Или придумает что похуже — вот будет смеху, если его приставят к мастеру Рикарди в Форт-холде. У него и так уже целых три помощника и еще арфист постарше, у которого только и дел, что развлекать стариков холда. Нет, мастер Дженелл твердо сказал, что хочет поручить Робинтону преподавание. Но этот довод заставил Робинтона вернуться к другому вопросу, может, даже более серьезному: а действительно ли он хочет преподавать?

Лорра в тот день превзошла сама себя, но Робинтону за обедом кусок не лез в горло. Товарищи по столу не преминули это отметить — Робинтон славился своей прожорливостью.

— Да я лака сегодня надышался, — пояснил он, надеясь, что они поверят и отстанут.

Фалони смерил его удивленным взглядом.

— В первый раз за три Оборота, — заметил он. — Ну и хорошо. Нам больше достанется. Верно, ребята?

И он стянул с блюда третий кусок жареного мяса.

Робинтон не видел в коридоре никаких тюков; значит, никто не догадывается, что сегодня вечером кто-то может сменить стол. Роб исподтишка оглядел учеников четвертого года обучения. Судя по тому, с каким рвением они поглощали обед, с аппетитом у них все было в порядке. Робинтон решительно обмакнул кусочек хлеба в подливку и съел, хотя его слегка мутило — и от голода, и от нервного волнения. Состояние было для него непривычным.

Ему никогда прежде не приходилось ходить голодным. И что он так разнервничался? Ведь это всего лишь догадка — будто сегодняшний вечер может оказаться тем самым, знаменательным вечером.

Робинтон поерзал, пытаясь поймать взгляд матери, но Мерелан была слишком занята едой и беседой со своими соседями по столу, Петироном и мастером Уошеллом. Ну, не исключено, что она и сама ничего не знает.

Поскольку почти все время трапезы Робинтон занимался тем, что оглядывал обеденный зал, он вскоре заметил подмастерье Шонегара. В его появлении ничего особенного не было. Подмастерья постоянно курсировали туда-сюда: уезжали из цеха с поручениями и возвращались, чтобы получить новое или посоветоваться с мастерами.

Подали сладости и кла. С ними Робинтон сумел управиться без особых трудностей.

Затем послышался скрип отодвигаемого стула, и мастер Дженелл, поднявшись с места, постучал по бокалу, чтобы привлечь к себе внимание. В зале мгновенно воцарилась тишина. Все затаили дыхание.

— Ага. Вижу, вы готовы меня выслушать. — Дженелл с улыбкой оглядел стол мастеров, стол подмастерьев, а затем и учеников. — Итак, мастер Уошелл, обеспечьте нам дополнительные стулья.

Эта задача обычно возлагалась на учеников первого года обучения. Вот и сейчас мальчишки выбежали из зала и вернулись со стульями. Подмастерья потеснились, чтобы дать место новым товарищам. Двенадцать стульев! Кто же займет их через каких-нибудь несколько минут? Учеников, завершающих обучение, было девятнадцать, и все они старались сейчас выглядеть спокойными и невозмутимыми, как и подобает настоящим арфистам.

Обычай требовал, чтобы каждого нового подмастерья торжественно проводили от ученической скамьи к стулу, знаменующему его новый статус.

Мастер Дженелл достал из кармана лист пергамента и сощурился, притворяясь, будто не может разобрать, что там написано.

— Подмастерье Кайли.

Бывший ученик проворно вскочил на ноги, и улыбающийся подмастерье-наставник тут же двинулся к нему под общие аплодисменты. Все присутствующие принялись отбивать ритм и затянули традиционное приветствие: «Иди же, Кайли, иди. Время настало идти вперед. Иди же, Кайли, иди. Иди в новую жизнь. Иди, Кайли, иди».

— Ты поедешь в Керун, в холд Широкого Залива, — сказал Дженелл, легко перекрыв и пение, и рукоплескания.

Так он вызвал еще десятерых учеников. Последним из них был Эвенек — всеобщий любимец. Двое подмастерьев даже поспорили за право отвести его к новому столу. У Эвенека был лирический тенор, и он часто пел дуэтом с Мерелан. И вот теперь Мерелан радостно захлопала, услышав, что Эвенека отправляют в Телгар-холд; это было очень почетное назначение.

И вот остался всего один стул — и восемь возможных кандидатов.

Дженелл подождал, пока Эвенек усядется и новые соседи поздравят его.

— Как всем вам прекрасно известно, арфисту необходимо обладать множеством талантов. И некоторые из нас, — очаровательно улыбаясь, продолжал Дженелл, — наделены ими — совершенно несправедливо — сверх меры.

Робинтон оглядел оставшихся учеников. Кайли и Эвенек были лучшими по четвертому году обучения. Прочих же никак нельзя было назвать «несправедливо» одаренными.

— Однако я настаиваю на том, что, если ученик во всей полноте освоил наше ремесло, не следует препятствовать ему в получении звания, даруемого за знания и способности и — как в данном случае — редкостный талант.

По залу пробежал гомон. Все пытались угадать, кто же этот счастливчик. Старшие ученики сидели с озадаченным видом.

— Подмастерье Шонегар. Вы просили об этой привилегии еще два Оборота назад, когда уезжали из цеха. Воспользуйтесь же своим правом.

Все тут же повернулись к Шонегару. Тот встал и с обычной своей хитрой усмешкой размеренным шагом двинулся к столу, за которым сидели ученики третьего года обучения.

Когда Шонегар остановился рядом с Робинтоном, тот попросту оцепенел. Разинув от изумления рот, он смотрел на Шонегара круглыми глазами.

— Закрой рот, прекрати на меня таращиться и вставай, — вполголоса произнес Шонегар. — Твой час настал — и иначе это произойти не могло.

И Шонегар расплылся в улыбке: его позабавил поднявшийся в зале потрясенный гул.

Робинтон все никак не мог переварить случившееся, но Шонегар не стал дожидаться, пока он освоится. Он попросту подхватил Робинтона под руку и заставил встать.

— Иди! Иди, Робинтон! — и с этими словами Шонегар, развернув юношу, потащил его к столу подмастерьев. — Иди, Робинтон, иди!

— Эй, не так быстро! — воскликнул мастер Уошелл. Он вскочил со своего места и, высоко вскинув руки, зааплодировал — а остальные присоединились к нему. Встал Бослер, хлопая в такт шагам Шонегара. И Бетрис встала — и остальные мастера, и Оголли, и Северейд, и даже повара столпились в дверях и присоединились ко всеобщему ликованию. Во всем зале остались сидеть только два человека — родители Робинтона. Мерелан плакала, а Петирон был так ошеломлен, что, похоже, просто не мог пошевелиться.

Робинтон понял бы и сам, даже если б Шонегар и не сказал ему об этом на ухо, что сейчас он расквитался со своим отцом единственным доступным ему способом — добившись успеха.

«Иди, Робинтон, иди!»

Робинтон шел меж столов, не стыдясь слез, текущих по лицу, и сглатывая застрявший в горле ком. Он старался держаться с достоинством, хотя у него дрожали колени. Шонегар, так и не выпустивший его руки, протащил Робинтона мимо главного стола.

Мерелан улыбнулась сыну сквозь слезы и послала ему ликующий взгляд. Ни она, ни Робинтон не смотрели в этот момент на Петирона.

Усаженный на последний свободный стул, Робинтон дрожал всем телом. Он едва понимал, что ему говорят остальные новоиспеченные подмастерья. Он заметил лишь, что у каждого из них на плече уже повязан шнур — знак нового звания, — а потом Шонегар повязал ему такой же.

— Подмастерье Робинтон отправится к мастеру Лобирну, в холд Плоскогорье. Мы надеемся, что этот здравомыслящий юноша избавит мастера Лобирна от множества проблем, — объявил во всеуслышание мастер Дженелл, а затем велел принести для новых подмастерьев бокалы и вино. В поднявшейся суматохе Петирон незаметно выскользнул из комнаты. А Мерелан осталась. И Робинтон подумал, что так оно и должно было быть.

Глава 9

Хоть Робинтон и припрятал многие памятные с детства вещи в просторных кладовых цеха, ему тем не менее предстояло отправиться навстречу своему первому официальному назначению с пятью битком набитыми сумками. Мерелан настойчиво советовала сыну переслать с барабанщиками весточку Ф'лону и попросить друга о помощи.

— Если ты прилетишь туда на драконе, это лишь укрепит твою репутацию, — решительно заявила она.

— И получится, будто я хвастаюсь, — возразил Робинтон.

— Ну, просили же о помощи другие, — не унималась Мерелан. Она сновала по маленькой комнатке, помогая Робинтону укладывать вещи.

Робинтон знал, что эту комнатку он покидает навсегда. Конечно, рано или поздно он вернется в цех, но будет жить вместе с другими подмастерьями. Со вчерашнего вечера Робинтон почти не видел отца, и его это не удивляло. Ничто больше не связывало его с отцом — ни как с родителем, ни как с учителем. И Робинтон не испытывал по этому поводу никаких чувств, кроме искреннего облегчения, — но очень беспокоился о матери. Она казалась такой хрупкой, и руки ее, когда она заворачивала дудочки и укладывала их в сумку, дрожали. Да, матери и сыну нелегко расставаться.

— Тебе же понадобится три скакуна, чтобы увезти весь этот хлам, — фыркнула Мерелан. Робинтон наклонился взглянуть, не плачет ли она, и мать улыбнулась ему. — Ах, сынок, как я буду по тебе скучать… — Она коснулась его руки; взор ее затуманился слезами. — Я буду очень по тебе скучать — но все-таки я очень рада, что ты получил повышение и тебе теперь нечасто придется сталкиваться с отцом.

— А что он… ну, он хоть что-нибудь сказал?

— Нет, — Мерелан с негромким смешком отвернулась и принялась копаться в сумке, перекладывая вещи. — Он вообще со мной не разговаривает — настолько он возмущен самим фактом, что ты стал подмастерьем. — Она пожала плечами. — Со временем он смирится, но, боюсь, никогда не простит Дженеллу, что все это провернули у него за спиной.

— Клянусь Скорлупой! Я об этом как-то не подумал!

Робинтону представилось, как отец изводит мастера Дженелла своим недовольством, и юноша невольно съежился.

— Да будет тебе, Роби. Мастер Дженелл прекрасно справляется с причудами твоего отца — да и я тоже. Покипит-покипит — и успокоится и напишет какую-нибудь новую вещь, чтобы я ее спела.

Робинтон схватил мать за руку. Она взглянула на сына.

— Мама, но ведь ты же будешь осторожна, правда? Ты не будешь отдавать его музыке слишком много сил?

Мерелан с нежностью погладила юношу по щеке.

— Со мной все будет хорошо. Я обязательно буду отдыхать — как же иначе? Джиния, Бетрис, Лорра — все они присматривают за мной. Да и твой отец тоже. Я вовсе не собиралась его пугать, но, похоже, все-таки напугала. Он ведь меня любит, хоть и собственнически. Так что все будет в порядке.

Робинтон обнял мать, неожиданно остро почувствовав, до чего же она худенькая и хрупкая. Ему приходилось постоянно следить за собой, чтобы ненароком не причинить ей боль, а так хотелось крепко, изо всех сил прижать Мерелан к себе… Он боялся, что может никогда больше ее не увидеть.

— Роби, — успокаивающе сказала Мерелан, — я чувствую себя намного лучше. Не волнуйся ты так. Ты же знаешь, что все пойдет легче… теперь… — добавила она, извиняясь. — Если от тебя не будет вестей, я сама тебе напишу или отправлю сообщение с барабанщиками. Ты меня слышишь, молодой человек?

— Конечно, мастер голоса. В Плоскогорье неплохая сеть скороходов,

— Что ж им еще остается, раз они живут в таком захолустье, — несколько свысока фыркнула Мерелан.

Двор содрогнулся от ни с чем не сравнимого звука — трубного клича дракона.

— Похоже, за тобой прибыли, — сказала Мерелан и улыбнулась. Губы у нее дрожали.

Робинтон поспешно схватился за сумки, но тут в дверях появились Дженелл, Уошелл и Оголли. Они мигом оттерли молодого подмастерья от вещей и поделили их между собой; Робинтону достался лишь футляр с новой арфой.

— Это большая честь для меня… то есть я же сам справлюсь… — пытался возражать Робинтон, но его никто не слушал. Робинтон пожал плечами и сдался.

Они двинулись к выходу. Мастер Дженелл подмигнул Робинтону, и юноша понял, что старшие мастера демонстративно выказали ему свое благоволение и ради матери и для того, чтобы заставить отца держаться в стороне. Их доброта тронула Робинтона до слез, и он еле удержался, чтобы не расплакаться.

— Ты все-таки добился! — воскликнул Ф'лон соскользнув вниз по лапе Сайманит'а. — Поздравляю, подмастерье Робинтон! Поздравляю от себя и от всех твоих старых друзей в Бендене — и в Вейре, и в холде. — Потом он обратился к остальным новоиспеченным подмастерьям, ожидавшим во дворе: — Ваши драконы скоро прибудут — а с ними и ваши поздравления.

Багаж был приторочен в считанные секунды; пришла пора прощаться. Мать обняла Робинтона и притянула его голову вниз, чтобы поцеловать напоследок. Потом Робинтон пожал руки мастерам и заверил их, что будет трудиться изо всех сил.

— Передай от меня привет мастеру Лобирну! — крикнула вдогонку Мерелан, когда Робинтон уже взбирался на спину Сайманит'а. — Может, он меня помнит.

— Да разве тебя можно забыть, Мерелан? — сказал мастер Дженелл и успокаивающе обнял ее за плечи.

* * *

Такой она и запомнилась Робинтону. Такой он и вспоминал ее в первое, самое трудное время, проведенное под началом мастера Лобирна. К счастью, мало кто видел как Ф'лон высадил Робинтона во дворе высокогорного, продуваемого всеми ветрами холда. И чистое везение что этого не видел мастер Лобирн.

Ибо старика совершенно не обрадовало появление столь юного подмастерья.

— Не понимаю, о чем думал Дженелл, сделав тебя подмастерьем в пятнадцать лет! Совершенно не понимаю! Вот что, молодой человек, можешь не ждать, что я стану тебя баловать.

Лобирн оглядел Робинтона, оценил его рост и недовольно нахмурился.

Действительно, юный подмастерье на целую голову возвышался над низкорослым мастером — и это отнюдь не делало его симпатичнее для нового наставника. Мастер Лобирн едва доставал Робинтону до плеча; у него была широкая грудь — он пел басом, — узкие бедра и короткие, костлявые ноги. Лицо казалось слегка сплюснутым с боков, как будто должно было достаться куда более худому человеку. Из-за седых прядей пышная копна вьющихся волос казалась полосатой. Все это, вместе взятое, производило нелепое, почти смехотворное впечатление. Но вряд ли кто-нибудь решился бы подсмеиваться над мастером Лобирном. Слишком он был внушителен, чтобы служить мишенью для насмешников. Взгляд мутноватых карих глаз мастера был острым и проницательным. Робинтон сразу понял, что этого человека нельзя недооценивать.

— Я сам не ожидал, что меня повысят так рано, — пробормотал Робинтон, стараясь выглядеть как можно скромнее.

Лобирн смерил его колючим взглядом — словно подозревая, что Робинтон говорит неискренне.

— В таком случае, юноша, мне следует многого от тебя ожидать. Где ты рос? Кто твои родители?

На этот вопрос Робинтон ответил охотно, ибо надеялся тем самым смягчить нового мастера. Но если имя матери Лобирн встретил с одобрением, то отцовское — бурей негодования. Робинтон был потрясен даже не грубоватой прямотой, с которой Лобирн высказался о сочинениях Петирона — с его точки зрения, они были чересчур хитромудрыми, чтобы их можно было исполнять нормальному арфисту, — а скорее тем, что кто-то вообще осмелился осуждать Петирона, да еще и перед его сыном. По правде говоря, в глубине души он был вполне согласен с мнением Лобирна о витиеватых сочинениях Петирона, но никогда в жизни не сказал бы такое вслух — это было бы предательством. Получалось, будто его песни стали намного популярнее, чем грандиозные, замысловатые творения Петирона. И кстати, это оказалось для Робинтона едва ли не главным потрясением: Лобирн широко использовал его сочинения, хотя и не знал, кто автор.

Робинтон сообразил, что любовь мастера к его песням не гарантирует никаких поблажек, но анонимное признание помогало ему выдерживать крутой нрав Лобирна, его непоследовательность, капризы и причуды и его нежелание возиться с «сопливым новичком».

Однако же, когда старый мастер оценил, как терпеливо Робинтон возится с отстающими учениками, он начал понемногу смягчаться. Он даже изволил разок-другой похвалить Робинтона. Сам Лобирн был слишком вспыльчивым и нетерпеливым и не скупился на резкие слова для небрежных, поэтому вскоре Робинтону достались не только отстающие, но еще и самые младшие ученики, которым следовало преподать главные обучающие Баллады. Робинтон не возражал. По правде говоря, ему приятно было петь собственные песни, включенные мастером Дженеллом в начальный курс обучения. Робинтон тихо радовался тому, что его песни вообще звучат и что он сам может петь их, не страшась гнева Петирона.

Кроме того, на него возложили обязанность каждую неделю навещать отдаленные холды. Зачастую он был единственным пришельцем из внешнего мира, которого видели тамошние жители. Правда, вскоре в горах должна была воцариться непогода, и путешествиям предстояло прекратиться. Поэтому Робинтон делал дополнительные копии разных песен для холдеров, чтобы они могли продолжать занятия в его отсутствие. После каждой такой поездки Робинтон писал отчет, и, к его удивлению, Лобирн эти отчеты внимательно изучал.

Кроме Робинтона и троих учеников Лобирна, здесь же обитал еще один арфист-подмастерье — Маллан, уроженец Плоскогорья. Он тоже ездил по округе и вел часть уроков в самом Плоскогорье. Двое подмастерьев делили в холде небольшие покои: две небольшие одноместные спальни, приличных размеров общая комната для дневных дел и расположенная чуть дальше по коридору умывальня, принадлежавшая, кроме них, ученикам, занимавшим втроем одну большую комнату. У мастера Лобирна были отдельные покои. Он проживал там вместе со своей женой Лотрицией, увядающей женщиной, сохранившей обаятельную улыбку. Ее доброта напоминала Робинтону о Бетрис. В те времена, когда Лобирн и Лотриция встретились, она была ученицей целителя, но после свадьбы завершила обучение и отправилась вместе с мужем в холд Плоскогорье, где посвятила себя воспитанию детей — от их союза на свет появилось четверо отпрысков. Дочь вышла замуж за местного холдера и время от времени навещала родителей, привозя с собой детей. Сыновья же отправились учиться различным ремеслам, но частенько появлялись в Плоскогорье на Встречах.

— И ни один не способен пропеть даже самую простенькую мелодию! — как-то с отвращением заметил Лобирн в присутствии Робинтона. — Что поделаешь — уродились в мать. Но ведут они себя хорошо. Да, хорошо.

Лотриция всегда старалась лишний раз подкормить «своих мальчиков» — так она называла учеников и подмастерьев.

— Вы же до сих пор растете! Гляньте на себя — кожа да кости, — вечно сетовала Лотриция, и питомцы с радостью принимали угощение.

* * *

Из-за постоянных поездок и весьма напряженного учебного расписания в холде у Робинтона оставалось немного времени на сочинительство. А потому он привык записывать переполнявшие его мелодии буквально на ходу — останавливаясь посреди дороги, чтобы набросать на крохотном кусочке пергамента мотив, который он насвистывал, наигрывал на дудочке или напевал, шагая по крутым склонам. Несколько раз он лишь чудом ничего себе не свернул — так увлекался сочинительством, что не замечал, как сворачивал с узкой тропки. Правда, в сочинении на ходу имелись и свои преимущества: можно было громко петь то, что получалось, и слушать, как песня эхом разносится окрест.

Но вскоре, с первым сильным бураном, путешествиям пришел конец. Точнее говоря, Робинтон на три дня оказался заперт в холде Мерфи, вместе с пятнадцатью его обитателями.

Когда буран прекратился, Мерфитвен, двадцатый по счету владелец холда, помог Робинтону пробить тропку в снегу. Ему необходимо было забрать из Плоскогорья кое-какие припасы, и он слишком долго откладывал поездку.

— Вообще-то, по снегу это добро везти легче, — весело заметил Мерфитвен, укладывая припасы на сани, позаимствованные в холде. — Ладно, арфист, бывай. Спасибо за новые песни. Мы их непременно выучим. А Твенон к твоему возвращению затвердит таблицу умножения. Обещаю!

И, помахав на прощание рукой, Мерфитвен двинулся в обратный путь, с трудом продираясь сквозь снег.

* * *

Воздвигнутый на утесах холд Плоскогорье, подобно кораблю на море, пережил множество бурь, и вою ветра редко удавалось пробиться за его толстые стены. Но жизнь в этом холде сильно отличалась от жизни в Доме арфистов — или даже в Бенден-холде. Как и надлежало всякому холду, холд Плоскогорье легко мог обойтись в повседневной жизни без посторонней помощи. Здесь обитали подмастерья всех цехов и мастер горняков Фарло. Он со своими десятниками занимался добычей меди, на которую всегда сохранялся большой спрос. Его горняки составили сдвоенный квартет, и по вечерам, по первому знаку Маллана, они без уговоров заводили песни. Фарло хорошо играл на гитаре и аккомпанировал своим людям, поскольку отлично знал их репертуар; временами Робинтон предлагал подменить его, и Фарло охотно соглашался. В Плоскогорье, благодаря стараниям мастера Лобирна, имелось достаточно музыкантов, чтобы составить большой оркестр. И даже худшие из зимних вечеров проходили весело и радостно, особенно когда лорд Фарогай и леди Эвелина занимали места за главным столом. Трое из их двенадцати детей тоже неплохо играли и пели.

Помимо музыки, жители Плоскогорья посвящали вечера борьбе и другим физическим упражнениям. Робинтон охотно присоединялся к состязаниям по бегу — проходили они в коридорах и на лестницах. Ноги у молодого подмастерья были длинные, а легкие натренированы пением, так что в беге с ним мало кто мог потягаться.

Робинтон никогда прежде не слышал о состязаниях в помещении; в Форт-холде даже в самую суровую зиму можно было выходить наружу. Но здешних жителей ограничивала погода, да и сама местность, и потому они использовали длинные коридоры холда, соревнуясь в беге на длинные и короткие дистанции. Лестницы тоже не оставались без применения; бегуны состязались, кто проворнее всех взбежит наверх и спустится обратно — и ничего себе при этом не сломает. Растяжения лодыжек были делом привычным, равно как и растяжения плечевых суставов — бегуны не раз на бегу хватались за перила, чтобы уберечься от падений.

Робинтон показал себя хорошим бегуном, но единоборств сторонился. Арфисты были народом мирным. Правда, встречались и исключения из этого правила. Шонегар, например, был лучшим борцом и своего родного холда, и цеха арфистов и трижды побеждал чемпиона Форт-холда в среднем весе. Но обычно арфисты старались беречь руки. Робинтон именно этим и отговаривался — и по большей части такое объяснение принимали сочувственно. Но от язвительных укоров лучшего здешнего драчуна, молодого парня по имени Фэкс, он не уберегся.

Еще со времен первой стычки с молодым холдером Робинтон чувствовал себя неуютно в его присутствии. Получилось так, что они одновременно подошли к лестничной площадке, служившей местом пересечения нескольких коридоров. Фэкс вел себя агрессивно, нетерпеливо и покровительственно. Он приходился лорду Фарогаю племянником и недавно получил во владение холд в долине, которым и правил железной рукой, требуя от всех безукоризненной службы. Некоторые проживавшие там ремесленники даже попросили о переводе в другие холды.

До Робинтона доходили тревожные слухи о методах, которыми пользуется Фэкс для наведения порядка, но арфисту не следует порицать холдера — или брать над ним верх. И потому при той первой встрече Робинтон учтиво позволил Фэксу пройти первым. Ответом на учтивость стала презрительная ухмылка, и Робинтон заметил, что Фэкс, прежде шагавший размашисто и споро, теперь нарочно замедлил шаг. Робинтон так и не понял, зачем Фэкс пытался его унизить, но после этого случая с куда большим доверием относился к недобрым слухам о молодом холдере.

Однажды вечером Фэксу захотелось выманить Робинтона на борцовский ковер и свести с одним из своих молодых подчиненных.

— Ручаюсь, схватка будет на равных, Вы схожи и по весу, и по росту, — сказал Фэкс. Лицо его казалось невозмутимым, но в глазах горел вызов.

— Боюсь, я для этой схватки не пригоден, — отозвался Робинтон. — Я — арфист и мало занимался спортом. Однако же, если твой холдер поет, я охотно с ним посостязаюсь.

Фэкс некоторое время молча разглядывал Робинтона, а потом, презрительно усмехнувшись, повернулся к Лобирну.

— Я смотрю, мастер Лобирн, этим разделом обучения у вас пренебрегают.

Но Лобирн был не тот человек, чтобы безнаказанно спускать дерзкие выпады. Он ответил с неменьшим презрением:

— Многие горько жалеют о том дне, когда им вздумалось взять верх над арфистом. Ведь песни и баллады живут куда дольше, чем крепость тела. Или твой парень никак не может простить моему подмастерью, что тот всякий раз обставляет его в состязаниях по бегу?

Робинтона удивило, что мастер Лобирн, оказывается, следил за его достижениями. И еще сильнее он удивился тому, что эти победы злят Фэкса. Ведь сам проигравший парень, помнится, относился к поражениям без обид.

Фэкс взглянул на мастера Лобирна пристально и обеспокоенно, бросил на Робинтона презрительный взгляд и отошел. Робинтон с облегчением вздохнул.

— Нет, вы только гляньте на него! Так и ищет случая унизить тебя на глазах у всего холда, — заметил Лобирн. — Этого я терпеть не стану. Это отвратительно влияет на дисциплину во время занятий. Но если ты захочешь вспомнить уроки самообороны и потренироваться вместе с Малланом, будет неплохо. Для вас обоих. И для учеников тоже.

— Думаю, мастер, я так и сделаю, — сдержанно ответил Робинтон.

Теперь сомнений не осталось: Фэкс за что-то затаил против него злобу. А может, он вообще не любил арфистов. Во всяком случае, Фэкс ни разу не просил, чтобы в его владения прислали арфиста. От решения владетеля страдали в первую очередь жители его холда, но требовать от подвластных ему холдеров, чтобы те должным образом заботились об образовании, мог один лишь лорд Фарогай. А поскольку холд Фэкса стал под его рукой приносить намного больше доходов, лорду Фарогаю вроде бы и незачем было узнавать, как это получается. А Фэкс успешно скрывал от дяди, что получал дополнительные доходы, избивая людей или грозя им выселением.

С этого дня Маллан принялся тренировать Робинтона; изредка Робинтону удавалось одолеть Маллана, но все же второй подмастерье был намного искуснее и проворнее. По крайней мере, оба они научились в случае нужды действовать быстро, без промедления.

Перевал занесло снегом, и поддерживать связь с внешним миром теперь можно было лишь при помощи барабанов. А потому на Робинтона как на подмастерье возложили вечернюю восьмичасовую вахту. Оказалось, это самая неприятная из всех его обязанностей. На вышке от промозглого холода не спасала даже постоянно горящая жаровня. Поскольку холд Плоскогорье был высечен прямо в скале, расхаживать дежурный барабанщик мог только по периметру вышки. Да и то приходилось двигаться очень осторожно, чтобы не оступиться. Правда, пройти в башню можно было и из внутренних помещений холда — уже немалое достоинство. Во многих более южных холдах на барабанные вышки вели только наружные лестницы.

Дежурство на барабанной вышке отнюдь не сводилось к пережиданию положенного времени; оно требовало постоянного внимания. Снегопад иногда заглушал поступающие сообщения, а, отправляя вести отсюда, барабанщик мог ненароком вызвать небольшую лавину — в ночи их отдаленный рокот звучал жутковато. По вечерам, когда погода была хорошей и Белиор с Тимором сияли в полную силу, Робинтон иногда мог разглядеть вдали семь пиков покинутого Вейра Плоскогорье. Робинтону было интересно, сильно ли он отличается от тех двух вейров, которые ему уже довелось повидать. Может, и не сильно. Надо бы при случае туда заглянуть — просто из любопытства.

Новое, непривычное окружение, новые ощущения задевали прежде неизведанные струны в душе Робинтона. Осмелев, он сочинил для квартета горняков новую песню, лучше ложившуюся на их голоса, чем большинство известных баллад, — юмористическую историю в шести куплетах с припевом, о горняке и его возлюбленной, совершенно в их стиле. Песню приняли столь тепло, что мастер Лобирн захотел узнать, откуда Робинтон ее взял.

— Ну, нашел среди всяких записей, которые привез с собой, — сказал захваченный врасплох Робинтон.

— Что, правда?

— Ну, примерно. В смысле, там была мелодия. Я ее немного переделал для горняков и добавил припев, чтобы желающие могли его подхватывать.

— В самом деле? — Мастер Лобирн взглянул на подмастерье и задумчиво пожевал губу. — Ну, раз ты так говоришь…

Робинтон поспешил ретироваться — сразу же, как только позволила вежливость.

Мастер Лобирн лишь мельком просмотрел последний пакет, прибывший из цеха арфистов, и передал его Робинтону. В холде Плоскогорье было много хороших музыкантов и певцов, а новые мелодии весьма оживили бы вечера, и потому Робинтон не устоял перед искушением и потихоньку вводил в репертуар свои новые песни. Правда, теперь он стал осторожнее и чаще просто переделывал другие вещи, уже наличествовавшие в репертуаре.

Но он недооценил мастера Лобирна.

— Это ты написал, — без обиняков заявил Лобирн, как-то вечером ворвавшись в комнатушку к Робинтону. В руках у него был футляр для нот. Мастер обвиняюще взирал на Робинтона.

Робинтон как раз в этот самый момент записывал очередную мелодию, а потому, когда Лобирн выхватил лист у него из рук и начал сравнивать с теми, что принес, отпираться он уже не мог.

— Это ты написал почти все новые вещи, которые рассылает сейчас цех. Верно?

Робинтон попытался встать — нелегкая задача, учитывая тесноту и то, как близко стоял к нему Лобирн. Продолжать валяться на кровати было как-то неловко. Но потом Робинтон сообразил, что ежели он встанет и нависнет над низкорослым мастером, положение только ухудшится — ведь тогда Лобирну придется смотреть на него снизу вверх.

— Мастер Лобирн, разрешите, я объясню…

Он кое-как умудрился проскользнуть мимо мастера и жестом предложил ему перейти в комнату побольше. Маллана там не было — куда-то вышел.

— Клянусь Первым Яйцом — мне не терпится услышать эти самые объяснения! — заявил Лобирн. Шея его побагровела, глаза пылали. — Все это время — пять, если не шесть Оборотов — мне присылали музыку, сочиненную… тобой! Мало того, что ты сделался подмастерьем в пятнадцать лет, но десятилетний композитор!..

Лобирн швырнул пачку нот на стол, прижал их кулаком и сверкнул глазами. Робинтон дипломатично сел и даже постарался ссутулиться.

— На самом деле… — Робинтон пришел в ужас, но решил, что деваться некуда — нужно говорить правду. — На самом деле кое-что было написано, когда я был немного младше.

— Немного младше? — У Лобирна глаза полезли на лоб. Опершись об стол, он угрожающе навис над Робинтоном. — Так когда же ты написал свою первую песню? Сколько тебе тогда было?

— Я… ну, мама говорит, что сочинять я начал, когда мне исполнилось три Оборота.

Лобирн уставился на Робинтона, а затем настроение его внезапно изменилось — это вообще было ему свойственно, — и мастер, запрокинув голову, расхохотался. Он смеялся так, что ему пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Потом Лобирн все-таки рухнул в кресло и вцепился в подлокотники. Поскольку дверь комнаты была открыта, хохот Лобирна далеко разнесся по коридорам, и вскоре на шум заглянула Лотриция — посмотреть, что же так развеселило ее мужа. Подмастерья, проживавшие по соседству, тоже высунулись в коридор — узнать, что творится.

— Что ты такого сказал Лобирну? — поинтересовалась Лотриция, изумленно подняв брови. — Последний раз он так хохотал, когда Фэкс свалился в бочку с вином.

Она тепло улыбнулась. На самом деле, улыбались все присутствующие — за исключением Робинтона. Ему по-прежнему было не по себе.

— Я… я ничего ему не говорил, — совершенно чистосердечно признался он. То, что вызвало смех Лобирна, до сих пор валялось на столе… Робинтон начал поспешно собирать листы пергамента.

Но Лобирн остановил его и, отсмеявшись, объяснил жене:

— Этот тип… вот этот самый… это он написал… все новые песни.

— Вовсе не все!

— Нет? Не все? Оставлял что-то и другим? И Лобирн снова зашелся от смеха. Лотриция подбоченилась.

— По-моему, ты несешь бессмыслицу, Лобирн, а это на тебя не похоже, — с легкой досадой произнесла она. — И раз это тебя так развеселило, я хочу услышать всю историю целиком. Давай-ка, успокаивайся. Роб, у тебя найдется кла?

Робинтон поспешно наполнил чистую чашку чуть теплым кла. Лотриция отняла у него чашку и вручила мужу, но тот, все еще сотрясавшийся от смеха, не сразу успокоился настолько, чтобы сделать глоток. Похоже, кла действительно помог мастеру взять себя в руки. Лобирн утер выступившие на глазах слезы и кивком подозвал зрителей поближе.

— Смотрите, это Робинтон. Наш свежеиспеченный, наш самый младший подмастерье. Автор большей части песен, которые мы здесь разучивали. Клянусь Первым Яйцом!

— Так это ты их написал, милый? — переспросила Лотриция, и ее голубые глаза радостно засияли. — Я же тебе говорила, что он — умный мальчик, и скромный к тому же, — добавила она, повернувшись к мужу. — А почему же эти песни не были подписаны твоим именем?

— Мне не полагалось их подписывать — я ведь был учеником…

— В том-то и вся соль — разве ты не улавливаешь, Лотриция?

— Нет, не улавливаю. Но считаю, что песни у него замечательные.

— Вот именно! В том-то и дело! — воскликнул Лобирн и погладил жену по руке, словно желая похвалить ее за сообразительность.

Лотриция вопросительно смотрела на мужа.

— Музыку, сочиненную его отцом, не рассылают по всем холдам и цехам, — пояснил Лобирн. — А песенки Робинтона рассылают с тех самых пор, как ему исполнилось три Оборота! Теперь понимаешь?

Увидев, что жена никак не может взять в толк, что же тут такого примечательного, он разволновался, и шея его снова принялась багроветь.

— Ты подумай, как судьба подшутила над Петироном! Наш утонченный, самодовольный, заносчивый великий композитор в подметки не годится собственному сыну!

С этими словами Лобирн выбрался из кресла. Продолжая давиться смехом, он хлопнул Робинтона по спине и, забрав со стола ноты, двинулся к двери. Потом он заметил, что прихватил и недописанный лист, и со смехом вернул его Робинтону.

— Покажешь мне, когда допишешь, а, Роб?

Когда за ним захлопнулась дверь собственных покоев, он все еще смеялся.

— Так что это было? — спросил у Робинтона озадаченный кузнец-подмастерье.

— Цеховая шутка, — глупо улыбнувшись, ответил Робинтон и попытался скрыться за дверью.

— Чего-о?

После этого происшествия взаимоотношения Робинтона и мастера Лобирна резко изменились — Лобирн стал обращаться с подмастерьем уважительно, как с равным. Робинтон удивлялся, радовался и искренне смущался, выслушивая похвалы. В цехе мастера присматривали за ним; они подбадривали Робинтона, поддерживали его, но относились к нему как к ученику. Лобирн же принял Робинтона как ровню, невзирая на разницу в возрасте и опыте. Робинтону перемена далась нелегко; он поставил себе за правило не злоупотреблять своим новым положением и трудился еще усерднее, выполняя поручения Лобирна. Однако возник неожиданный побочный эффект:

Робинтон очень остро осознал, чего именно Петирон так и не смог ему дать. И, чтобы заглушить горечь, Робинтон начал мысленно называть отца официально, по имени, а не отцом. Возможно, когда-нибудь в будущем он и сможет позабыть о боли, причиненной ему Петироном, но пока что это ему не под силу. Сейчас же дружеская поддержка Лобирна лишь напоминала ему, как он выбивался из сил, стараясь заслужить одобрение отца, — и воспоминания оставались яркими и болезненными.

Через некоторое время над Холдом Плоскогорье отбушевали последние зимние бури, началось весеннее таянье снегов. Дороги развезло. На деревьях набухли почки, а в долинах фермеры начали сев. А мастер Лобирн принялся составлять рабочее расписание для своих подмастерьев.

Именно тогда Робинтон заметил, что обширный район, расположенный на юго-востоке Плоскогорья, совершенно свободен от флажков, которыми отмечались их маршруты.

— Наверно, здесь и находится холд Фэкса? — спросил он.

— Именно так, — ровным тоном отозвался Лобирн. Маллан как-то странно усмехнулся.

— Он никогда не просит прислать к нему арфиста, — с кислым видом добавил Лобирн.

Робинтон удивленно взглянул на мастера.

— Но почему?

— Ему не нравится, что мы сообщаем его холдерам ненужные сведения и мутим народ, — пояснил Лобирн.

— Ненужные? Но ведь каждый имеет право научиться читать и считать!

— Роб, Фэкс не желает, чтобы его холдеры получали даже элементарное образование, — сказал Маллан, закинув руки за голову, и принялся раскачиваться на стуле. — Все очень просто. О чем они не знают, о том и не жалеют — в первую очередь о собственных правах.

— Но это же… это… — Робинтон запнулся, не в силах подобрать нужное слово. — Неужели лорд Фарогай не может настоять?

Лобирн недовольно крякнул.

— Он высказал предположение, что умение читать и считать, вероятно, стоит отнести к ценным качествам.

— Предположение?! — Робинтон от негодования даже вскочил со стула.

— Успокойся, парень. Нам пока хватает учеников.

— Но он же отказывает своим людям в правах, записанных в Хартии!

— Точнее говоря, он вообще отказывается признавать существование Хартии, — уточнил Маллан.

— И вспомни: в Хартии также записано, что всякий владелец холда обладает правом на самоуправление в пределах собственного холда, — подчеркнул Лобирн.

— Но его холдеры тоже имеют свои права!

— Не будь таким наивным, Роб. Именно это его и не устраивает, — сказал Маллан, с силой грохнув ножками стула об пол. — И не суй ты голову в змеиное гнездо. Из тебя в жизни не выйдет такого бойца, чтобы справиться с ним, а если ты попытаешься надавить на Фэкса, у него появится законное основание бросить тебе вызов. А тогда он попросту свернет тебе шею — вроде бы ненароком.

Робинтон в поисках поддержки взглянул на Лобирна, но мастер лишь покачал головой.

— Я не раз уже обращался к Фарогаю и говорил, что он дал Фэксу слишком много воли. Я предупреждал Фаревена и Баргена, старших сыновей Фарогая, чтобы они держались начеку. Я поговорю с Фаревеном еще раз; он — хороший борец и старается поддерживать форму. Барген же рассчитывает на то, что Конклав вряд ли утвердит в правах владетеля племянника, когда у лорда есть родные сыновья, способные управлять Холдом. На мой взгляд, они оба вполне подходящие правители. Но, боюсь, они не понимают, насколько Фэкс честолюбив. Честолюбив и алчен.

Лобирн помолчал, лицо его было холодным, отчужденным.

— Что же касается арфистов — здесь, в холде Плоскогорье, нашему цеху оказывают должное уважение. Хотя я слыхал, — Лобирн помрачнел, — что во многих местах нас едва терпят. И таких мест становится все больше.

Маллан и Робинтон изумленно уставились на мастера.

— Один торговец-северянин как-то упоминал… — начал было Маллан.

— Давайте не будем забивать себе голову, пока не столкнемся с этой проблемой напрямую, — твердо сказал Лобирн и вновь вернулся к рабочему расписанию.

Эта беседа надолго запала Робинтону в душу. Он еще в детстве заучил Хартию наизусть и даже ходил смотреть на оригинал, спрятанный для сохранности меж двух стекол. Текст до сих пор читался великолепно, хотя был написан множество Оборотов назад. Хартия была первым, что разучивали малыши в начале учебы — в виде обучающей Баллады, конечно. Потом ее изучали подробнее — по мере того, как ученики подрастали и могли осознать значение деталей. Холдер, скрывающий от подвластных ему людей эти знания, не выполнял свой долг перед ними.

С другой стороны, ни один закон не требовал наказания для холдера, скрывающего содержание Хартии. Видимо, об этом просто не подумали в свое время. Когда-то Робинтон спросил мнения мастера Уошелла. Тот лишь фыркнул в ответ, а потом заметил, что создателям Хартии даже в голову не приходило, что кто-то может покуситься на важнейшие из прав человека.

Робинтон искренне понадеялся, что люди, научившиеся читать и считать еще при прежнем холдере, теперь передадут знания своим детям — хотя бы тайком. Знание зачастую находит для себя обходные тропинки, как его ни запрещай. Оставалось лишь надеяться, что в холде Фэкса произойдет то же самое.

Глава 10

Три Оборота, которые Робинтон провел в холде Плоскогорье, пролетели стремительно, перемежаемые лишь зимними холодами. Он узнал много нового о ремесле арфиста и еще больше — об управлении огромным холдом, на территории которого проживают тысячи людей. Восседая по вечерам за главным столом, лорд Фарогай казался мягким, любезным и снисходительным человеком. Но у себя в кабинете, отдавая указания сыновьям и управляющим, он становился энергичным, проницательным и резким. Он знал обо всем, что творится в его владениях, — за исключением «белого пятна», как именовал Лобирн владения Фэкса.

— О, Фэкс умен, — сказал как-то Лобирн Робинтону. — Он проводит с Фарогаем не меньше времени, чем родные сыновья. Можно подумать, что он ему прямой родственник.

— А может, так оно и есть? — заметил Маллан, приподняв бровь. — Они очень друг на друга похожи.

Но Лобирн отмахнулся:

— Фарогай всегда обожал Эвелину. Это всего лишь фамильное сходство.

Маллан повел плечом.

— Мать Фэкса умерла родами, так что мы все равно никогда ничего точно не узнаем. Но вероятность существует. Эвелина так часто беременела, что Фарогай мог поискать развлечений на стороне.

— Выброси это из головы! — резко одернул его Лобирн. — Или держи свои мысли при себе.

— Я бы с радостью, но меня озадачивает привязанность Фарогая к Фэксу. Фэкс родился в тот период, когда у Эвелины случилось подряд несколько выкидышей. Еще до рождения Фаревена…

Но доводить свою мысль до конца Маллан не стал.

Внушающее тревогу поведение Фэкса оказалось единственной неприятностью, с которой довелось столкнуться Робинтону за время жизни в холде Плоскогорье. Он даже, при содействии Маллана, приобрел первый опыт общения с женщиной. Робинтон никогда особо не задумывался о своей внешности и в зеркало заглядывал лишь затем, чтобы проверить, не растрепались ли волосы; волосы он отпускал и заплетал в косу, подобно многим другим юношам. Но благодаря опеке Лотриции он начал понемногу избавляться от подростковой худобы, а пешие путешествия по горам сделали его ноги и грудь мускулистыми.

Поскольку он был арфистом, во время танцев он обычно играл для других, а не плясал сам. Но однажды Маллан заметил во время перерыва между танцами, что Робинтон болтает с тремя местными девушками, подошел и ткнул его локтем в бок.

— Я тебя подменю на время. Давай, выбирай себе пару.

Последовал еще один толчок под ребра, сопровождаемый подмигиванием. Робинтон попытался было возразить, но Маллан уже обратился к одной из девушек:

— Ситта, он у нас застенчивый. Он все время играет для танцоров, а сам танцевать не умеет.

— Это я не умею?! Еще как умею! — возмутился Робинтон и поспешил пригласить Ситту на танец.

Он и прежде поглядывал на эту стройную, миловидную девушку со слегка раскосыми глазами. Сейчас, ради Встречи, она облачилась в ярко-голубое платье, и этот наряд очень ей шел. Правда, Робинтон никак не мог сообразить, как же следует с ней беседовать, чтобы не ляпнуть что-нибудь неуместное.

— Я думала, ты никогда меня не пригласишь, — с притворной скромностью сказала Ситта, вложив свою изящную ручку в загрубелую от постоянной работы со струнными инструментами ладонь Робинтона.

— Мне давно этого хотелось, — чистосердечно признался Робинтон.

— Значит, пришла пора, арфист! — дерзко отозвалась Ситта, и они очутились на танцевальной площадке и поклонились друг другу, как и другие танцующие. А потом зазвучала музыка — на этот раз быстрая, так что Робинтону не представилось случая обнять девушку.

Ситта была благовоспитанной девушкой и потому после двух танцев предложила Робинтону пригласить кого-то из ее подруг — чтобы не давать окружающим повода для пересудов. Робинтон тут же согласился; все-таки он — арфист, и ему не следует открыто выказывать предпочтение только одной девушке. По крайней мере, пока что — не следует. А во-вторых, ему действительно хотелось танцевать. Это было так здорово! Он танцевал с Трианой и Марциной. Триана оказалась девушкой веселой и заводной, ее, похоже, больше интересовал сам танец, чем партнер. Марцина была милой и предупредительной. А потом Робинтону пришлось вновь вернуться на свое место и играть дальше.

Триана отправилась искать себе другого партнера — правда, на прощание сказала Робинтону, что он танцует замечательно и ей очень понравилось. А Ситта и Марцина устроились у помоста, на котором сидели музыканты, и стали ждать, пока Робинтон освободится.

Следующие несколько дней, куда бы Робинтон ни шел, ему все время попадались на пути Ситта и Марцина — как бы случайно, между делом. А потом он отправился в очередное путешествие, навестить своих подопечных, и отсутствовал четыре дня. Вернулся поздно вечером, и как-то так вышло, что Ситта в это время сидела в главном зале. А потому само собой получилось, что она принялась опекать Робинтона, раздобыла для него горячую еду и питье… И согрела ему постель — в честь возвращения.

Робинтон воспользовался тем же условным сигналом, которым пользовался Маллан: прислонил стул к столу. Теперь старший подмастерье должен был вообразить, что заглядывать в его комнату не следует. А потом они с Ситтой познали друг друга, и Робинтон счел, что эта сторона жизни воистину хороша. С тех пор Ситта ловко подкарауливала его вечер за вечером. Робинтон даже начал думать, что чутьем она не уступает дракону. Марцина, правда, с недельку дулась, но это не помешало ей и Триане танцевать с Робинтоном — правда, не больше двух танцев подряд.

Возможно, Ситта лелеяла мечту сделаться супругой арфиста, но Робинтон пока не мог позволить себе сколько-нибудь серьезных, длительных отношений — по крайней мере, до тех пор, пока не получит постоянное назначение. Зато он выяснил, что это очень приятно — когда о тебе заботится любящая подруга. Хотя и совсем не похоже на заботу любящей матери.

* * *

Робинтон часто получал новости из цеха арфистов и знал, что Мерелан хорошо себя чувствует и по-прежнему прекрасно поет. Он регулярно получал со скороходами письма от матери и так же регулярно писал ей сам.

Появились как-то Ф'лон с Сайманит'ом и принесли весть о том, что Карола заболела и к ней вызвали мастера-целительницу Джинию. Весь Вейр охватило беспокойство — ведь Фейрит'а еще довольно молода для королевы. Смерть любого дракона была потрясением для Вейра, но потеря королевы становилась истинным бедствием.

Ф'лон тоже был мрачен.

— Если честно, чисто по-человечески я никогда не питал особой любви к Кароле. Но все-таки она — всадница…

— Так что, Фейрит'а может вот-вот уйти?! — воскликнул Робинтон. — Но ведь Вейру нужна королева!

— Она у нас есть, — напомнил Ф'лон. — Из последней кладки. Конечно, она очень молода… И, по чести говоря, я очень жалею, что Неморт'а выбрала Йору, а не кого другого!

У него вырвался раздраженный вздох.

— Почему? — спросил Робинтон. Его сейчас больше занимала возможная потеря королевы, чем неприязненное отношение Ф'лона к Йоре.

— Почему? Да потому, что она боится высоты! Ты себе такое представляешь? Ну да ладно. Сайманит'у Неморт'а нравится, да и мне куда симпатичнее пышечки, а не вешалки костлявые, вроде той же Каролы.

— А ты не думаешь, что бронзовый твоего отца не захочет так просто уступить тебе дорогу? — спросил Робинтон, изумленно уставившись на друга.

Он знал, что Ф'лон честолюбив и что право подняться в брачный полет с королевой всегда служило предметом состязания для бронзовых всадников. Так почему Ф'лон не принимает в расчет тот факт, что отец намного опытнее его?

У Ф'лона хватило совестливости сконфузиться.

— Ну, ведь даже С'лонер не вечен. А Сайманит' — прекрасный бронзовый.

— В этом я ни капли не сомневаюсь, — поспешил согласиться Робинтон.

«Спасибо, арфист».

Робинтон кивком попросил Ф'лона придвинуться поближе.

— А он из-за всего этого не волнуется?

— Пока до дела не дошло — нет. Ты же сам знаешь: драконы редко задумываются о завтрашнем дне. Потому-то им и нужны всадники.

За три дня до Окончания Оборота госпожа Вейра умерла; она до последнего мига отважно сражалась со смертью. Робинтон ощутил боль Сайманит'а, вызванную этой потерей, но не стал никому ничего говорить, пока весть не передали барабанной связью. Скорбное известие наложило свой отпечаток на празднества. Все горевали и о золотом драконе, и о всаднице. Робинтон был особенно печален: он был одним из немногих в холде Плоскогорье, кто знал и госпожу Вейра, и ее королеву лично. Но вышло так, что у него оказалось не так уж много времени для скорби: Лобирн сообщил, что мастер Дженелл велит подмастерью вернуться в цех арфистов. Его ждет новое назначение.

— Ты многому здесь научился, Роб, и мне жаль с тобой расставаться, но ты слишком талантлив — и как наставник, и как музыкант, — чтобы сидеть здесь вечно. Есть места, где ты сумеешь добиться гораздо большего, — сказал мастер Лобирн, когда Ф'лон и Сайманит' прилетели за Робинтоном и его имуществом. Потом он крепко обнял юношу — не обращая внимания на разницу в росте — и быстро отвернулся.

Лотриция тоже обняла Робинтона, расплакалась и велела беречь себя — и возвращаться, когда только он захочет, потому что здесь ему всегда будут рады.

Робинтон уже успел получить от лорда Фарогая официальное разрешение на отъезд. Кроме того, лорд, к изумлению юноши, вручил ему увесистый кошелек с марками.

— Ты хорошо потрудился. И твою работу, и твое поведение все хвалили. И ты заслужил вознаграждение, которое поможет тебе устроиться на новом месте. Передавай от меня привет мастеру Дженеллу и, конечно же, мастеру голоса Мерелан.

Фарогай протянул юноше руку, Робинтон с радостью ее пожал — и поспешно ослабил хватку, заметив, как скривился лорд.

Следующим был Маллан. Он попрощался с Робинтоном, и его улыбка стала последним напутствием молодому подмастерью перед долгой дорогой.

— Ну, что? Когда брачный полет? — поддразнил Робинтон старого друга, усевшись на спину Сайманит'а.

— Я вообще сомневаюсь, что Неморт'а хоть когда-нибудь оторвется от земли, если Йора и дальше будет так себя вести, — с отвращением сказал Ф'лон. — Эта девчонка боится высоты! Она в собственный вейр не может подняться без посторонней помощи… — Голос его превратился в противный фальцет: — «Чтобы я не споткнулась и не упала».

— Но не может же она…

— К счастью, — продолжал Ф'лон, — когда у Неморт'ы начнется брачный сезон, желания Йоры будут значить не больше, чем груда золы в помойной яме. — Он обернулся к другу и лукаво улыбнулся. — Кровь Неморт'ы вскипит, и природа возьмет свое.

— А как же С'лонер?

— Он будет испытывать судьбу наравне с прочими.

В это самое мгновение Сайманит', который, к удивлению Робинтона, неспешно шел по двору холда, напугал юношу до полусмерти. Он просто шагнул с края утеса и нырнул вниз, в долину. У Робинтона душа ушла в пятки, и он отчаянно вцепился в друга, гадая, что это вдруг накатило на дракона.

Ф'лон, заметив реакцию арфиста, расхохотался, а в следующее мгновение они уже оказались в Промежутке, и Робинтон даже обрадовался пронизывающему холоду. Все лучше, чем грохнуться со всего маху на камни.

— Что за дурацкая шуточка? — крикнул он, подавшись вперед, чтобы Ф'лон мог его услышать. Они уже кружили над Домом арфистов. Для пущей доходчивости Робинтон наградил друга чувствительным тычком в плечо.

— А зачем Сайманит'у тратить силы на прыжок, если можно просто скользнуть вниз?

— Мог бы и предупредить!

Ф'лон только заржал в ответ, и Робинтон понял, что жаловаться бесполезно.

«Сайманит', если Ф'лон задумает еще что-нибудь похожее, не мог бы ты меня заранее предупредить, а?» — осторожно попросил Робинтон. Ему не доводилось до сих пор первым начинать разговор с Сайманит'ом, и потому он не был уверен, услышит ли его бронзовый.

«Я постараюсь запомнить, что ты не любишь падать». Голос Сайманит'а звучал виновато, и Робинтон немного смягчился.

* * *

Не в силах отказаться от очередного представления, Ф'лон с Сайманит'ом лениво покружили над двором Дома арфистов, постаравшись, чтобы их появление заметили. К тому моменту, как Сайманит' сложил крылья на спине, на ступенях уже собрался комитет по встрече. По правде говоря, Робинтон предпочел бы вернуться домой как-нибудь тихо и незаметно. Мерелан — именно ее Робинтон постарался углядеть первым делом, — выглядела хорошо. Она стояла рядом с Лоррой. Та обнимала за плечи высокую, очень красивую брюнетку, показавшуюся Робинтону смутно знакомой. Последней в этой маленькой группе была Кьюбиса. Робинтон взглянул на окна репетиционного зала, в котором проводил большую часть времени Петирон, но ничего не увидел и не услышал. Облегченно вздохнув, Робинтон спустился на землю и бросился к лестнице, спеша обнять маму.

Мерелан не казалась сейчас такой хрупкой и изможденной, как при расставании три Оборота назад, но в ее косах добавилось седины, а на лице — морщин. Эти признаки приближающейся старости перепугали Робинтона — для него нестерпима была сама мысль, что мама может постареть. Но он скрыл свой страх за улыбкой и множеством бессвязных слов, какими люди обычно обмениваются после долгой разлуки.

Принявшись благодарить всех за то, что пришли его встретить, Робинтон снова взглянул на юную красавицу брюнетку. Та старалась казаться спокойной, но на щеках ее играл румянец. А потом Робинтон сообразил, кто перед ним.

— Обороты пошли тебе на пользу, Сильвина. Ты так похорошела… — сказал Робинтон и, продолжая обнимать Мерелан за плечи, протянул руку подруге детских лет.

— Да и ты теперь сделался недурен собой, арфист, — дерзко отозвалась она и улыбнулась.

— Я смотрю, ты возмужал, — заметила Мерелан, похлопав сына по груди и пощупав мускулы. — И стал еще выше, — добавила она обвиняющим тоном — как будто Робинтон не имел права меняться за время разлуки.

— Мастер Лобирн постоянно заваливал меня работой, — сказал Робинтон, притворяясь смертельно уставшим.

— Чушь какая! — со свойственной ей прямотой заявила Кьюбиса. — Судя по виду, ты в отличной форме. Даже в лучшей, чем был перед отъездом.

Тут в дверном проеме появилась Бетрис.

— А, вот и он! Отлично. Лорра приготовила ради тебя настоящий пир, и нам всем не терпится взглянуть, чем же она собирается хвалиться. Давай, Роби, нечего тут мешкать.

Она схватила Робинтона за руку, оторвала его от Сильвины и потащила за собой.

Робинтон выпустил мать из объятий лишь после того, как они оказались в малом обеденном зале и у него появилась возможность усадить Мерелан в кресло. Едва он собрался сесть сам, как появился мастер Оголли.

— Надеюсь, я не опоздал? — ворчливо поинтересовался мастер-архивариус. — Мальчик мой, до чего же я рад тебя видеть! — Тут он увидел накрытый стол и просиял. — Просто великолепно! Я, пожалуй, выпью чашечку кла и съем пирожное, но надолго задержаться не смогу. В этом Обороте у меня не ученики, а сущие бестолочи. Ты просто не представляешь, Роби, до чего мне тебя не хватает! Или мне теперь следует звать тебя полным именем, а, подмастерье Робинтон?

— Вы можете звать меня, как вам больше нравится, мастер Оголли. Я всегда к вашим услугам.

— Роб, мастер Дженелл хотел повидаться с тобой после обеда, когда у него закончатся занятия, — сказала Бетрис.

— А кто-нибудь знает, куда меня отправят теперь? Робинтон подмигнул Бетрис, давая понять, что не очень-то надеется на ответ.

— Не беспокойся, сидеть без дела мы тебе не позволим, — заверила его Бетрис, состроив насмешливую гримасу.

Разговор перешел на какие-то общие темы — кого куда отправили, кто чем занимается и так далее. Робинтон расспросил о своих одноклассниках, которые тоже успели за это время сделаться подмастерьями, порадовался последним успехам Шонегара на борцовском поприще. Это вдруг напомнило ему о Фэксе.

— Что-то случилось, Роб? — спросила Мерелан, заметив, как изменилось настроение сына, и нежно коснулась его руки.

— Да нет, ничего, — ответил он.

Конечно же, Мерелан эта отговорка не обманула, но Робинтон считал, что за столом разговор о Фэксе и его холдерах, лишенных возможности учиться, будет неуместен.

* * *

Когда во время беседы с мастером Дженеллом Робинтону наконец-то представилась возможность заговорить об этом, Дженелл лишь сдержанно кивнул.

— Лобирн уже поставил меня в известность. К несчастью, без согласия Фарогая цех ничего не может поделать.

— Но это же неправильно! — не выдержал Робинтон. Дженелл снова кивнул, на этот раз сочувственно.

— Мы не в силах прыгнуть выше головы, юноша. А соваться туда, где жизни арфиста может угрожать опасность, неразумно.

Робинтон изумленно уставился на мастера.

— Опасность?

— Трудности такого рода уже возникали, юноша, и будут возникать снова. Иногда нам удается их сглаживать. Но до тех пор, пока Фэкс хозяйничает в собственном холде, я ничего не могу сделать. Ничего такого, что можно было бы счесть мудрым. Тебе придется научиться на собственном опыте: существуют потери и неудачи, с которыми приходится смиряться. Маленький холд, расположенный далеко на севере, не настолько важен, как большой холд рядом с твоим домом. Но я отправляю тебя туда, где ты сможешь принести наибольшую пользу. Итак, — Дженелл повернулся и указал на флажок на карте, — вот твое новое место назначения. Думаю, оно тебе вполне подойдет. Лобирн тебя очень хвалил, а ему угодить нелегко. Но пока что… Петирон уехал на неделю. Возможно, тебе захочется отдохнуть и побыть с матерью.

Робинтон подскочил.

— Ей нехорошо?!

— Тише, тише, юноша. С ней все в порядке. Можешь не волноваться, — сказал Дженелл. Голос его звучал столь искренне, что Робинтон успокоился. — В порту Форта наверняка найдется подходящий корабль. Ты можешь воспользоваться его услугами и не злоупотреблять любезностью всадника.

— Но Ф'лон сам хотел…

— Тише, Роб. Я ни на чем не настаиваю. Но я полагаю, что будет лучше, если ты прибудешь в Бенден…

— Бенден?! — Робинтон просто поверить не мог в такое счастье.

— Да, в Бенден. Но — не на крыльях Сайманит'а. Этот молодой человек, твой друг — настоящая заноза в боку лорда Майдира. И он, и его отец, предводитель Вейра.

— Но ведь когда мы с мамой там были, лорд Майдир…

Дженелл поднял руку.

— Как я уже сказал, лучше будет, если ты попадешь в Бенден не на драконе. Я не хочу, чтобы тебя тоже сочли возмутителем спокойствия. Арфист Эварель с нетерпением ожидает твоего прибытия. Он скоро уйдет в отставку, и ты, возможно, займешь его место, если поладишь с лордом Майдиром. Вообще-то лорд интересовался, готов ли ты занять эту должность.

От дальнейших вопросов Робинтон воздержался. Он сам разберется, что там творится. Хотя странно это: холд не доверяет предводителю собственного Вейра…

Кстати, Ф'лон тоже что-то такое говорил. Но перед отлетом молодой бронзовый всадник подкинул Робинтону куда более веский повод для размышления.

— Дружище, а ты знаешь, что понравился этой красотке, Сильвине? — поинтересовался он. — На меня она не обратила ни малейшего внимания, зато с тебя глаз не сводит. Не упускай случая, Роб.

Ф'лон подмигнул Робинтону, хлопнул друга по плечу и привычным движением вспрыгнул на подставленную лапу Сайманит'а. И уже со спины бронзового помахал Робинтону.

Прощальная реплика Ф'лона так поразила Робинтона, что он даже не успел сказать другу, что они с Сильвиной дружили в детстве и, возможно, ей просто приятно увидеть товарища детских игр. Теперь же было поздно; Сайманит' уже изготовился к прыжку, и Робинтон поспешно отступил, спасаясь от тучи пыли.

В тот же вечер, позднее, когда Робинтон уже пересказал матери самое интересное, что произошло с ним за время жизни в холде Плоскогорье, он обнаружил, что слишком устал, чтобы заснуть. Хотя Мерелан и приготовила для него прежнюю комнату, Робинтон все-таки решил, что будет ночевать в покоях, предназначенных для подмастерьев. Он знал, что Мерелан огорчится, что ей хочется подольше побыть рядом с ним и самой о нем заботиться. Но старая детская будила в нем слишком много воспоминаний, к которым Робинтон не хотел возвращаться. А признаться в этом маме он тоже не мог. Возможно, Мерелан поняла все сама; во всяком случае, настаивать она не стала. Она осторожно, как бы между делом, упомянула, что лорд Тиллекский собрался жениться и Петирон готовит в честь такого случая невиданный праздник — потому-то и в цехе почти никого не осталось.

Мерелан тоже заметила, что Робинтон привлек к себе внимание Сильвины.

— Из нее выросла настоящая красавица. Прекрасное, звучное контральто. Ты ничего не писал для контральто?

— Ну, по правде говоря, писал, — признался Робинтон и потянулся за кожаным футляром с нотами. Лучше уж говорить о музыке, чем о внимании, которое якобы проявила к нему Сильвина. — Я переписал для тебя лучшие из моих мотивчиков.

Он намеренно употребил именно это слово — так некогда именовал его сочинения Петирон. Мать взглянула на него с укоризной.

— Роб, прекрати…

Тогда Робинтон рассказал ей, какой бурный хохот вызвало его открывшееся авторство у мастера Лобирна; похоже, рассказ позабавил Мерелан. Потом ей захотелось просмотреть все новые песни Робинтона, сыграть их, спеть вполголоса — а то, что ей особенно нравилось, и в полный голос. Робинтон негромко подпевал ей, не в силах удержаться; слишком долго он был лишен такого удовольствия — петь свои песни дуэтом с матерью.

— Радость моя, у тебя особый талант к песням и балладам, — сказала Мерелан, когда они закончили. — И ты делаешь большие успехи…

Она вздохнула. Робинтон, решив, что мать устала, собрал ноты и упросил ее отправиться отдыхать.

Н