/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Драконье горе

Драконья Ненависть Или Дело Врачей

Евгений Малинин

Медицинская конференция в заштатном районном центре... Не лучшая командировка для амбициозного провинциального журналиста Владимира Сорокина, «по совместительству» странствующего по иным мирам и владеющего могущественной магией! Кто же мог подумать, что странные туманы, время от времени появляющиеся в этом районе, откроют ему Путь ЕЩЕ В ОДИН МИР!.. В мир, где люди называют эльфов, гномов и троллей — ПРОКЛЯТЫМ НАРОДОМ... В мир неистовых магов, безумных шутов, «вольных крестьян» — кхметов — и безжалостных властителей-данов, огнем и мечом истребляющих «нечисть фэйри»... Этот мир заражен ненавистью. В нем нет ни отдохновения, ни надежды... КАК можно спасти его?!

Евгений Малинин

Драконья ненависть, или Дело врачей

Из пророческих снов

И из визга фанфар

Ты ко мне явись,

Как проклятие слов,

Как полночный кошмар

Ты ко мне явись,

Из зеленых побегов

И из мертвых ветвей

Ты ко мне явись,

Из изнанки победы,

И потерянных дней

Ты ко мне явись,

Как предательство друга

Или помощь врага

Ты ко мне явись,

Как предвестье недуга

Иль проклятье богам

Ты ко мне явись,

Избавленьем от жизни

Пустой и ненужной

Ты ко мне явись,

Моя ненависть!

Ненависть!

Ненависть!

Ненависть!

НЕНАВИСТЬ!

Из сожженной рукописи Фрика «Горючие стихи»

Глава 1

В медицине главное — правильно поставить диагноз:

Заболел — ОРЗ, помер — рак...

Медицинский анекдот времен развитого социализма

— Так что же нам с тобой делать, Сорокин?..

Глаза нашего главного редактора Савелия Петровича грустно и одновременно задумчиво смотрели поверх моего плеча на портрет классика советской литературы Максима Горького, почему-то все еще украшавший главный кабинет редакции нашей газеты.

Савелий Петрович имел давно всем известную привычку — не желая сразу сообщать работнику газеты об уже принятом решении, он задавал какой-нибудь риторический вопрос и принимался изучать портрет Горького. Может быть, поэтому я не слишком заволновался, услышав, что Савелий Петрович не знает, что со мной делать. «Видимо, собирается послать меня в местную командировку «не по профилю...» — подумалось мне. Однако оказалось, что вопрос главного редактора был совсем не риторическим.

Оторвав взгляд от сурового и в то же время вдохновенного лица классика, главный взглянул в мое лицо и задал следующий вопрос:

— Ну, что ты молчишь?.. Или сам не знаешь, что нам с тобой делать?!

— А... разве надо что-то делать?.. — неуверенно переспросил я. — Мне как-то казалось, что со мной все в порядке... Или вы решили послать меня в институт пластической хирургии... за счет редакции?..

Своим последним вопросом я намекал на вечное: «Ну и рожа у тебя, Сорокин!.. Вылитый бандюган!» — произносимое Савелием Петровичем не реже двух раз в неделю. Однако на этот раз главный не дал сбить себя с выбранной темы.

— Володя!.. — начал он неожиданно проникновенным тоном, и я сразу серьезно испугался. — Володя!.. Тебе скоро тридцать. Возраст, так сказать, зрелости, а какая у тебя зрелость?! За последний год ни одной серьезной публикации, ни одного журналистского расследования, а разве у нас в области нечего расследовать, не о чем писать, не с чем бороться?! Вспомни хотя бы свой очерк о деле старшего лейтенанта Макаронина! Я, признаться, после этой публикации думал, что ты вырос наконец-то из детских штанишек, что стал настоящим серьезным журналистом... А ты?!

— А я?! — грустно повторил я вслед за своим руководителем.

— Ну посмотри, чем ты занимаешься?! — вдруг «возопил» Савелий Петрович. — Организовал какой-то странный клуб со странным названием «Внуки Ильи Муромца», учишь детишек драться. Да ладно бы еще показывал им какое-нибудь там «у-жу» или «так вам до», а ведь вы ходите по общественным местам, размахивая заточенным железом. Ну скажи, неужели это так интересно, дубасить друг друга старыми автомобильными рессорами в городском парке?!

— Это не рессоры!.. — обиделся я. — Это мечи!..

— Вот-вот!.. — немедленно подхватил Савелий Петрович. — Какие могут быть мечи в тридцать-то лет?!

«Какие?! — обиженно подумал я. — Да самые настоящие!..» И тут я вдруг понял, что главный... прав! Моя работа, моя журналистская деятельность, в последнее время как-то потеряла для меня привлекательность. Мне стало неинтересно писать о бытовом насилии, которое было, есть и будет подавляющим видом преступлений, о мелких мошенниках, катающих самые разные наперстки под носом разинувших рты обывателей, о бомжах, лишенных своего жилья расплодившимися «риэлторами». Даже об «акулах» нашего дикого капитализма, о капиталах, нажитых ими на слезах, горе и нищете простых, по-дурацки честных людей, мне писать не хотелось! Потому что вся эта писанина, все эти обличения и расследования абсолютно ничего не давали! Ты кричишь: «Караул, держите вора!!!» — но никто из тех, кому этого вора положено «держать», тебя не слышит... Не желает слышать!

Может быть, поэтому мне в последнее время больше всего нравилось сидеть дома, перебирая камешки, подаренные Мауликом, и вспоминая о Драконьем горе, которое мне удалось утешить, спасая старшего лейтенанта Макаронина, о своих друзьях — каргушах Фоке и Топсе, маркизе Вигурде... О погибшей фее Годене... Крохе. Или же, взяв в руки крошечную книжку в переплете из нефритовых пластинок, медленно листать ее пустые, чистые страницы, отдавшие мне свое знание Искусства, снова и снова вызывать в памяти своего учителя — Фун Ку-цзы, принцессу Шан Те, черного синсина Гварду и, конечно же, Поганца Сю, этого маленького зачарованного «несуразца», неожиданного оказавшегося героем. Вспоминать Драконью алчность, приведшую к ограблению Алмазного фонда России, и свое безумное преследование мага-грабителя в Мире Поднебесной.

Только возня с мальчишками, этими самыми «внуками Ильи Муромца», казалась мне чем-то важным, чем-то не лишенным смысла в нашем обессмыслевшем Мире, тонущем в... Драконьей алчности. Кокон магической энергии, который я перенес из Поднебесной, вполне позволял мне делать кое-какие чудеса, но я пользовался этой возможностью крайне редко и только для...

— А кольчуги?! — прервал мои отвлеченные размышления неожиданный выкрик Савелия Петровича. — Ведь ты заказал на заводе металлоизделий для этих своих... э-э-э... внуков Ильи Муромца настоящие кольчуги! Спрашивается — на какие деньги?!

— Как это «на какие деньги»? — возмутился я. — А самый крупный выигрыш в истории старейшего казино города?!

— Да уж, самый крупный выигрыш!.. — воскликнул Савелий Петрович. — Весь город целый месяц только об этом выигрыше и говорил! Это ж надо — журналист областной газеты, занимающийся криминальной хроникой, обобрал до нитки самое... бандитское казино города!!! А знаешь, что интересовало весь город?!

Я всем своим видом показал, что даже и понятия об этом не имею.

— А то, как тебя с такими деньгами из казино на улицу выпустили!

«Попробовали бы они меня задержать!..» — с внутренней ухмылкой подумал я, с удовольствием вспоминая, какая физиономия была у Батяни Паши — нашего местного авторитета, державшего областной игорный бизнес. Это был как раз тот редкий момент, когда я воспользовался своими... необычными способностями и наукой Нефритовой Книги. Именно эти способности позволили моим ребятам получить настоящие кольчуги, шлемы, мечи, щиты, сапоги, боевые рукавицы, и они стали похожи на самых взаправдашних «внуков Ильи Муромца».

А Савелий Петрович, вдруг успокоившись и вернувшись к привычному неторопливому тону, продолжил свою «воспитательную» беседу:

— ... Самое обидное, что еще полгода назад я подумывал, не назначить ли тебя замзавотделом областной информации!.. Но не могу же я поставить во главе коллектива человека, который сам учится... э-э-э... драться... и учит этому детей!.. Человека, который утверждает, что на свете имеется самое настоящее колдовство и в доказательство показывает какие-то... нелепые фокусы!!! Да-да, я знаю, что ты две недели назад вытворял в моей приемной. Галочка до сих пор в себя прийти не может!..

Галочка — это новая секретарша главного редактора. Она очень молода и ее реакция на самые простые магические штучки весьма... импульсивна!.. Вот уже две недели, как у нее круглеют и загораются глаза, стоит мне только войти в приемную!.. Но... я опять отвлекся...

— В общем, так! — начал закругляться Савелий Петрович. — Пора тебе выбросить всю эту дурь из головы, все эти шлемы-мечи, все эти колдовства-чародейства, и заняться настоящим делом! У тебя ведь серьезная профессия в руках — ты журналист!! Вот и посвяти себя этой профессии, тем более что у тебя к ней талант. И, кстати, есть небезынтересная тема!..

Он взял в руки до половины заполненный машинописным текстом листок, а я с тоской подумал:

«Ну вот и дошли до главного... Как я и думал — задание не по профилю!.. Интересно, вместо кого я буду отдуваться?!»

— Завтра утром в районном центре N-ске состоится интересная... кхм... конференция. Проводит ее, чтоб ты знал, сам Захар Федорович, наш губернатор, а посвящена она обеспечению населения качественным медицинским обслуживанием!

Увидев, что я собираюсь возразить, что у меня на языке вертится, так сказать, нелицеприятный вопрос, Савелий Петрович заторопился:

— Наша «медичка» Светлана Николаевна в отпуске и... э-э-э... за границей, а материал об этой... конференции на первую полосу пойдет!.. Понял?! На первую полосу! Так что у тебя шанс!.. Ступай!..

Я махнул рукой и, встав из гостевого кресла, поплелся к выходу, а главный уже самым добродушным тоном напутствовал меня:

— Выезжай в N-ск сегодня. Начало конференции завтра в девять утра, а тебе до начала еще там кое с кем пообщаться не мешало бы... Тему конференции получше прояснить для себя!

«Вот и разобрались, что со мной делать!..» — подумал я, закрывая за собой дверь кабинета и с тоской глядя на секретаршу, уже округлившую глаза.

— Нет, Галочка, — угрюмо покачал я головой, — сегодня «фокусов» не будет, сегодня я отбываю в... глубинку, освещать медицинские вопросы!..

* * *

Надо сказать, что наш N-ск — захолустье еще то! Теоретически туда можно добраться на автобусе, который отходит дважды в сутки от железнодорожного вокзала строго по расписанию... Если, конечно, не разлилась Хотька — речка местного значения, разливающаяся из-за малейшего ливня и затопляющая автомобильный брод. Впрочем, я сильно подозреваю, что наше областное автобусное начальство объявляло Хотьку разлившейся каждый раз, когда ему светили премиальные за экономию бензина, как ни странно, этот показатель все еще учитывался областной администрацией.

Но в этот раз я был вправе рассчитывать, что автобус до N-ска все-таки пойдет. Во-первых, было начало квартала, так что экономить сейчас бензин было вроде еще рановато, а во-вторых, в N-ске ожидали прибытия самого губернатора, а потому брод должен был быть в порядке!

И мои ожидания оправдались, автобус на N-ск действительно отходил строго по расписанию, в двадцать один ноль-ноль. И места свободные были. Так что я быстренько обосновался около окошечка и через полчаса отличной езды по асфальтовому шоссе республиканского значения, а затем еще двух часов тряски по ухабам значения местного прибыл на центральную площадь районного центра N-ска. Автобус остановился аккурат рядом с ихним двухэтажным Hotel-ем «Сказка Залесья», до эпохи исторического материализма называвшимся Домом колхозника. В этот самый Дом, ставший «Сказкой», мной давно была протоптана тропинка, и меня там всегда принимали очень радушно.

Через двадцать минут я уже занял койку в четырехместном «люксе» этого гостеприимного дома и, поужинав захваченными с собой бутербродами, отошел ко сну.

Проснулся я на следующий день очень рано, так что успел не только позавтракать, но и прогуляться по городу. Совещание областных медиков, или, как высокопарно назвал его Савелий Петрович, «конференция», должно было начаться в девять утра в местном кинотеатре «Голд синема», бывшем городском Доме культуры, бывшем складе местного купчины Заемова, правда, с тех пор слегка перестроенном. Я явился без четверти девять и был беспрепятственно допущен в зал, поскольку моя фамилия была сообщена устроителям данного мероприятия еще две недели назад... Вот вам и «... что же нам с тобой делать, Сорокин!».

Договорившись с фотографом местной районной газетки о снимках с областного мероприятия, я расположился в середине зала и раскрыл захваченный с собой томик Роджера Желязны... Ну в самом деле, не вникать же мне в смысл речей областных медицинских светил с моим-то журналистским образованием, а список выступающих и темы докладов я и так получу в секретариате.

Прочитав несколько страниц о событиях, разворачивавшихся в «отражениях», я поднял голову и с удивлением обнаружил, что совещание все еще не началось, хотя мои часы показывали уже половину десятого и зал был практически полон. По сцене, сзади еще пустого стола президиума, покрытого деловой зеленой скатертью, сновали какие-то деловые люди, молодая дама в строгом костюме и огромных очках на крошечном носике третий раз меняла на трибуне графин с водой, в общем, продолжалась подготовительная суета, хотя на мой взгляд все уже давно было готово.

Я наклонился к здоровенному пожилому дядьке, усевшемуся в соседнее кресло, и самым доброжелательным тоном спросил:

— Не знаете, с чем связана задержка?..

Он строго оглядел меня, кинул быстрый взгляд на томик в моих руках, после чего на его лице отразилась крайняя степень неодобрения. Правда, и мне этот дядька тоже как-то сразу разонравился!

— Никакой задержки, молодой человек, нет... Просто начало конференции перенесено на десять часов, Захар Федорович задерживается! — самым официальным тоном произнес дядька, а потом, бросив еще один взгляд на беднягу Желязны, сурово спросил: — Позвольте поинтересоваться, вы в каком районе практиковать изволите?..

— Практиковать что?! — прикинулся я простачком.

— Э-э-э... в каком смысле?.. — не понял дядька.

— Вы позволили поинтересоваться, в каком районе я изволю практиковать, вот я и спрашиваю, что практиковать? Практиковать, знаете ли, можно разные... вещи!

— Но... э-э-э... разве вы не врач?!

Дядька совсем растерялся. Я грустно усмехнулся и, в свою очередь, спросил:

— Ну разве я похож на врача?.. Разве в медицинский институт принимают с такими... кхм... лицами?! Разве, глядя на меня, больной поверит, что я давал клятву Гиппократа?!

Дядька смущенно отвел глаза, но через минуту, когда я уже совсем собрался снова открыть свою книгу, опять заговорил. На этот раз гораздо мягче:

— Вы меня извините, молодой человек, но если вы не... врач, то что вы делаете на... э-э-э... этой конференции?..

Я поднял на него глаза и коротко, но увесисто ответил:

— Освещаю!..

После чего перевел взгляд на сцену.

— Что освещаете?..

Судя по тону вопроса, бедный дядька совсем со мной запутался! Однако помогать ему «распутаться» я не собирался.

— Вот эту самую конференцию и освещаю!..

— А! — догадался дядька. — Так вы этот... элек...

Договорить я ему не дал. Строго кивнув, я подтвердил:

— Да, я — акула!..

— Как — акула?! — Физиономия у дядьки побагровела, а сам он как-то странно вжался в свое кресло.

— Ну, может быть, еще не совсем акула, — поправился я, — но спрут — это уж точно!..

Дядька быстро выбрался из своего кресла и, наступая сидящим в ряду людям на ноги, поторопился к центральному проходу. Я с интересом наблюдал за ним. Оказавшись в проходе, он быстрым шагом направился к сцене и судорожными взмахами рук привлек к себе внимание той самой дамы, которая меняла графины на трибуне. Она подошла к рампе и наклонилась вперед, а дядька начал ей что-то возбужденно говорить, энергично тыча пальцем в направлении зала. Дама раза два перебивала его какими-то вопросами, а затем подняла голову и стала пристально вглядываться в зал. Дядька тоже повернулся лицом к присутствующим участникам конференции и пытался указать даме место моего нахождения.

Поскольку очкастая деловая мадам никак не могла меня разглядеть, я взял на себя смелость помахать ей рукой, после чего она наконец поняла, о ком идет речь. Укоризненно покачав головой, она склонилась к встревоженному дядьке и что-то ему объяснила, после чего тот гораздо спокойнее последовал обратно к своему столь стремительно покинутому креслу.

Когда он сопя и пофыркивая устроился в кресле, я дружески ему улыбнулся и спросил:

— Ну что, убедились, что я — спрут информационного бизнеса?..

— Вы, молодой человек, безответственный шутник!.. — обиженно буркнул дядька и демонстративно уставился на сцену.

Я опять улыбнулся, на этот раз неловко, поскольку почувствовал, что вел себя и в самом деле... несерьезно.

— Вы не обижайтесь, — примирительно проговорил я. — Ну что вы хотите от несерьезного молодого журналиста, которого направили на вашу конференцию, хотя он даже медицинской терминологии не понимает! Я ж с врачами уже лет двадцать не общался!

Дядька снова повернулся ко мне, и в его глазах зажегся интерес, я бы сказал, весьма похожий на профессиональный.

— Вы вот спросили, в каком районе я практикую, а мне и...

Тут я замолчал, уловив, что дядьке уже неинтересен наш прежний разговор, что у него появились ко мне новые вопросы. И я не ошибся, правда, начал он не с них.

— Позвольте представиться, — пророкотал он, чуть наклонив голову, — заведующий отделением острых респираторных заболеваний N-ской районной больницы Захаров Борис Ильич.

— Сорокин Владимир, журналист... — настороженно представился я, но врач местной больницы не обратил внимания на мою настороженность.

— Вот вы сказали, что лет двадцать не общались с врачами, так вы что же, совсем не болеете?..

— Бог миловал... — все так же настороженно ответил я.

— Что, и ни гриппа, ни простуды?..

Я отрицательно покачал головой.

— А позвольте спросить... — тут он сделал маленькую паузу, — в нашем районе в последние шесть-семь лет вам приходилось бывать?..

Я пожал плечами:

— Раз по пять-шесть в году...

— И вы после... э-э-э... этих посещений ни разу не заболели?! — На этот раз в его голосе прозвучало непонятное удивление, поэтому я вместо ответа задал неожиданный вопрос:

— А что, ваш район особо опасен в смысле... заболеваемости?!

Теперь уже удивление промелькнуло в его глазах, и он снова резко сменил тему разговора:

— Так вы, получается, не в курсе...

Борис Ильич замолчал, глядя на меня с некоторым сомнением.

— Не в курсе чего?.. — нетерпеливо поинтересовался я и тут же пояснил свое нетерпение: — Меня направили сюда в спешном порядке, взамен... специалиста, так что я действительно не успел ознакомиться с... проблематикой конференции.

Борис Ильич хмыкнул, покачал головой и чуть свысока произнес:

— В таком случае, молодой человек, вас ожидают преинтереснейшие сведения!..

— Но, может быть, вы могли бы... э-э-э... предварительно ввести меня в курс?.. — не свойственным мне заискивающим тоном попросил я. — Вы же сами сказали — я не в курсе, вдруг что-нибудь не так пойму... не так освещу в областной, а то, гляди, и в центральной прессе!..

Завотделением с некоторым сомнением оглядел меня, а затем неожиданно посмотрел на сцену. Там продолжалась все та же бестолковая суета. Борис Ильич вздохнул и... кивнул.

— Хорошо, тем более что начало, похоже, еще задержат... Так вот, молодой человек, конференция проходит в нашем районе совсем не случайно, — начал он с некоторой напряженной гордостью. — В течение последних десяти лет наш район является... э-э-э... источником, так сказать, эпидемий... весьма странных эпидемий. Как правило, в середине или конце лета из нашего района начинают... расползаться острые респираторные заболевания и различные вирусные инфекции, в основном разнообразные штаммы гриппа. И если чрезвычайной заразностью гриппа нас не удивишь, то заразное ОРЗ — это какой-то медицинский нонсенс!..

— Постойте, профессор, — чисто автоматически присвоив собеседнику академическое звание, перебил его я, — вы хотите сказать, что прошлогодний августовский грипп, который называли «Гонконгский-прим», пришел из... вашего района?!

— А!.. Вот видите, вы тоже наслышаны!.. — с радостным удовлетворением констатировал Борис Ильич.

— Да ничего я не наслышан, — довольно резко возразил я, — просто этот грипп в прошлом августе ополовинил нашу редакцию, и мне пришлось не только остаться без нормального отпуска, так еще и работать за троих!!! А теперь вдруг выясняется, что сие заморское заболевание вовсе и не заморское, а как раз местное!!!

— Вы выразились совершенно точно — это было местное, нашего района, заболевание... — покорно согласился Борис Ильич.

— Так что ж вы его «Гонконгский-прим» обозвали, а не какой-нибудь «N-ский сомнительный»?! И вообще — десять лет из вашего района расползается всякая заразная... зараза, а вы только сейчас решили... какую-то конференцию созвать?! Бить надо... во все колокола!!!

— Зачем?.. — спокойно и очень заинтересованно спросил Борис Ильич, и мне вдруг почудилось, что он попросту разыгрывает меня со всей этой историей об N-ских гонконгских гриппах и заразных ОРЗ. Потому я уже гораздо спокойнее ответил:

— Что значит, — зачем? Или вы считаете, что делать ничего не надо, и так кому на роду написано — тот и выживет, ну а кому не написано, тот...

Борис Ильич мило улыбнулся и покачал головой:

— Нет, до такой степени... э-э-э... пофигизма мы не дошли. Более того, семь лет назад в нашей районной больнице было создано отделение ОРЗ, которое и возглавил ваш покорный слуга. За это время коллектив, возглавляемый мной, проделал огромную работу. Нами были выявлены очаги возникновения инфекции, локализованы, так сказать, основные точки ее первичного проявления. Кроме того, нами определены временные рамки, в которые укладывается период прохождения инфекционных циклов, их начало, пик действия и окончательное исчезновение. Теперь мы уже во всеоружии и вовремя встречаем каждую новую атаку инфекционных эпидемий и стараемся не допустить их распространения за пределы района... ну, если не района, то хотя бы области!..

К концу своего выступления Борис Ильич как-то сник, пропала в его речи оптимистическая составляющая. Посему я взял на себя смелость задать нехороший вопрос:

— Но борьба... как я понял... идет с переменным успехом?..

Борис Ильич еще больше погрустнел, а потом вдруг зашептал зло, негодующе:

— Понимаете, мы не знаем, чего ожидать!.. Если в первое время грипп и ОРЗ были единственными... э-э-э... эпидемиологическими компонентами, то теперь... Вы знаете, нам в районе удалось снизить смертность от эпидемий гриппа и ОРЗ в шесть раз! Но...

Однако тут я его перебил:

— Как — смертность?!

— Так я ж вам говорю, — торопливо, все тем же шепотом пояснил Борис Ильич, — в первые годы этих эпидемий в районе от летнего гриппа и ОРЗ умирало до двухсот человек, а в прошлом году всего тридцать! Но теперь на фоне все тех же гриппов и ОРЗ, пусть и видоизменяющихся, возникают новые эпидемиологические составляющие... В прошлом году, например, это был энцефалит!..

— Как — энцефалит?! — оторопелым шепотом переспросил я. — Ведь энцефалита не может быть без... этого... без клеща?!

— Может... — горько произнес Борис Ильич. — В нашем районе все может быть!.. Даже энцефалит, передающийся воздушно-капельным путем!

И в этот момент кто-то очень энергично заколотил карандашом о горлышко графина. Мы с моим соседом подняли головы и увидели, что на сцене, за столом президиума уже расположились какие-то люди, что очень представительный мужчина в темно-сером костюме стоит в середине президиума и профессиональным движением звонит карандашом в графин, призывая разболтавшийся от безделья зал к порядку, что конференция наконец-то готова открыться!

Мы с Борисом Ильичем как-то сразу отодвинулись друг от друга и приняли деловой, серьезный вид.

Конференция открылась приветствием от... Министерства здравоохранения Российской Федерации, подписанным замминистра и зачитанным начальником департамента здравоохранения области. Затем все тот же начальник здравоохранения области взошел на трибуну и принялся убеждать присутствующих, что в подведомственной ему отрасли народного хозяйства все обстоит наилучшим образом...

Расположившиеся в президиуме люди кивали в такт словам докладчика, и было непонятно, то ли они соглашались со сказанным, то ли... кемарили с деловым видом. Минут через пятнадцать по залу снова пошел шелест, шепот, кашель и шуршание, показывавшие, что народ плохо понимает докладчика.

Но тут, на самом интересном месте доклада, когда докладчик начал приводить цифры, председательствующий, уже целую минуту перемигивавшийся с кем-то, стоящим за кулисами, вдруг снова энергично зазвонил в графин. Заведующий областным здравоохранением удивленно оглянулся, словно не понимая, кто же это мог решиться прервать само областное здравоохранение, и увидел, что председательствующий корчит ему ну совершенно неприличные рожи! Мимика председательствующего, однако, была настолько недвусмысленна и понятна завоблздраву, что тот быстренько закруглил свое выступление, заверив напоследок собравшихся, что в этом году цифры будут еще более обнадеживающими.

Не успел докладчик дотопать до своего места в президиуме, как председатель конференции самым торжественным тоном объявил:

— А сейчас, господа, слово предоставляется губернатору области, Герою Социалистического Труда, генерал-майору бронетанковых войск в отставке, заслуженному рационализатору России, почетному профессору нашего областного педагогического университета, господину... э-э-э... Захару Федоровичу!

Еще до конца не договорив, председатель уже начал аплодировать, чему, естественно, сразу же последовали все собравшиеся, так что губернатор, Герой, генерал-майор... ну и все остальное вышел на трибуну под бурные овации зала и президиума.

Захара Федоровича я довольно хорошо знал и потому с интересом ожидал его обращения к собравшимся медикам. Как правило, он очень «образно» очерчивал круг наиболее важных проблем и весьма «доходчиво» ставил очередные задачи. И Захар Федорович не обманул мои ожидания!

Начал он свое выступление очень просто:

— Что же нам с вами делать, господа медики?.. — Чем сразу же напомнил мне моего главного редактора... — Сразу вам бошки поотрывать или дать еще немного времени, чтобы вы попробовали все-таки исправить сложившееся положение?..

Тут губернатор сделал многозначительную паузу, словно ожидая из зала ответа на свой «прямой» вопрос. И он его дождался, кто-то, явно не медик, затесавшийся в один из последних, затемненных рядов зала, громко крикнул:

— Поотрывать немедля, к чертовой матери!!!

Председатель было привстал со своего места, чтобы урезонить крикуна, но Захар Федорович немедленно подхватил поданную с места реплику:

— Вот!!! Слышите мнение нашего народа?! Да, да, я не оговорился — это мнение нашего народа, который вправе потребовать... мать... вас... того, что он потребовал, поскольку уже наболело!! Народ, господа медики, поставил вам... этот... э-э-э... диагноз, и от имени этого исстрадавшегося народа я хочу у вас, господа... медики, спросить: доколе вы будете бездействовать?! На ваших глазах сотни, тысячи мирных жителей выкашиваются из стройных рядов строителей социа... э-э-э... рыночной экономики какими-то ОРЗ, гриппом, простудой, чирьями и прочей енхлюрен... — тут он быстренько заглянул в крошечную бумажку, зажатую в кулаке, и поправился, — энфлюренцией, а вы даже задницу не почешете!!! А вам известно, что этот ваш прошлогодичный ебн... едр... — он снова заглянул в свою бумажку, — енцифалинт до Москвы докатился?! Вы знаете, что весьма важные люди... и даже один член... правительства... попали под нашу местную эпидемию и четвертое управление Минздрава не знало, чего у них лечить надо?!

Физиономия у Захара Федоровича то ли от надрыва, то ли от жажды окрасилась в привычные багровые тона, и дальше он уже шпарил без пауз, прерываясь только на крошечные мгновения, чтобы хлебнуть водички. Я уже знал, что он не прекратит своего выступления, пока не выдует весь графин.

— Но вы, господа медики, фельдшеры и медицинские сестры, напрасно думаете, что вот так вам все и будет с рук долой из сердца вон! Я лично, под свой контроль, возьму это дело, которое вы совершенно уже развалили, и не позволю вам его разваливать и дальше!!! Я уже подключил к этому делу прокуратуру и наш доблестный ОМОН, а если надо, то тюрем у нас еще хватает и в них мы всегда сможем поставить пару-тройку новых нар со старыми клопами!!! Вы думаете, я и дальше буду терпеть, что наш сосед, Петр Николаевич, будет называть мою область рассадником эпидемий и зачумленным углом России?! Вы думаете, я не доберусь до того, кто эти эпидемии распространяет и поощряет?! И перво-наперво я усилю медицинские кадры области опытными работниками, уже доказавшими, что они способны верно служить социалиста... э-э-э... новой России!!! А тех, кто окопался в медицинских кабинетах и думает, что своим медицинским дипломом прикроет собственную профессиональную импотенцию, тот ох как просчитался! Ох, как они просчитались, что думали, что дипломом можно нам отвести глаза от ихних подлых делишек! На ваши, господа окопавшиеся медики, делишки мы ответим настоящим делом! Делом врачей!!! Да, именно так — ДЕЛОМ ВРАЧЕЙ! И это будет серьезное дело! И тогда все ваши эпидемии, гриппы и ОРЗ враз сократятся до минимальных размеров!

В таком вот духе глава областной администрации воспитывал собравшихся медицинских работников минут сорок, а затем, как-то разочарованно постучав ногтем по опустевшему графину, вздохнул:

— Да!.. К сожалению, неотложные дела не позволяют мне более подробно остановиться на основных, так сказать, животрепещущих задачах медицины в масштабах области, но в целом, я думаю, мне удалось донести до собравшихся в этом зале весь накал еще не разрешенных вами проблем! За работу товарищи, и ответим на происки мирового капита... э-э-э... эпидемического терроризма железным кулаком отечественной медицины.

После этих слов заслуженный рационализатор России еще раз постучал ногтем по пустому графину и, недовольно покачав головой, бодрым шагом отправился за кулисы.

Председатель президиума, быстренько вскочив на ноги, провозгласил:

— В работе конференции объявляется перерыв... — После чего, с грохотом отодвинув свой стул, поспешил следом за губернатором. Члены президиума тоже поднялись со своих мест и с разной степенью прыти последовали за председателем. Последним уходил со сцены завоблздрав, и вид он при этом имел весьма встревоженный.

Участники конференции тоже начали подниматься со своих мест, и я, воспользовавшись возможностью, сразу же обратился к своему соседу:

— Ну, и как вам, Борис Ильич, выступление губернатора?..

Заведующий отделением N-ской больницы сокрушенно покачал головой и негромко ответил:

— Выступление как выступление... Обычное выступление...

Затем, безнадежно махнув рукой, добавил:

— Главное, он о дополнительном финансировании ничего не сказал... Значит, денег не будет, а посему ничего нового мы о нашем феномене не узнаем!..

— А много ли вам на ваши исследования денег надо и что конкретно вы хотите еще узнать?

Вопрос у меня получился чересчур прямой и напористый, а потому я попробовал его смягчить:

— Просто, мне кажется, эту проблему стоит вынести на обсуждение в областной печати, а для предметности разговора очень хорошо было бы указать конкретные факты и цифры. Что надо сделать, какими силами эти работы можно провести, сколько это будет стоить и какие результаты даст!

Борис Ильич посмотрел на меня с серьезной заинтересованностью, но затем вдруг эта заинтересованность в его глазах как-то истаяла, оставив после себя тоску.

— Ничего, как вы сказали, конкретного ваша газета не напишет!.. — с горечью проговорил он, поворачиваясь ко мне спиной и делая шаг к выходу из зала. — Тот же губернатор не позволит!..

— Но почему?! — удивился я. — Мой главный редактор, посылая меня на эту конференцию, определенно высказался в том духе, что ждет от меня острого, принципиального репортажа...

Борис Ильич приостановил свое движение, полуобернувшись, улыбнулся мудрой улыбкой все знающего человека и неожиданно перешел на «ты»:

— Я не знаю, что там тебе наговорил твой главный редактор, но неужели ты думаешь, что наш Захар Федорович допустит, чтобы в областной газете было официально заявлено, будто наша область является рассадником каких-то там эпидемий?! У себя под рукой он еще может допустить всякие там переговоры и обсуждения, но чтобы об этом заговорили в прессе?!

Он покачал головой и, уже отворачиваясь, добавил:

— Мы пытались пригласить специалистов-эпидемиологов из Москвы... Только ничего из этого не вышло — администрация области не дала разрешения...

Я удивился, но не слишком сильно. Ясно же, что собственный деловой и политический имидж для руководителя любого субъекта нашей бедной Родины гораздо важнее нескольких перемерших где-то в глубинке граждан! И еще неизвестно, померли они от неизвестно откуда взявшейся эпидемии ОРЗ или от «самоделошной» водки! А потому распускать слухи, порочащие субъект Федерации в период своего правления, никакой губернатор, конечно же, не позволит, тем более способствовать изысканию доказательств справедливости этих слухов!

Борис Ильич бодренько пробирался к выходу, а я, задумавшись о «судьбах России», несколько поотстал. Но тут мне пришла еще одна, как мне показалось, совершенно безобидная идея, и я поторопился догнать моего «просвещенного» соседа.

Мы вместе проследовали в фойе, но в буфет, посмотрев на толпящуюся там очередь, не пошли, а вышли из склада купца Заемова, имевшего вывеску «Голд синема», на улицу. Тут я и задал свой новый вопрос Борису Ильичу:

— Послушайте, мне все равно надо будет что-то писать об этой... ну... конференции. Вот вы говорили, что вами выявлены места возникновения этих странных эпидемий, так, может быть, вы мне расскажете об этих местах?..

— Пожалуйста... — пожал плечами Борис Ильич, доставая сигарету и прикуривая, — всего таких мест три, ближайшее располагается недалеко от села Киричи, а самое, так сказать, активное — в деревне Погорелица, это километрах в сорока от N-ска...

— А может мне кто-нибудь показать дорогу к этой деревне?..

Борис Ильич с удивлением посмотрел на меня, а потом покрутил головой:

— Правильно о вас, журналистах, говорят — въедливые вы ребята... — и, чуть подумав, предложил: — Знаете что, раз уж вы так решительно хотите подробно все узнать и рассмотреть, я вам дам своего ассистента, Петю Забродина. Во-первых, он врач, во-вторых, местный уроженец, а в третьих, занимается вместе со мной этой проблемой уже четвертый год и полностью... — тут он усмехнулся, вспомнив, видимо, начало нашего знакомства, — ... в курсе. Заходите завтра часиков в семь утра в нашу больницу... У Пети, кстати, и мотоцикл есть!

Здесь, у дверей кинотеатра, мы и расстались с Борисом Ильичом. Он заявил, что дальнейший ход конференции его мало интересует, и пошел к себе в больницу, а я поплелся обратно в зал слушать дальнейшее обсуждение проблемы обеспечения наших граждан высококачественным медицинским обслуживанием.

Надо сказать, что и информация, полученная мной от Бориса Ильича, и выступление губернатора области весьма подогрели мое любопытство, но к вечеру, так сказать, по холодку, проснулся и мой скептицизм.

«Скорее всего, — думал я, — вся эта история — простая цепь случайных совпадений и никакого эпицентра эпидемий в N-ском районе нет. И вообще с помощью правильно подобранной статистики можно доказать все что угодно! Например, всем известно, что вирус гриппа довольно легко мутирует, так что вполне возможно, что климатические условия нашей области и, в частности, N-ского района просто способствуют этой мутации. А местные медики решили, что в районе стабильно появляются новые виды вируса!»

Рассуждения мои были, конечно же, совершенно ненаучны и ни на чем не основаны, но... успокаивали!

Тем не менее на следующее утро я встал в шесть, чем весьма удивил знакомого дежурного администратора. Правда, узнав, что я договорился о встрече в больнице, она, знавшая, естественно, про съезд областных медиков, многозначительно усмехнулась:

— Значит, теперь и журналисты будут у нас по району ОРЗ ловить?!

Усмешка была вполне доброжелательной, а сама дама охотно рассказала мне, каким образом можно добраться до городской больницы, так что ровно в семь часов утрая входил в двери лечебного заведения. В прохладном холле с жесткой деревянной скамейки, выкрашенной в белый цвет, мне навстречу поднялся молодой человек в джинсах и белой футболке, в руке у него покачивался на ремешке мотоциклетный шлем. Шагнув вперед, он негромко, словно боясь кого-то разбудить, спросил:

— Вы — Сорокин?.. Из газеты?..

— Владимир. — Я протянул парню руку. — А вы, видимо, Забродин?.. Петр?..

Парень, улыбнувшись, кивнул и пожал мою руку.

— Мне Борис Ильич сказал, что вы заинтересовались нашим... феноменом. — Парень повернулся к выходу из больницы и потянул меня за собой. — Но что именно вы хотите увидеть?

— А Борис Ильич разве вам не сказал?.. — чуть удивился я.

— Ну-у-у... — каким-то странным тоном протянул ассистент доктора Захарова и, полуобернувшись, глянул мне в лицо озорно блеснувшим глазом, — так... В общих чертах...

Вообще-то ассистент Петя мне понравился, но его лукавство требовало достойного ответа. А посему я, с безразличным видом пожав плечами, сказал:

— Да, в общем, мне все равно... Я, правда, не слишком верю в этот ваш местный «гриппофеномен», так что хотел посмотреть, из какого такого болота выползают эти эпидемии... Если, конечно, они вообще выползают!.. Неплохо было бы также пообщаться с кем-нибудь из... э-э-э... подвергшихся заражению... Для внесения, так сказать, личностной нотки в репортаж. Прямая речь на газетной странице очень, знаете ли, оживляет материал, придает ему достоверность!

Я разыгрывал из себя этакого газетного волка, делящегося с непосвященным секретами репортерского мастерства, а сам думал, почему это после упоминания о «болоте» блеск в его глазах потух, а сам он довольно неуклюже отвернулся?..

Мы вышли из дверей больницы и, свернув налево, двинулись вдоль больничного здания. За углом этого здания был припаркован старенький «Урал», в смысле, Петин мотоцикл. Забродин присел на сиденье и, уставившись в землю, словно не желая видеть моего лица, спросил, свободно переходя на «ты»:

— А с чего это ты решил, что... эпидемии... выползают из болота?..

Вопрос был для меня довольно неожиданным.

— Да так, просто к слову пришлось... — ответил я, пожав плечами.

Петр тут же вскинул голову и посмотрел прямо мне в глаза.

— А-а-а... А я подумал, что тебе что-то известно...

— Можешь считать, что мне неизвестно совершенно ничего... Ну разве кроме того, что было сказано вчера нашим губернатором... — Забродин поморщился, — ну и того, что рассказал мне Борис Ильич... Можешь мне поверить, он был не слишком многословен. Но то, что он мне поведал, слишком отдавало какой-то мистикой...

Ассистент слушал молча, глядя прямо мне в глаза.

— Так куда все-таки мы поедем?! — перевел я разговор в предметное русло.

Несколько секунд Петр продолжал молчать, а затем снова улыбнулся, словно принял какое-то решение:

— А вот в... болото и поедем... Там, кстати, ты и с пострадавшими... вернее, со страдающими от этих эпидемий сможешь поговорить!..

С этими словами он протянул мне свой шлем, а на мой недоуменный взгляд с легкой усмешкой ответил:

— Меня-то и без шлема не остановят, а этот я для возможных пассажиров держу.

Я нахлобучил на голову пластмассовую каску, уселся на заднее сиденье, и Петр плавно тронул своего «железного коня» от тротуара.

По городку мы ехали небыстро, тем не менее я с удивлением понял, что старенький Петин мотоцикл находится в прекрасной форме: двигатель урчал ровно, без кашля и пыхтения, даже пружины под моим высоким седлом не скрипели! А когда мы выехали за пределы районного центра, ассистент прибавил газу и мы понеслись с такой скоростью, что кусты по обочинам дороги слились в сплошную серо-зеленую стену. Понятное дело, разговаривать при такой езде не было никакой возможности, так что мне оставалось только обозревать окрестности и гадать, в какое болото решил завезти меня мой провожатый.

Впрочем, ехали мы не долго, минут через двадцать—тридцать мимо нас промелькнул белый прямоугольник дорожного указателя «Погорелица 15 км» со стрелочкой, указывавшей направо. Через несколько метров Петя повернул и сразу же резко сбросил скорость. Теперь под колесами его транспортного средства было совсем не шоссе, хотя бы и местного значения, а самый настоящий проселок, с раздолбанной колеей, перевитой неизвестно откуда взявшимися древесными корнями и лужами, не просыхающими даже в самую испепеляющую жару, которые он тщательно объезжал.

Двигатель с рева перешел на громкое урчание, и я, чуть наклонившись вперед, задал риторический вопрос:

— Значит, мы все-таки в Погорелицу едем?

— Нет!.. — Забродин отрицательно мотнул головой. — Погорелица в стороне останется!..

И действительно, скоро проселок вильнул в сторону, к показавшимся из-за заросшего кустами пригорка темным, побитым дождями крышам деревни, а наш мотоцикл покатился совсем уже без всякой дороги, по недавно скошенному лугу к темнеющему невдалеке лесу.

На опушке этого леса мой провожатый остановил свое транспортное средство и соскочил на землю.

— Если ты еще не передумал, то дальше мы пойдем пешком. — Петя Забродин очень серьезно смотрел мне в глаза. — А на обратном пути заедем в Погорелицу, поговоришь с тамошними жителями. Они ежегодно абсолютно все болеют тем самым гриппом. За последние три года, правда, смертельных случаев не было — мы научились готовиться к эпидемии, а вообще в деревне семь человек от гриппа скончались!

«Пугает!.. — мелькнуло у меня в голове. — В этой деревне уже сорок лет назад не больше десятка людей жили!»

— А сколько в Погорелице жителей-то? — спросил я вслед своей мысли.

— Десять лет назад было двадцать три человека, — ответил Петр. — Сейчас осталось двенадцать. Семеро умерли, четверо уехали...

Он зачем-то посмотрел в небо и махнул рукой:

— Ладно, пошли... Здесь недалеко, а туманы уже должны пройти.

Признаться, я не совсем понял про «туманы», но переспрашивать не стал. Меня заинтересовал другой вопрос:

— Слушай... доктор, если вы так хорошо знаете место возникновения эпидемий, почему бы вам не организовать здесь постоянный пункт наблюдения?.. Ну... всякие там ежедневные пробы воздуха, воды, почвы?.. Имея такую статистику...

Однако Петр меня перебил:

— А кто будет работать на этом пункте?.. И кто этим работникам будет зарплату платить?! Ты думаешь, мы не направляли такие предложения? А ответ... Ну да ты вчера слышал нашего губернатора!..

Он раздраженно махнул рукой и пошагал в глубь леса. Я двинулся следом, оглядываясь по сторонам. Лесок, по которому мы шли, представлял собой скорее довольно редкую и невысокую поросль тонкой ольхи, чахлых березок и высоких кустов бузины. Тем не менее он не был светлым и далеко не просматривался, словно пытался предстать перед человеком этакой чащобой. Отшагав несколько десятков метров молча, я снова задал своему провожатому вопрос:

— А про какие туманы ты говорил? Мне казалось, что в это время года к восьми утра любые туманы уже рассасываются...

Петя обернулся ко мне и довольно ухмыльнулся.

— Туманы здесь действительно странные. Я в прошлом году как-то раз видел туман, который переползал из Черного озера в дальнее моховое болото. Не поверишь, я шагал следом за ним, наверное, с километр, а туманное облако даже клочка не потеряло!

«Странный туман!.. — промелькнула у меня тревожная мысль. — Нехороший туман!»

И словно вдогонку этой мысли я вдруг почувствовал, что магический фон, в нашем Мире чрезвычайно слабый, вдруг резким скачком усилился! Нет, он не стал достаточным для формирования хорошего магического кокона, но и это усиление фона было настораживающим.

Между тем почва стала понижаться, и под ногами, под плотным, пружинящим ковром травы явственно захлюпало.

— Слушай, — обратился я к спине шагавшего впереди Забродина, — меня не предупредили, что придется ходить по болотам, и я вышел из дома без сапог!.. Может быть, мы не будем забираться слишком... глубоко?!

— Да мы уже почти пришли, — не оборачиваясь, ответил Петр. — Вон у той кривой березы как раз начинается самая... э-э-э... продуктивная зона.

Я посмотрел вперед, оглянулся по сторонам, но определить границу «продуктивной» зоны не смог — на мой взгляд, все окружающие нас березы были кривыми. Повернувшись снова в сторону своего провожатого, я хотел обратить его внимание на эту особенность местного березового поголовья, однако Петра... не было! На том месте, где минуту назад мелькала его спина, обтянутая белой футболкой... клубился непроницаемый желтовато-пепельный туман!

Я остановился и прислушался. Впереди, в медленно расползающемся туманном облаке, еще слышны были шаги, но звук этот был странен — словно шагавший там человек... очень торопился!..

— Петро, — крикнул я, — подожди, тебя не видно!..

Звук моего голоса прозвучал необыкновенно глухо, словно терял свою звучность в плотном непроницаемом облаке, а само облако вдруг заклубилось и выбросило навстречу мне два плотных белесых сгустка, как будто желая охватить меня кольцом. Шаги впереди быстро удалялись, причем создавалось впечатление, что человек побежал, и под его ногами с шорохом осыпалась... галька!..

«Ну какая галька может быть в этом болоте?!» — с некоторым раздражением подумал я и шагнул навстречу туманному облаку. Оно всей своей массой потянулось мне навстречу, но когда я сделал второй шаг, туман внезапно отпрянул, освободив сразу метра четыре захваченной им земли, и тут я увидел...

Привычные тонкие, причудливо искривленные березки, выраставшие из промокшего травяного ковра, расплывались в струящемся мареве, а сквозь это марево, сквозь березки и траву проступал крутой каменистый склон, по которому вилась узенькая тропка. И по этой тропке быстро катились мелкие камешки, словно их тронули с места ноги человека, только что скрывшегося за недальним поворотом!

Я невольно оглянулся. Позади меня плотной стеной стоял все тот же, неизвестно откуда взявшийся туман, и разделяло нас всего метров пять привычного, чахлого леса. А из тумана доносились шаги нескольких людей... Шаги обутых в тяжелую обувь ног по ритмично хрустящему... гравию!

«Словно два разных Мира сошлись в одном месте и переплелись нереальными друг для друга картинками, звуками... запахами! — подумал я. — А может быть, произошел... разрыв пространственно-временного континуума, в результате касания двух различных реальностей!..» — припомнилась мне где-то вычитанная «умно-научная» фраза.

Между тем уровень магического фона снова скакнул, и я почувствовал, как окутывавший меня магический кокон, здорово уменьшившийся со времени моего возвращения из Поднебесной, наливается новой силой, уплотняется и увеличивается в размерах. Получалось, что я контактировал с этим «другим»... нереальным Миром!

Если бы не это внезапное увеличение магического фона, я еще мог бы подумать о каких-нибудь миражах, зрительных и слуховых галлюцинациях организма, отравленного болотными испарениями. Но окружавшая меня Сила, мое собственное Могущество, быстро выросшее до знакомых мне пределов, не оставляли никаких сомнений — это был другой Мир, Мир, в котором можно было применять Искусство!!!

Единственным, что меня смущало, было непонятное «смешение» миров. Все прежние мои переходы из Мира в Мир происходили через магические порталы по различным тоннелям перехода, а здесь...

Пока я озирался и раздумывал о столь странном феномене, каменистый склон с осыпающейся по тропе каменной крошкой поблек и почти растворился в струящемся воздушном мареве, а березки и трава стали яснее... предметнее. Туман, стелившийся позади них, несколько истончился, и сквозь него снова проступил наш родной лесок. Шаги позади меня тоже стали глуше, неразборчивее, но когда я еще раз оглянулся, туман в той стороне был по-прежнему плотен и подступил... подкрался... ближе метра на два. А вот уровень магического фона еще подрос! На нашей милой техногенной Земле такого фона просто не могло быть!

В этот момент я вдруг вспомнил о своем провожатом. Интересно, куда делся этот молодой ассистент и почему он бросил меня одного в... совершенно незнакомой мне местности. Оглядевшись, я решил двигаться потихоньку в том же направлении, в котором мы продвигались до нашествия этого странного тумана. «Пройду километра полтора, и если не найду Петра, поверну назад, к деревне, — решил я. — Может быть, он, бедняга, сам потерял меня в тумане и теперь ищет... беспокоится».

Однако не прошел я и пары сотен метров, как желтовато-пепельное, стелющееся по траве облако снова обложило меня со всех сторон. Я остановился и зачерпнув малую толику Силы из своего кокона, свил несколько тонких нитей. Прошептав одно из заклинаний Нефритовой Книги — заклинание Нового Знания, я бросил свои магические нити в самую гущу окружавшего меня тумана и... ничего не почувствовал. Туман был просто... туманом, хотя и вел себя почти осмысленно, продолжал держаться в нескольких метрах от меня, следуя за всеми моими передвижениями. И тогда я, неожиданно для самого себя, мысленно позвал это странное облако:

«Ну, чего ты боишься?.. Почему ты не хочешь принять меня в себя?.. Разве я для тебя опасен?..»

Несколько секунд после моего «обращения» ничего не происходило, а затем стоявшая вокруг меня мутная стена рухнула и накрыла меня с головой.

«Что, доигрался?! — спросил я сам себя с изрядной долей раздражения. — И как ты теперь собираешься искать дорогу назад?!»

Постояв немного на одном месте, я все-таки решился потихонечку двигаться вперед, хотя даже в метре от себя не видел ничего. Таким образом мне удалось сделать несколько десятков шагов, а потом вдруг подул довольно сильный, порывистый ветер, туман начал стремительно редеть, и спустя несколько секунд от желтовато-пепельного облака, окутывавшего меня, ничего не осталось.

Я огляделся. Вокруг громоздились изъеденные трещинами скалы со скругленными, словно облизанными временем, вершинами, без какого-либо намека на растительность. Сам я стоял на узкой тропе, убегавшей вверх и терявшейся меж разбросанных в беспорядке каменных обломков различной величины. Небо висело надо мной плотным темно-серым куполом, на фоне которого светлым расплывчатым пятном было намечено солнце. И на этом темно-сером фоне нереальными, почти фиолетовыми рваными кляксами неслись грозовые тучи. Окружавшая меня каменная пустыня была мокра, как будто ее только что пролили грозой, пуста, словно живые существа всеми силами избегали этого проклятого места, и только ветер сильный, порывистый ветер насвистывал над моей головой нервную и в то же время насмешливую мелодию Чужого, Тревожного, Тусклого Мира!

Интерлюдия

Сияющая дана Хольна, высокая белокурая красавица с тонким нервным лицом, выразительными, но умеющими все скрывать глазами и знаменитыми на все Высокое данство изящными руками медленно шла по дорожке сада. Сегодня она устала, сегодня она опять все утро и половину дня посвятила своим изысканиям и... И опять ничего не нашла!

Уже три недели прошло с тех пор, как она, покинув свою столичную резиденцию, обосновалась здесь, в фамильном замке сияющих данов Тонов, стоящем на берегу Святого океана. Блестящий двор высшего дана Горгота Безумного счел ее поспешный отъезд признаком беспокойства за мужа — от сияющего дана Тона, отправившегося с военной экспедицией в Тролльи горы, уже месяц не было вестей. Но на самом деле сияющая дана Хольна искала подтверждение некоторым своим догадкам... некоторым слухам, сплетням, давно уже забытым высшим светом Высокого данства, но... Она успела перерыть половину фамильной библиотеки, но пока ее поиски ничего не дали!

Недействительно беспокоило молчание мужа, но совсем не в том смысле, в котором все думали. Она была четвертой женой сияющего дана, вышла замуж совсем молоденькой девушкой за весьма пожилого... да что там пожилого — древнего!.. — мужчину и совсем не была им любима. Совместная жизнь с жестоким, подозрительным и беспощадным человеком приучила дану к крайней осмотрительности и неторопливости. Вот и теперь она опасалась наделать ошибок. Именно поэтому она сейчас находилась там, где за ней некому было наблюдать, где ее окружали только самые преданные люди. Именно поэтому она сейчас находилась там, где, воспользовавшись отсутствием мужа и имея основание для своих поисков, надеялась отыскать оружие против этого, возможно, живого еще старика!

Свернув к давно облюбованной ею беседке, прилепившейся на довольно крутом склоне прибрежного холма, дана Хольна сразу же увидела, что вольный дан Пард уже ожидает ее.

«Как я его вышколила, — удовлетворенно подумала дана, — жаль будет его... терять, но оставлять его в живых тоже нельзя, как-никак... хм... — вечный укор!»

Хольна усмехнулась — даже в собственных мыслях она отвыкла говорить прямо.

Вольный дан стоял в глубине беседки, за небольшим круглым столом, на котором было разложено несколько листов бумаги. Как только сияющая дана поднялась по ступеням и вступила в тень беседки, он начал свой доклад:

— Отряд готов выступить, драгоценная дана. Все сделано, как вы приказали, — ни одного человека из черных извергов, ни одного человека из приближенных к вам людей, и одновременно по всей округе пущен слух, что именно вы посылаете людей на поиски вашего мужа. Сорок человек верхом и с заводными лошадьми, все прекрасно владеют оружием, всем обещано по сорок золотых марок в случае возвращения доспехов сияющего дана Тона и по сто золотых марок в случае спасения самого дана.

Сияющая дана Хольна слушала доклад своего управляющего с отсутствующим видом, отвернув лицо в сторону лежащего внизу океана. Когда вольный дан Пард закончил, она перевела взгляд светлых голубых глаз на него и спросила:

— Кого вы поставили во главе отряда?..

Вольный дан Пард усмехнулся:

— Некоего Квирта... Он утверждает, что является вольным даном в третьем поколении, но никаких доказательств этому нет. Мне кажется, Квирт участием в этом походе и надеется укрепить за собой беззаконно взятое звание. Но боец он неплохой, я лично проверил, а некоторый избыток... э-э-э... усердия, я думаю, не помешает.

Дана Хольна мгновение раздумывала, а затем медленно проговорила:

— Отправляйте отряд.

Чуть помолчав, она снова посмотрела в сторону океана и неторопливо продолжила:

— Даже если они не найдут сияющего дана, я хотя бы буду спокойна — мой долг в отношении мужа будет исполнен. — Дана бросила быстрый взгляд на вольного дана. — Что-то подсказывает мне, что моего дорогого супруга уже нет в живых... Я гоню эти мысли но... Но даже если случилось непоправимое, мне хотелось бы вернуть его доспехи...

Она снова бросила взгляд на своего слугу, и тот счел необходимым ответить:

— Да, сияющая дана, кровавые доспехи вашего мужа безусловно должны вернуться в его родовой замок. Мне страшно подумать, что будет, если ими завладеет кто-то посторонний...

— Именно что посторонний! — перебила его дана Хольна. — Если ими завладеет посторонний, — она бросила быстрый взгляд на вольного дана и с нажимом повторила: — а я уверена, что моего дорогого супруга уже нет в живых... Так вот, если доспехами завладел какой-нибудь... э-э-э... самозванец, с ним надо поступить, как с самозванцем! Кровавые доспехи должны перейти к человеку, бесконечно преданному дому Тонов, не так ли?!

На губы сияющей даны легла многообещающая улыбка, а вольный дан Пард подтянулся и кашлянул:

— Я буду рад служить сияющей дане в... э-э-э... любом качестве!

Улыбка даны стала еще более многообещающей, но в ее красивой головке мелькнула циничная мысль:

«Да, я права... ума ему явно недостает... Ладно, главное, чтобы он справился с этим... последним... поручением».

— Я рада, что вы меня понимаете, — ласково проговорила дана и легким движением пальцев коснулась щеки вольного Дана. — Даже если сияющий дан Тон погиб, его доспехи должны вернуться ко мне!

Последняя фраза прозвучала совсем не ласково, скорее это был жесткий приказ.

Жестом сияющая дана отпустила своего слугу и снова повернулась к океану. Бескрайний водный простор, которого так боялось большинство ее знакомых, почему-то действовал на дану успокаивающе.

«В этом году должно состояться еще два похода в Тролльи горы, сияющий дан Тротт и... не помню, как зовут второго. Эти безумцы сами ищут своей гибели... Но мой отряд в любом случае должен опередить оба выступающих войска. Не думаю, что мой безумный старик забрался в горы слишком далеко... Доспехи... Мне нужны эти доспехи!! Нужны!!! И я их верну!!!»

Глава 2

Поле боя после битвы принадлежит мародерам, дабы добро погибших не пропало втуне.

Со своего дохода семь десятых мародеры платят в казну. В случае утаивания части дохода мародер отдается петле.

Параграф шестьдесят шестой «Закона о войне» высшего дана Кара Третьего Варвара

Оглядывал окрестности я недолго — во-первых, ничего интересного вокруг не было, местность была довольно однообразной, а во-вторых, я вдруг почувствовал, что в своей по-летнему легкой одежке мне холодно. Кроме того, меня обеспокоила судьба провожавшего меня доктора Забродина — если он также оказался в этом Мире, ему будет ох как не сладко! Оглянувшись, я убедился, что тропа, на которой я стоял, довольно круто уходила вниз, к очень далекому лесу, и на ней не наблюдалось никакого движения. Спуститься другим путем было совершенно невозможно, потому что по обе стороны от этой узкой, странного тускло-желтого цвета тропы стелились каменные осыпи, на которые я бы, например, ни за что даже ногу не поставил!

Из этого моего наблюдения следовало, что ежели Забродин «забрел» сюда, то скрыться от меня он мог, только продвигаясь вверх, к недалекому перевалу. Придя к такому выводу, я быстро зашагал в ту же сторону, надеясь согреться при ходьбе.

Как я уже отметил, горб перевала был совсем недалеко, метрах в семистах, но тропинка вилась довольно прихотливо, обходя осыпи и небольшие, но глубокие трещины, так что до вершины я добрался минут за тридцать. Дальше, на протяжении тридцати—сорока метров, тропа шла абсолютно прямо, а затем ныряла вниз. Слева от тропы поднималась отвесная гранитная стена, а справа уходил вниз почти отвесный склон, усеянный разной величины камнями, непонятно каким образом державшимися на такой крутизне.

Я быстро миновал ровный отрезок тропы и остановился, перед моими глазами открылась противоположная сторона перевала. Она была столь же голой и безрадостно серой. Желтая нитка тропы сбегала вниз очень крутой петлей и, странно извернувшись, уже снизу вверх, приводила на широкую и ровную каменную площадку, некое подобие плато или каменного стола, располагавшуюся метрах в восьмистах прямо под тем местом, где я стоял. Площадка эта была раскрашена странными яркими пятнами, среди которых преобладали зеленые, но можно было заметить и оранжевый, и охряный, и голубой цвета. За этой площадкой тропка делалась более пологой и примерно через три километра ныряла между двумя темно-серыми скалами, образовывавшими нечто вроде природных ворот. Никакого движения на тропе заметно не было, так что можно было вполне обоснованно заявить, что Петя Забродин, врач и ассистент, благополучно остался в нашем милом Мире.

Я неуверенно оглянулся — мне надо было решить, идти ли по этой тропе дальше или попробовать вернуться назад... в свой Мир.

И тут мне в голову вдруг пришла занятная мысль — весьма вероятно, что все те эпидемии, которые якобы генерировал наш N-ский район, на самом деле происходили отсюда, из этого тусклого, наполненного магией Мира!.. Если он, конечно, вообще обитаем... Я решил попробовать разобраться в этом деле и... шагнул вперед, вниз, в неизвестность!

Спуск по тропе потребовал от меня самого напряженного внимания, поскольку желтоватый, сильно намокший камень тропки оказался весьма скользким. Я даже не заметил, как оказался в нижней части петли, которую образовывала тропа, но мне стало значительно легче шагать вперед тогда, когда она стала ровнее, а затем постепенно пошла вверх, прямо по дну врезавшегося в поднимающийся горный кряж ущелья. Через несколько десятков шагов, сделанных мной гораздо увереннее, ущелье кончилось, и тропа вывела меня на виденное мной сверху плато. Тут я остановился, мне в лицо плеснуло слабым ветерком, пропитанным... трупной вонью!

Я поднял глаза. На самом краю плато, перегораживая выбегавшую на него тропинку, лежало невероятное, ни на что не похожее существо. Более всего оно напоминало... огромный, три-четыре метра в поперечнике, лохматый... валун. Я никогда бы не признал в этом неподвижном истукане бывшее живое существо, если бы оно не было покрыто самой настоящей и довольно длинной, развевающейся по ветру блеклой рыжей шерстью и в нем не торчало пары десятков стрел. Странных стрел!.. Их наконечники глубоко вонзились в плоть мертвых монстров, а длинные древки были опалены почти до самого оперения, остававшегося почему-то нетронутым. Создавалось такое впечатление, что стрелы были смазаны каким-то горючим веществом, но было непонятно, почему древки не сгорели полностью?..

И тут краем глаза я заметил, что из-под этого шерстяного валуна по желтому камню тропинки сбегал мелкий, уже застывший и стеклянисто поблескивающий ручеек ярко-изумрудного цвета. Я наклонился над этим ручейком и почти сразу же догадался, что вижу... кровь! Чуть дальше, также на самом краю обрыва, буквально свешиваясь с него, лежало еще одно такое же нашпигованное темными стрелами тело, за ним шагах в двадцати еще два, почти рядом... Эти неподвижные великаны, казалось, специально опоясали всю эту плоскую каменную возвышенность, словно что-то... сторожили.

Осторожно перешагнув кровавый ручей, я медленно двинулся вокруг лежащего великана, стараясь повнимательнее его разглядеть, но так и не заметил хоть какого-то подобия конечностей или головы — сглаженный, словно окатанный водой и ветрами, каменный валун!

В этот момент моя левая нога проскользнула так, что я едва удержал равновесие. Невольно опустив глаза, я увидел такое, что меня едва не вывернуло наизнанку! Шагнув не глядя под ноги, я наступил на голубую слизь кишок, вывалившихся из распоротого живота еще одного странного существа, размером и строением напоминавшего волка, но имевшего огромную безобразно голую и в то же время почти человечью голову с одним выпученным глазом, оттопыренными круглыми ушами и широко раскрытой пастью, украшенной дюймовыми клыками. Глаз, затянутый смертным бельмом, казалось, пристально, с непонятным тщанием разглядывал меня!

Я с трудом оторвал взгляд от этого мертвого глаза и снова оглядел раскинувшуюся передо мной площадку. Моим глазам предстала картина ужасающей бойни!

Все пространство плато было буквально завалено мертвыми телами! Большей частью это были звероподобные существа, вряд ли наделенные разумом, но среди них я заметил пять-шесть коротышек, похожих на... гномов, и трех довольно высоких мужчин вполне человеческого обличья с бледными вытянутыми лицами, заостренными кверху ушами и длинными белокурыми волосами. Некоторые из этих мертвецов казались совершенно нетронутыми, словно прилегшими отдохнуть, и только торчавшие из них стрелы показывали, что они мертвы, но большинство тел было искромсано в куски, так что невозможно было понять, как они выглядели при жизни. Те разноцветные пятна, которые я видел сверху, оказались лужами крови, а в самом центре этого жуткого плато, метрах в ста от меня, располагалось некая темная... нет, черная масса!

Стараясь дышать неглубоко, осторожно обходя раскиданные по камням тела, лужи крови и ошметки плоти, я двинулся к этой черноте, и по мере моего приближения она стала распадаться на отдельные темные фигуры, в которых я узнал... людей!

Спустя несколько минут я остановился около компактной группы одетых во все черное мертвецов. Их было десятка три-четыре, и все они были облачены в некое подобие формы, во всяком случае, покрой черных кожаных курток и штанов с нашитыми на них черными же металлическими бляхами странной выпуклой формы был единообразным, так же как и форма надетых на головы шлемов с низкими глухими забралами, и фасон высоких, выше колен, сапог.

Медленно, осторожно обойдя эту группу, я убедился, что никаких ран на мертвецах не было. Более того, их затянутые в черные перчатки ладони сжимали оружие, словно смерть пришла к ним мгновенно, даже не дав разжать пальцев. Но самое поразительное заключалось в том, что почти половина этих мертвецов... стояли!

А позади этого мертвого прореженного строя я разглядел высокую, облитую темным металлом глухого панциря фигуру, без всякого сомнения, бывшую предводителем всего отряда.

Однако прежде чем приблизиться к этому предводителю, я наклонился над одним из лежащих мертвых воинов и с некоторым трудом стянул с него шлем. Моим глазам открылось бледное до синевы человеческое лицо, с выкатившимися, налитыми кровью глазами и безвольно открытым ртом, из которого вывалился распухший посиневший язык!

Я быстро накрыл мертвое лицо снятым шлемом и выпрямился, стараясь справиться с подступившей дурнотой. Человек явно умер от... удушья, но вот только слишком странным было это удушье... похоже, оно убивало мгновенно!

Немного придя в себя, я еще раз оглядел поле боя. Очень странное поле боя, на котором одна из армий — побежденная — была полностью, с невероятной жестокостью истреблена, но и сами победители погибли по совершенно непонятной причине! Мне вдруг стало тоскливо и очень захотелось назад, в родное земное болото, в N-ск, в мою дорогую редакцию, к моим милым «внукам Ильи Муромца». Но как только я вспомнил о своих подопечных, о своих мальчишках, я вдруг понял, что не могу вот так просто взять и вернуться, не разобравшись, что происходит в этом тоскливом, в этом жестоком Мире и как все здесь происходящее отзывается на Земле. Я уже был уверен, что все N-ские эпидемии берут начало здесь, в этом Мире, а значит, надо было что-то делать!

«Что ты скажешь ребятам, если года через два они начнут умирать от какой-нибудь неизвестной на Земле заразы, которая просочится к нам отсюда, из этого Мира?» — сказал мне мой внутренний голос. Я с ним согласился, а согласившись... горестно вздохнул...

Жуткая вонь ворвалась в мое горло, вернув меня от размышлений к действительности и заставив отшатнуться отлежавшего передо мной трупа, закрыть глаза и надрывно закашляться. С минуту я не мог отдышаться, а когда все-таки пришел в более-менее нормальное состояние, то понял, что уже знаю, как «легализоваться» в этом Мире... Всего-то и надо было стать... мародером!.. Снять форму с подходящего мертвеца, надеть ее на себя и прихватить его оружие. Похоже было, что там, где я оказался, боевые ребята были не редкостью и пользовались уважением. Примкнув к одному из подобных отрядов, я вполне мог бы постепенно разобраться в причудах местной жизни.

Да, это был бы правильный ход, но все мое существо противилось этому «правильному ходу».

«Интересно, какое наказание в этом Мире полагается за мародерство?! — тоскливо подумал я. — Надеюсь не расстреляние... через повешение...»

Но другого пути «слиться» с местным населением, похоже, просто не существовало.

Я огляделся, отыскивая подходящего по росту мертвяка, и вдруг подумал, что, вырядившись местным солдатиком, вполне могу закончить свое существование в такой же вот компании с вывалившимся до пояса языком.

И тут мне на глаза снова попалась высокая фигура в глухом темном панцире, видневшаяся за строем вооруженных мертвецов.

Вытащив из кармана платок и закрыв им рот и нос, что, впрочем, мало спасало меня от пропитавшего все вокруг трупного запаха, я быстро направился к этой темной фигуре, благо здесь можно было не смотреть себе под ноги. Пробравшись сквозь заслон из трупов, я с удивлением принялся разглядывать того, кого принял за командира этого «задушенного» отряда.

Представшие передо мной темные, с блеклым темно-красным отливом доспехи напоминали мне отлитую из давно свернувшейся крови статую... командора — того самого, о котором писал Александр Сергеевич, весь их вид выражал спокойное превосходство над всем окружающим с известной толикой угрозы каждому, кто усомнится в этом превосходстве. Даже личина шлема, повторявшая черты человеческого лица, но почему-то не имевшая отверстий для зрения и дыхания, выглядела весьма надменно.

Под стать доспехам было и вооружение этого рыцаря. В правой перчатке панциря покоилась короткая рукоять опущенной к земле двусторонней секиры, другая рукоять которой оканчивалась ременной петлей, охватывающей запястье. Слева, на широком, набранном из металлических колец поясе висел широкий кинжал, с другой стороны на том же поясе в специальных небольших ножнах-карманах располагалось три недлинных лезвия без рукоятей — явно метательные ножи. Наконец, за правым плечом в простых темных ножнах располагался длинный узкий меч, напоминающий эсток, но без обычной витой гарды. Его простая крестообразная рукоять торчала над плечом доспехов. И все-таки именно секира выделялась в вооружении рыцаря. Внимательно оглядев ее, я заметил на одном из лезвий странную мелкую насечку. Крошечные, гравированные неизвестным инструментом черточки не составляли какого-либо рисунка, а тянулись вдоль верхнего, тупого края лезвия, словно... некий счет! Я сосчитал насечки — их было двадцать шесть...

Потом я принялся тщательно исследовать панцирь.

Мне пришлось дважды обойти вокруг неподвижно высящейся фигуры, прежде чем я обнаружил едва заметную, тонкую, нитеобразную трещинку на спине доспехов, густо присыпанных пылью. Трещинка эта делила доспехи надвое сверху вниз и явно была местом их сочленения. Я протянул руку, провел пальцем по трещинке и вдруг понял, что раскрыть доспехи будет непросто. На них лежало заклятие!

Однако неожиданное препятствие только подхлестнуло мое желание заполучить их, даже отвращение к тому, что я должен был увидеть внутри этой металлической скорлупы, отступило, стерлось, оттесненное азартом возникшего магического спора.

Я отступил на шаг, прикрыл глаза и неторопливо прочитал заклинание Истинного Зрения. Когда я снова открыл глаза, передо мной по-прежнему стояла черная статуя командора, но теперь ее густо обвивали разноцветные нити нескольких наложенных на панцирь заклятий. И каждое из них выполняло свою, строго определенную функцию. Мне предстояло определить, какое из заклинаний запирает панцирь, и... разобраться с ним!

Еще раз обойдя вокруг доспехов, я увидел, что на их груди, с левой стороны, магические нити сплетались в замысловатый узел-замок. Похоже, именно с этого узла и надо было начинать мою работу.

Отделив от своего кокона часть Силы, я принялся осторожно сплетать точное подобие паутины, опутывавшей доспехи. Это было несложно, но требовало полной сосредоточенности. И по мере возникновения рядом с панцирем сверкающей копии магической паутины ко мне приходило и понимание принципов чужого Искусства, и порядок сплетения магических формул действовавших заклинаний, и их состав, и техника их наложения и активизации. Стало проясняться предназначение каждого из задействованных заклинаний, уровень их мощи, их приоритеты. И, наконец, я определил заклинание, запирающее доспехи!

Одним движением пальцев я стер созданную копию и, немного передохнув, принялся исследовать выбранное заклинание. Оно было коротким, но весьма запутанным, с несколькими тупиковыми ответвлениями и закольцованными на самих себя периодами. Меня очень удивила эта запутанность, на мой взгляд, все можно было сделать гораздо проще и стройнее, однако переделывать я ничего не стал, поскольку уже понял принцип действия этого заклинания. Необходимые для управления этим «чудом» магического Искусства звуки, пассы, движения и предметы я довольно быстро подобрал из собственного арсенала. Впрочем, весь этот магический набор нужен был мне только для подчинения заклинания, я надеялся, что впоследствии оно будет срабатывать от одного усилия моей воли!

А сейчас я достал из заднего кармана джинсов завалявшийся там обломок спички и осторожно уложил его на изгиб шеи панциря, точно вдоль обнаруженной мной трещины. Затем, сосредоточившись и повторив про себя порядок всех предстоявших действий, я начал читать уже составленный наговор подчинения чужой магии, сопровождая произносимые звуки — то, что срывалось с моих губ, назвать словами было нельзя — необходимыми пассами и движениями тела.

Работа эта оказалась довольно утомительной, так что к концу я не только основательно, до пота, согрелся, но и почувствовал, что у меня сводит икры обеих ног! И все-таки я дочитал наговор до конца!

С минуту ничего не происходило. Я разочарованно наблюдал за спокойно лежащим на металле доспехов кусочком дерева и пытался понять, в каком из своих действий допустил ошибку, и в этот момент обломок спички едва заметно шевельнулся, а затем медленно пополз вдоль трещинки! Его движение постепенно ускорялось, а трещина за ним явно расширялась. Вот крошечный кусочек дерева, скатившись между ягодиц статуи, исчез, а спустя мгновение во враз притихшем воздухе прозвучал тихий стон, словно от усталости порвалась третья струна на гитаре. И почти сразу же глухой шлем отделился от пластин, прикрывавших шею, и, приподнявшись над плечами панциря, повис в воздухе. Спина доспехов раскололась по трещине и две тонкие кованые половины раскрылись, словно раковина невиданного моллюска!

Я отпрянул назад, ожидая, что из панциря вывалится бездыханное тело с обезображенным лицом, но... доспехи были пусты!!!

Это было настолько неожиданно, что я сделал шаг вперед и заглянул внутрь панциря, словно там, внизу, в металлических сапогах кто-то мог спрятаться. В лицо мне пахнуло живым теплом, как будто владелец доспехов только что оставил их.

Я отступил назад и снова оглядел поле битвы. Если предводитель этого мертвого отряда погиб вместе со своими людьми, то где его тело?.. Если он каким-то образом спасся, бросив собственные доспехи на произвол судьбы, то куда он мог скрыться?.. Тем более что он не только выбрался из брони, но и успел снова ее... закрыть! А может быть, отряд просто вез эти доспехи владельцу и... не довез их?!

Довольно долго я стоял в растерянности рядом с раскрытым панцирем, не зная, на что решиться. Если владелец доспехов жив, то я, завладев ими, мог оказаться в весьма щекотливой ситуации... Как, впрочем, и в том случае, если он мертв и его смерть удостоверена свидетелями. И все-таки в конце концов я принял решение воспользоваться своей находкой — во-первых, это, конечно же, было более безопасным, нежели разгуливать по неведомой земле в джинсовом костюмчике и кроссовках, а во-вторых, мне было просто жаль бросать ценную вещь, над которой пришлось столько потрудиться.

Я снова подошел к доспехам и заглянул внутрь, теперь уже с целью рассмотреть их устройство.

Внутри металл панциря был выложен какой-то мягкой тканью, пронизанной мерцающими нитями еще одного... нет, пожалуй, еще двух заклинаний, действовавших совершенно автономно. Почти сразу мне стало ясно, что эти короткие, весьма точно сформулированные заклинания просто обеспечивали владельцу доспехов комфортное пребывание в сей металлической скорлупе. Я глубоко вздохнул и... полез в доспехи.

Разместив свои конечности в предназначенных для них частях панциря, я мысленно приказал ему закрыться. В то же мгновение в воздухе снова прозвучал печальный стон лопнувшей струны, и я почувствовал, как спинные пластины с тихим лязгом сомкнулись, а мне на голову начал медленно опускаться шлем. Только в эту секунду я вспомнил, что личина шлема не имеет «технологических» отверстий, но ни растеряться, ни испугаться не успел. Шлем встал на свое место, и я обнаружил, что прекрасно вижу окружающий пейзаж — изнутри шлем был... прозрачным!

Трижды я приказывал панцирю раскрыться и закрыться, и все три раза он беспрекословно мне повиновался. Внимательно изучив конструкцию шлема, я понял, каким образом можно откинуть личину-забрало — оно поднималось вверх. Кроме того, я обнаружил, что металлические пластины, прикрывающие голени и предплечья, сдвигаются, открывая узкие и длинные карманы. Затем я попробовал взмахнуть секирой, рукоятка которой была зажата в правой перчатке панциря. Естественно, что мой рывок соответствовал предполагаемому весу секиры, однако, как оказалось, я сильно преувеличил этот вес... Моя рука взметнулась вверх так, словно в ней вовсе и не было тяжеленного двухлезвийного топора и сама она не было облита кованой сталью. Видимо, одно из наложенных надоспехи заклинаний выполняло роль гидро... или вернее, магоусилителя.

«Да, драться в таком обмундировании удобно... — довольно подумал я. — Глядишь, здесь еще и встроенный кондиционер имеется!»

Впрочем, пока что мне не было жарко... правда, и холода я уже не ощущал!

Зато внезапно я ощутил нечто совсем другое... Словно кто-то совершенно чужой, безразлично-спокойный, надменным холодным взглядом посмотрел из... моего внезапно оцепеневшего мозга на... меня самого!.. Посмотрел и высокомерно усмехнулся. Затем, все тем же холодным, надменным взглядом оглядел мертвые окрестности, чуть задержал взгляд на остатках черного отряда и... подумал: «Жаль!.. Хорошие были вояки... И победа была в наших руках... Ну да ничего, у меня осталось немало таких же, ничуть не хуже этих... И я еще вернусь сюда...»

Чужой холодный взгляд снова скользнул по окружающему меня побоищу и чужая мысль была додумана до конца: «В этих горах прячется еще много троллей и... прочей нечисти! В этих горах еще есть для меня работа!»

Тут я, словно очнувшись от некоего наваждения, крепко зажмурился и потряс головой. Когда я снова открыл глаза... все было в полном порядке — ни чужих взглядов, ни чужих мыслей...

Я немного постоял неподвижно, прислушиваясь к себе, и, облегченно вздохнув, еще раз огляделся. Пора было продолжать путь по желтой тропе, но тут мне пришло в голову, что рыцарь в таких роскошных доспехах пешим будет выглядеть достаточно... нелепо. Он просто обязан был ехать верхом, а вот никакого верхового животного поблизости не наблюдалось! Я, собственно говоря, даже и не знал, как выглядят местные иноходцы — вполне возможно, что благородные сэры, лорды, шевалье и идальго этого Мира скачут на верблюдах, ламах или единорогах... Хотя мой опыт показывал, что лошади распространены во многих обитаемых мирах.

Так что я решил обеспечить себя лошадью, а дальше посмотрим по обстоятельствам.

Отделив от своего магического кокона некоторую часть, я принялся составлять заклинание Призрачной Плоти. За основу я взял свое умение превращаться в дракона, вернее, создавать дракона из собственного магического кокона. Правда, теперь мне надо было получить лошадь... Лошадь взнузданную и оседланную, которая понесла бы меня на своей спине, а не прятала внутри своего тела, как это делал дракон, а это оказалось достаточно трудной задачей.

После двух совершенно неудачных попыток — я даже не буду рассказывать, что за монстры у меня получались — мне наконец удалось сплести сложное, с тремя перехлестами и двумя тройными петлями, заклинание и получить нечто, весьма похожее на лошадь. У нее были четыре ноги, длинная грива и хвост, вытянутая морда — все, что положено иметь коняшке. Более того, это существо покорно подставило мне свою спину, оснащенную весьма неплохо получившимся седлом, имевшим под правой ногой странный косой карман без дна. Вот только было оно пурпурного цвета и... просвечивало, словно неплотный клок тумана!

Однако я решил прекратить свои магические изыскания и довольствоваться получившимся зверем — в конце концов «лучшее — враг хорошего», а по мне лошадь была хороша!

Я назвал ее Пурпурная Дымка, а она мотнула головой, видимо, соглашаясь с этой кличкой. И вот, верхом на призрачной лошади, не выпуская из правой руки рукояти положенной на передок седла секиры, а левой подобрав поводья, я двинулся прочь с места побоища в сторону темно-серых скальных ворот, за которыми исчезала желтая тропа.

Дымка ходко шла по тропе, а я снова задумался о странном феномене касания двух миров, в результате которого из одного Мира в другой перетекает всякая зараза! Мне вдруг стало интересно, а что Земля переправляет в этот Мир в обмен на его... э-э-э... эпидемии.

Впрочем, эта тема долго меня не занимала, я вдруг почувствовал некое неудобство, словно чего-то не хватало в моем достаточно быстром и плавном передвижении по горной тропе. Я огляделся. Справа и слева от тропы расстилались все те же каменистые осыпи, позади них высились скалы самых разных оттенков серого цвета, впереди вырастали ворота, между которыми проскальзывала желтая нитка тропы. Окружающая тишина нарушалась только легким позвякиванием моего вооружения... И тут до меня дошло! Тишина! Я не слышал топота копыт!!!

Наклонившись вперед, я попытался как следует разглядеть ноги моего иноходца, и через минуту понял, что быстро мелькающие перед моими глазами тонкие сгустки пурпурного тумана оканчиваются неким подобием... львиных лап! Моя Дымка ступала совершенно бесшумно!

«Ну вот, — удивленно и в то же время очень довольно подумалось мне, — а я хотел развеять это создание. Да ему цены нет!»

* * *

Но вот моя странная лошадь оказалась между двух совершенно отвесных темно-серых гранитных стен, вставших по обе стороны от желтой каменистой тропы. Сразу же резко стемнело, словно пасмурный плаксивый день мгновенно превратился в поздний беззвездный вечер, готовый разразиться холодным дождем. К тому же воздух над тропой стал промозгло-сырым, и мне в спину задул несильный, но упрямый ветер.

Однако моя призрачная лошадка совершенно не реагировала на изменение погоды, продолжая продвигаться вперед спокойной неутомимой рысью, и только ее длинная грива волновалась под напором ветра.

Чем дальше мы углублялись в это странное, словно прорубленное в скале одним ударом меча ущелье, тем темнее и угрюмее оно становилось. Высящиеся по сторонам гранитные стены плавно перетекли из темно-серого цвета в антрацитовый, и только тропа под лапами моего иноходца оставалась желтой и даже приобрела некий золотистый отсвет. А впереди, как мне казалось, царила уже совершеннейшая чернота, словно гранитные стены смыкались там, превращая ущелье в некий непроходимый тупик.

Спустя несколько минут я действительно уперся в тупик и не сразу понял, что тропа просто резко сворачивает вправо, ныряя в еще более тесное ущелье. Повернув, я двинулся по столь узкому коридору, что мог бы коснуться стен ладонями, а высоко-высоко надо мной чуть светлело далекое серое небо. А потом исчезла и эта светло-серая полоска — я оказался в высоком тоннеле или, точнее, в узкой высокой пещере. В полной темноте только узкая золотистая полоска тропы чуть отсвечивала под лапами моей лошадки, как будто некая нить, не дававшая нам окончательно заблудиться. И Пурпурная Дымка упорно продвигалась по этой ниточке, не меняя своего неторопливого аллюра. Это лошадиное спокойствие передавалось и мне, так что я только похмыкивал, встречая все новые и новые повороты на своем пути и каждый раз повторяя при этом: «Ничего, куда-нибудь мы все равно приедем!»

Правда, я все-таки наговорил заклинание Истинного Слуха, поскольку слух в такой темноте был гораздо важнее зрения, но окружающая меня тишина ничуть от этого не изменилась.

Скоро я потерял счет времени и уже плохо представлял, какое расстояние прошла моя лошадь, я даже стал, как мне показалось, слегка придремывать... И именно в этот момент в окружающей меня тишине раздался странный низкий, едва слышный, но при этом явственно угрюмый шепот. Я мгновенно произнес заклинание Полного Понимания и услышал:

— ... но ведь он... развеян!.. Его накрыло дыхание Небесной Матери!

— Ну, значит, Гвай что-то не так увидел, или не понял... или просто ошибся... — ответил ему другой, не менее тихий шепот, только чуть более высокий по тону. — Ты же видишь, вот он едет собственной персоной!..

— Как Гвай мог ошибиться, когда он сам был на Столе Скорби?! Он сам участвовал в последней битве против черных извергов сияющего дана Тона! Он сам видел, как Небесная Мать накрыла этих выродков и их дана своим дыханием!

Судя по тону, которым была произнесена последняя тирада, этот невидимый угрюмый шептун был весьма раздражен. А вот отвечавший ему невидимка был гораздо более спокоен, я бы даже сказал — безразличен.

— Ну ты же сам видишь, что сияющий дан Тон жив, здоров и... невредим, — повторил он и, выдержав секундную паузу, добавил: — И посмотри, какой странной зверюгой он обзавелся!..

«Все-таки они шепчутся обо мне, — подумал я с некоторой тревогой, — и о моей лошадке!»

И словно в подтверждение моей мысли ворчливый шептун произнес:

— А может, шарахнуть его по башке каменюкой?.. Моя каменюка любой шлем проломит!..

— Можешь попробовать, — все также безразлично ответил тонкоголосый, — только я боюсь, что ты не успеешь его ударить, он быстрее достанет тебя своей секирой. А лезвия его секиры, как ты должен знать, рассекают любой камень... Так что пробуй, если хочешь, а я лучше смотаюсь в Зал Совета, предупрежу Норка, что Гвай ошибся и сияющий дан Тон жив!..

Послышался слабый шорох и вокруг меня снова воцарилась тишина.

Тем не менее я покрепче сжал рукоять своей страшной секиры, готовясь отмахнуться ею при первом намеке на какое-либо движение в мою сторону.

Однако никакого движения, даже движения воздуха не последовало. Прежняя тишина и прежнее безмолвие окружали меня. Мне даже показалось на мгновение, что услышанный мной диалог был просто сонной грезой... Но для «сонной грезы» он был слишком... содержательным!

И если вникнуть в содержание этой «грезы», получалось, что звали меня сияющий дан Тон... кхм, потом разберемся что это за титул, но, судя по всему, титул не маленький. Кроме того, меня не должно было быть, потому как меня накрыла дыханием, видимо... прикончила, какая-то Небесная Мать!.. Кто бы мог носить такое странное, похожее на одно из наших ругательств имя?! Кхм... опять-таки разберемся позже. Да, эта «Мать» меня прикончила в том случае, если некто Гвай (снова непонятно кто!) не ошибся и все правильно разглядел на Столе Скорби, где присутствовал лично. Ну что такое Стол Скорби и кто такие черные изверги сияющего дана Тона, я знал совершенно точно! Сам, лично видел, можно сказать, смертный оскал одного из этих извергов. Кстати, судя по бойне, устроенной на Столе Скорби, эти ребята в черной форме вполне соответствовали своему названию — «изверги»!..

И тут мои размышления прервало... светлое пятно, неожиданно появившееся впереди!

Пурпурная Дымка как раз выполнила очередной резкий поворот, и за ним тоннель, по которому я продвигался, оказался чуть подсвеченным. Свет падал из далекого овального отверстия, судя по всему, выпускавшего желтую тропу из горы на поверхность Мира.

«А вот и долгожданный выход!..» — с глубоким удовлетворением подумал я. И в этот момент в моей голове снова возникла чужая презрительная мысль: «Глупец, ты что же, не понял, что слышал троллей?! Смотри, как надо действовать в этом случае!»

Немного впереди, справа, послышался слабый шорох, словно по каменной стене протекла струйка сухого песка, а сама стена вдруг выгнулась вперед чудовищным брюхом, преграждая мне путь! Моя правая рука мгновенно выбросила вперед и чуть вверх серебристое лезвие секиры, и я почувствовал, как оружие со странным чмокающим звуком входит в камень. Вслед за этим моим ударом прозвучал жуткий, оглушающий рев! Стена, в которую чуть ли не до рукояти вонзилось лезвие секиры, дернулось в резкой конвульсии, едва не вырвав из моей руки рукоять оружия, в забрало моего шлема брызнуло чем-то зеленым, а затем на мой затылок обрушился страшный удар.

«Рухнул потолок тоннеля!..» — подумал я, валясь набок со своей лошадки, и сознание мое померкло.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я начал снова воспринимать окружающий мир. В голове пульсировала тупая тянущая боль, перед закрытыми глазами плавали яркие радужные круги. Я попытался пошевелиться, но тело отказывалось меня слушаться, руки и ноги были неподвижны, словно их удерживала некая непреодолимая сила. И тогда я сделал единственно на что оказался способен — открыл глаза и... осмотрелся.

Моя бренная плоть, по-прежнему упакованная в чужие доспехи, находилась в огромной пещере, очень слабо освещенной неким голубоватым мерцанием, рассеянным в воздухе. Справа, шагах в четырех от меня, неподвижно стояла какая-то темная тень, чуть колышущаяся, словно туман в безветренную погоду. Я долго приглядывался к ней, но так и не смог понять, что же это такое. Зато, едва оторвав взгляд от этой тени, я понял причину своего паралича — мое тело было распластано на здоровенной каменной плите, ноги, руки и шею плотно охватывали толстые металлические скобы, вбитые в камень. Именно эти скобы и не давали мне пошевелиться, и хорошо еще, что мне удавалось слегка поворачивать голову.

Надо сказать, что, осознав положение, в котором оказался, я вдруг... успокоился — ущерб, нанесенный моему здоровью, явно был незначителен, мои конечности были в полном порядке, тело и разум не пострадали и даже головная боль несколько отступила, утихла, хотя все еще давала о себе знать нечастыми ритмичными толчками. Думать, соображать она мне уже не мешала, но, как вы сами понимаете, мысли мои были достаточно тоскливы.

«Значит, это все-таки не потолок в тоннеле рухнул... Просто тот ворчливый паразит... тролль... достал-таки меня своей... «каменюкой». И теперь, выходит, я в плену... вот только пока не ясно у кого!..»

Тень, клубившаяся невдалеке, снова чуть вздохнула и качнулась в мою сторону, но не приблизилась, а медленно потянулась прочь. Я с определенной долей тревоги вглядывался в ее странные «качания», но быстро убедился, что мне она ничем не угрожает... Пока не угрожает.

«Подведем промежуточный итог... — продолжил я свои скорбные размышления. — Оружие я потерял, лошадь потерял, двинуться не могу... Или все-таки могу?!»

Я снова попробовал пошевелиться, и снова у меня ничего не получилось.

«Интересно, зачем меня так прочно... пришпилили?.. — появилась у меня несколько даже ироничная мысль. — Неужели мой пленитель настолько неуверен в своих силах, что даже совершенно оглушенного человека побаивается?.. Или он... они... ну, в общем, те, к кому я попал, собираются учинить со мной какую-нибудь пакость?.. Типа неторопливого растягивания за ноги и за руки в разные стороны с целью... э-э-э... постепенного разрывания?..»

От этой мысли мне стало совсем нехорошо и я постарался дать своим мыслям несколько иное направление.

«А что там с моим магическим коконом?!»

Я быстро прощупал пространство пещеры на предмет магического окружения. С коконом, как оказалось, все было в полном порядке — он нисколько не уменьшился и не ослабел, а вот общий магический фон в этой пещере был каким-то странным... плотным и затхлым. Словно дикая, неприрученная Сила была сжата, стиснута, а затем... скисла, забродила от... от бездействия!!! Я привык, что неупорядоченный магический фон, из которого я черпал Силу для своего кокона, всегда вел себя агрессивно, яростно, всегда куда-то стремился, рвался или хотя бы метался в неосознанном поиске, а здесь все было спокойно. Нет, не мертво, магический фон присутствовал, но он был покоен... безразличен... инертен!.. И в то же время страшно напряжен, словно готовился к мощному взрыву!

Это было необычно и интересно! Я решил разобраться в этом странном феномене. Прикрыв глаза, чтобы меня не отвлекали всякие там колышущиеся тени, сформировал длинные тонкие магические жгуты и протянул их во все стороны от себя, но ничего не почувствовал — вокруг меня царило спокойствие. Однако я продолжал шарить по всему пространству пещеры, по ее углам, щелям, под разбросанными вокруг камнями, по странным, свисавшим с потолка каменным наростам.

И вот, когда я уже совсем отчаялся хоть что-то найти, кончик одного из самых длинных моих жгутиков коснулся некоей упорядоченной конструкции. Это была уже не дикая Сила, это было... заклинание! Старое, древнее, дремучее заклинание, до сих пор не рассыпавшееся только из-за того, что его опоясывали три магические формулы самосохранения, да и эти формулы уже дышали на ладан. И тем не менее именно это заклинание удерживало магический фон пещеры в столь необычном для него покое. Удерживало... едва-едва!..

«Интересно, что произойдет, если свернется хотя бы одна из этих формул?..» — с интересом подумал я, любуясь изяществом старинного Искусства, и тут же понял, что знаю, каким образом можно мгновенно развалить все три магические формулы.

Представить, что же произойдет после этого, мне помешали, я вдруг услышал уже знакомое шуршание сухого песка по голому камню и быстро открыл глаза. В десятке шагов от меня, справа и слева, вырастали две огромные тени. И тени эти медленно приближались!

Через пару секунд я понял, что вижу уже знакомые мне косматые валуны. Правда, эти двое весьма сильно отличались от тех, что я встретил на плато. Во-первых, длинная рыжая шерсть, покрывавшая этих двоих, была отнюдь не блеклой, а я бы сказал... сияющей. Она отблескивала в темноте масляным рыжим сиянием, словно ее только что промыли бальзамом с ополаскивателем, как постоянно талдычат в наших рекламах. Во-вторых, эти валуны имели в своей верхней части здоровенные округлые нашлепки, отдаленно напоминающие головы, правда, головы, совершенно лишенные шеи. Эту похожесть усиливало еще и то, что сквозь сияющую рыжую шерсть на этих «головах» просверкивали большие зеленовато мерцающие глаза. Имелись у этих валунов по две короткие, но очень толстые руки, которые сжимали здоровенные каменные дубины. Дубинки эти, надо сказать, высотой были с меня, а толщиной сильно меня превышали. Перемещались эти существа на чрезвычайно коротких и чрезвычайно толстых ногах, напоминавших тумбы, что не мешало, однако, двигаться им очень быстро и почти бесшумно.

«Так, — заметалась в моем мозгу отчаянная мысль, — теперь мне ясно, кто именно меня... прихватил!»

Тут мой взгляд снова упал на оружие каменных великанов и мне стало ясно, что именно сердитый шептун в тоннеле называл каменюкой.

«Но если именно такой дубинкой приложились к моему затылку, то... как же я остался жив?!» — изумленно подумалось мне, и я сразу сильно зауважал свои доспехи и того, кто их смастерил.

Между тем двое «валунов» остановились шагах в трех от плиты, на которой я отдыхал, и принялись меня рассматривать. Осмотр длился несколько минут, а затем они заговорили, не поворачивая друг к другу голов.

— Так, так, так... — глухо забубнил правый. — Значит, ты говоришь, именно вы встретили сияющего дана у четвертого поворота шестой аллеи?..

— Именно так, Норк, — ответил левый. — Он ехал на вот этом звере!.. — И валун ткнул своей каменной палицей в сторону вздыхавшей рядом со мной тени.

«Да ведь это... Пурпурная Дымка!.. — догадался я. — Значит, моя лошадка рядом».

Правый валун быстро переступил ногами-тумбами и всем телом повернулся в указанном направлении.

— Странный зверь... — протянул он, — таких зверей в наших горах не водится...

— Не водится, — согласился левый. — Мы его еле догнали... Еще немного, и зверь выскочил бы... под солнце, но Бугр успел загородить выход.

— Так, так, так... — снова забормотал тот, которого назвали Норком. — Вы встретили сияющего дана, а он проехал мимо и не обратил на вас никакого внимания?.. Не поднял свою секиру, не напал, не побежал прочь?..

— Нет, просто проехал мимо, — ответил левый. — Мы еще некоторое время рядом держались, а он все ехал и ехал... И нас не замечал...

— Или просто не обращал на вас внимания, — крайне недовольным тоном пробормотал Норк и после короткой паузы добавил: — Или сделал вид, что вас не замечает.

Они помолчали, а затем Норк вдруг заговорил быстрым резким голосом, так не вязавшимся с его прежним бормотанием:

— Вы, позор племени горных троллей, два недоумка, способных только размахивать каменюками! Неужели ни у одного из вас не хватило ума сообразить, что сияющий дан Тон со своим Ужасом Камней и без черных извергов способен расправиться с дюжиной таких каменноголовых истуканов, как вы. Или вы не видели, что он устроил на Столе Скорби?! Там ведь остались двенадцать горных троллей, не считая сотни воинов из других племен! А вы, значит, решили вдвоем его пристукнуть?!

— Я не решил, — буркнул второй тролль, — я сразу побежал в Зал Совета, чтобы сообщить тебе о... ну... что сияющий дан приехал...

— Сияющий дан приехал!.. — передразнил его Норк. — Сообщить мне... Что ж не сообщил?!

— Так тебя ж не было!.. — обиделся второй тролль.

— А ты что, не знал, что я отправился к серым стуканцам... по делу?!

— Знал, — сознался второй тролль, и тут же огорченно добавил: — Забыл...

— Забыл!.. — снова передразнил его Норк. — Как ты шерсть свою расчесать не забыл!.. О Небесная Мать, что ты напихала в головы этих недоумков!!!

Видимо, этот вопль тролльей души окончательно достал второго тролля, и теперь уже он заговорил быстро и довольно визгливо:

— Ну чего ты стонешь тут — «сияющий дан Тон...», «расправится сдюжиной...», «Ужас Камней»... Вот же он лежит прикованный на жертвенной плите, и Ужас Камней валяется рядом, и животина его стоит привязанная! Один удар каменюкой, и нет никакого сияющего дана!..

— Нет!!! — буквально взревел Норк, перебивая своего товарища. — Ты, Брюл, значит, думаешь, что человека, выжившего после дыхания Небесной Матери, можно свалить какой-то каменюкой?! Да ты самый полный, окончательный, бесповоротный и дурной дурак из всех самых дурных троллей!!! Дурнее тебя только твой дурной дружок Дрык, который ударил сияющего дана палицей!!!

Брюл, названный окончательным дураком, стоял, уставившись на меня своими зеленовато мерцающими глазами, и между его туловом и его головой образовалась странная, довольно широкая щель, напоминающая... открытый рот. А Норк, бывший, без сомнения, предводителем горных троллей, продолжал свое «наставление»:

— Ты думаешь, сияющий дан Тон спроста располосовал твоему дружку брюхо, вместо того чтобы просто снести ему голову?! Ты думаешь, он спроста подставил этому тупице Дрыку свой затылок?! Думаешь, это и в самом деле Бугр остановил его зверя?! Дураки!!! Да сияющий дан наверняка все это сделал специально!!!

— Специально?! — опешил «дурак». — Зачем?!

— Зачем!.. — опять передразнил его Норк. — Да затем, чтобы попасть в Священный Зал нашего Дворца!!! Вот вы сами его сюда и притащили!!!

— А откуда ж он знал, что мы его... что мы притащим в Священный зал?.. Его... Мы же его могли...

— Не могли! — зло оборвал заикастое бормотание своего товарища Норк. — Сияющий дан точно рассчитал, что такую жертву, как... сияющий дан, вы потащите в Священный зал, на жертвенную плиту!!!

Норк замолчал, задохнувшись в собственной ярости, а отчитываемый тролль явно не знал, что сказать в свою защиту. С минуту в Священном зале висело молчание, а затем Брюл растерянно спросил:

— Так что же теперь делать?.. Может, вышвырнуть этого Дана из нашей горы вместе с его секирой и его зверем?..

— Вышвырнуть?! — презрительно бросил Норк. — Расшвырялся, умник!..

Помолчав еще минуту, он вдруг повернулся и направился в глубь пещеры, пробормотав на ходу:

— Пойду посоветуюсь с Небесной Матерью...

Рядом со мной остался один Брюл. Он долго смотрел на мою распростертую фигуру и явно о чем-то размышлял. Потом, переступив ногами, он повернулся, уставился на Пурпурную Дымку и рассматривал ее довольно долго. Затем, сделав несколько шагов вперед, тролль очень смешно наклонился, словно валун его тела просто перекатился на подставках-ногах, и принялся рассматривать что-то лежащее на полу пещеры. Несколько раз он протягивал вперед руку, но так и не решился взять то, что рассматривал.

Наконец тролль выпрямился, развернулся и, словно приняв некое решение, быстро скрылся в темноте зала.

Шуршание его шагов стихло, однако в одиночестве я оставался недолго. Буквально через десяток минут снова послышался шорох песка, стекающего по камню, и из темноты выступили три тролля. Подкатив к моей плите, они остановились, минуту помолчали, а затем стоявший слева заговорил, и по голосу я сразу же узнал «окончательного дурака» Брюла:

— Ну что, выкинем его из нашей горы?!

— Выкинем, — глухим басом буркнул тролль, стоявший справа, — пока он не очнулся... И зверя его выкинем... Прямо в пропасть. А Ужас Камней не выкинем, пусть у нас остается!

— А зачем тебе Ужас Камней? — не поворачиваясь, поинтересовался средний. — Ты же все равно не возьмешь его в руки.

— Но если секира сияющего дана Тона останется у нас в горе, ее не сможет взять в руки никто из... других данов, — резонно ответил средний тролль, — и тогда она уже не будет Ужасом Камней...

Он помолчал и довольным тоном добавил:

— Мы будем звать ее Пленницей Камней!.. Ха!..

— Давайте быстрее вышвырнем сияющего дана!.. — поторопил Брюл своих товарищей и сделал шаг в направлении моего распростертого тела. — Я возьму дана, а вы выводите его зверя!..

— Но если в пропасти дан очнется, он сможет снова прийти за своей секирой, — с сомнением проговорил разумник, стоявший в центре. — Может, стукнуть его еще раз каменюкой?..

— Да били его уже каменюкой, — нетерпеливо возразил Брюл. — Дрык бил, а лучше Дрыка никто из нас каменюкой не владеет...

— Теперь Дрык каменюку и не поднимет... — возразил левый, но Брюл не позволил сбить себя с мысли:

— Норк говорит, что сияющего дана Тона каменюкой не возьмешь, раз его даже дыхание Небесной Матери не уничтожило... Так что надо его просто выкинуть из нашей горы... А если он придет в себя на дне пропасти, то, может быть, и не вспомнит, как туда попал... А зверя его мы вышвырнем с другой стороны, зверь убежит и никогда дана не найдет!..

— Да?! — засомневался левый тролль. — А если найдет?! Если у него такой же нюх, как и лапы?! Тогда он точно дана снова сюда привезет, он ведь дорогу-то будет знать.

Тролли замолчали, и их молчание длилось довольно долго. Наконец умник из середины предложил:

— Давайте лучше мы его принесем в жертву Небесной Матери, как раньше собирались... пока Норк не приперся. Жертва Небесной Матери еще ни разу не возвращалась... Тогда и зверь сияющего дана нам не страшен.

— Приносить жертву без Норка?.. — засомневался Брюл. — Еще никто, кроме Рыжего Норка, не приносил жертву. Я даже не знаю, как это надо делать...

— Я знаю, — буркнул басом левый. — Я хорошо следил за Норком... несколько раз... Ничего сложного нет.

До этого момента я лежал совершенно неподвижно, но тут мои нервы не выдержали.

«Знаток хренов!.. Добраться бы мне до твоей рыжей шкуры!» — со злостью подумал я и неосторожно сжал кулаки,

— Глядите, он приходит в себя!!! — заволновался Брюл. — Давай, Бугр, приноси его в жертву скорее, а то он...

Бугр не дал своему дружку договорить, что именно я «а то», он немедленно начал отдавать распоряжения:

— Значит, так! Ты, Брюл, становись справа от жертвенной плиты и запевай гимн Небесной Матери. Ты, Скилл, становись слева и читай Просьбу о снисхождении к нашей жертве. А я буду Управлять механизмом жертвенника!

Два тролля быстро переместились на указанные им места и принялись, перебивая друг друга, немузыкально орать странными вибрирующими голосами, а третий наклонился вперед и стал шуровать у основания моей плиты.

Мне сложно было следить за Бугром, поскольку видел я только его похожую на огромную кочку рыжую волосатую спину. Поэтому я прислушался к странным звукам, которые издавали двое других. Через несколько секунд я, к своему удивлению, уловил в этой какофонии некий общий ритм, а затем вдруг почувствовал, что этим «пением» мне явно стараются что-то внушить! Я прислушался еще внимательнее, и в это мгновение... Все мое тело принизала дикая, оглушающая, беспощадная боль! Она вспыхнула в моих ногах, пробежала, как по запальному шнуру, по позвоночнику и взорвалась в моей голове, погасив на долгое мгновение сознание. Когда я очнулся, мое тело буквально купалось в боли — болела каждая мышца, каждый сустав, каждая жилка. Мои внутренности свились в тугой одеревеневший узел, стянутый болью, руки и ноги вывернулись в судороге, голова налилась раскаленным свинцом, глаза, казалось, вот-вот лопнут он внутреннего напряжения, а в уши грохотом отбойного молотка вгрызалось «пение» троллей!

Я не знаю, сколько времени продолжалась эта пытка, но боль кончилась так же неожиданно, как и началась. Мое тело вдруг стало легким, невесомым, мне казалось, что если бы не доспехи, я воспарил бы к потолку пещеры, несмотря ни на какие скобы. Только прокушенная губа неприятно саднила да мешала кровь, залившая подбородок. И почти сразу же раздался испуганно-недоумевающий голос Брюла:

— Нет, Бугр, ты делаешь что-то не так!!! Он молчит, а должен вопить... Если сияющий дан будет молчать, Небесная Мать не примет нашу жертву!

Бугр выпрямился и изучающее уставился на меня своими, просвечивающими сквозь шерсть зелеными глазками.

— А может быть, он... того... дохлый?.. — донесся с другой стороны плиты глухой бас Скилла.

— Ничего не дохлый! — обиженно возразил Брюл. — Стала бы дохлого дана жертвенная плита держать?! Глянь, как она в него вцепилась!

— Тогда надо еще разок попробовать... — пробурчал Скилл. — Как ты, Бугр, можешь еще разок попробовать?..

Последовала секундная пауза, после чего Бугр согласно вздохнул:

— Ну давайте еще раз, только быстро, а то как бы Норк не вернулся... Он тогда нам... попробует!..

Два рыжих валуна по обе стороны от моей плиты снова затянули свою немузыкальную песню, а Бугр наклонился к основанию плиты.

«Еще раз я не выдержу, — вспыхнула в моей голове паническая мысль, — надо что-то делать!!!»

Но что можно сделать, будучи прикованным к каменной плите, со стянутыми до совершенной неподвижности руками и ногами... Разве вот только... мои пальцы обладали необходимой подвижностью, только на что они были способны?!

Мой взгляд заметался по пространству пещеры, пытаясь отыскать хоть какой-то путь к спасению от готовой прийти боли... Невыносимой боли!!! А пение троллей, как и в первый раз, уже начало снова просачиваться в мой разум, уговаривая меня, втолковывая мне какую-то неправую, извращенную истину!

И в этот момент мой взгляд разглядел в темной глубине пещеры некое странное, тусклое, на границе ультрафиолета, мерцание.

«Заклинание! — мгновенно вспомнил я. — Старинное заклинание, сковывающее дикий магический фон! — И сумасшедшая радость накрыла меня. — Ну, палачи мохнатые, держитесь!»

С моих губ сорвались три недлинных слова из несуществующего языка и повисли над моим лицом тремя разновеликими лепестками прозрачного голубого пламени. Пальцы правой руки сложились щепотью, а затем раскрылись, словно лепестки бутона, указывая полыхающему заклятию его цель. Голубые лепестки, мгновенно уловив направление, метнулись кдальнему углу пещеры, превращаясь налету в голубоватые стрелы, и ударили точно в выбранные мной места охранных формул, опоясывавших древнее заклинание!

По залу, заглушая варварское пение троллей, прокатился мелодичный перезвон, а за ним раздался резкий звук лопнувшей басовой струны.

Тролли замолчали, недоуменно перетаптываясь и силясь угадать, откуда раздались эти новые для них звуки. Но эти звуки постепенно стихли, и три оранжевые глыбы снова повернулись ко мне. Однако заняться своим палаческим занятием они не успели, в центре зала вдруг возникло багровое свечение, которое быстро наливалось нестерпимым жаром и раскручивалось, словно гигантский огненный волчок!

Тролли, развернувшись в сторону начинающегося катаклизма, замерли на месте, явно не понимая, что происходит, и пытаясь сообразить, что же им надо делать. Зато я прекрасно понимал, какие силы пришли в движение! Заклинание Истинного Зрения давало мне возможность видеть все происходящее! Мое заклятие снесло охранные формулы, и древнее заклинание тут же осыпалось на пол пещеры фиолетовой трухой, Магический фон дрогнул, словно не понимая, что произошло, а в следующее мгновение в середине зала завязался огромный узел дикой магии, который принялся втягивать в себя весь окружающий фон и раскручивать его, словно некую невидимую карусель!

Впрочем, невидимой эта карусель оставалась совсем недолго — энергия, высвобождаемая «распоясавшейся» дикой магией, настолько разогрела центральный узел, что заставила светиться не только его, но и окружающий его воздух. Я видел, как в бешено вращающийся сгусток Силы втягиваются все новые и новые порции дикой магии, как узел начинает распирать изнутри, как по его ослепительной, алой поверхности тянутся темные багровые трещины. Я понимал, сколь малое время отпущено этому спущенному мною на свободу дикому Зверю, и потому все свои силы бросил на защиту собственного магического кокона. Чудовищным усилием воли я сжал его до самых ничтожных размеров, одновременно уплотнив его, насколько это было возможно...

И в этот момент по пещере полыхнуло магическим взрывом. Стены пещеры дрогнули, и по ним побежали быстрые змеистые трещины, на глазах превращавшиеся в разломы, провалы, широкие проходы. В следующее мгновение сразу в нескольких местах треснул и потолок пещеры, но вместо того чтобы осыпаться вниз, огромные гранитные куски медленно приподняло, а затем выметнуло наружу, открывая путь серому сумеречному свету. Одновременно с этим посреди пещеры образовался самый настоящий смерч, подхвативший в мгновение ока трех разлохмаченных троллей и швырнувший моих мучителей вслед за гранитными обломками потолка, словно гигантские оранжевые воздушные шары.

И в то же самое время бушевавшая вокруг меня дикая магия старательно обходила мою скромную персону, как будто опасалась связываться со мной или видела во мне силу... способную обуздать ее! Правда, скобы, удерживавшие меня на плите, лопнули в первый же момент поднявшегося урагана, так что я уже не лежал, а сидел на жертвенной плите, но больше ни один квант дикой магии не коснулся меня.

Таким образом, буквально через несколько минут я оказался сидящим в полном одиночестве на дне огромной каменной воронки, напоминающей кратер вулкана. Хотя, если быть абсолютно точным, я был не одинок — рядышком со мной примостилась... моя Пурпурная Дымка, уменьшившаяся почему-то до размеров совсем крошечного и совершенно непрозрачного пони, а рядом с ней я обнаружил и все мое вооружение. И секира, которую тролли называли Ужас Камней, и меч, и кинжал, и метательные ножи лежали рядом с жертвенной или, может быть, пыточной плитой, словно дожидались, когдая снова возьму их в руки.

Несколько секунд я рассматривал свою лошадку, соображая, что же это такое с ней случилось и как мне теперь ее называть. Во всяком случае, имя Дымка уже никак не соответствовало ее облику. И тут до меня дошло, что лошадка приобрела такой необычный вид в результате того, что я... сжал свой магический кокон! Ведь она была частью его, а следовательно, так же как и он, подчинялась моим установкам. И действительно, стоило мне снять напряжение со своего магического кокона, как Пурпурная Дымка снова приобрела свой привычный «дымчатый» вид.

Кряхтя и постанывая — перенесенная пытка еще отдавалась болью во всем теле, — я сполз с плиты и встал на ноги около лошади. Затем, секунду передохнув, я подобрал свое вооружение, разместил его на подобающих местах, убедившись при этом, что широкий седельный карман предназначен для Ужаса Камней, и вскарабкался в седло. Пурпурная Дымка словно бы только этого и ожидала. Почувствовав на своей спине мою тяжесть, она постояла несколько секунд, давая мне поудобнее утвердиться в седле, а затем тронулась вперед своей неспешной, но упорной рысью.

Скоро мы вновь оказались в подземном коридоре. Каким образом Дымка находила дорогу, я не знаю, да особо над этим и не задумывался, в тот момент мою голову занимали совсем другие мысли. Мысли о... троллях.

Да, конечно, один из этих... «окончательных» дураков приложил меня дубиной. Да, конечно, трое рыжих негодяев устроили мне пытку и пытались принести меня в жертву какой-то там Небесной Матери. Все это было так, но... не было в них жестокости. Сейчас, находясь в безопасности, я вдруг понял, что они руководствовались какой-то не совсем мне понятной... необходимостью. Более того, я вдруг подумал, что если бы мы с ними встретились не в подземелье... не в их подземелье, они скорее всего даже не приблизились бы ко мне!

Впрочем, вполне возможно, что я и ошибался в своих чувствах. Но в одном я был совершенно уверен — те тролли, с которыми я успел познакомиться, действительно были ребятами не слишком большого ума, за исключением, пожалуй, Норка. Да и тот больше брал чувством собственного превосходства, нежели умом.

Да... Странная получалась картина. Но больше всего мне хотелось понять, что же это за необходимость толкал а троллей на насилие?

За такими вот размышлениями я и не заметил, как мы оказались на открытом воздухе. Над этим странным, недобрым Миром опустилась ночь, и из темноты подземелья мы плавно перешли в темноту этой ночи. Звезд над моей головой не было, и, приглядевшись попристальнее, можно было понять, что небо затянуто плотными, быстро бегущими облаками.

Я решил было остановиться и переночевать рядом с тропой, по которой продвигалась моя лошадка, но она шла такой уверенной рысью, словно чувствовала впереди более приличный ночлег. Так оно и оказалось. Проехав около часа в полной темноте, я вдруг увидел далеко впереди крошечную желтоватую точку. Вблизи эта точка превратилась в окошко небольшой каменной постройки, с высокой односкатной крышей и будкой около узкой входной двери. Из будки вместо лая слышалось странное, едва слышное поскуливание, на которое, впрочем, я не обратил внимания.

Моя умная лошадка остановилась около самой двери, и я, чуть наклонившись, осторожно стукнул в нее своим бронированным кулаком. Спустя минуту задверью завозились и недовольный голос спросил:

— Ну, и кто это там скребется?..

— Прошу прощения за беспокойство, — самым вежливым тоном ответил я, — но не могли бы вы позволить мне переночевать в вашем доме. Я — одинокий путник и не причиню вам неудобств.

— Одинокий путник? — заинтересованно переспросили из-за двери. — Что, неужто совсем одинокий?

— Совершенно! — подтвердил я.

За дверью что-то прошуршало, идо моего слуха донеслось быстрое перешептывание. Я в этом шепоте практически ничего не разобрал, но слова «пусть войдет, повеселимся» прозвучали совершенно явственно. И сказаны они были, как мне показалось, женским голосом.

Наконец перешептывание кончилось и все тот же голос спросил:

— А ты, наверное, и есть хочешь?

Я уже успел спуститься на землю и, стоя у самой двери, с легким смешком ответил:

— Мой голод не настолько велик, чтобы вас обеспокоить. Я вполне могу обойтись без ужина.

— Ага!.. — донеслось из-за двери, и мне послышалось в этом возгласе легкое разочарование. — Ну что ж, заходи...

Дверь распахнулась, и в ее освещенном проеме показалась фигура невысокого человека, одетого в длинную темную рубаху и широкие, похожие на шаровары, штаны.

Я протянул вперед руку, собираясь придержать дверь, и в этот самый момент хозяин попытался ее... захлопнуть!

— Э-э-э!.. В чем дело, хозяин? — воскликнул я, делая шаг вперед. — Или твое гостеприимство уже иссякло?!

Хозяин, словно опомнившись, сделал шаг назад, и тут я увидел, что это маленький седой старичок и что он... очень испуган. Прижав руки к груди, он быстро поклонился и сбивчиво забормотал:

— Пусть господин сияющий дан простит меня... Мы с женой никак не ждали, что столь высокий господин посетит наше скромное жилище... Можете мне поверить, господин сияющий дан, мы ничего плохого не сделали людям, мы живем далеко и никого не... знаем... Нас не за что карать, господин сияющий дан, поверьте, нас не за что карать...

— Да не собираюсь я вас карать! — воскликнул я удивленно, входя в дом. — Я хочу всего лишь переночевать под крышей, если, конечно, вы не против.

— Как мы можем противиться желаниям сияющего дана!.. — испуганно просипел хозяин. — Господин сияющий дан — хозяин этого дома, как и всех остальных домов...

— Не мельтеши, дорогой, — раздался мелодичный женский голос из-за занавески, перегораживающей единственную комнату домика.

В то же мгновение занавеска откинулась, и передо мной появилась молодая красивая женщина, одетая в глухое длинное платье неопределенного темного цвета. Увидев меня, она в отличие от своего супруга не испугалась и даже не смутилась. Мило улыбнувшись и быстро поклонившись, она проговорила своим мелодичным голосом:

— Господин сияющий дан может располагать нашим жильем, а мы поднимемся на чердак и с разрешения господина переночуем там...

Я быстро огляделся. Домик, как я уже заметил, был совсем невелик. В передней части единственной комнаты, у стены, справа от входной двери, стоял грубо сколоченный стол и два столь же грубых табурета. У противоположной стены был сложен небольшой очаг с грубой треногой, на которой висел небольшой котелок. За откинутой занавеской виднелся краешек довольно большой кровати, застланной чем-то... лоскутным. В общем, комната не поражала взор обилием и богатством обстановки. Снова взглянув в миловидное лицо хозяйки, я как можно добродушнее произнес:

— Нет, я не хочу стеснять вас в вашем же жилище, а потому на чердак отправлюсь сам и постараюсь не шуметь.

Женщина хотела что-то мне возразить, но я поднял руку и уже тверже добавил:

— И попрошу не спорить со мной — я уже и так доставил вам беспокойство. Лучше покажите мне, где у вас лестница наверх.

Женщина молча поклонилась и повела рукой в сторону закрытой занавеской стены.

Я двинулся в указанном направлении и, шагнув за занавеску, увидел узенькую лесенку, поднимавшуюся почти вертикально, вдоль стены и упиравшуюся в потолочный люк. Оглянувшись еще раз, я увидел, что хозяин дома продолжает стоять на том же самом месте у входной двери и со страхом наблюдает за моими передвижениями по дому.

«И чего он так испугался?! — с некоторым раздражением подумал я. — Как будто никогда... сияющих данов не видел!.. Или видел?!»

Впрочем, я действительно хотел спать. К тому же сказывалось напряжение последних часов и... троллья пытка. Так что мне было не до испугов сельских жителей, я мысленно махнул на все рукой и направился к указанной лесенке.

Подняться наверх было делом одной минуты. Закрыв за собой люк, я огляделся и немедленно обнаружил огромный тюфяк, брошенный у фасадной стены, под крошечным окошком чердака. Поверх тюфяка лежало не слишком толстое одеяло. Я выбрался из своих доспехов и, секунду подумав, вставил свой меч враспор между крышкой люка и обрешеткой крыши. Вот теперь меня никто не мог побеспокоить, так что я, ни о чем более не волнуясь, рухнул на тюфяк, накинул на себя одеяльце и немедленно заснул.

Проспал я недолго, меня разбудил какой-то резкий вскрик. Я мгновенно сел на своем тюфяке и прислушался. Вокруг все было тихо, за окном темно, а подо мной, в комнате, шел разговор.

— Не ори! — прошипел совсем немелодичный женский голосок. — Что ты вопишь, словно десяток черных извергов увидел. Разбудишь сияющего дана, он тебе пасть-то заткнет.

— Нет никакого сияющего дана, — раздался в ответ свистящий шепот хозяина домика. — Это его призрак, и он пришел за мной.

— Нужен ты ему! — насмешливо ответила ему женщина. — Прям подохнуть он не мог без того, чтобы тебя не повидать.

— Я же тебе говорю, дура, он пришел, чтобы меня уничтожить, — заскулил старик. — И зачем только я встретил его на желтой тропе?! Наверняка он узнал, что это я сообщил троллям Норка, что сияющий дан Тон идет со своими черными извергами по их шкуры. Потому-то Норк и успел вызвать Небесную Мать. И вот теперь пришла расплата за мое...

Тут он как-то уж очень мокро всхлипнул и заговорил буквально глотая слезы:

— Недаром вчера днем в горах грохотало и полыхало. Призрак сияющего дана наверняка посчитался с троллями, а теперь вот и до меня добрался. Теперь он на-а-аверня-а-ака...

На последних словах его шепот перешел в неразборчивый визг.

— Не ори! — снова осадила его женщина. — Если не можешь не скулить, то скули... молча!

Послышалось слабое шуршание, а затем она с явной насмешкой продолжила:

— Только должна тебя огорчить, это никакой не призрак, это самый настоящий живой дан!

— Дура! — еле слышно выдохнул старик. — Как он может быть живым, если Небесная Мать дохнула на него смертью. Ты хоть раз слышала, чтобы кто-то из людишек выживал после выдоха Небесной Матери?!

— А может быть, доспехи защитили сияющего дана? — задумчиво ответила женщина. — Говорят они у него зачарованные...

Снова последовала короткая пауза, после которой женщина добавила с насмешкой:

— Но сияющий дан Тон жив и здоров. Я это отлично поняла по тому взгляду, которым он меня... разглядывал.

— Какой взгляд, дура?! Какой взгляд? — буквально взвизгнул старик, хотя продолжал говорить шепотом. — У него же на голове шлем, а лицо закрыто глухой маской! По взгляду она поняла...

— Не ори! — еще раз шикнула на него женщина. — А мужской взгляд, особенно такой, как у сияющего дана Тона, я могу и через каменную стену почувствовать... И понять!

Они немного помолчали, а затем старик снова заскулил:

— Что же делать? Что же делать?

— Да ничего не делать, — спокойно прошептала женщина. — Или, если хочешь, можешь попробовать его убить, пока он спит. Дать тебе охотничью дубинку?

В ее голоске снова сквозила насмешка, а я обиженно подумал: «Ну вот, опять дубинка! Что у них в этом Мире, другого оружия, что ли, нет?!»

— Какая дубинка, дура, — пискнул старик, — ты же видела — он в панцире, какой дубинкой можно панцирь пробить?!

— Что ж он, по-твоему, и спит в своем панцире? — хихикнула женщина. — Совсем ты, скоге, рехнулся от страха!

«Скоге? — повторил я про себя. — Что-то я такое слышал! Скоге?!»

И моя услужливая память сразу же подсказала мне, что я когда-то читал о таком проказливом народце. Так, мелкие хулиганствующие фейри, но этот, видимо, дохулиганился до... мокрых штанишек.

— А если тебе уж совсем... невмоготу, — продолжал а между тем нашептывать женщина, — то можешь... отправиться... ну хоть в горы. Утром я скажу сияющему дану, что тебя позвали неотложные дела, что тебя вызвал к себе твой сеньор... ну и... все такое.

— Какой сеньор, дура?! — пискнул старик. — Какой у скоге может быть сеньор?!

— Так ты что ж, не понял? — удивилась женщина. — Сиятельный дан принимает нас за... людей. Иначе он давно бы уже прикончил нас обоих голыми руками и оружие доставать бы не стал! Просто кулаком пристукнул бы. Но мы успели одеться, вот и сошли за людей.

И снова повисло молчание, но на этот раз его прервал старик:

— Значит, ты думаешь, сияющий дан нас не узнал?

Сколько надежды было в этом вопросе!

— Конечно, нет! — самым категоричным тоном ответила его супружница. — Ты теперь и сам это понимаешь.

— Тогда я, пожалуй, действительно куда-нибудь... пойду, — пробормотал старичок, и снова послышалось быстрое шуршание.

— Только ты тогда не обессудь, если мы с сияющим даном... ну... это... займемся поутру кое-чем... — промурлыкала женщина.

Старик ничего не ответил настоль прозрачный намек, только напряженно запыхтел, а женщина снова коротко хихикнула.

Послышался слабый скрип открывающейся двери, шуршание камешков под торопливыми шагами, и снова наступила тишина.

Несколько минут я продолжал вслушиваться в эту тишину, а затем шумно перевернулся на другой бок и... снова заснул.

Второй раз я проснулся на рассвете. В окошко вливался серый, мутный свет, по которому я определил, что и это утро будет пасмурным. Да, местная погода, похоже, не слишком часто баловала аборигенов.

Потянувшись, я прислушался — вокруг царила тишина. Тогда, быстро вскочив со своего тюфяка, я взял в руки меч и кинжал, вышел на середину чердака и по уже укоренившейся привычке принялся... фехтовать с тенью! Два часа таких занятий в день давно уже стали моей необходимостью. Однако на этот раз я прозанимался не более получаса — надо было трогаться в путь.

Убрав оружие на место, я снова прислушался, в доме по-прежнему было тихо, и это меня удивило — мои упражнения должны были разбудить хозяев.

«Хозяйку», — поправил я сам себя, вспомнив подслушанное ночью, и тут вдруг услышал за окошком странный ритмичный шорох. Подкравшись «кошачьим» шагом к окну, я заглянул в него. Рядом с домом, прямо на наклонной, присыпанной мелкими камешками площадке танцевала хозяйка домика! И как танцевала!

Обнаженное стройное женское тело, казалось, парило над землей, не касаясь ее ногами, и только тихий шорох, раздававшийся в такт ее движениям, показывал, что это не призрак, а живая трепетная плоть. Прекрасное лицо, обрамленное гривой густых белокурых волос, было обращено как раз к моему окошку, но поскольку глаза на этом лице были закрыты, я решил, что танцовщица меня не заметит. И она действительно меня не замечала.

Несколько минут я наблюдал за ее танцем, наслаждаясь плавной изысканностью движений, легкостью и грацией танцовщицы, непередаваемой красотой стройных ног, тонких быстрых рук, плавной округлостью высокой груди, длинной точеной шеей... А молодая женщина все не останавливала своего поразительного танца, не открывала глаз и... все время оставалась лицом к моему окну! Наконец, когда моя порядочность взяла верх над моим... любопытством и я совсем уже собрался прекратить свое подглядывание, танцовщица сделала изысканный пируэт и я увидел ее спину...

Но спины-то, как раз и не было!!!

Там, где у нормальной женщины находятся лопатки, ребра, поясница, у моей танцовщицы была огромная впадина, словно верхняя часть туловища этой... этого существа была выпрессована на штампе из листового материала!!! А кроме того, ее... кхм... попку украшал длинный хвост, весьма напоминающий коровий!

Я застыл у своего окошка, открыв от удивления рот, а танцовщица, закончив пируэт и снова оказавшись лицом ко мне, вдруг открыла свои изумительные глаза, широко улыбнулась и... подмигнула мне.

Отпрянув в глубь комнатки, я осторожно перевел дух и медленно опустился на тюфяк. В моей голове чирикала по-воробьиному единственная мыслишка: «Показалось».

Хотя, в общем-то, я знал, что ничего мне не показалось. В этот момент чуть слышно скрипнула входная дверь и внизу прошуршал и легкие шаги. Звякнула какая-то утварь, полилась тонкая струйка воды...

Я осторожно поднялся на ноги, с силой потер ладонями лицо, с неудовольствием ощущая отросшую щетину, потом аккуратно влез в доспехи и замкнул их. Теперь мне была не страшна самая распрекрасная... скоге!

Топая по доскам чердачного пола, я проследовал к люку, откинул его и ступил на лестницу.

Занавеска, перегораживающая комнату, была отодвинута к самой стене, хозяйка домика хлопотала у горящего очага, над которым в небольшом котле булькало какое-то варево. Она была одета во вчерашнее темное платье, скрывавшее под собой всю ее фигуру.

Услышав мои шаги на лестнице, женщина быстро выпрямилась и обернулась ко мне. На ее лице играла добродушная улыбка.

— Доброе утро — счастливый день, господин сияющий дан, — проворковала она своим мелодичным голоском, в котором чувствовалось некое интимное придыхание. — Как вам отдыхалось на нашем чердаке? Надеюсь, ничто не мешало вам спать?

Я пристально посмотрел на нее, и надеюсь, на забрале моего шлема не отразилась та растерянность, которую я, надо признаться, испытывал. И чтобы эту растерянность еще более скрыть, я заговорил развязным тоном отъявленного фата:

— Спасибо, прекрасная хозяйка, отдых мой был спокоен, но... одинок! И никто не пришел... кхм... разделить его... — Я разочарованно развел руками и добавил: — Хотя я надеялся...

Мой ответ явно пришелся ей по вкусу, а я, чтобы перехватить инициативу, сам задал вопрос:

— А где же ваш... э-э-э... древний муж? Почему он не охраняет покой своей красавицы жены?!

Женщина горько вздохнула, отчего ее высокая грудь призывно колыхнулась.

— А муж мой рано-рано ушел в горы. Наш сеньор, мощный дан Когг, дал ему какое-то задание... кажется, проследить за шайкой местных троллей.

— Так вас беспокоят тролли?! — воскликнул я. — Моя секира к вашим услугам! Если ваш супруг выследит этих... э-э-э... мерзавцев, я разделаюсь с ними!

— Ой, что вы, господин сияющий дан, не делайте этого, а то наш сеньор надерет уши моему муженьку! — живо возразила она. — Он, знаете ли, сам большой любитель охоты на троллей!

Я несколько разочарованно пожал плечами и перевел разговор на другое:

— Значит, ваш сеньор очень строг? Я смотрю, ты его побаиваешься, да и муж твой так поспешно... э-э-э... сбежал.

— О господин сияющий дан, к сожалению, он сбежал недостаточно поспешно! Если бы он как следует поторопился, в этом доме нашелся бы кое-кто, кто счел бы за счастье... разделить ваш отдых.

И она стыдливо потупила глазки.

«Н-да... — шевельнулась в моей голове развратная мыслишка. — Если бы не ее спина!.. Хотя что ж... спина... На спину можно и не смотреть».

Но вопреки этой мыслишке мое воображение быстренько изобразило перед моим мысленным взором эту самую спину. Вернее, ее отсутствие. И... хвост! Тут меня брезгливо передернуло.

— Да, жаль, что он не поторопился, — сказал я вслух. — Теперь мне придется всего лишь вспоминать эту упущенную возможность.

— А вы, господин сияющий дан, разве тоже торопитесь? — В ее вопросе сквозило разочарование, словно она уже знала мой ответ.

— Да, дела, дела... Вот, кстати, мне и к мощному дану Коггу заехать надо. По делам...

И тут ее миловидное личико сделалось весьма удивленным и даже испуганным.

— Сияющий дан, вы поедете к мощному дану Коггу в... замок?!

— А что, разве нельзя? — самым беззаботным тоном поинтересовался я.

— Но вы же с даном Коггом враги! — Она прижала пальцы левой руки к губам, словно ничего больше не хотела говорить, и сквозь них прошептала: — Он же вас непременно убьет, и ваши доспехи вас не спасут!

— Однако, — удивился я, — насколько хорошо ты осведомлена в моих... делах! А может быть, я совсем не тот, за кого ты меня принимаешь?!

Ее рука медленно опустилась, открывая удивленно приоткрытые губы.

— Так что, вы и в самом деле... призрак?!

— Нет, — усмехнулся я, — я вполне живой, нормальный человек.

— Ну, тогда узнать вас несложно, — улыбнулась она. — Во всем Высоком данстве известны ваши доспехи, так что сияющего дана Тона знают все. Любой житель Высокого данства скажет, что сияющий дан Тон самый доблестный из трех сияющих данов данства, и сам высший дан Горгот опирается на вашу руку. Кроме того, сияющий дан Тон самый известный борец с нечистью и на счету его секиры, прозванной Ужас Камней, только троллей двадцать два, не считая всей прочей... нечистой мелюзги.

Возможно, она еще многое поведала бы мне о том месте в этом Мире, в этом... данстве, которое занимал мой предшественник, о его подвигах, доблести и деяниях, но тут я сделал ошибку.

— А сколько на счету моей секиры скоге? — насмешливо поинтересовался я.

В одно мгновение красавица оказалась в дальнем углу комнаты, за кроватью, словно ее вымело туда просвистевшим по комнате вихрем. Вжавшись в стену, она с ужасом и ненавистью смотрела на меня из-под упавших ей на глаза волос, а когда я сделал шаг в ее сторону, она вдруг заговорила. И ее голос, враз потерявший всю свою мелодичность, звучал хрипло и невнятно:

— Да! Я — скоге! Ну что ж, убей меня! Убей, доблестный сияющий дан Тон, как ты уже убил сотни моих сородичей! Я не рассчитываю на твою жалость, на твою доброту, на твое милосердие, потому что все мы знаем — ты всего этого лишен!!! Убей меня, и пусть мои проклятия присоединятся к проклятиям тех, которые уже пали под твоей секирой и твоим мечом, тех, которые приняли в свои тела этот жуткий кинжал, поедающий нашу плоть!!! Убей меня, изверг и предводитель извергов!!! Все равно Небесная Мать когда-нибудь доберется до тебя, и ты умрешь в муках, в собственном кале и блевотине!!!

«Однако ее теперешняя речь здорово отличается от предыдущей! — с некоторым разочарованием подумал я. — Так кто же я есть в этом Мире — самый доблестный сияющий дан из трех сияющих данов данства или изверг и предводитель извергов?!»

Я сделал еще один шаг в ее сторону и как можно спокойнее произнес:

— Но я совсем не собираюсь тебя убивать... Также, кстати, как и твоего старика мужа... Не настолько я кровожаден, чтобы пачкать свое оружие вашей кровью!

Ее лицо исказила кривая усмешка.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что сияющий дан Тон упустит случай уничтожить еще одну нечистую?! Что сияющий дан Тон, поклявшийся не покидать собственного панциря, пока Мир не будет полностью очищен от проклятого народца, ни с того ни с сего пощадит какую-то скоге?! Ха-ха-ха, я, по-твоему, похожа на умалишенную?! Я знаю, что меня ожидает, но не надейся, что я буду ползать у твоих ног, вымаливая пощаду!

По-моему, она говорила все это не столько для меня, сколько для самой себя. Она просто уговаривала себя достойно встретить собственную неминуемую гибель.

«И что, — спросил я сам себя, — мне теперь уговаривать впавшую в истерику бабу?»

Ничего не отвечая на хриплое бормотание хозяйки домика, я развернулся, протопал к двери и распахнул ее.

А на улице была благодать! Солнце, правда, так и не показалось, но облака, закрывавшие небо, были высоки, и окружающий пейзаж радовал глаз. Домик скоге стоял на небольшом каменистом бугре, около той самой желтой тропы, по которой я путешествовал весь предыдущий день. Слева высились скалы гористого кряжа, который я миновал, а справа тропа сбегала вниз, в зеленеющую долину, прикрытую легкой дымкой утреннего тумана. Похоже, там, внизу, в долине утро еще не наступило. Пурпурная Дымка лежала прямо на камнях, метрах в четырех от двери, причем в этой позе она еще больше была похожа не некую гигантскую фантастическую кошку, отрастившую себе лошадиное... лицо. Едва мои сапоги заскрипели на устилающей землю гальке, она приподняла голову, а затем легко и бесшумно вскочила на ноги.

Через секунду я был в седле, и в это мгновение услышал легкий скрип приоткрывшейся двери. Повернувшись, я увидел, что через приоткрытую дверь за мной настороженно наблюдает хозяйка. Волосы свои она привела в порядок, но выражение страха с ее лица не исчезло, хотя и любопытство в ее взгляде присутствовало. Увидев, что я не только сижу в седле, но и действительно собираюсь покинуть их гостеприимный Дом, она приоткрыла дверь пошире и тихо проговорила:

— Сияющий дан на самом деле не собирается меня убивать?

— Передавай привет своему мужу, — не отвечая на ее вопрос, крикнул я. — Пусть он в другой раз поменьше трусит и ни в коем случае не оставляет такую красавицу одну!

И я тронул свою замечательную лошадку.

Глава 3

«... Интересно, кто дает нам... попутчиков?! Высшие силы, судьба, рок?.. А может быть, мы выбираем их сами? Но в таком случае можно ли нам пенять на их недостатки?!»

Могучий дан Тэнь Избранный, «Опыты»

Тропка, на которую мы снова вступили, спускалась вниз, так что моей лошади не составляло особого труда трусить по ней своей ходкой рысью. А мне ее рысь не мешала обдумывать услышанное в домике скоге.

Получалось, что сияющий дан Тон, место которого в этом Мире я унаследовал вместе с доспехами, был личностью весьма заметной, знаменитой и... страшной. Во всяком случае, я сильно сомневался, что смогу поддерживать былую славу сияющего дана То на на должном уровне! Особенно в части немотивированных убийств живых существ, обладающих разумом!

И в то же время мне надо было, что называется, «быть в образе», иначе у местных жителей могли возникнуть в отношении меня сильные подозрения. Ну конечно, сияющий дан Тон после страшной сечи на Столе Скорби, в которой погиб весь его отряд, все его черные изверги, мог измениться. Но не до такой же степени, чтобы перестать ненавидеть «проклятый народец»! А я как-то не мог заставить себя ненавидеть даже тех троллей, что мучили меня на жертвенном камне. Ну не мог, и все!!! Не были они, по-моему, злодеями. Пожалуй, именно в этот момент я до конца осознал всю безвыходность положения, в которое сам себя загнал.

«А кто тебя заставлял лезть в эти... кхм... доспехи, пижон дешевый? — с глубоким неудовольствием спросил я сам себя. — Надо было смародерствовать черный кожаный костюмчик, и никто бы на тебя внимания не обратил. А теперь придется тебе изображать из себя благородного негодяя и доблестного... убийцу. Да к тому же еще предстоит разобраться, кто из благородных данов мне друг, а кто готов прирезать меня при первом же удобном случае. Одного из этих... резателей мне уже назвали. Как бишь она сказала? Да, мощный дан Когг. И замок его где-то поблизости».

И тут мои мысли вдруг приняли совершенно другое направление.

«А вот интересно, кто из благородных данов выше по положению, сияющий или... этот... мощный? Стоп! Эта скоге сказала, что сияющих данов всего трое во всем данстве. Значит, получается, что я вошел в тройку... призеров. Вот жалко, что я не успел выведать, сколько в этом данстве могучих данов. Может, их вообще... один?»

Пока я таким образом раздумывал о своих проблемах, окружающая природа постепенно менялась. На смену каменистым осыпям пришла короткая жесткая травка, своим цветом и размером весьма напоминавшая ежиную щетину. Место каменных обломков заступили невысокие корявые кустики, покрытые узкими сероватыми листьями и меленькими ядовитыми цветочками. Я даже не могу сказать, почему решил, что они ядовиты, но это мое впечатление было весьма стойким! Правда, горы еще высились по обе стороны расширяющейся долины, но они стали значительно ниже, а впереди их вообще не было.

Желтая тропа под лапами моей лошадки кончилась, вместо нее передо мной лежала довольно широкая дорога, серая, как и весь окружающий пейзаж, и пыльная. Лошадка моя шла краем дороги, словно не желала оставлять следов на ее пыльной поверхности, — умная животина. Хотя, надо сказать, следов на серой дорожной полосе не было совершенно. То ли вчерашний ветер совершенно выгладил дорожную пыль, то ли это... была вовсе и не дорога.

Пока я раздумывал о природе и предназначении этой, так похожей на проезжий тракт, серой полосы, она круто ушла вправо за здорово подросшие и слегка зазеленевшие кусты. Дымка также свернула вправо, и когда мы миновали густые заросли, росшие у поворота, я увидел... человеческое жилье.

Впрочем, то, что открылось моим глазам, в очень малой степени было похоже на привычное мне человеческое жилье. Дорога плавной серой петлей притерлась к самому подножию скального массива, завершающего горный отрог, и в этой почти вертикальной гранитной стене высотой около пятнадцати метров чернели узкие щели многочисленных пещер. Самые низкие из них располагались на высоте трех-четырех метров, из их темных зевов свешивались некие подобия плетеных лестниц. А из нескольких верхних пещер, открывавшихся почти у самого обреза скального массива, выглядывали любопытные детские мордашки. Внизу, у самого подножия каменной стены толпилось десятка три аборигенов, занятых каким-то не совсем понятным мне делом.

Моя лошадка неслышно приблизилась к толпе, состоявшей, как я успел разглядеть, в основном из особей мужеского пола, весьма низкорослых, одетых в замызганные штаны и рубахи, босых, с непокрытыми косматыми головами. Замечены мною были и три-четыре женщины, пытавшиеся протолкаться к середине волнующегося сборища, но бесцеремонно выталкиваемые мужичками наружу. Как ни странно, никаких криков, свойственных обычно толпе, слышно не было, и только из середины доносилось на четыре голоса:

— Эх-х, ух-х, их-х, ях-х...

Оказавшись совсем рядом, я понял, что толпа, вернее, мужики, сгрудившиеся в ее середине, кого-то избивают. Естественно, во мне взыграло рыцарское начало, и я устремил своего иноходца прямо в середину этой кучи.

Только когда моя лошадь грудью раздвинула мужиков, толкавшихся с краю, меня наконец заметили. Толпа немедленно, но все так же молча, рассыпалась на три кучки, опасливо отодвинувшиеся поближе к свисавшим лестницам, а женщины быстренько забрались по ним в нижние пещеры. Передо мной на голой, утоптанной площадке осталось то... что местные жители избивали. Маленький мужичонка, на котором не было ничего, кроме истрепанных до предела шортов. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в глинистый прах, его тонкие руки пытались прикрыть абсолютно лысую голову, а не менее тонкие ноги дергались, не то в попытках отбиться от нападающих, не то в предсмертных конвульсиях.

Несколько минут я не сводил глаз с этого убогого создания и вдруг обратил внимание, что мужики начали едва слышно переговариваться. Продолжая разглядывать избитого мужика, я прислушался.

— ... А говорили, что он не вернулся из Тролльих гор. Что его настигла Небесная Кара.

— Говорили!.. Верь больше. Вот он собственной своей персоной, жив, здоров.

— А где ж его изверги? Нешто он один по лену нашего дана гуляет?

— Как же, поедет сияющий дан Тон в одиночку да еше по лену могучего дана Когга! Наверняка где-нибудь рядом и его гвардия трется.

— Может быть, это вовсе и не сияющий дан Тон.

— Да, ты думаешь, в таких доспехах может разъезжать кто-то другой?

— Призрак!..

И как только это словно прошелестело над толпой, она замерла и притихла в ужасе.

В этот момент избитый перестал сучить ногами и замер. Я склонился в его сторону, чтобы получше рассмотреть, что же с ним произошло, и вдруг он приподнял голову и повернул ко мне разбитое в кровь лицо. Несколько секунд мы глядели друг Другу в глаза, а затем он подмигнул мне и... улыбнулся.

Улыбочка у этого... гм... человечка была, должен вам сказать, еще та. Рот у него был огромен, а губы неимоверно толсты. Зубов же в этом рту оставалось всего с пяток, так что темному в каких-то язвенных пятнах языку негде было спрятаться и он норовил вывалиться наружу. Глазки, и без того невеликие, совсем скрылись в распухших от побоев веках, а разбитый нос вдруг громко с оттяжкой хлюпнул. Но это, безусловно, была улыбка человека, неожиданно увидевшего... старого знакомого.

Я выпрямился в седле и оглядел местных жителей. Они испуганно попятились, уплотняя и без того тесно сбитую толпу. Тогда я негромким, тяжелым, «не своим» голосом спросил:

— Кто у вас старший?

Вперед вытолкнули высокого мосластого мужика, в одежонке явно поновее и попрочнее той, что была надета на остальных жителях.

— Подойди ближе! — все тем же «не своим» голосом приказал я.

Мужик приблизился, осторожно обойдя избитого, и, низко поклонившись, замер метрах в трех от меня.

— Чем это вы тут занимались?

И тут «старший» вдруг задрожал всем телом и упал передо мной ниц.

— Господин, пощади наши жизни! Мы не сделали ничего недозволенного!

Не поднимаясь с земли, он вывернул лицо в сторону своих односельчан и завопил:

— Просите господина сияющего дана! Просите его пощадить нас, а если наказывать, то не смертью!

Вся толпа как подкошенная легла на землю и вразнобой завопила:

— Смилуйся, господин!

— Пощади, не карай смертью!

— Мы неповинны нечистоте!

Пурпурная Дымка слегка попятилась, но на меня эта демонстрация почему-то не произвела никакого впечатления. С полным безразличием к умоляющим воплям я медленно произнес:

— Я пока что не собираюсь вас карать, меня только интересует, за что вы били этого человека?

Мужик поднял лицо ко мне, затем бросил быстрый взгляд в сторону избитого и быстро пробормотал:

— Господин сияющий дан, это вор. Он воровал...

«Вот, значит, как...» — подумал я, но задать следующий вопрос не успел. Избитый, не меняя позы, вдруг нараспев заговорил:

Хотел стащить кусочек хлеба,
Но был неловок, как хаши.
Так я остался без обеда,
А вон те мерзавцы без... души!..

При этом он пришепетывал, посвистывал, похрюкивал, немного заикался, в общем, в его арсенале имелись все известные мне дефекты речи. Однако лежащий передо мной мужик прекрасно понял все сказанное. Не поворачиваясь, он с ожесточением произнес:

— Вот, господин сияющий дан, он еще и ругается... зараза!

Я внимательно посмотрел на заговорившего стихами оборванца, а затем, переведя взгляд на лежащую толпу, жестко скомандовал:

— Всем подняться с земли!

Вопли над толпой стихли, и мужики после некоторой недоверчивой паузы начали подниматься на ноги. «Зараза» тоже неловко поднялся с истоптанной земли и попытался выпрямиться. Это у него не слишком хорошо получилось, но улыбка продолжала украшать его физиономию. Повернувшись к избивавшим его мужикам, он снова принялся декламировать:

Когда презренный полукхмет
От дана прячет свой обед,
Бедняга должен понимать,
Что дан и сам все может взять!
И дана, знайте наперед,
Ворьем никто не назовет!
Вы знали мой высокий сан,
Вы знали — перед вами дан!
И тем не менее в борьбе
Вы два ребра сломали мне!
Но вот примчался друг мой, дан,
Я вам теперь за все воздам —
Всех тех, кто мною был побит,
Он на башку укоротит!!!

Указав на меня корявым пальцем и сделав эффектную паузу, он повернулся в мою сторону и с самым серьезным видом прошамкал:

— Я все верно сказал? Я на всех указал?

И снова хлюпнул носом.

— Не знаю, на кого ты указал, но укорачивать на башку мне скорее всего никого не придется, — насмешливо проговорил я. — Ты, мой друг, здорово погрешил против истины, заявляя, что кого-то побил.

— Зато я не погрешил против Размера и Рифмы! А тебе, сияющий дан, должно быть известно, что Размер и Рифма превыше всего, даже истины! Но вообще-то я просто не хотел опережать события.

— Не понял? — удивился я.

— Чего ж тут непонятного? — снова осклабился побитый. — Уже завтра моя гениальная эпическая поэма будет заканчиваться словами «Всех тех, кто так меня избил, он на башку укоротил», но в настоящий момент, как ты сам понимаешь, это звучит несколько преждевременно.

«Занятный тип, — подумал я, — интересно, откуда он взялся?» И, повернувшись к стоявшему рядом со мной мужику, я спросил:

— Значит, ты говоришь, это вор? И давно он промышляет воровством?

Мужик поскреб голову заскорузлой пятерней и пожал плечами:

— Ну... Вообще-то, господин сияющий дан, на воровстве мы его первый раз поймали. А знаем мы его давно. Это ж бывший шут господина мощного дана Когга, нашего... э-э-э... господина. Что-то он там, в замке, не то сочинил да вслух прочитал, вот его господин дня три назад и выгнал. Правда, перед этим он его стукнул... по голове, видимо...

Бывший шут немедленно перебил мужика, причем голос его зазвучал неожиданно чисто, с неким эпическим надрывом и скальдическими интонациями:

Если дану дан по дыне
Двинул дивно длинной дланью...

Тут он неожиданно сбился и через мгновение закончил свое выступление своим обычным шепелявым заиканием:

То не дело полукхмету
Обсуждать проблему эту!

Мы с мужиком посмотрели на это поэтическое дарование, а затем я поинтересовался:

— А почему он вас называет какими-то полукхметами? — При этом мой голос здорово изменился, из него вдруг начисто исчезли властно-пренебрежительные ноты, присущие «сияющему дану».

Мужик взглянул на меня каким-то странным, растерянным, словно бы непонимающим взглядом, но ответил быстро и без запинки:

— Так мы, господин сияющий дан, и есть полукхметы. Мы ж земельку-то у нашего господина, могучего дана Когга, арендуем. Правда, маловато земельки он нам дает, даже... это... дома поставить негде.

— Значит, это вот и есть ваша... родная деревня? — чуть удивленно проговорил я, поскольку впервые встречал «пещерных» жителей.

— Нет, господин сияющий дан, — с неожиданной горечью заговорил мужик, — нашу деревню пять лет назад сожгли. Вот тогда нам и пришлось... в пещеры податься. Но в этих пещерах тролли никогда не жили! — испуганной скороговоркой добавил он.

— А кто же сжег вашу деревню? — вырвался у меня невольный вопрос.

Мужик как-то странно помялся и словно бы нехотя ответил:

— Милостивец наш, хозяин предгорного лена, мощный дан Когг сжег. Его придворный маг, вар Марлок, вычислил, что наша деревня стоит на проклятом нечистью месте. Вот ее и сожгли.

— А земли для новой деревни мощный дан Когг вам, значит, не выделил... — ошарашенно проговорил я.

Мужик решил, что я задал вопрос, поскреб в своей нечесаной башке и, пожав плечами, произнес:

— Мощный дан Когг сказал, что свободной земли у него для нас нет. Вот когда благородные даны уничтожат всю... э-э-э... нечисть, очистят землицу, вот тогда мы тоже станем земляными кхметами, а может, даже и вольными!

Правда, при этом в его голосе начисто отсутствовала уверенность в том, что это счастливое будущее наступит скоро, хотя он явно желал услышать мой ответ на свою реплику.

Я не стал ни разочаровывать мужика, ни разжигать в нем надежду к а скорое исполнение мечтаний, а потому сменил тему разговора:

— И как же зовут... шута дана Когга?

— Мощного дана Когга?! — уточнил полукхмет очень испуганным тоном. Было непонятно, чего он испугался — то ли того, что я опустил в имени дана Когга эпитет «мощный», то ли того, что ему приходится поправлять самого сияющего дана. Я, улыбнувшись про себя, повторил:

— Мощного дана Когга.

Но полукхмет не успел мне ответить, в разговор снова вмешался бывший шут со своими стихами:

Что в имени тебе моем?
Зачем ты ворошишь былое?
Ведь имя розы дав алоэ,
Мы горечи не изведем!
И не почуем аромата,
Присущего цветку цветков!
У всех имен удел таков,
И в каждом имени утрата!
А потому решился я
Утратить собственное имя,
И, если хочешь знать, отныне
Названья нету у меня!
Безыменье мое, как крик,
И кто позвать меня захочет,
Сперва пусть дико захохочет,
Ну а потом воскликнет: «Фрик!!!»

Шуту удалось наконец-то выпрямиться во весь свой крошечный рост и гордо подбочениться. При этом его голая голова неожиданно залоснилась неким матовым отсветом, словно ее натерли воском и отполировали.

— Так, значит, тебя зовут Фрик... — задумчиво проговорил я.

— Нет, не Фрик!!! — мгновенно окрысился шут-рифмоплет. — Это не мое имя!!! Просто, если кому-то надо меня окликнуть, он должен сделать так!..

Тут он распахнул до предела свою беззубую пасть и издал вопль, отдаленно похожий на:

— Ха-ха-ха-ха-ха-га-га-га-га-гы-гы-гы... Фрик!!!

Стоявший рядом со мной полукхмет присел в ужасе, моя умница лошадка попятилась, справедливо полагая, что перед ее мордой вопит умалишенный, а я поднял правую руку, собираясь в изумлении почесать собственную голову и забыв при этом, что на нее надет глухой шлем.

Наткнувшись стальной перчаткой на стальной шлем, я несколько пришел в себя и с облегчением пробормотал:

— Хорошо, что мне не придется тебя... э-э-э... звать.

— Кто знает? — немедленно отозвался шут своим обычным заиканием.

Но я не стал вдаваться в споры с явно ненормальным субъектом, вместо этого я повернулся к полукхмету и спросил:

— Объясни-ка мне, дружок, как быстрее проехать к замку твоего господина?

— Вы, господин сияющий дан, собираетесь посетить господина могучего дана Когга? — переспросил меня мужик почтительно, но и с большой долей удивления.

— Да, — с некоторым нетерпением ответил я, — я собираюсь нанести ему... э-э-э... дружественный визит!

— И вы, господин сияющий дан, поедете в замок Когга один? Без своих... гвардейцев?

— А разве мне что-то угрожает во владениях благородного дана? — ответил я вопросом на вопрос.

Полукхмет снова почесал свою кудлатую башку, видимо, он занимался этим при каждом сложном для него вопросе. Затем, повернувшись ко мне боком, он махнул рукой вдоль серой дорожной ленты и проговорил:

— Если господин сияющий дан поедет по серой тропе до второго поворота направо, того, что около синей скалы, то за синей скалой он покинет предгорный лен, принадлежащий могучему дану Копу.

Несколько секунд я внимательно рассматривал мужика, а затем весьма терпеливо поинтересовался:

— Слушай, милейший, разве я спрашивал тебя, каким образом мне побыстрее смотаться из владений Когга?

— Могучего дана Когга, — немедленно поправил меня полукхмет.

— Да пошел ты вместе со своим «могучим даном», — заорал я в ответ. — Как я хочу, так и буду называть этого занюханного Когга!!! А твое дело отвечать на мои вопросы, быстро и внятно!!! Понял, полукхметская морда?

«Полукхметская морда» рухнула на колени и, уткнувшись мордой в пыль, забормотала:

— Прости, господин сияющий дан, прости и не карай! Я исправлюсь, господин сияющий дан! Дай мне возможность загладить свою вину, господин сияющий дан!

— Хватит! — гаркнул я в согнутую спину, давясь от горечи собственного хамства. — Встань и скажи, как мне проехать к замку Когга!

Однако полукхмет не встал. Приподняв запыленное лицо, он быстро проговорил:

— Если господин сияющий дан поедет по серой тропе, то через две тысячи шагов слева он увидит дорогу, вымощенную четырехцветным камнем. Эта дорога приведет его к главным воротам ближнего замка мощного дана Когга.

Сказав это, он снова уткнулся мордой в глинистую пыль.

Целую минуту разглядывал я его согнутую спину, а затем произнес постепенно становящимся для меня привычным, спокойным, высокомерным тоном:

— Ты умеешь правильно отвечать на заданные тебе вопросы, поэтому я не буду карать тебя за дерзость. И скажи своим... соседям, чтобы они больше не обижали бывшего шута Фрика. Во-первых, за свою нечестивую попытку кражи он и так достаточно наказан, а во-вторых, если он действительно дан, то по законам Высокого данства кхмет, поднявший руку на дана, отдается петле!

Я обвел взглядом замершую толпу и добавил, словно плюнув в нее:

— В следующий раз я вас всех перевешаю!

После этого я развернул свою лошадь и не торопясь вернулся на «серую тропу». Толпа за моей спиной, казалось, замерла, слившись со своей каменной стеной, только Фрик довольной беззубой улыбкой провожал меня.

Моя лошадка снова перешла на ходкую рысь, и спустя несколько минут странное селение и его обитатели скрылись за поворотом дороги. А я принялся размышлять над неожиданной проблемой: стоит ли мне соваться в замок могучего дана Когга, если все встречные и поперечные уверены, что там меня ожидают сплошные неприятности.

С одной стороны, можно было спокойно убраться из лена этого могучего дана, а с другой... Меня почему-то сильно задело предложение какого-то полукхмета дать деру. Была в этом предложении, на мой взгляд, какая-то насмешка, и мне очень не хотелось, чтобы эти... пещерные жители скалили зубы на мой счет.

Две тысячи шагов, как оказалось, совсем небольшое расстояние для моей неутомимой лошадки. Я и не заметил, как они остались позади и перед моим взором открылась весьма чудная дорога, начинавшаяся прямо от «серой тропы» и уходившая в видневшуюся вдалеке небольшую рощицу, состоявшую из невысоких широколистных деревцев. На перекрестке я остановил Пурпурную Дымку и вздохнул, не в силах выбрать правильную дорогу.

Дымка постояла с минуту, дожидаясь моего решения, а затем... приняла это решение сама. Может быть, ей надоело взметать своими лапами текучую серую пыль, а может быть, довольно яркие разноцветные плитки показались ей очень привлекательными, только она, не дожидаясь моего указания, спокойненько повернула налево и ступила на разноцветную дорогу.

«Значит, так тому и быть... — подумал я, — И будь, что будет!»

Довольно быстро мы добрались до рощицы и вступили под тень низкорослых сосенок с медной чешуйчатой корой и темно-зелеными широкими листьями. Деревца стоял вплотную к разноцветным плиткам дороги, и тем не менее на самих плитках не было видно ни единого листочка.

Несмотря на то что облака сегодня стояли довольно высоко, солнце сквозь них по-прежнему не пробивалось, так что день был достаточно серым, пасмурным, а в рощице и вовсе царил сумрак. Лошадка моя шла совершенно бесшумно, так что тишина, разлитая между неподвижных деревьев, не нарушалась ничем.

Я проехал по этой безмолвной роще несколько сотен метров, и тут, за недалеким поворотом дороги, послышался слабый треск сучка и быстрое шуршание. Переведя лошадь на шаг, я чисто автоматическим движением потянул из-за плеча меч и приготовился к отражению возможной атаки. Однако, когда мы миновали поворот, я увидел на обочине дороги небольшой обомшелый пенек, а на пеньке... своего недавнего знакомца — Фрика! Тот восседал на гнилой деревяшке и с воодушевлением... ковырял в зубах, хотя где там можно было ковырять?!

Увидев меня, Фрик освободил свою пасть от здоровенной щепки и... улыбнулся своей обворожительной улыбкой.

— Ну и накормили ж меня полукхметы... — с глубоким удовлетворением просипел он, привычно заикаясь. — Вкусней не едал я ни щей, ни котлеты.

Лишь только ты скрылся за краем скалы,
Как тотчас же были накрыты столы,
И снеди навалено было немало...
Вот только тебя за столом не хватало!
Поэтому я, чуть утробу набив,
Вослед тебе бросился, все позабыв.

— Зачем? — коротко поинтересовался я, останавливая лошадь и прикидывая, каким образом он мог оказаться на этой дороге впереди меня.

— Как это — зачем? — удивился Фрик. —

Я решил с тобой не расставаться.
Даже если ты решишь... подраться,
Хоть и не охотник я до драки,
Но могу при случае...

— А я решил с тобой не связываться! — довольно грубо перебил я его.

Однако в ответ на мою грубость его улыбка расцвела еще пышнее.

— Я так и понял, — прошепелявил бывший шут, — потому и поторопился.

Логика в его речах отсутствовала напрочь, зато наглости и самоуверенности было хоть отбавляй.

— Ну и напрасно торопился, — попробовал я осадить зарвавшегося мозгляка, — я же сказал тебе, что ты мне не нужен!

Лучезарная улыбка Фрика увяла, и он с некоторой горечью в голосе спросил:

Откуда знаешь ты
О завтрашней нужде?
Быть может, свет звезды
Необходимей сна?
Откуда знаешь ты...

— Оттуда! — гаркнул я в ответ и тронул лошадь.

Однако Пурпурная Дымка неожиданно уперлась. Помотав головой, словно бы не соглашаясь с моим решением, она всего лишь переступила ногами, оставаясь на месте.

Фрик же, не замечая упрямства моей лошадки, неожиданно заговорил тоскливой прозой:

— Ничего ты не понимаешь. Я нужен тебе, ты нужен мне. Если два мертвеца встретились, им надо держаться друг друга.

От таких его слов я просто оторопел. Несколько секунд я вглядывался в его физиономию, пытаясь угадать смысл этой «шуточки», а потом осторожно поинтересовался:

— С чего это ты взял, что я... мертвец?

— Что ж ты думаешь, мертвец мертвеца не узнает? — грустно усмехнулся он в ответ.

— Ну-у-у... Я же тебя не узнал, — резонно, на мой взгляд, возразил я.

— Это потому, что ты мертвец уже, а я мертвец еще, — все с той же грустной усмешкой ответил Фрик.

«Очень понятно, — с раздражением подумал я, — и главное, научно обосновано!»

А вслух позволил себе едкую шуточку:

— Значит, ты пока еще мертвец, но скоро таковым не будешь?! И в какое же качество ты перейдешь?!

Однако мой издевательский вопрос Фрик воспринял совершенно серьезно и также серьезно ответил:

— Скоро я стану... э-э-э... вечно живым классиком.

«Вот и говори с ним, — изумился я про себя, — он же просто издевается!»

— Кстати, господин сияющий дан, ты знаешь, что заехал в охотничьи угодья мощного дана Когга, — внезапно сменил тему разговора Фрик, — а сегодня шестнадцатый день второй луны, и, значит, будет охота?!

— Ну и что? — спросил я.

— Если ты здесь останешься, охота будет... на тебя.

— На меня? — изумился я. — На сияющего дана Высокого данства? Да кто ж на это решится?!

— Ты, видно, забыл, что ты... мертвец? — Физиономия у Фрика была совершенно серьезной, даже грустной. — А кто ж запретит мощному дану еще раз убить мертвеца, тем более в собственных охотничьих угодьях. Не ты первый, не ты и последний! К тому же твои доспехи... Они очень украсят охотничий зал мощного дана Когга.

— Ну хорошо, а как Когг узнает, что я нахожусь в его владениях? — поинтересовался я.

Фрик пожал плечами:

— Как только твоя лошадь ступила на «серую тропу», мощному дану стало известно, что в его владениях чужак. Когг, конечно, не знает, кто именно, но, увидев тебя, он только обрадуется.

— Как бы твой хваленый мощный дан не пожалел о моем прибытии. Такая дичь, как я, может и когти показать, — глухо ответил я и, вернув свой меч в ножны за плечом, снова тронул лошадь.

На это раз Дымка беспрекословно шагнула вперед, словно услышала все, что ей хотелось услышать.

— Их будет человек тридцать, — крикнул мне вслед Фрик без всякой шепелявости и заикания, — и учти, на службе у дана Когга имеется маг, в совершенстве владеющий Искусством!

Вот так!

Я быстро обернулся, чтобы задать шуту еще пару вопросов, но... на пеньке никого не было.

Дымка неторопливо трусила по цветным камням дороги, а я раздумывал об услышанном. Но убраться из этой рощицы, скрыться за пределами предгорного лена у меня желания не было. Наоборот, мне хотелось разобраться, что против меня... вернее, против сияющего дана Тона имеет мощный дан Когг?

В этот момент далеко-далеко прозвучал тоскливый вой трубы.

Я огляделся. По моим расчетам я уже должен был миновать рощицу, с «серой тропы» она казалась совсем небольшой, однако красноствольные деревья все так же обступали дорожную мостовую и даже стали как будто выше.

Снова прозвучала труба, на этот раз гораздо ближе, а затем послышался многоголосый лай.

«Они к тому же и с собаками, — зло подумал я. — Ну что ж, может быть, я и не первый, но уж, во всяком случае, постараюсь, чтобы я был последним!»

И быстро пробормотав заклинание Полога, съехал с цветных камней дороги на плотный, пружинящий ковер старой листвы.

Как оказалось, я сделал это очень своевременно. Не прошло и нескольких минут, как по дороге в сторону «серой тропы» проскакали два всадника на самых обыкновенных лошадях. Они неслись во весь опор, совершенно не скрываясь, так что я решил, что они не знают о моем присутствии и все разговоры Фрика — выдумка его больного воображения.

Пурпурная Дымка неторопливо продвигалась между деревьями параллельно дорожному полотну, а я продолжал внимательно приглядываться к окружающей природе. Минут двадцать спустя дорога вынырнула из-под ветвей на обширную поляну, а я остановился на опушке и принялся рассматривать открывшуюся мне картину.

В центре поляны, широко расставив ноги, стоял высоченный мужчина, наряженный в ярко-красный кожаный охотничий костюм. На его непокрытой голове костром горела буйная огненно-рыжая шевелюра, плавно перетекающая в такую же буйную и огненно-рыжую бородищу. Из этого рыжего шерстяного буйства выпирало мясистое, толстогубое, толстощекое лицо с крупным породистым носищем и большими прозрачно-голубыми глазами. Позади него совсем молоденький паж держал за узду огромную лошадь, весьма похожую на владимирского тяжеловоза, а за его спиной висел здоровенный колчан с луком и стрелами. Ярко-рыжая масть коня ясно показывала, кому принадлежит этот лошадиный монстр. Рядом с рыжим великаном притулился какой-то невеликий старикашка в темной хламидке до пят и высокой короткополой шляпе, напоминающей колпак. Он что-то быстро говорил, держа перед собой большой стеклянный шар и размахивая свободной рукой. Время от времени он дергал великана зарукав куртки и тыкал пальцем в свой шар.

Помимо этих троих, на поляне присутствовали еще человек двадцать — двадцать пять, причем двое из них держали на поводках восьмерых здоровенных собак. Они располагались в стороне от своего рыжего предводителя, или хозяина, явно дожидаясь его команды к действию. Неподалеку от этой компании под присмотром трех конюхов находились заседланные лошади. Кроме того, две пары верховых медленно объезжали поляну по периметру, вглядываясь в окружающую поляну чащу.

Едва я закончил ознакомление с расстановкой вражеских сил, как одна из патрульных пар приблизилась к тому месту, где притаилась моя Дымка. До меня донеслись короткие фразы едва слышного разговора:

— Скорее бы уже старик определил, где прячется этот чужак.

— Да, обычно Марлок справлялся с этим делом быстрее. Что-то у него сегодня не получается.

— Если так дальше пойдет, дан заставит нас охотится на самого Марлока. — В голосе говорившего просквозила насмешка.

— Это, может быть, было бы поинтересней, чем травить очередного бедолагу.

— Ну не знаю, что это за бедолага, но слышал, он появился со стороны Тролльих гор, так что вряд ли его удастся быстро затравить, наверняка придется погоняться за ним по лесу.

— Мне все равно, кого гонять по лесу, — ответил его спутник, — только бы быстрее эта охота закончилась.

— А ты куда-то торопишься?

— Не «куда-то», а к «кому-то»! — В этом ответе явственно прозвучало гордое самодовольство. — Данесса Кона обратила на меня внимание!

— Бедняга! — насмешливо посочувствовал гордецу его товарищ. — Тебе бы надо было перенести свидание на завтра...

— Почему?

— Данесса Кона, да еще после охоты — это ж невыносимые нагрузки.

— Ничего, я сейчас в отличной форме.

Пара удалилась от меня, так что я перестал разбирать, о чем они говорили, но довольно скоро к моему укрытию приблизилась вторая пара, и я услышал еще один тихий разговор:

— Ты слышал, наша сегодняшняя дичь пришла со стороны Тролльих гор.

— Думаешь, это тролль?

— Нет, тролли хоть и дурные, но не настолько, чтобы самим лезть под сияющую стрелу. И к тому же днем они от своих гор не уходят.

— Тогда кто?

— Я думаю, кто-нибудь из извергов дана Тона спасся.

— Ну-у-у... После битвы прошло уже двадцать дней, если кто уцелел бы, то вышел раньше.

— А может, он у троллей был?

— Неужели ты думаешь, что тролли упустили бы свою добычу? Они его уже давно бы принесли в жертву.

— И все-таки человек, пересекший Тролльи горы, мог бы рассчитывать на более теплый прием. Уж во всяком случае, не оказаться в положении... дичи.

— Это ты скажи мощному дану Коггу. — В голосе говорившего промелькнула насмешка. — Может, он прислушается к твоему мнению...

И эта пара проехала мимо.

Теперь меня заинтересовал старик со стеклянным шаром, как я понял, местный маг. Надо было бы послушать, что он там нашептывает своему господину.

Однако подъехать поближе я не решился, несмотря на то что меня вместе с Пурпурной Дымкой прикрывал магический полог. У меня в запасе были другие способы услышать интересующий меня разговор. Отщипнув от своего магического кокона крохотную часть Силы, я сформировал тоненький жгут и протянул его до интересовавшей меня пары. Теперь я мог и слышать их, и видеть, чем они занимаются.

— Нет, господин мощный дан, — скороговоркой бормотал маг, — ваша добыча все еще в пределах вашего лена! Видите эту золотистую искру, она прекрасно видна, и она приближается к центру! А это значит, что чужой, посмевший без вашего дозволения переступить границу ваших владений, все глубже заходит в них, все ближе подходит к нам, и значит...

— И значит, — перебил его хриплый бас дана Когга, — что если я через сто вздохов не получу от своих людей сообщения, что они видят этого чужого, мы будем охотиться на тебя!!!

— Как прикажет господин, — невозмутимо ответил Марлок, — если господину мощному дану не жаль своих людей, я готов принять участие в охоте.

Когг бросил на своего мага косой взгляд и недовольно пробурчал:

— Я сказал — через сто вздохов. Смельчак... Смотри лучше за своим шаром.

Несколько секунд они молчали, а затем дан снова хрипло пророкотал:

— Узнать, за кем именно мы охотимся, тебе так и не удалось?

— Нет, господин мощный дан, — прежней скороговоркой ответил Марлок, — я пытался несколько раз, но у меня получается нечто совершенно невозможное.

— Что невозможное?! — рыкнул Когг.

— Нечто мертвое, хищное, очень опасное и... э-э-э... магическое.

— Ну намешал! — усмехнулся дан. — Мертвое... магическое... Для мертвого оно слишком быстро передвигается, а для магического слишком похоже на человека!

— Да, господин мощный дан, вы правы, это безусловно человек, но...

— Значит, он не мертвый и не магический! — хрипло отрезал дан. — Ну а уж хищный и опасный, так это даже хорошо. Интереснее будет охота!

«А что, если их подразнить? — вдруг подумал я. — Посмотрим, что они начнут делать».

Сформировав второй жгут, я протянул его к стеклянному шару и слегка подтолкнул магическую искру.

Едва дотронувшись до нее, я сразу понял, что ко мне эта искорка не имеет никакого отношения. Сначала я подумал, что она указывает на какое-то другое существо, но когда искра от моего толчка быстро поплыла к краю шара, даже не собираясь возвращаться на место, мне стало ясно, что она... просто помогает магу морочить голову мощному дану!

А нестандартное поведение магического маячка первым, как ни странно, заметил Когг. Выкинув в направлении шара здоровенную ручищу с указующим перстом, он заорал во всю глотку:

— Смотри, моя добыча собирается сбежать!!!

Впрочем, Марлок тоже заметил необычное поведение своего «прибора», только оно застало его врасплох, и потому он слегка растерялся. Правда, тут же нашел выход:

— Ваша добыча, господин мощный дан, действительно пытается удрать, видимо, кто-то ее спугнул. Но я попробую ее остановить.

— И я попробую! — гаркнул Когг. — Вильт, кто дежурит у Совиной скалы?

Один из стоявших неподалеку людей вскинул голову и быстро ответил красивым, мелодичным голосом:

— Крот и Носатый, господин мощный дан.

— Труби, что они упускают добычу! Если чужой уйдет, то я прикажу распять обоих на скале и напущу на них белых муравьев!

Вильт вскинул к губам странного вида трубу, и над поляной поплыл долгий тоскливый металлический вопль.

Несколько минут спустя в ответ этому воплю прозвучал не менее тоскливый звук, только звучал он как-то... деревянно.

— Что там у них? — гаркнул мощный дан.

Вильт в ответ чуть приподнял бровь и пожал плечами:

— Крот отвечает, что в их секторе никого нет.

Огненная грива Когга метнулась в сторону, и его водянистые глаза уставились на Марлока. А тот, в свою очередь, выпученными глазами разглядывал свой шар, в котором золотистая искра, подчиняясь моему новому толчку, плавала уже в совершенно другой стороне.

— Слушай... шарлатан, мне кажется, ты решил морочить мне голову? — в ярости прошипел дан.

— Нет, господин мощный дан, — торопливо, брызгая на свою хламидку слюной, забормотал маг. — Как я могу себе позволить такое нечестивство? Разве я враг самому себе или не знаю, что меня ждет в случае неповиновения? Просто господин мощный дан должен вспомнить, что я предупреждал его о... э-э-э... магической сути проникшего в лен чужого. Сейчас как раз мы наблюдаем проявление этой сути. Видимо, чужой каким-то образом смог перенестись в другую... э-э-э... местность. Но он все еще не покинул ваш лен, и я постараюсь его привязать...

— Привязать — это мысль! — хрипло перебил его мощный дан. — Только мне кажется, что привязать надо тебя. Привязать к хорошему толстому дереву и устроить соревнования лучников. Я даже знаю условия этих интереснейших соревнований — тот, кто в тебя не попадет, будет бит кнутом, а тот, кто тебя убьет, будет распят на стене замка! И каждая десятая стрела, точно посланная в цель любым из лучников, будет отмечена золотой маркой!

Когг сделал паузу, а затем злорадно поинтересовался:

— И учти, руки у тебя будут связаны, а во рту будет кляп! Как тебе нравится такое состязание?

Марлок побледнел, но ответил достаточно спокойно:

— Если господину мощному дану угодно, я выдержу и это испытание. Господин мощный дан знает, что я в любом случае должен находиться около него.

— Знаю, — рявкнул в ответ Когг. — Должен находиться рядом, но не водить меня за нос! А сегодня ты чуть было не сорвал мою охоту!!!

— Но, господин мощный дан... — зачастил старый маг, однако хозяин его уже не слушал. Повернувшись в сторону своих придворных, он зычно заорал:

— Вильт, прикажи вынести пленников, будем охотиться на них!

Вильт снова вскинул свою трубу и издал короткий мелодичный звук.

С минуту ничего не происходило, а затем из-за деревьев, с противоположного конца поляны выехала странная короткая повозка на двух колесах. На колесной оси этого транспортного средства была укреплена большая деревянная клетка, в которой сидели, прижавшись друг к другу спинами, двое... гномов.

Правда, поначалу я принял их за обычных, человечьих уродцев-горбунов. Гномы — народец самодостаточный, гордый и опрятный, а эти двое были одеты в какое-то рванье, лишь отдаленно напоминающее длинные рубахи, штанов у них вовсе не было, так же как не было головных уборов и обуви. И только взгляды, бросаемые по сторонам сквозь всклоченные, падающие налицо волосы, выдавали несгибаемые гномьи натуры. А кроме того, вряд ли обычным уродцам стали бы стягивать руки за спиной и надевать на голые ноги здоровенные кандалы.

Двое приближенных, а может быть, слуг, быстро развязали веревки, удерживавшие клетку на повозке, и сняли ее. Затем грубо вытащили из нее гномов и поволокли их к своему господину.

Тот с высоты своего роста оглядел малышей и... расхохотался. Отсмеявшись, он чуть наклонился и обратился к пленникам:

— Ну вот пришла и ваша очередь!

В этот момент всклоченная борода одного из гномов дрогнула, и он неожиданно плюнул, да так, что густая коричневая слюна угодила мощному дану точно в глаз!

«Ну все! — обреченно подумал я. — Сейчас он обоих просто порвет голыми руками!»

Однако дан совершенно спокойно вытерся рукавом своей куртки и с хищной улыбкой продолжил:

— Вам не удастся вывести меня из себя и получить быструю смерть. Я обещал, что вы будете умирать медленно и мучительно, и сдержу свое обещание. Сейчас вас развяжут и... отпустят.

Гномы молча переглянулись, а Когг продолжал:

— Я буду ждать двадцать вздохов, а затем мы начнем вас травить. Посмотрим, на что способны хваленые равнинные гномы.

— А может быть, не стоит нас развязывать? — неожиданно спросил один из гномов гулким басом. — Травить безоружных и связанных безопасней, чем травить просто безоружных.

— Зато это не так интересно. — ухмыльнулся в ответ Когг. Рыжий великан сделал знак державшим гномов слугам, и те принялись освобождать малышей, а сам мощный дан направился к своей лошади и через пару секунд был в седле. Поправив на поясе длинный охотничий нож, мощный дан взял у пажа колчан, вытащил из него лук, в сам колчан вместе со стрелами перебросил через плечо. Изготовившись таким образом, он махнул рукой слугам: — Отпускайте!

Слуги отомкнули на гномах ножные кандалы и, прихватив с собой цепи и веревки, бросились в сторону противоположной опушки, к повозке.

Гномы повели плечами, потерли огромными ладонями свои распухшие запястья и неторопливо направились клесу... точно в мою сторону. Я тронул Дымку и отъехал чуть глубже в лес. Спустя несколько секунд между деревьями мелькнули рваные рубахи гномов.

Оказавшись между деревьями, малыши пошли гораздо быстрее, хотя и не переходили на бег. Я следовал за ними, прикидывая, сколько это будет — двадцать вздохов. Выходило, что не так уж и много. На мой взгляд, гномам следовало поторапливаться, если они хотели спастись.

Но тут два оборванца заговорили, и я понял, что спастись они и не надеются.

— До скал нам не добраться, — пробасил тот, что предлагал дану не развязывать их, — а здесь под землю далеко не уйдешь, отроют.

— Нам бы по дубинке сварганить, — ответил второй неожиданно высоким писклявым голосом, — можно было бы пободаться.

— Ага, пободаешься... дубинкой против лука, — пробасил первый.

— Ну что ты вечно ноешь, Кнуре, то тебе не так, это тебе не так, — запищал второй.

— Ничего я не ною, — покачал головой Кнуре, — но и не строю бессмысленных планов, как ты. Думаешь, мне не хочется достать дубинкой этого рыжего переростка? Но я же понимаю, что это невозможно.

— Чего не возможно?! — возразил второй. — Нам бы дубинки достать да заросли погуще найти, вот там, где их луки ничего не будут стоить, мы и могли бы... пободаться! Мечей-то у них нет!

И вдруг он наклонился и выволок из-под слежавшейся листвы здоровенный сук, раза в два выше собственного роста.

— Во! Как раз то, что надо!

— Гнилой... — буркнул басом Кнуре.

Пискля размахнулся своей находкой и грохнул по стволу стоявшего рядом дерева. Сук, вопреки прогнозам Кнуре, выдержал, а по роще прокатился глухой стон.

— Ничего не гнилой! — радостно пропищал вооружившийся гном. — Щас и тебе такой же отыщем...

В этот момент над лесом проплыл тоскливый вой трубы и послышался собачий лай. Охота началась!

Тем не менее гномы остались внешне спокойными. Переглянувшись, они перешли на неторопливый бег, но при крохотном росте это мало повлияло на скорость их передвижения. На бегу они не смотрели себе под ноги, а пристально оглядывали окрестности. Через несколько секунд они, не сговариваясь, повернули направо и помчались к видневшимся между деревьями зарослям кустарника.

Едва гномы исчезли в кустах, как между деревьями замелькали псы. Судя по их целеустремленности, они прекрасно знали, в какую сторону направлять свой бег, а вот всадников пока еще не было видно.

«Быстро, однако, закончилась охота дана Когга», — подумал я, отъезжая немного в сторону. Восемь волкодавов окружили кустарник, в котором скрылись гномы, и громким, хриплым лаем возвестили о выполнении своей задачи. И тут мне в голову пришла интересная мысль. Не то чтобы я очень хотел спасти оборванных малышей, хотя мне и было их жалко, скорее мне было интересно поведение рыжего дана в запутанной ситуации. Поэтому я решил подбросить ему задачку.

Пришпорив Дымку, я послал ее навстречу охотникам. Избегая встречи с основной группой, я забирал левее, мне необходимо было отыскать охотника-одиночку. И скоро я своего добился — между деревьями мелькнул всадник, явно торопившийся на звук собачьего лая. Я немедленно развеял окутывающую меня магическую пелену и громко свистнул. Всадник, естественно, тут же осадил лошадь и оглянулся. Я выехал на открытое место, а затем спокойно развернулся и снова скрылся за деревьями.

Придворный мощного дана Когга застыл на месте, словно не веря своим глазам, а затем припустился было за мной следом. Однако, снова увидев меня, он резко остановил лошадь, а затем повернул ее и что есть мочи понесся... Куда?

Я снова произнес заклинание Полога и послал Призрачную Дымку следом за всадником.

Вот тут моя лошадка себя и показала. Все той же, казалось бы, неспешной рысью она без труда настигла скакавшую галопом лошадь и неслышно пошла рядом. Через пару минут мы настигли основную группу охотников, окружавшую рыжего Когга, они уже приближались к зарослям кустов, в которых спрятались гномы.

Едваувидев своего господина, придворный Когга заорал во весь голос:

— Господин мощный дан!!! Господин мощный дан!!! Я видел только что сияющего дана Тона.

Рыжий гигант, услышав такое сообщение, мгновенно поднял своего битюга на дыбы и развернул его на одном месте.

— Где? — взревел он, хватая подскакавшего придворного за воротник. — Где ты его видел?

— Вот здесь, в лесу, — полупридушенно просипел придворный, пытаясь повернуться в седле и тыча себе за спину свободной рукой.

В этот момент из-за деревьев показался Марлок. Колотя пятками в бока своей малорослой лошадки, он кричал высоким фальцетом:

— Господин мощный дан, чужак снова вернулся! Он снова где-то рядом с нами!

— Веди!!! — рявкнул Когг, отпуская воротник своего клеврета и не обращая внимания на вопли мага.

— Господин высокий дан, а как же гномы... — неожиданно подал голос стоявший рядом Вильт, — мы же их почти настигли...

— Какие гномы?! — прохрипел мощный дан. — Ты разве не слышал, кто пожаловал к нам в гости?! Оставь пару собак, чтобы малыши не скрылись, мы с ними потом разберемся!

— Я осмелюсь напомнить, господин высокий дан, — все тем же совершенно спокойным голосом проговорил Вильт, — что мы имеем совершенно достоверные данные о том, что сияющий дан Тон погиб в Тролльих горах... Возможно, Трито видел... э-э-э... призрак сияющего дана...

Он внимательно посмотрел на всадника, принесшего столь невероятную весть, и с тонкой усмешкой добавил:

— А вообще-то он с самого утра жалуется на голову... После вчерашнего ужина она у него не слишком хорошо варит.

Рыжий дан шумно выдохнул и уперся тяжелым взглядом в лицо несчастного Трито.

С минуту помолчав, Когг хрипло поинтересовался:

— Может, у тебя, малыш, действительно, видения с похмелья?

— Господин мощный дан, я же... это... догнал его, — умоляющим голосом пролепетал Трито.

— Что значит, — догнал? — переспросил внезапно успокоившийся дан.

— Ну... Когда я его увидел, я тоже сначала подумал, что у меня... эти... видения... Тогда я поехал за ним и... снова его увидел.

— Увидел, значит. И как же он выглядел?

— Да как всегда. В своих кровавых доспехах, с мечом за плечом и секирой у седла.

— Он был пеший?

— Нет он ехал на лошади.

— На гнедом жеребце. — В голосе Когга не было вопроса, он просто констатировал всем известный факт.

— Нет, — пролепетал в ответ Трито, — у него была такая... красноватая лошадь.

Тут он, словно вспомнив нечто совершенно невероятное, вскинул на своего господина совсем уже безумный взгляд и выдохнул:

— Прозрачная такая!..

Дан Когг не сводил с говорившего проницательного взгляда, как будто старался проникнуть в некий тайный смысл его слов, а может быть, его видений. И тут из-под его локтя вынырнул Марлок и негромко затараторил:

— Господин мощный дан, это, конечно же, тот самый чужак, появления которого мы ждали! А лошадь его — это та магическая составляющая, о которой я вам твердил. Возможно, эта самая магическая лошадь и переносит чужака из конца в конец твоего лена.

Наконец дан обратил на него внимание и, опустив взгляд, задумчиво переспросил:

— Так что же это — сияющий дан Тон не погиб да к тому же обзавелся какой-то магической лошадью? Или это все-таки его неупокоенный призрак бродит по земле?

И, не дожидаясь ответов на свои вопросы, он снова взглянул на испуганного Трито.

— Веди. Показывай, где ты его встретил.

Тот развернул свою лошадь и двинулся к месту нашей встречи. Вся кавалькада, возглавляемая Коггом, последовала за ним. Сам дан оглянулся и, найдя глазами Вильта, приказал:

— Позаботься о гномах. Мы, я думаю, скоро вернемся и продолжим свою потеху.

Вильт тут же подал знак двоим из всадников, бывшим, по всей видимости, псарями, и те остановили своих лошадей, соскочили на землю и направились к окружившим кустарник собакам. Четыре из волкодавов они взяли на повод, а другую четверку оставили на свободе.

Я дождался, когда стих топот копыт свиты Когга, отъехал поглубже в лес и развеял заклинание Полога. А затем, пустив Дымку шагом, вернулся к оставшимся у кустарника всадникам. Причем ехал я понурив голову и словно бы не обращая внимания на то, что меня окружало.

Оставшиеся с собаками люди были увлечены каким-то разговором и заметили меня не сразу. Да и лошадка моя ступала совершенно неслышно. Я успел подъехать к ним шагов на двадцать, когда один из них, бросив посреди фразы рассеянный взгляд в мою сторону, вдруг замолчал и застыл в седле, раскрыв рот. Второй, удивившись столь необычному поведению своего товарища, посмотрел в направлении его взгляда и также оторопел, но его оторопь длилась недолго. Стоило мне поднять голову и взглянуть на них в упор, он тоненько взвизгнул и, ударив свою кобылу каблуками сапог в живот, стремительно рванулся... прямо в кустарник! Его лошадь, понуждаемая удилами, врезалась в густые заросли и в этот момент над головой всадника взметнулась уже виденная мной дубина. В следующее мгновение раздался глухой удар, всадник вылетел из седла и, ломая кусты, рухнул на землю, а освободившаяся лошадь рванулась в сторону, утаскивая за собой и привязанных к седлу собак.

Грохот его падения привел в чувство второго псаря. Он вздрогнул всем телом и тоже врезал своей лошади каблуками под брюхо. Однако он не рванул, как его товарищ, в кусты с диким криком: «Он здесь!» — всадник направил свою лошадь прямо на меня и проскочил мимо, чуть ли не задев мою секиру. Я, конечно же, мог одним ударом зарубить его, но мне как-то не пришло это в голову. Не дожидаясь, пока он скроется, я двинулся в сторону кустов.

И тут на меня напали четверо оставшихся на свободе псов! Они не рассуждали, призрак я или живой человек, с каким-то утробным ворчанием они окружили мою лошадь и... И ничего не успели сделать. Каким-то неуловимым броском Пурпурная Дымка выметнула чуть в сторону и вниз свою косматую голову и... перекусила одну из собак пополам! Другой волкодав прыгнул, целясь в горло моей лошади, но в полете его встретил мой меч — я даже не сообразил, каким образом он оказался в моей руке. И тут же позади меня раздался хриплый визг. Я обернулся как раз вовремя, чтобы подставить свой длинный клинок последней собаке, прыгнувшей на круп лошади.

Только после этого я смог оглядеться. Трое из четырех псов валялись мертвыми, а четвертый дергался в траве и хрипло скулил. Судя по его распоротому брюху, Дымка достала его своей задней лапой!

Я наклонился с седла и аккуратно вытер клинок о шкуру одной из убитых собак. Затем, вложив меч в заплечные ножны, я подъехал поближе к кустам и негромко позвал:

— Эй, ребята, давайте выбирайтесь, я попробую вывезти вас в безопасное место...

И тут же из кустов раздался насмешливый бас Кнуре:

— Слышь, Пикля, нас явился спасать сам сияющий дан Тон. Что скажешь, выйдем мы из кустов?

— Нет, — отозвался писклявый Пикля, — пусть лучше он к нам лезет. Тут я его и... приласкаю!

Я, признаться, рассердился:

— Вылезайте, дураки, ваш рыжий друг Когг может вернуться в любую минуту и тогда вашим шкурам точно несдобровать!

— Ага! — пронзительно заверещал Пикля. — А если мы вылезем, то нашим шкурам, значит, сдобровать?

— Не считай нас за идиотов, сияющий дан, мы тебя ох как хорошо знаем, — пробасил Кнуре.

Тут я, признаюсь, несколько растерялся. Конечно, можно было бы просто уехать и оставить этих упрямцев их судьбе и дану Коггу, но тогда они точно погибли бы, а как их убедить, что я уже не такой кровожадный, каким был совсем недавно, я не знал.

— Но вы же видели... — неуверенно произнес я, обращаясь к кустам, — я прогнал ваших сторожей и убил собак, и все-таки вы мне не верите...

— Мы видели, что тебя боятся даже люди и что ты способен просто так зарубить даже безвредных собачек, — пробасил из кустов Кнуре.

— И вообще наших сторожей мы сами прогнали, — прибавил к сказанному Пикля своим фальцетом. — Один вон оглоушенный валяется, а второй увидел мой все сокрушающий удар, испугался и удрал!

— Значит, не вылезете? — спросил я самым рассерженным тоном. — Значит, будете сидеть в кустах и ждать, когда до вас доберется мощный рыжий Когг?!

— Если до нас доберется рыжий, то он нас... ну... может быть... порежет на кусочки, — раздумчиво ответил Кнуре, — а вот если до насдоберется благочестивый сияющий дан Тон, то... я даже представить себе не могу, чего он из нас нарежет.

И тут мне в голову пришла светлая мысль.

— А если я поклянусь, что не трону вас? Если поклянусь... Небесной Матерью?

Ответом мне было долгое молчание, а потом из кустов донесся изумленный бас:

— Ха! Да если ты поклянешься Небесной Матерью, тебя тут же на куски разорвет!

— Ну смотрите! — воскликнул я и для вящей убедительности поднял над головой раскрытую правую ладонь. — Клянусь Небесной Матерью, ее жизнью и здоровьем, что ничем не обижу прячущихся в этих кустах гномов Кнуре и Пиклю и помогу им скрыться от мощного дана Когга!

И снова наступило долгое молчание, и вдруг из кустов раздался басовитый шепот:

— Ты слышал? Он Небесной Матерью поклялся!

— И не лопнул! — ответил писклявый шепот.

«Им бы стоило поторопиться, — с тревогой подумал я, — сбежавший паренек уже, наверное, догнал своего рыжего дана и доложил, где меня можно найти».

В этот момент чуть в стороне от меня кусты осторожно раздвинулись, и между густыми ветками просунулась всклоченная голова Кнуре. Внимательно меня оглядев, он спросил:

— А ты точно сияющий дан Тон?

— Точно, точно! — торопливо подтвердил я. — Вылезайте уже, а то не успеем уйти.

— А как ты нас собираешься... спасать?

— Сядете позади меня на лошадь и скажете, куда вас отвезти.

— Тогда ты будешь знать, где нас потом искать, — заосторожничал гном.

— А вы не говорите, где живете, скажите место, в котором вы просто сможете спрятаться.

Гном с сомнением покачал головой, но именно в этот момент далеко в лесу послышался лошадиный топот. В мгновение ока оба малыша выскочили из кустов и через секунду сидели позади меня, на крупе Пурпурной Дымки. Я и охнуть не успел, как маленький кулак застучал по спине моего панциря и свистящий шепот потребовал:

— Давай погоняй свою лошадку!

— Да куда погонять-то? — переспросил я, трогая Дымку.

— К Совиной скале! — скомандовал басок.

— И где она находится? — задал я новый вопрос. Конский топот между тем звучал все ближе.

— Гони вот в этот просвет, — маленькая рука просунулась у меня под мышкой и махнула вперед, — а где сворачивать, я скажу.

Впереди, справа от зарослей кустарника, в котором прятались гномы, действительно намечался некоторый просвет, в него я и направил свою лошадку.

Несколько минут за моей спиной царила тишина, видимо, гномы прислушивались к звукам погони, а потом началось перешептывание.

— Слышь, Кнуре, странная какая-то лошадь у этого дана. Красная и... прозрачная.

— Не красная, а пурпурная. И не прозрачная, а... призрачная.

— Прозрачная, призрачная — какая разница! Я и так-то на лошадях ездить боюсь — высоко, а тут еще и все камни под тобой видны.

— А под тобой будто не видны? — обиделся Кнуре.

— И подо мной видны, — согласился Пикля. — Я и говорю — странная лошадь.

— У странного дана странная лошадь, — глубокомысленно заявил Кнуре, — что ж тут странного?

Они снова замолчали, а через несколько минут в бок моего панциря снова стукнул маленький кулачок.

— Ну? — не оглядываясь, спросил я.

— Слушай, сияющий дан Тон, где ты такую ходкую лошадку отыскал? Смотри, и не торопится, а бежит, как бешеный единорог!

— Где отыскал, где отыскал, — раздраженно ответил я, — сам сделал!

За моей спиной испуганно замолкли.

Раздражение мое было вызвано тем, что просвет, на который мне указали гномы, оказался обманчивым. Деревья снова плотно сомкнулись, и мы ехали в самой дремучей чащобе, какую я только мог себе представить. Спустя несколько минут уже я задал гномам вопрос:

— Слушайте, ребята, мы правильно едем-то?

— Правильно, правильно, — тут же ответил Кнуре, — вон уже видна сгоревшая сосна — около нее как раз проходит тропинка. Свернешь направо, а там до Совиной скалы рукой подать.

И тут я вспомнил:

— Так ведь у Совиной скалы сторожат!

— Кто? — немедленно отозвался Кнуре.

— Эти... как их... — я напряг память, — Крот и Носатый!

— Убью гадов!!! — во всю глотку заверещал Пикля.

«Ого! — Я даже вздрогнул. — Какой злобный, кровожадный гном!»

И тут же раздалось басовитое шипение Кнуре:

— Тихо ты, убийца! Чего орешь на весь лес, хочешь, чтобы эти паразиты тебя услышали? И чем ты их убивать собираешься, кулаком? Ты ведь даже свою дубину потерял.

— Да ведь они... они... они... — почти рыдая пищал Пикля.

— Знаю, что они, — снова оборвал его Кнуре. — Только сейчас наша задача живыми домой добраться. А там посмотрим.

Тут я не выдержал — чуть развернувшись в седле, я негромко спросил:

— Что они, Пикля? Что тебе сделали Крот и Носатый?

Но гномы мне не ответили. За моей спиной было тихо, словно два малыша притаились в засаде. Я вздохнул и не стал повторять свой вопрос.

У сожженной сосны, обгоревшей, кстати, весьма странно — метров пять от комля были совершенно не тронуты, а середина ствола была обуглена так, что было непонятно, на чем держится зеленая верхушка, так вот, у сожженной сосны действительно пробегала едва заметная тропка. Я свернул, как было сказано, направо, и Дымка ходко двинулась дальше по тропке. Через несколько сотен метров лес начал редеть, а скоро деревья и вовсе расступились опушкой. Мы выехали на открытое пространство и сразу же увидели Совиную скалу, она действительно была похожа на огромную бурую взъерошенную сову, присевшую переждать день. Рядом со скалой я заметил двух всадников.

Нет, трех!

Гномы, по всей видимости, тоже увидели их, потому что писклявый Пикля тут же поинтересовался:

— Сияющий дан, ты нас специально вводил в заблуждение или сам ничего не знал?

Но за меня вступился основательный Кнуре:

— Что значит, — ничего? Кое-что он знал. А ошибиться... на одного... каждый может. Ты сам, что ли, не ошибался?

— Во всяком случае, двое из них — Крот и Носатый, — проговорил я, — а вот кто третий, мы сейчас узнаем. А вы, пожалуйста, помалкивайте, и тогда мы проедем незамеченными.

Пикля начал что-то говорить, но Кнуре резко его оборвал, и за моей спиной воцарилась тишина. А я тем временем снова произнес заклинание Полога, укрыв магической пеленой и себя, и свою лошадь, и, конечно же, своих пассажиров. Затем я тронул Дымку, и она неторопливо двинулась в направлении скалы.

Стража, поставленная мощным данном Коггом, медленно приближалась. Постепенно я начал различать экипировку всадников и понял, что двое из троих — воины, на них были надеты легкие пластинчатые доспехи, прикрывавшие туловище и руки, штаны, по всей видимости, кожаные и высокие сапоги. На головах у них красовались шлемы, похожие на ведра, без забрал, так что были видны лица. Из вооружения я заметил мечи и луки. Но больше меня заинтересовал третий всадник, он был невысок, одет во что-то темное, восседал на невысокой лошади и показался мне странно знакомым. Все трое держались вместе, и оба воина то и дело поднимались на стременах, пристально оглядывая окрестности.

Мы подъехали еще ближе, чтобы попасть к Совиной скале, нам надо было прошмыгнуть буквально под носом у стражи, но я твердо надеялся на свой Полог и бесшумную рысь Пурпурной Дымки. Однако, когда до заставы осталось метров сто, темный всадник поднял руку и что-то крикнул, указывая точно на нас.

Именно в этот момент я и узнал низкорослого, это был маг Марлок.

Крот и Носатый выхватили свои мечи и, пригнувшись в седлах, послали было своих лошадей в нашу сторону, но Марлок остановил их пронзительным визгом:

— Стойте!!! Я развею призрак, а вы схватите гномов!!!

И словно в ответ на этот визг из-за моей спины послышался другой визг:

— Убью!!!

Тут я почувствовал, как из ножен на моем поясе выдернули кинжал.

Тем временем Крот и Носатый осадили лошадей, а Марлок принялся что-то бормотать и размахивать руками. Я не слишком понимал, чем он там занимается, но на всякий случай до предела уплотнил свой магический кокон и сформировал несколько крошечных сгустков Силы.

И только тут до меня дошло, что нас увидели, несмотря на окутывающую нас магическую пелену. Причем увидели... простые солдаты!!!

В этот момент с пальцев мага посыпались оранжевые искры, исходившие плотным оранжевым дымом. Искры гасли, не долетев до земли, а дым, не рассеиваясь в воздухе, зависал над землей плотным одеялом двухметровой толщины, и внутри него просверкивали огненные зигзаги. Когда это одеяло стало огромным, Марлок набрал полную грудь воздуха и дунул в нашу сторону. Густой оранжевый туман медленно поплыл к нам. Марлок все дул и дул, стараясь, по всей видимости, как можно сильнее разогнать свое облако, а я лихорадочно перебирал свой магический арсенал, пытаясь подобрать контрзаклинание.

И тут за моей спиной снова раздались голоса.

Басом:

— Кажется, нас заметили.

Фальцетом:

— Еще как заметили.

Басом:

— Мне кажется, мы можем попробовать подобраться поближе к тем двум негодяям под этим... облачком.

Фальцетом:

— И убить.

Басом:

— У них мечи и... луки.

Фальцетом:

— У меня тоже меч есть. Убью!

Басом:

— Второй раз мы им не дадимся!

— Тихо, — рявкнул я, — и не вздумайте слезать на землю! Предоставьте это дело мне!

Я сложил пальцы правой руки в некую довольно замысловатую фигуру, прошептал заклинание Испепеляющего Пламени и плюнул в сторону облака.

Сформированные мной сгустки Силы вспыхнули в воздухе бенгальскими огнями и, оставляя за собой хвосты белого дыма, рванулись к оранжевому облаку, находившемуся уже метрах в тридцати от нас.

Шесть ослепительно белых огней канули в оранжевую муть, и несколько долгих секунд ничего не происходило, а затем раздалось резкое шипение, и из середины оранжевого облака в небо ударил столб белого пламени. Облако дрогнуло и вдруг стало стремительно втягиваться само в себя, как будто внутри него включили гигантский пылесос. Спустя несколько мгновений от облака ничего не осталось, а пылавший в небе белый факел медленно, словно бы нехотя, погас.

В этот момент я развеял за ненадобностью свою магическую пелену и потянул из-за спины меч, считая, что теперь моими главными противниками будут два вооруженных всадника.

Но я ошибся!

— Ага!!! — взвизгнул придворный маг Когга. — Мне удалось вырвать призрак из покрова Небесной Кары!!! Теперь он бессилен и я отправлю его в небытие!!! Возьмите гномов, призрак вам не помеха!!!

Визг Марлока был и нам ясно слышен, а для двух находившихся рядом с ним всадников он, видимо, стал просто гласом Божьим. Они взмахнули мечами и пустили лошадей вскачь. Сам же Марлок взметнул вверх руки, и вдруг его лошадь стала... подниматься в небо! Быстро перебирая ногами, невысокая темная лошадка забиралась все выше и выше, а темный маг, восседавший у нее на спине, уже плел какое-то новое заклинание. Только теперь я понял, каким образом он оказался у Совиной скалы раньше нас.

Выхватив из своего магического кокона солидный кусок, я швырнул его навстречу летящей лошади колдуна. Когда выброшенная мной Сила окутала летящего всадника, я приказал ей уплотниться, а затем... вернуться к моему кокону.

Видели бы вы результат!!!

Темный всадник, только что паривший в небесах и готовивший мощный магический удар, рухнул вниз, словно его смахнула с неба некая невидимая, но могущественная длань. В нескольких метрах от земли Морлок вывалился из седла, а перед самым ударом о землю его фигура словно бы зависла в воздухе, пытаясь смягчить падение. Но...

Первой в короткую жесткую траву рухнула лошадка, а следом за ней упало тело мага. Лошадь сразу же исчезла из поля моего зрения, а темная фигура мага несколько раз дернулась и затихла неподвижным плоским пятном.

Крот и Носатый были в момент падения Морлока метрах в пятнадцати от меня. По какому-то совпадению маг свалился чуть ли не под ноги их лошадям, и в тот же момент оба всадника резко натянули, поводья останавливая стремительный бег своих скакунов. Не доскакав метров десять, они застыли, и их лица исказил ужас. Правый, не знаю, кто это был — Крот или Носатый, хрипло просипел побелевшими губами:

— Да ведь это сияющий дан Тон!!! — После чего оба, не сговариваясь, развернулись и бросились наутек.

— Догоняй!!! Догоняй же!!! — раздался за моей спиной оглушающий визг Пикли.

И вдруг он спрыгнул на землю и бросился вдогонку за скачущими лошадьми, размахивая стянутым у меня кинжалом и вопя что есть мочи:

— Стойте!!! Стойте, негодяи!! Стойте, трусы, примите смерть, как подобает мужчинам!!!

Впрочем, погоня малыша-гнома была с самого начала обречена на неудачу, его коротеньким ножкам невозможно было тягаться с лошадиным галопом, а оскорбительные вопли нисколько не подействовали на удиравших всадников. Шагов через двадцать Пикля остановился и... повалился в траву, рыдая.

Через секунду Кнуре оказался рядом со своим другом, опустился на одно колено и принялся молча гладить Пиклю по спине.

Я тоже спрыгнул на землю и подошел к гномам. Кнуре сурово взглянул на меня, и я, смутившись, спросил:

— Что это с ним?

Кнуре вздохнул, покачал головой, потом встал и шагнул в сторону, делая мне знак следовать за ним. Мы отошли шагов на пять от рыдающего гнома, и Кнуре тихо заговорил:

— Ты нас спас, и я тебе расскажу, хоть ты и... человек.

Он бросил хмурый взгляд на своего друга и после паузы продолжил:

— Мы оказались во владениях мощного дана Когга случайно, шли вдоль очень богатой золотой жилы. Жадность нас заморочила. С нами была подруга Пикли, очень уж ему хотелось перед ней похвастать своим мастерством. И как раз у Совиной скалы у нас кончилась еда. Ну Една, это его подругу так звали, Една и решила выбраться на поверхность, поискать чего-нибудь съедобного. Тут ее Крот и Носатый поймали.

Кнуре замолчал и, посмотрев належавшего Пиклю, вздохнул.

— Вы пошли на выручку? — догадался я.

Кнуре кивнул косматой головой и горестно посмотрел на меня:

— Не мог же я его одного отпустить. А оружия у нас, кроме обушков, никакого не было. В общем, нас тоже схватили.

— Значит, Една осталась у Когга... — задумчиво проговорил я.

Но Кнуре отрицательно покачал головой:

— Они ее замучили. Крот и Носатый. Прямо на наших глазах. А потом сожгли.

У меня в горле вырос жесткий, колючий ком, но, прорывая его, я прохрипел:

— За что?!

Кнуре снова опустил голову и тихо проговорил:

— Ни за что. Просто потому, что они... люди.

Потом он глубоко вздохнул и громко сказал:

— Ладно, ты, сияющий дан Тон, выполнил свое обещание. Отсюда мы уж как-нибудь сами доберемся до дома. А ты езжай по своим делам.

Он бросил на меня быстрый взгляд и смущенно добавил:

— Ну, конечно, если ты хочешь за свою услугу золота, там, или камушков, мы можем...

— Мне ничего не надо, — тихо прохрипел я, в моей голове колокольным звоном отдавались его слова «Просто потому, что они люди!»

Кнуре кивнул, молча повернулся и побрел к своему товарищу.

Пикля, видимо, успел успокоиться, потому что стоило Кнуре приблизиться, как маленький гном медленно поднялся на ноги и неуклюже принялся вытирать лицо. Кнуре что-то тихо сказал ему, и Пикля бросил через плечо быстрый взгляд в мою сторону.

Я стоял совершенно неподвижно, пытаясь осмыслить только что услышанную историю. Она просто не укладывалась в моем мозгу.

Кнуре между тем продолжал что-то втолковывать Пикле. Наконец Пикля резко махнул рукой и, развернувшись, быстро направился в мою сторону. Подойдя, он сначала протянул мне кинжал, а затем взял мою левую руку, с явным усилием развернул ее ладонью вверх и, вложив в кованую перчатку четыре очень крупных разноцветных камушка, сжал мои пальцы в кулак.

— Это я для нее нашел. Теперь это для тебя. Спасибо и... прощай.

Он быстро развернулся и бросился бегом к своему другу.

Они уходили в сторону Совиной скалы не оглядываясь, и их драные лохмотья развевались на легком ветерке. А я смотрел им вслед и... рыдал, хотя моих слез никто не видел. Я оплакивал незнакомую мне Едну и малознакомого Пиклю и... людей, которые могут замучить живое существо «просто потому, что они люди».

И тут за моей спиной раздался знакомый голос, громко распевавший:

Веселый дан на свете жил,
Пил пиво, мясо жрал,
И никогда он не тужил,
Со всей округою дружил,
А женщин обожал.
Но срок пришел, и час пробил,
В гробу роскошном дан почил...

Я обернулся и увидел, что ко мне странной танцующей походкой приближается Фрик, и в руках он держит ту самую дубину, которую Пикля потерял, выбираясь из кустов. Увидев, что я заметил его, Фрик оборвал свою песню и громко крикнул:

Ну что, мой сияющий дан,
Обет, что тобою однажды был дан,
Надеюсь, ты свято блюдешь?
И скоро ль под тучами этими
Ни тролля, ни гнома, ни бага, ни нежити
С огнем белым днем не найдешь?!

Поверите, я даже обрадовался появлению этого полоумного экс-шута. Правда, эта его поэзия...

— Слушай, Фрик, ты не мог бы говорить прозой, — с усмешкой попросил я. — От твоей поэзии меня корежит!

— Ну, раз ты не понимаешь высокого штиля, изволь, — он снова обрадовал меня своей неповторимой улыбкой, — я буду говорить низкой прозой! Но, во-первых, только когда мы будем вдвоем, ибо я не хочу из-за твоих низменных вкусов терять свое перерождение, а во-вторых, за это ты позволишь мне тебя сопровождать... когда я сам этого захочу.

— Вот так! — с новой усмешкой воскликнул я. — Сияющему дану Высокого данства ставит условия... неизвестно кто!

— Ты не прав, — покрутил головой Фрик, — трупу сияющего дана Высокого данства ставит условия будущий гений Высокого данства и его классик!

— Почему ты упорно называешь меня трупом, мертвецом, хотя отлично видишь, что я вполне жив?

— Хм... Мало ли что я вижу. Посуда сам — высший дан, твой господин, объявил семидневный траур по сияющему дану Тону — значит, сияющий дан Тон мертв! Супруга сияющего дана Тона, сияющая дана Хольна, надела траур и подыскивает для себя новую партию — значит, сияющий дан Тон мертв! Черные изверги, гвардейцы сияющего дана Тона, избрали себе нового командира — значит, сияющий дан Тон мертв! Так кто же ты, если не труп, не мертвец?!

— Но, согласись, стоит мне появиться перед высшим даном, встретиться с моей женой, показаться моим черным извергам, и меня тотчас признают живым, а весть о моей смерти объявят ошибочной! — произнес я, усаживаясь в седло.

Фрик склонил голову к левому плечу и задумчиво продекламировал:

Слово — скрытой мысли жесткая короста,
Кто поверит слову — нет таких людей!
В этом мире, друг мой, умереть так просто,
Вот воскреснуть, знаешь, будет потрудней!

Я долго смотрел на экс-шута с высоты своего положения, а потом медленно проговорил:

— Посмотрим. Надеюсь, ты подскажешь, как мне добраться до столицы... э-э-э... Высокого данства?

— А зачем тебе понадобилось в столицу? — ответил вопросом на вопрос Фрик.

— Я надеюсь найти там высшего дана, свою жену и своих гвардейцев.

— Чтобы предстать перед высшим даном, надо отправляться в его летнюю резиденцию. Но еще неизвестно, дадут ли тебе аудиенцию. Чтобы встретиться с твоей женой, придется ехать в твое... в ее поместье на берегу Святого океана. Но еще неизвестно, захочет ли она видеть какого-то самозванца, она ведь в трауре. Чтобы найти остатки твоей гвардии надо... Я даже не знаю, где сейчас орудуют твои бандиты!

Он посмотрел на меня снизу вверх, снова улыбнулся и спросил:

— Так куда ты хочешь ехать?

— В летнюю резиденцию высшего дана! — немедленно ответил я.

— Поехали! — пожал плечами Фрик, повернулся и потопал в сторону Совиной скалы.

Я тронул Пурпурную Дымку, и она двинулась шагом вслед за шутом.

Глава 4

... Не ешь, не говори, не пой,

Не спи, не бодрствуй, не надейся,

Тебя теперь распнет любой,

В ком есть хоть капелька злодейства...

Из «Горючих стихов» Фрика

Серый, сумрачный день скатывался стремительным вечером к ночи. Небо из светло-серого обещало вскорости превратиться в антрацитовое, ветер задул резкими холодными порывами, раскачивая подросшие деревья и шумя густой темной листвой. Земля под лапами Пурпурной Дымки стала мягкой, податливой, а трава на ней высокой и сочной. Горы остались далеко позади, а запущенный лес, через который мы держали путь, стал самым настоящим. И сырость в нем была пряной с запахом прели, и шорохи в темных лесных зарослях говорили о наличии лесной живности.

Всю дорогу от Совиной скалы до этого леса Фрик был до странности молчаливым. На все мои вопросы он отвечал односложно либо вообще отмалчивался. Только раз он негромко буркнул, что давно не покидал лена мощного дана Когга и теперь... побаивается.

Чего Фрик побаивается, я не понял, но уточнять не стал. Когда же мы въехали в этот лес, и мне стало не до разговоров. Сгустившаяся темнота, порывистый ветер, растерянный шум листвы почему-то действовали мне на нервы. Моя правая рука постоянно была напряжена, готова в любое мгновение выхватить из ножен меч.

И тут раздалось тихое заикание моего провожатого:

— Сияющий дан, езжайте прямо. На опушке этого леса должно быть село, в котором вы вполне сможете переночевать.

Я приподнялся в стременах и посмотрел вперед. Между деревьев действительно появился просвет — похоже, лес кончался. И тут до меня дошло изменение в обращении Фрика ко мне.

— А с чего это ты, нахал, вдруг перешел на «вы»? — насмешливо поинтересовался я. Однако ответом мне была тишина. Оглядевшись, я понял, что Фрик исчез.

А Пурпурная Дымка плыла вперед все той же неторопливой рысью и наконец вынесла меня на опушку. Не далее чем в полукилометре от нее виднелись золотистые огоньки в окошках довольно большого села.

За время пути я раза два-три видел вдалеке крыши селений, но Фрик старательно обходил их, отвечая на мои недоуменные вопросы загадочным хмыканьем. И вот теперь он вывел меня точно на людское поселение, а сам... скрылся.

Спустя пару десятков минут я въехал на околицу села. Сказать, что наступила ночь, было нельзя, однако улица была пустынна и тиха. Только огоньки в окнах невысоких домиков окраины указывали на наличие населения. Дымка бесшумной тенью скользила по обочине дороги, вдоль незамысловатых изгородей, обозначавших границу между общей дорогой и частными огородами жителей. Дома в отличие от наших, российских сел располагались в глубине огороженных участков и отделялись он проезжей части какими-то посадками.

Постепенно домики подрастали и становились все ближе и ближе друг к другу, а огороды исчезли. И вот моя лошадка выехала, судя по всему, на центральную площадь села.

Площадь эта была достаточно широкой, дома, окружавшие ее, были двухэтажными, причем нижние этажи были сделаны из камня. Фасады всех домов, выходивших на площадь, были темны, и только один из них светился всем первым этажом — даже входная дверь этого дома была распахнута и из нее доносился нестройный гул человеческих голосов. А посреди площади торчало нечто, отдаленно напоминающее обгорелое дерево. В желтом колеблющемся свете, падавшем из окон и двери освещенного здания, чернота этого дерева отливала странным багровым отсветом, словно по нему пробегали призраки давно потухших всполохов. И в этом неверном отсвете я вдруг заметил, что ствол дерева на высоте примерно метра обвивает тяжелая закопченная цепь.

Дымка, не дожидаясь моей команды, свернула к освещенному дому и остановилась прямо у светлого прямоугольника открытой двери.

Я оглядел фасад здания и увидел над дверью небольшую вывеску. «Вечерний отстой» было начертано на этой вывеске весьма корявыми разновеликими буквами.

«Видимо, это все-таки постоялый двор, — догадался я, — хотя название у него могло бы быть поприличнее».

Соскочив на землю, я двинулся было к дверям, но тут из них в пыль немощеной площади, чуть ли не прямо мне под ноги, вывалилась некая толстая фигура, и вслед ей раздался насмешливый голос:

— Хватит бузить, Рохля, иди домой проспись.

А другой, более властный, голос добавил:

— И до светлого выходного можешь здесь не показываться!

Толстый Рохля неуклюже поднялся на ноги, плюнул в сторону остававшейся открытой двери, повернулся и, не замечая меня, потопал прямо к черному дереву в центре площади. Проводив его взглядом, я снова повернулся к освещенным дверям и шагнул внутрь дома.

Сразу за дверью располагалась большая зала, заставленная столами, вокруг которых сидели не менее полусотни мужиков. Все они были слегка навеселе, а потому в зале стоял ровный густой гул, в котором временами слышались более звонкие вскрики. Мое появление почти не было замечено, и только когда хозяин заведения, восседавший в дальнем конце залы за невысоким прилавком, заметил меня, вскочил со своего места и помчался к входным дверям, разговоры стали стремительно стихать. Спустя несколько секунд в зале наступила изумленная тишина, а хозяин — высокий, странно худой для трактирщика молодой мужчина, приблизившись ко мне и поклонившись, проговорил:

— Сияющий дан Тон, я — вольный кхмет Смига, хозяин этого постоялого двора и член управы нашего села. Чем я могу служить вам?!

— Мне нужна постель на эту ночь, — просто ответил я. Налицо трактирщика вдруг выползла торжествующая улыбка, он оглядел зал и с новым поклоном повел рукой в сторону своего прилавка:

— Прошу, господин сияющий дан, проследовать за мной. Комната для вас уже готова.

«Это что ж получается, — с удивлением подумал я, направляясь следом за трактирщиком через залу к дальней стене, — меня здесь уже ждали?»

В дальней стене залы, позади хозяйской стойки располагалась небольшая дверь, за которой оказалась площадка лестницы, ведущей и наверх, и в подвал. Хозяин постоялого двора потопал вверх по этой лестнице в темноту второго этажа. Я с некоторым сомнением двинулся следом — мне показалось странным то, что хозяин не прихватил с собой какой-нибудь лампы, но нас уже ждали. Едва я преодолел половину пролета, как темнота наверху рассеялась, и я увидел, что на верхней площадке стоит невысокая женщина с большим, на три свечи, подсвечником в руках. Трепетные язычки огня разгоняли вечерний сумрак. Хозяин, поднявшись впереди меня, взял из рук женщины подсвечник, и та неслышно исчезла — я так и не успел ее как следует рассмотреть.

Комната, в которую привел меня хозяин, была очень большой, мне даже показалось, что она занимает чуть ли не половину этажа. Освещалась эта зала всего-навсего тремя небольшими лампами, из которых хозяин зажег всего одну, стоявшую на небольшом столике около огромной кровати. Углы этой гигантской спальни остались спрятанными в густом мраке, а ее слабо освещенная середина явила моему взору большой овальной формы стол, уставленный всевозможной едой и напитками.

Хозяин поднял над собой свой трехсвечник и громко объявил:

— Эта комната, господин сияющий дан, была подготовлена специально к вашему приезду, а ужин, естественно, ежедневно обновлялся, так что можете есть без опасений — все, что там выставлено, наисвежайшее! Поверьте, никто вас в этой комнате не побеспокоит.

Тут я не выдержал и с нескрываемой насмешкой спросил:

— Эта комната предназначена специально для меня? Значит, ты знал, что я прибуду в ваше село?

— Я... надеялся, — ответил вольный кхмет и, продолжая держать светильник высоко над собой, поклонился, — я надеялся, что, возвращаясь из Тролльих гор, вы, господин сияющий дан, не проедете мимо нашего села.

— Вот как?

Эту короткую фразу я сказал исключительно потому, что мне нечего было сказать, однако хозяин постоялого двора воспринял мой вопрос по-своему:

— Я никогда не верил, что вы, господин сияющий дан, погибли в горах. Нечистые могли разбить ваш отряд, могли даже убить всех сопровождавших вас черных извергов, но перед сияющим даном Тоном они не могли не отступить. Я верил, что вы вернетесь, что вы выйдете из гор невредимым и что наше село встретит вас с подобающими почестями. Сейчас вы отдохнете, а завтра утром мы устроим настоящий праздник!

«Так, — с некоторой даже тоской подумал я, — только праздника мне и не хватало. Еще придется произносить приветственную или благодарственную речь, и при этом я обязательно ляпну какую-нибудь глупость».

Однако лицо вольного кхмета выражало такой восторг, что у меня не повернулся язык разочаровать его отказом от обещанных празднеств.

«В конце концов, — решил я, — утро вечера мудренее, и завтра все как-нибудь образуется».

— Ну что ж, — произнес я как можно увереннее, — значит, утром я буду вас ожидать!..

Вольный кхмет сразу же уловил смысл моих слов, коротко поклонился и быстрым, чуть ли не строевым шагом покинул приготовленное для меня помещение. Я взял в руку оставленный хозяином подсвечник и обошел комнату, внимательно оглядывая ее стены. Обитые какой-то темной грубой тканью, они выглядели вполне надежными, не имеющими каких-либо потайных дверей, лазов и окошек. Три узких и высоких окна, выходивших на площадь со странным деревом, были забраны довольно частыми решетками и к тому же имели ставни, закрывавшиеся изнутри. В самом дальнем углу комнаты я обнаружил туалетный «уголок», состоявший из большого умывальника и... ночного горшка солидных размеров.

Закрыв двери и задвинув мощный засов, я полез из своих доспехов и только тут понял, что до сих пор сжимаю левый кулак. Положив руку на стол, я разжал пальцы, и на белую скатерть скатились четыре камня, подаренных мне Пиклей. Спрятав камни в карман куртки, я уселся за стол. Ужин действительно был хорош, так что я не только вполне насытился, но и еще прилично выпил, хотя, надо сказать, здешнее вино было довольно слабым и кислым. После ужина я перебрался в приготовленную постель, погасил лампу и быстро заснул.

Но и этой ночью мне не дали спокойно выспаться. В первый раз меня разбудил, как мне показалось, быстрый дробный топоток, словно мимо моей кровати пробежал ребенок в деревянных, подбитых войлоком башмачках. Я вскинулся на постели, широко раскрыв глаза, но вокруг стояла тишина и полная темнота. Даже с улицы не доносилось ни звука.

Подождав с минуту, я снова улегся, однако спустя недолгое время, я, правда, уже стал придремывать, топоток раздался снова, и на этот раз я его расслышал вполне явственно — некто весьма легконогий пробежал вдоль дальней стены.

«Интересно, что это за забеги в моей комнате? — недовольно подумал я. — Куда и... откуда можно бежать вдоль глухой стены, ведь стука двери слышно не было?»

Сон мой был нарушен, а потому я решил подождать и послушать, не произойдет ли в специально для меня подготовленной комнате еще что-либо неожиданное. Некоторое время меня окружала тишина, а затем снова послышалось дробное постукивание деревянных подошв по полу, но на этот раз оно смолкло, как мне показалось, в самой середине комнаты. И тут же послышался сердитый шепот:

— Ну что ты носишься туда-сюда? Пол под твоими пятками — прям не пол, а барабан какой-то! Вот разбудишь хозяйского гостя, он тебе пятки-то поотрывает!

Шепоток был странно высоким, словно и вправду говорил ребенок, вот только интонация была не по-детски строгой, даже суровой.

— Ничего не поотрывает, — прозвучал в ответ еще более высокий голосок, который даже и не пытался себя скрыть, звучал ясно и звонко. — Вон он, спит, как будто синего дыма напился!

— Ага, напился, как же! — снова зашептал первый голос. — Он только что сидел!

Вслед за этим последовала короткая пауза, а потом второй голосок пискнул, уже значительно тише:

— Ой!

— Так что ты давай не бегай. Или надень толстые носки.

— Носки мешают, они все время спадают, и я все время в них путаюсь.

— Путаешься, потому что бегаешь. А если будешь ходить как все, они не будут спадать.

— Будут, будут, — упрямо пискнул второй голосок и обиженно добавил: — Я тебе говорила, что носки мне нужны маленькие, а ты все: «Вырастешь, вырастешь!» А я не буду больше расти!

— Ладно, не ной! — Шепоток стал еще более суровым. — Достанем тебе носки поменьше. А сейчас не топочи, постарайся тихо ходить.

— Если я буду ходить тихо, то я буду ходить медленно. — Тоненький голосок дрожал от обиды. — А если я буду ходить медленно, я не успею перемыть всю посуду и не получу сливок. Как я тогда буду жить? Ведь ты сам сказал, что больше мы нигде не найдем хозяина, ты сам сказал, что нас больше никто не хочет кормить сливками!

В ответ на это раздался едва слышный вздох, после которого чуть потеплевший шепот произнес:

— Сказал. Так оно и есть — никто больше не хочет держать в доме брауни. Люди готовы ходить по грязному полу и сами мыть посуду, лишь бы не связываться с нами.

— Но почему?!

Голосок был полон горького недоумения, а поскольку ответа на этот вопрос не последовало, он продолжил:

— Ведь мы очень полезные, а платить нам надо совсем немного. Неужели крохотная мисочка сливок или коврижка с медом — это так много?!

— Немного, — попытался утешить шепоток, — но люди стали называть нас... м-м-м... нечистью. Проклятым народцем. И не хотят иметь с нами дела!..

— Ха! — Высокий голосок снова звучал почти в полную силу, его хозяин... или хозяйка, видимо, позабыла, что нужно соблюдать тишину. — Неужели чисть считает себя лучше нас?! Просто они жадины и... и злюки! Вон этот хозяйский гость, ему что, жалко было сливок в мисочку налить?!

— Айя, не смей так называть людей, — тут же посуровел шепоток, — а то ты не то чтобы сливками баловаться — на темное дерево попадешь!

Опять наступила тишина, и на этот раз она продолжалась очень долго. Затем снова послышался быстрый топоток, но теперь он звучал очень тихо — если бы я не прислушивался, его совсем не было бы слышно.

И тут я припомнил, что на столе, среди всевозможной снеди, действительно имелся маленький кувшинчик со сливками. Осторожно поднявшись с постели, я встал на ноги и особым образом щелкнул пальцами правой руки. Над моей головой медленно разгорелся крохотный, чуть колеблющийся огонек, и в ого свете я оглядел комнату. Она была пуста, хотя в тени, расползшейся по углам, кто-нибудь и мог притаиться.

Быстро пройдя к столу, я нашел маленький кувшин и убедился, что он и в самом деле содержал сливки. Наполнить одну из пустых маленьких мисок было секундным делом, но, уже собравшись возвратиться в постель, я вспомнил, что голосов было два, и наполнил вторую миску.

Снова улегшись в кровать, я принялся ожидать продолжения разговора, однако ночная тишина больше ничем не нарушалась. Так, в ожидании, я и заснул.

Разбудил меня тонкий светлый лучик, пробившийся сквозь узкую щелку в ставне. Лучик это был настолько ярок, что я немедленно вскочил с постели и бросился к окну в надежде наконец-то увидеть солнце. Однако, едва коснувшись ставенной задвижки, я вспомнил о своем имидже и побрел в угол комнаты совершать утренние водные процедуры. Затем я занялся своей боевой тренировкой и только после этого, облачившись в доспехи, решился распахнуть одну из ставень. За окном, выходившим на восток, вставало солнце. Небо было совершенно чистым, бледно-голубого цвета со странным серебристым налетом, совершенно не походившим на облака. Бледно-оранжевое огромное солнце уже поднялось над горизонтом, но его свет не ослеплял, а скорее ласкал глаза.

Однако полюбоваться местным светилом мне не дали, в дверь моей комнаты осторожно постучали, и я, обернувшись, недовольно произнес:

— Ну, в чем дело?

Из-за двери послышался извиняющийся шепот:

— Господин сияющий дан, хозяин просил узнать, проснулись ли вы уже и не желаете ли пройти в гостиную. Он хочет показать вам свои... э-э-э... сокровища.

«Интересные, однако, обычаи здесь имеются, — удивленно подумал я, — хвастаться перед гостями своими сокровищами!»

— Твой хозяин может ожидать меня через пятнадцать минут, — бросил я все тем же недовольным тоном и снова повернулся к окну, подставляя личину забрала под солнечные лучи.

— Я вернусь за вами через указанное время, — донеслось из-за двери, и меня оставили в покое.

Еще минут пять я наслаждался солнечным теплом, удивляясь, что ощущаю его через металл доспехов, а затем, не торопясь, подошел к столу. Первым, что бросилось мне в глаза, были пустые, чисто вымытые мисочки, которые я наполнил ночью сливками. Значит, ночные голоса мне не приснились, значит, кто-то действительно находился в моей комнате, запертой на все мыслимые запоры!

Подняв забрало, я чисто механически взял с большого блюда кусок тонко порезанного хлеба и, положив на него ломтик холодного подкопченного мяса, принялся жевать, вспоминая слышанный мной ночью разговор. Странный разговор... Только несколько мгновений спустя я вдруг с удивлением осознал, что и хлеб, и мясо наисвежайшие, словно они только что доставлены с поварни. Да, сервис на этом постоялом дворе был на высоте!

Запив свой утренний бутерброд глотком прохладного вина, я снова опустил забрало и направился к дверям, навстречу... обещанному празднику.

За дверями моих покоев меня ожидал молоденький парнишка в довольно драной одежонке и с трясущимися губами на бледном лице. Увидев, как я выхожу, он склонился в низком поклоне и, не выпрямляясь пробормотал:

— Я готов проводить господина сияющего дана к моему... э-э-э... господину.

— Провожай, — милостиво разрешил я.

Парнишка, не разгибаясь, повернулся и торопливо засеменил по короткому коридору вправо. Я шагнул следом за своим провожатым, а тот уже открывал широкие двустворчатые двери, располагавшиеся в противоположной от моей комнаты стене.

— Господин сияющий дан Тон! — неожиданно громким высоким голосом провозгласил парнишка и нырнул в сторону, убираясь с моей дороги.

Я шагнул через порог и оказался в большой, чуть больше моей спальни, зале. Четыре узких высоких окна, прорезанных в противоположной стене, выходили в затененный сад, а потому в зале царил приятный полумрак. Мебели здесь практически не было, между средних окон стоял высокий застекленный шкаф темного дерева, у одной из боковых стен расположились два низких кресла, между которых притулился крохотный столик, середину противоположной стены занимал огромный камин, в котором тлело два здоровенных полена. Светлый деревянный пол был, похоже, натерт воском и потому мягко светился каким-то внутренним светом. Посредине потолка, похожего на паркетную мозаику, висела большая бронзовая лампа с огромным плафоном матового стекла. Прямо под этой роскошной лампой стоял хозяин сего гостеприимного дома, одетый в доспехи.

Во всяком случае, я мог только так классифицировать его наряд, состоявший из широких кожаных штанов, заправленных в высокие сапоги, длинной кожаной куртки с часто нашитыми круглыми металлическими бляхами и стянутой по поясу широким толстым ремнем, на котором в кожаных ножнах красовался длинный нож. Вся одежда вольного кхмета была коричневого цвета, а кроме того, в руках вольный кхмет Смига держал широкое мелкое ведро без ручки с тремя горизонтальными прорезями в боковой стороне. Я сразу признал в этом ведерке защиту для головы, то бишь шлем.

Склонив передо мной голову и звякнув при этом своим оригинальным головным убором о металлическую бляху куртки, вольный кхмет торжественно отчеканил:

— Господин сияющий дан, мы рады приветствовать вас в нашем селении и нашем доме. Надеемся, что вы осчастливите своим присутствием подготовленный в вашу честь праздник и задержитесь в нашем селе на несколько дней.

Он пристально посмотрел на меня, словно ожидая ответа на свою просьбу, но я промолчал, не желая связывать себя обещаниями. Кроме того, я еще раз бегло осмотрел залу, не понимая, почему это господин Смига говорит о себе, а он был в зале один, во множественном числе.

Не дождавшись от меня ни слова, вольный кхмет продолжил свою речь, но звучала она с меньшим напором и уверенностью:

— Я, конечно, понимаю, что наше небольшое село мало интересует такого великого человека, каким является господин сияющий дан, но мы приложим все силы, чтобы ваше пребывание в нашем селе стало для вас, господин сияющий дан... э-э-э... по возможности приятным и...

— Интересным, — закончил я его мысль.

— Интересным, — согласился он.

— Ну что ж, — лениво проговорил я, — попробуйте. Посмотрим, как это у вас получится.

Вольный кхмет чуть отступил назад и в сторону и с поклоном произнес:

— Позволит господин сияющий дан показать ему наши реликвии?

— Конечно, — ответил я, — почему бы нам не посмотреть ваши реликвии...

Вольный кхмет тут же шагнул к стоявшему между окон шкафу и распахнул дверцы. Я подошел ближе и увидел в руках Смиги небольшой камень глубокого синего цвета.

— Это, как вы, сияющий дан, сами видите, глаз Спасителя Высокого данства Кара Третьего Варвара! — возвестил вольный кхмет, поднимая камень над головой. — Его нашел мой прадед в Тролльих горах еще до того, как в данстве было объявлено о... нечисти. Когда его нашли, он смотрел точно на вход в замок троллей. Но тогда никто не понял этого взгляда нашего Спасителя.

Камешек в руке вольного кхмета был до чрезвычайности похож на один из камней Алмазного фонда России, за которым я не так давно ходил... очень далеко. Наверное, поэтому я задумчиво пробормотал:

— Такой... глаз я уже видел.

И тут вольный кхмет неожиданно смутился:

— Да... э-э-э... конечно. Но наш глаз считается шестым из известных тридцати двух!

«Если бы это были зубы, а не глаза, все было бы совершенно понятно», — в некоторой растерянности подумал я, а вольный кхмет Смига чуть обиженным тоном пояснил свою мысль:

— Всем известно, что Спаситель умел отращивать заново... э-э-э... утраченные органы.

— Разве я выказал недоверие вашим словам? — высокомерно поинтересовался я, и обида немедленно исчезла из голоса хозяина.

— Что вы, господин сияющий дан, просто мне показалось, что глаз Кара Третьего... э-э-э... не произвел на вас достаточного впечатления! — воскликнул он.

— Ну что вы, милейший, — снисходительно усмехнулся я, — просто я привык скрывать свои чувства.

Вольный кхмет быстро сунул камень назад в шкаф и вместо него извлек короткий толстый и корявый сучок.

«Так, — тут же подумал я, — это, по всей видимости, обломок бедренной кости какого-нибудь древнего деятеля, о котором я, естественно, не имею никакого понятия!»

— А вот, господин сияющий дан, — возвестил мой гид, — первая фаланга того самого пальца, которым первый палец Спасителя Высокого данства, вар Корта, насмерть сразил горного тролля Утля!

«Вот тут уж я совсем ничего не понимаю, — вспыхнула у меня в голове паническая мысль. — Палец Спасителя пальцем сразил тролля? Так что ж это за лапа была у этого самого... Спасителя?»

Фаланга была размером с хороший банан, так что затянутая в перчатку ладонь вольного кхмета едва могла обхватить ее, однако это обстоятельство ничуть не смущало господина Смиту. В его глазах горела святая вера в то, что это действительно кусок пальца какого-то другого... э-э-э... пальца и что именно этим пальцем тот палец ухайдокал горного тролля!

Однако, несмотря на беспросветную путаницу, поселившуюся в моих мозгах, на этот раз я обошелся без вопросов и комментариев, а вольный кхмет, с благоговением вернув «палец» в шкаф, отодвинулся чуть в сторону и самым торжественным тоном проговорил:

— И, наконец, самая великая и бесспорная наша реликвия! Посмотрите, господин сияющий дан!

Я заглянул в шкаф. На средней полке в деревянном футляре, простеленном изнутри багровым бархатом, лежала небольшая тоненькая книжка в темном бархатном переплете. Уголки переплета были забраны светлыми, похоже, серебряными, накладками, а по середине крышки бежалачеткая надпись: «ВОЗМЕЗДИЕ НЕЧИСТИ».

— Это двадцать третий экземпляр из пятидесяти нумерованных экземпляров вашей, господин сияющий дан, книги, изданной в печатне высшего дана Кара Шестнадцатого Милостивца сорок два года назад!

«Вот так, — родилась в моей голове изумленная мысль, — я, выходит, еще и местный классик литературы! Ведь не будь я классиком, разве стали бы издавать мои... э-э-э... книги нумерованными экземплярами?! Хорошо бы с этой книжкой уединиться часочка на два».

И тут же проклюнулась совершенно другая мыслишка: «Если этой книжице сорок два года, то каков же... мой возраст?!»

А вольный кхмет тем временем продолжал вещать:

— Я купил это величайшее творение человеческой мысли на свои собственные деньги и подарил ее своему родному селу. Теперь все жители нашего села твердо следуют вашим наставлениям и прекрасно знают, как надо бороться за чистоту наших гор, полей, лугов, лесов и... э-э-э... всего окружающего пространства! И сегодня вы, господин сияющий дан, сами увидите, насколько мы чтим ваши наставления и как точно им следуем. Наш праздник откроется возжжением очищающего огня и сгорит в нем вся нечисть, которую нам удалось поймать... э-э-э... за последнее время!

Тут он сделал многообещающую паузу и закончил:

— Прошу, господин сияющий дан, проследовать на нашу центральную площадь!

Ловким, но совершенно неожиданным для меня движением вольный кхмет Смига нахлобучил себе на голову свое ведро и быстрым шагом направился к выходу из гостиной. Мне ничего не оставалось делать, как только последовать за ним, хотя присутствовать при сожжении любых живых существ, пусть даже и нечисти, на мой взгляд не слишком-то веселое времяпрепровождение!

Выйдя на площадь, я увидел, что по ее периметру выстроилось, похоже, все население села. Люди толпились, прижимаясь к домам, так что между ними и черным, то ли закопченным, то ли обугленным деревом, растопырившим во все стороны свои толстые ветви, было никак не меньше двадцати—тридцати метров. Перед входом в таверну Смиги, на небольшой свободной площадке, в середине которой неподвижно стояла моя лошадка, топтались четверо почтенных селян, разодетых в доспехи, похожие на те, что были и на хозяине таверны. Увидев меня, все четверо коротко поклонились, звякнув о нагрудные пластины шлемами-ведрами, и тут же напялили свои «ведра» на головы. Вольный кхмет Смига энергично махнул рукой и в тот же момент на площади оглушающе грохнули барабаны. Четыре барабанщика, расположившихся со своими солидных размеров инструментами, били по натянутой коже огромными колотушками.

Толпа, гудевшая, как и всякая другая толпа, ровным гулом голосов, с первыми звуками барабанного боя смолкла и... напряглась. Я почувствовал это враз возникшее напряжение как нечто вещественное, тяжело опустившееся сверху на собравшихся людей и заставившее их опустить головы. Барабаны продолжали грохотать, и через несколько секунд из-за угла таверны появилась довольно странная процессия. Четверо крепких парней, одетых в темную кожу — по всей видимости, местные стражники, шагали, выстроившись квадратом, и каждый из них держал в руках тонкий черный шнур. Шнуры были туго натянуты и сходились в середине квадрата, образованного стражниками, их концы были обмотаны вокруг связанных запястий двух детишек.

Только спустя несколько мгновений я понял, что это не дети, однако, моя ошибка была вполне объяснима. Существа, которых стража вела на привязи к черному дереву, были малы ростом, не более метра, одеты в какие-то развевающиеся коричневые лохмотья, из которых торчали тонкие ручки и ножки. Их провели совсем недалеко от меня, и я увидел, что лица у них были странно плоскими, начисто лишенными переносицы. Две пары испуганных темных глаз обегали собравшуюся людскую толпу, словно не понимая, куда и зачем их тащат.

Под гром барабанов первая пара стражников прошла по обеим сторонам от дерева, и скоро двое маленьких пленников оказались притянутыми шнурами к черному стволу. Стражники, продолжая удерживать шнуры туго натянутыми, пошли вокруг дерева навстречу друг другу, постепенно припутывая двух малышей к черному стволу. Очень быстро те оказались намертво привязанными к дереву, после чего стража принялась обматывать их еще и висевшей на дереве цепью.

— У нас никак не получаются настоящие путы принуждения, приходится использовать цепи, — проговорил вольный кхмет Смига, наклонившись к моему уху, — хотя мы, господин сияющий дан, точно придерживаемся ваших наставлений. Видимо, молочай, что растет у нас, не слишком хорошего качества.

И словно бы услышав слова хозяина таверны, хотя это было невозможно, два пленника забились под опутывающими их шнурами и цепью, а затем один из них завопил:

— Человек Смига, ты плохой!!! Ты обманщик, мы больше не будем тебе верить, не будем у тебя работать!!!

Я мгновенно узнал голос, звучавший ночью в моей спальне. Тот самый голос, обладателя которого его товарищ назвал Айя.

— У нас с тобой заключен договор, человек Смига, и мы его честно выполняли, а ты за это...

— Заткните им рты!!! — рявкнул вольный кхмет, и один из стражников, схватив кричавшего малыша за горло, принялся заталкивать ему в рот клок коричневых лохмотьев.

— Кто это? — громко спросил я, не отводя взгляда от страшного дерева и привязанных к нему маленьких фигурок.

— Это два брауни, которых нам удалось изловить сегодня ночью, — быстро ответил Смига, удивленно взглянув на меня. — Они попались нам весьма кстати, — добавил он после небольшой паузы, — мы сможем устроить для господина сияющего дана возжжение очищающего огня.

В этот момент стражник отскочил от пленника и замахал в воздухе рукой. Я услышал громкую ругань и понял, что Айя укусил своего мучителя. И тут же голосок маленького брауни снова зазвенел над площадью:

— Будь ты проклят, человек Смига, будь проклято твое хозяйство, твои гости и твои сливки с коврижками!!! Небесная Мать покарает тебя за твою ложь, твое коварство, твою... человечность!!!

Теперь уже два стражника пытались «заткнуть пасть» крикливому брауни.

— Эти... брауни... Они работали на тебя, вольный кхмет Смига? — спросил я, стараясь казаться безразличным.

— Да нет, господин сияющий дан, — ответил вольный кхмет с кривоватой ухмылкой, — мы поймали их рядом с домом. Видимо, они рассчитывали чем-то поживиться, но не успели. Стены в моем постоялом дворе защищены от нечисти, вот им и не удалось спрятаться.

«Врет, — тут же решил я, — эти двое наверняка работали на него, но он в угоду мне решил их спалить!»

Стражники между тем уже закончили свою работу и быстро отбежали от дерева.

Барабаны смолкли. Над площадью на секунду повисла мертвая тишина, казалось, самый воздух застыл в полной неподвижности, чтобы ненароком не нарушить этой тишины, а затем над людской толпой поплыл одинокий низкий заунывный стон. В первый момент я даже не понял, что это начало некоего гимна или, может быть, псалма. Только когда к первому тоскливо стонущему голосу присоединился второй, звучавший несколько выше, когда два голоса стали переплетаться и к ним начали присоединяться все новые и новые голоса, подхватывающие тоскливую мелодию, я осознал, что слышу... музыку! Музыку без слов!

Свободный кхмет Смига снова наклонился к моему уху и негромко, так чтобы не перебить пение толпы, проговорил:

— А вот Гимн очищающего огня нам удается очень хорошо. Сейчас вы, господин сияющий дан, увидите, насколько быстро мы заставляем вспыхнуть Святое Пламя!

— Возможно, вам просто удалось подобрать подходящее дерево, — буркнул я и тут же поправился: — Хотя поете вы действительно хорошо.

А сам в это время лихорадочно пытался найти способ, чтобы спасти обреченных на жуткую смерть малышей. И ничего не находил.

Между тем над площадью уже гремел многоголосый гимн, напоминавший своей унылостью плохо написанный реквием. Я даже слегка удивился — петь гимн собственным жертвам, приведенным на костер, это, по-моему, отдавало каким-то извращением. Успокаивало меня одно — около черного дерева пока еще не было видно поджигателей. И вдруг накрывший площадь громогласный стон смолк. На собравшихся людей, на черное дерево, на маленькие припутанные к нему коричневые фигурки, одну скрюченную, сгорбившуюся и одну вытянувшуюся в струнку, словно бы устремленную ввысь, опустилась ТИШИНА!

И в этой тишине, как будто вынырнув из небытия, вспыхнуло яркое оранжевое пламя!!!

Полыхнув по верхним, словно выписанным тонким пером на блекло-голубом фоне неба ветвям, огонь мгновенно уплотнился и рухнул вниз стремительным хищником, увидевшим свою жертву. В следующее мгновение в пламени исчезли и темный ствол, и маленькие коричневые фигурки, и черные шнуры, и цепь. Посреди площади в неподвижном воздухе безмолвно и яростно пылал огромный огненный шар.

А затем из центра этого огненного шара потянулись вверх тонкие струи черной копоти и над площадью пахнуло сладковатым, ядовито противным запахом горящей плоти.

И снова грянул многоголосый человеческий хор, и снова загремел странный варварский гимн, лишенный слов, но наполненный тоской и унынием. А тошнотворный запах наполнялся все большей и большей силой, дышать становилось все трудней и трудней. На моих глазах появились слезы, и я боялся сделать очередной вдох, чувствуя, что мои легкие уже не справляются с вдыхаемым ядом. Как собравшиеся на площади люди могли петь в этом отравленном воздухе, мне было совершенно непонятно.

У меня наступало самое настоящее удушье, но когда я уже почти лишился сознания, хор внезапно начал терять свою стройность. Отдельные голоса выпадали из общего звучания, как будто их обладатели лишались дыхания. Иногда, прежде чем смолкнуть окончательно, какой-либо голос выдавал странную хриплую руладу, диссонирующую с общим звучанием и сбивавшую с тона другие голоса. И вместе с этим затуханием музыки линял, блек, истощался огненный шар, охвативший темное дерево. Зато над вновь проявляющимися, словно возрождающимися из огня, ветвями разрасталось черное облако жирной сажи.

В конце концов над площадью опять повис одинокий заунывный стон, но и он скоро оборвался. Наступила тишина. И тут я понял, что удушающий запах исчез.

Люди, окружавшие площадь, зашевелились, начали тихо переговариваться, но не расходились, словно чего-то ожидая. Брауни у дерева, конечно же, уже не было, цепь снова висела свободно, а черные шнуры, которые Смига назвал «путы принуждения», видимо, сгорели. Но мое внимание приковывало темное, перекатывающееся само в себе облако, зависшее над черным деревом.

Прошло, наверное, несколько минут, а облако продолжало оставаться на месте, словно составлявшая его сажа не могла просто так рассеяться в воздухе или опуститься на землю. Я уже собрался было поинтересоваться у своего сопровождающего, как они будут убирать эту темную, висящую в воздухе массу, но именно в этот момент из тучи... пошел дождь!

Толпа снова смолкла, люди, не отрываясь, смотрели на то, как тяжелые редкие черные капли лениво вываливались из клубящегося облака, с тяжелыми шлепками падали наветки и ствол дерева, на утоптанную землю под ним и быстро впитывались в черное дерево и сухую пыльную землю. Впрочем, это был не дождь, вернее, не совсем обычный дождь — и дерево, и земля под ним оставались сухими. Чернота, падавшая из тучи, тоже казалась призрачной, потому что на дереве она терялась, нисколько не прибавляя ему в цвете, а серая утоптанная земля оставалась такой же серой — черные, маслянисто поблескивающие капли впитывались в нее, не оставляя следов.

А туча между тем исчезала. Ее объем не уменьшался, но она словно бы растворялась. Насыщенный черный цвет быстро выцветал, скоро туча стала прозрачной, затем похожей налегкий сгусток темного тумана и, наконец, полностью пропала, рассосалась в воздухе или, если хотите, впиталась в землю. Как только это произошло, над площадью пронесся ликующий вопль, а затем окружавшие площадь люди начали быстро расходиться.

Я смотрел на этих быстро покидающих площадь, оживленных участников только что произошедшего убийства, и вдруг мне пришло в голову, что все они выглядят на удивление бодрыми и здоровыми. Мужчины, составлявшие большинство расходящейся толпы, были высоки ростом, мускулисты и, по всей видимости, сильны. Немногочисленные женщины имели статные фигуры и выступали очень уверенно, солидно. Именно в этот момент мне припомнилась причина, по которой я, собственно говоря, и оказался в этом Мире.

Повернувшись к вольному кхмету Смиге, я поинтересовался:

— А что, в вашем селе есть больница?

У хозяина таверны удивленно поджались губы, а глаза воровато забегали, словно он почуял за собой некий грешок, но никак не мог понять, в чем этот грешок заключается. После длительной паузы он неуверенно переспросил:

— Что господин сияющий дан хотел увидеть в нашем селе?

— Я хотел бы увидеть больницу, — стараясь сохранять спокойствие, пояснил я, — вашу сельскую больницу!

Смига мигнул, чуть откинув голову, облизнул тонкие губы и чуть осипшим голосом прошептал:

— Господин сияющий дан, в нашем селе нет никакой... э-э-э... больницы.

— Но у вас есть какой-нибудь врач, лекарь, знахарь? — раздраженно воскликнул я.

— О, конечно! — с облегчением произнес вольный кхмет и тут же озабоченно поинтересовался: — А разве господин сияющий дан ранен?

— Нет, я просто хотел бы перед отъездом поговорить с тем, кто занимается лечением сельчан.

— А разве господин сияющий дан уже собирается покинуть наше село? — с глубоким разочарованием протянул вольный кхмет Смига и быстро оглянулся на стоявших рядом четверых господ. — Мы, признаться, надеялись, что господин сияющий дан почтит своим присутствием праздничный обед.

Что-что, а вот обедать после только что увиденного зрелища мне вовсе не хотелось — в глотке до сих пор стоял удушливый запах горящего мяса. Да и открывать своего лица перед этими странными селянами я не собирался, вдруг они знали, как должен выглядеть настоящий сияющий дан Тон? Потому я коротко и резко оборвал всяческие разговоры об обеде:

— Нет! Я и так слишком задержался в вашем селе. После разговора с вашим лекарем я немедленно продолжу свой путь.

Смига едва заметно вздохнул и коротко кивнул:

— Я готов проводить господина сияющего дана к нашему лекарю.

Затем он повернулся к ожидавшей нас четверке и что-то негромко им сказал. Все четверо обиженно взглянули на меня, неуклюже повернулись и направились внутрь постоялого двора. Я же быстро подошел к своей лошади и вскочил в седло. Наклонившись к приблизившемуся Смиге, я скомандовал:

— Показывай дорогу, вольный кхмет!

Смига снова кивнул и молча двинулся через площадь. Пурпурная Дымка вздрогнула, словно просыпаясь, и, мотнув головой, без понуждения с моей стороны тронулась следом за вольным кхметом.

Ехать пришлось совсем недалеко. Свернув с площади на одну из улиц, мы миновали домов десять—двенадцать и Смига остановился около небольшого двухэтажного строения с причудливым каменным крылечком и выступающим над каменной стеной первого этажа деревянным мезонином.

— Вот тут живет наш лекарь, а если господин сияющий дан хочет получить помощь, то надо въехать во двор. Там дом терпимости находится.

— Что там находится? — изумленно возопил я.

— Ну... э-э-э... дом терпимости... — растерянно повторил вольный кхмет, оробев от моего крика, — там... это... раненые... ну... терпят, пока их лечат...

— Терпят, значит? — переспросил я с некоторым подозрением.

— Ну конечно, — утвердительно кивнул Смига, — им же больно, когда... это... раны обрабатывают или, там, суставы вправляют!

— Ясно... — протянул я и слез с лошади, — но поскольку мне ничего обрабатывать или вправлять не надо, я, пожалуй, войду в дом.

С этими словами я поднялся на крыльцо и уже у самой двери еще раз обернулся в сторону вольного кхмета:

— А ты можешь быть свободным, больше мне ничего не понадобится.

Толкнув дверь, я вошел в полутемную прихожую, и над моей головой негромко звякнул колокольчик. Комната, в которую я попал, оказалась довольно большой и темной. Окон в ней не было, зато наличествовало целых три двери — две в противоположной от входа стене и еще одна слева. По правой стене на второй этаж поднималась узкая лестница, ограниченная высокими темными перилами.

Едва звоночек смолк, как за одной из дверей раздалось быстрое шлепанье и она распахнулась, пропуская в прихожую невысокого пожилого мужчину с голым черепом, густыми кустистыми бровями, такими же густыми бакенбардами и носом картошкой над тонкими бледными губами. Переступив порог, он молча уставился на меня крошечными глазками, поблескивавшими из-под бровей, явно ожидая, чтобы я объяснил свое появление.

Несколько секунд мы молча рассматривали друг друга, а затем я вспомнил, кем являюсь в этом мире. Шагнув вперед, я довольно резко проговорил:

— Мне немедленно нужен лекарь! Член управы Смига сказал, что я могу найти его здесь.

— Ага... Лекарь... — буркнул бакенбардистый мужчина, помолчал и спросил: — А как доложить?

— Доложить?! — Я был очень удивлен, видимо, уже сказывалась привычка, что меня все сразу узнавали. — Скажи, что его требует к себе сияющий дан Тон!

— И куда ему надо явиться? — Этот лысый недомерок явно издевался.

Я сделал еще шаг вперед и, едва сдерживая ярость, прошипел:

— Сюда! Немедленно! Бегом! Или я сделаю из него кулебяку, а нафарширую эту кулебяку тобой!!!

— Ой-ой-ой, как страшно... — пробурчал лысый и, неторопливо развернувшись, направился в глубь дома.

Оставшись один, я как-то сразу остыл, мне в голову пришло, что мужичок, видимо, имел причину держаться со мной столь вызывающе. И эту причину надо было понять.

Прошло около двух минут. Наконец за дверью послышались легкие шаги, дверь распахнулась и в комнату вошла молодая женщина. Бросив на меня быстрый рассеянный взгляд, она повернулась и, указав рукой в глубь дома, произнесла:

— Прошу вас, господин сияющий дан.

В некоторой растерянности я последовал за дамой, то, что местным лекарем оказалась женщина, почему-то стало для меня неожиданностью.

Хозяйка дома провела меня в небольшую комнату, служившую, судя по обстановке, кабинетом. Предложив мне стул с высокой спинкой, она сама расположилась в деревянном кресле за небольшим письменным столом и снова взглянула на меня. Только теперь, при достаточно ярком освещении, она увидела, что на мне глухой панцирь, и, недовольно поморщившись, произнесла:

— Ну, я вас слушаю. Зачем сияющему дану так срочно понадобился лекарь?

Вопрос был задан настолько знакомым, профессионально-врачебным тоном, что я невольно улыбнулся:

— Мне нужно задать вам, доктор, несколько вопросов, — со всей возможной галантностью проговорил я и тут же увидел вопросительно поднятую бровь.

— Как вы меня назвали? Доктор? Что это за выражение?

— Этим «выражением» я называю самых опытных, знающих лекарей, — быстро нашелся я.

— В таком случае вы мне льстите! — недовольно поджала губы хозяйка кабинета. — Я всего четыре года назад окончила обучение и мой опыт вряд ли достаточен для получения вашего комплимента.

«Серьезная тетенька!» — с невольным уважением подумал я, а вслух проговорил:

— Значит, мы расходимся в оценке вашего опыта.

Женщина недовольно повела плечами и сказала:

— Ну хорошо. В конце концов оценка моих профессиональных качеств для нашего разговора, как я понимаю, не слишком важна — ведь вы не ранены. Так какие же вопросы вас интересуют?

Я подобрался на своем стуле, негромко кашлянул и сформулировал свой первый вопрос:

— Много ли сейчас в вашем селе больных?

— Двенадцать человек, — немедленно ответила она.

— Не могли бы вы описать мне характер их заболеваний?

— Четыре перелома, три очень сильных ушиба, одна травматическая ампутация пальца, — спокойно перечислила врачиха. — Все восемь человек находятся у меня в доме терпимости.

«Опять этот дом терпимости», — недовольно поморщился я, а «серьезная тетенька» между тем продолжала:

— Трое с небольшими ушибами лечатся дома, а вольный кхмет Тойт с вывихом челюсти ушел в лес. Ну да ему не в первый раз переносить вывихи на ногах.

— Но это все — травмы, — осторожно проговорил я, — а меня интересуют заболевания. Гриппы там всякие, ангины, гаймориты, ОРЗ...

Целую минуту женщина пялилась на личину моего шлема, словно я наговорил целую кучу непристойностей, а затем несколько неуверенно переспросила:

— Я не слишком хорошо поняла вас, сияющий дан. Какие заболевания вас интересуют?

Я внимательно вгляделся в ее довольно миловидное лицо — похоже, она действительно не понимала, о чем я говорю.

— Понимаете, меня интересуют заболевания, несвязанные с... э-э-э... несчастными случаями. Заболевания, при которых руки, ноги, шея, голова у человека целы, никто его не бил, не пытал, не... э-э-э... калечил. Просто человек... ну... простудился, заразился, съел что-нибудь некачественное. Просто у него температура поднялась.

Тут я замолчал, потому что увидел — она по-прежнему не понимает, чего я от нее хочу.

С минуту мы сидели молча, а затем она задумчиво проговорила:

— Я ни разу в своей практике не встречалась с такими... кхм... заболеваниями. Более того, во время учебы мне ничего не говорили о возможности такого недуга — «температура поднялась»! Во всяком случае, могу вас уверить, что в нашем селе таких болестей нет и никогда не было.

К концу своей фразы она обрела свою привычную профессиональную уверенность и закончила ее безапелляционным:

— И смею утверждать, господин сияющий дан, что таких болестей в нашем селе никогда не будет. Может быть, в горах, откуда вы к нам пожаловали, и имеется нечто подобное, но здесь, в Высоком данстве, люди без причины не страдают!

«В горах, откуда вы пожаловали... — повторилось в моей голове, — а здесь — нет! Не может этого быть! — оборвал я сам себя, — просто мелкий сельский лекарь не владеет полной информацией!»

— Но, может быть, в других... э-э-э... районах данства такие заболевания имеются? — осторожно поинтересовался я.

Она отрицательно покачала головой:

— Я была на последнем семинаре в столице, и если бы нечто подобное было, верховный лекарь данства, могучий дан Ольвер, конечно, нам об этом рассказал бы.

«Верховный лекарь данства! — воскликнул я про себя. — Вот с кем мне надо поговорить!»

Я поднялся со стула и вежливо кивнул:

— Благодарю вас за помощь и прошу прощения за то, что оторвал вас от вашего благородного труда.

Врачиха тоже поднялась со своего места и впервые взглянула на меня без неприязни. Даже с некоторым интересом.

— Господин сияющий дан, а это правда, что вы были убиты Небесной Карой в Тролльих горах? Мне очень хотелось бы вас... э-э-э... осмотреть, говорят, после удара Небесной Кары на теле человека не остается следов, он просто помирает от... неизвестной причины, — проговорила она, выходя из-за стола.

— Если бы я погиб в Тролльих горах, вряд ли мне удалось задать вам мои вопросы, — попытался я галантно отшутиться. Но она, похоже, была фанатом медицины.

— Нет, правда, господин сияющий дан, разрешите мне вас осмотреть. В вашем возрасте, — тут она слегка запнулась и быстро поправилась, — несмотря на ваше легендарное здоровье, осмотр лекаря не будет лишним. Вдруг у вас имеется какой-то скрытый перелом или потаенный ушиб. Впоследствии эти тайные пороки организма могут сказаться самым серьезным образом!

«Еще не хватало, чтобы ты узнала мои «тайные пороки»!» — с усмешкой подумал я, а вслух проговорил:

— Я и сам хотел бы предоставить вам свою бренную плоть для осмотра и проверки, однако время не позволяет мне этого сделать!

Врачиха едва заметно вздохнула и пожала плечами:

— Очень жаль. Будете в столице, передавайте привет могучему дану Ольверу, он наверняка меня помнит.

— Прошу прощения, госпожа лекарь, — переспросил я, — но от кого именно передавать привет? Я ведь не знаю вашего имени.

— Скажите, что от данессы Потины, — впервые улыбнулась женщина и стала от этого просто красавицей.

Я улыбнулся в ответ, но тут же сообразил, что моей улыбки никто не увидит. Коротко поклонившись, я развернулся и пошел прочь из сего лечебного заведения.

Вольный кхмет Смига не ушел назад на свой постоялый двор, он продолжал топтаться недалеко от моей лошадки, явно дожидаясь моего возвращения. Не обращая на него внимания, я поднялся в седло и, только усевшись как следует, посмотрел на вольного кхмета.

— Ну, что тебе еще нужно, член сельсовета?

См ига судорожно сглотнул, коротко кашлянул и после этого хрипловато проговорил:

— Господин сияющий дан, разрешите мне... сопровождать вас.

Просьба была для меня неожиданной, и потому, прежде чем ответить, я быстренько прикинул все плюсы и минусы такого «сопровождения». Минусов явно было больше.

— Значит, ты хочешь бросить свою налаженную жизнь, свое положение, свое дело и отправиться со мной... неизвестно куда? — спросил я вольного кхмета. — Зачем тебе это?

— Я хочу отдать свою жизнь борьбе с нечистью! — слишком, на мой взгляд, торжественно заявил Смига.

— Это не обязательно делать в моем обществе, — усмехнулся я в ответ.

— Я всю жизнь мечтал поступить в вашу гвардию! — еще более торжественно произнес Смига. — Стать черным извергом — настоящее мое призвание и самая светлая мечта!

Я оглядел его долгим взглядом, вспоминая черных извергов сияющего дана Тона, оставшихся на Столе Скорби в Тролльих горах.

«Дурак, — подумалось мне, — или фанатик — что еще хуже! Такой на тролля врукопашную готов полезть, а потом лежать на камнях с вывалившимся языком и выпученными глазами. Или у него за душой есть что-то другое, о чем он не хочет говорить».

— Лучшие мои гвардейцы погибли в Тролльих горах, — ответил я после долгой паузы, — я не собираюсь набирать новых.

Тощий Смига отступил на шаг, словно его толкнули в грудь, и удивленно спросил:

— Значит, черных извергов больше не будет? Но как же вы собираетесь в таком случае бороться с нечистью?

— Так, как я изложил это в своем «Возмездии Нечисти»! — высокопарно, в тон своему собеседнику, ответил я.

Видимо, Смига почувствовал в моем ответе некую издевку, потому что, судорожно сглотнув, он вдруг выпалил:

— Хорошо, я скажу. Если вы, сияющий дан Тон, позволите мне встать рядом с вами, я смогу надеяться стать вольным даном!

«Честолюбец, презирающий свое сословие, — мелькнула в моей голове горькая мысль, — очень хочет в... даны!» Я отрицательно покачал головой:

— Нет, я больше не поведу людей насмерть. Попробуй счастья... ну хотя бы у мощного дана Когга.

Я развернул Пурпурную Дымку и тронулся по улице в сторону околицы.

Скоро село, в котором я так много узнал об этом Мире, осталось позади. Сельская улица незаметно превратилась в неширокую дорогу, припорошенную серой пылью и обсаженную по обочине невысокими кустиками. Ехал я в полном одиночестве, по обе стороны от дороги простиралась кочковатая равнина, заросшая каким-то серым разнотравьем. И даже мелкие цветочки, поднимавшие порой свои венчики над этой сорной травой, казались присыпанными жухлой, мертвой серью. Только далеко, на самом горизонте виднелась тонкая густо-зеленая полоска леса.

Я невольно усмехнулся — окружающий пейзаж как нельзя более подходил к моему настроению: все сплошь безрадостно серое и только где-то вдалеке проглядывал зеленый цвет надежды.

Путь мой, как я теперь понимал, лежал в столицу этого «Высокого данства», поскольку именно там обретался ихний министр здравоохранения, а по-местному верховный лекарь, могучий дан Ольвер, который наверняка мог просветить меня по поводу острых респираторных заболеваний среди местного населения. А также их переносчиков.

Моя магическая лошадка неслышно продвигалась вперед своим спокойным аллюром, а я мысленно сокрушался по поводу того, что не догадался выспросить у потенциального наемника Смиги дорогу в столицу. Даже как называется эта столица не спросил! Но потом мне пришло в голову, что, может быть, моя забывчивость была и во благо — странно звучали бы мои вопросы в устах сияющего дана Тона!

Спустя пару часов, когда село, в котором я ночевал и «развлекался» поутру, осталось далеко позади, до моего слуха донеслась знакомая песенка. Вернее, сначала я услышал, как кто-то далеко впереди напевает уже слышанную мной мелодию, потом я начал различать отдельные слова, потом она замолкла и вдруг зазвучала совсем рядом, за ближним придорожным кустом:

... Со всей округою дружил,
А женщин обожал.
Но срок пришел, и час пробил,
В гробу роскошном дан почил.
И что осталось от него?..
Да вот — почти что ничего:
Горсть праха, шесть пустых мыслишек...

«Вот кто мне покажет, как добраться до столицы, — с довольной ухмылкой подумал я, — и не станет задавать лишних вопросов!»

Миновав куст, я увидел, что под ним сидит Фрик и напевает свою песенку, перебирая какой-то мусор, разложенный на небольшом платке. Я остановил Пурпурную Дымку и негромко поинтересовался:

— Чем занимаемся?

— Перебираем мертвые вещи, — не поднимая головы, ответил бывший шут.

— Зачем? — переспросил я.

— Перебирая мертвые вещи, можно получить мертвое время.

— А зачем тебе мертвое время?

— Мертвое время в отличие от мертвых вещей, мертвых людей, мертвых идей и мертвых животных не мешает.

— Кому не мешает?

— Никому не мешает!

Он сгреб мусор посреди платка в кучку и быстро завязал его углы. Получившийся узелок он привязал к шнуру, удерживавшему его шорты на поясе, и после этого поднял голову.

— Ну вот, я и получил столько мертвого времени, сколько мне было нужно.

— И что ты теперь будешь с ним делать? — усмехнулся я.

— Я сошью из него еще одну прореху на свои штаны, — осклабился Фрик в ответной улыбке, — видишь, какая роскошная рубашка прикрывает мои зябнущие плечи? Она пошита тоже из мертвого времени!

Я оглядел его голый торс и пробормотал про себя:

— Не мешало бы тебе надеть обычную рубаху. Эта, пожалуй, слишком роскошна для твоего тощего тела.

Но Фрик, казалось, не услышал сказанного мной. Вскочив на ноги, он приложил ладонь козырьком к глазам, посмотрел вперед и спросил:

— Мы по-прежнему направляемся в летнюю резиденцию высшего дана? Или ночь и утро образумили тебя?

— Я действительно хотел бы изменить маршрут, — спокойно ответил я, не обращая внимания на его завуалированную колкость, — мне необходимо попасть в столицу.

— Ты думаешь найти там того, кто тебе нужен?

В голосе Фрика не было удивления, в нем не было даже вопроса, скорее он звучал устало.

— Именно, — ответил я, — мне надо повидать могучего дана Ольвера.

Бывший шут несколько раз кивнул, словно вполне понял меня, а затем вдруг отрицательно покачал головой:

— Верховный лекарь не сможет вылечить ни тебя, ни меня. Мы просто получим еще толику мертвого времени. Только вот куда ты хочешь его употребить?

После этих слов гологоловый малыш впервые посмотрел на меня, а затем снова кивнул головой:

— Ну что ж, идем в столицу. А по пути ты расскажешь мне, как жители этого славного села развлекали тебя ночью и утром.

Фрик одним прыжком перескочил из-под куста в дорожную пыль и потопал вперед. Пурпурная Дымка, не дожидаясь моей команды, двинулась за ним следом, так что мне оставалось лишь начать рассказ о событиях, сопровождавших мое пребывание в селе.

Впрочем, говорил я недолго, а Фрик, выслушав рассказ о сожжении на площади двух маленьких брауни, вдруг, не оборачиваясь, вздохнул:

— Бедняги!

Мне почему-то показалось, что он имел в виду совсем не брауни. После секундной паузы я спросил:

— Кто — бедняги?

— Жители села, конечно! — ответил Фрик.

Вот тут я замолчал надолго. Мне почему-то захотелось самому разобраться, с какой стати шут зачислил жителей оставшегося позади села в «бедняги».

Однако, как я ни прикидывал, ничего у меня не получалось — слишком уверенными в себе, сильными и беспощадными выглядели эти «бедняги». Так что спустя полчаса я со вздохом произнес:

— Нет, не похожи эти ребята на бедняг.

— Это потому, что они сами себя беднягами не считают, — неожиданно согласился шут. — Ты не замечал, что люди похожи на то, чем они сами себя считают?

— Ну, ты себя считаешь классиком литературы, однако совершенно на оного не похож, — откровенно рассмеялся я.

— А может быть, ты просто не знаешь, как должен выглядеть классик литературы, — обернулся на ходу Фрик, и снова его личико украсила жуткая улыбка. — Или у тебя много знакомых классиков?

«Резонно!» — с удивлением подумал я, а вслух произнес:

— Не обязательно быть знакомым с классиками, достаточно взглянуть на их портреты.

Шут отвернулся и несколько минут шагал молча, а затем, не оборачиваясь, проговорил совершенно изменившимся голосом:

— Если ты, сияющий дан, увидишь портрет мощного дана Когга, то скорее всего решишь, что это один из благороднейших вельмож Высокого данства. А если ты узнаешь его достаточно близко, то...

Тут он замолчал, но его мысль я понял. И, надо признать, несколько растерялся. А потому ответная фраза получилась у меня не слишком убедительно:

— Но с литераторами, в общем-то, все достаточно просто. Внутренний мир классика литературы можно довольно точно узнать по его произведениям.

И тут колени у Фрика подогнулись, он пошел по дороге как-то боком, приволакивая ноги и потряхивая головой. В первое мгновение я подумал, что у него начался какой-то припадок, но затем вдруг понял, что шут... хохочет! Хохочет радостно, прихрюкивая, повизгивая, икая и даже попукивая! Хохочет истово, с каким-то совершенно непристойным наслаждением. Хохочет... надо мной!!!

— Разве я сказал что-то смешное?

В моем сухом вопросе совершенно отчетливо прозвенела сталь.

Однако Фрика мой тон не напугал. Когда его перестал колотить хохот, он повернул ко мне свою улыбающуюся физиономию и покачал головой:

— Вот уж не думал, что сияющий дан, доживший до смерти, может быть таким наивным! Это ж надо — определить внутренний мир автора по его произведениям! Ты знаешь придворного поэта высшего дана Горгота, вольного дана Шина?

Я не ответил. Ну откуда бы мне было знать этого самого вольного дана, хотя сияющий дан Тон, конечно, его знал. Не дождавшись моего ответа, Фрик, видимо, счел, что я молчу из высокомерия, и потому продолжил:

— Все Высокое данство восторженно стонет от его слюнявых лирических виршей! Птички — пью, пью, пью, рыбки — шлюм, шлюм, шлюм! Тьфу! И при этом всем известно, что Шин не пропустит ни одной юбки и ни одних... штанов, что весь его внутренний мир располагается между его ног и, кроме этого «мира», его ничего не интересует! А наш классик драматургии — вольный дан Полей?! Этот непревзойденный мастер морали и страстный поборник нравственности! Возможно, тебе неизвестно, что он женился на собственной дочери, а затем проиграл ее, свою дочь-жену, светлому дану Кноку в кости, потому что его страсть к азартным играм была значительно сильнее его страсти к кровосмешению!!! И таких «совпадений» внутреннего мира художника с его творчеством я тебе могу привести сколько угодно!!! Так разве это не смешно? Разве твоя «умная» фраза не должна была меня развеселить?

«Да, действительно смешно!» — подумал я про себя, а вслух проговорил:

— Но тогда в твоем первом утверждении кроется противоречие.

— Да? Какое же?

Фрик снова отвернулся от меня и продолжал бодро вышагивать по дороге.

— Если, как ты говоришь, люди похожи на то, чем себя сами считают, тогда эти твои примеры должны были выглядеть достаточно мерзко!

— Почему это? — пожал плечами шут. — И Шин, и Полей выглядели как добропорядочные классики литературы. Именно так, как должны выглядеть те, кем они себя считали!

«Похоже, что с ним лучше не спорить», — усмехнулся я мысленно.

— Так почему же ты все-таки назвал этих селян беднягами? Сами себя они таковыми не считают, мне они тоже показались отнюдь не обездоленными, а вот ты усмотрел...

И тут шут неожиданно перебил меня. Продолжая шагать вперед, он полупропел, полупродекламировал:

Когда бывает счастлив человек?
Когда он сыт и пьян, обут, одет?
Нет!
Когда мошна набита серебром и златом?
Когда приходит в долг просить сосед?
Нет!
Когда жена красива и добра?
Когда детишек полная изба?
(Здесь в рифму было бы ответить «Да!»)
Нет!
Когда здоров, как двадцать пять быков?
Когда живет на свете сотню лет?
Нет!
Когда изведал тайны всех наук,
И истины ему открылся свет?
Нет! Нет! Нет!!! Нет!!!!
Когда бывает счастлив человек?
Когда своей страстишке, той, что гложет
Его нутро, он наконец-то может
Швырнуть ее добычу без помех!

С секунду я молчал, пытаясь увязать услышанный стишок с темой нашей беседы, а затем вдруг сообразил, что Фрик заговорил в рифму. А кроме того, он чуть притормозил и держался теперь рядом с моим левым стременем.

Я быстро огляделся. Открытая равнина, по которой Пурпурная Дымка несла меня от самого села, осталась позади, и теперь мы продвигались между невысоких холмов, поросших довольно густым кустарником. Как раз в этот момент серая от пыли лента дороги резко сворачивала вправо, огибая один из таких разросшихся, широко раскинувшихся на склоне холма кустов.

Пурпурная Дымка миновала поворот и остановилась, а моя правая рука непроизвольно потянулась к древку секиры.

Впереди, метрах в пятидесяти, перегораживая дорогу, выстроилась маленькая армия, состоявшая из бледнолицых светловолосых необычайно худых и странно низкорослых мужчин, одетых в непритязательную одежку зеленого цвета и вооруженных простенькими луками. Лучников было не более пятидесяти, а с флангов их прикрывали совсем уж крошечные, не более пятидесяти—шестидесяти сантиметров росту, существа, похожие на карликов. В отличие от зеленых лучников они были довольно упитанными, с краснощекими безбородыми физиономиями. Одеты малыши были довольно пестро, но, как я заметил, у всех у них на ногах красовались... валенки. Эти крошечные воины весьма энергично размахивали здоровенными для их роста дубинами.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть это странное воинство, а затем я услышал заикающийся шепот Фрика:

— Сейчас нас будут убивать...

— Кто это? — поинтересовался я, не сводя глаз с перегородившего дорогу воинства, однако ответа на свой вопрос не получил. Скосив глаза влево, я увидел, что Фрик исчез, и почувствовал облегчение. Мне почему-то подумалось, что пострадать в предстоящей схватке мог только он. Я чуть толкнул Пурпурную Дымку пятками сапог, и она медленно, вроде бы как осторожничая, двинулась вперед.

Однако едва она прошла несколько метров, как передняя шеренга лучников опустилась на колено и приготовилась к стрельбе. Лучники второй шеренги также наложили стрелы на тетиву луков, а стоявшие позади них слегка заволновались. Малыши, толпившиеся на флангах, выдвинулись чуть вперед, словно готовились немедленно после залпа лучников броситься в атаку. Я натянул поводья и остановил лошадь. И тут перед строем лучников появился еще один вояка, все в том же зеленом одеянии, но со странным золотистым отличительным знаком, приколотым к левому отвороту куртки. Сделав пару шагов вперед, он остановился и крикнул:

— Остановись, проклятый человек!!! Дальше ты не пройдешь!!!

Голос его прозвучал звонко, но, на мой взгляд, не слишком уверенно, а потому я переспросил с легкой насмешкой:

— Это почему?

— Потому что мы убьем тебя!!! — последовал столь же звонкий ответ.

— За что? — изумился я.

Мой вполне естественный вопрос, казалось, привел предводителя стрелков в некоторую растерянность. Однако, быстро справившись с ней, он, в свою очередь, спросил:

— Но ты же тот, кого называют сияющий дан Тон?

— Допустим... — несколько уклончиво ответил я.

— Что значит, — «допустим»?! — возмутился мой собеседник. — Ты, без сомнения, сияющий дан Тон!

— Но если ты в этом не сомневаешься, тогда зачем задаешь не какие-то вопросы? — снова усмехнулся я.

И снова предводитель стрелков оказался в некотором затруднении. Видимо, мое поведение было достаточно необычным и сбивало его с толку. Немного подумав, он снова завопил:

— Мы, благородные эльфы, никогда не нападаем исподтишка и потому, прежде чем убить тебя, хотели еще раз убедиться, что не совершаем ошибки!

— Ну и что, — опять усмехнулся я, — убедились?!

— Убедились!!! — рявкнул он и, повернувшись к своим воякам, скомандовал: — Выстрел!!!

Враз тоненько взвизгнули луки и десятка два стрел метнулись в мою сторону. В панцирь попала едва треть, и та, бессильно ткнувшись в магический металл, улеглась в пыль дороги. А стрелявшие вояки, к моему несказанному удивлению, вдруг развернулись и бросились бежать прочь.

И тут меня словно что-то толкнуло изнутри. Я невольно приподнялся на стременах, взметнул над головой секиру и совсем уже собрался послать Дымку вперед галопом, как вдруг мне стало стыдно. Ну что в самом деле! Куда это годится — закованный в непробиваемую броню, защищенный магией верзила собрался искрошить в окрошку толпу плохо вооруженных малышей только за то, что они решили его убить! Ведь убить-то они меня все равно не могли!

Я опустился в седло, успокоил свое страшное оружие в предназначенном для него седельном кармане и принялся ожидать дальнейшего развития событий.

Странное бегство зеленой армии прекратилось так же быстро, как и началось. Удиравшие лучники остановились, развернулись, а затем медленно потопали к оставленным позициям. Когда они снова расположились в прежнем порядке, их предводитель снова показался перед строем и задал мне неожиданный вопрос:

— А почему сияющий дан не стал нас преследовать?

Этот странный в устах военачальника вопрос мгновенно насторожил меня, и я быстро прощупал окружающий меня магический фон. Впереди по дороге, метрах в тридцати, как раз между двух разросшихся до полной непроходимости кустов, он имел крошечное возмущение. Я мгновенно определил, что там развернут совсем небольшой и довольно неумелый морок, прикрывающий... здоровенную яму. Если бы я погнался за этими зелеными провокаторами, то, вполне возможно, сейчас уже барахтался бы на дне этой ямины. Хотя, возможно, моя Пурпурная Дымка и перемахнула бы ее.

Я, конечно, решил не показывать, что мне стала известна их хитрость, и ответил, сохраняя простоватый тон:

— Просто мне сначала захотелось узнать, с какой это стати вы решили меня убить?

Этот, на мой взгляд, довольно простой вопрос внезапно привел в ярость всю стоявшую против меня армию. Они заголосили все, потрясая своими луками и дубинами, они вопили какие-то непонятные мне ругательства, они плевали в мою сторону, хотя расстояние между нами было явно велико для такой «атаки», они до такой степени впали в ярость, что я физически ощущал бушующую в их сердцах ненависть.

Я тронул Пурпурную Дымку и подъехал к самому краю прикрытой мороком ямы. Остановившись, я резко вскинул левую руку, и вся эта орущая орава мгновенно смолкла.

Ткнув пальцем в предводителя, я коротко рявкнул:

— Ты говори!

Бледная физиономия предводителя зеленых скандалистов пошла яркими красными пятнами, на губах выступила пена, а глаза совершенно ошалели от яростного крика. Смысл моих слов не сразу дошел до него, однако через пару секунд в его глазах появилась мысль и, похоже, она его удивила. Проведя по лицу ладонью, словно смахнув налипшую паутину, предводитель глубоко вздохнул и ответил с неожиданным сарказмом:

— Сияющий дан Тон считает, что у нас недостаточно причин, чтобы его ненавидеть?

И, не дожидаясь ответа на свой вопрос, вдруг заорал, захлебываясь словами и брызгая слюной:

— Разве не по твоему слову люди бросились рубить наши священные рощи и срывать наши холмы? Разве не ты объявил нас, мудрых эльфов, нечистью, которую необходимо уничтожить? Разве не ты, позавидовав нашей красоте и уму, повелел навести порчу на весь наш род? Разве не по твоему наущению ваши маги сочинили Синий Дым, это проклятие эльфов? Посмотри, что с нами стало от твоего Синего Дыма, и подумай, до какой степени мы тебя должны ненавидеть!!!

С минуту он молчал, трясясь как в ознобе, а затем его лицо располосовала страшная гримаса улыбки:

— Но теперь мы отомстим тебе за все!!! Теперь ты один, без своих черных извергов, а мы не боимся твоего Ужаса Камней, нам не страшна твоя секира!!! Мы убьем тебя, чего бы нам это не стоило!!!

Тут он повернулся к своим бойцам и громко скомандовал:

— К бою!!!

Я невольно перевел взгляд на строй лучников и увидел, что в их руках появились большие боевые луки, а стрелы длиной больше метра уже наложены на тетивы и поблескивают стальными наконечниками.

«Вряд ли они смогут натянуть такие луки», — с усмешкой подумал я. И в этот момент с моей головой словно что-то случилось, словно в мозгу у меня лопнул некий нарыв и густой, тягучий гной начал растекаться внутри черепа. Перед глазами поплыл багровый туман, мое оцепеневшее сознание накрыла чужая неистовая ярость, а из глотки вырвалось хриплое, рваное рычание:

— Ты все сказал, подлый эльф, и теперь я, сияющий дан Тон, вобью тебе твои слова обратно в твою мерзкую глотку!!! Для этого мне не понадобится ни Ужас Камней, ни черные изверги, для тебя и твоих зеленых недоносков будет достаточно Серого Пламени!!!

В моей взметнувшейся вверх правой руке непонятно каким образом оказался выхваченный из-за плеча меч, и в следующее мгновение жестко посланная вперед Пурпурная Дымка уже несла меня на строй эльфийских лучников.

Они все-таки успели дать один залп, но широкие лезвия секиры, вовремя вскинутой левой рукой, словно щит, прикрыли мою голову, а именно туда ударило большинство выпущенных стрел. Две длинные стрелы, оперенные серыми гусиными перьями, пронзили тело Пурпурной Дымки, не причинив ей никакого вреда, а одна ударила в предплечье поднятой руки и... сломалась, не в силах пробить магический металл.

В следующее мгновение Пурпурная Дымка взметнулась над прикрытой мороком яминой, а затем мой меч опустился в первый раз, разрубая от плеча до бедра предводителя эльфов.

Нет, они не побежали. Отбросив ставшие ненужными луки, они выхватили короткие мечи и толпой бросились на меня, а их маленькие мохноногие союзники, размахивая своими нелепыми дубинками, забежали ко мне в тыл, словно бы отрезая мне путь к отступлению. Однако я совсем не думал отступать. Мой длинный меч размеренно взлетал над орущей и суетящейся толпой эльфов и, опускаясь, выкашивал в этой толпе широкие прогалины. Странная светлая, чуть розоватая кровь била фонтанами из разрубленных тел, и светло-зеленые одежды моих врагов быстро темнели, пропитываясь ею. Два или три раза кто-то из эльфов пытался запрыгнуть на круп Пурпурной Дымки, но ее призрачная плоть не держала их. Они падали на землю, пройдя сквозь тело моей лошади, и не успевали подняться — ее задние лапы молниеносными, точными ударами в куски рвали упавшие тела.

Все было кончено в две-три минуты. Остатки эльфийского отряда — около десятка эльфов и чуть больше мохноногих малышей, — побросав оружие и обхватив головы руками, бросились врассыпную в заросли кустов.

Из моей глотки вырвался хриплый победный крик, Пурпурная Дымка заплясала на месте, а мои глаза жадно оглядывали побоище, выискивая малейшее движение меж искромсанных неподвижных тел. И тут я пришел в себя. Моя рука, судорожно сжимавшая меч, упада, и клинок едва не вывалился из ослабевшей ладони. Я снова, на этот раз с ужасом, оглядел серое полотно дороги, устланное порубленными, залитыми нелюдской кровью телами, и из моего горла само собой вырвалось:

— Господи! Что же это я наделал?

И вдруг у меня в голове прозвучал спокойный, высокомерный ответ:

«Это не ты наделал! Ты на такое неспособен, слизняк!.. Это я наделал, и теперь ты знаешь, что надо делать, когда нечисть заступает тебе дорогу!»

— Кто ты? — воскликнул я, и в тот же момент понял, что уже знаю ответ на свой вопрос.

«Я — сияющий дан Тон, чьим именем ты назвался, — прозвучал в моей голове все тот же высокомерный голос и вдруг, сбившись с принятого тона, поправился: — Вернее, его Блуждающая Ипостась! Но не это важно, а то, что теперь тебе придется соответствовать принятому имени! Если же ты не сможешь ему соответствовать, то я помогу тебе!»

И в первый раз я в этом безразличном, спокойном высокомерии почувствовал насмешку. Видимо, именно эта скрытая насмешка помогла мне овладеть собой.

«Посмотрим еще, приму ли я твою помощь в следующий раз! — с холодной разумной яростью подумал я про себя и тут же испугался: что, если этот незримый, бестелесный дан Тон или, как он сам сказал, его Блуждающая Ипостась, заставляющая мое тело действовать по своему желанию, может услышать и мои мысли?!»

Однако никакого ответа на мою «бунтарскую» мысль не последовало. Напротив, голос дана Тона вдруг стал мягче, дружелюбнее:

«Хотя, может быть, я и погорячился, может быть, из тебя еще и выйдет толк. Я с самого начала наблюдаю за тобой и могу сказать, что задатки у тебя, безусловно, есть. А вот характер надо воспитывать, иначе тебя быстренько сожрут и никакие доспехи не помогут. Так что тебе прямой резон слушаться меня. Я этот Мир вот как знаю!!!»

И тут перед моими глазами явственно встал крепко сжатый кулак, обтянутый пергаментно-бледной, старческой кожей.

Ничего не отвечая на столь лестное предложение, я снова оглядел устроенное мной побоище. На этот раз мне удалось сдержать поднимающийся в груди ужас.

«Что сделано — то сделано, — горько подумал я, — впредь буду осторожнее. А с этим даном... и его Блуждающей Ипостасью... разберемся!»

Впрочем, твердой уверенности в своей способности «разобраться» с невидимым, неощутимым, но действующим быстро и решительно призраком у меня не было.

Я соскочил на землю и медленно обошел поле боя. Оно было невелико — во время схватки Пурпурная Дымка топталась на площадке не более десяти квадратных метров, да метра на два доставал мой меч. Эльфы и их союзники сами лезли под клинок, так что порубленные тела лежали кучами. Я наклонился над одним из убитых и вытер клинок об его одежду. Уже вкладывая меч в ножны за плечом, я вдруг подумал, что поступаю так, как мог бы поступить сам дан Тон! Но это было, безусловно, мое действие!

Снова поднявшись в седло, я еще раз оглядел убитых мной эльфов, а затем развернул Пурпурную Дымку и двинулся дальше по «серой тропе» в направлении столицы Высокого данства.

Интерлюдия

Сияющая дана Хольна сидела, склонившись над очередным древним свитком. Рядом с ее столом стоял старый библиотекарь семьи Тонов, держа в руках еще два свитка, уже прочитанных даной. Наконец белокурая красавица подняла взгляд от рукописи, отодвинула ее от себя и с усталым раздражением произнесла:

— Нет! Тут тоже ничего нет!

— Если бы госпожа сияющая дана сказала мне, что именно она ищет, я, возможно, смог бы ей помочь, — подал голос старик библиотекарь.

Дана посмотрела на его склоненную голову и задумчиво произнесла:

— Если бы я точно знала, что именно ищу.

Затем, передвинув свернувшийся свиток на край стола, она приказала:

— Забери это и положи на место! Принесешь мне... — Она на секунду задумалась, а потом решительно продолжила: — Принесешь мне переписку сияющего дана Тон-ота за третий год правления высшего дана Горгота Первого.

— Хочу предупредить госпожу сияющую дану, что господин сияющий дан Тон-от не дожил до конца третьего года правления высшего дана Горгота Первого. Переписка за этот год обрывается на седьмой луне.

— Да-да, — с улыбкой кивнула дана, — я помню.

Проследив взглядом за удаляющимся библиотекарем, сияющая дана дождалась, когда дверь кабинета за ним закрылась, затем открыла правый ящик стола и достала оттуда старую, потертую на сгибах бумагу. Аккуратно разложив ее на столешнице, она принялась внимательно вчитываться в написанный от руки текст.

Спустя всего несколько минут дверь в кабинете даны Хольны резко распахнулась. Она недовольно подняла голову от документа, над которым работала, — сияющая дана не привыкла, чтобы в эти часы ее беспокоили, тем более врываясь вот так, неожиданно, без доклада. Правда, вошедший в кабинет вольный дан Пард немедленно склонился в низком поклоне, но это проявление почтительности все равно никак его не оправдывало. Дана Хольна перевернула лежавшую перед ней бумагу лицом вниз и поднялась с места, вопросительно приподняв бровь.

Слуга даны выпрямился и, чуть запыхавшись, проговорил:

— Госпожа сияющая дана, я вам уже докладывал о полученном от Квирта сообщении!

— Да, — раздраженно ответила сияющая дана, — он докладывал, что нашел место гибели отряда моего мужа, но ни самого сияющего дана Тона, ни его доспехов там нет! Вы что, получили новое сообщение?

— Госпожа сияющая дана, до меня дошли весьма странные новости, — снова поклонился Пард.

— Ну так рассказывай свои новости, — резко бросила дана, — и прекрати все время кланяться!

— Госпожа сияющая дана, в канцелярию высшего дана Высокого данства направлена жалоба от мощного дана Когга. Он утверждает, что сияющий дан Тон проник в его ленные владения и выкрал двух пленных гномов, убив при этом четверых сторожевых псов!!

— Мой муж выкрал у Когга двух гномов? — потрясение переспросила сияющая дана. — Но... э-э-э... это точные сведения? Может быть, вас ввели в заблуждение?

— Мне доставили копию этой жалобы прямо из замка дана Когга. Канцлер мощного дана давно состоит на службе господина сияющего дана!

— Значит, мощный дан Когг считает, что мой муж находился в его владениях? — снова переспросила дана Хольна. — Но сам-то Когг видел его? Может быть, его... э-э-э... люди видели кого-то другого и приняли его за сияющего дана?

— Мощный дан Когг действительно сам не видел господина сияющего дана, но его видел придворный маг дома Коггов, вар Марлок. Более того, вар Марлок вступил с сияющим даном в магический поединок и весьма при этом пострадал. Двое слуг дана Когга подтверждают рассказ вара Марлока, они также видели сияющего дана и еле унесли от него ноги. Но что самое поразительное, эти слуги утверждают, будто оба похищенных господином сияющим даном гнома ехали вместе с ним на одной лошади!!!

Удивление мгновенно сошло с лица сияющей даны и на нем снова воцарилось полное спокойствие.

— Оба этих слуги Когга просто сумасшедшие, — брезгливо заявила она, — я скорее поверю, что мой муж, сияющий дан Высокого данства, гуляет по стране голышом, чем в то, что он занимается магией или катает гномов на своей лошади!

— Госпожа сияющая дана, — снова склонился в поклоне вольный дан Пард, — я полностью разделяю ваше недоверие...

— Ну а раз ты разделяешь мое недоверие, — гневно воскликнула дана Хольна, — если ты считаешь, что полученное тобой сообщение лживо, то зачем ты беспокоишь меня всем этим бредом!!!

Вольный дан Пард, не разгибаясь, приподнял голову, взглянул в глаза своей хозяйке и медленно, чеканя каждое слово, проговорил:

— А что, если это не выдумки и не ложь?

Левая бровка сияющей даны снова медленно поползла вверх:

— Не ложь? Объяснись.

— Что, если в доспехах вашего мужа по стране бродит самозванец? — Вольный дан выпрямился и говорил нарочито медленно. — Я знаю, что тропа, на которой были обнаружены останки отряда сияющего дана, весьма... э-э-э... пустынна, но на ней вполне мог оказаться... случайно оказаться какой-нибудь бродяга. Обнаружив вашего супруга, он вполне мог прельститься его доспехами, а тело... Такой человек может мертвое тело просто сбросить в пропасть, и все! Теперь его все принимают за сияющего дана.

— В таком случае, — перебила дана Хольна своего слугу, — ему стоило бы вести себя соответственно принятому имени. А он возит на своей лошади гномов! Я вообще не могу представить, чтобы Ветер подпустил к себе кого-то из нечисти, а уж позволить гному усесться на себя!.. Это просто невозможно.

— Но, госпожа, мой информатор сообщает, что сияющий дан едет совсем не на Ветре. Он пишет, что под даном Тоном какое-то странное полупрозрачное животное, только отдаленно напоминающее лошадь.

— Час от часу не легче, — пробормотала сияющая дана, — значит, Ветер тоже пропал...

— Госпожа сияющая дана, — почтительно перебил ее вольный дан, — что нам делать с этим самозванцем? Я уверен, что доспехи захватил именно самозванец — его поведение, как точно отметила сама сияющая дана, совершенно не походит на нормальное поведения дана Тона!

Дана Хольна повернулась к окну и с минуту раздумывала. Потом, не поворачиваясь, она задала вопрос:

— Куда направляется этот лже сияющий дан, вам неизвестно?

— Нет, госпожа сияющая дана, — снова поклонился Пард, — слуги мощного дана Когга видели его у Совиной скалы, так что если он направится в летнюю резиденцию высшего дана, то его путь будет пролегать по весьма диким местам и известий о нем мы не услышим довольно долго.

— А если он направится сюда? — быстро спросила сияющая дана.

— Я уже принял меры, — так же быстро ответил дон Пард, — мои люди перехватят его далеко от замка, а поскольку он едет один, без своих черных извергов...

— Ха! — нервно оборвала его дана Хольна. — Ты говоришь об этом самозванце, словно он сам сияющий дан! «Без своих черных извергов»!

Вольный дан Пард сделал осторожный шаг вперед и вполголоса произнес:

— На самом деле, госпожа сияющая дана, мне глубоко наплевать, истинный это сияющий дан или ложный. Я без всякого колебания поступлю с ним так, как прикажет моя госпожа. Благо момент для такого обхождения весьма подходит.

— Как прикажу я... — медленно проговорила сияющая дана и быстро повернулась лицом к вольному дану, — найди его и уничтожь! И сделай это до того, как он доберется до резиденции высшего дана или до меня. Потом мы объявим, что наш отряд отыскал место гибели экспедиции сияющего дана и доставил его доспехи. — Она чуть помолчала, а затем негромко добавила: — Молчание нашего отряда тоже надо обеспечить.

Вольный дан в который раз склонился в низком поклоне и, не разгибая спины, произнес:

— Я с радостью исполню мудрый приказ моей госпожи.

Повернувшись на каблуках, он быстро покинул кабинет сияющей даны, а Хольна снова уселась за стол, но к прежней работе не вернулась. Она сидела неподвижно в своем кресле и о чем-то напряженно размышляла. Затем, подняв к потолку невидящие глаза, она тихо произнесла:

— Только бы это и в самом деле был самозванец.

Глава 5

Выдать себя за умершего героя ничего не стоит, особенно если люди сами не верят в то, что этот герой может умереть...

Из разговора двух мародеров

Фрика я догнал минут через сорок и с удивлением подумал, как далеко удалось ему уйти за столь короткое время. На этот раз он не поджидал меня, сидя за кустом, и не приветствовал мое появление одной из своих песенок — он быстро шагал по обочине дороги, выбивая фонтанчики серой пыли своими босыми ногами.

Когда Пурпурная Дымка, двигавшаяся своей привычной бесшумной рысью, поравнялась с экс-шутом, он поднял голову и отшатнулся в ужасе. Однако уже в следующую секунду на его лице появилась знакомая мне улыбка, и он, заикаясь, прошамкал:

Сияющий дан
С победой спешит,
Он спуску не дал
Напавшим в тиши!

Я невесело усмехнулся ему в ответ и покачал головой:

— Ты снова ставишь на первое место рифму и размер, оставляя прозябать истину и смысл.

Улыбка быстро увяла на физиономии Фрика. Он отвернулся от меня, посмотрел вперед, словно хотел увидеть конец лежащей под нашими ногами дороги, а затем, чуть прибавив шагу, заговорил:

Как в этом мире Истина важна
Всем, даже тем, кому она мешает,
Ведь каждый из живущих точно знает,
Что Истина всегда на всех одна
И Истину нельзя назвать своей!
Другое дело Правда — с ней попроще.
Есть Правда кхмета — дан над ней хохочет,
Есть Правда дана — плачет кхмет под ней!
Кто знает Истину — вовек непобедим,
Когда никто другой ее не знает,
Он чуть прибавит к ней иль чуть убавит,
Смысл Истины он сделает своим!

Фрик бросил в мою сторону быстрый косой взгляд и закончил почти скороговоркой:

Все жаждут Истины, но только тот царит,
Чья Правда в этом мире говорит!

С минуту мы ехали молча, и вдруг я почувствовал, что Фрик ожидает от меня ответа на свое стихотворение. Усмехнувшись про себя, я небрежно проговорил:

— Твой довольно примитивный сонет никак не отвечает на мое предыдущее замечание. Скорее даже противоречит ему. Если все, как следует из твоих стихов, жаждут истины, то почему ты сам эту истину искажаешь?

Фрик снова оглянулся на меня, на этот раз гораздо спокойнее, а затем, чуть пожав плечами, проговорил:

Есть времена, года, часы, минуты,
Когда пред выбором приходится стоять —
Наш гордый разум хочет все сказать,
А плотский ужас лижет зад кому-то!

— Стало быть, ты меня боишься! — воскликнул я и расхохотался.

Фрик с испугом оглянулся на меня и еще прибавил ходу.

— И что же тебя так напугало? — продолжил я, отсмеявшись. — Неужели это маленькое недоразумение с толпой эльфов и... не знаю, как называются те мохноногие малыши...

— Хоббиты, — негромко буркнул шут, обходясь на этот раз без размера и рифмы.

— Хоббиты? — удивленно переспросил я. — Мне, признаться, думалось, что хоббиты — это плод воображения... э-э-э... писателей.

Я сделал паузу, рассчитывая на ответ Фрика, но тот промолчал, а потому я продолжил:

— Ты же не мог ждать от меня, что я буду спокойно наблюдать, как «нас будут убивать»? Если не ошибаюсь, ты именно так выразился перед тем, как смыться?

Фрик оглянулся, убавил шаг и тяжело вздохнул:

— Я думал, сияющий дан найдет какой-то другой выход. Ведь спас же ты двух гномов.

— Эти гномы ни на кого не нападали! — резко возразил я. — Более того, подругу одного из них зверски замучили два негодяя. Если бы я знал об этом раньше, Крот и Носатый не ушли бы так просто от Совиной скалы!

Фрик резко остановился и повернулся ко мне всем телом:

— Ты хочешь сказать, что отомстил бы за подругу Пикли?

— Как и за любое другое невинно убитое существо! — торжественно, словно давая клятву, ответил я.

Первый раз я увидел на физиономии этого сумасшедшего шута растерянность и недоумение. Он медленно поднял правую руку и ожесточенно поскреб свой голый череп:

— Но... как же так... ты ведь сам написал в своем «Возмездии Нечисти», что любое убийство любой нечести есть не только оправданный, но и благородный поступок!

Теперь пришла пора мне пожать плечами — я просто не знал, что на это ответить.

Но Фрик, казалось, и не ожидал от меня ответа. Медленно повернувшись, он снова зашагал по обочине дороги, помахивая руками перед своим лицом и что-то едва слышно приговаривая.

«Ну вот, теперь он начал говорить сам с собой», — недовольно подумал я и попробовал отвлечь его от этого «разговора»:

— Слушай, Фрик, если ты такой начитанный, объясни мне одну непонятную вещь. Вольный кхмет Смига, показывая мне свои... э-э-э... реликвии, говорил про какой-то палец Спасителя по имени... э-э-э... вар Корта. Ну, будто бы этот палец своим пальцем замочил какого-то тролля. Так вот, что это за палец?

Шут немного умерил свой шаг, покосился на меня, словно хотел проверить, не разыгрываю ли я его, а затем прошепелявил:

— У Спасителя Высокого данства, высшего дана Кара Третьего Варвара, было двенадцать главных советников, которых он сам называл пальцами. Так вот, вар Корта был первым из них. И действительно есть легенда, что вар Корта стал первым пальцем Спасителя после того, как убил вождя горных троллей Утля, напавшего на высшего дана. Убил, проткнув ему брюхо пальцем и удерживая до восхода солнца.

— Какая интересная история! — довольно воскликнул я. — Судя потому, что показал мне Смига, палец этого... э-э-э... первого пальца действительно мог проткнуть троллю брюхо.

Фрик между тем снова прибавил шагу и ушел шагов на пять вперед.

Подняв глаза, я огляделся и вдруг понял, что этот длинный день наконец-то начал клониться к вечеру. Солнце уже опустилось за горизонт, и сумерки легли на окружавшие дорогу кусты, съедая их тени, растворяя четкий росчерк ветвей и листьев. А вот серая лента дороги неожиданно стала светлее, словно некий призрачный зыбкий отсвет лег на дорожную пыль, заставляя ее светиться. Мы как раздвигались вверх по склону довольно высокого холма, так что казалось, будто светлый, чуть переливающийся поток мелкой воды поднимается все выше и выше, к темному, еще лишенному звезд небу и обрывается в нем. Именно так, по моему мнению, должен был бы выглядеть край земли.

— За холмом, на опушке рощи должен быть старый постоялый двор, — раздался вдруг негромкий и совершенно отчетливый голос Фрика, — там мы сможем получить ужин и переночевать.

— Надеюсь, на этот раз ты составишь мне компанию? — поинтересовался я.

— Да, я тоже собирался ночевать на этом постоялом дворе, но... Мне кажется, не стоит показывать хозяину двора и его постояльцам, что мы путешествуем вместе.

— Это еще почему? — удивился я, и насмешливо добавил: — Ты считаешь, что мое общество как-то дискредитирует будущего классика?

Тон, которым был задан этот вопрос, не понравился мне самому, однако Фрик ответил совершенно спокойно, без намека на страх:

— Ваша милость путешествует без своего обычного сопровождения, а места здесь не слишком спокойные. Местные жители, знаете ли, всегда очень хорошо ладили с нечистью, так что многим из них не по нраву ваша... борьба. Если они узнают, что я вас сопровождаю, мне может не поздоровиться.

— Ты думаешь, я не смогу, если понадобится, защитить тебя? — весьма высокомерным тоном поинтересовался я.

Фрик несколько секунд молчал, а потом запел своим непередаваемым голоском:

От холода и голода
Нас защищает золото,
Когда имеешь золото,
Не будешь голодать!
Вот только жаль, что золото
К нам привлекает злого, а
От злого человека нам добра не стоит ждать!

Последняя строка в исполнении этого хриплого, заикающегося, слегка гнусавого и пришепетывающего фальцета звучала настолько залихватски, что я невольно улыбнулся. А Фрик продолжал свою песенку:

От татей, сколько нет их там,
Нас защищает добрый дан,
Когда твой господин силен,
Не стоит унывать.
Вот только жаль, что добрый дан
Готов нас ощипать и сам,
От дана, даже доброго, добра не стоит ждать!
А если в жизни не везет,
Защиту маг-мудрец найдет,
На мага, знайте наперед,
Нам надо уповать.
Вот только жаль, что маг для нас
Недобрую волшбу припас,
От мага, даже мудрого, добра не стоит ждать!
Не рыпайся туда-сюда,
Со всех сторон грозит беда,
Лишь сам себе защита ты —
Другой и не видать.
Но надо жить и жизнь любить,
Хотя, чего там говорить,
От жизни этой пакостной добра не стоит ждать!

— Да-а-а, теперь я понимаю, за что ты получил по башке от дана Когга и был изгнан из замка, — усмехнулся я, когда гнусавый голосок смолк. Но ответа от маленького шута не последовало. Я вгляделся в сгущающиеся сумерки и понял, что Фрик снова исчез, во всяком случае, рядом со мной его не было.

Пурпурная Дымка как раз перевалила через вершину холма, и с другой его стороны, почти у самого подножия, я увидел несколько тусклых огоньков. Именно к ним направила свою неторопливую рысь моя умная лошадка, а я, памятуя о предупреждении своего провожатого, на всякий случай произнес заклинания Истинного Зрения и Истинного Слуха.

Постоялый двор, о котором говорил Фрик, представлял собой довольно большой и очень старый одноэтажный дом в окружении нескольких совсем крошечных хаток, покосившихся сараев, сарайчиков и сараюшек. Вся эта масса несуразных построек была когда-то обнесена общим забором, но теперь от него осталось только несколько покосившихся, полусгнивших столбов да воротная арка, лишенная самих ворот. Правда, на этих столбах, арке и нескольких высоченных соснах, торчавших в разных местах двора, гроздьями висели бледно-желтые магические плети заклинаний. Странных, древних, нечеловеческих заклинаний, свернувших Силу в совершенно невероятные, запутанные жгуты.

Я, осторожно объезжая средоточия чужой магии, провел Пурпурную Дымку к самому большому строению постоялого двора и у крыльца спрыгнул на землю. И в то же мгновение услышал, как в доме звонко звякнул колокольчик. Подходя к крыльцу, я услышал торопливое шарканье за дверью, кто-то явно спешил мне навстречу. Едва моя нога коснулась первой ступеньки крыльца, как дверь распахнулась и в слабо освещенном проеме показалась здоровенная мужская фигура в широченных штанах и свободно распахнутой куртке, а из-за спины этой фигуры полыхнуло магией.

— Ну, кого это к нам принесло на ночь глядя? — гаркнул басом стоявший в дверях гигант, вглядываясь в сумерки двора.

Я грохнул обутой в железный сапог ногой в ступеньку крыльца и гаркнул в ответ:

— Ты, тварь ползающая, как встречаешь сияющего дана Высокого данства? Или давно не видел свежего пепелища? Так я тебя на ближнее дерево устрою, чтобы ты хорошенько разглядел, как будет гореть твой гадючник!!!

Фигура мгновенно как-то ужалась, уменьшилась в размерах, а затем раздался чуть подрагивающий сипловатый голос:

— Прости, господин, я со света не разглядел, кто стоит у крыльца. Что будет угодно господину сияющему дану?

— Господину сияющему дану будет угодно получить ужин и постель на эту ночь! И от того, как господин сияющий дан эту ночь проведет, будет зависеть будущее этого заведения!

Несмотря на то что тон хозяина постоялого двора изменился кардинально, моя ярость не уменьшилась, я буквально сдерживал себя, чтобы не раскатать этот домишко по бревнышку.

— Я сейчас же прикажу подготовить самый лучший отдельный домик для господина сияющего дана, — еще более униженно забормотал хозяин. — А ужинать господин сияющий дан будет в общей зале или прикажет подать ужин в домик?

Протопав по застонавшим ступеням крыльца, я одним движением руки отодвинул в сторону здоровенного мужика со словами:

— А вот сейчас мы посмотрим, где нам вкушать наш ужин! Что тут у тебя за компания собралась?

Довольно большая общая зала постоялого двора была освещена только огнем огромного очага, над которым на вертеле жарился целый кабан, и тремя свечами, вставленными в кованые настенные подсвечники. За двумя столами, сдвинутыми в центре залы, сидели семеро совершенно различных существ. Трое кхметов в таких же, как на хозяине постоялого двора, широких штанах и распахнутых куртках. Двое довольно высоких эльфов в уже знакомых светло-зеленых одеждах. Маленький толстый гном, даже за столом не снявший свой кожаный колпак, и пикси, которого я сразу узнал по курносому носу, длинным рыжим нечесаным лохмам и огромному островерхому колпаку, пристроенному рядом со стулом. Над столом призрачным синеватым облачком висело явно только что состряпанное заклинание Не Своей Личины, так что все сидевшие должны были выглядеть как люди. Вот только я-то смотрел на эту компанию Истинным Зрением!

По углам залы и позади пустой стойки притаился мрак, но никакого движения там не ощущалось. Остальные столы были пусты и на них покоились перевернутые вверх ножками стулья.

Осмотрев залу, я повернулся к хозяину и приказал:

— Принеси мне свой хлеб!

— Чего? — не понял он, но тут же спохватился: — Сейчас, господин сияющий дан!

Прошмыгнув мимо меня, он бросился за стойку, открыл незаметную дверцу и скрылся в другом помещении, по всей видимости, кухне. Я медленно подошел к столу и с легкой насмешкой приподнял правую руку:

— Привет честной компании!

— Будь здоров, господин сияющий дан, — нестройными голосами ответствовали сидевшие вокруг стола.

Я наклонился над столом, заставленным бутылками и закусками, и ласково поинтересовался:

— Ну, и что мы тут замышляем?

Шестеро из сидевших разом откинулись на спинки своих стульев, словно неведомая сила толкнула их в грудь, но один из кхметов, видимо, самый сообразительный, криво усмехнувшись, ответил:

— Да вот, господин сияющий дан, замышляем полакомиться кабанчиком, а завтра, если господин сияющий дан позволит, замышляем добыть оленинки. Кушать очень хочется.

— Да, кушать очень хочется, — согласился я, — и не только кхметам... Так что против оленинки я ничего не имею.

— А что, — осторожно поинтересовался тот же кхмет, — господин сияющий дан собирается надолго задержаться на этом постоялом дворе?

— Волнуешься, как бы я на вашу оленинку руку не наложил? — усмехнулся я в ответ. — Не волнуйся. Я завтра рано утром покину эту гостеприимную обитель. Дела, знаешь ли, неотложные.

— Дела... — поддакнул гном и серьезно посопел носом.

— Неотложные... — подчеркнул пикси неожиданно высоким детским голоском и значительно посмотрел на одного из эльфов.

В этот момент рядом с моим левым локтем осторожно кашлянул вернувшийся хозяин постоялого двора. Я повернулся к нему и увидел, что тот держит в руке завернутый в тряпицу каравай хлеба явно домашней выпечки. Взяв из его рук хлеб, я осторожно отломил от него горбушечку, внимательно рассмотрел мякиш и понюхал отломленный кусочек. Хлеб был совсем неплох. Снова завернув каравай в тряпицу, я приказал:

— Этот каравай, кабанью ногу, миску соленых овощей, тарелку зелени и два кувшина вина отнесешь в мой домик. Ужинать я буду там, чтобы не нарушать... — я еще раз оглядел сидящую за столом компанию, — ваше празднество! Уеду я завтра рано утром, так что завтракать не буду, можешь не беспокоиться. Домик мой когда будет готов?

— Да уже, наверное, готов, — с явным облегчением проговорил хозяин, — я туда служанку послал, а она у меня девка расторопная.

— Пошли, проводишь.

Я повернулся к выходу и бросил через плечо:

— А вам, почтеннейшие, приятного вечера!..

До дверей меня провожало полное молчание, а когда я, положив руку на верхний наличник и чуть задержавшись в дверях, вышел на крыльцо, хрипловатый голос следовавшего за мной хозяина постоялого двора негромко спросил:

— А лошадку вашу в конюшню устроить? И кормить ее чем? Я смотрю, господин сияющий дан один путешествует, без свиты.

— Лошадку мою никуда устраивать не надо, она сама о себе позаботится, — ответил я, не обращая внимания на его последние слова, — давай показывай, где моя спальня!

Однако вопрос хозяина постоялого двора был дельным. «Ступай-ка ты, милая, на местную конюшню, — мысленно обратился я к Пурпурной Дымке, — надеюсь никто тебя там не обидит!»

Моя лошадка, следовавшая за мной по пятам, как-то странно хмыкнула и потрусила в глубь двора.

Кхмет быстро пошагал вперед к ближайшему крошечному домику, а я последовал за ним. Уже почти у самой двери он обернулся и быстро зашептал:

— Господин сияющий дан, служанку-то ту, что сейчас вам постель стелет, я с ужином пришлю. Вы, если захотите, можете... ну... это... Она девка мягкая, ласковая... А после вы так хорошо спать будете... как уби...

— Присылай, присылай, — перебил я его, — там видно будет, что с твоей служанкой делать!

Хозяин распахнул дверь домика и быстро юркнул вперед. Следом за ним вошел и я.

Внутри это, как я уже сказал, маленькое строение было, тем не менее, разделено на две части. Прямо за входной дверью располагалась небольшая спальня, освещенная крошечной масляной лампой. От порога к большой высокой кровати, снабженной периной, двумя роскошными подушками и цветным одеялом без пододеяльника, тянулась узкая пестрая дорожка, связанная из разноцветных лоскутков.

Стоило мне увидеть эту дорожку, как под сердцем защемило и страшно захотелось назад, домой. Именно такая дорожка лежала на полу в большой горнице моей бабушки. Однако мне удалось быстро взять себя в руки и сохранить достоинство сияющего дана Высокого данства.

Кроме кровати, в спальне наличествовал небольшой умывальный столик, снабженный вполне приличным зеркалом, и небольшой стол с приставленным к нему стулом — эта мебельная пара расположилась у правой стены под единственным окошком. Рядом с кроватью, в самом углу, виднелась небольшая дверка, ведшая во второе помещение домика.

Я ткнул пальцем в сторону этой дверки и резко спросил:

— Там что?

Огромный кхмет слегка смутился, кашлянул в кулак и пояснил:

— Ну... это... чтоб, значит, утром надвор не бегать...

— Ясно, — кивнул я.

В этот момент дверка, о которой мы беседовали, распахнулась и в спальню вышла высокая полненькая рыжеватая девица лет четырнадцати-пятнадцати, единственный наряд которой состоял из длинной белой рубахи, завязанной под горлом. Увидев меня, она слабо охнула и присела, словно у нее ослабли колени.

— Вы ей понравились, господин сияющий дан, — тут же быстро зашептал хозяин постоялого двора, — гляньте, как она на вас уставилась!

Может быть, я ей и понравился, только по глазам бедной девчонки этого сказать было нельзя. В них плескался нескрываемый дикий ужас.

Я сделал аккуратный, крадущийся шаг вперед, и лоскутная дорожка погасила стук металлического каблука.

— Ну что, милочка, ты закончила свою работу? — самым дружелюбным тоном поинтересовался я у застывшей в дверях девчонки.

Она перевела глаза на хозяина, затем снова посмотрела на меня и судорожно дернула головой, подтверждая, что домик готов к приему постояльца.

— Тогда ты свободна.

Девчонка встрепенулась и, мелко семеня ногами, быстро прошмыгнула мимо меня к выходу.

Я проводил ее взглядом и с усмешкой обратился к кхмету:

— Значит, говоришь, она мягкая и ласковая? А по внешнему виду не скажешь!

— Что вы, господин сияющий дан, — заторопился тот с ответом, — это она просто... ну... не ожидала увидеть столь высокого гостя! Если вы пожелаете, она все сделает, как надо, можете не сомневаться!

Я посмотрел на здоровенного кхмета долгим взглядом и нехорошим голосом поинтересовался:

— А кто она тебе?

— Никто! — тут же отрапортовал хозяин постоялого двора. — Сирота из соседней деревни. Прибилась, работает за еду.

— А свои дети есть? — все тем же тоном спросил я, не сводя с кхмета взгляда.

— Есть! — поспешил ответить он, и тут же в его глазах полыхнул ужас. — Только и сын, и дочь сейчас в отъезде! Уехали они к... э-э-э... тетке в столицу. Тетка там у них... портниха... они к ней...

— А жена? — перебил я его.

Глаза у кхмета забегали, словно он не понял вопроса:

— Жена... это... жена с ними уехала. К сестре.

— Пошел прочь! — рявкнул я, отворачиваясь к окну. Позади меня мягко прошелестели шаги и дверь, негромко скрипнув, закрылась.

Я развернулся и, подойдя к двери, осмотрел ее. Крючок, прибитый вверху дверного полотнища, был, конечно же, слабоват, а вот засов, установленный посередине двери, выглядел вполне надежно. Вернувшись к кровати, я уселся на одеяло и, можно сказать, пригорюнился.

Прошло минут двадцать, и в дверь моего домика тихо постучали. Я поднял голову и крикнул:

— Входите, открыто!

Дверь как-то неуверенно приоткрылась, в проеме стояла рыженькая служанка, а в руках у нее был огромный вытянутый поднос, похожий на щит гоплита.

Первым моим побуждением было броситься к дверям, чтобы помочь девчушке, однако я сдержал себя, вместо этого я небрежным жестом указал на столик у окна:

— Сложи все сюда!

Девчонка с трудом протиснулась в дверь и, двигаясь вдоль стелы, направилась к указанному мной столу. Добравшись до места, она принялась раскладывать принесенную снедь на столике, поминутно бросая в мою сторону испуганные взгляды. Наконец она переставила все принесенные тарелки и кувшины с подноса на стол, опустила поднос и замерла, прикрыв глаза.

С минуту мы молчали, а потом я вдруг увидел, как по ее щеке покатилась быстрая слеза.

— Почему ты плачешь? — удивился я.

Она, не открывая глаз, помотала головой и вскинула правую руку к лицу, ко рту, словно ловя готовый вырваться крик.

Я поднялся с кровати и хотел сделать шаг в ее сторону, но вовремя остановился — мой шаг мог напугать ее еще больше.

— Почему ты плачешь? — повторил я свой вопрос. — Поверь, я не собираюсь тебя... э-э-э... обижать.

Она наконец-то открыла глаза и посмотрела на меня почти безумным взглядом.

— Хозяин сказал, чтобы я сделала все, что вы прикажете, — едва слышно прошептала она побелевшими губами.

— Но я не собираюсь тебе ничего приказывать, — я развел руки в стороны, демонстрируя свои мирные намерения, — правда, у меня к тебе есть несколько вопросов и, возможно, маленькая просьба, но они, поверь мне, никак не могут тебя обидеть!

Взгляд ее стал немного осмысленнее, и напряженное лицо слегка расслабилось.

— Присядь, — предложил я ей, указывая на стул, а сам вернулся на кровать. — Скажи мне, дитя, — ласково проговорил я, беря почему-то тон разговора с ребенком, — как тебя зовут?

Как оказалось, манеру разговора я выбрал абсолютно верную. Ее лицо вдруг задрожало и слезы быстро побежали из обоих глаз, только теперь эти слезы явно были вызваны не страхом, а потому я ясно услышал ее ответ:

— Мара, господин сияющий дан.

— Почему ты опять плачешь? — участливо поинтересовался я.

— Ах, господин сияющий дан, — неожиданно улыбнувшись, сквозь слезы пробормотала девчонка, — вы не представляете, как давно никто не называл меня «дитя»!

— Верно, последним, кто это делал, была твоя матушка? — улыбнувшись, спросил я.

Улыбку мою она, конечно, видеть не могла, но интонацию уловила совершенно верно и снова улыбнулась в ответ.

— Нет, господин сияющий дан, моя матушка умерла родами. Это мой отец называл меня так. Десять лет назад его убили.

— Кто убил? — невольно вырвалось у меня.

— Я не знаю. — Она опустила взгляд, но тут же снова вскинула глаза на меня и с некоторым вызовом добавила: — Потом мне рассказали, что это были люди... это были... ваши черные изверги. Отца обвинили в связи с... нечестью и... убили, как предателя рода людского!

— Да, обвинение очень серьезное... — задумчиво проговорил я.

— Отец зарабатывал тем, что заготавливал бревна и вывозил их из леса. Работал он один, потому что у него не было денег, чтобы нанять помощников. Как же он мог враждовать с... нечестью? Один в нечистом лесу?

Она замолчала и снова склонила голову. Несколько секунд мы молчали, а затем я возобновил свои расспросы:

— И с момента гибели твоего отца ты живешь здесь?

— Нет, — она отрицательно покачала головой, — Корда хотел забрать меня, но наша соседка, бабушка Грета, не дала. Два года я жила у этой одинокой старушки, но ее тоже сожгли черные изверги. Она была целительницей, знала травы, корешки, камни...

— Ее тоже обвинили в связи с нечистью... — проговорил я, и это не было вопросом.

Девушка молча кивнула.

— Ну и как же ты попала сюда?

Она пожала плечами и, не поднимая лица, произнесла:

— После того как бабушку Грету сожгли, вольный кхмет Корда пришел и забрал меня к себе. Больше никто в нашей деревни спорить с ним не захотел.

— Ясно... — медленно протянул я. — Ну, и как же тебе здесь живется?

Девчонка подняла на меня удивленные глаза и криво улыбнулась.

— Ясно... — повторил я.

Мы немного помолчали, а затем девушка неуверенно поинтересовалась:

— Так что, господин сияющий дан, мне можно возвращаться к хозяину?

— А где ты ночуешь? — задал я ей неожиданный вопрос, который, как мне показалось, ее несколько смутил. И ответила она мне, слегка запнувшись:

— Ну... вообще-то у меня есть одно место на конюшне. Если я ночью никому не нужна, то я забираюсь туда. Там тихо и спокойно.

— Тогда у меня к тебе будет небольшая просьба. — Я старался говорить как можно спокойнее. — Не могла бы ты прямо сейчас забраться в это свое местечко и просидеть там до утра? Ведь твой хозяин будет думать, что ты у меня, и разыскивать тебя не станет.

Несколько секунд она молчала, обдумывая мою просьбу, а затем испуганно посмотрела прямо в мое забрало:

— А вы, господин сияющий дан, не скажете хозяину, что меня в вашем домике не было?

— Нет, не скажу, — я поднялся с кровати, давая понять, что разговор окончен, — но и ты меня не подводи, отправляйся на свою конюшню и до утра не показывайся!

Девчонка быстро вскочила со стула, неловко поклонилась и метнулась к выходу. Я последовал за ней и, придержав дверь, убедился, что она побежала в сторону длинного низкого сарая, стоявшего на отшибе, в дальнем конце двора.

Когда девчонка скрылась в своем убежище, я оглядел темный двор. Ночь висела над ним, рассыпав в небе яркие искры звезд, и только три освещенных окошка отвечали этому небесному сиянию своим тусклым светом — два окна большого приземистого дома и одно в моей крошечной хибарке. Я отступил за порог и, прикрыв дверь, задвинул засов. А затем...

Пройдя к столику, на котором был разложен мой ужин, я взял в руки ковригу с отломанной горбушкой и внимательно оглядел спальню. Самым удобным для задуманного мной дела показался мне умывальный стол. Подойдя к нему, я переставил большой кувшин и глубокий таз на пол, а вместо них водрузил на стол свою ковригу. Затем, отщипнув от своего магического кокона малую толику, я принялся составлять заклинание. Нужные слова, звуки, пассы на удивление легко приходили в мою голову, а хлеб был очень хорош — настоящий, живой, деятельный. И тот маленький кусочек мякиша, который мне удалось приклеить к верхнему наличнику входной двери общей залы постоялого двора, отозвался практически сразу же.

Когда мое заклинание было полностью оформлено и произнесено, коврига на столе медленно растаяла, вслед за ней исчез сам стол, часть стены и потолка, а вместо них появилась общая зала. Не вся, конечно, а только ее центральная часть, но мне этого было более чем достаточно. Выскользнув из доспехов и улегшись на кровать поверх одеяла, я принялся наблюдать за происходящим в этой зале.

Компания пировала. Грубо накромсанные куски дымящейся кабанятины были навалены на огромное блюдо, расположившееся посреди стола. Вокруг блюда с мясом красовалось множество мисок с разными соусами, овощами, сырыми, солеными, мочеными, маринованными или обработанными другими неизвестными мне способами. Две-три краюхи хлеба, порезанные на крупные скибы, лежали прямо на столе. Несколько разномастных кувшинов оживляли открывшийся мне натюрморт. Из всех собравшихся за столом только гном орудовал здоровенной двузубой вилкой, остальные предпочитали использовать в качестве столовых приборов собственные руки, иногда помогая себе здоровенными складными ножами. Разговора за столом не было, поскольку все были заняты жратвой. А над столом по-прежнему висело облако заклинания Не Своей Личины.

Это «буйство плоти» я наблюдал в течение, наверное, получаса. Наконец хозяин постоялого двора откинулся на спинку стула, громко рыгнул и, достав из кармана штанов здоровенную шепку, принялся ковырять в зубах. Спустя пару минут остальные три человека тоже насытились и отвалились от стола. Затем оба эльфа, лениво ковырявшие остывшее мясо, лежавшее перед ними, бросили на стол свои ножи, а следом за ними и пикси, бросив под стол обглоданную кость и хлебнув из кружки, принялся вытирать вымазанные жиром руки о свои рыжие лохмы. И только гном продолжал методично жевать, отправляя в рот аккуратно отрезанные ломтики кабанятины и какие-то меленькие зеленые овощи.

Семеро его товарищей некоторое время молча наблюдали за ним, а затем пикси, похоже, самый шустрый из всей компании, пропищал своим детским голоском:

— Ну, Парпик, долго мы еще будем ждать, пока ты набьешь свое брюхо?

— Наелся так помолчи! — буркнул в ответ гном между двумя кусками мяса.

— А чего его ждать? — проговорил тот самый кхмет, который беседовал со мной. — Мы можем поговорить и под его чавканье.

Ну, это был уже откровенный поклеп — в отличие от всех остальных гном ел очень аккуратно. Однако Парпик ничего не ответил на выпад наглого кхмета, только взглянул на него исподлобья.

Акхмет, оглядев сидящих за столом, неожиданно усмехнулся:

— Ну, как я понимаю, мысль у нас у всех одна. Что будем делать?

— А может быть, ничего делать не надо? — странно заискивающим тоном поинтересовался здоровенный хозяин постоялого двора.

Остальные шестеро, исключая жующего гнома, с явным удивлением посмотрели на него. А озвучил это удивление все тот же говорливый кхмет:

— Как это — ничего? К нам сама собой заплывает такая рыбина, а мы, значит, будем зевать?

— Но... Он же убит! Его же убили в Тролльих горах! — почему-то шепотом проговорил хозяин постоялого двора. — Он же мертвый!

Говорливый кхмет ощерился в нехорошей улыбке:

— Не знаю, не знаю... Я видел совершенно живого сияющего дана. Может быть, его и убили в Тролльих горах, но это не помешает мне убить его еще раз! Вы знаете, сколько дана Хольна, его жена, обещала заплатить за доспехи дана?

— Вот именно, что за доспехи! — негромким, тусклым голосом произнес один из эльфов. — А сам дан, как уже сказал почтенный Твик, вполне жив и находится в своих доспехах. С ним тролли не справились, так каким же образом мы сможем достать его из доспехов?

Кхмет Твик снова изобразил свою гнусную усмешечку:

— А вы, почтеннейшие, заметили, что рыжая Мара понесла сияющему дану ужин и не вернулась? Как вы думаете, почему она не пришла назад? — Он повернулся к хозяину постоялого двора и ядовито поинтересовался: — Может быть, ты, достопочтенный Корда, скажешь, почему Мара не вернулась?

Хозяин постоялого двора пожал плечами, очень неубедительно изображая недоумение:

— Ну... может быть, она решила, что больше здесь не нужна и отправилась в спальню.

— Отправилась в спальню без твоего разрешения? — насмешливо переспросил Твик. — Да она без твоего разрешения дышать не будет! Скажи лучше, что ты решил подложить свою девку его милости, господину сияющему дану! Разве не так?

— Ну... э-э-э... ну... — попытался придумать какое-то возражение Корда, но Твик махнул на него рукой, заставляя замолчать, а затем, еще раз оглядев сидевших за столом, спросил:

— Или вы думаете, что и в постели с девкой дан валяется не снимая доспехов?

Компания мгновенно оживилась, и даже на вытянутых лицах эльфов появился слабый признак улыбки. Пикси вскочил со стула, не забыв прихватить с пола свой колпак, выхватил из-за пояса здоровенный ржавый кинжал и пискнул:

— Пошли, прихватим его на девке!!!

— Не торопись, рыженький, — усмехнулся кхмет Твик, — Мара, конечно, не «ах» и в женском деле мало что понимает, но и на ней наш старенький дан хоть немного, да утомится. Вот тогда мы и сможем войти в его дом, забрать его доспехи и оружие. А если он пошевелится, ну что ж, мы не виноваты.

— Мы сможем войти, — раздался тусклый голос эльфа, — если дверь его дома будет не заперта. А насколько мне известно, двери всех гостевых домиков снабжены засовами.

— Верно, снабжены, — утвердительно кивнул Твик, — вот тут нам и поможет наш дорогой Корда. Он повернулся к хозяину постоялого двора и, прищурив левый глаз, спросил с напором:

— Ведь ты нам не откажешь в этой маленькой услуге? — А затем перевел взгляд на двух, сидящих рядом эльфов. — Наш друг Корда может отодвинуть любой из этих засовов снаружи. И закрыть их. А то как бы он мог так часто устраивать на своем постоялом дворе несчастные случаи с путниками?

Затем он снова повернулся к хозяину постоялого двора и спросил с уже нескрываемой угрозой:

— Так ты откроешь нам дверь?

Огромный кхмет как-то странно сжался, а потом вдруг замотал головой:

— Нет! Если бы это был кто-то другой... А дан Тон... Я не могу!

— Вот как? — медленно проговорил Твик.

— Я не могу рисковать! — быстро заговорил Корда. — Если у нас что-то сорвется, сияющий дан уничтожит всю мою семью. От него не скроешься и его не подкупишь. Я не могу рисковать судьбой сына и дочери.

— А вот мы рискнули, когда тебе надо было убрать отца Мары! — перебил его Твик. — Мы рискнули выдать себя за черных извергов! И не однажды! Сколько раз мы выручали тебя, почтенный Корда?

— Я с вами за все рассчитался! — вдруг рявкнул басом хозяин постоялого двора. — Я с вами рассчитался честно и окончательно!

— А теперь ты поможешь нам, — вкрадчиво проговорил Твик, — а мы рассчитаемся с тобой. Честно и окончательно. Или ты хочешь, чтобы сияющему дану Тону стало известно, сколько у него на самом деле было черных извергов и чем они занимались?

Несколько секунд хозяин постоялого двора и кхмет Твик сверлили друг друга взглядами, а затем Корда опустил глаза и вздохнул:

— Хорошо, я открою вам дверь гостевого домика.

— Вот и ладненько. Вот и молодец, — чуть ли не пропел Твик, а затем, повернувшись в сторону все еще жующего гнома, спросил: — Парпик, нуты наконец наелся?

Гном в очередной раз приложился к своей немаленькой кружке, затем достал из кармана штанов огромный клетчатый платок, вытер толстые губы, сунул платок обратно в карман и глухо буркнул:

— Я с вами не пойду.

Целую минуту над столом висело тяжелое молчание, а затем пикси удивленно спросил:

— Почему?

— Я не хочу участвовать в убийстве девчонки.

— Посмотрите на это невозможное чудо, — проскрипел мертвым голосом один из эльфов, — благородный гном!

Еще некоторое время все молчали, а затем кхмет Твик вкрадчиво поинтересовался:

— Какие трудности, Парпик? Помнится, тебя не смущало убийство отца Мары, что же теперь?

— И с чего ты взял, что мы... что они собираются убить девчонку? — вмешался в разговор хозяин постоялого двора.

Гном перевел тяжелый взгляд на Корду и все тем же глухим, спокойным голосом переспросил:

— А ты думаешь, Твик или Ильрейк, — он кивнул на одного из эльфов, — оставят в живых свидетеля убийства сияющего дана Высокого данства?

И, с тяжелой ухмылкой оглядев огромного кхмета, гном добавил, словно выплюнул:

— Дурак!

И тут прозвучал так хорошо знакомый мне заикающийся и пришепетывающий фальцет:

— Хозяин! Кто хозяин этого замечательного постоялого двора?

Сидящие за столом разом повернулись к входной двери и уставились на вошедшего Фрика. С минуту длилось молчание, а затем один из кхметов, до сих пор не сказавший ни слова, проговорил хрипловатым тенором:

— Это что еще за чучело?

И, довольно ухмыльнувшись, спросил:

— Тебе чего надо, чучело?

Фрик неторопливо, медленными, заплетающимися шажками двинулся к столу, на ходу бормоча своим пришепетывающим фальцетом:

Чего мне надо? Вы хотите знать,
Чего хочу я в этой жизни бренной?
Моя мечта вполне обыкновенна —
Хочу... наследником престола стать!
Но чтобы получить все то, что вы спросили,
Мне недостаточно явиться во дворец,
А надобно еще, чтоб бедный мой отец
Был высшим даном в разуме и в силе!
Вот и выходит — не моя вина,
Что то, что «надо», мне и недоступно,
Но наше «надо» поменять не трудно,
Сейчас мне надо мяса и вина!

Фрик остановился у самого стола и с жадностью уставился на разложенные яства. Немного помолчав и не дождавшись от сидящих за столом новых вопросов, экс-шут повторил свой:

— Так кто тут хозяин?

— Я хозяин, — отозвался наконец огромный Корда, — а что тебе, собственно говоря, надо?

Фрик перевел взгляд на здоровенного кхмета и задумчиво проговорил:

— Ты, многоуважаемый хозяин этого замечательного постоялого двора, повторил тот же вопрос, что задал мне вот этот почтенный господин в момент моего появления в дверях твоего заведения. Теперь, получается, мне надо повторить свой ответ? Тебе не кажется, что мы начали повторяться?

Корда недоуменно развел руками и обратился к своим дружкам:

— Кто-нибудь понимает, что говорит этот полоумный?

— По-моему, он хочет поесть, выпить и, возможно, переночевать, — неожиданно ответил Корде гном.

— А почему он так и не скажет? — повернулся кхмет к гному.

— Он так и говорит, только использует для этого слишком много слов, — недовольно пробурчал гном и отвернулся от хозяина постоялого двора.

— А он может заплатить за еду, выпивку и ночлег? — не отставал тот.

— Вот ты сам у него и спроси! — огрызнулся рассерженный гном.

— Спросили вы — могу ль я заплатить? — неожиданно вмешался в разговор Фрик. — В моих карманах серебра и злата...

Тут он по локоть засунул правую руку в драный карман своих драных штанишек, и вся компания буквально впилась в эту погрузившуюся в штаны руку.

— ... Ни в коем случае не может быть! — продолжил шут, вытаскивая пустой кулак, и все, кроме гнома, разочарованно вздохнули.

— Зато вот в этой голове — ума палата! — гордо закончил шут очередное свое гениальное четверостишие.

— Если ты такой умный, то почему ты такой нищий? — неожиданно повторил кхмет Твик шутку, слышанную мной давным-давно в Москве.

— А если ты такой богатый, то почему ты такой глупый? — ответил шут неожиданной прозой. — По-твоему, нормальное существо может заинтересовать исключительно серебро и золото?

— Ну почему только серебро и золото? — ухмыльнулся в ответ Твик. — Камушки или другое какое барахлишко тоже может сгодиться, только у тебя ведь вообще ничего нет.

— А информация? — воскликнул Фрик и постучал себя по голому черепу. — Я же говорил, что я чрезвычайно умен!

— Ну, и что же умного ты можешь нам поведать? — вкрадчиво поинтересовался Твик. — Только не вздумай снова рифмовать! Нам желательно простые прозаические факты.

— Простые прозаические факты обойдутся вам в кувшин вина, в два куска вот этой замечательной кабанятины и в тюфяк, на котором мое бренное тело будет отдыхать до утра! — нахально заявил Фрик.

Твик толкнул сидящего рядом с ним кхмета и приказал:

— А ну-ка принеси еще один стул!

А когда тот поднялся с места, кивнул шуту:

— Садись. Я рискну.

Он пододвинул усевшемуся на место кхмета шуту тарелку с мясом и кувшин с кружкой:

— Вот твоя еда и выпивка, ешь, пей и рассказывай. Если твои факты и в самом деле стоящи, ты получишь свой тюфяк, если нет — я выколочу из тебя все, что ты успеешь проглотить!

Фрик быстрым движением ухватил со стола недоеденный кем-то ломоть хлеба и сунул его в рот, затем вгрызся в предложенный кусок мяса и чавкал не менее трех минут, пережевывая откушенное. Проглотив наконец первую порцию угощения, он приложился к горлышку кувшина, а напившись, поднял руку с зажатым в ней мослом и торжественно провозгласил:

— Сияющий дан Тон, прозванный светочем Высокого данства, погиб в Тролльих горах, сражаясь с нечестью!

Вслед за этим он немедленно вернулся к мясу.

Сидящие за столом многозначительно переглянулись, а затем снова уставились на жующего шута, ожидая продолжения новостей. Однако шут не торопился с этим продолжением, так что вскорости хозяин постоялого двора пророкотал своим басом:

— Если это все факты, которые он может нам сообщить, я сам вышибу из него проглоченное. Его гнилое брюхо даже не успеет приступить к перевариванию съеденного!!!

— Отдайте этого уродца мне, — неожиданно попросил пикси, — я из него чучело сделаю для своего огорода!

— Нет, он хорошо подойдет для учебной мишени, — загробным голосом пошутил один из эльфов.

Фрик сделал новый глоток из кувшина и снова поднял руку с мослом:

— Но что самое интересное — сияющий дан Тон, прозванный светочем Высокого данства, не совсем погиб в Тролльих горах и сейчас возвращается в столицу!

Шут торжествующе оглядел присутствующих и многообещающе прибавил:

— Если он рискнул проехать без сопровождения через земли мощного дана Когга, то вполне возможно, что вы тоже вскорости сможете его лицезреть!

И опять в зале постоялого двора наступила тишина, нарушаемая чавканьем Фрика. Несколько секунд спустя Твик, чуть наклонившись над сидящим рядом с ним шутом, осторожно спросил:

— Послушай, милейший, как этот можно погибнуть... не совсем?

Шут замер с мослом в редких зубах. Потом его тело медленно выпрямилось, он вытащил изо рта обгладываемую кость и внимательно посмотрел на нее. Затем его взгляд медленно переместился на спрашивающего, и Фрик улыбнулся знакомой «обворожительной» улыбочкой:

— Видимо, у сияющего дана Тона остались в этом мире незаконченные дела. — Голос шута впервые с момента его появления в зале прозвучал совершено чисто. — Вот он их закончит и тогда окончательно... погибнет!

После этой фразы шут собирался вернуться к ужину, но Твик схватил его за хлипкое плечо и грубо тряхнул:

— Так ты хочешь сказать, что дана убили, но он остался жив?!

Голова Фрика странно мотнулась, и он вдруг захихикал:

— Ну ты, друг, и глуп! — Заикающийся фальцет прерывался спазмами смеха. — Как же можно оставаться живым, если тебя убили?

— Так что же ты тогда нам здесь рассказываешь? — рявкнул кхмет.

— Он вам рассказывает, — подал свой недовольный голос гном, — что сияющего дана Тона убили в Тролльих горах, а его неупокоенный дух бродит по миру... Мстит...

Все уставились на гнома, оценивая его слова, а Фрик перестал хихикать и, покачав одобрительно головой, произнес:

— Ишь ты какой умный! А для тебя, умник, у меня специальный прозаический факт имеется. Из темницы могучего дана Когга сбежали двое гномов.

Парпик выпрямился на своем стуле и уставился в улыбающееся лицо шута:

— Кто?!

— Пикля и Кнуре...

— А Една?!

Шут помолчал, а затем едва заметно пожал плечами:

— А Една погибла.

— Так... — сдавленно просипел гном и медленно осел на стуле.

— Между прочим, — негромко добавил Фрик, — гномов из плена увел сияющий дан Тон.

— Ну вот в это я никогда не поверю, — мертвым голосом прохрипел эльф Ильрейк. — Сияющий дан Тон, светоч Высокого данства, скорее сдохнет, чем протянет руку помощи кому-то из... нечисти! Он слишком сильно нас всех ненавидит!

— Так я и говорю, что сияющий дан сначала сдох, — радостно воскликнул Фрик, — а потом уже принялся спасать гномов! — И он снова принялся энергично чавкать.

После небольшого молчания Корда вдруг буркнул своим утробным басом:

— Врет все этот шаромыга! Ничего он не знает, а просто выдумывает, чтобы нам голову задурить и брюхо свое набить!

— Мне тоже кажется, что этот недомерок просто дурит нам головы, — задумчиво поддержал хозяина постоялого двора Твик.

— Мы можем проверить его слова, — неожиданно буркнул гном и повернулся к шуту: — Куда ушли Кнуре и Пикля?

— В Совиную скалу, — не отрываясь от еды, прошамкал Фрик.

— Я сейчас вернусь, — бросил гном, а затем неожиданно быстро для своей комплекции соскочил со стула и исчез за дверью.

Несколько минут, в течение которых гном отсутствовал, прошли в полном молчании. Наконец Парпик вернулся, спокойно прикрыл за собой дверь, неторопливо прошествовал к своему месту, взгромоздился на стул и только после этого медленно проговорил:

— Кнуре и Пикля действительно возвращаются домой. Идут они от Совиной скалы, и их в самом деле спас сияющий дан Тон. Причем он не просто их спас, он дрался за них и при этом сильно покалечил вара Марлока, придворного Магадана Когга.

Гном немного помолчал и добавил:

— Могучий дан Когг поклялся, что отыщет и убьет сияющего дана Тона.

И тут неожиданно для всех Фрик снова захохотал. Смеялся он долго и заливисто, а когда закончил, проговорил, удовлетворяя всеобщее любопытство:

— На моей памяти дан Когг уже раз шесть клялся убить дана Тона. Но теперь он поклялся убить мертвеца, это уж чересчур экстравагантно!

Вслед за этим шут снова приник к горлышку кувшина. Напившись, он откинулся на спинку стула и с довольством в голосе произнес:

— Ну вот, я и наелся! Хозяин, покажи, где лежит мой тюфяк!

Корда вопросительно посмотрел наТвика. Тот едва заметно кивнул и негромко сказал:

— Уложи его где-нибудь поблизости. Чтобы он, если что, под рукой был.

— Пошли, — пробасил хозяин постоялого двора, поднимаясь со своего места.

Фрик бодро вскочил на ноги и буквально пропел своим хрипловатым фальцетом:

— А вот столичных новостей я не могу вам рассказать, Поскольку сам иду в столицу... для того чтоб трон занять!

— Пошли, болтун, — повторил Корда и двинулся в сторону стойки. Фрик последовал за ним, всем своим существом выражая полное удовлетворение.

Дождавшись, когда хозяин постоялого двора и шут скрылись за дверью, ведущей на кухню, Твик оглядел своих товарищей и спросил:

— Ну, что вы думаете по поводу высказанных этим шутом фактов?

— Он сказал правду о Кнуре и Пикле, — пробурчал гном Паприк, — так что, вполне возможно, и его рассуждения о сияющем дане Тоне не лишены истины. Хотя я в призраков, духов и привидения не очень верю. Если человека убить, он будет мертвым... совсем — это я знаю точно.

— Ну почему же, — подал свой мертвый голос эльф, названный Ильрейком, — ты сам вспомнил о неупокоенных духах. Так вот из мертвых людей проще всего создать неупокоенный дух! Правда, для этого человеку недостаточно просто быть убитым.

— Так может быть, сиятельного дана в Тролльих горах не просто убили, — проговорил второй эльф и вдруг оскалился в жуткой ухмылке, — может быть, с ним сделали нечто совсем другое. Я слышал, в схватку троллей и черных извергов дана Тона вмешалась Небесная Мать.

Несколько секунд в зале царила тишина, словно все осмысливали сказанное эльфом, а затем один из кхметов хрипло прошептал:

— Не хотел бы я бродить по свету неупокоенным духом.

— Да-а-а... — задумчиво протянул Твик и тут же встряхнулся: — Однако как же нам теперь поступить? Связываться с неупокоенным духом, занимающимся к тому же местью, я думаю, не слишком... э-э-э... приятно, но и упускать такую добычу не хотелось бы.

— А мне кажется, если наш гость сказал правду и мы имеем дело с неупокоенным духом, наша задача значительно упрощается, — проговорил Ильрейк.

Все уставились на эльфа, ожидая объяснений. И он продолжил:

— Убила сияющего дана скорее всего Небесная Мать. Но тогда именно она и пустила в Мир неупокоенный дух дана! Значит, наш сияющий дан — продукт первичной магии, а наша, эльфийская магия к ней ближе всего. Если мои рассуждения правильны, а я не вижу в них изъяна, то моему другу Истайну, — и он указал на второго эльфа, — не составит большого труда развеять этот дух! В эльфийской магии не многие могут соревноваться с Истайном!

— Тогда, я думаю, — немедленно взял в свои руки Твик, — нам стоит прямо сейчас отправиться к гостевому домику и закончить это дело!

Он вопросительно посмотрел на Истайна, но тот отрицательно покачал головой:

— Во-первых, в домике у сияющего дана сейчас находится девчонка, и дух сможет воспользоваться ее телом, чтобы уйти от нас, — безжизненным голосом проговорил эльф, — во-вторых, наиболее благоприятное время для моей магической атаки — окончание часа Совы, а до этого времени еще четыре часа. И в-третьих, вам всем придется мне помочь — этот неупокоенный дух молод и силен!

— Значит, так! — Твик, никак не желавший уступить первенство в шайке, припечатал кулак к столешнице. — Сейчас расходимся и отдыхаем. В начале часа Совы собираемся здесь. На всякий случай наденьте форму. Если этот дан — дух, им займется Истайн, а мы ему поможем. Если же это все-таки человек, мы накроем его неожиданно, не думаю, что к тому времени он проснется, и решим все железом. В любом случае дана Хольна получит доспехи своего горячо любимого мужа, а мы получим причитающееся вознаграждение! Возражения, предложения, советы есть?

Он оглядел сидящих вокруг стола и уперся взглядом в гнома.

— Я уже сказал, что не пойду, — буркнул он, — по-хорошему за Кнуре и Пиклю мне надо бы сияющего дана предупредить о ваших задумках, но, так и быть, не стану. Слишком много дел с вами вместе сделано!

— Ну что ж, — криво усмехнулся Твик, — хоть не выдавать обещаешь, и на том спасибо.

— Пожалуйста, — буркнул гном, слез со своего стула и направился в сторону кухни.

Твик оглядел оставшихся, немного помолчал и снова пристукнул кулаком по столу:

— Ладно, пошли отдыхать! С Парпиком потом разберемся.

Люди, эльфы и пикси полезли из-за стола и потянулись к задней, кухонной, двери. Скоро общая зала постоялого двора опустела.

Я поднялся с кровати и двумя медленными пассами развеял заклинание. Потом я отнес хлеб на стол у окна, присел на стоявший рядом стул и принялся неторопливо поглощать свой ужин, раздумывая об увиденном и услышанном. Хотя, в общем-то, раздумывать особенно было не о чем, больше всего мне хотелось прямо сейчас пойти в логово этих тварей, не имевших права жить дальше, и... Но я сдерживал себя. Да и за Фрика приходилось опасаться — его в неразберихе могли просто прирезать. Так что я решил дождаться душегубов в своем доме и посмотреть, кто все-таки притопает за моими доспехами.

Запив ужин парой глотков вина, я поставил охранное заклинание вокруг своего дома и, чуть привернув лампу, снова улегся в кровать. В моем распоряжении было два-три часа, так что можно было отдохнуть.

Самое странное заключается в том, что, несмотря на довольно нервное состояние, я заснул. А разбудило меня охранное заклинание — кто-то приближался к моему домику, хотя время для задуманной мерзавцами атаки явно еще не подошло. И еще — гость был один!

Вскочить с кровати и надеть доспехи было делом пары секунд. Затем я вытянул из-за плеча меч и пристроился рядом с входной дверью. Однако тот, кто подбирался к моему временному пристанищу, не подошел к двери, а вместо этого обогнул домик и прокрался к окну. В следующее мгновение я услышал тихий стук в оконный переплет, а затем знакомый, чуть заикающийся шепот позвал:

— Эй... господин сияющий дан... Да-а-ан!..

В два прыжка я оказался у окна и, бросив меч в ножны за плечом, прильнул к глухой раме. Фрик, увидев меня через стекло, лучезарно улыбнулся и чуть громче прошептал:

— А тебя собираются убивать! Если ты уже отдохнул, мы можем сейчас же отправиться дальше и оставить этих молодцев с носом!

— Да? — прошептал я в ответ. — Чтобы они и дальше могли убивать и грабить? Нет уж, пора их остановить!

— Так что ты собираешься делать? — немного испуганно поинтересовался шут. — Их же не меньше четырех кхметов, два эльфа, один из которых колдун, один такой длинный, рыжий, и может быть, они еще и гнома уговорят! Всего получается... восемь, а ты один!

— Но я — сияющий дан Высокого данства, а те, кого ты назвал, — отребье и грязь под моими ногами! — высокомерно ответил я.

— Смотри, как бы эта грязь не засосала тебя с головой, — очень серьезно прошептал шут.

Но меня его шепот ничуть не напугал. Я указал ему пальцем на длинное приземистое здание конюшни и приказал:

— Скройся вон там и не выходи, пока я тебя не позову!

Фрик посмотрел на меня долгим взглядом, словно бы прощаясь, потом молча развернулся и побрел в сторону конюшни.

Я посмотрел на кровать, раздумывая, не улечься ли мне снова, но в этот момент охранное заклинание снова сработало. И снова я замер около двери. И снова тот, кто приближался к моему домику, направился к окну.

Когда я после осторожного стука в раму выглянул в окно, на меня глянула суровая и в то же время смущенная физиономия... Парпика.

— Сияющий дан, — негромко буркнул он, пытаясь скрыть свое смущение, — я узнал, что ты спас двух моих сородичей, поэтому... ну... это... я тебя решил предупредить. Ты лучше уходи прямо сейчас, а то... это... ребята решили тебя... того, а доспехи твои твоей жене продать...

— Спасибо за предупреждения, Парпик, — спокойно ответил я, — но я уже в курсе замыслов твоих друзей и уходить никуда не собираюсь!

— Как это — в курсе? — опешил гном, и вдруг догадка озарила его физиономию. — Так ты... того... в самом деле — дух?

— Нет, — я отрицательно покачал головой, — я, Парпик, не дух, я гораздо хуже!

— Кто ж может быть хуже неупокоенного духа? — совсем растерялся гном.

— А вот сейчас твои дружки подойдут, и я им покажу, кто может быть хуже неупокоенного духа! — зловеще ответил я.

Гном на секунду опустил голову, словно не решаясь сказать мне что-то, а затем твердо взглянул в мое забрало и пробурчал:

— Ты хотя бы девчонку отпусти. Жалко девчонку-то.

— А никакой девчонки здесь уже нет, — чеканя каждое слово, проговорил я.

Рот у гнома удивленно открылся, глаза округлились, он глянул на меня с откровенным ужасом и попятился прочь от окна:

— Ну... я тогда... это... тоже пойду... — едва слышно промямлил он.

— Только не вздумай теперь предупреждать своих друзей! — хрипло пророкотал я. — Лучше ступай вон туда, — я ткнул пальцем в сторону конюшни, — и отсидись, пока все не кончится!

Парпик неловко поклонился и, развернувшись, потопал к конюшне.

«Ну вот, — вдруг подумалось мне, — все непричастные к делу собрались в одном месте. Теперь подождем причастных».

Ждать мне пришлось не слишком долго. Минут через пятнадцать—двадцать охранное заклинание снова коротко просигналило о появлении новых гостей. На этот раз их было семеро! Пятеро — четыре человека и один эльф — двинулись прямо к моему крыльцу, а двое — пикси и второй эльф — направились в сторону окошка. Я погасил лампу и прислонился к стене дома рядом с входной дверью. Кхметы и эльф остановились в нескольких шагах от крыльца. Четверка людей, наряженных в уже виденные мной черные кожаные доспехи, образовали квадрат со стороной метра три-четыре, а эльф расположился внутри этого квадрата. Кхметы воткнули в землю свои длинные мечи и, крепко ухватившись за рукояти, замерли, а эльф развел руки в стороны, словно обнимал некий огромный шар, и начал медленно вращаться на одном месте.

«Он что, локатор из себя изображает?» — мелькнула у меня нервно-смешливая мыслишка, и в этот момент земля вокруг воткнутых в нее мечей начала розовато светиться! Было такое впечатление, что кто-то, для кого земная твердь прозрачнее морской воды, подсвечивает черное, мертвое железо волшебными фонариками. Когда светящиеся круги вокруг мечей достигли в диаметре метра, свечение начало подниматься вверх по клинкам,

Я быстро сформировал тонкий магический жгут и выбросил его наружу — мне необходимо было знать, что вытворяет этот эльфийский маг и какого рода атаки мне следует ожидать.

А между тем странное розовое свечение достигло рук державших мечи людей, и плоть их крепко сжимавших рукояти ладоней превратилась в розовато просвечивающее стекло.

Один из кхметов испуганно выкрикнул что-то нечленораздельное, но по тону похожее на ругательство. И в ту же секунду с одной из рук мага-эльфа сорвалась короткая розовая молния и хлестнула говоруна по лицу. Тот глухо застонал, но воздержался от нового ругательства.

Между тем посланный мной магический жгут завис над головой колдующего эльфа, и почти сразу же мне стали понятны его действия. Сотканное им заклинание было довольно примитивным, и я тут же вспомнил, что он сказал, будто бы эльфийская магия сродни «первичной». Но это... «первичное» заклинание явно было вспомогательным. С его помощью эльф создал над каждым из стоявших по углам квадрата кхметом некий магический вихрь, который медленно, но безостановочно вытягивал из земли магическую Силу.

Поначалу меня это очень удивило — зачем тянуть Силу из земли, если окружающее пространство и так переполнено ею. Но довольно быстро я понял — то, что эльф тянул из земли с помощью своего заклинания, имело совсем другую природу, нежели мой магический кокон, сформированный из окружающего магического фона. Более того, у меня выходило, что эта «земная» Сила немедленно вернется на свое место, в землю, как только эльф перестанет удерживать ее! И конечно же, заберет с собой все, что так или иначе будет ею захвачено! Неупокоенный дух, например!!!

«А если это будет не неупокоенный дух, а живое существо?» — спросил я сам себя и понял, что... не знаю ответа. А проводить опыт на себе, ведь эльф, конечно же, попытается захватить своим колдовством именно меня, мне совсем не хотелось. Я понял, что надо атаковать самому, пока еще эльфийское колдовство полностью не реализовалось.

Руки кхметов, в которые перетекала вытягиваемая из земли Сила, светились уже до локтя, но дальше свечение не поднималось. Я заметил, что эльф перестал крутиться на месте, повернулся лицом к моему домику и начал медленно сводить свои руки, одновременно поворачивая запястья так, что ладони с чуть согнутыми пальцами смотрели вперед. «Когда ладони сойдутся, получится вогнутая... чаша!» — подумал я, и тут же ассоциативное мышление подсказало мне: «Отражатель!!!»

— Во, блин, все как в земной технике, — буркнул я вслух и, откинув засов, распахнул дверь.

Увидев меня на пороге домика, все четыре кхмета дернулись, не то в попытке выдернуть свои мечи из земли, не то просто от испуга. Но четыре мгновенных коротких розовых разряда, сорвавшихся с рук эльфа и на мгновение обивших их тела, разом пресекли попытки нарушить магическую фигуру. Я сам, возможно, довольно неожиданно для нападавших, тоже не торопился с атакой. Вполне отчетливо представляя себе дальнейшие действия эльфийского мага, я решил обезвредить в первую очередь именно его. Для этого мне надо было составить и успеть произнести довольно сложное заклинание — в Нефритовой Книге оно называлось Гнутое Зеркало! Сложность заключалась в том, что необходимо было прикрыть Гнутым Зеркалом не какое-то конкретное направление, мне надо было полностью изолировать колдующего эльфа от его помощников!

Я едва успел возвести вокруг эльфа свое заклинание и почувствовать, как уплотнился магический фон по указанной мной плоскости. Руки эльфа сошлись, повернутые вперед ладони сомкнулись, колени слегка подогнулись, словно готовились компенсировать некую отдачу. Глаза колдуна, обращенные в мою сторону, были плотно закрыты, а губы непрерывно шевелились, творя волшбу. И в этот момент с рукоятей мечей, с рук кхметов, впившихся в эти рукояти, переливчато сияя словно жидкий розовый опал, в сторону эльфа потекли четыре жгута Силы. Было странно и страшно видеть, как эти жгуты без всякой опоры, без всякого проводника тянутся через отделяющее их от эльфа пространство, медленно прирастая в длине, как их чуть утолщенные наподобие змеиных голов, потрескивающие и искрящиеся концы покачиваются из стороны в стороны, словно нащупывая правильное направление или высматривая нечто известное одним им.

Прошло не менее минуты, прежде чем первый из этих жгутов дотянулся до поставленной мной невидимой преграды. Упершись в Гнутое Зеркало магический жгут приостановился, и сердце мое замерло — если он преодолеет мое заклинание, у меня будет слишком мало времени, чтобы предпринять что-либо еще! Но через мгновение розово сияющая, искрящая головка повернула и заскользила вверх и чуть наискосок по цилиндрической поверхности Зеркала. Через несколько секунд все четыре магических жгута отвернули с нужного направления и начали двигаться по спирали вокруг застывшего в атакующей позе эльфа, словно отыскивая обходной путь к своей цели.

Скоро цилиндр магического Зеркала, окружившего эльфийского волшебника непреодолимой стеной, был опутан несколькими витками тяжелой розовато светящейся Силы. В этот момент эльф перестал шевелить губами и из его горла вырвался страшный, похожий на вой раненого животного вопль. Он словно бы звал кого-то... даже не звал, а призывал. Призывал нечто до зарезу ему необходимое, нечто, что давно уже должно было прийти, но не приходило, а эльф не мог больше ждать, у него не было сил больше ждать!!! И звать!!!

Долгий тоскливый вопль наконец замер, он открыл глаза и, увидев окружающий его светящийся цилиндр, в немом недоумении опустил руки.

И тут ударил я!!! Мой удар был прост и неотразим — одним коротким движением пальцев я стер заклинание Гнутого Зеркала!

Магическая стена, отделявшая эльфа от призванной им Силы, исчезла, и в то же мгновение он оказался укутанным в розовый кокон освободившихся жгутов. Снова вскинуть руки и переправить собранную Силу туда, куда она предназначалась, эльф не успел — зацепившись в инерционном броске за его тщедушное, тонконогое тело, Сила сама нашла свой путь. Концы жгутов оторвались от рукоятей мечей и державших их рук и взметнулись в темное небо, образовав сияющий розовый столб магического пламени, а спустя секунду этот столб с глухим стоном ушел в землю, унося с собой эльфийского колдуна.

Вокруг сразу же стало совершенно темно, но я своим Истинным Зрением прекрасно видел, как очнулись от магического транса помощники эльфа, как ошалевшими глазами они рассматривают огромную оплавленную яму, разверзшуюся у их ног, как смотрят друг на друга, не в силах понять, что произошло, и куда делся их товарищ.

Я шагнул вперед и вдруг почувствовал неуловимое движение слева от себя. Моя правая рука привычно пошла вверх, а затем, когда в ней сверкнул клинок Серого Пламени, по крутой дуге вниз, влево, и вопль Ильрейка «Я мщу за Истайна!!!» захлебнулся в его крови, хлынувшей из рассеченного горла.

Одновременно с этим я чуть присел, и моя левая рука метнулась вправо, под наносившую удар правую руку, а с пальцев стальной перчатки в уплотнившуюся темноту ударили четыре короткие темно-синие, едва заметные в окружающем мраке молнии. Прыгнувший на меня справа пикси был отброшен этим ударом далеко в сторону и, судя по положению рухнувшего на землю тела, встать уже не мог.

А затем я выпрямился и повернулся к четырем продолжавшим неподвижно стоять кхметам.

— Теперь мы разберемся с вами! — прорычал я хриплым, «не своим» голосом. — Вы знаете, что полагается кхметам, замыслившим покушение на сияющего дана Высокого данства? Но я, в своей доброте, дам одному из вас шанс! Сейчас вы будете драться между собой, тот, кто останется жив, сможет уйти, я его не трону.

И неожиданно для самого себя мысленно добавил: «Может быть!..»

Взмахнув левой рукой, я освободил их прихваченные землей и эльфийской магией мечи, и... они тут же набросились друг на друга! Немедленно образовались две пары: Твик бросился к одному из молчавших за столом кхметов, а на Корду напал тот, что задавал вопросы Фрику. Даже в этой критической ситуации Твик сориентировался быстрее всех — атакованный им кхмет явно был слабейшим в четверке. Он только отступал от быстро двигавшегося противника, неумело и вяло подставляя свое оружие под быстрые удары противника. Исход этого поединка был предрешен. Зато во втором Корда быстро оправился от неожиданности нападения и начал отвечать вполне грамотно. Более того, хозяин постоялого двора явно превосходил своего противника в физической подготовке — его удары были и быстрее, и мощнее.

Первым сдался противник Твика. Удары предводителя шайки вконец измотали его и, по-видимому, отбили руки. Он выронил клинок, упал на колени и крикнул, непонятно к кому обращаясь:

— Пощади! Я никого не убивал, я только выведывал и разузнавал.

Твик не дал ему продолжить, резким косым ударом он разрубил беднягу от левого плеча практически до пояса и, не оглядываясь на рухнувший, залитый кровью труп, быстро обернулся ко второй сражавшейся паре.

Однако вмешаться в схватку и помочь более слабому, как, видимо, хотелось Твику, ему не удалось. Едва он сделал первый шаг в направлении дерущихся, Корда, оглянувшись на предводителя шайки и поняв его намерение, прыгнул вперед, непонятным образом извернулся, уходя от колющего удара противника, и нанес ему короткий левый апперкот. Сила удара была такова, что кхмет выронил меч и начал медленно валиться назад, но упасть не успел — клинок хозяина постоялого двора оказался быстрее, так что на земле бедняга оказался с уже пробитым сердцем.

Корда, убив своего противника, мгновенно повернулся в сторону приближавшегося Твика, но тот уже не спешил. Он подходил к хозяину постоялого двора осторожно, мягкой крадущейся походкой опытного убийцы, и на его физиономии цвела кривая улыбка. Не доходя до противника трех-четырех шагов, Твик заговорил:

— Ты уж меня прости, Корда, но я вынужден тебя убить. Сам понимаешь, господин сияющий дан не дает мне другого выхода.

— Я тебе говорил, что не стоит с ним связываться, — слегка задыхающимся, хрипловатым басом ответил Корда, — а теперь твоя жадность погубила всех! Только ты напрасно думаешь, что легко справишься со мной!

— Жадность? — переспросил Твик и опять криво улыбнулся. — Моя жадность никогда не сравнится с твоею! Посмотри, что имею я и что имеешь ты! А ведь мы все делили поровну. Только ты потом еще и нашу добычу прикарманивал, поя и потчую нас всякой дрянью! Думаешь, я не помню, как ты предлагал нам попробовать Синий Дым? Но теперь все, теперь... все!

Их мечи скрестились с тяжелым лязгом и отбросили друг друга. Твик немедленно попытался достать гиганта острием своего меча, но Корда неожиданно быстро для своей комплекции отклонился в сторону и взмахнул мечом, нанося удар поверх клинка противника. Предводитель шайки вынужден был буквально нырнуть под удар, и ему удалось уйти от лезвия, хотя оно и задело самый край его толстой черной кожаной куртки.

Перекатившись через голову, Твик мгновенно оказался на ногах и лицом к противнику, но Корда не торопился атаковать. Напротив, он, казалось, сам ждал атаки противника.

Главарь шайки шагнул вперед и нанес удар сбоку, целясь в голову Корде. Тот поднял свой клинок, отражая показанный удар, но Твику в последний момент удалось чуть опустить свое оружие, так что удар пришелся в основание клинка противника. Корда охнул, и его меч, коротко звякнув, вывернулся из онемевшей руки. Губы Твика раздвинула привычная кривая усмешка, и он взмахнул мечом над головой безоружного противника. Однако тот неожиданно прыгнул вперед, левой рукой перехватил руку Твика, уже опускавшуюся в атаке, а правой нанес чудовищной силы удар в лоб своему бывшему товарищу.

Раздался смачный хруст, меч вывалился из руки Твика и, задев своим концом плечо Корды, упал на землю, а сам Твик с закатившимися глазами повалился под ноги гиганта. Лоб главаря шайки был вдавлен внутрь, и на темных, окровавленных осколках костей виднелись брызги мозга.

Корда медленно повернулся в мою сторону и прохрипел:

— Я победил. Ты освобождаешь меня?

— Я освобождаю тебя от ответственности за нападение на сияющего дана Высокого данства, — ответил я спокойным, слегка насмешливым голосом, — но за тобой числится еще одно дело, и по нему ты должен также держать ответ.

— Какое дело? — прохрипел кхмет-гигант и судорожным движением отер ладонью лицо.

— По твоему наущенью были убиты два человека. Маленькая девочка осталась сиротой. И ты издевался над этой сиротой. Что бы ты сделал, кхмет, с человеком, сотворившим подобное с твоей дочерью?

Корда стоял метрах в восьми напротив меня, ссутулившись, чуть подогнув колени, похожий на огромного медведя, готовящегося к нападению. Но нападать он еще боялся, вместо этого он прорычал:

— Я бы убил этого человека! Но ты не отец девочки, а потому...

Однако я не дал ему договорить:

— Я заступаю место отца Мары и выполняю твой приговор! Помнится, я при первой нашей встрече обещал тебе, что ты увидишь, как будет гореть твой гадючник, а я никогда не бросаю на ветер своих обещаний!

Корда глухо зарычал, вскинул свои огромные руки и шагнул вперед, в мою сторону. Я поднял навстречу ему Серое Пламя, задержал его острие на уровни груди хозяина гостиницы, а потом приподнял еще немного. Ноги рычащего кхмета легко оторвались от земли, и он завис на высоте двух-трех метров. Я рывком перевел острие меча в сторону сосны, стоявшей рядом с главным зданием постоялого двора, тело кхмета, кувыркаясь в воздухе, метнулось в указанном мечом направлении и буквально влепилось в красноватый ствол дерева. Руки его дернулись, взмыли над головой и втемяшились в жесткую кору, словно их прибили невидимыми гвоздями.

Я вложил клинок в ножны за плечом, а потом громко крикнул:

— Ну что, кхмет, тебе хорошо видно?

— Не надо!!! — донесся с дерева уже совершенно нечеловеческий рев.

Я безразлично повернулся ктемнеющему в паре десятков метрах зданию. У правого угла дома засветилось одинокое окошко, но я не обратил на это внимания. Прижав левую ладонь к груди, я глубоко вздохнул, а затем выметнул ладонь вперед, в сторону темного дома.

И дом вспыхнул.

Пламя полыхнуло сразу изо всех окон, словно огонь уже давно разгорался внутри, давно жрал старое, высушенное дерево его внутренних стен и только ждал моего приказа, чтобы вынырнуть наружу, показаться, заняться наружной оболочкой здания!

— Господин, пощадите его, погасите огонь! — раздался справа тонкий девчачий голосок.

Я повернул голову. Шагах в пяти от меня стояла Мара и, прижав оба кулачка к груди, полными ужаса глазами смотрела на огонь.

— Господин, я не хочу мести!

— Это не месть, дитя мое, — спокойно ответил я, — это даже не возмездие. Это кара!

— Но там, в доме, были его жена и дети! — воскликнула она. Я немного помолчал, глядя в бушующее пламя, а потом, стараясь быть спокойным, произнес:

— И это кара!..

— За что?! — Мара изумленно посмотрела на меня.

— За его ложь, — ответил я, — он сам сказал мне, что его жена и дети уехали в столицу. Он сам убил их!

Я посмотрел на висящего Корду. Голова кхмета свесилась на грудь, одежда и буйная, нечесаная шевелюра дымились. Но я не взволновался за неподвижного гиганта — он был уже мертв.

И тут слева донесся тихий, какой-то прозрачный, почти нечеловеческий голос:

— Ода огню!

Я быстро обернулся и увидел, что совсем рядом стоит Фрик и, глядя в бушующее пламя огромными, остановившимися глазами, словно в трансе, бормочет:

Из огня не возьмешь, из огня не всплывет,
То, что брошено в пламя, навек пропадет,
И из серой трухи, что оставит огонь,
Не взойдет ничего, только смрадная вонь!
Нет слезы, чтоб залить этот пляшущий гул,
Нету ветра, чтоб демона-пламя задул,
Тролль тяжелый не сможет огня затоптать,
Только искру оставь — пламя вспыхнет опять!
Все горит — и железо, и камень, и лед,
В человечьей крови пламя пищу найдет,
И в зеленой траве, и в прибежище рыб,
Средь речного песка, среди каменных глыб!
Вы живым положите меня на костер —
Ох, как будет гореть прощелыга и вор,
Вас порадует копоть и искр кружева,
И судей приговор, и худая молва!
Только белую кипень рифмованных строк,
Что легла под пером в свой черед и в свой срок,
Я молю, люди, вас, я молю, я молю!..

И вдруг Фрик рухнул на колени и из его горла вырвался дикий, безудержный вопль:

Не давайте огню!!! Не давайте огню!!!
Не давайте огню!!! Недава-а-а...

Он упал ничком и забился в страшной, корежащей тело судороге!