/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Зезва по прозвищу Ныряльщик

Звезда Даугрема

Eldar Morgot

Друзья, первая книга про Зезву вызвала довольно оживленные споры. Предмет этих споров касался, прежде всего, аллюзий и параллелей с нашей действительностью, которыми, по мнению внимательных читателей, так и кишит этот опус. Поэтому хотел бы заявить следующее: 1. Директория Элигершдад — это НЕ Россия, НЕ США, НЕ Англия, НЕ Франция, НЕ Альфа Центавра. 2. Солнечное королевство Мзум — это НЕ Россия, НЕ Грузия, НЕ Югославия, НЕ Корея. 3. Если Вам показалось, что некоторые события в книге напоминают вам события новейшей истории, то Вы правы и не правы одновременно. 4. Комментарии, в которых будут обвинять автора в русофилии/русофобии, грузинофобии/грузинофилии, американофилии/американофобии будут вежливо, но твердо удаляться. То же самое постигнет комментарии с обвинительным «АГА!» и перечнем исторических событий, которые автор «бездарно» завуалировал фентези миром. Напоследок: надеюсь, что Вам понравится. Уверен, во все еще довольно сыром тексте найдутся ошибки и другие ляпы. Тем не менее, приятного чтения!

Eldar Morgot

Звезда Даугрема

Зезва по прозвищу Ныряльщик. Книга 2

Смотрите же, воины, дети Солнца — перед нами элигерцы!

А теперь взгляните на себя: здесь мужи, а там — добыча!

Король Роин Мзумский перед Битвой у Водопадов.

Каждый человек хочет жить в мире и спокойствии, растить детей, ухаживать за садом, любить, смеяться и радоваться. Я смотрю на паству и вижу: любовь к ближнему движет их сердцами и душами. Да не обделит их Ормаз своей милостью!

Великомученник Андриа Кеманский

…Удар был таким сильным, что Зезва едва не покатился по мерзлой земле. Поднялся с трудом, взглянул исподлобья на вооруженного кнутом рощевика. Душевник оскалил желтые зубы, размахнулся. Зезва вскрикнул, упал на колени. Стиснув зубы, долго боролся с дикой болью и черными кругами перед глазами.

— Вставай, мзумская сволочь! — прошипел надсмотрщик, поднимая кнут. — Ну?!

Курчавый снег сказочно крутился в морозном воздухе. Монастырский дворик с его арками, аккуратно подстриженными елями и статуями походил на волшебную картинку из детской книжки. Но звон оружия, запах пота и крови превращали сказку в жестокую правду. Зезва медленно поднялся. Душевник, лениво вертя кнутом, коротко приказал:

— Собирай.

Зезва сглотнул. Повернулся, и тут же встретился взглядом с джуджей с заплывшим глазом и разбитыми губами. Карл ухитрился растянуть изуродованные губы в неком подобии улыбки. Щелкнул кнутом рощевик. Зезва и джуджа подошли к первому трупу — богатырского сложения человеку, который лежал, раскинув руки, словно хотел обнять небо.

— Эге, — протянул надсмотрщик, — надо же, не все мзумцы бежали как зайцы! Ишь ты, клянусь Рощей… Ну, чего стали, дерьмо дэвово?!

Человек и джуджа подняли тело и понесли в дальней стене, где под аркой стояла телега с покосившимися бортами. Взвалили мертвеца на телегу. Мороз превратил мертвую плоть в подобие деревяшек, сухой стук тела о доски был похож на трескотню сухих дров в камине. С другой стороны донеслась возня и очередной сухой треск: еще двое пленных бросили в телегу труп, в этот раз солдата — джуджу.

Они убирали мертвецов долго. На стенах, двориках, лестницах и коридорах- везде, где еще недавно кипел яростный бой. Только своих. Душевники и ыги давно забрали собственных павших. Теперь же победители согнали для страшной работы тех немногих из защитников монастыря, кто попал в плен и мог держаться на ногах. Зезва таскал тела еще недавно живых людей и джуджей, узнавал многих из них. Но лицо Ныряльщика не выражало ничего. И даже помогавший ему карл с разбитыми губами удивлялся невозмутимости человека. Джуджа не знал, что небритый мрачный человек едва сдерживается, чтобы не броситься на мечи скучающих часовых…

— Зезва по прозвищу Ныряльщик!

Зезва поднял голову. Через дворик, осторожно обходя неубранные трупы, к нему шли две фигуры в черном и накинутых на головы капюшоны. Зезва глубоко вздохнул.

— Нам не хотели говорить, где ты, — тихо проговорил один из незнакомцев. Его голос звучал глухо, словно наброшенный капюшон мешал ему нормально разговаривать. Второй человек в капюшоне издал странный, шипящий звук, и Зезва невольно сделал шаг назад.

— Эй, вы там! — к ним вразвалку подошел надсмотрщик, подозрительно рассматривая странную парочку. — Чего надо? Этот мзумский бурдюк с дерьмом еще не отработал свое.

— У нас разрешение забрать пленного, о, достойный воин, — терпеливый голос второго человека в капюшоне заставил Зезву вздрогнуть. Он узнал этот голос. Черные Пещеры.

Часовой хотел было разразиться ругательствами и уже раскрыл было рот, но что-то заставило его умолкнуть и застыть на месте под взглядом человека в капюшоне, того, что был пониже ростом. Вскоре Зезва уже шагал в сторону ворот. Незнакомцы шли рядом. Снег усилился, налетел ветер. Протарахтела телега, которой управлял одноглазый джуджа. Карл проводил Зезву долгим взглядом и пришпорил старую кобылу. Два лучника — ыга, что стояли неподалеку, не сводили с него глаз.

Со стен донеслись хохот и звон разбившейся посуды: веселье продолжалось. Зезва по прозвищу Ныряльщик шел вперед, застывшим взглядом смотря вперед, но ничего не видел. События последних дней пронеслись в его голове стремительной горной рекой. Мороз стал еще сильнее…

* * *

Они пришли на рассвете. Исподтишка, подло, как презренные человеки. Выждали, пока мужчины и подростки уйдут в лес, на Большую Охоту. Еще некоторое время прятались в чаще, наблюдая за стоянкой истинных злыми, алчными глазами. А когда разведчики принесли весть о том, что охотники ушли достаточно далеко, снеговики с воем и гиканьем напали на женщин и детей. Два или три старых истинных, попытавшихся остановить снежных, рухнули на землю с раскроенными черепами. Некоторые из женщин также оказали сопротивление, но две были насмерть забиты дубинами, третью — с огромной рыжей шевелюрой, оглушили, когда она выскочила из шалаша, прикрывая вход в жилище. Остальные с визгом разбежались. Вождь снеговиков утробно взвыл, потряс кулаками над косматой головой. Белошерстные гиганты бросились грабить жилища, оглашая лес торжествующими воплями.

Рыжеволосая застонала, с трудом повернула гудящую голову. Больно. Затуманенный взор увидел, как снежный ворвался в шалаш. И крик маленького Архра. Рычание снеговика. Истинная попыталась встать, но удар по ребрам заставил ее скрючиться от дикой боли. Слезы хлынули из глаз. Последнее, что она видела, прежде чем снова потерять сознание, был Архр, с криком протягивающий к маме свои ручонки. И торжествующий рык снежного, уносящего сына на плечах.

* * *

— Архр… — Эррохр стал как вкопанный. — Гайхра…

Два истинных, шедших рядом, удивленно оглянулись. Один из них, звавшийся Длинным, даже по меркам истинных людей, недоуменно рыкнул. Эррохр что-то шептал. Мускулистая рука сжала копьё с такой силой, что Длинному показалось: вот-вот треснет! И не удивительно — Эррохр был самым сильным и храбрым охотником среди Истинных Людей Леса.

— Что? — прорычал Длинный вопросительно.

— Сын! — тихо сказал Эррохр, поднимая на товарища свои большие карие глаза под нависшими косматыми бровями. — Жена!

С этими словами он обернулся в сторону дома. Длинный некоторое время испытывающе глядел на него, затем воткнул копье в покрытую снежком и гнилыми листьями землю. Призывно заревел.

Когда вокруг Эррохра собрались остальные охотники, он встретился взглядом с вождем — Ореахром. Предводитель погладил шерсть на груди, провел волосатой ручищей по седеющей гриве. Долго и пристально смотрел на упрямо насупившегося Эррохра.

— Чувствую, — сказал истинный глухо, выдерживая тяжелый взгляд вождя. — Иду домой.

Вождь молчал, размышляя. Шел мелкий, противный снег, но истинные не ощущали холода. Пушистая зеленовато-серая шерсть надежно защищала их. Пусть человеки и другие уроды заботятся о фальшивой шкуре. Серые тучи лениво плыли над головами истинных людей. Длинный не выдержал.

— Знающий, и вы, истинные! Эррохр никогда не ошибался!

— Никогда! — эхом отозвались охотники.

Ореархр закрыл глаза. Прорычал тихо:

— Верю я. Назад, к домам! Духи Леса!!

— Леса Духи!! — грянуло в ответ.

Они бежали, не останавливаясь для отдыха. Перескакивали через ямы и валуны, стремительно пересекали овраги. Впереди всех мчались вождь и Эррохр, за ними пыхтел Длинный, остальные, чуть отстав, шли большой группой.

Тупая, ноющая боль не отпускала грудь Эррохра. Жуткая, чудовищная боль, что терзает беспокоящегося за своего ребенка родителя. Нет на свете боли ужаснее. К этому огню в груди прибавилась тревога за жену, любимую жену…Он думал о сыне и жене. Комок застрял в горле, ноги несли его вперед, он сжимал копье, а боль становилась все ужаснее и сильнее. Он бежал, словно ветер, мчался вперед. Они успеют, успеют…

Они почти успели. Несколько снежных еще бродило по разоренному стойбищу, удовлетворенно рыча. Охотники лавиной бросились на них, оглашая притихший лес дикими воплями. Снеговики не испугались, приняли бой. Эррохр на мгновенье остановился возле скрученного тела женщины с разбитой головой. Кровь ударила в голову, истинный поднял копьё и ринулся на скалящего зубы гиганта-снеговика. Они врезались друг в друга, словно два огромных валуна. Эррохр схватил рукой запястье снеговика, но тот обладал такой исполинской силой, что истинный едва не опрокинулся на спину. И тут Эррохр заметил кровь на белой как снег шерсти чужака. С диким ревом он поднырнул под свистнувшую у виска дубину и всадил копье в живот врагу. Тот с безмолвным криком упал к ногам истинного. Эррохр выдернул копьё и побежал к своему жилищу. Охотники уже расправились с оставшимися снежными, изуродованные трупы которых валялись в покрытых тонкой ледяной коркой листьях.

— Гайхра!

— Эррохр, сюда…

Он подскочил к жене, упал перед ней на колени, отбросив окровавленное копьё. Боль в груди стала невыносимой, когда он увидел лицо Гайхры.

— Архр…где… — слова давались с трудом, было трудно дышать. Безумным взглядом он стал осматривать землю вокруг. Подошли Длинный и еще несколько истинных.

— Нет… — Гайхра зарылась лицом в шерсть мужа. — Снеговики…унесли маленького…

У Эррохра потемнело в глазах, он прижал к себе трясущуюся в рыданиях жену, поднял взгляд на мрачно глядевших на него охотников.

— Унесли, — тихо рыкнул Длинный. — Они…

Снежные приходили редко, очень редко. В последний раз дикие люди с Большого Хребта появлялись в Лесу еще тогда, когда Эррохр только научился ходить. Старики рассказывали, что иногда снеговики воруют маленьких истинных, чтобы принести в жертву своему божеству — Духу Пропасти…

Эррохр погладил жену по рыжим волосам, извиняющее зарычал, когда жена дернулась от боли. Прибежали женщины, тихо запричитали, принялись хлопотать вокруг молча плачущей Гайхры. Истинная взглянула на мужа, взглянула так, что тот сжал кулаки, а из его глаз брызнули злые слезы бессилия. Так могучая скала бессильна перед землетрясением.

Пришел Ореархр, молча кивнул женщинам, чтобы те продолжали. Донеслось монотонное завывание: родичи несли тела погибших. Где-то плакал ребенок.

— Они унесли все припасы, — глухо сказал вождь, горбясь. — Убили нескольких наших. И… — он вопросительно взглянул на Длинного. Опустил седовласую голову. — Один раз в много-много зим снеговики проводят свой обряд поклонения духам вершин, и они должны принести жертву…

Ореархр скорбно рыкнул. Налетел ветер, а с ним мелкий колючий снег.

— Теперь мы остались без припасов, — зарычал Длинный, — проклятые снеговики!

— Это правда, — Ореархр сверкнул глазами, но тут же сгорбился, опустив косматую голову. — Виноват я, истинные люди! Хочу умереть…

Прошло несколько мгновений звенящей тишины. Даже плачущий ребенок умолк, видно матери удалось его успокоить.

— Нет! — Эррохр поднялся. Обвел глазами истинных и молча поднял копьё над головой. Ореархр оскалился.

— Ты погибнешь, молодой Эррохр. До Хребта ночи и ночи пути. По дороге — множество жилищ человеков. Неужели ты хочешь, чтобы тебя забили люди, а потом сделали из твоей шкуры подстилку в вонючих человековских берлогах? А если повезет, и доберешься живым, то как будешь искать сына? — вождь тяжело вздохнул. — Высокие горы, снег, непроходимые леса, пропасти и обрывы. Снежные, всегда готовые прикончить одного из нас. Горные великаны, зовущиеся дэвами… Останься. Вы с Гайхрой молоды, у вас будут новые дети. Нас мало…

— Нет!!

Эррохр яростно зарычал.

— Нет, мудрый вождь! Я иду на поиски сына.

Старый истинный взглянул Эррохру в глаза, затем поднял мохнатую руку и положил ее на плечо дрожащего охотника.

— Ты знаешь, я не смогу дать людей. Снеговики унесли припасы, теперь каждый охотник важен.

Длинный выступил вперед.

— Отправлюсь с Эррохром!

Гайхра поднялась, отвела руки женщины, пытающейся смазать ее рану. Взяла мужа за руку, заглядывая ему в глаза. Эррохр нежно погладил истинную по спине.

— Я найду малыша, обещаю.

— Я буду… — Гайхра запнулась, по ее покрытому волосами лицу потекли слезы, — я буду ждать!

* * *

Снег усилился и вскоре превратился в настоящую метель. Эррохр и Длинный скрылись в белой, дергающейся стене. Гайхра все ждала, оглянется ли муж. Он оглянулся. И исчез в снежном небытие.

* * *

Тевад Мурман медленно шел вдоль выложенных вереницей мертвых тел. Иногда останавливался, долго рассматривал очередное скрюченное нечто, совсем недавно бывшее человеком. За спиной мрачного наместника, с перевязанным плечом молча семенил Аристофан. Лицо обычно бесстрастного лакея было мокрым от слез.

— Глянь, Аристофан, — Мурман не сводил глаз с убитого новобранца. — Это ж Андраш, сын мельника. — Едрит твою мать…

Андраш удивленно смотрел в небо широко раскрытыми голубыми глазами. Развороченный живот молодого солдата был прикрыт насквозь промокшей тряпкой. Мокрые снежинки падали на бледное лицо, но таяли неохотно, не чувствуя под собой тепла. Аристофан отвернулся. Мурман отошел в сторонку и уселся на пень. Чуть поодаль толпились притихшие солдаты из его отряда. С грохотом и лязгом промчался небольшой отряд рыцарской конницы, вслед за ними пронеслись арбалетчики. Громко матерился их сержант.

— Шевели жопами, ублюдки! Там наши парни гибнут, быстрее, быстрее, вашу мать!!

Мурман взглянул на застывшего рядом Аристофана.

— Сколько?

— Сто семь, светлейший. И в два раза больше раненых. Четверть из них не доживет до утра.

— Из пяти сотен!

Тевад вскочил и в сердцах пнул ногой булыжник. Тот лениво откатился, покрываясь по пути грязным снегом. Затем Мурман еще раз скользнул взглядом по телам погибших. Закрыл глаза, вспоминая, как неистово орал на них утром, призывая к порядку и организованности.

Мзумские войска очень легко захватили окраины Даугрема и начали методично занимать город., квартал за кварталом. Мурман с новобранцами шел среди последних, справедливо полагая, что, во-первых, молодым солдатам не нужно лезть в пекло, а во-вторых…во-вторых, молодым не нужно лезть в пекло!

Их атаковали, когда колонна Мурмана, растянувшись по длинной улице, медленно поднималась в гору. Даугрем длинной змеей тянулся вдоль побережья, иногда разветвляясь сквозь многочисленные холмы, покрытые вечнозелеными деревьями. В народе город даже прозвали «улицей», из-за широкого тракта, по обе стороны которого, собственно, и располагался самый крупный западный город Душевного тевадства. Дальше, не более чем в четверти дня пути — речка Псея, элигерская граница.

Махатинские копейщики и конные рмены уже промчались здесь некоторое время назад, почти не встретив сопротивления, и тевад вел молодежь со спокойной душой, что-то насвистывая в усы. Город взят, душевники бежали, лишь арьергард мятежников держит оборону, прикрывая отход основных сил. Пара дней, и будут взяты Ашары, а это конец войне.

— Роща!!

Со свистом запели стрелы и болты. Крики и предсмертный хрип. Рядом с тевадом повалился на землю молодой солдат. Стрела угодила ему прямо в глаз и со зловещим хрустом прошла в череп. В ужасе закричал еще один новобранец, но тут же всхлипнул, схватившись за живот, из которого торчало сразу два болта. Беспомощно взглянул на тевада и упал. Кровь растекалась по дороге. Мзумцы сбивались в кучи, прикрывались щитами, но смертоносный ливень не прекращался. Торжествующий рев душевников нарастал. Новобранцы в панике оглядывались на холмы, где прятался враг.

— Роща! Роща! Смерть!!

Мурман схватил оцепеневшего Аристофана за рукав и заорал ему в ухо:

— Засада! — затем выхватил меч и, размахивая им над головой, поскакал в конец колонны. — Строй, строй, вашу душу в дупло! Сомкнуть щиты!! Ты, ты, ко мне!

Испуганный солдат уставился на разъяренного тевада.

— Бери мою лошадь и скачи, что есть мочи, вперед, доложи — попали в засаду, в засаду, понял?! Ну?! Да скорей же, твою мать!!

Юный солдат кивнул, залез в седло, пригнулся и, неловко прикрываясь щитом, помчался по улочке вверх. Мурман проводил его взглядом, глухо зарычал, когда стрела скользнула по щиту гонца, затем закричал:

— Лучники, вашу мать, цель по горе, дави этих козодрючеров, дави!! Вы, вы, прикрыть их щитами, ну?! Быстрее, ёб вашу мать!! Ну, пуск!!

Не меньше двух десятков мзумцев вскинуло луки.

— Пуск, ебут вашу жизнь!! Ваша!!

Стрелы ушли со зловещим свистом. Часть молодых мзумцев уже пришла в себя, и дикая ярость, как это часто бывает, пришла на смену страху. Они сомкнули щиты, превратившись в неприступную стену, от которой отскакивали вражеские стрелы. Новый залп, и полные боли вопли достигли ушей Мурмана. Тот захохотал, потрясая мечом.

— Ага, впендюрили вам в зад болта!! Ламира и Мзум, ха, уо-ха-ха!!

— Мзум и Ламира!! — нестройно подхватили солдаты. — Ваша!!

— Роща!! — донесся ответный гвалт.

Совсем рядом просвистел болт, и бледный как смерть Аристофан попытался пригнуть тевада к земле. Тот отмахнулся. Но лакей не унимался. По его знаку несколько солдат подбежало к Мурману и прикрыло его щитами.

— А ну, прочь, молокососы! — заревел наместник, — лучников прикрывайте, а не ме…

Один за другим упало три новобранца. Последний до самого конца пытался спрятаться под деревом, что росло у самой дороги, но не успел. Стрела с хрустом пробила ему спину, отбросив на пару шагов. В ужасе охнул Аристофан. Тевад схватил щит погибшего и помчался назад, увлекая за собой лакея. Несколько стрел ткнулось в мостовую. Задыхаясь и обливаясь потом, Мурман схватил за плечо сержанта — единственного опытного солдата в отряде. Тот все понял без слов.

— Держать строй, ублюдки!! — заорал сержант, вглядываясь вперед. — Сейчас будет атака, держать строй!! Жопа к жопе, уебки!!

Оглушительно загрохотали барабаны. Дум-дум-дум. Молодые мзумцы сжимали оружие, их глаза в страхе метались по зелени холма. Пошел мокрый снег.

— Спокойно, ребятки! — рявкнул Мурман, тщетно стараясь унять собственную тревогу. — Чему я вас учил, а? Спокойно…

Барабанная дробь участилась, превратившись в сумасшедшую трель. Вечнозеленые деревья холма и мокрый снег. И единый вопль душевников, покатившийся вниз по холму, словно убийственный грохочущий камень.

— Роща!!

— Строй! — надрывался сержант. Мурман кусал усы.

— Идут! — выдохнул Аристофан. — Спаси, Ормаз…

С визгом и грохотом лавина душевников обрушилась на новобранцев из Горды. Со страшным лязгом столкнулись щиты.

— Держать, вашу мать!! — рык сержанта утонул в грохоте и скрежетании железа.

Мурман отбил удар, заревел как медведь, раскроил голову очутившегося рядом душевника и по-звериному оскалился, когда кровь вперемешку с ошметками мозга брызнула ему в лицо. Аристофан не отставал, стараясь прикрывать своего господина огромным щитом. Еще два солдата охраняли огромного тевада по бокам. Рядом молодой мзумец радостно закричал, поразив противника в живот, но тут же скрючился, харкнул кровью и рухнул замертво. Убивший его душевник не долго праздновал победу, потому что рассвирепевший Мурман сначала оглушил его ударом щита по шлему, а затем одним могучим взмахом меча рассек горло, едва не отделив голову от туловища. Фонтаном ударила кровь. Мятежник повалился, подогнув ноги. Стало так тесно, что тевад больше не мог, как следует, размахнуться. Он ухитрился оглянуться и чуть не застонал: в тыл оборонявшимся новобранцам с горы уже спускались вражеские подкрепления.

— Роща!!

— Твою мать, — вырвалось у Мурмана, когда он завидел нашивки Душевного Отряда у нового противника. — Круг, в круг! Выставляй копья, быстрее!! Ебут вашу жизнь, скорее, а то все тут ляжем!!

И тут тевад увидел страх в глазах своего сержанта. Но уже через мгновение усатый ветеран колотил по щитам и шлемам, заставляя неуклюжие порядки мзумцев перестроиться.

— Почему они просто не отойдут и не накроют нас стрелами? — простонал Аристофан. — Болты закончились?

— Потому, баран, что меня хотят живьем взять, понял? Они знали, что тевад Горды идет здесь и сейчас, знали!

Выкрикнув это, Мурман бросился в тыл своего войска, оставив командование сержанту. Тот хотел было кивнуть, но не успел — несколько душевников с диким ревом пробили строй и подняли ветерана на копья. Мурман видел, как хлынула кровь из рта старого вояки. Строй рушился, мзумцы падали один за другим. Тевад отбросил плащ и, яростно крича, помчался назад, умудряясь по пути пинать ногами отступавших и струсивших. Он впихнулся между пятившимися назад новобранцами, выпучил глаза, и длинным выпадом ткнул мечом в глаз ближайшему душевнику, превратив его лицо в кровавую кашу. Аристофан дернулся, получив удар в плечо, недоуменно уставился на хлынувшую кровь, упал на колено. Вовремя, потому что над его головой просвистел вражеский меч. Кто-то закричал от боли. Словно взбесившийся мхец, развернулся Мурман, отбросил сразу двоих, схватил лакея за шиворот и потащил за собой, прорычав приказ, чтоб прикрыли спину.

Душевный Отряд уже теснил последние ряды мзумцев, и стало очевидно: еще немного, и почти полностью окруженные несколько сотен новобранцев из Горды будут изрублены. Мурман усадил всхлипывающего Аристофана на землю, метнул взгляд на низенького солдата, перетягивавшего плечо лакея серой тряпкой, сплюнул и снова побежал в бой. Тевад получил несколько ранений, к счастью неглубоких. Он старался не думать о, казалось бы, неизбежном конце. Хохотал, матерился, подбадривал молодых солдат, хотя отчаяние уже начало подбираться к нему. «Живым не дамся, козодрючеры сраные, не дамся! — решил он. — Сосать будете, шваль душевничья!».

— Роща!! — ликующие крики раздавались со всех сторон. — На соль мзумскую погань!

Мзумцы яростно отбивались. Так бывает, когда отступать некуда, и в человеке рождается необычайная отвага вместе со жгучей жаждой забрать с собой на тот свет как можно больше врагов. Так и неопытные солдаты Мурмана, видя, что бежать некуда, с отчаянием обреченных защищались от наседающего врага. Мокрый снег под ногами стал черным от крови.

Мурман едва не поскользнулся, но устоял на ногах, схватившись за руку солдата. Бросил взгляд вниз. Твою мать, это ж кишки из чьего-то развороченного живота! Падать нельзя, нельзя…

— Этого живым брать, живым! — услышал он вопль на душевном языке.

— Хер вам, не дамся!! — взревел Мурман, закрываясь щитом.

Вокруг падали солдаты. Стоял страшный грохот. Куча людей, задыхаясь и семеня по кровавому снегу, старательно убивала друг друга. Жуткая вонь кала и мочи вперемешку с потом и особым запахом страха гуляла по улице Даугрема. Где-то выла обезумевшая от ужаса женщина. Смерть радостно косила молодых людей.

Когда бородатый новобранец, что бился справа от тевада, радостно завопил, указывая куда-то в сторону, Мурман не сразу понял, в чем дело. Бородач-мзумец уже кричал, размахивая мечом:

— Наши, наши!!

Рощевик сделал выпад, и не успевший вовремя прикрыться щитом новобранец повалился в черный снег, обливаясь кровью.

— Наши… — прошептал он перед смертью. Кто-то наступил ему на лицо тяжелым сапогом. Раздался хруст. Мурман отступил на шаг. Все тело болело, меч тянул руку вниз, дрожали ноги и горели раны на руках и плече.

Душевники с криком разворачивались, потому что не меньше сотни тяжеловооруженных рыцарей Мзума с гиком и улюлюканьем врезались в их ряды, опрокинули, растоптали рощевиков копытами храпящих лошадей, закованных в броню. Душевный Отряд отступал более организованно, но и он не мог долго держать оборону. Завидев трупы новобранцев, мзумские всадники, огласив улицу кровожадными криками, начали резню. Не жалели никого, ни раненых, ни сдающихся в плен. Сопротивляющихся втаптывали в грязь, кололи пиками, вспарывали животы.

Лучники душевников, засевшие на горе, открыли стрельбу, и несколько рыцарей, утыканные стрелами, покатились в кроваво-черный снег. Но вскоре с горы донеслись жалобные вопли: это подоспевшие махатинские пехотинцы ударили противнику в тыл. Обстрел прекратился, и рыцари бросились преследовать обратившихся в бегство душевников. Некоторых загоняли в угол, прижимали к стене или воротам и кромсали на куски, сбивали лошадьми.

— На соль, на соль!! Мзум и Ламира!! — рычали озверевшие всадники. — На соль!!

Мурман сел на землю. Сбросил перчатки. Голова гудела. Вокруг приходили в себя уцелевшие новобранцы. Они победили.

* * *

Влад Картавый молча наблюдал, как с транспортных галер высаживаются мзумские войска. Кто-то из его свиты выругался вполголоса. Влад судорожно дернул рукой, придержал коня.

— Заходят нам в тыл, — проворчал рыцарь Рощи Астимар. — Господин, что делать?

Влад оглянулся на мрачных спутников. Храпели лошади, тяжело дышали грязные и потные солдаты — душевники, что сгрудились за тяжеловооруженными всадниками. Резкий морской ветер дул прямо в лицо, а далеко внизу, на покрытый мелкой галькой пляж один за другим прыгали махатинские копейщики, похожие с такой высоты на крупных рыжих муравьев. Вот один из них развернул бело-красное знамя и воткнул в землю. Душевники услышали победный клич, вырвавшийся из глоток врага:

— Мзум и Ламира!! Ваша-а-а-а-а!!

Сузив глаза, Влад смотрел, как ненавистный королевский штандарт развевается на ветру. Дернулась нога. Он заметил взгляд Астимара, развернул коня. Бросил сквозь зубы:

— Всем нашим отрядам передать приказ о немедленном отступлении. В Ашары!

— Но, господин, — простонал Астимар, — это как же… оставить Даугрем?

Влад повернул к рыцарю бледное лицо. Стоящие поблизости арбалетчики попятились. Астимар не опустил глаза, дерзко скривив губы. Предводитель душевников еще несколько мгновений буравил его взглядом, а затем слабая улыбка тронула губы Влада.

— Мой храбрый Астимар, я совсем забыл, что боишься ты лишь гнева старцев Рощи. Поспешим же, не хочу, чтобы мы угодили в капкан. Махатинцы сейчас обойдут холмы, перекроют единственную дорогу, и все, конец! Понимаешь? Отправляемся немедленно!

Вскоре холм опустел. Несколько воронов с громким карканьем устроились на ветках сосны, с интересом наблюдая за копошащимися внизу двуногими. Вороны ненадолго затихли, а затем разразились удовлетворенным хриплым карканьем. Да здравствует война и много еды!

* * *

Там, где вечернее солнце золотит увядающими лучами мутные волны Темного моря, а порывистый зимний ветер гонит барашки волн, прячется между вечнозелеными деревьями небольшой монастырь. Дорога к нему опасна и полна пропастей и обрывов. Она обходит стороной довольно обширное поле перед стенами, вьется змеёй по кручинам и склонам, покрытым вечными снегами. Редко когда два всадника могут ехать по ней в ряд. Бездна с плещущей внизу водой иногда так близка, что путник невольно жмется к скале, вознося молитвы Ормазу и спеша побыстрее проехать страшное место. Миновав опасный участок, путешественник оказывается на широком ровном тракте, проложенном давным-давно королем Волчья Голова. Дорога неспешно поднимается в гору. Впереди виднеются башенки храма и дымки деревушки Кеманы, что уютно расположилась вокруг древнего монастыря. Позади сверкают в лучах садящегося солнца воды моря, дует в спину соленый ветер, и темнеет небо, постепенно закрываемое штормовыми тучами. Говорили, что монастырь построен на развалинах древней цитадели ткаесхелхов, настолько древней, что давно канула в лету сама память о первых строителях. Но эры, что жили в Кеманах да летних стойбищах в горах, говаривали: по ночам духи казненных ткаесхелхов шастают по округе, губят одиноких беспечных странников, и даже свирепые пастушьи псы жалобно скулят в ночное время, не смея высунуть носа из-под ног хозяина. В незапамятные времена Древней Эры, когда Война Кровавой Зари шастала по земле с огромной косой, будто бы устроили остроухие в своей крепости последний оплот разгромленных владык мира — гордого народа ткаесхелхов. Люди им хорошо тогда всыпали, говаривали восторженно простолюдины. А когда цитадель нелюдей взяли, устроили хорошую резню. Ибо кровь невинных и века рабства призывали к отмщению. Пастухи, что ночевали с отарами в горох, рассказывали, как кричат неуспокоенные души остроухих, тех самых, которых победители сбрасывали в пропасть.

Через сотни лет, когда развалины цитадели почти исчезли, сюда пришли монахи, чтобы заложить монастырь, к пущей радости жителей деревушки Кеманы, которым теперь не нужно было переться вниз, к побережью, чтобы помолиться богам в прибрежном городе Даугрем. Монастырь построили быстро, и ничто больше не напоминало про старую крепость нелюдей. Лишь подземелья и сеть катакомб, уходящих чуть ли не к Большому Хребту да байки старых монахов — вот все, что осталось от древнего народа. Величие обратилось в прах.

Одинокий всадник в рясе Храма Ормаза осадил уставшего коня и приложился к початой бутыли. Вытер рот рукой, вздохнул.

— Хвала Вседержителю, — пробормотал он, — успеваю в Кеманы до темноты.

Он боязливо огляделся. Кричали вдалеке чайки, пошел мокрый снег. Путник решительно пришпорил лошадь и поскакал вперед, к показавшимся столбикам, обозначающим начало монастырской земли. Когда он достиг их, уже полностью стемнело. Вдалеке гостеприимно сверкали огни монастыря, а на веранде первого дома сердобольный хозяин выставил фонарь, худо-бедно указывающий путь поздним гостям. Верно, там корчма, решил всадник, приободрившись. Проезжая покосившиеся столбы, невольно вздрогнул от вида полурассыпавшихся каменных дэвов, что охраняли въезд. Дэвы яростно скалили зубы, занеся над головами дубины. Путник покачал головой.

— Дейла Заступница, что же это такое? Обязательно поговорю с настоятелем. Что за нечестивые идолы?

И тут дикий вопль достиг его слуха. Всадник подскочил в седле от неожиданности, выкатил глаза и схватился за нож. Его губы зашептали молитву.

Новый крик. Вернее, вой, яростный и длинный. Ненадолго показалась ущербная луна, осветила парализованное ужасом лицо всадника. Он осенил себя знаком Ормаза, дрожащими пальцами затянул потуже тесемки монашеского плаща и поскакал вперед, прижавшись к шее встревожено заржавшего коня. Пролетев стрелой по безлюдной улочке, завернул направо, к воротам храма, над которыми с натужным скрипом раскачивался на ветру тусклый фонарь.

— Открывайте! — путник неистово забарабанил кулаками, со страхом ожидая нового вопля. — Отворите, во имя Ормаза!

Вой вернулся. Причем в этот раз настолько близко, что в ужасе заржал конь, забил копытами, а его бледный от страха хозяин едва не свалился прямо в жижу из грязи и тающего снега. Из последних сил удерживая дрожащую лошадь, человек в монашеском плаще облокотился о ворота спиной и стал яростно бить в ворота ногой. При этом он затравлено озирался, пытаясь что-то высмотреть в черных выбоинах улочек села. Заскулил где-то пес. Снег усиливался.

— Да открывайте же, Кудиановы дети! — взвыл монах, выбиваясь из сил.

Когда невидимое чудище снова огласило окрестности яростным рыком, несчастный путник прижался к воротам, обливаясь потом. Диким взглядом он всматривался в темноту, в страхе ожидая, что оттуда вот-вот выпрыгнет нечто ужасное…

— Где же вы?! Открывайте, ради Вседержителя Ормаза!!

Наконец, зазвенели ключи, и двери раскрылись.

— О, Дейла, отец Гулверд, это ты? — раздался виноватый голос. — Заходи, заходи! Ох, прости меня, уснул!

— Ормаз простит, — прохрипел отец Гулверд, вваливаясь в ворота и таща за собой храпящего коня. Не выдержав, бросил в руки удивленного толстого монаха-привратника поводья, и самолично закрыл ворота, оперся спиной, вытер пот со лба. У него дрожали руки и ноги.

— Гелкац! — выдохнул он. — Значит, не врут эры?

— Гел? — засмеялся привратник, задвигая засовы. — Ну, что ты, отче. Это ж волк-бедолага, на луну воет с голодухи! Идем же скорее, холодно же!

— Разве волк может так вопить? — Гулверд тщетно пытался унять дрожь.

— Может, брат. Время-то зимнее, добычи мало, вот и воет

Брат Гулверд некоторое время молча смотрел на добродушное лицо привратника, словно стараясь высмотреть в нем обман и лукавство. Но толстый монах с фонарем в руке так и светился простодушием. Гулверд хмыкнул, чувствуя, как к нему начинает возвращаться спокойствие.

— Ладно, дружище Севдин, — наконец, проговорил он, когда они подошли к сложенной из крупного обожженного кирпича пристройке, примыкающей к храму. — А ты как? Что племянница?

— Тут она, брат, — просиял Севдин, открывая двери и пропуская Гулверда вперед. — Уже больше месяца гостит у нас. Отец Андриа лег почивать, так что завтра поговорите. Устал он нынче, раненых врачеваем. Война ж, будь она неладна.

— Ормаз милостив, брат! — улыбнулся Гулверд. — Я с хорошими вестями из Цума. Говорят, Влад из Ашар раскаивается, что столько крови невинной пролито зазря, и нашей и братьев-душевников. Не иначе, с повинной отправится к Ламире, да продлит Дейла ее года!

— Добрые вести, брат! — заулыбался Севдин. — Я знал, знал, не допустит Дейла смертоубийства больше.

Гулверд заметил боль в глазах толстого монаха. Совсем недавно от рук банды душевников и ыгов погибла семья его сестры, а единственная выжившая — племянница сначала пропала, а потом счастливым образом нашлась. Ее привезли из самого Мзума, к необычайной радости дяди.

— Ты обожди меня здесь, — сказал Севдин, — я лошадку отведу и вернусь. Поговорим еще! Расскажешь, что там в мире творится.

— Конечно, — согласился отец Гулверд, провожая взглядом монаха. Затем он принялся осматривать помещение. Ничего не изменилось, пока его не было. В большом камине весело трещал огонь. Булькал котел, из-под крышки которого шли пар и соблазнительный запах мясного супа. На аккуратно побеленных стенах висели образы Ормаза и Дейлы, а в углу белела только что постеленная кровать с целой горой подушек. Гулверд опустился на длинную скамью, что стояла у стены. Скинул с себя вымокший плащ. Он собирался подойти к огню, чтобы согреть руки, когда новый вой заставил его замереть.

— Волк, значит, — прошептал он. — О, Дейла…

* * *

Мокрый снег хлестал по темной мостовой под монотонное завывание ветра. Дана спешила домой, старательно обходя покрывающиеся белой коркой лужи и пряча лицо под низко накинутым капюшоном. За спиной остались яркие огни королевского дворца и последний пост Телохранителей. Скучающие солдаты почтительно кивнули самой Дане — горничной Светлоокой Ламиры. Девушка приветливо улыбнулась мерзнувшим часовым и свернула в улочку, что прилегала к самому дворцу — именно там, в большом доме, дарованном ее предкам правителями Мзума, ее ждала больная мама.

Короткий зимний вечер сменился ночной тьмой, и лишь редкие фонари тускло освещали улицы Мзума. Едва не поскользнувшись на подмерзшей брусчатке, Дана обошла угол дома, ненадолго остановилась перед свежим объявлением, призывающим народ к терпению и молитвам «ради скорейшей победы наших доблестных войск над мятежниками», и побежала дальше. Как только девушка скрылась в темноте, от едва видного в свете фонаря дома отделилась тень человека. Он некоторое время смотрел вслед горничной, затем осторожно двинулся вперед, почти незаметный в своем черном одеянии.

— Мама, я дома! — воскликнула Дана, сбрасывая плащ и обувь. — Мам?

— Дочка, наконец-то! — раздался слабый голос. — Мы с доктором уже начали волноваться.

Юная горничная засмеялась и, подбежав к кровати, звонко чмокнула мать в морщинистую щеку. Спохватилась и присела в вежливом поклоне, смущенно потупив глаза. Ее мать — бледная женщина, возлежавшая на высокой кровати, слабо взмахнула рукой. Все еще красивые глаза Беллы, окруженные сетками морщин, ласково смотрели на дочь. Затем она перевела взгляд на изящного молодого человека с красивыми чертами лица, белокурыми волосами и немного странными глазами со светлой поволокой. Обладатель необычных глаз стоял у камина, и казалось, совсем не обращал внимания на исходящий оттуда жар.

— Доктор Меван говорит, что еще несколько приемов лекарства, — произнесла Белла, — и болезнь может отступить навсегда! Понимаешь, доча?

Дана заломила руки на груди и бросилась к нежно любимой матери, уткнулась в подушку, залилась слезами. Белла гладила девушку по волосам и что-то нежно шептала.

— Лекарство действует, — чуть слышно проговорил Меван, поправляя прядь волос, упавшую на лоб. — Но, как врач, не могу ничего гарантировать. Вы должны это понимать, сударыни.

Дана подняла голову и быстро закивала, глотая слезы. О, Дейла, она была готова целовать ноги молодому доктору! Его лекарство вернуло маму с того света. Девушка вздрогнула, вспомнив последние два месяца, во время которых Белла все чаще кричала от боли, не могла спать. Дана сама стала похожа на ходячий труп. А когда перестали помогать яблоки госпожи Ламиры, ее обожаемой королевы… Именно тогда и появился Меван. Они познакомились случайно, на рынке, когда Дана брела между торговыми рядами, ничего не видя вокруг…

— Дочка, что же ты сидишь? — возмутилась Белла. Ее рука дернулась под одеялом. Меван метнул на нее быстрый взгляд. — Накрывай на стол, живо!

— Конечно, мама, — Дана спохватилась и бросилась на кухню. — Прости, господин доктор!

Меван вежливо улыбнулся. Рука Белла снова дернулась.

— Как спалось, госпожа? — поинтересовался доктор, протягивая руку к самому огню. Блики плясали в его глазах.

— Снова кошмары, — пожаловалась женщина. — Будто иду по темному коридору, а за мной чудище гонится. И змеи какие-то…

— Змеи?

— Да… — теперь задергалась вторая рука Беллы. Она беспомощно взглянула на Мевана. Тот быстро подошел к кровати и протянул старой горничной маленький пузырек.

— Выпей, госпожа.

Белла повиновалась. Ее глаза ненадолго закатились, а из уст вырвался короткий вздох. Некоторое время она лежала с прикрытыми веками, затем пошевелилась и уставилась на доктора замутненным взором. На кухне загремела посудой Дана.

— Господин Меван… — с трудом ворочая языком, произнесла больная. — всякий раз, когда…когда…

Светловолосый врач ответил, не поворачивая головы:

— Успокойся, госпожа. Всего-навсего небольшой побочный эффект. Болезнь очень коварна, ты же знаешь. Обычно она подкрадывается незаметно, и человек даже не подозревает, что болен. А когда узнает, уже поздно.

— Верно, — прошептала Белла. — Я помню, у меня все так и было…

В дверях появилась сияющая Дана с подносом в руках.

— Господин доктор, прошу за стол.

Меван медленно повернулся. Дане стало немного не по себе от пристального взгляда врача. Все-таки, какой-то он странный. Девушка снова вспомнила день знакомства с белокурым доктором. Она оступилась и упала бы, не подхвати ее за руку подоспевший господин в темных одеждах. Поклонившись девушке, незнакомец поинтересовался о причинах столь болезненной бледности такой юной особы. Узнав, что причина — в недосыпании, Меван сразу же посоветовал больше спать, а в случае бессонницы пить на ночь настой из сон-травы…

— Так и будешь торчать в дверях, дочь? — строго спросила Белла, приподнимаясь на локте.

Дана вздрогнула. Быстро поставил поднос на стол, расставила тарелки, разлила вино. Затем, словно вспомнив еще что-то, умчалась в спальню. Почти сразу же вернулась и протянула усевшемуся за стол Мевану небольшой кошелек. На его вопросительный взгляд застенчиво пояснила:

— Пятьдесят окронов, господин. Как и договаривались.

— Но почему сейчас? — возразил Меван, пригубливая вино. — Курс лечения еще далек от завершения.

Сделав новый глоток, врач со слабой улыбкой выслушал сбивчивые объяснения девушки, изредка прерываемые репликами ее матери. Наконец, кивнул и спрятал кошелек.

Белла смотрела на дочь и молодого доктора, и душа старой горничной пела. О, Дейла, это просто какое-то чудо. В тот самый момент, когда сквозь волны ежедневной боли отчетливо проступал звериный оскал смерти, появился этот приятный молодой человек и вырвал ее из черного ничто… И симпатичный такой, врач, значит, не простолюдин. Хорошим был бы мужем Дане. Тут Белла вспомнила непрекращающиеся ночные кошмары и нахмурилась. Правда доктор успокаивает, поясняя это побочными действиями и последними потугами отступающей болезни. И эти странные дергания рук, а порой и ног. Хотя, когда Меван дает ей лекарство, становится так хорошо…

Старая горничная еще долго слушала, как болтают за столом Дана и Меван. Жизнь вернулась к ней.

* * *

Секундус, Главный помощник Великого Блюстителя Кержа Удава, осторожно прикрыл за собой чуть скрипнувшую дверь и тихо уселся на невысокий стул в углу большого зала. Его не заметили, лишь повернул голову кто-то из многочисленных слушателей, собравшихся в одном из самых просторных помещений Душегубки, штаб-квартиры Элигерской разведки

Голос выступавшего гулким эхом разносился под потолком. Секундус потер ладонью свою сверкающую лысую голову и обратился в слух.

— Все вы — тертые калачи, — басовито говорил невысокий человек в форме Императорской Стражи. — И, конечно же, отдаете себе отчет, насколько важна для Директории ваша миссия.

Секундус присмотрелся к оратору, чуть прищурившись. Как же его имя… Проклятая память! В лицо Секундус помнил всех. Ах, да, Герон, куратор по пропаганде. Способный тип, хоть и упрям, как баррейнский ишак.

Герон прокашлялся и обвел присутствующих голубыми, на выкате, глазами. При этом его нижняя губа оттопырилась, и, будучи сама по себе толще верхней, придала его круглому лицу смешное выражение. Словно маймун, поймал себя на мысли Секундус.

— После тщательнейшего отбора было выбрано пятьдесят лучших, — продолжил Герон, замечая Секундуса и кивая ему. Помощник Удава досадливо кивнул в ответ. — Все вы — секретное подразделение наших вооруженных сил. Да, да, не удивляйтесь, именно вооруженных! После непродолжительного отдыха вас перебросят на юг, в Солнечное королевство Мзум. Вы — Бригада Один, то есть первая и наиболее важная. Ваши более слабые товарищи, не прошедшие сито подготовки, сформируют еще две Бригады и сосредоточатся на менее приоритетных направлениях, таких как Баррейн или Эстан. Первая Бригада, — Герон оттопырил нижнюю губу еще сильнее, — займется деятельностью на юге — во Мзуме! Есть вопросы?

Один из новоиспеченных бригадников робко поднял руку. Герон милостиво кивнул.

— Господин куратор, — спросил, поднимаясь с лавки, долговязый элигерец с немного косящими глазами, — насколько мы поняли, основная деятельность будет заключаться в распространении панических слухов, сплетен и недостоверных сведений?

Секундус вытянул голову, пытаясь рассмотреть повнимательнее косоглазого бригадника. Судя по нашивке на плаще — старший группы, то есть под его началом будет находиться пять-шесть агентов.

— Вам известно, — Герон метнул быстрый взгляд на скорчившегося в углу Секундуса, — что в конце осени мзумские войска были введены в Душевное тевадство, по договоренности с местной общиной и знатью душевников. Стратегическая задача следующая: очистить от лиходейских банд территорию тевадства и взять под свой контроль все крупные города. Однако… королева Ламира угодила в ловушку, поверив обещаниям Ашарских рыцарей. Возле Мчера мзумская пехота была атакована отрядами душевников. Подоспевшие махатинцы и рменская кавалерия легко отогнали мятежников, но душевники восстали по всему тевадству, начались столкновения и стычки среди населения. Тем не менее, солнечники действовали быстро. Они очень скоро заняли Мчер, Цум и Даугрем. Вышли к нашей границе, хотя почему-то обошли Ашары, оставив в тылу довольно крупный отряд душевников и рыцарей Влада Картавого. Ну и, естественно, посыпались взаимные обвинения в зверствах, убийствах, грабежах. А чего они хотели, позвольте спросить? Это ж война, клянусь Светом Элигера! Теперь твой вопрос, Курцикс. Все указания получите непосредственно перед отправлением на юг. И да, основная ваша задача будет состоять в расшатывании самих устоев мзумского территориального образования. Во славу Элигера!

— Во славу!! — дружно рявкнули бригадники, а косой Курцикс даже притопнул ногой от избытка воодушевления.

Когда агенты, переговариваясь, покидали зал, Герон подошел к задумчиво сидевшему в своем углу Секундусу.

— Отличная работа, — поднял голову помощник. — Впечатляет. Мотивирует.

— Благодарю, — Герон уселся рядом, устало вытянул ноги в щегольских сапогах.

— Хорошее название. Бригада, — продолжал Секундус. — Ты придумал?

— Я, помощник.

— Мы ожидаем. Агентурные сведения. Из Мзума. Необычайно важные. Сведения, куратор. Пища. Для бригадников. Для слухов. Правдивых.

— Вот как? — глаза Герона хищно блеснули. — Я, кажется, понимаю, о чем речь. Это ведь про…

— Не торопи. События, — прервал его Секундус, поморщившись. — Рано. Терпение.

— Я понял, — разочарованно согласился куратор по пропаганде. — Прошу прощения, помощник.

Некоторое время они сидели в тишине, лишь слышно было, как в соседней зале постукивает подошвами часовой.

— Что в Даугреме? — спросил, наконец, Секундус.

— Ничего, — отозвался Герон ворчливо. — Мзумцы контролируют город, их посты торчат на Псее и потешаются над нашими пограничниками. Наглецы!

— Гм, — слабая улыбка тронула губы Секундуса. — Еще?

— Так как в Ашарах триста элигерских солдат, солнечники обошли этот город, когда наступали на Даугрем. Сопротивления почти нет, душевники разбросаны по лесам и горам, лишь Душевный Отряд представляет из себя реальную силу, но он, как тебе известно, помощник, почти не участвовал в боях. Влад Картавый постоянно шлет Ламире письма с просьбой о переговорах и перемирии. Но ответа пока нет. Ламира не может простить ему измены. Он же указывает на невозможность оставаться в стороне, когда мзумские рейды опустошали села, населенные душевниками. Более того, — Герон криво усмехнулся, — не все мзумские солдаты являют собой идеал благородства и честности. Какая-то шайка атаковала деревню, населенную рменами и устроила там настоящую резню. И они…

Куратор запнулся и уставился на еще шире улыбнувшегося Секундуса.

— Не может быть, — протянул он.

Секундус поднял руку, оправил безупречно чистый манжет. Он мог рассказать куратору, что, на самом деле, разгром рменской деревни произошел безо всякого участия спецслужб Элигера. Пьяная солдатня из вспомогательных мзумских подразделений устроила настоящий погром. Видно, кто-то подсказал «героям», что рмены де народ богатый, в сундуках окронов хватает, ну и… Добра нахапали знатно, пару девок снасильничали, а одного старого рмена, что вздумал с вилами на лихоимцев выйти, на эти самые вилы и подняли. Народ в лес подался со страху. Насладившись, большая часть солнечников ушла, нагруженная мешками, как баррейнские верблюды. Некоторые же остались, намереваясь поджечь село. Секундус поднял глаза на восторженно приоткрывшего рот Герона. Да уж, этот бы с удовольствием присоединился к погромщикам.

— Не может быть, — повторил куратор, осклабившись, — господин помощник…

— Может. Дальше.

— Это просто гениально, — не унимался Герон, восхищенно оттопырив губу. — Наши люди, да?

— Дальше!

— Прошу прощения, помощник… Большая часть рменов перешла на сторону мятежников, ушли в леса. И, надо сказать…

— Обман, — пробормотал Секундус. — Ложь. Поверили. Глупцы.

Когда в деревню ворвались арбалетчики и Телохранители, было уже поздно. Черный дым тянулся к потемневшим небесам, скулили изнасилованные девки, перебивая горький вой собак. Разъяренный сержант самолично вздернул нескольких мародеров, арбалетчики пытались успокоить голосивших старух, а пунцовые от стыда Телохранители тщетно рыскали по лесу, охрипшими голосами призывая рменов вернуться…

— Прости, не расслышал?

— Дальше.

— Ах, да… А другая часть рменов, меньшая, по-прежнему лояльна королевской власти. Таким образом, удалось внести раскол в единый народ.

— Добровольцы?

— Барады и ыги усиленными темпами переправляются секретными тропами через границу у Даугрема и сосредотачиваются в лесах вокруг города. Сидят тихо, как мыши. Некоторые, правда, участвуют в стычках, но основные силы никак себя не проявляют. Впрочем, мзумцы довольно беспечны, и это объяснимо — война практически выиграна. Вернее, даже не война, а легкая прогулка по живописным местам. Думаю, в скорейшем времени Ламира смилостивится, выдаст амнистию Владу и его людям, а войска отправит по домам в центральный Мзум. Уже зима, а зимой никто не воюет.

— Зима теплая. В Душевном. Тевадстве, — Секундус деликатно зевнул, прикрыв рот ладонью. — Относительно.

— Верно! — хохотнул Герон. — В противном случае барады с ыгами давным давно перемерзли бы в лесу! Хотя, там все равно морозы! Ну, так, они ж горцы, к стуже привычные.

— Цум?

— Душевное население почти полностью покинуло город. Обошлось без кровопролития, хотя грабежей хватало. Часть домов душевников даже была временно захвачена мзумцами. Кто ж откажется? Однако Ламира выпустила указ, гарантирующий всем душевникам неприкосновенность их жизни и имущества, в который, впрочем, мало кто верит. Королева далеко, а злой сосед-мзумец рядом, ха-ха! Солдаты шатаются по Цуму и не знают, чем заняться. Дисциплина упала, мзумское командование вынуждено ужесточить наказания за пьянство и грабеж. Пару мародеров, по моему, даже вздернули в пример другим. В общем, Ламира должна или вывести войска или оставить их зимовать в Душевном тевадстве. А это деньги, новые провокации и гибель солдат — ведь отряды мятежников не прекратят свои партизанские наскоки. Так что… — Герон многозначительно взглянул на Секундуса. — А когда можно ожидать эти важные сведения из Мзума для моих бригадников?

Секундус потер лысину.

— Скоро, куратор.

— Замечательно, — потер руки Герон. — Тогда, с твоего позволения, помощник, позволь откланяться. Дела, дела и еще раз дела! Жду новостей!

Секундус улыбнулся в ответ и даже поднялся, провожая взглядом деятельного куратора. А когда тот скрылся за дверьми, помощник снова уселся, пробормотав сквозь зубы:

— Подлец.

Цоканье подкованных сапог часового в соседнем помещении умолкло. Но через мгновение возобновилось. Секундус задумчиво осмотрел ногти на руках и вздохнул. Бригадники…

* * *

— Говори! — велел Эниох, раздраженно рассматривая низенького соглядатая в сером плаще и такого же цвета широких штанах. Дурное настроение не покидало его уже несколько недель. С тех самых пор, как Главный Смотрящий Гастон Черный разыскал свою сестру. Но где разыскал! В приюте для прокаженных. Глава Тени не спал ночами, часто присутствовал на допросах, а днем запирался у себя в кабинете и почти никого не подпускал к себе. Даже Эниох потерял былое расположение верховного теневика. Хотя… Бывший начальник тюрьмы на Синей Скале взглянул на робко переступающего с ноги на ногу агента в сером плаще, словно увидел того в первый раз. Нахмурился. Нужно взять себя в руки.

— Рассказывай, что видел, — мягко проговорил Эниох. Его маленькие, бегающие глазки прищурились. В камине пыхтел огонь, в комнате стояла духота, но не терпящий холода Эниох даже не замечал этой жары. Чего нельзя было сказать про обливающегося потом шпиона. — Ну, не робей.

— Господин, — соглядатай облизнул губы, вытер пот со лба, — мне велено доложить непосредственно тебе и я…

— Короче, теневик!

— Э…да, господин, повинуюсь… по твоему приказу следил за горничной Даной. Да…уже несколько недель слежу, — с каждым произнесенным словом шпион становился все увереннее, — ничего такого. Но ее матери и в самом деле лучше, судя по всему. Дана познакомилась на рынке с неким доктором и…

Шпион вдруг запнулся и выкатил глаза на дверь, раскрыв рот. Эниох сдержал гнев и оглянулся. В проеме стоял Гастон, опираясь на трость. Глава Тени махнул рукой вскочившему Эниоху и проковылял к стулу. Уселся, положив трость на колени.

— Закрой рот, солдат Тени, — устало сказал он шпиону. На исхудавшем лице Главного Смотрящего блестели красные от недосыпания разноцветные глаза: карий и голубой. — Продолжай. Где, говоришь, Дана познакомилась с этим таинственным лекарем?

Шпион сглотнул, но взял себя в руки.

— На рынке… господин Главный Смотрящий!

— Как это произошло? — Гастон тер переносицу, прикрыв глаза.

— Э… мне показалось, что случайно.

— Вот как?

— Дана поскользнулась, а молодой лекарь успел подхватить ее за руку, иначе б покатилась девка в грязь!

— Надо же, — хмыкнул Черный, не открывая глаз.

— Слово за слово, — продолжал шпион, оживляясь, — и врач (его зовут Меван) узнал про болезнь Беллы, старой горничной, которая…

— Мы знаем, кто такая Белла! — вспылил Эниох.

— Погоди, — поморщился Гастон. — Что ты так кричишь? Продолжай, теневик.

— Да, господин… В общем, доктор этот, Меван, ходит ежедневно домой к Дане с Беллой, ага. Так девка уже и соседям все уши прожужжала, что матери намного легче…

— Чудо-лекарство, — пробормотал Гастон, знаком попросив у Эниоха налить ему стакан вина. Пригубил совсем чуть-чуть, поджал губы и глубоко вздохнул. Открыл глаза и уставился на шпиона. Тот вздрогнул, вытянулся.

— Можешь идти, теневик. Как твое имя?

— Мгер, господин Главный Смотрящий.

— Мгер, продолжай следить за Даной. За каждым шагом. За доктором тоже. Ты написал отчет? Молодец. Свободен.

Шпион уже давно ушел, а Гастон продолжал сидеть со стаканом в руке, снова прикрыв глаза. Другой человек на месте Эниоха решил бы, что глава Тени уснул, но бывший тюремщик знал: его господин просто размышляет.

— Эниох.

— Господин Главный Смотрящий?

— Приятно осознавать, что наши агенты умеют писать и читать.

— Вашей милости известно, — поклонился помощник, — у меня все шпионы грамотные.

— Грамотеи, — слабо улыбнулся Черный. — Ладно, скажи, что думаешь об этом таинственном докторе-чудотворце?

— На магию похоже, ваше превосходительство, — осторожно заметил Эниох.

Гастон открыл глаза. Разноцветные глаза прищурились.

— Продолжай.

— Дана — потомственная горничная и доверенное лицо королевы.

— Ну и что? Никакими секретами девушка не владеет, в спальню Ламиры убийцу не проведет. Телохранители и пажи уже чуть ли не в отхожем месте бдят, после того покушения. Кстати, насчет покушения, — помрачнел Гастон. — Я имею в виду первое, когда на королеву напал рвахел…

— Уничтоженный Данканом, ваша милость?

— Осмотр тела пажа показал — его убили тонкой спицей. Проткнули словно борова! Такими штуками орудуют только элигерские Устранители. Значит, много чего знал наш смазливый паренек, раз элигерцы не поленились рисковать своим наемным убийцей. — Гастон поднялся и проковылял к камину. — Уф, ну и натоплено у тебя, приятель! Дышать нечем, ставни б хоть открыл, а? Что? Холодно? Ладно, не хмурься, знаю — ты не терпишь холода. Я, впрочем, тоже… Рвахел, значит.

— Рвахел, ваша милость? — переспросил Эниох, вздрогнув.

— Ничего… — глава Тени уже стоял возле окна, всматриваясь в ночную темень и всполохи света от качающихся на ветру фонарей. — Я пытаюсь понять — если к Дане прицепился вражеский шпион, то какова его истинная цель? Если бы он пытался завести с горничной роман, то логично было бы предположить, что элигерцы хотят завербовать столь близкое к королеве лицо. Но все равно, глупо! Они же понимают, что Дана под постоянный контролем. Следовательно…

Гастон повернулся. Поморщился, потому что нога ныла. К снегу, не иначе.

— Может, это баррейнцы, ваша милость? — предположил Эниох.

— Высокий Дом? — тихо рассмеялся Гастон. — Вряд ли. Хотя… Скажи, друг мой, болезнь Беллы серьезна?

— Не просто серьезна, а смертельна, ваше превосходительство! Крабовая болезнь!

— Но этот Мавен вылечил ее, а?

— Не совсем вылечил, но лечит.

— Крабовая болезнь, — тихо сказал Гастон, задумавшись. Эниох опустил глаза. Он знал, о чем думал всесильный глава Тени. О сестре. — Но, Эниох, крабовая опухоль — страшная вещь, я видел как-то женщину, погибшую от нее. Грудь у бедняжки вздулась, словно шар. Несчастная долго мучилась, прежде чем отдать Ормазу душу. А этот Меван…

Гастон стукнул кликой о пол.

— Не спускать с него глаз. И с Даны тоже. Приставь к Мгеру еще людей. Он, кажется, парень не промах, пусть командует всей группой. Смотри, чтоб не спугнули чудо-доктора!

— Повинуюсь, ваша милость! — склонился Эниох.

* * *

Облокотившись о стену, Аинэ с замиранием сердца смотрела, как три всадника медленно приближаются к воротам монастыря. Стоявший рядом Севдин хмыкнул. Аинэ встрепенулась, поправила сползший теплый платок, и вознамерилась было бежать, но толстый монах схватил ее за подол поношенной монашеской одежды.

— Куда бежишь, коза? — нахмурился инок. — А послушание? Вот скажу отцу Андриа, походишь у меня во власянице, Ормаз свидетель!

— Дядя! — взмолилась девушка, сжимая руки Севдина в ладонях. — Вернулся ж отец Кондрат, и Каспер с ним! Я уже белье все вывесила и на кухне помогла, честно!

— Ох, не к ним ты бежишь, девка! — Севдин по-прежнему хмурился, но его глаза смеялись. — Рыцаря своего ждешь, ага.

— Неправда! — Аинэ густо покраснела, опустила глаза цвета морской волны. — Брат Кондрат обещал мне шаль привезти с Даугрема. Тёплую!

— Ах, да, как я мог забыть, клянусь Дейлой!

— Дядя, правда! Ну, отпусти.

Севдин упер руки в бока и смерил племянницу взглядом. Аинэ улыбнулась, подскочила и поцеловала дядю в щеку. Засмеялась и стремительно скрылась в лестничном проеме. Монах лишь покачал головой.

— Уж замуж невтерпёж, а, брат?

Севдин обернулся. Перед ним стоял отец Гулверд и улыбался. Его худое лицо с чуть приподнятыми черными бровями придавало облику инока несколько скорбное выражение. Такие же худощавые руки сжимали видавший много дорог посох. Гулверд слегка горбился и часто поводил плечами, словно ему было холодно. Впрочем, погода стояла морозная. С утра шел снег, а с Хребта дул пронизывающий ветер. Белоснежное царство раскинулось вокруг Кеманского монастыря.

— Девочка столько пережила, — ответил полный монах, наблюдая, как внизу иноки встречают гостей. — Я не могу быть слишком уж строгим, а ведь нужно, просто необходимо!

— Брат, — покачал головой Гулверд, — ты же понимаешь, монастырская жизнь не для Аинэ. Монахиня из девочки не получится.

— Да, но…

— Не заставишь же силой, — мягко настаивал Гулверд, закрыв лицо от ветра капюшоном. — А этот молодой рыцарь из Горды, скажу я тебе…

Севдин резко повернулся и вперил в собрата яростный взгляд. Но Гулверд лишь рассмеялся.

— Мой добрый Севдин, ты не умеешь злиться, совсем не умеешь!

* * *

Зезва соскочил с Толстика, снял перчатку и почесал небритую щеку. Рыжий товарищ тряхнул гривой и требовательно заржал. В монастырском дворе около дюжины монахов, не обращая внимания на новоприбывших, методично мели снег, расчищая дорожки. Несколько маленьких вечнозеленых деревьев покачивались на ветру, запорошенные снегом. Толстик топнул копытом и подал голос снова.

— Хватит ныть, — ворчливо отозвался Ныряльщик, — готовят уже монахи тебе овес, обжора. И так растолстел, как пивная бочка, дуб меня дери! Боевой скакун, ну.

— Скоро в ворота не пролезет, — согласился Каспер. Молодой Победитель гладил гнедую кобылу и улыбался.

— Ормаз Вседержитель и Защитница Дейла! — громогласно провозгласил отец Кондрат, удивительно легко для своей массы спрыгивая на землю. Богатырского сложения конь-тяжеловоз даже не пошевелился. В отличие от Толстика, который снова выразил свое возмущение голодным ржанием. — Лошадь должная быть сытой, дети мои, иначе зачем нужна такая лошадь? А если в бой или срочно скакать куда-то нужно? Исповедь принять или еще что, э?

— Ага, — согласился Каспер, поправляя пояс с отцовским мечом. — Глянь, как отощал Толстик.

Раздраженный Зезва хотел ответить, но Каспер уже отвернулся, а брат Кондрат, последовав примеру юноши, радостно прогудел, раскрывая объятия:

— Дочка, дочка!

— Дедушка Кондрат! Каспер!

Аинэ радостно чмокнула монаха, схватила за руки улыбающегося Каспера, и, нахмурившись, принялась выговаривать юноше за внушительных размеров дыру на плаще. Смущенный Каспер что-то лопотал в оправдание, но Аинэ, метнув быстрый взгляд в сторону мрачно расседлывающего коня Зезву, сердито топнула ножкой.

— Каспер, ну, сколько можно? Совсем новый плащ!

— Неряха! — донеслось откуда-то из-под Толстика.

Аинэ вспыхнула от негодования и подскочила к Зезве.

— А тебя кто спрашивает, а? Хоть бы поздоровался, бирюк!

— Добрый день, сударыня.

— Ах, ты… — Аинэ аж задохнулась, всплеснула руками, затем поджала губы и демонстративно отвернулась. Зезва усмехнулся. — Каспер, я зашью, не волнуйся.

— Дочка, я ж тебе шаль привез! — вдруг просиял брат Кондрат. — Вот ведь я дубина, а?!

Инок принялся рыться в сумках. Зезва что-то пробурчал.

— Что ты там бормочешь, сын мой? Где ж она…ага, вот! Дочь моя, глянь, какая шаль! Каспер выбирал, между прочим.

Молодой Победитель смущенно отвернулся. Аинэ на мгновенье прижалась к покрасневшему юноше, затем с радостным смехом накинула шаль.

— Ох, теплая какая, дедушка Кондрат! Спасибо! Каспер, спасибо! Ну, что ты отворачиваешься?

— Ормаз с тобой, доча. Носи на здоровье.

— Я не отворачиваюсь…

Зезва снова заворчал, отвернувшись.

— Ну что еще? — возмутился брат Кондрат. — Почему ты опять недоволен, а? Дейла, вразуми заблудшего!

— Я говорю, холодно! — Зезва с мрачным видом передал поводья Толстика подошедшему молодому иноку. — Вы как знаете, а я — греться. Мне шаль мерить не нужно, клянусь дубом.

С этим словами Ныряльщик решительно направился в людскую, закутавшись в плащ. Каспер покачал головой, хотя в душе согласился с Зезвой — холодно нынче. Аинэ нахмурилась, переглянулась с отцом Кондратом, затем вздохнула, взяла огромного инока за руку, и они двинулись за Зезвой. Старательно собирающие снег монахи даже голов не подняли. Лишь один из них, совсем еще юный, блеснул белозубой улыбкой, провожая взглядом всю компанию. Но присматривающий за послушниками пожилой звонарь грозно сдвинул сросшиеся брови, и молодой монах еще усерднее заработал метлой. Снег усиливался.

* * *

Севдин повернулся к Гулверду. Поджал раздраженно губы.

— Неужели ты веришь в эти сказки, брат? Никакого гела в округе нет. Что за ересь, прости Дейла?

— Но я слышал вой, — настаивал Гулверд, опершись о посох.

— Так то волк! — воскликнул Севдин. — Развелось серых видимо-невидимо! Эры всё жалуются, то у одного овцу загрызет, то у другого, ага. Отец Андриа советовал облаву устроит, ну. Да как её устроишь? Глянь на погоду: вот-вот метель начнется! Я б на месте гелкаца и носа из берлоги не высовывал.

— Это верно, — улыбнулся брат Гулверд, поворачивая голову в сторону гор. — Но ты не гел. Что ж, брат Севдин, пошли?

— Идем, брат. Скоро трапеза.

Монахи спустились вниз, старательно пряча лицо от пронизывающего порывистого ветра. Но колючие снежинки все равно прорывались, кололись, обдавали ледяным дыханием. Двор уже опустел: даже суровый звонарь решил, что слишком уж строго в такую погоду гонять с метлами молодых послушников. Вот за ночь снега навалит, а с утречка можно и за работу взяться, во славу Ормаза. Главное ж не двор подмести, а веру и благочестие в труде смиренном укреплять ежедневно.

Ударил колокол. Размеренно и гулко, призывая к молитве. Несколько мгновений снежной тишины, и сквозь слабое завывание ветра донеслось стройное пение монахов.

* * *

Ормаз, вседержитель, пастырь вселенной,
Милость твоя — словно жизни глоток.
От искушенья избавь, отец наш небесный,
Пусть расцветает души мой цветок…

* * *

Гулверд взял за руку Севдина. Толстый инок покорно вздохнул. Иногда Гулверд слишком навязчив. К тому же Севдин хотел поболтать с отцом Кондратом, интересно ведь, какие еще новости из Даугрема. Но перечить правой руке отца Андриа было бы не очень дальновидно.

— Как думаешь, брат, когда ожидать прибытия Виссария?

Севдин резко повернулся, впился взглядом в лицо Гулверда.

— Виссарий едет в Кеманы?! Когда, как…

— Если правдивы вести, что Влад Картавый собирается броситься в ноги Ламире, то Ашарский первосвященник обязательно явится сюда. Мириться.

— Мириться? — воскликнул Севдин. — Где ж он был раньше, когда лилась кровь в братоубийственной бойне?! Когда мы хоронили молодежь в Даугреме, а? Забыл, ты, забыл?

— Нет, — покачал головой Гулверд. Он вспомнил телеги с мертвыми телами молодых мзумцев, медленно тащившиеся по старой дороге у Даугрема. Плачущие женщины у калиток, сумрачные лица эров. И тряпки на лицах. Ормаз, дай сил забыть…

— Не ему ли наш настоятель столько писем писал? — гневно сжал кулаки Севдин. — Пусть, мол, утихомирит мятежников, люди ж гибнут почем зря! А он? А он?

— Кафедра во Мзуме, — покачал головой Гулверд, — считает, что ради спокойствия и умиротворения это необходимо.

Севдин ничего не сказал и молча стал спускаться по лестнице. Гулверд вздохнул и двинулся следом, кутаясь в плащ и чувствуя, как бежит из носа. Почему-то вспомнились оскалы каменных дэвов на въезде в монастырские земли. Монах поежился, теперь уже не от холода.

* * *

…Дейла, супруга твоя светлоока,
Та, что людям радость и счастье дает,
Нас благодатью своей покрывает,
Души людские в рай приведет…

* * *

В трапезной было людно. Восславляя про себя обильный снегопад, молодые послушники шумно угощались в правой части помещения, с завистью поглядывая на столы слева, где важно восседали монахи. У старших иноков угощение побогаче, и мясо с вином тоже имеются. Не то что опостылевшая вяленая рыба и кукурузный хлеб. Хорошо хоть, пива отец Андриа не жалеет, особенно перед скорым постом…

Зезва глотнул вина, отставил стакан, прислушиваясь к беседе Каспера и отца Кондрата. Огромный инок в очередной раз доказывал, что настоящее пиво варят лишь в Орешнике, а все остальное — бурда и обман. Каспер, по своему обыкновению, вежливо соглашался, хотя и поглотил уже целых полкружки хмельного напитка — огромное для него количество. Ныряльщик улыбнулся и обратил взор на украшенное нехитрой резьбой окно, за которым валил снег.

— Как в сказке, сын мой, э? — подмигнул ему брат Кондрат, оставив, наконец, Каспера в покое.

— Как в сказке, — словно эхо, повторил Зезва, замечая, что монах уже смотрит ему за спину, а Каспер широко улыбается.

Аинэ, в новой шали, с убранными за шапочку длинными косами, присела на скамью рядом с Зезвой. Ныряльщик хмуро покосился на девушку, но ничего не сказал. Каспер и отец Кондрат дружно ухмыльнулись, чем вызвали гневное сопение Ныряльщика.

— Зезва, — произнесла Аинэ тихо, пригубливая стакан с разбавленным вином.

— Чего тебе?

— Когда ты брился в последний раз?

Зезва замер, затем медленно повернулся на скамье и уставился на серьезную Аинэ. Каспер прыснул.

— Госпожа Йиля, — продолжала Аинэ, — велела следить, чтобы ты почаще брился. Ходишь, как медведь, заросший. А еще рыцарь!

— Ох, молчи, — простонал Зезва. — Отче, ну скажи ей… уф… дуб меня дери.

— Не помолчу, вот не помолчу! — не унималась девушка. — Вот поедешь снова в Даугрем, может, к гамгеону Антану отправишься на аудиенцию, а зарос, словно гел какой-то!

— Ну, хватит! — взорвался Зезва. — Мало того, что ты мне всю дорогу душу вынула, так еще и тут пристаешь?! Побрейся, почисть плащ, почему дырка, не груби… Отстань, сударыня! Слушай, тебе не пора на кухне помочь, курвова могила?

— И не сквернословь, — улыбнулась Аинэ.

Зезва пару мгновений сверлил девушку взглядом, затем демонстративно отвернулся. Аинэ покачала головой, кивнула сочувственно щурившемуся отцу Кондрату и завела с Каспером беседу о Даугремских шалях. Зезва вздохнул. Быстро взглянул на Аинэ, ну тут же потупился, потому что словно ждавшая этого девушка подняла на Ныряльщика свои глаза цвета моря.

Раздался скрип высоченных дверей, и все несколько десятков монахов и послушников дружно поднялись. Брат Кондрат тоже вскочил, схватив за локоть замешкавшегося Каспера. Аинэ быстро отошла к стене, присоединившись к нескольким монахиням. Зезва провожал ее взглядом до тех пор, пока не получил увесистый толчок в бок. Повернулся, увидел страшные глаза отца Кондрата, и поднялся, опрокинув кружку с пивом себе на штаны.

— Курвин корень…

Монахи зашикали, а брат Кондрат закатил глаза, еле слышно застонав. Зезва поставил кружку на место, оглядел одежду. Ну, уж нет, сам постираю, решил он. Пусть Аинэ Касперу плащи полощет!

— Аккуратнее нужно, сын мой, — раздалось на мзумском с легким душевным акцентом. — Это же наши гости из столицы, так ведь? Судя по звуку — рыцарь Зезва из Горды.

— Прошу великодушно извинить, — смущенно пробормотал Ныряльщик, — право, отец Андриа, я случайно…

— Ормаз с тобой, сынок, не опускай голову из-за такого пустяка. Садитесь, братья. Посадите меня.

Два рослых монаха осторожно подвели отца Андриа к головному месту и усадили на высоченный стул с мягкой подушкой. Настоятель слегка наклонил голову, обрамленную длинным седыми волосами, словно прислушиваясь.

— Снег валит и валит.

Зезва вздрогнул. Неужели слышит, в самом деле, как идет снег за окнами? Говорят, слепые обладают отличным слухом. Он взглянул на изуродованное лицо отца Андриа, на страшные рубцы вместо глаз. Словно чудовищный вешап ударил лапой, с мясом выдрав глаза у настоятеля Кеманского храма. Брат Кондрат рассказывал, что в когда-то Андриа едва не погиб, на него напали лихие люди, вот и изуродовали. Просили, молвят, денег, а что взять с бедного монаха? Изверги.

Отец Андриа с аппетитом ел, запивая красным вином. Два дюжих монаха ему не прислуживали, застыв, словно столбы. Слепой безошибочно наливал себе вина и пользовался двузубой вилкой. Зезва вспомнил, как страшно было поначалу смотреть на лицо настоятеля. Но со временем ужасные шрамы уже не так приковывали взгляд. Теперь, по истечении месяца после встречи с отцом Андриа, Ныряльщик больше не обращал на уродство внимания.

Трапеза подошла к концу, и монахи потянулись к выходу. Часть из них, а также послушники задержались, чтобы помочь монахиням убирать со столов. Зезва с товарищами также остались. Аинэ метнула на него взгляд, затем вышла, увернувшись от руки брата Севдина, что грозно хмурился на племянницу. Толстый монах насмешливо посмотрел на Ныряльщика и тоже вышел.

Высоченные монахи, что привели отца Андриа в трапезную, вышли. В зале остался еще один священник. Зезва видел его два или три раза. Отец Гулверд, худощавый, с пытливым взглядом монах средних лет.

Дребезжа посудой и деревянными подносами, монахини и послушники покинули трапезную, прикрыв за собой двери.

— Пожалуйста, садитесь поближе, — попросил Андриа, улыбнувшись. — Не хочется кричать на весь зал. Извините, что беспокою вас, дети мои. Брат Кондрат, ты тоже здесь?

— Здесь, ваше высокопреподобие, — Кондрат почтительно приложился к руке настоятеля. Зезва снова вздрогнул. Если бы не шрамы вместо глаз, он решил бы, что слепой священник видит. А еще…Ныряльщик украдкой прикоснулся к ножнам. Нет, не вибрирует клинок, и не светится больше. Хотя пару раз, во время пребываний в Кеманах, подарок мага Вааджа еле заметно мерцал голубоватым светом и словно вздрагивал. В первый раз Зезва всполошился и долго рассматривал потускневшее лезвие, тщетно стараясь усмотреть новое сияние. Когда призрачное сияние повторилось, Ныряльщик рассказал все Касперу и отцу Кондрату. Огромный монах насупился, но ничего не сказал. Молодой Победитель же высказал предположение, что в горных лесах, окружающих монастырь, явно водится страховидл. Не иначе, меч на него среагировал. Дэв горный или еще кто-нибудь. Мало ли какая нечисть в горах живёт. Услышав про дэвов, Зезва разозлился и воззвал к курвовой могиле. С тех пор прошло уже десять ночей, а меч Ваадж безмолвствовал. То ли дэв убрался восвояси, то ли Зезве померещилось спьяну, по выражению отца Кондрата.

— Вы знакомы с отцом Гулвердом, — Андриа откинулся на спинку стула, провел ладонью сначала по красивой седой бороде, затем по скромной опрятной рясе. — Он прибыл вчера из Даугрема, так же как и вы. Скверно, что не ехали вместе, иначе бы волки не так сильно бы его испугали.

— Волки, отче? — поежился брат Кондрат. — Страх какой, прости Ормаз. Не люблю я их, вот не люблю и все тут.

— Отчего же? — усмехнулся отец Гулверд, барабаня пальцами по посоху. — Те же твари Ормазовы.

— Кушать хотят, — вставил Зезва, подавив зевоту. Отец Кондрат вперил в него гневный взгляд. Настоятель улыбнулся.

— Конечно, хотят, сын мой. Всякое живое существо хочет жить и подарить жизнь потомству. Разве мы вправе осуждать волка за то, что он волк? По крайне мере, — помрачнел Андриа, — зверь никогда не будет мучить, пытать, издеваться, он убивает сразу. Ни одному волку не придет в голову поджечь соседский дом или обесчестить чью-то дочь. Для этого он не настолько умен, как другой зверь. Зверь по имени человек… Впрочем, давайте оставим волков в покое. Тем более, у них и без нас полно забот. Рассказ отца Гулверда я уже слышал. А что расскажете вы? Как дела в Даугреме?

Каспер ткнул Зезву в бок. Брат Кондрат все еще не мог успокоиться, кипя от гнева.

— Что вас интересует, ваше высокопреподобие? — спросил Ныряльщик, чувствуя, как липнет к ладони пропахшая пивом штанина. Хорошее пиво варят служители Ормаза, курвин корень…

— Как идут военные действия? — тихо спросил отец Андриа. Его акцент усилился. Значит, волнуется, подумал Зезва. Интересно, каково ему, по отцу душевнику, а по матери — мзумцу, да еще и с примесями рменской и эстанской кровей?

— Даугрем под контролем королевских частей, ваше высокопреподобие, — Зезва опустил глаза. — После того, как закончились бои за город, и наши…э…э…

— Наши войска, не волнуйся, сынок, — улыбнулся Андриа, но Зезва видел, как налились кровью страшные рубцы на месте глаз. — Все мы — подданные Королевства Мзум. Продолжай.

— Влад Картавый молит о перемирии, но королева и слышать ничего не хочет. А как же иначе, мятежники не хотят сдать оружие и расформировать отряды, и еще смеют надеяться на милость двора?! Махатинцы и рыцарская конница уже обложили Ашары, вот-вот начнется осада, и…

— Неужели командование собирается вести осаду зимой? — вырвалось у Гулверда.

— Почему бы и нет? — хмыкнул Зезва. — Или вы предлагаете оставить это осиное гнездо нетронутым? Разве святые отцы забыли, что устроили мятежники в Даугреме? Все эти засады и нападения исподтишка? А подлая атака возле Мчера, когда наши начальники наивно ожидали, что вот-вот к ним присоединится Душевный Отряд для совместного удара по лиходейским бандам?! Ничего не скажешь, знатно надули, поделом нам всем!

— Это называется война, — вдруг вмешался Каспер, поднимая голову. — Диверсионная. Заманить превосходящие сила противника в ловушку. Короткие уколы и быстрые отходы. Стратегия. Провокации.

— Отходы, говоришь, стратег ты наш? — проворчал Ныряльщик. — Решив захватить в плен Мурмана, они снарядили для этой цели часть Душевного Отряда! И кучу ополченцев. Не подоспей вовремя помощь, сидел бы сейчас наш тевад в клетке возле Святой Рощи, будь она неладна!

— Не богохульствуй, сын мой! — тихо, но твердо произнес отец Андриа. — Если помнишь, я тоже душевник. По крайне мере, наполовину.

— Прошу великодушно извинить, — смущенно пробормотал Зезва, проклиная себя за глупость.

Настоятель поднес руки к изуродованному лицу, словно мог их видеть. Снегопад за окном усилился, огромные мохнатые хлопья степенно кружились в воздухе. Донесся зычный голос звоняря, уже нашедшего для послушников новое занятие.

— Военному командованию правительственных войск, — очень тихо сказал Андриа, — не мешало бы следить за поведением своих подчиненных, пресекать на корню грабежи, насилия. Как могли они допустить жуткие погромы рменской деревни? Где дисциплина? Что делало рыцарство? Вы хоть понимаете, что часть эров-рменов ушла в лес партизанить? Почему долгое время не были пресечены грабежи домов душевников, оставленные хозяевами?

— Не нужно было уходить, — не поднимая глаз, ответил Зезва. — Королева гарантирует их безопасность.

— Королева, сын мой? Их величество далеко, а пьяный насильник с саблей вот он, рядом, стучится в ворота! О, Дейла… Не думайте, что я…вовсе нет, свидетель тому Ормаз! Гнусные деяния вооруженных банд моих соплеменников, запятнавшие себя кровью невинных эров-мзумцев, тоже не дают мне покоя. Что же это творится? Где честь, рыцарство, сострадание? Иногда хочется самому схватить меч и…

— Недавно, — дрогнувшим голосом вмешался отец Гулверд, — какие-то лиходеи взяли в плен нескольких мятежников. Допросив, закопали живьем! А предводителя зарыли, оставив сверху руку в приветственном жесте! Я до сих пор не могу смотреть в глаза братьям душевного происхождения.

— Это война, святые отцы! — поднял голову Ныряльщик.

— Нет, сын мой, — покачал головой Андриа, — не война, когда казнят пленных. Не война, когда сжигают целые села. Не война, когда грабят и насилуют, не война, где…

— Отче! — грустная улыбка тронула губы Зезвы. — Все тобой перечисленное и есть война. Настоящая. А не та лубочная обманка, о которой в книжках пишут, на забаву девицам из женской школы для купчих! Кровь настоящая. И вонь, что стоит на поле боя, тоже. Ты же сам только что про зверя речи вел.

— Конечно… — прошептал настоятель. — Зверь в каждом из нас…

Отец Гулверд кашлянул.

— Если королева сменит гнев на милость, то можно надеяться на мир. Тем более, уже зима. Кто будет воевать в морозы? Где брать фураж для лошадей?

— Когда прибудет отец Виссарий? — вдруг спросил Андриа. Гулверд вздрогнул. Каспер и брат Кондрат переглянулись. Зезва хмуро ковырял ногтем в столе.

— Э-э, наверное, скоро, ваше высокопреподобие. Но я не…

— Думаю, присутствующие должны знать, что Виссарий мой двоюродный брат.

Зезва поднял голову. Настоятель Кеманского храма с улыбкой кивал.

— Удивлены, дети мои? — Андриа вдруг помрачнел. — Мой кузен, да… В Священной Роще приближен к старцам.

Настоятель умолк, и тогда заговорил Гулверд:

— Именно Виссарию принадлежит идея отделения Ашарской епархии от Мзумской Кафедры.

— Наслышаны, как же, — кивнул отец Кондрат, — в Цуме встретился я как-то с одним из таких вот…братьев. Еретиком меня наречил!

— Но в чем их аргументы? — спросил Каспер. — При чем здесь ересь? Понятно, если бы еретиком обозвали баррейнца или какого-нибудь ткаесхелха из эстанских резерваций, но у нас с душевниками одна вера, одни боги!

— Сынок, — возразил Андриа, вздрогнув, — не обвиняй других в неправильной вере. Разве может быть неправильной…вера? Нигде, ни в одной святой книге, даже если это Заветы Дома, которые чтят баррейнцы, ты не найдешь призывов к убийствам и грабежам… И если, допустим, арранец молится Ормезу, а не Ормазу, что ж мне, ненавидеть его за это? Разве могу я презирать рменов за то, что они чтут святого Сергиса, не признаваемого нашей Кафедрой? Человеком должен ты быть, настоящим человеком, а молись, где хочешь! Дорогу к храму каждый выбирает сам.

Брат Кондрат шумно выдохнул воздух, но ничего и не сказал. Зезва заметил слабую улыбку на губах инока-гиганта. Ну вот, подумал Ныряльщик, не бывать тебе настоятелем, раз такие взгляды разделяешь. Хотя, Андриа стал…

— Судя по всему, — проговорил отец Гулверд, скрещивая на груди худые руки, — Виссарий явится, чтобы заручиться поддержкой настоятеля Кеманского храма. Если Ламира все же сменит гнев на милость (а все идет к этому), то старцам Рощи очень важно заложить первый камень мира именно здесь, в храме, одинаково святом для мзумцев и душевников.

Зезва кашлянул. Брат Кондрат осенил себя знаком Дейлы, а Каспер хмуро отвернулся к окну.

— Гамгеон Антан отдал приказ о направлении сюда гарнизона, святые отцы.

Гулверд вытаращил на Ныряльщика глаза. Отец Андриа ничем не выдал волнения, но его голос заметно дрожал, когда он обратился к Зезве.

— Как такое могло случиться, сын мой?! — рубцы на лице слепого налились кровью. — Антан лично обещал, что территория храма не будет осквернена оружием… Вы не в счет, дети мои, три железки не прогневят Ормаза, но целый гарнизон! В округе несколько душевных и рменских сел…

— Но в основном здесь живут мзумцы, — возразил Зезва, — и им необходима защита.

— От кого, юноша? — воскликнул Андриа, приподнимаясь.

— Ваше высокопреподобие, — вмешался брат Кондрат, — сюда идут джуджи.

Наступила тишина. Отец Андриа медленно опустился на стул, извлек из кармана батистовый платок и вытер лоб. За окном лениво гавкнула собака.

— Гамгеон Антан, — пояснил Зезва, — полностью осознает всю хрупкость ситуации вокруг Кеманского храма. Поэтому было решено отправить сюда сто джуджей из экспедиционного корпуса Принципата Джув.

— Под чьей командой? — спросил Гулверд задумчиво.

— Командиром поставили Геронтия Огрызка, младшего брата Самария Огрызка.

— Надо же, — пробормотал отец Андриа. — Мне доводилось встречаться с этим Самарием. Джуджа честный и благородный, хоть и не дурак покутить и девок потискать… Но Геронтия не знаю.

— Поверьте, святой отец, — почтительно сказал брат Кондрат, — Геронтий — просто копия старшего брата, разве что не такой толстый.

— Когда они будут в Кеманах?

— Скоро, ваше высокопреподобие. Если этот снежок не превратится в метель, то к вечеру, — Зезва прикрыл рот ладонью, зевая. — Прошу прощения, вроде выспался, а нет же…

— Где расквартируем джуджей? — казалось, к отцу Андриа снова вернулось душевное спокойствие. — За стенами монастыря или пусть селятся в деревне?

— Не волнуйтесь, отче. Брат Кондрат уже разговаривал с братом Севдином. Устроим карлов по-королевски.

— Ну, — с улыбкой кивнул настоятель, — раз в дело вступил наш славный Севдин, гостям остается только позавидовать.

Отец Гулверд взглянул на Зезву, чуть прищурившись. Ныряльщик поднял голову, но худой монах поспешно отвернулся. Во дворе взвыла собака, и Гулверд вздрогнул. Теперь уже Зезва Ныряльщик пристально смотрел на него, барабаня пальцами по шероховатому столу.

* * *

Джуджи не прибыли к вечеру. Поднялась жуткая метель, и отец Севдин, сидя с братом Кондратом за кружкой пива в трапезной, предположил, что, верно, командир Геронтий разбил лагерь поблизости, мудро решив, что негоже шастать ночью по горам, да еще в такую, спаси Ормаз, погоду. Отец Кондрат подверг эти резоны решительному сомнению, заметив, что намного разумнее было идти уже к Кеманам, а не ночевать в снегах, когда до деревни рукой подать. Так они и спорили, толкаясь и оглашая пустую трапезную громогласными отрыжками.

Зезва открыл глаза, вскочил и схватился за меч. Вытащил наполовину из ножен. Нет, показалось. Лезвие темное. Приснилось, что ли? Наверное. Он почесал щеку. Курвова могила, и впрямь пора побриться, а то чесаться стало. Аинэ вот… Ныряльщик нахмурился, потянулся к огниву и зажег свечку. Призрачный мечущийся огонек освятил небольшую комнату и Каспера, который сидел на своей кровати и смотрел на Зезву.

— Дуб мне в зад, Победитель! Ты в своем уме?! Хочешь, чтобы я тебя спросонья пырнул?

Каспер молча прижал палец к губам.

— Курвин корень, что ты…

Зезва замер. Он услышал.

— Воет, — прошептал Каспер.

Где-то выла собака. Вой был странным, с рычанием и, казалось, пес скребется лапами в дверь, в тщетных попытках открыть.

— Да псина это бесится, — предположил Зезва, зачем-то придвигая к себе ножны. — В каждом селе собаки на луну глотки дерут, так что же, не спать теперь?

— Было бы на что выть, — возразил Каспер, натягивая сапоги. — Новолуние, к твоему сведению.

— Ты куда это?

— Хочу выйти в коридор, а то здесь не слышно.

— Дуб тебя дери, — разозлился Зезва, — ну, воет собака, а ты…

Ныряльщик не договорил, потому что меч в его коленях дернулся и завибрировал. Зезва широко раскрыл глаза и поспешно вытащил лезвие. Сталь несколько раз мигнула голубым светом и снова померкла.

— Курвова могила, — выдохнул Зезва, — значит, не приснилось.

Собака взвыла с новой силой. Вой перешел в яростное утробное рычание, затем опять зазвенел на высоких нотах.

— Больше на волка смахивает, — шепнул Каспер, облизывая губы. — Может, стая рядом с монастырем, а? Как думаешь?

— Ничего я не думаю! — проворчал в ответ Зезва, подкрадываясь к дверям.

— Сапоги, — сказал Каспер.

— Э?

— Ты босиком в бой собрался или как?

— Какой еще бой? — возмутился Ныряльщик, но сапоги натянул. Подумал немного и накинул плащ. — Пошли, мой внимательный друг, посмотрим, что там воет по ночам.

Они выбрались в темный коридор и медленно двинулись по скрипучему полу к мерцающему вдали тусклому факелу. Деревянный настил нещадно скрипел, и Зезва морщился. Поглядывая на решительное лицо Каспера, Ныряльщик обдумывал, как бы побыстрее вернуться спать, не задев при этом самолюбие юноши. Понятно ведь, собака воет. Ну, или голодный волк к самим стенам храма подкрался с голодухи.

Меч завибрировал, и Зезва замер, вцепившись в плечо Каспера. Вой раздался с новой силой.

— А эры рассказывают, — дрогнувшим голосом проговорил Каспер, — что водится возле Кеман гызмаал! Вот и вопит по ночам, жертвы ищет!

— Гелкац, что ли? — недоверчиво спросил Зезва, наблюдая, как медленно тускнеет лезвие меча Вааджа. — Сказки это все, Победитель. Эрские россказни!

— Почему же тогда меч сверкает?

— Не сверкает уже!

Каспер рассерженно двинулся дальше по коридору. Проходя мимо прикрытого ставнями окна, почти возле ведущей вниз лестницы, он выхватил факел из крепления в стене как раз сверху статуи Дейлы и стал медленно спускаться на первый этаж. Зезва мгновение поколебался, затем двинулся следом. Когда его голова скрылась в пролете, из-за статуи выдвинулась закутанная в плащ фигура. Некоторое время она прислушивалась к скрипу ступенек, затем метнулась по коридору в сторону комнаты Зезвы и Каспера.

В трапезной посапывали брат Кондрат и отец Севдин. Инок из Орешника нежно обнимал исполинских размеров кувшин, а дядя Аинэ громогласно храпел, подложив под голову целый ворох зелени из кадки с овощами. Проходя мимо, Зезва не удержался и осторожно заложил за ухо Кондрату веточку сельдерея. Брат Кондрат засопел, но не открыл глаз, лишь еще крепче обхватил кувшин. Каспер даже не оглянулся. Они покинули трапезную, обошли образ Аргунэ, что высился рядом с входом в прихожую и двинулись к дверям, ведущим во двор.

— Стой! — прошептал Зезва, прислушиваясь. — Вот!

— Да… — Каспер прикусил губу.

— Гаси факел, живо!

Со двора отчетливо доносились звуки шагов: кто-то медленно и скрипуче шел по снегу. При этом незнакомец тяжело и натужно дышал. Он был так близко от дверей, что даже метель не могла заглушить шаркающие звуки и хриплое покашливание.

— А может, медведь? — сжал Каспер рукоять отцовского меча.

Зезва не ответил, приложил палец к губам и медленно приоткрыл дверь, которая предательски заскрипела. Ныряльщик выставил вперед по-прежнему темный меч и зажег огниво. Тусклый огонек едва осветил грязный снег перед дверями и тут же погас на ветру. Колючие снежинки стремительно ворвались в прихожую, и Зезва захлопнул дверь.

— Ну, что там?

— Медведь на двух ногах не ходит, — сказал Ныряльщик, шмыгнув носом. — Только если он не из вертепа…

— Значит, человек? Ты его увидел?

— Нет, только следы.

Новый вой заставил друзей присесть от неожиданности. В этот раз завывание было намного сильнее и яростнее и в то же время более глухое, словно…

— Что вы тут делаете, дети мои?

Яркий свет факела в руках отца Гулверда ослепил Зезву и Каспера. Монах, прищурившись, рассматривал их, широко расставив ноги.

— Прошу извинить, — выдавил из себя Зезва, щурясь. Когда, наконец, перед глазами перестали плавать белые круги, он уставился на сапоги монаха. Чистые. — Просто вой этот странный…

— Это волк, — тихо произнес отец Гулверд, перекладывая факел из одной руки в другую. — Какой у тебя интересный клинок, рыцарь из Горды. Необычный.

Зезва хмуро вложил меч в ножны и потянул Каспера за собой.

— С твоего позволения, отче.

— Конечно, — еле заметно улыбнулся Гулверд, провожая Зезву и его спутника пристальным взглядом. — Пожалуйста, пожалуйста… Возьмите себе огня, не видно же ничего!

Оставшись один, Гулверд долго стоял, прислонившись к стене. Мерцающее пламя факела металось по худощавому лицу монаха причудливыми танцами. Наконец, инок подошел к дверям и, приоткрыв их, выставил наружу факел. Окинул быстрым взглядом цепочку следов, ведущую от пристройки у центральных ворот к дверям трапезной и теряющуюся в направлении западной стены.

Гулверд запер дверь. Подумал немного и подергал ручку, проверяя надежность.

А Зезва, сидя на своей кровати, задумчиво глядел, как Каспер аккуратно складывает плащ.

— Гызмаал, говоришь, — задумчиво сказал Ныряльщик, поглаживая покоившиеся на коленях ножны.

Каспер ничего не ответил, не в силах оторвать глаз от голубоватого мерцания, исходившего от колен Ныряльщика. Меч Вааджа светился и вибрировал.

* * *

Секундус поправил капюшон и, повернув голову, по очереди кивнул двум мрачным типам, что шли рядом, чуть отстав. Помощник прикоснулся к накладной бороде и парику, которые он тщательно приклеил утром, готовясь к своему еженедельному выходу в Элигер, стольный город Директории. Два агента из Душегубки, как всегда, сопровождали Секундуса. Все трое были одеты по последней городской моде и выглядели весьма зажиточными мещанами. В обязанности сопровождающих входило не только охрана Секундуса, но и защита от многочисленных карманников, слетавшихся Элигер, словно пчелы на мед.

— Не подходить. Так близко.

Агенты хмуро разошлись, не спуская, впрочем, с Секундуса внимательных, колючих глаз. Помощник поежился, потому что прямо в лицо дул обжигающе-холодный ветер. Снег шел всю ночь, и обычно грязные городские улицы удивительно похорошели, покрывшись волшебным белоснежным ковром. Обычно зловонные канавы, что тянулись вдоль домов, теперь блестели чуть желтоватой ледяной коркой. Увлеченно каркали вороны, по одним им известным причинам собравшиеся на высоком тополе. Секундус медленно вышагивал по снегу, высоко поднимая длиннющие ноги и натянув по уши отороченную мехом купеческую шапку. Агенты двигались сзади, словно верные цепные псы, и помощник чувствовал их присутствие. Парни, конечно, туповатые, зато надежные и проверенные временем и службой. Как там говаривал Керж Удав? «Знания этим людям ни к чему. Потому что в нашем деле излишняя образованность нижних чинов — это прямая дорога в прошлое. Меньше знаешь — больше думаешь. Учите подчиненных быть мудрыми, потому что именно мудрость поведет их в будущее».

— Светлое будущее Элигера, — пробормотал Секундус целых три слова подряд, перепрыгнув через замерзшую лужу. — Счастье дураков и ничтожеств…

Улицы постепенно заполнялись народом и вместе с ним всевозможными звуками, голосами, мычанием, блеянием и кукареканьем. Эры везли товар на базар, степенные купцы из Баррейна и Рамении важно восседали на носилках, которые тащили мускулистые наемники-телохранители с мрачными квадратными лицами. Размалеванные проститутки, пряча от ветра не первой свежести лица, понуро плелись на центральную площадь. Возле богатых лавок толпились гости из Кива и Западной Конфедерации, высокомерно поглядывая на глазевший на них простой люд. Под заснеженной елью одиноко стоял оружейный магнат из Аррана и с легким презрением в голосе объяснял проститутке лет пятнадцати, куда ей следует отправиться, причем незамедлительно и желательно молча. Секундус сочувственно усмехнулся.

Пройдя между потемневшей от времени аркой с барельефом императора Корониуса, Секундус и его преисполненные мудрости сопровождающие обогнули Статую Великой Победы с изображенными на ней коленопреклонными пленными баррейнцами. Еще несколько шагов по приятно скрипящему снегу, и они оказались на заснеженной Площади Света. Секундус деликатно увернулся от злобно взмахнувшего рукой толстого барренйского дворянина, что негодующе смотрел на изображение унижения своей страны, мигнул агентам, и нырнул в галдящую многоязычную толпу, бурлившую на площади.

Изо всех сил работая кулаками, Секундус вместе со всеми громко и сварливо спорил, торговался чуть ли не у каждого лотка, заливисто хохотал над дурацкими анекдотами и слушал. Слушал очень внимательно. Его телохранители тоже толкались, но в спорах и возне не участвовали. Лишь пару раз, заслышав за спиной сдавленный вопль и оглянувшись, Секундус замечал, как прячется в толпе карманник, бережно поддерживая вывихнутую или сломанную руку, а мудрые агенты мрачно ухмыляются. Помощник качал головой, бросал рассеянный взгляд на пояс и снова обращался в слух.

— Эй, народ! — кричал рябой эр, смешно подпрыгивая на кривых ногах. — Слышь вы, тама! Хорош уже гусыню тискать, чай не сиськи!

— Уоха-ха! — загоготали в толпе, оглядываясь.

Секундус отвернулся от хохочущего ему прямо в лицо простолюдина, от которого жутко несло гнилыми зубами и чесноком. Вгляделся в лицо торговца птицей. Первый, Свет Элигера свидетель. Что ж, послушаем…

— Госпожа, глянь на этого гуся, — продолжал рябой, осклабившись на пышную купчиху. — Нравится? Да, да, шею правильно держишь, милая!

Народ уже держался за животы от смеха, а пунцовая от гнева и смущения женщина отбрасывала несчастного гуся и удалялась, гордо вздернув голову в эстанском колпаке. Рябой кричал ей вслед:

— Прости, госпожа! Куда же ты? Обиделась? Свет Святой, — повернулся торговец к окружающим, — словно мзумская шалава, ну!

— И не говорь, брательник, — вставил лысый эр, держа обеими руками намертво пришитый к поясу кошелек и подозрительно поглядывая по сторонам щелочками глаз. — Все это отродье — рмены, мзумцы — одна банда, во! Возют нама товаришки свои, ага. Утречком гнилье продадуть, а вечерочком по карманам нашим лазют, кошелешники!

— Жуть! — скорбно покачал головой Секундус, замечая, как опускает голову под его взглядом рябой.

— Едуть и едуть, — выкрикнул еще один элигерец, в медвежьем полушубке и с охотничьим тесаком за поясом. — Спасу нету, ну!

— Брат, брат, — покачал головой рябой, — а мне сват приезжий, из Дара, такого понарассказывал…Кажет, в Даугреме-то и Ашарах ужасть что творится, ага. Взбеленились совсем эти богомерзкие солнечники, да лишатся они Света! Лиходеи по всем дорогам шастають, села жгуть, народ в полон угоняють! Баб насильничають! Недавно вот деревню рменскую разъерошили, как муравейник!

— Даугрем? — протянул охотник в полушубке. — Так то ж Мзум, или как? Нам до их берлоги делов нету! Пусть хоть перегрызут друг друга, чтоб и меня медведь загрыз! Нам бы с нашенской заботой разрешиться!

Секундус украдкой оглянулся. Возле лотка рябого уже толпилось несколько десятков людей. Задние даже вставали на цыпочки, словно от этого могли лучше слышать. Помощник заметил, как сопровождаемый косыми взглядами, быстро идет прочь баррейнский купец. Правильно, подальше от греха.

— Ну, так и шо, что Мзум? — скривился рябой. — Покамест-то Мзум, а вот далее…

— Что, что далее? — вопросил лысый эр.

— А ничего, — загадочно ухмыльнулся рябой, бросая быстрый взгляд на Секундуса. — Ну, чаго встолпилися у меня тута, э? Покупай или проваливай, ага…

Секундус отошел в сторонку, наблюдая, как толпа медленно редеет. Помощник поискал глазами своих агентов. Телохранители оказались поблизости. Один лениво жевал пирожок с печенкой, а второй старательно ковырялся в носу, не спуская внимательного взгляда с двигающихся рядом с Секундусом людей. Помощник удовлетворенно кивнул и двинулся в сторону Храма Света, что располагался на другом конце площади.

Рябой поправил скорченные туши гусей и уток и смачно сплюнул в грязный снег.

— Ишь, начальничек херов, проверяет, ага! Я его сразу узнал, ушлёпка. Бороду, ишь, нацепил, зараза!

— Ага, — кивнул лысый эр, по-прежнему держась за кошелек, — ты молодчага, брательник. Но как ты догадался? Я б ни в жисть не допёр бы.

— Это потому шта ты зеленый ищо, — ухмыльнулся рябой, — опыту не маешь. Да кабы не я, не взяли б тебя в Бригаду, понял. Нам скоро на юг, на сурьезный путь, а ты зенками хлопаешь, замест того, шоб следить!

Секундус быстро шел по грязному снегу. Агенты спешили следом.

— Узнал. Меня. Маскировка, — бормотал помощник. — Не годится. Хороших ублюдков. Набрал Герон. Куратор!

В Храме Света ударил колокол.

* * *

Гамгеон Антан резко остановился, развернулся на каблуках и впился глазами в лицо тевада Мурмана.

— Светлейший, ты не понимаешь! — прорычал он. — Этого вооружения мало, мало! Что мне пять баллист? Почему не прибыли осадные орудия?

— Осада? — поднял бровь Мурман, отставляя кружку с пивом. Правитель Горды восседал за огромным деревянным столом в примной зале дома Антана — наместника Даугрема и командующего западной группировкой мзумских войск. — Да ты, никак, штурмовать кого собрался, э?

Антан потряс над головой кулаками и топнул ногой с такой силой, что в дверях появилась и тут же исчезла голова часового.

— Да, собираюсь, клянусь милостью Дейлы! Ашары, проклятые Ашары! У мятежников там довольно высокие стены, и необходимы осадные орудия, светлейший, понимаешь? — гамгеон закашлялся. Его болезненно бледное лицо скривилось. Мурман спокойно осушил кружку и потянулся за кувшином. Неплохое тут пиво, дуб их всех дери.

— Светлейший тевад сомневается, что это осиное гнездо нужно окончательно выжечь? — Антан сел за стол перед Мурманом, но тут же вскочил, заметался по комнате, размахивая руками. — Сколько народу у нас полегло! Душевники уклоняются от сражений, действуют маленькими группами. Правда вчера и ночью удалось-таки засадить им кол в задницу, клянусь Ормазом! Ублюдки бежали в Ашары, только пятки сверкали! Один шаг остался, всего один, и всё…конец всей операции!

— У Северной развилки, — покачал головой тевад, — рыцари Рощи контратаковали наших солдат, увлекшихся преследованием. Удар вполне логичен — прикрыть отступающие войска. Я предупреждал тебя, гамгеон, предупреждал! Кто орал — «опрокинем в море душевничью погань»? А? Кто, едрит твою жизнь, спрашиваю? Почему ты нарушил приказ? Почему рыцари сломя голову помчались в обход, надеясь перерезать дорогу отступающим? Вместо того, чтобы охранять арбалетчиков и рменов? Снова скажи спасибо махатинцам и джуджам — если бы не они, рощевики разметали б нас в пух и прах, твою мать! Жопы б на уши натянули!

— Кто ж знал, — глухо сказал Антан, — что душевники завалят деревьями обходную дорогу и задержат тем самым нашу кавалерию…. Но, светлейший тевад, что за резон тыкать сдохшую свинью? Нужно идти на Ашары, смести с лица земли, отправить их всех на соль!! Я лично поведу людей!

— Сказать по правде, друг Антан, — Мурман ковырялся в зубах видавшей виды зубочисткой, — я почти согласен с этими доводами…

— Почти?

— Не перебивай, наместник! — сверкнул глазами тевад, осмотрел зубочистку со всех сторон и снова сунул ее в рот. Затем сжал кулачище и грохнул им о стол. Зазвенела посуда. Снова заглянул часовой. — Будь моя воля, сжег бы Ашары прямо с галер! Окончательно, понимаешь? Всю их сраную рощу сжёг бы, ага! Едрит ихню бабушку в дупель, уф! Но…

Мурман прислушался. За окном скрипели телеги. Он поднялся, смерил Антана мрачным взглядом и подошел к окну. Рывком раскрыл ставню. Завывая, в зал ворвались мокрые снежинки. Антан скрестил руки на груди, но с места так и сдвинулся, похожий на старого застывшего аиста.

Мурман долго смотрел, как под присмотром монахов сумрачные возницы управляют телегами, полными трупов. Из-под сероватых накидок в разные стороны торчали ноги и руки мертвецов. Лошади храпели и волновались. Торопливо семенивший рядом с одной из телег низенький монах тщетно пытался забросить на телегу свисавшую скрюченную ногу, темную от крови. Черный снег чавкал под скрипящими колесами.

— Семь, восемь, девять…десять, — считал телеги Мурман, схватившись за ставни. — А вот и мои козодрючеры…по сапогам узнаю…одиннадцать, двенадцать…

— Это уже не рейд супротив лиходеев, друг Антан, — сказал он, не оборачиваясь. — И ты прав, последнее гнездо скверны осталось ядом залить.

— Так ты согласен, светлейший?

Мурман захлопнул окно и повернулся. Антан отшатнулся, потому что лик тевада был поистине страшен.

— Против воли её величества, — с трудом выговорил Мурман, наливая себе пива, — не пойду никогда. У нас четкий приказ командующего Олафа — не предпринимать никаких действий против Ашар, лишь осуществлять военную блокаду, не препятствуя при этом подвозу продовольствия. Не забывай, в Ашарах все еще находится небольшой элигерский отряд. Остатки гарнизона, не успели вывести после Дарского мира, как же! Но видит Ормаз, как же хочется…

Антан выпучил глаза, потому что кувшин лопнул в руках тевада, и золотистый напиток разлился по столу большой пенистой лужей, закапал водопадом на покрытый соломой пол. Мурман некоторое время молча смотрел на пивное море. Антан хлопнул в ладоши. Явились суетливые лакеи с тряпками и благовониями. В дверном проеме мелькнуло озабоченное лицо Аристофана.

— Даугремское пиво, — наконец, сказал Мурман, усмехнувшись в усы, — красноватое оно у вас, друг мой Антан. Но вкусное, зараза!..

Антан щелкнул пальцами, и вскоре принесли новый кувшин и закуски. Тевад грузно сел на жалобно скрипнувшую скамью и приложился прямо к горлу кувшина. По усам Мурмана потекла пена. Не сводя глаз с тевада, Даугремский гамгеон осторожно уселся на краешек скамьи, подпер голову кулаком и скрестил под столом свои длинные, как у цапли, ноги.

— Красное пиво, ха! — Мурман отер усы, поднялся и, пошатнувшись, снова направился к окну. Телеги шли и шли. — Антан, вели принести еще пива.

* * *

Мгер считал себя опытным агентом. В свои сорок лет он дослужился до Знающего — чина хоть и не высокого, но, по крайней мере, не самого низкого в структуре Тени. Его переполняли гордость и радостное рвение. Так верный пёс заливисто завывает от восторга, получив косточку от грозного, но любимого хозяина-бога. Еще бы, святой дуб тому свидетель! Удостоиться чести разговора с самим Гастоном Черным, главой Тени! Сон какой-то, милостивая Дейла… А ведь делов — то — следить за смазливой горничной. Дана звать. Дохтур к ней шастает еще этот. Меваном звать красавчика. Мгер поправил капюшон и ухмыльнулся. А ничего девка, дуб свидетель. У книжника губа не дура, ха. Заманить бы её на сеновальчик, а там кричи-не кричи — не убежишь. А может… Нет, опасно. Все ж таки горничная Ламиры! Хотя, раз уж Тень за ней слежку установила, знать, не такая уж и чистюля на предмет верности государству и короне. А раз так, значит, неблагонадежная. Неблагонадежная, значит, потенциальный враг Мзума. А что след с врагами государства делать? Правильно, давить. Тех, кто штаны носит — сразу, а баб…Баб тоже давить. Но не сразу. Агент снова ухмыльнулся.

Раздался тихий свист. Мгер осторожно отозвался и натянул капюшон так низко, что мог видеть только собственные ноги в потертых сапогах. Ну так, дело ж привычки.

Крадущейся тенью пройдя вдоль фасада дома, в котором жила Дана, Мгер успел заметить, как скрывается в темноте фигура другого теневика. Он нахмурился. Поганая работа, да сожрет его Кудиан! Кто сегодня дежурил, Гаин, кажется? Ох, и всыплет ему Мгер после смены!

Ночь покрывала влажным туманом улицы Мзума. Вечером шел мокрый снег, но к ночи растаял, и Мгеру было зябко и неуютно в плаще. Кудианово пламя, надо было брать теплую накидку…

Так, тихо! Мгер прижался к холодной стене, словно пытаясь слиться с обжигающе-холодным камнем потрескавшейся кладки. Шаги. Ухнула сова — напарник подает сигнал. Ну, кто тут у нас? Ага, идет, курвин сын.

Быстрым шагом мимо ниши, где притаился Мгер, прошел человек. Он старательно обошел круг света, что падал от тусклого фонаря на доме напротив. Но теневик знал, это доктор Меван — узнал по шагам. Неожиданно у агента перехватило дыхание: врач стоял, чуть расставив ноги в черных брюках, и пристально смотрел прямо на Мгера. Теневик сглотнул. Ему вдруг почудилось, что от темной фигуры книжника идет тяжелое, непонятное ничто, и это ничто начинает копошиться у него прямо в мозгу. Мгер затряс головой, потянулся к ножу. Ничто пропало, оставив слабую головную боль и горький привкус в пересохшем рту. Меван уже скрылся в темноте. Теневик вдруг почувствовал, как по лбу стекают капли холодного пота. Мерзкое ощущение, особенно в холодную погоду…

* * *

Выждав несколько мгновений, Мгер приложил ладони ко рту и три раза прокричал павлином — благо, близость Королевского Сада, где водились эти крикливые птицы, позволяла. Напарник ответил не сразу. И лишь когда Мгер уже начал беспокойно выглядывать из своего убежища, до его слуха донеслось ответное ухание. Теневик удовлетворенно кивнул — напарник все увидел. Как, бишь, его? Каржак, кажется. Новенький. Да, именно, Каржак. Вроде парень не дурак, глазки бегают, руки вертлявые. Перевели в группу Мгера по рекомендации из другого участка. Сейчас Кержак следит за книжником, который наверняка уже в доме у Даны. Матушку, говоришь, лечишь? Ха, семя Кудиана, так Мгер и поверил! Пендюрит, наверное, горничную. А может, и матушку тож.

Снова шаги, в этот раз крадущиеся. Из тумана вынырнул Кержак, воровато огляделся и безошибочно направился в сторону снисходительно ухмыльнувшегося Мгера.

— Что там? Воркуют голубки?

— Ага, — Кержак облизал тонкие губы, переступил с ноги на ногу. Мгер прищурился, разглядывая горбящуюся фигуру. А глазки и впрямь бегают, с удовольствием отметил он. Серые такие глаза. И лицо сероватое. Одежда тож. Идеальный шпион. Жаль только, правая нога короче левой, а так просто совершенство.

— Что «ага», теневик? Докладывай подробно. И смотри в глаза.

Кержак насупился.

— Дохтур зашел, командир. Девка впустила его, ага.

— К окнам подходил?

— А как же.

— Ну и?

Серый агент вдруг усмехнулся, обнажив щербатые зубы.

— Мамаша там ейная на кроватке возлеживает. Дохтур на табуреточке рядышком, ага.

— А девка?

— Девка? — задумался Каржак. — Она поднос со жратвой и пойлом притащала. А потом книжник её выпроводил.

— Да ну? — поразился Мгер. — С чего бы это?

— И дверь закрыл на засов!

— Хм…

Каржак не выдержал и отвел взгляд от задумавшегося командира. Его серые глаза снова забегали.

— Вот что, — решил Мгер, — проявим инициативу, хоть и прямого приказа нет…

Теневик живо представил, как его хвалит Эниох, а казначей, скупо кряхтя и пыжась, отсчитывает меру окронов награды…

— Дуй снова к окнам спальни. Подберись так близко, насколько можно. Глянь, что там и как, понял? Недолго только. Жду тебя здесь.

Каржак молча кивнул и стремительно нырнул в туман. Мгер задумчиво попинал носком сапога комок грязного снега, затем высморкался двумя пальцами. В таких занятиях прошло довольно долгое время. Каржака не было видно. Мгер уже начинал подумывать, не отправиться ли на поиски кривоногого агента, когда тот вернулся.

Каржак стремительно появился из тумана, шумно шлепая по мостовой. Несколько мгновений стоял в круге света от фонаря. Снова пошел снег, в этот раз крупный, и изумленный Мгер отчетливо видел выражение животного ужаса на лице младшего теневика. Глаза Каржака смотрели в одну точку. Рот широко раскрыт, нижняя челюсть дрожит. Мгер выхватил нож и, пригнувшись, побежал к застывшему напарнику.

Когда до Каржака оставались считанные шаги, тот взмахнул руками, захрипел и рухнул на покрытую белоснежным саваном мостовую.

Мгер присел на колено, огляделся, затем перевернул тело. Серые глазки Каржака смотрели на него застывшим взглядом. Из прикушенной губы текла тонкая струйка крови. Теневик был мёртв.

* * *

Аинэ отложила рясу, в которой только что заштопала дырку, и с лукавой усмешкой взглянула на пожилую монахиню, что сидела возле прялки.

— Глупости, тётя Наира, глупости! Вечно ты придумаешь…

— Разве? — улыбнулась Наира. При этом вся кожа вокруг глаз монахини покрылась сеточкой морщин. Еще не утратившие блеска голубые глаза насмешливо взирали на племянницу. Изящной формы руки ловко перебирали мотки с нитками. — Ага, эти. Нашла, хвала Дейле! Все ж, не кому-нибудь, а отцу-настоятелю портки зашиваем…

Они сидели в большой светлой комнате с овальным выбеленным потолком и многочисленными образами Дейлы и Аргунэ на стенах. Комната находилась в правом крыле женской половины храма. За соседними столами, весело болтая, трудилось еще несколько монахинь. Половина из них разговаривала по-душевному.

Наира покосилась на соседок и пригнулась к уху Аинэ.

— Упустишь такого молодца, — зашептала она, — будут курицей тебя кликать, девка. Безмозглой!

— Какой еще курицей? — громко возмутилась Аинэ. — Никого я упускать не собираюсь!

Наира спрятала улыбку, замечая недоуменные взгляды монахинь. А племянница, пунцовая от гнева, взмахнула руками. Глаза цвета морской волны засверкали, и Наира залюбовалась девушкой. Ах, светлоокая Дейла Заступница, храни дитятко…

— Вот как приехала, с тех пор проходу не даешь! — яростно зашептала Аинэ, провожая взглядом пухлую как булка монахиню, что прошла мимо, неся кипу белья. Толстуха смерила девушку взглядом и прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Меня не проведёшь, дочка. Я же вижу, души ты в этом Зезве не чаешь.

Аинэ отвернулась.

— Как уехал он в Даугрем, — продолжала женщина, — так ты извелась вся, места не находила, всё на стены бегала, высматривала. Да и ругаешься с ним вечно, а это верный признак… ну, повернись, девка, чего дуешься? Рыцарь знатный, выбор твой одобряю.

Аинэ вскочила и побежала к дверям. Из-под платка высвободились косы, затрепетали за спиной.

— Во дурёха, — подняла голову молодая послушница. — Да кабы мне такое счастье…

— Молчи у меня, Лиана! — прикрикнула на неё Наира, подбочениваясь. — Ишь, негодница. Правильно родители твои сделали, что в храм отдали, а то всем парням на селе головы замутила.

Лиана уткнулась в рукоделие, отвернулась, взмахнув рыжими косами. Плечи девушки затряслись. Наира лишь покачала головой и повысила голос:

— А ну, девки, за работу! Во славу Ормаза и Дейлы, иль думаете, они за вас все пошьют да заштопают?

Аинэ выскочила во двор, задохнулась от резкого морозного ветра и, спохватившись, спряталась за одной из колонн, что подпирали крышу. Поплотнее повязала платок, и некоторое время смотрела, как растет покров снега на каменной брусчатке внутреннего дворика. Мимо проплелись несколько молодых монахов с метлами, и Аинэ сочувственно посмотрела им вслед. За послушниками важно проследовал звонарь, подмигнул девушке и тут же насупился, сверля глазами спины подопечных. Не иначе, придумывал новую работу.

— Добрый день.

Аинэ обернулась. Перед ней стояли улыбающийся Каспер и хмурый Зезва. Ныряльщик опирался спиной о колонну и недовольно скреб щетину.

— Добрый, — смутилась Аинэ, затем подняла глаза, придирчиво осмотрела одежду Каспера. Тот заулыбался еще сильнее.

— Нет у него дырок, — лениво бросил Зезва, зевая. — Сам проверял.

— Кажется, я не с тобой разговариваю, рыцарь! — вспыхнула Аинэ. — Дозволь уж самой взглянуть, сделай милость!

Ныряльщик воззрился на девушку, чуть приоткрыв рот. Аинэ кивнула Касперу и скрылась за колонной. Хлопнули двери.

— Да что с ней такое? — покрутил головой Зезва.

— А ты как думаешь? — улыбнулся Каспер.

— Ничего я не думаю! С цепи она, что ли, сорвалась?

— С цепи или не с цепи, а девушка очень красивая.

Ныряльщик покосился на товарища.

— Ты это к чему, Победитель, а?

— К тому, что дурень ты, Зезва.

С этими словами Каспер направился к противоположной стороне внутреннего двора, где усиленно размахивал рукой отец Кондрат. Зезва пожал плечами, задумался. Заметил страшные глаза Кондрата и поспешил к монаху, старательно перепрыгивая через полузамерзшие лужицы.

— Живее, улитка ты этакая! — заворчал брат Кондрат, когда Ныряльщик, наконец, присоединился к ним. — Долго я тут должен руками вертеть, словно пугало? Чего молчишь, сын мой? Каспер, чего он молчит? Небось, снова с Аинэ поцапались, а? О, Дейла, и этот молчит, словно чача в рот набрал. Миряне, уф!

— Не цапались, — пробурчал Зезва, поглядывая на Каспера. Тот вздохнул и подтверждающе кивнул. Брат Кондрат сплюнул в снег. Мимо них прошествовал молодой послушник, держа метлу на плече, словно копье. Монах проводил взглядом печального уборщика и зашептал:

— Ничего мне узнать не удалось. Монахи молчат, лишь таращатся на меня, как на юродивого, едва про страховидлов начинаю расспрашивать. Некоторые вообще убегают, словно я мхец какой.

— Распугал народ, — покачал головой Зезва, — ты бы…

— Молчи, грешник! — брат Кондрат взмахнул руками. — Меч что твой?

— Ничего. Два дня уже, как не светился.

— Может, и вправду, какой страховидл к стенам подходил? — спросил Каспер. — Горы кругом.

— Хорошо, если так, сынки. А вот распил я вчера с монашками баклажку пива, так они мне рассказали кое-что, — брат Кондрат многозначительно засопел. — Говорят, водился в Кеманах гелкац или гызмаал, по- местному. Эры деревенские частенько его вой слышат. И вы слыхали, ага. Кажут, что еще при короле Роине, лютовал в этих горах оборотень. Кучу овец загрыз…

— Волк, курвова могила!

— Зезва, помолчи! — не выдержал Каспер. — Дай же договорить человеку.

— Как же, помолчит он, — покачал головой отец Кондрат. — Какой еще волк, сын мой?

— Серый такой.

— Дурень… А ростовщика да мытаря тоже волк загрыз? Да так, что головы рядом валялись!

— Хороша легенда, — сказал Каспер задумчиво.

— Чудо, как хороша, — мрачно кивнул монах. — Кстати, вернулся верховой только что — джуджи на подходе, скоро прибудут. А еще благочестивый отец Виссарий вот-вот пожалует. Сколько событий, спаси Дейла… Что ж, дети мои! Я тут подумал и решил: ночью с вами вахту простою. Во славу Ормаза.

— Какую еще вахту? — поразился Зезва.

— Как какую? Будем чуда выслеживать!

— Кого-кого?

— Гызмаала, сын мой!

Ныряльщик отступил на шаг, вглядываясь в решительное лицо инока. Каспер чему-то улыбался, скрестив руки на груди.

— С тобой все в порядке, отче? — поинтересовался Зезва. — Или перепил вчера с братом Севдином? С чего ты решил, что я собрался оборотня по горам гонять? Вот делать нечего, курвова могила. Я что тебе, охотник какой? Между прочим, мы на службе.

— Струсил? — набычился брат Кондрат. — А если вправду гел в округе шастает? А? Что глазищи опустил, мирянин? А ежели на кого нападет, а? На жинку иль дитя малое, а? А если нашу Аинэ он…

— Хватит! — разозлился Зезва. Каспер снова улыбнулся.

Ныряльщик некоторое время разглядывал отца Кондрата, затем отвернулся.

— Хорошо, курвин корень. Будем бодрствовать сегодня ночью. Но если убедимся, что гел — это деревенские байки, то…

— Тогда что? — набычился отец Кондрат.

Зезва молча набросил капюшон и хмуро уставился во двор, где красиво крутились в воздухе крупные снежинки. Каспер положил ему руку на плечо.

— Не будем ссориться, — примирительно произнес юноша. — Меч светился, вой мы слышали. Честно говоря, я и сам с трудом верю, что тут оборотень рыскает, но проверить не помешает.

Ударил колокол. Сначала один раз, затем второй, третий. Короткая пауза, и звонарь продолжил призывать паству на дневную службу.

— Я в храм, — сообщил брат Кондрат, вопросительно оглядывая собеседников. — Вы со мной?

Каспер и Зезва переглянулись и одновременно кивнули. Снег усилился, а в такт звону колокола самозабвенно каркал ворон.

* * *

— Внешние признаки? — спросил Эниох.

Мгер сглотнул, вытянулся.

— Никаких, господин, — собравшись с духом, ответил он.

— Вот как? — заметил Эниох. Мгер замер, спрятав за спиной дрожащие руки. — Вот так просто — упал и окочурился? Надо же.

— Именно так, господин помощник, — проведя языком по пересохшим губам, доложил Мгер, стараясь не коситься в затемненный угол кабинета, где чуть слышно постукивала по полу трость. Агент знал, кто там сидит.

— Больше никаких действий без приказа, — велел Эниох. — Следить в обычном режиме. Свободен.

Мгер облегченно отсалютовал и стремглав выскочил за дверь. Эниох повернулся к углу и почтительно склонил голову.

— Господин Главный Смотрящий все слышал.

— Слышал, — Гастон поднялся, подошел к камину и вдруг решительно засунул в огонь свою трость. Эниох почти не выдал удивления, лишь остановился на мгновение вечно бегающий взгляд.

Глава Тени некоторое время наблюдал, как огонь пожирает новую пищу.

— Нога почти прошла, к Кудиану дурацкую трость… — Чёрный повернулся. Разноцветные глаза, с красными от недосыпания белками, уставились на помощника. — Что сказал лекарь?

— Все то же самое, господин. Разрыв сердца. Словно бедняга узрел некий ужас, который его и угробил.

— Разве агент был молодым и неопытным?

— Наоборот, ваша милость. Искушенный и перспективный. Раньше с трупами дело имел.

Гастон удивленно вскинул брови.

— Да, господин Главный Смотрящий. Теневик Каржак до поступления на службу работал могильщиком.

— Вот и на себе опробует…могилу.

Глава Тени присел на корточки перед камином. Эниох молча смотрел на всесильного Чёрного. После того, как в приюте для умалишенных и больных проказой была найдена его сестра, Гастон сильно изменился. Ночами не спал, до рассвета сидел на допросах, обычно где-нибудь в углу. Заплечных дел следователи поначалу робели, но потом привыкли. Да и главный теневик редко когда вмешивался в процесс дознания. К утру Гастон всегда отправлялся бродить по городу, в сопровождении нескольких теневиков-телохранителей. Затем ехал к Лали, своей прокаженной сестре. Возвращался бледный как смерть, дремал у себя в кабинете, а затем снова шел на допросы или к Эниоху. Вот и теперь, исхудавший, в помятой одежде, верховный теневик с утра присутствовал в кабинете помощника. Эниох ничего не имел против, наоборот, ему льстило такое внимание. Хоть в глубине души он и понимал, что движет Чёрным не привязанность к нему, а стремление отвлечься от мрачных мыслей.

— Скажи, друг Эниох, есть у тебя какие-нибудь выводы? Догадки?

Помощник долго молчал. Наконец, склонил голову набок и заговорил тихим, скрипучим голосом.

— Смею посоветовать, ваша милость, обратиться к магу Вааджу.

Гастон улыбнулся.

— Откуда такие желания, мой друг?

— Ваше превосходительство, — зачем-то понизив тон, заговорил Эниох, — разве не кажется подозрительным чудесное излечение Беллы — старой горничной королевы? И разве…

— Кажется, теневик. Лучше скажи, зачем тебе Ваадж. Хочешь отправить его в ночной дозор?

— Нет, господин Главный Смотрящий. Но если предположить, что доктор Меван — иностранный шпион, для чего такому агенту понадобилось связываться с Даной, да еще и лечить смертельно больную женщину? И не просто лечить, а вылечить!

— Мы уже обсуждали это, Эниох. Возможно, Меван стремится завоевать доверие Даны, чтобы с её помощью проникнуть во дворец.

— Но смысл, ваша милость? После покушения на Ламиру, к её величеству не подберешься, не пройдя целые полчища Телохранителей. Теперь за безопасность двора отвечает маг Ваадж. А он и муравья не пропустит, не то, что вражеского агента!

Гастон перенес тяжесть тела на больную ногу, поморщился. Взглянул на Эниоха, чуть нахмурившись.

— Итак, мой верный помощник считает, что замешана магия?

— Ваша милость, а как вы еще объясните излечение крабовой болезни? Люди сгорают от нее за несколько месяцев, лекарства нет!

— Не горячись, есть лекарство…правда, если вовремя распознать недуг, — Гастон вздохнул, опустил глаза. — Вот только, чтобы распознать болезнь, рядом должен оказаться родной человек.

— Какой человек, ваша милость?

— Неважно…хотя…некоторые болезни не лечатся даже магией.

Эниох опустил взгляд. Глава Тени снова отвернулся к камину. Его ладони непрерывно сжимались в кулаки и разжимались снова.

— Я спрашивал у Вааджа недавно, — тихо произнес Гастон, — а можно ли излечить…

Чёрный горько засмеялся, прикрыл ладонью рот, откинул голову назад, зашарив взглядом по потолку. Помощник терпеливо ждал.

— Эниох, дружище.

— Ваша милость?

— Будь по-твоему. Обращусь к Вааджу. Вот только…

Гастон умолк. На его губах снова играла улыбка. В наступившей тишине было слышно, как трещит огонь в камине. Кашлянул, прикрыв рот, Эниох.

— Вот только как может помочь Ваадж, если его магия не способна ни вылечить Дану, ни помочь моей сестре!

* * *

Рыцарь Рощи Влад Картавый молодецки спрыгнул с седла, бросил поводья подбежавшему слуге, поправил нарядный плащ фиолетового цвета и широкими шагами направился к Арке — входу в Священную Рощу Душевного народа.

Два древних дуба, росшие так близко, что их ветви соприкасались, уже много лет носили имя Арки. Каждый паломник, будь то душевник, барад или ыг, становился на колени перед могучими деревьями, чтобы покорным и смиренным попасть в Рощу. Влад отбросил капюшон, не обращая внимания на крупный снег. Окинул дубраву взглядом каштановых глаз, затем обернулся на сопровождающих. Кивнул. От небольшого отряда отделились два всадника, спешились и направились к Владу. Впереди грузно вышагивал Астимар — широкоплечий, похожий на медведя, белобрысый бородач с тяжелым взглядом и такой же рукой. За ним трусил худющий рыцарь по имени Тарий, размахивая руками-палками и поворачивая из стороны в сторону свой выдающийся вперед мясистый нос.

— И нас пропустят? — проворчал Астимар, расстегивая тесемки плаща с изображением воина с поднятой рукой. — Как же? В бою ж были вроде.

— Точно, — поддакнул Тарий, кривясь и шевеля носом. — Оскверним святыню, чего доброго.

Влад спрятал дернувшуюся руку, но Астимар заметил, сузил голубые глаза.

— Виссарий отпустит нам грехи, — проговорил Картавый. — Более того, други-рыцари, узнаете сегодня кое-какие новости. Чрезвычайно важные для общего дела.

— Было бы неплохо, клянусь Рощей, — Астимар сплюнул в снег. — И так драпаем, словно зайцы! Проклятые мзумцы обложили нас тут, как сраных кроликов!

— А весь этот сброд ыгов да барадов, — добавил Тарий, — пусть катится обратно в Элигер. Толку от них, как от барана среди кошек, у которых течка! Бегают по лесам, партизаны херовы! Клянусь Пламенем, Влад, чему ты улыбаешься? Или, в самом деле, к Ламире на поклон решил ехать, а?

Влад из Ашар исподлобья взглянул на Тария, который сразу же сгорбился, опустил глаза, став удивительно похожим на высохшее скривившееся деревце. Астимар ухмыльнулся.

— На колени, рощевики! — все еще буравя Тария взглядом, процедил Влад. Он сам подал пример, опускаясь в снег. — И не сквернословьте в святом месте!

Душевники поползли через Арку. Астимар и Влад молча переставляли колени. Тарий что-то угрюмо бормотал. Снег усилился, и душевники не без труда елозили по мягкому вязкому покрову. Но смиренный путь оказался коротким, и вскоре рыцари поднялись, отряхивая снег с колен и озираясь.

— Приветствую вас, дети мои! Хвала Ормазу, охранявшему ваш путь сюда.

На очищенной от снега дорожке, что вела от Арки через дубраву, теряясь за полузамерзшим ручьем и сугробами, стоял человек в серовато-белой рясе и с пышной седой бородой, такой длинной, что она опускалась ниже пояса. Усов у священника не было. На красивом лице, покрытом дорожками морщин, светились приветливостью зеленые глаза. Монах благосклонно улыбался, сложив руки на животе. За его спиной, чуть поодаль, белели рясы еще пяти старцев Рощи — таких же безусых бородачей.

— Отец Виссарий, — склонил голову Влад Ашарский. Астимар и Тарий покорно последовали его примеру.

— Ормаз с вами, сын мой! — покачал головой Виссарий. — Не стоит так кланяться. В конце концов, я не король и не император, хвала Дейле!

Сказав это, отец Виссарий улыбнулся еще шире и сделал приглашающий жест рукой.

— Прошу за мной, господа рыцари. Негоже держать гостей на морозе. Святая Роща никогда не баловала ясной погодой, особенно в зимнюю пору. Не то, что в Ашарах или Цуме — вот где теплынь и благодать чуть ли не круглый год! Впрочем, ветер сегодня не так лютует, но всё же… Брат Ута, прошу тебя.

Один из священников, высоченный верзила с черной, как перья ворона, бородой, приблизился к рыцарям и окропил их святой водой.

— Ормаз и Святая Роща, — бормотал он, — кровь забери, кровь искупи…сынов твоих души освободи!

Душевники терпеливо дождались конца церемонии, хотя теплая вода на морозе очень быстро замерзала, превращаясь в сосульки. Особенно не повезло бородатому Астимару.

Наконец, очищение закончилось, и чернобородый Ута, бросив последний взгляд на священные дубы, дал знак, что можно уже идти. Отец Виссарий повел гостей по дорожке в сторону ручья. Они перешли небольшой каменный мостик и оказались перед Алтарем — исполинских размеров камнем бело-серого цвета, похожего на гигантскую подошву. Здесь же высились Столпы Огня и высоченный Дуб Радости — самое старое дерево во всей Роще. Рыцари благоговейно притихли, робко поглядывая на святыни и торжественные лица старцев. За Алтарем дорожка несколько раз поворачивала из стороны в сторону, виляя между маленькими холмами. И везде дубы, одни лишь дубы. Астимар и Тарий, впервые удостоенные чести попасть в эту святая святых, гадали, как же, должно быть, красиво тут летом, когда могучие дубы покрыты буйной зеленью. Но и сейчас Роща поражала величественностью благородных дерев и красотой белоснежного ковра, покрывавшего холмы.

Показалась маленькая колокольня, а сразу за ней, окруженный несколькими дубами, довольно большой храм, весь в образах Ормаза и Дейлы. Присмотревшись, рыцари увидели также большой облик Аргунэ. Богиня домашнего очага несколько сурово взирала на посетителей с большого участка выбеленной сены над деревянными входными дверьми. Душевники один за другим кланялись, прикладывали пальцы к губам, и, осеняя себя знаком Ормаза, входили в храм.

Внутри их встретила тишина. В полумраке горели лишь благовонные свечи в углах храма, разнося вокруг сладковатый запах. Многосвечное кадило, подвешенное над овальным потолком, темнело кривоватыми тенями свечей, похожее в темноте на сказочное многорукое существо. Несколько монахов в серых рясах хлопотали вокруг образов и светильников.

Отец Виссарий взглядом отпустил их. Еще один поворот его головы, и сопровождающие их старцы во главе с Утой отошли в сторону, где чинно расселись на длинной скамье у стены, прямо под образом Ормаза.

— Жаль, что вы прибыли так поздно, господа рыцари, — произнес Виссарий, — не успели к молитве. Скоро пост, и мы готовимся. Да и не помешало бы вам к богам приобщиться, после войны окаянной.

— Жаль, отче, — согласился Влад Картавый. Тарий и Астимар лишь почтительно поклонились в ответ. Виссарий вздохнул.

— Завтра я отправляюсь к своему брату, в Кеманы, дети мои.

— В Кеманский монастырь! — вскричал Влад, отступая на шаг, но тут же опустил голову. — Прости, святой отец.

— Разве я сказал что-то удивительное, сын мой? Да и товарищи твои, я смотрю, переглядываются.

Влад из Ашар кашлянул, спрятал снова дернувшуюся руку в складки плаща.

— Кроме того, — продолжил отец Виссарий, подходя к зажженным свечам и поправляя одну из них, — вы до сих пор не пояснили причины, побудившие явиться в Святую Рощу. Я же вижу, не за благословением вы пришли в священное место. К сожалению.

— Святой отец, — медленно проговорил Влад, — идет война и мы…

— Война! — сверкнул глазами старец, резко поворачиваясь. Рыцари даже отшатнулись, столько гнева было в этом взгляде. — Глупая, мерзкая война! Молчите! Когда мы объявили неповиновение, когда ты и твои люди присягали душевному народу, разве мы благословляли вас на все те мерзости, учиненные позже? Как можно было нападать на мзумские войска у Мчера, как?! Ормаз всемогущий и милостивый, почему ты лишил этих людей разума?

— Но, отче, — сузил глаза Картавый, — не ты ли взывал при этих дубах о свободе Душевного народа, о мзумском засилье, о независимости обрядов на нашем языке? Не из твоих ли уст звучали призывы к обособлению от солнечников? А теперь обвиняешь нас?

— Обвиняю, — кивнул старец, — Святая Роща свидетельница, обвиняю! Я призывал жечь мзумские села? Я призывал атаковать солнечников в Мчере и под Цумом? Я послал на бойню молодых эров?

Рыцари мрачно смотрели на священника. Неожиданно Астимар погладил бороду и тихо сказал:

— Ты, отче. Именно ты.

Словно ударенный палкой, Виссарий подпрыгнул на месте и впился глазами в душевника-великана. Тот не опустил взгляда, лишь переступил с ноги на ногу. Тарий изумленно пялился на товарища. Влад кусал губы.

Постепенно морщины на лбу отца Виссария разгладились, и он отвернулся, снова занявшись свечами. Со стороны скамейки донеслось бормотание Уты. Другие старцы уткнулись в святые книги, лишь изредка хором повторяя за чернобородым иноком отдельные места из молитвенника.

— Так что тебе нужно, рыцарь из Ашар? — наконец, глухо спросил Виссарий.

— Святой отец, я принял решение не ехать на поклон Ламире.

— Похвально, — улыбнулся старец. — Взыграла гордость рыцаря-рощевика! Война до победы, трупы на алтарь, слава Владу?

— Свобода душевного народа, отче!

— Ах, да, конечно…

— Мы найдем силы для ответного удара, и я хочу, чтобы Роща знала, не покорится народ Души, не упадет на колени перед мзумскими захватчиками!

— А ты, — усмехнулся отец Виссарий, — представляешь наш народ, а?

— Представляю, — рука Влада неожиданно дернулась так сильно, что настоятель удивленно поднял брови. Астимар и Тарий напряглись. — Благословишь нас, святой отец?

Виссарий долго молчал. Пламя свечей играло в его зеленых глазах.

— Конечно же, благословлю, дети мои. Вот только помните, ежели богомерзкие поступки чинить станете, ждут вас муки вечные на трезубце Кудиана! — старец горько покачал головой. — Колесо уже едет, не остановишь, а что впереди — пропасть или выезд, непонятно. Ну, а мы слишком разогнали телегу, да так, что бежим перед ней, боимся оглянуться. Остановимся — смерть под колесами, продолжим путь — в пропасть сорвёмся!

— Раз уж двинулись вперёд, — мрачно произнес Астимар, — то не оглядывайся.

— Ты прав, сын мой, эх, как прав… Благословление? — Виссарий рассмеялся. — Хорошо, сделаю вид, что верю тебе, рыцарь Рощи, Влад из Ашар. Я помню, как тебя посвящали. Здесь, в этой дубраве. Помнишь?

— Разве я могу забыть, святой отец, — отозвался Картавый. — Много лет прошло.

— Да… — прошептал старец, гася пальцами огарок. — Прежде чем ты скажешь, что задумал только что, когда узнал, что еду я в Кеманы… А знаете, господа рыцари, там сейчас как раз служба начинается. Позже, чем у нас. Одно из противоречий между духовенством, одно из многих! Красивый храм в Кеманах, на крутой горе. Дорога виляет и петляет между скал, а как поднимешься на самый верх, открывается такой вид на море и Даугрем, раскинувшийся внизу. Вернее, даже не раскинувшийся, а тянущийся длинной причудливой лентой. Сейчас мой двоюродный брат к пастве обратился…

* * *

— Дети мои, — отец Андриа повернул незрячую голову, словно хотел взглянуть на собравшихся в храме, — хочу обратиться к вам вот с такими словами…

Зезва стоял в передних рядах эров-солнечников, что смиренно внимали настоятелю Кеманского монастыря. Перед ним как бы случайно оказалась Аинэ, и Ныряльщик чувствовал, как пахнут ее волосы. Сухой розой. Он глубоко вдохнул и заметил улыбку Каспера. При этом Победитель не отказал себе в удовольствии слегка толкнуть товарища локтем в бок. Зезва тут же насупился и принялся смотреть на отца Кондрата, принимавшего участие в службе, а теперь степенно стоявшего за отцом-настоятелем, вместе с другими монахами. Достойный инок мрачно смотрел на паству. Разделенную на две части. В правой стороне храма и в центре собрались мзумцы, составлявшие большинство населения Кеман. Также в центре шевелили губами в молитве несколько рменов. В левой части темнела кучка душевников, человек десять, не больше. Зезва некоторое время разглядывал их напряженные спины и вертящиеся головы. Это отец Андриа настоял на их присутствии. А ведь уже несколько лет, как мзумцы и солнечники взывают к богам по отдельности. Видно, Ормазу так удобнее.

— Сегодня я служил на двух языках, дети мои, — очень тихо сказал отец Андриа. — На двух наречиях, которые есть суть моей души. Потому что по отцу я из душевного народа, а по матери — мзумец. Сколько месяцев тщетно призывал я вас молиться вместе, сколько месяцев… Нет глаз у меня, но чувствую: мало добра и братской любви сейчас витает в древнем храме. Храме, построенном вашими предками…

Зезва в который уже раз пощупал ножны и рукоять меча Вааджа. Прошло два дня с тех пор, как лезвие светилось голубым светом в последний раз. Брат Кондрат смотрит в упор. Хмурится. Как же, собрался ночью гызмаала ловить. Ныряльщик вздохнул, улучил момент, когда Каспер отвернулся и снова вдохнул одуряющий аромат волос Аинэ. Та вдруг обернулась. Зезва покраснел, опустил глаза. И не увидел, какой радостью осветилось лицо девушки.

— …сначала построили дорогу, — возвысил голос Андриа. Страшные рубцы на месте глаз налились кровью. — И привела дорога к храму Кеманскому. Вместе трудились предки наши, в поте лица своего возводили дом богов. Благословил их труды Ормаз, одарила улыбкой Дейла, дала сил Аргунэ! Не делились строители на разные народы…

Настоятель отмахнулся от попытавшихся поддержать его монахов. Сам сделал шаг вперед. Он поворачивал изуродованное лицо, и чудилось оробевшему народу, что Андриа смотрит на них. Зезве тоже стало не по себе, но он не опустил глаз. Почувствовал, как сжал его локоть Каспер.

— Зезва, — шепнула Аинэ, делая шаг назад и становясь рядом.

— Чего тебе?

— Ничего.

Девушка взяла Зезву за руку, прижалась на мгновенье. Ныряльщик вздрогнул, напрягся, но Аинэ уже отодвинулась. Каспер улыбнулся, заметив, как прояснилось лицо отца Кондрата, неотрывно наблюдавшего за ними. Зезва чувствовал, как отчаянно колотится сердце в груди. В голове помутилось. Девушка повернула голову, и глаза цвета моря взглянули на Ныряльщика. Тот с огромным трудом заставил себя снова смотреть на отца Андриа.

— …хочу завершить обращение к вам словами из Священной Книги Ормаза, — голос Андриа неожиданно зазвенел. — Я — пламя, но я — вода. Я — тьма, но я — свет. Я — меч, но я — покаяние. Я — пустыня, но я — колодец. Я — ястреб, но я — голубь мира. Не закрывайте глаза!

— Глаза да смотрят всегда! — нестройно повторили мзумцы.

— Не закрывайте глаза! — повторил Андриа по-душевному, воздевая руки вгору.

Миг звенящей тишины. Лишь слышно, как шепчутся немногочисленные рмены.

— Глаз не закрывайте, — повторил настоятель.

Зезва приподнялся на цыпочки и посмотрел туда, где должны были находиться душевники. Один из монахов наклонился к уху Андриа и что-то шепнул. Лицо настоятеля дрогнуло. Рубцы горели пурпурным пламенем. Он медленно опустил руки, сгорбился. Душевники ушли из храма. Остался лишь глубокий старик, опирающийся на кривую клюку. Зезва знал его, душевник часто приходил в храм, приносил мёд и кислое молоко. И тут он услышал за спиной:

— Вот и славно, в храме дышать сразу стало полегше!

— Ага, свидетель тому Ормаз! Правда, Мевлуд остался, старый пень!

— Кудиана на вас нету, соседи! Пущай бы с нами душевники молились, чай не помешали б…

— Да ладно тебе, сосед. Мы им не мешаем, а они нас ненавидят всей душой…

— Неправда, сосед, чего зазря поклеп на людей строишь? Мы вот с семьёй кузнеца дружим, поди…

На выходе из храма Зезву и Каспера остановил мрачный брат Кондрат. Аинэ уже давно убежала помогать Наире на кухне.

— Что невесел, отче? — спросил Зезва. — Или брат Севдин пива не принес с утра?

Достойный инок неожиданно взорвался. Выходящие во двор эры боязливо сторонились, оглядываясь.

— Ормаза на тебя нет, богохульник! — вскричал брат Кондрат, вращая глазами. — Что за вопросы задаешь, а? Или не видишь, что творится, что происходит?! Цум забыл, или как?

Зезва ошеломленно покачал головой. Каспер положил ладонь на руку Кондрата, в надежде его успокоить. Но тот отмахнулся, взметнул руки над головой, подступил к Зезве. И сразу же сник, опустил голову.

— Прости, сынок… Извини старика…Просто не могу, вот здесь, — инок ударил кулаком в грудь, — вот здесь горит, нет сил терпеть больше!

Из дверей показались монахи, а с ними бледный отец Андриа. Настоятель безошибочно подошел к трем друзьям. Остановился. Ветер слабо шевелил его седые волосы.

— Когда вы едете в Даугрем, дети мои? — спросил он чуть охрипшим голосом.

— Мы собирались дождаться прихода отряда Геронтия Огрызка, святой отец, — почтительно ответил Каспер.

— Хорошо, если так. Значит, встретитесь и с отцом Виссарием.

Андриа вдруг покачнулся. Зезва среагировал первым, подскочил и поддержал настоятеля. Тот вцепился в его руку, и некоторое время приходил в себя. Отдышавшись, повернул незрячее лицо в сторону двух дюжих монахов, что недовольно косились на опередившего их Ныряльщика.

— Спасибо, сын мой…Ничего страшного, слегка голова закружилась.

Подошел отец Севдин, что-то шепнул на ухо Кондрату. Лицо последнего прояснилось.

— Севдин, чревоугодник, — безошибочно окликнул его Андриа, склоняя голову набок. — А, Наира, и ты пришла, сестра. И еще кто-то рядом со мной. Это…

— Я, ваше святейшество, — почтительно проговорил брат Гулверд, прикладываясь к руке слепца.

— Хвала Дейле, дети мои! — Андриа повел плечами. — Холодно сегодня. Давайте пойдем в трапезную. Брат Севдин и сестра Наира наверняка уже все подготовили.

Настоятель улыбался, говоря это. Но Зезва не видел. Он, не отрываясь глядел на Каспера. Юноша нахмурился, опустил глаза и замер: руки Ныряльщика крепко вцепились в рукоять меча Вааджа. Отец Кондрат уже всё понял и, прикусив губу, осенил себя знаком Дейлы. Последние эры выходили из храма, а неуемный звонарь уже вовсю дергал за веревки в колокольне. Взлетели встревоженные вороны, похожие на сказочных черных птиц, что парят в снежном небе.

* * *

— Ну, едрит твою душу, что еще? — подскочил на койке тевад Мурман. — Нападение, а? Отвечай!

— Нет, ваше тевадство, — склонился Аристофан. — Там пленного ыга привели. Я, конечно, прошу прощения, что побеспокоил вас и…

— Заткнись. Веди, где он?

— Рядом, ваша милость, дозорные приволокли — Аристофан машинально поправил перевязь, на которой по-прежнему покоилась его рука. Достойный слуга был бледен, но держался молодцом. Он даже присутствовал на погребении погибших, а затем молча и терпеливо слушал, как Мурман ругает его последними словами. Аристофан не обижался. Он всё понимал.

Ыг оказался совсем молодым. Меховая накидка, обычное одеяние горцев, была выкрашена в красный — это означало, что его еще не посвятили в Круг. Куцая рыжеватая бородка, гордый взгляд горящих черных глаз. Юный воин стоял на коленях в окружении нескольких арбалетчиков, но весь его облик так и светился гордостью и непоколебимой силой.

— Развязать и поставить на ноги, — велел Мурман, зевая.

Арбалетчики хмуро переглянулись, но повиновались. Двое немедленно отошли — один к окну, а второй к дверям, откуда нацелили на ыга самострелы. Тот презрительно сплюнул и дерзко уставился на Мурмана. Аристофан боязливо отошел к солдату у окна.

— Назови имя, род, из какого клана, — тихо, почти ласково проговорил тевад, не спуская с ыга глаз.

Пленник раскрыл было рот, чтобы ответить, его губы скривились, но затем, словно передумав, он опустил голову, пожав плечами.

— Имя, род, клан! — повысил голос тевад, переходя на душевный язык. Глаза ыга блеснули удивлением.

— Ваша милость, — не выдержал один из арбалетчиков, тот, что охранял двери, — что с ним цацкаться? Болт в глаз да в ров, червей кормить!

— Молчи, едрит твою жизнь, — не поворачивая головы, процедил тевад. — Будешь говорить, ыгов сын? — снова обратился он к пленнику. — Я спрашиваю твое имя, не более.

— Бадр, сын Бадра, из клана Дубравы, — ответил ыг на душевном с певучим акцентом, насмешливо поглядывая на разъяренных охранников. — Мзумский воевода, и владеет речью душевного народа, наших братьев? Ну и ну, да сожрёт меня Кудиан! Было бы приятно убить такого врага, как ты, солнечник.

Арбалетчики снова зароптали, но Мурман поднял руку, сверкнул глазами, и солдаты, ворча и переглядываясь, продолжили буравить пленника яростными взглядами. Аристофан встрепенулся, бросился в соседнюю комнату. Почти сразу же вернулся, умудрившись притащить в одной руке кувшин с пиво и несколько кружек. Бухнул все на стол. Вопросительно взглянул на светлейшего. Дождавшись ответного кивка, налил пива солдатам и теваду. Новый взгляд Мурмана, и кружка была подана молодому ыгу. Тот подозрительно уставился на неё.

— Пей, змеёныш, — процедил арбалетчик у окна, — шлепнуть тебя — дело нехитрое, и уж точно пиво на твою жопу не тратили бы. Сотня таких, как ты, не стоит и щепотки яду!

Мзумцы загоготали. Мурман еле заметно улыбнулся, сделал глоток, отер усы. Ыг приложился к кружке, кадык под бородкой жадно задергался.

— Спасибо за пиво, мзумцы, — криво усмехнулся он. — Что дальше? Бабу приведете? Я не прочь.

— Бадр, сын Бадра, из клана Дубравы, — проговорил Мурман, — тебя поймали, когда ваша группа вынюхивала расположение наших постов на Худой горе, что на севере Даугрема. Надо полагать, неспроста, э?

Ыг молчал, кривя губы.

— Сейчас, — продолжал тевад, — ты расскажешь, что тебе было поручено вождями, почему, и, главное, какой смысл мятежникам, запертым в Ашарах, как крысы, отправлять в разведку такую многочисленную группу. Ты видел, — Мурман усмехнулся, — что сталось с твоими товарищами?

Пленник переступил с ноги на ногу.

— Постреляли, как куропаток, сын Бадра! Ох-хо-хо…что ж вы думали, мы тут баб трахаем да в кости дуемся? А про службу и забыли? Пах-пах-пах, как говорят у нас в Горде, ну! А завтра вывесим их вверх ногами на деревьях, чтобы товарищи твои, что с Худой горы спускаются в Даугрем, видели, какая участь их вскорости постигнет…

Мурман неожиданно подскочил к пленнику, схватил за накидку, приблизил к себе. Ыг хотел отпрянуть, но тевад держал его железной хваткой. Обдавая Бадра мощным чесночно-пивным духом, Мурман проревел:

— Что, шлюхов сын, ыговское отродье, храбреца мне тут играешь, твою мать и бабушку медведи трахали поленом?! Разбойники херовы, душегубы! Наёмники сраные!

— Я по своей воле пришел воевать, — прохрипел пленник. Арбалетчики ухмылялись. Аристофан отвернулся к окну. В ночной темени дергались причудливыми бликами костры часовых.

— По своей воле?! — Мурман затряс пленника с такой силой, что тот принялся болтаться в лапищах тевада, как тряпичная кукла. — Какая воля, ты, сын базарной шлюхи? Дома жечь, баб насиловать да грабить-убивать — это ваша воля? Родичам явился помогать из-за Хребта, а? А?!

Ыг в ужасе смотрел на разъяренного тевада, словно кролик на удава. Солдаты скалили зубы, перемигиваясь. Мурман вдруг успокоился, поставил Бадра на покрытый соломой пол, щелкнул пальцами. Аристофан поднес полную кружку.

— Теплое какое-то пиво, Аристофан! Что, ледник растаял?

— Нет, светлейший. Просто ваша милость вчера изволила всё выпить, а новое не успело охладиться, так что я…

— Заткнись.

Мурман отставил пустой кувшин, оперся о деревянный стол, весь в высохших каплях воска. Обернулся и вперил тяжелый взгляд в пленника.

— Я сейчас пойду спать, ыг. Утром вернусь, и мы снова поговорим. У тебя вся ночь впереди, чтобы подумать. Будешь упорствовать, отдам вот этим молодцам.

Арбалетчики хищно уставились на Бадра.

— Вы, посадите этого урода под замок да стерегите хорошенько. Жопами отвечаете, едрит вашу жизнь! Пошли, Аристофан. Прихвати пиво.

Уже в коридоре, направляясь к дверям, Мурман пробормотал себе под нос:

— А мальчишка не трус, дуб ему в зад, не трус! Хоть и мразь ыговская…

* * *

— Ваше тевадство! Проснитесь! Ва-аше тева-а-дство…

Мурман подскочил, словно ужаленный. Покатился на пол и разбился вдребезги пустой кувшин. Аристофан отпрянул, и вовремя, потому что тевад спросонья размахнулся кулаком, но увидев, наконец, что это всего-лишь тщедушный лакей со свечой в руке, свесил ноги в сапогах на пол.

— Аристофан, едрит твою налево… Жить надоело, баран ты оскопленный, э? Что в этот раз стряслось? Я не слышу шума боя и криков. Это означает, что неприятель нас еще не атаковал. А раз неприятеля не наблюдается, то…

Дальше случилось неслыханное: Аристофан прервал своего господина.

— Ваша милость, там прибыл гамгеон Антан и пытает пленника!

— Что?! — как медведь заревел Мурман. — Моего пленника?! Прочь с дороги!

Когда тевад Горды, сметая с пути пятящихся арбалетчиков, ворвался в подвал, где держали пленного, Бадр висел, привязанный за руки к потолку. Он крутился, словно куколка бабочки. Лицо ыга было разбито и распухло. Два дюжих солдата из городской стражи Даугрема, ухмыляясь, стояли по обе стороны раскачивающегося пленника. Гамгеон Антан размахнулся и нанес страшный удар в живот Бадра. Тот захрипел, уронил голову.

— Хлипкий какой, — с сожалением проговорил Антан. — Пламя Кудиана, господин тевад! Не спится?

Мурман медленно приблизился к потерявшему сознание пленнику. Поднял его голову за волосы. Ыг открыл глаза, уставился мутным непонимающим взглядом. Аристофан в ужасе смотрел на капли крови и осколки зубов, у ног допрашиваемого.

— Ожил, родной, — криво улыбнулся Антан, вздевая, по своему обыкновению, руки над головой. Он изогнулся, словно цапля, и принялся тереть костяшки пальцев правой руки. — Ох, помоги Ормаз, но я…

— Хватит, — сказал Мурман, отпуская волосы ыга. Голова последнего упала на грудь. Но уже в следующее мгновение Бадр обратил правый глаз на тевада. Левый глаз ничего не видел, похожий на вздувшийся синий шар.

— Хватит? — удивился Антан. — Ты, верно, шутишь, достойный Мурман?

— Нет, не шучу, гамгеон королевского града Даугрем! — Мурман недобро взглянул на стражников и те опасливо попятились. — Аристофан, тащи воду. Мы забираем пленника.

— Забираешь? — сощурил глаза Антан. Его рука потянулась к ножу на поясе. Даугремские солдаты стали снова приближаться.

Мурман усмехнулся. Аристофан щелкнул пальцами, и в подвал ворвались арбалетчики из Горды. Антан побледнел, отступил на шаг.

— Кажется, ты забыл, наместник, что я поставлен над тобой господином Олафом — верховным командующим мзумских сил в Душевном тевадстве, — тевад говорил тихо, наблюдая, как Аристофан утирает лицо ыга и с помощью подскочившего солдата освобождает ему руки. Пленник дернулся, застонал и снова потерял сознание. — Мало того, что ты посмел завладеть моей военной добычей. В мирное время за такой проступок я бы вызвал тебя на бой. Правда, в мирное время не густо с пленными, ха-ха.

Антан молча смотрел, как арбалетчики Мурмана выносят бесчувственное тело из подвала. Затем скривил губы и раскрыл даже рот, но тут же захлопнул, поджал губы. Лишь его аистоподобная фигура сгорбилась еще сильнее, а горящие глаза косились на тевада.

— Встретимся утром на совете, гамгеон, — бросил Мурман на прощание. — Аристофан, что ты возишься? Рука болит? Ишь, неженка, твою мать! Ну, пошёл, пошёл!

Антан перевёл взгляд на стражников.

— Пошли вон!

Оставшись один, гамгеон Даугрема присел на корточки и принялся рассматривать потемневшие капли крови на грязной соломе.

* * *

Зезва зевнул, придвинул сумку поближе. Громко засопел брат Кондрат. Каспера, как обычно, не было слышно.

— Ну? — прошептал Ныряльщик.

— Что «ну»? — пробурчал брат Кондрат, делая глоток из початой бутыли и протягивая её Касперу. Тот покачал головой.

— Долго еще мерзнуть, отче?

Три мзумца прятались в вечнозеленом кустарнике, что длинной змеёй тянулся вокруг южной стены монастыря. Ночью пошел мокрый снег, правда, мороза не было, иначе они попросту не выдержали бы. Но погода и бутыль с чачем, прихваченная предусмотрительным иноком, помогали терпеть холод и сырость.

Каспер закрыл двумя пальцами ноздри и чихнул. Зезва сделал страшные глаза, хотя вряд ли юноша это видел: вокруг царила влажная, почти осязаемая темнота. Из Кеман доносился лай, а единственным источником света служил тусклый фонарь, лениво покачивающийся на стене прямо перед ними.

— Отче!

— Что ты пристал, сын мой?!

— Меч молчит.

Брат Кондрат угрюмо засопел и снова приложился к бутыли.

— Действительно, — подал голос Каспер, — я уже замерз. Думаю, вряд ли гызмаал явится. Возможно, решил сегодня не приходить.

Зезва издал тихий смешок и осторожно выглянул из засады. Все по-прежнему: раскачивается фонарь, моросит мерзко снег, гавкает в деревне пес-полуночник.

— Ну, хорошо, — сдался, наконец, брат Кондрат. — Пойдёмте. Завтра покараулим еще разочек.

— Точно, — согласился Зезва. — Послезавтра тоже. И запослезавтра, а как же иначе, курвова могила! Наймемся в ведьмаки, переловим нечисть в округе, прославимся на весь Мзум! А там, глядишь, слава, монах из Кива книжку про нас напишет!

— Молчи, богохульник!

— Почему же «богохульник», отче? В богов верую… — засмеялся было Зезва, но замер, потому что Каспер вцепился ему в руку, а отец Кондрат с неожиданной для своей комплекции прыткостью припал к земле. Каспер выставил заряженный арбалет, а Ныряльщик, присев на одно колено, принялся наблюдать, как темная фигура с накинутым капюшоном медленно бредет вдоль монастырской стены.

— Дейла Защитница, — прошептал брат Кондрат, — это еще кто?

— Гызмаал, наверное, — совершенно спокойно предположил Каспер.

— В плаще и капюшоне?

— Почему же нет?

— Оборотни разгуливают в плащах, сын мой, а?

— Ну…

Зезва молча придвинул ножны меча Вааджа и принялся осторожно извлекать клинок. Глубоко вздохнул и тут же вставил меч обратно. Молчание его спутников было очень красноречивым. Остатки голубоватого свечения еще несколько мгновений мерцали вокруг пояса Зезвы. Ножны мелко вибрировали. Не сговариваясь, все трое уставились на фигуру в капюшоне. Та все так же медленно брела вперед, уже почти не видная в ночной тьме.

— Что ж, — одними губами проговорил Зезва, ощупывая сумку. — Отче, ты оказался прав, вроде не зря задницы морозили…Каспер, самострел держи наготове.

— В оборотня из арбалета стрелять?

— Курвин корень, держи, говорю, наготове!

— Хорошо.

— С Ормазом, дети мои, за ним!

Дождавшись, когда незнакомец окончательно скроется в темноте, охотники за гызмаалом крадучись проследовали по его следам в грязно-белом настиле. Вскоре свет от фонаря остался далеко позади, и они медленно шли в почти кромешной тьме. Лишь смутно белеющая справа стена помогала не сбиться с пути.

— Тише, — Зезва остановился, поднял руку, хотя вряд ли этот жест кто-либо видел.

— Что там? — прошептал Каспер.

— Слышите? Дверь скрипнула.

— Там калитка должна быть, сын мой. Сразу за угловой башенкой.

Прижавшись к стене, они осторожно приблизились к тому месту, где стена резко поворачивала направо, а довольно яркий фонарь наверху медленно раскачивал по земле грязно-белое пятно света. Зезва кусал губы. Меч словно взбесился, исходящий от него жар усилился настолько, что к ножнам было больно прикасаться.

— Калитка открыта! — сообщил Каспер, быстро выглянув из-за угла. — Никого. Можно идти. Ух ты, Зезва, как светится…

Ныряльщик лишь мрачно кивнул в ответ. Меч дрожал, почти дергался. Брат Кондрат осенил себя знаком Дейлы. Подумал мгновенье и осенил им и друзей.

И тут дикий утробный вой разнесся вокруг, словно бешеная волна, сбивающая все на своем пути. Зезва воззвал к курвовой могиле. Каспер уперся спиной в стену, вскинул арбалет. Что касается отца Кондрата, то инок решительно взвесил в руке дубину и насупился.

— Гызмаал кричит, — сдавленно сказал Каспер, зачем-то проверяя запас болтов за поясом.

Зезва тоже хотел что-то сказать, но невидимое чудище снова взвыло, да так, что храбрые охотники на оборотней принялись в страхе переглядываться, словно спрашивая друг у друга, а не побежать ли лучше отсюда. Ну его, к Кудиану, кто бы там ни кричал… Пусть себе воет.

Если бы возле калитки вдруг не появилось еще две загадочные фигуры с факелами, то мзумцы, скорее всего, так бы и поступили. Даже самый отважный теряет мужество, когда в ночной темени воет страховидл. Но два человека, что по очереди зашли в калитку под башенкой, сподвигнули Зезву на действия. Вернее, не его, а отца Кондрата. Достойный инок положил дубину на плечо и громким шепотом заявил, что отправляется за «двумя нечестивцами в капюшонах». Монах не пояснил, почему ночные незнакомцы стали у него «нечестивцами». Он решительно направился к калитке. Каспер вопросительно взглянул на Зезву. Ныряльщик чуть не застонал — он уже собирался предлагать мужественный отход на исходные позиции. Не дождавшись ответа, Каспер глубоко вздохнул, устроил арбалет на руке и, пригнувшись, побежал за отцом Кондратом.

— Курвова могила! — заскрежетал зубами Зезва, бросаясь следом. Меч бешено вибрировал.

Осторожно приоткрыв калитку, брат Кондрат даже скривился от ужасного скрипа, который она незамедлительно издала. Поднялся ветер, и снежинки, которые с наступлением ночи перестали таять, теперь старательно и упорно летели прямо в лицо.

— Куда смотрит этот обжора Севдин! Мог бы и смазать петли жиром…

— Ну, так он же не знал, что мы тут на оборотня охоту затеяли, — отозвался Зезва, пряча лицо от снега. — Вот если б ты го предупредил, отче, заранее…

— Помолчи уж, негодник, — негодующе зашипел отец Кондрат.

— Дай я тоже гляну, — Зезва, держа ножны обеими руками, осторожно просунул голову в проем. — Темно, как у дэва в заднице, уф.

— Да, дети мои…тьма кромешная!

— Я думаю, — вмешался Каспер, — нужно заходить. Не пойдем же уже назад, в самом деле. Хотя, конечно…

— Страшно, — завершил его мысль Зезвы, почесав подбородок. — Мне вот очень боязно лезть непонятно куда, да еще когда вокруг шастают чудища, орущие, словно тысяча торговок сыром.

Брат Кондрат окатил Ныряльщика уничтожающим взглядом и решительно скрылся в проеме. Каспер пожал плечами и двинулся следом. Зезва постоял немного, вытащил меч, который по-прежнему мерцал, хотя и не так сильно, и нырнул в темный коридор, в который вела скрипучая дверца.

Через некоторое время в круге света под башенкой появился укутанный в монашеский плащ человек. Он внимательно осмотрел снег перед калиткой, что-то пробормотал себе под нос, а затем вышел из света и исчез. Лишь зашелестели ветки кустарника.

Вой настиг их, кода Зезва, Каспер и Кондрат быстро шли по каменному коридору, освещая путь заметно ослабшим мерцанием меча Вааджа. Факелы они держали наготове, но, по настоянию Зезвы, зажигать не спешили.

— Опять вопит, — сглотнул Каспер, поднимая глаза к потолку, с которого изредка капали ледяные капли. — Но где это мы?

— Вообще-то калитка в стене под башенкой ведет во двор, — пропыхтел брат Кондрат, — но это место…

— Не очень на двор похоже, — заключил Зезва, рука которого уже давно находилась внутри сумки. — Во дворах обычно имеется открытое небо. Ты раньше ей пользовался?

— Кем, сын мой?

— Ох, дуб мне в зад…Калиткой!

— Что кричишь?! Нет, не пользовался. Брат Севдин говорил, что она во двор…

Брат Кондрат запнулся, вытаращил глаза на очень серьезного Зезву. Каспер нахмурился, переложил заряженный арбалет на другую руку.

— А еще кто говорил, отче? — мрачно спросил Ныряльщик.

— Гулверд, — прошептал брат Кондрат потрясенно, — и Наира…

— Все они рассказывали про ведущую во двор калитку? — недоверчиво переспросил Каспер. — Но почему…

Юноша не договорил. Яростный вой снова понесся по блестящим от влаги кирпичным стенам коридора. Откуда-то сверху появился странный гул, словно целая толпа медленно и методично маршировала по верхнему этажу, чеканя шаг.

— Что этажом выше?

— Не знаю, сын мой…

— Как, разве брат Севдин ничего не рассказывал?

— Уф, спаси Ормаз, сам умолкнешь, или тебя дубиной попотчевать?! Да как ты…

— Тише! — Каспер поднял руку, снова переложил арбалет и устремил настороженный взгляд в черный колодец коридора. — Слышите?

Шаги. Кто-то шел прямо на них с той стороны, откуда они пришли.

— Будем ждать? — Зезва провел языком по пересохшим губам.

— Он уже бежит, — голос Каспера дрогнул.

Когда страшный, животный вой достиг их слуха, все трое лихорадочно проверяли оружие. Мзумцы замерли на короткое, и в то же время нестерпимо длинное мгновение, переглянулись, и бросились бежать. Зезва схватился за сумку, оглянулся, застонал. Слишком близко, слишком! Меч в руке метался взад и вперед, едва освящая каменный пол под ногами.

— Зезва… — задыхаясь, крикнул Каспер, — не убежать…он близко! Твоя сумка…

— Не выйдет, — взвыл Ныряльщик, — и нас посечет осколками, волной погубит!

Брат Кондрат, делая гигантские скачки и пыхтя, словно кузнечный мех, изловчился высечь из огнива искру и запалить один из факелов. Для этого ему пришлось на миг замедлить свой могучий бег. Кляня во весь голос Зезву за то, что тот отговорил их воспользоваться факелами с самого начала, достойный инок передал один факел Касперу и принялся возиться с другим. При этом брат Кондрат молил Дейлу, чтобы святая богиня не дала ему споткнуться.

Когда количество факелов удвоилось, невидимый зверь подобрался так близко, что в очередной раз обернувшийся Зезва побелел от ужаса, заметив горящие красные глаза и звериный оскал. Гызмаал стремительно сокращал дистанцию, оглашая коридор жутким воем.

— Догоняет… — брат Кондрат осенил себя знаком Дейлы. — Не уйти…

С этими словами достойный инок круто развернулся на месте, широко расставил ноги и, взметнув над головой факел и дубину, яростно заревел, словно медведь, идущий в последний бой с охотниками. Каспер оглянулся, что-то коротко выкрикнул, и побежал назад, к размахивающему дубиной монаху. Еще через несколько мгновений к ним присоединился Зезва. Он мрачно встал по правую руку брата Кондрата, описал мечом полукруг над головой. Оскалился жестокой усмешкой.

Чудовище выпрыгнуло из темноты и приземлилось прямо перед невольно попятившимися мзумцами. Огромное, косматое, похожее на страшную смесь волка и медведя, с волосатой головой, оно медленно переводило взгляд красных глаз с одного человека на другого. Длинные желтоватые когти скрежетали по каменной кладке. С черно-сизых клыков падали капли слюны. Гызмаал, казалось, медлил. Он лишь медленно наступал на сгрудившихся в кучку людей, не сводя с них яростного взгляда.

— Итак, — бормотал Зезва, словно стараясь подбодрить себя и друзей, — в святом монастыре Кеман живет страховидл. И не просто страховидл, а гелкац, или гызмаал, по-местному… Курвова могила, да… В стенах монастыря! А наши сердобольные хозяева? Что же получается…

— Ты умолкнешь, наконец? — взмолился брат Кондрат, поворачивая к Зезве залитое потом лицо.

— Может болтом его? — прошептал Каспер.

— А если промажешь, и он бросится? — мотнул головой Зезва.

Чудовище по-прежнему не спешило нападать. Три человека, прижимаясь друг к другу, пятились назад. А за ними, скрежеща когтями, двигался гызмаал. Зезва непонимающе разглядывал страховидла. Ему чудилось, что в красных глазах оборотня горит разум. Или это ему лишь показалось? Курвин корень…

— Монашеская братия должна ответить на многие вопросы, — не выдержал Зезва, потому что молчать было уже невмоготу. Он вдруг понял, что чудовище смотрит прямо не него. В животе сразу появилась тяжесть, задрожали руки.

Красные глаза страховидла сузились, гелкац стал припадать к земле.

— Сейчас он… — в ужасе выдавил Каспер, вскидывая арбалет.

Гелкац прыгнул, яростно завывая.

— Стреляй, Победитель, стреляй!!

Арбалетный болт чиркнул по стене. Мимо! И рычание за спиной. Не веря ушам, Зезва повернул голову. Холодный пот залил лицо. Рядом лихорадочно перезаряжал арбалет Каспер.

— Дейла Защитница! — простонал брат Кондрат. — Их двое!

Они встали спина к спине, выставив оружие перед собой. Два факела, яростно светящийся меч Вааджа, дубина и неуклюжий самострел. Против двух оборотней.

— Прощаться, пожалуй, не будем, — с трудом выговорил Зезва.

Появившийся за их спинами новый гызмаал медленно приближался. Его жуткое рыло было сплошь покрыто рыжеватой шерстью, а кипа спутанных светлых волос закрывала глаза и половину морды. Пасть раскрыта, темно-красный язык вывален.

Первый оборотень между тем утробно взвыл и ринулся вперед. Но до посеревших от ужаса людей ему добраться не удалось, потому что его сородич яростно рыкнул на него, ударил лапой отбросил к стене. Гызмаал яростно взвизгнул, развернулся, и снова двинулся на трясущихся людей. Прыжок. Звуки борьбы. Рычание и яростный рык. И жуткая вонь, ударившая в ноздри с такой силой, что потемнело в глазах.

Зезва вдруг осознал, что атаковавший их гелкац уходит обратно в черноту коридора. Еще несколько мгновений, и чудовище скрылось, лишь доносились гневный вой и скрежет когтей по кладке.

— Глупцы!

Люди уставились на первого оборотня. Тот яростно оскалился, припал к земле, отступая в тень. Гызмаал ощерился еще сильнее и повторил:

— Глупцы, убирайтесь! Еще немного, и даже я не смогу помочь вам спастись!

Видя, что замершие на месте человеки и не думают двигаться с места, страховидл взвыл, прыгнул на пару шагов вперед, очутившись прямо возле бледных как смерть людей. Не поднимая косматой головы, страховидл заревел:

— Ну?!

Каспер первым пришел в себя. Он разрядил самострел (впоследствии Зезва долго и нудно ругал юношу за это), ударил кулаком Зезву и монаха. Все трое дружно попятились в сторону выхода за монастырскую стену, но оборотень преградил им дорогу. Спутанные волосы на голове чудовища взметнулись.

— Не туда! Ну, быстрее же…времени нет…

Отшатнувшись от жуткого запаха, что люди покорно побежали в противоположную сторону. Утробный вой помчался по их пятам.

— Говорящий гызмаал, — задыхающимся голосом произнес Зезва, когда оно, спотыкаясь, мчались по скользкому настилу, — это, конечно, удивительно…

— Куда теперь? — спросил Каспер неожиданно. Юноша резко замедлил шаг. Убежавшие вперед Зезва и отец Кондрат остановились, недоуменно переглянулись.

— Если я все правильно помню, — выдохнул брат Кондрат, — сейчас мы как раз под трапезной, то есть скоро будет коридор, ведущий направо, а за ним…

— Еще один гызмаал, отче? — скривился Зезва.

Но монах не обратил внимания на очередную колкость. Лишь вытер пот со лба и тяжело вздохнул.

— Нет, сын мой. Не гызмаал. Маленькая лестница наверх.

— Во двор, — уточнил Каспер.

— Именно так.

Определившись с направлением, побежали дальше. Раза два доносился вой гелкаца, заставляя вздрагивать и тянуться к оружию. Но, судя по звукам, чудовище были далеко. Как и предполагал отец Кондрат, коридор вскоре повернул направо, и ободренные охотники резво двинулись по нему, давая про себя обеты никогда в жизни даже не думать об охоте на оборотней. Зезва и вовсе сопровождал эти мысли бормотанием:

— Пусть все гызмаалы с гелкацами провалятся в Пламя… да чтобы я еще хоть раз…курвин корень, скользко как!

— Глядите, ступеньки вниз идут, — воскликнул Каспер, показывая рукой.

Зезва уставился на самострел за спиной юноши.

— Победитель!!

— А?

— Арбалет почему разрядил, сто дубов тебе в зад?!

— Но, Зезва, — запротестовал Каспер, указывая на темноватый лаз и ступеньки, — погоди ты со своим самострелом. Не видишь, вот…

— Нужно бы взглянуть, что там, — насупился брат Кондрат.

Зезва некоторое время переводил взгляд с одного на другого и тихо засмеялся.

— Вы оба окончательно сошли с ума, чтоб я больше с Мурманом пива не пил! Сначала вы уговорили меня рыскать по подземельям, как крыса, воевать с чудовищами, а теперь предлагаете спуститься еще ниже, не иначе, в пасть самому Кудиану?! Или вы возомнили, что я такой же баран, как и вы, э? Спускаемся, дуб вас дери. Каспер, самострел.

— Да, Зезва…

Ступеньки, сырые и полные рыскающих взад и вперед насекомых, быстро привели их в небольшое помещение, похожее на склеп. Такое мрачное впечатление создавали несколько ликов Ормаза на стенах и длинный каменный стол посредине, как видно, высеченный прямо здесь из огромной глыбы. Брат Кондрат, тем не менее, ободрился при виде образов.

— Видите, дети мои? Страховидл сюда не сунется.

— Ага, — согласился Зезва, — постесняется.

Видя, что вскипевший от гнева монах вот-вот обрушится на Ныряльщика с праведным окриком, Каспер поспешил вмешаться.

— Здесь ничего нет. Просто пустая келья. Правда, большая. Пойдемте, хватит приключений на сегодня.

— Здравая мысль, сын мой, — кивнул брат Кондрат, не сводя с Зезвы колючего взгляда.

— Постойте, — повернулся Ныряльщик. — Святой отец, огня!

Каспер и монах подошли ближе и уставились на железные кандалы, намертво прикрепленные в оголовье каменного стола. Еще несколько колец осветил факелом помрачневший брат Кондрат.

— Отче, что это такое, пыточная? В монастыре? Впрочем, чему удивляться? Когда по коридорам разгуливают оборотни…

Монах долго молчал, разглядывая каменное ложе.

— Сюда ноги, — бормотал он подавленно, — а здесь — тело крепится поперек живота…а вот это, о, Дейла…

— Для шеи и рук, — пояснил Зезва.

— Если это орудие палача, — прошептал брат Кондрат, — то где все остальное?

— Что остальное? — спросил Каспер напряженно.

— Инструменты ката, печь, дыба и другие мерзкие приспособления.

Откуда-то издали до их слуха донесся вой. Люди вздрогнули, оторвались от созерцания странного каменного ложа.

— Наверх, — с этими словами Зезва решительно направился к лестнице.

Брат Кондрат покинул странную келью последним. Бросив прощальный взгляд на кандалы, он вскарабкался по лестнице вверх. Когда шум шагов затих, в наступившей тишине с новой силой зашуршали многочисленные насекомые. Затем негромко заскрипел скрытый механизм, и в образовавшемся в одной из стен проходе появилась закутанная в монастырский плащ фигура. Незнакомец сделал шаг вперед, прислушиваясь. Затем повернулся к потайному ходу, откуда появился несколько мгновений назад, и опять превратился в слух, чуть наклонив голову к правому плечу.

— Идёт, — пробормотал человек в плаще, глядя в черноту проема. — Приближается…

* * *

В небольшой часовне, что притаилась в укромном уголке Королевского Сада, перед образом Дейлы стояла на коленях королева Ламира. Старичок-монах только что вышел, скрипнув дверью. Дежурившие у входа Телохранители в алых плащах смерили его недобрыми взглядами. Инок фыркнул и, взявшись за лопату, принялся чистить от снега дорожку, ведущую к часовне из аллеи. Солдаты молча перевели взгляды на двери, с которых строго взирала хранительница очага Аргунэ. В заснеженной аллее притаилось еще не меньше дюжины арбалетчиков. Никто не подкрадётся к её величеству. Никто.

Опустив голову, королева тихо молилась. Ее руки сжимали кончики теплой шали, наброшенной на плечи. Длинные волосы были заплетены в две простые косы, теплая меховая шапочка покрывала голову, а на груди блестел золотой образ Ормаза. В часовне царил полумрак, только в самом углу, под старым ликом Дейлы, горело две или три свечки, распространяя вокруг нежный аромат.

* * *

Дейла Защитница, супруга Ормаза,
Дай мне покоя, боль забери.
Лик твой прекрасный, как солнечный свет,
Души бальзамом любви излечи…

* * *

— Ваадж, это ты, — не оборачиваясь, произнесла Ламира.

Маг осторожно прикрыл за собой дверь, сделал три шага вперед и опустился на колени, чуть сзади властительницы Мзума. Он уже давно не удивлялся способности его повелительницы чувствовать чье-то присутствие.

— Рада видеть тебя, мой друг.

— Ваше величество, — почтительно отозвался Ваадж, осеняя себя знаком Дейлы.

Королева повернулась. Взгляд зеленых глаз заставил мага вздрогнуть и опустить взор. Шрам на подбородке Ламиры чуть дернулся.

— Всегда удивлялась твоей набожности, Ваадж. Как это не характерно для чародея, того, кто способен приоткрыть завесу на тайной мироздания…вера в богов…

Маг еле заметно улыбнулся. Обвел задумчивым взором скромную часовню, задержал взгляд на мерцающих свечах.

— Ваше величество…только тот, кто по-настоящему увидел незримое, что простирается за Гранью, способен искренне верить в богов. И лишь самонадеянные глупцы, будучи не в состоянии объяснить непонятное, прибегают к циничным методам отрицания любой божественности и высшего замысла. Потому что они живут с уверенностью собственной уникальности.

Ламира грустно рассмеялась.

— Ах, мой милый волшебник, ах… Разве не уникален каждый из нас? Я видела твоих собратьев по ремеслу, презрительно отвергавших саму возможность зайти в храм, не говоря уже про то, чтобы помолиться или поставить свечу перед образом. Верить в богов несовременно и даже смешно, не правда ли? Простолюдины забьют камнями любого, кто посмеет при них богохульствовать или отрицать божественность Ормаза и Дейлы. Скажи мне, ты не считаешь их отсталой чернью?

— Считаю, ваше величество.

— Но в храм приходишь.

Ваадж поднял глаза на Ламиру.

— Здесь уединение и покой, ваше величество.

Королева не ответила, поднялась на ноги. Зашелестел подол отороченного мехом плаща.

— Пройдемся по саду, друг Ваадж. Тем более, ты пришел с каким-то делом. Поговорим на воздухе.

Телохранители расступились. Ваадж чувствовал на спине их колючие взгляды. Оглянувшись, он вздохнул: арбалетчики двинулись следом неслышной кошачьей походкой. Как они умудряются идти по снегу, не скрипя?

— Они по всему саду, Ваадж, — тихо проговорила Ламира. — Везде, куда я не пойду, Телохранители рядом. Во дворце Пажи дежурят на каждой лестнице, возле каждого окна. Взгляни туда, на деревья аллеи, на ели и сосны. Видишь?

— Нет, ваше королевское величество.

— Это потому что ты плохо смотришь, Ваадж. Там теневики. Гастон неистово охраняет меня.

— Это необходимо, государыня. После всех этих событий…

— Знаю! — вспылила королева. — Но чувствую себя дорогой птичкой в клетке на лотке баррейнских купцов! Что молчишь, чародей? Говори, или язык проглотил?

Ваадж молчал, не поднимая глаз. Снег тихо поскрипывал под ногами. Ветра почти не было, и морозный воздух еле заметно шевелил ветви изумрудно-белых елей.

— Ну, полно, — смягчилась королева. — Рассказывай, что там у тебя. Положение в Душевном тевадстве?

— Да, ваше величество, — поклонился маг, — и это тоже, но сначала я хотел бы задать вашему величеству вопрос про Дану.

— Дану? — удивленно переспросила Ламира. — Мою горничную? Странный вопрос, мой друг. Впрочем, спрашивай, ты еще никогда не обращался ко мне с пустыми и праздными просьбами. Слушаю.

Ваадж несколько мгновений молчал, затем оглянулся на мрачные физиономии арбалетчиков. Ламира заметила и щелкнула пальцами. Солдаты отошли подальше, сверля мага злобными взглядами.

— Ваше королевское величество, — начал чародей, покусывая нижнюю губу, — в последнее время рассказывала ли вам Дана про состояние своей матери?

— Беллы? — брови Ламиры сдвинулись, шрам на подбородке дрогнул. — Да, бедняжка при смерти…ничего не помогло, даже яблоки, помнишь, Ваадж? Крабовая болезнь, друг мой, слишком поздно. Магические плоды лишь облегчают страдания несчастной женщины, но излечить не могут, увы, слишком поздно! Почему ты спрашиваешь об этом?

— Белле намного лучше, ваше величество, — мрачно сообщил Ваадж, думая о том, что Дана держит эту новость в тайне от своей госпожи.

— Вот как? — Ламира радостно схватила чародея за руку. — Ты не шутишь, правда? Ах, так это же прекрасно и я…

Королева умолкла, не сводя с Вааджа пристального взгляда.

— Продолжай, — велела она властно.

Когда Ваадж закончил рассказ, Ламира не сводила глаз со стаи ворон, громко каркающих на кривоватой заснеженной ели.

— Этот таинственный доктор Меван, — наконец, тихо произнесла она, — кажется тебе подозрительным, друг Ваадж, не так ли. И не только тебе, но и милому Гастону. Не стал же бы он обращаться за советом к тебе. Итак, Белла почти выздоровела, волшебное лекарство незнакомца победило неизлечимую хворь! И ты говоришь, что при загадочных обстоятельствах погиб один из теневиков, что следили за домом Даны? Ах, Гастон, Гастон…Не думала, что он станет в чем-то подозревать потомственную горничную королевы Мзума. Так что ты хочешь от меня, Ваадж? Чтобы я устроила Дане допрос, почему она ничего не рассказала мне до сих пор? А может, бедная девушка считает, что её дела вовсе не интересны мне?

Ваадж отрицательно покачал головой. Ламира нахмурилась. Вороны снова закаркали, посыпался с веток снег.

— Я прошу разрешения вашего величества на разговор с Даной.

— А тебя попросил об этом Гастон.

Чародей молча поклонился.

Королева долго смотрела на мага, постукивая по снегу носком сапога.

— Хорошо, я скажу ей.

— Ваше величество…

— Ну?

— Я хотел бы сам отправиться к Дане, прежде чем ваше величество…

— Не хочешь, чтобы Дана знала о твоей просьбе, — Ламира еле заметно улыбнулась. — Будь по-твоему, чародей. Передай Чёрному, что вы можете говорить с ней, но смотрите, не дай Ормаз, обидите девочку!

— Государыня, как мы можем…

— Докладывай, что в Даугреме, — прервала мага Ламира, возобновляя шаг.

Они пошли дальше по заснеженной аллее. Внимательно слушающая королева и почтительно рассказывающий высокий маг. Телохранители хищно двинулись следом, все так же бесшумно. Тихо ухнула сова с ближайшей ели, затем еще одна. Притаившиеся среди деревьев арбалетчики провожали взглядами спину Вааджа. Хорошая мишень.

* * *

Белла закричала и проснулась. Долго и мучительно глотала горькую слюну. Наконец, закашлялась, спустила с кровати ноги, долго и жадно пила из кружки. И, хотя вода не была холодной, почему-то свело зубы.

— Мама? — в дверях появилась встревоженная Дана. — Что случилось?

— Ничего, девочка, ничего… — улыбнулась Белла, снова забираясь под одеяло. — Просто сон, дурацкий сон.

Дана присела на краешек кровати, взяла старую горничную за руку.

— Мам…

— Что, доча?

— Доктор Меван говорит: эти видения — лишь сопровождающие выздоровление явления, скоро они пройдут безвозвратно. Налить тебе отвара?

— Попозже, доченька… — Белла нахмурилась. — Знаешь, я так четко помню эти кошмары! И всякий раз новое, новое… Иду по коридору, оглядываюсь: летят, летят, летят!

Дана отшатнулась. Белла вдруг осознала, что кричит, заломив руки. Женщина приблизила к глазам раскрытые ладони. Несколько мгновений, и правая рука судорожно дернулась. Затем левая. Дана с бледным лицом наблюдала за этими движениями.

— Мама?

— …прости, родная. Они похожи на длинных змей, с жуткими слепыми головами, словно присосками! Я бегу, убегаю, а они нагоняют, нагоняют… Кричу и просыпаюсь…руки дрожат…и ноги тоже…Что это может быть, Даночка?

Стук в дверь заставил мать и дочь вздрогнуть. Дана вскочила.

— Должно быть, лекарь, матушка!

Белла стиснула зубы, и, едва дождавшись выхода дочери, дала волю рукам и ногам, которые стали неистово дергаться. Из глаз женщины брызнули бессильные слезы.

— Мы никак не ожидали, что господин маг окажет нам честь… — донесся голос Даны. Неимоверным усилием Белла спрятала трясущиеся ноги и руки под одеяло. Когда дочь ввела в комнату гостя, женщина не смогла скрыть удивления.

— Дейла Защитница, господин чародей?

— Сударыня, — поклонился Ваадж, обводя внимательным взглядом спальню.

— О, боги, надеюсь, её величество в добром здравии?

— Хвала Ормазу, государыня здорова.

Белла вытащила руки из-под кровати, степенно сложив их на животе. Прикусив от напряжения губу, она тихо произнесла:

— Прошу прощения, господин маг, что принимаю тебя, лежа в кровати. Недуг уже много месяцев мучит это старое тело. Но, хвала Дейле, кажется, я иду на поправку.

Ваадж с улыбкой уселся на предложенный Даной мягкий стул, принял из рук горничной стакан с вином. На столе уже лежали печенье, фрукты и орехи в мёде.

— Да, — улыбка чародея стала еще шире, — и в самом деле, вижу, горничная королевы Белла вскоре поднимется на ноги!

Белла лукаво усмехнулась. Дана задорно рассмеялась, подскочила к кровати, развернула халат. За этим подобием ширмы её мать спустила ноги на пол, поднялась. Вдела руки в рукава, торжествующе повернулась. Лицо женщины светилось от искренней радости.

Ваадж не верил собственным глазам. Ормаз всемогущий, не этой ли женщине он носил магические яблоки еще совсем недавно? Не эта ли женщина лежала изможденным скелетом перед ним, вызывая жгучую жалость и ощущение собственного бессилия? А теперь… Чародей неожиданно сузил глаза, уставился на правую руку Белла. Та поспешно спрятала руку за спину. Показалось?

— Как хорошо, что ты зашел, господин Ваадж, — щебетала Дана, подливая гостю вина. — Мы так рады, так рады!

— В самом деле? — рассеянно спросил маг.

— Как раз должен прийти доктор.

Ваадж медленно осушил стакан. Хорошее вино.

— Это замечательно, сударыни. Насколько я понимаю, именно мастерству этого лекаря госпожа Белла обязана выздоровлением?

— О, Дейла, господин чародей, именно так! — заулыбалась Дана, снова бросаясь к кувшину. Но Ваадж поднял руку, показывая, что уже достаточно выпил. — Отведай хотя бы печенья!

Белла подошла к столу и протянула магу тарелку. Неожиданно её рука задрожала, и блюдо с печеньем, заплясав, упало на пол. С глухим стуком сладости рассыпались у ног Вааджа.

— Прошу прощения, — пролепетала Белла, опускаясь на стул. Она отвела взгляд, потому что маг смотрел на неё в упор. — Просто…просто после болезни все с рук валится.

— Конечно, — согласился чародей, помогая смущенной Дане собирать печенье. Затем он выпрямился и безжалостно спросил:

— Ноги тоже дергаются?

Белла покрылась смертельной бледностью. Дана умоляюще взглянула на мрачного чародея. Тишину этой сцены нарушил негромкий, но четкий стук в дверь. Ваадж медленно повернулся на каблуках, уселся на стул. Легкая улыбка заиграла на его губах.

— Открывай же, госпожа Дана, — тихо сказал он. — Невежливо заставлять ждать вашего гостя. Только одна просьба: предоставьте право говорит мне.

На удивленный взгляд женщин маг добавил:

— Пожалуйста, делайте так, как я прошу. Дана?

Девушка испуганно кивнула и побежала отворять. Ваадж повел плечами, расправил складки плаща и повернул голову на дверной проем. Руки чародея чинно лежали на коленях. Что касается Беллы, то женщина отошла в угол спальни, где испуганно устроилась в кресле.

— Это ничего, — услышал Ваадж молодой приятный голос, — еще совсем чуть-чуть, и страшные видения закончатся. Госпожа Белла снова ходит? Замечательно…

— Добрый день, — вежливо наклонил голову Ваадж, рассматривая белокурого молодого человека с приятным лицом и немного странными глазами с белой поволокой. — Наслышан про тебя, доктор Меван. Ваадж, к твоим услугам.

Меван спокойно и вежливо поклонился. На его красивом лице не появилось даже тени удивления.

— Большая честь, — заговорил лекарь, улыбаясь краешками рта, — встретить знаменитого чародея, любимца двора и её королевского величества.

Ваадж положил ногу на ногу, теребя свою широкополую шляпу длинными пальцами с ухоженными ногтями. Он не поднялся с места, чтобы приветствовать гостя, но тот, казалось, не заметил подобной невежливости. Подойдя к улыбающееся Белле и больше не обращая на Вааджа внимания, Меван положил на лоб женщине ладонь и принялся расспрашивать про самочувствие. Дана побежала на кухню за вином и новым угощением.

— Позволь спросить, — не выдержал Ваадж.

— Конечно, — повернулся Меван.

Беловатые глаза уставились на чародея, которому вдруг стало не по себе. Он нахлобучил шляпу и поднялся.

— Мне уже пора, засиделся. Но не могу не задать вопрос: можно ли узнать твой метод лечения?

— Лечения чего? — спросил Меван, смотря мимо Вааджа.

— Крабовой болезни.

Лекарь отбросил со лба непослушные кудри, кивнул Белле и подошел к камину. Его движения показались Вааджу кошачьими и… И было в них еще что-то непонятное, мучительно знакомое. Ваадж даже тряхнул головой, словно пытался вспомнить.

— Древнее учение, — глядя в огонь, сказал Меван. Его руки задвигались, но женщины и маг, к которым он стоял спиной, не видели этого. — Очень древнее.

Ваадж быстро поклонился Белле и Дане.

— С вашего позволения, сударыни. Спешу, очень спешу. Буду рад, — быстрый взгляд на чуть сгорбившуюся фигуру Мевана, — передать её величеству, что тебе лучше, госпожа Белла… Всего хорошего, доктор. Надеюсь, еще побеседуем о лекарском искусстве.

Немного удивленные такой спешкой, женщины попрощались с магом, а Меван повернул голову, устремив на Вааджа взгляд своих необычных глаз.

— Прощай, господин чародей.

Очутившись, наконец, на улице, Ваадж быстрым шагом завернул за угол, негромко свистнул. Из тени бесшумно появился неприметный человек в сером плаще. Оглянувшись, он поманил чародея в переулок. Маг вздохнул и последовал за теневиком.

— Итак? — спросил Эниох, морщась от запаха мочи, которой пропахла обшарпанная стена, возле которой он стоял. Приведший чародея Мгер, подобострастно склонившись, мелкими шажками отошел в сторону и присоединился к еще двум теневикам в таких же серых одеяниях, что и он.

Ваадж долго смотрел на свои ногти, сжимая и разгибая фаланги пальцев. Эниох раздраженно наблюдал за чародеем.

— Долго еще ты будешь разглядывать пальчики, господин маг? — не выдержал он, наконец. Бегающие глазки офицера рассерженно застыли на его круглом лице. — Учуял что-нибудь?

— Я не сторожевой пес, чтобы учуять, — поднял голову Ваадж. — По этой части ищи специалистов у себя, друг мой.

— Конечно, — усмехнулся Эниох, снова морщась. — Ормаз всемогущий, ну, что за вонь! Проклятая чернь…

— Передашь Гастону, — быстро заговорил Ваадж, пряча руки в складки щегольского плаща, — что я пока не могу сказать ничего определенного.

— Вот как? — разочарованно протянул теневик. — Выходит, зря ходил?

— Не зря, мой наблюдательный слуга трона, не зря. Есть у меня кое-какие мысли и подозрения…

— Замечательно, когда есть подозрения, — заключил Эниох. — Тебе нужны еще мои люди?

— Что? — поднял голову Ваадж.

— Ты, что, спишь, достойный чародей? Я говорю: отпустить ли моих людей? Мгер останется в любом случае.

Один из теневиков между тем отошел вглубь переулка и, задрав пояс, принялся отливать на потрескавшуюся стену. Эниох выругался сквозь зубы. Ваадж улыбнулся.

— А ты говоришь, простолюдины, друг мой! Отпусти всех, кроме Мгера и его группы. Я…я, пожалуй, предприму кое-что.

— Да? — с любопытством переспросил Эниох, наблюдая, как разъяренный Мгер охаживает ногами ничего не понимающего теневика, того, кто только что так славно облагородил видавшую виды стену.

— Да, — задумчиво подтвердил чародей.

— А может, — прищурился теневик, — возьмем девку за вымя да хорошенько допросим, а? От одного только вида славных щипчиков у нее живо язычок развяжется. Что скажешь?

Но Ваадж ничего не сказал. Лишь взглянул на округлую физиономию Эниоха. Улыбнувшись, покачал головой. У противоположной стены Мгер диким шепотом продолжал внушения насупившимся агентам, а с верхнего этажа какая-то женщина выплеснула целый таз помоев.

* * *

Мзумский солдат скорбно взглянул на посветлевшее небо над деревьями. Скоро, скоро его сменят. Как же медленно плетется кудианово время! Часовой отложил заряженный арбалет и потянулся. Выспится, и в лагерь, к шлюхам с телег! А то это же можно сдохнуть со скуки, охраняя сон господский! А что еще можно тут охранять, в этом городишке? Враг затаился в Ашарах с порватым крест-накрест задом, нескоро очухаются, козодрючеры…

Шорох заставил солнечника замереть. Развернувшись на месте, он пригнулся, подтянул к себе самострел и принялся всматриваться в морозный туман. Снова мокрый снег, поглоти его Пламя! Опять сержант будет гонять, старый пердун…

Шорох повторился.

— Кто здесь? — выкрикнул солдат и резко, протяжно свистнул.

Ответного свиста с соседнего поста он не дождался. Не успев удивиться этому странному обстоятельству, арбалетчик повалился в снег с проткнутым горлом. Свист стрелы был последним звуком в его жизни.

Из-за деревьев появились тени. Десять, пятнадцать, двадцать. Они бесшумно обошли труп часового. Замыкавшие оттащили тело в кустарник, присыпали снегом. Те, что шли впереди, рассыпались между деревьями, и принялись осторожно спускаться вниз по горе. Еще несколько елей, и вот он — Даугрем, длинная змея, тянущаяся вдоль побережья. Кое-где горят тусклые фонари, тревожно каркает ворон, а с промозглого светлеющего неба сыплются снежинки.

Стремительной тенью из-за ближайшего дома поднялся человек, упал на колено перед высоким рыжебородым человеком в меховой накидке ыга, с несколькими заячьими хвостами на плечах.

— Говори, — велел бородач на языке аыг, нетерпеливо скривив губы. Его черные глаза угрожающе прищурились.

— Нужно спешить, повелитель Яндарб, — зашептал ыг-разведчик. — Мы убрали посты, но скоро мзумцы обнаружат и тогда…

— Заткни свою вонючую пасть, — прохрипел бородатый, взмахивая рукой. Взметнулись в воздух заячьи хвосты. — Где они держат Бадра?

Когда склонившийся к самой земле ыг закончил доклад, предводитель оскалился, повернулся к остальным.

— Делаем все, как условлено. Мзумскую погань резать только в том случае, если нет другого выхода. Главное — вытащить Бадра. Тот из вас, кто попадется, пусть не надеется на помощь. Ясно?

Угрюмые бородатые лица дружно кивнули в ответ.

Яндарб молча стал спускаться, положив на плечо огромный топор. Далеко наверху, чуть ли не под самыми рыхлыми серыми тучами парил сокол. Зоркий взгляд птицы сразу заметил множество темных точек, двигающихся на бело-серой земле. Зайцы? Сокол не умел считать, лишь взмахнул крыльями, и, поймав новый воздушный поток, продолжил величественно парить на миром добычи.

* * *

Аристофану не спалось. Впоследствии он часто вспоминал эту бессонную ночь и задавал себе вопрос, какая же неведомая сила не позволила ему тогда уснуть.

Достойный лакей промучился почти до самого утра, но так и не сомкнул глаз. Наконец, сбросив ногами одеяло, он сел на кровати. Из соседней комнаты доносился храп Мурмана. Аристофан некоторое время прислушивался к могучим перекатам, покачал головой, пробормотал что-то насчет «организма светлейшего», и поднялся, шаря вокруг себя в поисках огнива. Через запотевшее стекло окна уже пробивался тусклый призрачный свет: начинало светать.

— Надо на кухню идти, — решил Аристофан, — готовить завтрак светлейшему. А то проснется и давай орать, знаю я его… Обжора тот еще. Куда же огниво запропастилось? Ах, вот оно, под кроватью!..

Щелк, еще раз…Ах, Ормаз, что же это такое, а? Не зажигается никак… Отсырело? Аристофан нахмурился, глубоко вздохнул, и у него, наконец, получилось: кресало высекло искру из кремня, а сноп ярко-оранжевых искр поджег трут. Он зажег свечу, повернулся, да так и замер с открытым в бесшумном крике ртом.

— Тихо, едрит твою жизнь! — яростно зашептал тевад Мурман, молниеносным движением подскакивая к слуге и закрывая тому рот своей огромной лапищей. — Всё? Можно отпускать руку? Ну?!

Несчастный Аристофан нашел в себе силы кивнуть. Тевад задул свечу, подкрался к запотевшему окну. Затем подтянул белые подштанники и бесшумно бросился к дверям. Усиленно глотавший слюну Аристофан выдохнул, дрожащими руками нащупал пояс, что висел на табуретке, извлек из ножен кинжал и встал по другую сторону дверного косяка. В тусклом свете дребезжащего рассвета лицо тевада со свисающими усами показалось ему таким страшным, что лакей задрожал еще сильнее.

Мурман поднял руку, подавая знак. Дверь со скрипом приоткрылась. Аристофана затрясло. Скрип, еще, еще. Показался арбалет, затем чья-то рука, держащая оружие. Свист, и болт с хищным треском вонзился в белеющую кровать Аристофана. Лакей прижался к холодной стене, обливаясь потом. Вот, вот сейчас светлейший бросится на убийцу… Но Мурман не двигался. Ничего не понимающий Аристофан тщетно искал глазами взгляд тевада. И лишь когда в коридоре раздались новые шаги, слуга все понял и с такой силой сжал рукоять кинжала, что потемнело в глазах.

Дальше все происходило как во сне. Яростно взревев, тевад Горды ринулся вперед. Белые подштанники, словно молния, обрушились на четверых незнакомцев в меховых накидках. Ыги, ыги! Но как же, как… Аристофан попятился к окну, но затем, воззвав к Ормазу, ринулся на помощь своему господину.

— Святой Ормаз и Дейла! С нами боги, ха!!!

Мурман завертел мечом над головой, отбил удар ближайшего ыга, подпрыгнул, словно молодой баранчик, и, яростно зарычав, воткнул лезвие прямо в глаз врагу. Демонически захохотал, выдернул. Кровь забрызгала его белые штаны, но Мурман уже бился с тремя ыгами, похожий в темноте на демона смерти.

— Светлейший! — крикнул Аристофан, обрушивая на крайнего горца удар кинжалом и тут же опасливо отскакивая в сторону.

— В окно! — крикнул Мурман, — лезь в окно, беги за помощью!

Аристофан сдвинул брови, мотнул головой и снова бросился вперед. Один из ыгов, одноглазый бородатый воин, припал на колено, изящно ушел от удара тевадского клинка, развернулся на каблуках и пошел на лакея с поднятым топором.

— Беги, твою мать в дупло!!

Аристофан попятился, чуть не опрокинулся на спину, затем повернулся и бросился к окну. Ыг взвыл от ярости и метнул топор. Как раз в это мгновенье неуклюжий лакей споткнулся и растянулся на полу, больно ударившись не до конца зажившим плечом о табуретку. Топор со свистом пролетел над его головой и с треском разбил окно. С переливчатым звоном посыпалось стекло. Новый рев Мурмана. Звон оружия. Аристофан поднялся, подбежал к подоконнику. Свело спину от одной мысли, что ыги метнул новые топоры, мечи, кинжалы. Удар…боль…и всё…

Но ыг, которому так не повезло со своей жертвой, больше и не помышлял о лакее. Он был занят тем, что отбивался от наседающего мзумца в подштанниках. Два ыга скорчились в лужах крови, третий подскользнулся и рухнул на пол. Завизжал, но тут же захрипел, задергал ногами — Мурман одним движением меча вспорол ему шею. Аристофан выбрался во двор, спрыгнул в снег. Оглянулся на разломанные створки окна и помчался по улице, отчаянно вереща:

— Тревога! Нападение! Ыги! На помощь!! Помогите!!

Навстречу уже бежали арбалетчики и солдаты из отряда Мурмана. С грохотом и ржаньем примчался какой-то рыцарь в одной рубашке и с палицей в руке. Осадил коня возле Аристофана.

— Где? — выкрикнул незнакомый рыцарь с непонятным акцентом.

Аристофан лишь махнул рукой, указывая в сторону дома, где они ночевали. Всадник сдвинул брови, но не двинулся с места.

— Аристофан, твою мать! — услышал слуга сварливый голос тевада. — Пока ты кого-то позовешь на помощь, я уже Ашары приступом возьму, баран ты этакий!

На Мурмана было страшно смотреть. Весь в крови, в одних подштанниках, черных от крови. Царапины на плече и руках. Рассеченная бровь. Аристофан охнул и подскочил у теваду. Тот отмахнулся, сплюнул в снег. Вытер кровь тыльной стороной руки. Смерил взглядом рыцаря и обступивших его солдат.

— Ну, докладывайте обстановку, олухи!

— С кем имею честь? — высокомерно осведомился рыцарь, подбоченившись. Аристофан рассмотрел его внимательнее. На могучих плечах всадника сидела крупная, гладко выбритая голова. Лишь сзади свисала небольшая рыжеватая косичка. Чуть раскосые серые глаза смотрели надменно, а крючковатый нос с хищными ноздрями словно нюхал воздух, на манер волка.

— Представься первый, господин баррейнец, — властно проговорил Мурман. Аристофан вздрогнул. Баррейнец! Вот откуда акцент.

Рыцарь несколько мгновений смотрел на мзумца, поигрывая палицей. Мимо бежали солдаты. Где-то испуганно завывала женщина. Надрывались собаки. Интересно, подумал Аристофан, почему псы не учуяли ыгов?

— Лев Аскерран, сын Столпов Баррейна, — заговорил, наконец, всадник, — из рода Великих Львов, Повелителей Темного Моря.

Аскерран умолк, вопросительно глядя на тевада. Тот фыркнул.

— Мурман, тевад Верхнего тевадства, гамгеон Горды и прочая и прочая. Ты удовлетворен, Лев Аскерран? Ради всех богов, давай быстрее! Вы, баррейнцы даже в пасти Кудиана будете все формальности соблюдать?

Баррейнский рыцарь повел плечами и соскочил на землю. Аристофан услужливо взял поводья черного жеребца. К его удивлению и вопреки всем слухам про высокомерность южан, Аскерран благодарно кивнул.

— Я — представитель Столпов Баррейна в торговом доме Барра в этом замечательном городе, — рыцарь резко вскинул голову, и косичка потешно взлетела над плечами. — Услышав шум и крики, выскочил во двор. Вынужденно принял командование мзумскими солдатами.

— Четверо вонючих ыгов пытались прирезать меня с Аристофаном, — скривился Мурман, — но я им жопы на головы натянул, уф!

— Беспримерная храбрость делает тебе честь, тевад Горды, — поклонился баррейнец.

— Еще бы, мой друг с Юга, — саркастически усмехнулся наместник. — Ведь я — наихрабрейший тевад из всех живущих.

Подбежал запыхавшийся солдат, вытянулся перед Мурманом. Вид у него был неважный: грязная одежда, темные кровавые пятна на штанах, и свежая царапина поперёк лба.

— Говори, — вздохнул тевад.

— Светлейший, отряд ыгов проник в город с севера и…

— Я предупреждал Антана, предупреждал! — яростно сплюнул Мурман.

— …несколько десятков, не больше, светлейший тевад. И они…они…

Солдат испуганно втянул голову в плечи. Мурман засопел. Вместо солдата ответил Аскерран.

— Основная группа атаковала ваши посты по всей северной линии города. Затем было осуществлено нападение на дом, в котором держали пленного.

— Что?! — взревел Мурман.

— Нам удалось лишь настичь прикрывавших отход смертников, — залепетал солдат. — Посекли их всласть, ваше тевадство, ага!

— Ага?! Ага, ты, бараний хер?! Взяли кого живого? Нет?! А-а-а… — Мурман схватился за голову. — А-а-а, козодрючеры сраные… безмозглые…

Мимо протарахтела телега, которой управлял испуганный эр в потертом полушубке. Два солдата с плохо скрываемой радостью принялись забрасывать его вопросами, изредка оглядываясь на разъяренного тевада.

— Где Антан? — спросил Мурман, опершись о меч. — Аристофан, да отойди ты со своей вонючей тряпкой! Отойди, я сказал, едрит твою мать!!

— Гамгеон с охраной проверяет посты на южной и восточных окраинах, — улыбнулся Лев Аскерран. — Южное направление это море. Господа солнечники опасаются вражеского десанта?

— Достойный Лев весьма проницателен, — сузил глаза Мурман. — Передо мной бывалый воин, э?

Баррейнец снова поклонился. Аристофан снова подступил к теваду с тряпкой, вымоченной в чаче, который удалось добыть у одного из солдат. В этот раз тевад покорно вытерпел, пока лакей протирал его царапины и разбитое лицо. Лишь зашипел, когда чач стал разъедать ранки. Какой-то арбалетчик притащил меховые накидки, одну из них набросил на плечи тевада. Вторую забрал себе синющий от холода Аристофан. Что касается рыцаря из Барры, то он от одежды отказался.

— Смею предположить, господа, — произнес Лев Аскерран чуть погодя, — непростой был у вас пленник, раз уж ыги решились на столь дерзкий рейд.

— Это и барану понятно, — проворчал Мурман, крутя ус.

— А я, — поклонился рыцарь, — могу лишь восхититься дерзновенностью плана противника, замечательно спланированной атакой и его храбростью!

Чуть прищурив левый глаз, Мурман долго рассматривал баррейнца. Затем медленно кивнул.

— Ты прав, достойный Лев. К сожалению… Аристофан? Я голоден! Господин рыцарь, приглашаю тебя позавтракать. Утро удалось на славу, твою мать!

* * *

— Отец! — с трудом шевеля разбитыми губами, проговорил Бадр, радостно смотря на Яндарба, который, расставив ноги, разглядывал молодого ыга, опершись о топор. — Я знал…знал, что ты не покинешь меня!

Вождь ыгов высморкался в снег, отдал топор стоявшему рядом воину. Затем медленно подошел к сыну, отвел руки поддерживающих его горцев, размахнулся и влепил Бадру затрещину. Молча наблюдал, как тот со стоном пытается подняться. Затем еле заметно кивнул. Два дюжих воина подскочили к Бадру, подняли его на ноги.

— Отец… прости меня…

Яндарб приблизился к Бадру вплотную, и тихо произнес, смотря сыну в глаза.

— Как ты мог сдастся живым, как? Сын вождя Клана Дубравы, гордость и надежда народа Ыг, как ты мог, я спрашиваю тебя?

Бадр осторожно тронул кончиком языка разбитую губу, скривился от боли. Его отец отвернулся, презрительно сплюнул. Посыпался крупный снег, с ближайшей ели с карканьем взлетел ворон. Ыги окружили Бадра, угрюмые бородатые лица молча глядели на опустившего взор юношу. Пахло потом и шкурами.

— Я получил удар по голове, отец! Иначе бы я никогда…

— Покажи.

По знаку вождя один из ыгов резким движением наклонил голову Быдра. Тот стиснул зубы, но сдержал стон. Яндарб быстро осмотрел макушку сына. Сдвинул брови.

— Что ж, — проговорил он, наконец, — рана запекшаяся, нанесена не позже, чем вчера. Ты говоришь правду.

Заскрипел снег. Из всех один лишь Бадр повернул голову в сторону шума. Притащили пленника со связанными за спиной руками. Тот скулил от страха. Яндарб стремительно развернулся и обрушил удар топора на несчастного. Разлетелись ошметки крови и мозга. Человек уткнулся в снег, пару раз судорожно дернулся и замер. Бадра трясло. Кто-то из воинов громко схаркнул. Еще один оценивающе защелкал языком.

— Презренный пёс бежал, оставив товарищей, — сверкнул глазами Яндарб, опуская топор в сугроб и очищая комом снега лезвие. — Которые погибли, жертвуя собой ради твоего спасения, сын!

Бадр закрыл глаза.

— Всё не так плохо, храбрый Яндарб! — раздалось на элигерском языке.

Приятный голос исходил от неожиданно появившегося высокого человека со скрытым капюшоном лицом. Темный плащ был так плотно застегнут, что, казалось, ткань повторяла каждый изгиб тела. Ыги молча расступились перед незнакомцем, который, приподняв полы плаща, переступил через труп, и остановился перед Бадром.

— Благородный Элан, — проворчал Яндарб, — знал, что ты рядом, но не думал увидеть тебя так скоро.

— Неужели? — Элан откинул капюшон. Его красивое лицо с орлиным, с горбинкой носом, неожиданно осветилось улыбкой. — Я не один, друзья-ыги.

Элан показал глазами на лес. Бадр вздрогнул. Не иначе, элигерцы держат их всех на мушке. Яндарб расхохотался.

— Элигерцы делают нам честь своим доверием! Сколько у тебя людей, Элан?

— Достаточно, вождь.

— Не сомневаюсь, элигерец.

— Скажи, — почти ласково поинтересовался Элан, — почему ты называешь меня элигерцем таким тоном, словно чужестранца какого.

— Потому что твоя милость — элигерец, а я — ыг!

Воины одобрительно зашумели. Бадр оперся о руку ближайшего ыга и со стоном опустился на пень. Кости целы, слава всем дэвам…

— Разве Ыга — не часть Элигера? — улыбнулся Элан.

Яндарб поднял руку, и ворчащие ыги умолкли. Вождь гордо взглянул на элигерского рыцаря.

— Ыга — свободная провинция! И пусть твой император не думает, что мы его презренные слуги.

— Конечно, — поднял руки Элан Храбрый. — С твоего позволения, перейду к делу. Большой отряд барадов вскоре присоединится к тебе, достойный Яндарб.

Вождь ыгов уставился на элигерца, раскрыв рот от изумления. Остальные переглядывались в полном замешательстве. Бадр не выдержал:

— Барады? Эти зловонные псы?! Уж не накурился ли ты дури, элигерец?

Элан Храбрый помолчал, зябко передернул плечами. И, когда напряжение достигло кульминационной точки, очень тихо пояснил:

— Как вы знаете, готовится операция, секретная операция. Её детали я не могу пока рассказать полностью. Храброму народу ыгов отводится важная роль, очень важная! Но без помощи извне, без совместных усилий, мзумцев не победить. Я знаю, насколько у вас сложные отношения с барадами и…

— Отношения?! — наконец, пришел в себя Яндарб. — Отношения, говоришь ты, элигерский хлыщ?

Элан повернул на вождя окаменевшее лицо. Бадр не поверил собственным глазам, когда отец отвел взгляд.

— Не испытывай моё терпение, ыг, — с плохо скрытой угрозой проговорил Элан, снова накидывая капюшон. — И выбирай впредь выражения, а не то…

— А не то — что? — недобро надыбился Яндарб, хватаясь за топор. Его воины снова заворчали, подступили ближе. Элан усмехнулся.

— А не то я взмахну рукой, и каждый из вас получит по хорошему болту в зад.

Наступила тишина. Крупные снежинки весело кружились над головами тяжело дышащих ыгов. Бадр с трудом поднялся со своего пня, оттолкнул закрывавших ему обзор воинов.

— Давайте не будем грызться, словно голодные волки, — с трудом выговорил он. — Отец, позволь сказать…

Яндарб дрожал от гнева. Его черные глаза еще некоторое время рыскали по деревьям, словно выискивая невидимых элигерских лучников. Но, в конце концов, его губы скривились, и вождь сказал, словно выплюнул:

— Ну, говори, сын. Умное слово может от всякого исходить и быть полезным.

Бадр оттолкнул руки попытавшегося помочь ему воина. Проковылял по снегу к скрестившему руки на груди Элану.

— Клянусь всеми горными дэвами, — сказал Бадр, не сводя с элигерца пристального взгляда, — господин рыцарь дело говорит. Разве стали бы барады объединяться с нами, если б оно того не стоило, а? Верно я говорю, ыги?

Лишь два или три горца что-то пробурчали в бороды. Но Бадр не смутился.

— Надо полагать, достойный рыцарь посвятит нас хотя бы в некоторые детали плана?

Элан с интересом взглянул на юного ыга.

— Твоя речь грамотна, молодой воин. Учился в Элигере?

— Неважно, — вмешался Яндарб, — сын прав: раз уж есть план — выкладывай, элигерец!

Элан Храбрый извлек из плаща кожаный туб, опустился на корточки перед пнем. Смахнул ладонью снег, извлек из туба свиток и развернул его. Яндарб, Бадр и еще несколько старших воинов столпились вокруг рыцаря, который долго говорил, указывая на карту и что-то показывая в воздухе. Ыги сосредоточенно хмурились, молча внимая Элану. Лишь Яндарб часто переспрашивал, словно стараясь убедиться в том, что он все правильно понял.

— Предлагаю вашему отряду разделиться, — выпрямился элигерец.

— Клянусь дэвами! — сверкнул глазами Яндарб. — Для чего?

— Одновременная атака требует не только значительных сил, — устало пояснил Элан, — но и тщательного продумывания каждой детали, господа горцы. Или ваш друг Влад воображает, что войска Директории пойдут в наступление вместо него?

— Влад Картавый? — Яндарб смачно сплюнул в снег.

— Вижу, это имя вызвало твое искреннее уважение, вождь.

— Дэвы, где ты берешь эти словечки, элигерец? После разговора с тобой хочется блевать.

— Рад, — засмеялся Элан, — что мои старания не проходят даром. Но вернемся к делу.

Выслушав, Яндарб долго щипал бороду, опершись о топор. Бадр не сводил глаз с карты. Дэвы, а ведь и вправду может получится. Если только…

— Мзумцы стоят у Ашар, — поднял голову юноша.

— Верное замечание, — кивнул Элан.

— Душевный Отряд и основные силы Влада заперты там, словно крысы. Как они смогут прийти на помощь?

Элан с улыбкой свернул свиток. Мгновение, и туб исчез в складках щегольского плаща. Затем элигерский агент стал прощаться. Взбешенный Бадр раскрыл было рот, но рыцарь предупреждающе поднял руку в перчатке.

— Не горячись, доблестный воин. В ближайшее время вы все узнаете. Прощайте же, и…

Элан обвел взглядом ыгов. Озорная улыбка неожиданно появилась на его лице.

— … и до встречи на поле боя! Слава Элигеру!

Угрюмое и презрительное молчание — вот и все, что он «услышал» в ответ. Еще раз коротко поклонившись, Элан направился прямо в лес. Он с достоинством вышагивал по снегу и ни разу не оглянулся. Но даже если бы и повернул голову, то увидел бы неподвижно смотрящих ему вслед ыгов.

Скрывшись за деревьями, рыцарь остановился. Снял перчатку, щелкнул пальцами. Не меньше дюжины лучников в белых плащах вышли на тропу. Даже лица были закрыты белым тряпками. Элигерец кивнул солдатам, те окружили его, и группа двинулась на запад. Поскрипывал снег под подошвами сапог, ветер кружил снежинки причудливым танцем. Тревожно каркали вороны, словно серое и мрачное небо давило на них необъятной рыхлой массой.

Подняв голову, Элан выслушал подбежавшего к нему лучника. Коротко кивнул и стал ждать. Солдаты мгновенно разошлись, словно стая рыб, исчезли, слились с белым саваном леса. Лишь два спутника остались рядом с Эланом. По левую руку стал Шест — коренастый воин с бритой головой и огромным топором за поясом. С другой стороны замер высоченный великан Артар, кряжистый усач с широченными плечами и колючим взглядом.

— Уберите руки с оружия, — сказал Элан очень тихо. — Или думаете, оно вам поможет?

Артар и Шест переглянулись.

— Ворон только пугать, — продолжал Элан, не сводя взгляда с появившейся перед ними фигуры. Вышедший из-за дерева черноволосый и статный человек приветливо кивнул, чуть качнув тщательно завитыми кудрями. А ведь обычно каджи в капюшонах ходят. И холода не чувствует, подумал Элан. Свет Элигера, что он вообще может чувствовать, этот…

— Приветствую славного и бесстрашного Элана, — певуче заговорил черноволосый. Его большие карие глаза со странной бледной поволокой взирали на элигерца с приязнью и искренней открытостью. — Счастлив снова видеть тебя и твоих храбрых воинов.

— Тоже безмерно рад, — соврал Элан, небрежно кланяясь. — Достойный Нестор лично почтил визитом.

Глаза с поволокой вспыхнули, чуть сощурились. Хорошая же у колдуна иллюзия, думал Элан, придав лицу самое благожелательное выражение, которое было в его силах. И взгляд, этот кудианов взгляд, словно пытающийся выпить твою душу.

— Искренность делает тебе честь, рыцарь, — легкая насмешка тронула тонкие губы Нестора. — Что же, наши друзья ыги готовы? Воспылали ли их сердца храбростью и решимостью?

— Воспылали, — подтвердил Элан.

— Отрадно слышать, — проговорил Нестор. — Все мы действуем сообща, не так ли?

«Конечно, сообща, кадж. Император решил, что ты и твои сородичи наши союзники. Свет Элигера да спасёт нас от таких друзей!»

Вслух Элан сказал:

— Насколько я понимаю, достойный Нестор присоединится к той части ыгов и барадов, которой будет командовать наш друг Яндарб?

Кадж кивнул.

— Все верно, господин рыцарь. Правда, вождь барадов, он…

— Понятно, — нахмурился Элан.

— Всегда восхищался твоим складом ума, — тихо сказал Нестор. Взгляд каджа скользнул по Артару и Шесту, заставив последних опустить глаза, как маленьких детей. Нестор снова улыбнулся. — Пусть Яндарб и вождь барадов пойдут в атаку вместе. Для разнообразия. Разве не в бою смертельном рождается настоящая дружба?

— В бою, — подтвердил рыцарь. — И там же можно воткнуть нож в спину.

— Смотря кому, мой милый Элан! — поднял голову Нестор. Глаза каджа уставились на элигерского рыцаря. Элан сглотнул, потому что явственно видел, как в странных, с поволокой, глазах блестит темный свет, и, если бывает чёрный свет, то именно такой, как в зрачках чёрного каджа Нестора.

Элигерцам опять стало не по себе. Словно что-то невидимое зародилось в груди давящим черным камнем. Камень тянет вниз, холодит руки, легким звоном отдается в ушах, а в душе растет странный, непонятный страх. Нестор отвернулся. Шумно выдохнул воздух Артар. Прикусил губу Шест.

— Сын вождя Бадр, — глухо заговорил Нестор, не сводя глаз со ствола ближайшей ели, — возглавит другое направление. Как и оговорено нами, господин рыцарь. Готовы ли твои люди и средства доставки?

— Давно, достойный Нестор.

Казалось, кадж полностью ушел в разглядывание ствола дерева. Элигерцы неподвижно стояли вокруг него. Поднявшийся ветер развевал полы их отороченных мехом плащей, яростно дул на задумавшегося Нестора, но красиво уложенные волосы каджа почти не шевелились. Иллюзия, думал Элан, щурясь от колючих снежинок. Наваждение.

— Где будешь ты, рыцарь? Надеюсь видеть тебя рядом.

После недолгого молчания Элан, чувствуя на себе пристальные взгляды Шеста и Артара, ответил:

— С основной группой, господин Нестор.

Кадж медленно повернул голову. Элан стиснул зубы. Он не опустит глаза, не опустит!

Тонкие губы Нестора сложились в улыбку. Медленным движением кадж набросил капюшон. Элан услышал странный шорох, исходящий из темного пятна, скрывающего лицо Нестора. Или это ветер свистит между деревьев?

— Ветер, — насмешливо подтвердил голос из-под капюшона. Элан вздрогнул. Церемонно поклонился. Его люди повторили это движение, как истуканы.

Когда элигерцы скрылись за все плотнеющей пеленой поднимающейся метели, кадж покачал головой. Скрестил руки на груди и долго смотрел, как снег неумолимо заметает следы троих людей.

— Всё проходит, — очень тихо сказал Нестор, — следы заметаются. Был бы след, а снег всегда найдется! Я — как снег…

* * *

Зезва стиснул зубы и закрыл глаза. Прошептал, содрогнувшись:

— Давай, курвова могила!

Отец Кондрат фыркнул и окатил Ныряльщика ледяной водой из большого деревянного ведра.

— А-а-а-а!! — заорал Зезва, бросаясь со двора обратно, в пышущую паром и жаром комнату. Плюхнулся на влажную скамью и принялся усиленно обливаться ковшем, зачерпывая горячую воду из огромного чана. Со стороны дверей донесся слабый крик, и в следующее мгновение ворвался Каспер, обнаженный и синий от холода. Правда, на поясе юноши болтался отцовский меч, и Зезва засмеялся, настолько нелепым выглядел сейчас юный Победитель. Величественно приплыл похожий на большую волосатую скалу отец Кондрат. Окатил Зезву и Каспера полным презрения взглядом и со стоном блаженства принялся обливаться водой, фыркая и взывая вперемешку то к Ормазу, то к Дейле.

Двери, ведущие на задний двор, чуть приоткрылись, и в образовавшийся проем осторожно просунул голову старый банщик Мевлуд.

— Не угодно ли пива еще, э? — спросил он по-мзумски с ужасным акцентом.

— Угодно, — грянул отец Кондрат, отдуваясь. Добавил по-душевному: — Ты, отец, на родном языке говорил бы лучше, клянусь Ормазом, ну! Не, ну ты глянь на этих слабаков, прости Дейла, а? Дрожат, словно зайцы. Ну, что за молодёжь хилая пошла? Вот в наше время…Эх!

С этим полным сожаления возгласом брат Кондрат окунул голову в воду, вытащил, оглушительно фыркнул, разбрасывая вокруг целую кучу брызг.

— А что, непонятно? — обиделся Мевлуд, хмуря сросшиеся на переносице седые и косматые брови.

— Понятно, — закивал наконец согревшийся Каспер, а Зезва, вылив на голову очередной ушат горячей воды, прохрипел:

— Заходи, Мевлуд, поговорим.

— О чём? — поинтересовался душевник, но повиновался. Осторожно присел на краешек скамьи.

— Тебе не жарко? — помолчав, спросил Зезва.

— Жарко.

— Чего тогда в одежде сидишь?

— А не пристало старому Мевлуду на людях ходить, в чем мать родила. К тому же еще гостей жду, клянусь Рощей. Или прикажете их с голой задницей встречать?

— Это кого же? — удивился Каспер.

— Увидите, — усмехнулся старик.

Скрипнула дверь. Зезва принялся искать глазами свою одежду, под которой лежал меч Вааджа. Брат Кондрат осуждающе покачал головой и снова окатил себя водой. С приветственным ворчанием, вошли два старших сына Мевлуда, высокие и широкоплечие молодцы, весьма мрачные на вид. Они тащили новый чан с поднимающимся с поверхности воды паром. Поставили свежую воду, смерили гостей тяжелыми взглядами и вышли, что-то невнятно пробурчав на прощание. В приоткрывшейся двери Зезва заметил третьего сына старого банщика — самого младшего, но такого же угрюмого и неразговорчивого, как и его старшие братья.

— Мои сынки, — не без гордости сообщил Мевлуд, — Арен, Орест и Горгиз — младшенький!

— Хорошая у тебя баня, — Зезва вытер пот со лба. — Ты вот что мне скажи. Во время проповеди…

Мевлуд напряглся, уставился на пол. Снова заскрипела дверь. Мзумцы вздрогнули. Но это был лишь Горгиз, младший сын. Недобро зыркая по сторонам черными глазами, юный душевник притащил кувшин с пивом и кружки. Поставил все это на почерневшую от времени деревянную табуретку с кривыми ножками.

— Спасибо, — поблагодарил Каспер, забравшийся на скамью с ногами. Лицо юноши раскраснелось и блестело бисером капелек пота.

— На здоровье, — выдавил из себя молодой душевник. Бросил быстрый взгляд на отца и вышел, чуть переваливаясь.

— Правая нога у Горгиза короче левой, — пояснил Мевлуд, вздыхая. — Вот и хромает.

— Это ничего, — пропыхтел брат Кондрат, — главное, чтобы голова на плечах была, а не бурдюк дырявый.

Морщинистое лицо Мевлуда расплылось в благодарной детской улыбке. Зезва глотнул пива, блаженно прикрыл веки.

— В храме, — проговорил Ныряльщик, не открывая глаз, — ты остался, хотя все твои сородичи ушли. Странно для душевника, клянусь дубом. Или, быть может, у тебя родня имеется среди мзумцев?

— Нет, — мотнул головой старик, — не имеется.

— Почему тогда остался? Проповедь тронула?

Мевлуд лишь мрачно усмехнулся в ответ.

— Оставь человека в покое, — вмешался отец Кондрат, принимая от Каспера полную кружку пива. — Ах, Дейла, какое приятное и холодное!

— Ко мне париться все ходят, — сказал Мевлуд, — и солнечники, и душевники, и эстанцы со рменами. Мхец заявится, и его попарю. Были б у него окроны. Манат баррейнский тож сойдёт!

— И гызмаала тоже? — небрежно спросил Зезва, открывая правый глаз.

— Перевертыша? — засмеялся банщик, вздрогнув. — Шутишь, мзумец, э?

— Да слухи всякие ходят, — вздохнул Ныряльщик, открыв и левый глаз. — Говорят даже, будто чуть ли не в монастырь гелкац наведывается.

— Зачем это? — удивился Мевлуд. — Монахинь за сиськи тискать, или как?

Зезва и Каспер переглянулись, засмеялись. Брат Кондрат грозно сдвинул брови, прикусив губу, чтобы не расхохотаться.

— Сказки, значит? — уточнил Ныряльщик.

Банщик поднялся.

— Господа рыцари и ты, святой отец. Мне с вами тут сидеть времени нету. Вот-вот гости пожалуют.

С этими словами старик направился к дверям. Открыв дверь, сказал:

— Как попаритесь всласть, приходите к камину.

— Непременно, — пообещал Зезва. Когда двери за Мевлудом закрылись, он наклонился вперед и зашептал: — Вот, еще один, дуб меня дери! Кого не спросишь в селе насчет оборотня, или хохочут, либо уклоняются от ответа! О чем это говорит?

— О том, что в Кеманах одни гызмаалы, — улыбнулся Каспер.

— Я не шучу, Победитель!

— Помните, ночью-то, — покачал головой брат Кондрат, — мы не спали, все ждали, вот нападут, вот в постели нам змей подсунут…

— Отче, — задумчиво произнес Зезва, — ты рассказывал, что гелкацы — хитрые бестии…

— Сам ты бестия, сын мой. Люди они, человеки, такие же как мы с вами!

— Да ладно. Я, по крайней мере, не превращаюсь в клыкастого урода и не бегаю ночью по подземельям.

— Нет, не бегаешь, — усмехнулся монах. — Но кто же эти несчастные оборотни, как не люди? Или, думаешь, зверь отпустил бы нас тогда?

— Лишь один из них, — заметил Каспер. — Второй растерзал бы, не задумываясь.

— Вот тебе, святой отец, — проворчал Зезва, — вечный бой между добром и злом, а?

— Глупец! — выпучил глаза отец Кондрат. — Трижды глупец! Пойми, наконец, нельзя делить мир на белое и черное, красное и зеленое, синее или желтое!

— Разве? Вот ты же поделил, отче. Глянь, сколько у тебя цветов: и желтый, и красный с зеленым!

Кондрат негодующе взмахнул руками.

— Сколько мы уже знакомы, Зезва, но я не перестаю тебе удивляться. Ты постоянно ищешь подвох, вечно стараешься подловить собеседника, Ормаз свидетель!

Ныряльщик вздохнул.

— Хотел бы я стать восторженным идеалистом вроде тебя, святой отец, — Зезва хотел еще что-то добавить, но помрачнел, опустил голову.

Каспер отставил недопитое пиво, опустил ноги на пол.

— Пойдемте к камину? — спросил он. — Любопытно глянуть, кто там пришел еще к Мевлуду. Может, сам отец Виссарий пожаловал!

— Вряд ли, — прогудел брат Кондрат, поглядывая на мрачного Зезву, — его святейшество прибыло только что, да еще и в сопровождении джуджей Геронтия Огрызка! Ормаз Всемогущий, встретились по дороге!

— Думаете, он теперь у отца Андриа? — поднял голову Зезва.

— Уверен, сын мой. Разговаривают о делах мирских.

Ныряльщик задумчиво взглянул на монаха. Улыбнулся, тряхнув мокрыми волосами.

— Курвин корень, хватит уже тут сидеть, сваримся же, как курицы! К камину! Где мои штаны?

* * *

Тени горящих свечей лениво плясали на старинном образе Ормаза. Грозный бог сурово взирал на смертных потрескавшимися от времени глазами. Отец Андриа поправил погнувшуюся свечу, которая вот-вот могла упасть, опасно накренившись под тяжестью застывшего воска. Настоятель протянул руку, прикоснулся кончиками указательного и среднего пальцев к уголку образа. Не оборачиваясь, тихо произнес:

— Так рад, что ты приехал, дорогой брат.

Отец Виссарий осенил себя знаком Дейлы, поднялся с колен.

— Взаимно, любезный брат мой, взаимно! — старец Рощи повел плечами. — Прохладно в храме.

— Разве? — повернулся Андриа. Виссарий вздрогнул, потому что в полумраке ему почудилось, что на месте рубцов с лица настоятеля смотрят не него тёмно-красные глаза.

— Возможно, я просто мерзляк, брат.

Они помолчали. Отец Виссарий не сводил глаз со спокойного лица двоюродного брата. Вздрогнул, когда тот проговорил, улыбнувшись:

— В глазах твоих печаль и раздумье, брат мой.

Виссарий опустил голову. Слепой видит получше зрячего, подумал он. Впрочем, он уже давно перестал удивляться этому.

— Я слышал, — осторожно начал он, — что Мзумская Кафедра собиралась прислать…

— Собиралась, брат мой. Но это не та тема, которую ты приехал обсудить! — Андриа повернул обезображенное лицо, и тени заиграли на красных рубцах. — Говори же.

— Хорошо… — отец Виссарий погладил бороду. — Я привез тебе мир.

— Мир, — повторил настоятель.

— Именно мир, брат мой. Святая Роща и старцы скорбят, ибо льётся кровь невинных душевников.

— Только ли Душевный народ страдает, Виссарий?

— Нет, но наши мысли должны быть рядом с детьми Рощи! Посуди сам, милый брат: мзумцы огнем и мечом прошлись по нашей земле…

— Это и их земля тоже.

— …жгут, убивают, насильничают!

— Ыги и солдаты Душевного Отряда тоже.

Отец Виссарий побагровел, но в который раз опустил глаза, едва слепой настоятель обратил к нему изуродованное лицо.

— Ты говоришь, как солнечник, — прошептал, наконец, Виссарий.

— Я говорю, как человек! — повысил голос Андриа. — Где твой мир?

— Скоро всё изменится, брат! Скоро, очень скоро…

Одна из свечей неожиданно потухла, повеяло холодом, словно зимняя стужа на несколько мгновений воцарилась в древнем храме. Ошеломленный Виссарий обернулся на шум. Уставился на толстого монаха, вопросительно взиравшего на отца Андриа.

— Брат Севдин, все в порядке, ступай.

Монах бросил на отца Виссария недобрый взгляд и удалился. Холод исчез так же неожиданно, как и появился. Не ища, Андриа снял огарок свечи, повертел в пальцах, затем бросил в деревянный ящичек.

— Сквозняк…

Виссарий угрюмо теребил бороду.

— Ты не всё сказал, брат.

Старец Рощи вздрогнул, но отрицать не стал:

— Не всё, Андриа. Ты — мой родич, я не могу, не имею права не призвать тебя: помоги же своему народу!

— Как же это сделать? — тихо спросил настоятель.

— Ты знаешь, как!

Отец Андриа покачал головой.

— Не проси невозможного, милый брат. Разве нескольких моих отказов недостаточно, чтобы ты перестал обращаться ко мне с одним и тем же?

— Я надеялся, — горячо возразил Виссарий, — что ты одумаешься. Надеялся, потому что нет у нашего народа более достойного священнослужителя! Кто, кроме тебя, мог бы стать предстоятелем церкви Народа Души!

— Предстоятелем? — горько усмехнулся отец Андриа. — Снова ты за своё, брат…

— И слухи, эти ужасные слухи, — Виссарий спрятал руки за спину, отступил на шаг. — Я не хочу, не могу им верить! Жуткие слухи ходят про Кеманский монастырь.

— Людям свойственно сплетничать, Виссарий.

— А исчезновение мытаря в прошлом месяце? Что это, по-твоему?

— Он мог свалиться в пропасть, или напороться на голодных волков.

Отец Виссарий осторожно положил руку на плечо настоятеля. Андриа чуть вздрогнул. Виссарий убрал руку, чуть поколебавшись.

— На волков или кого похуже, — проговорил он. — Осенью нашли растерзанное тело ростовщика Ваила. Народ шепчется, что это оборотень, гызмаал! Конечно, ни мытарь, ни Ваил особой любовью не пользовались, но…

— Так может, их недруги погубили?

— Хорош недруг, — вскричал Виссарий, — раз вырывает кусок мяса из горла жертвы!

— Да, — опустил голову Андриа, — ужасный случай.

— Эры перепуганы, слухи уже добрались в Даугрем. Страх повсюду, в каждой корчме, в любой харчевне…

— Ты ходишь по кабакам, милый брат?

— Хожу! Редко, но хожу. Ибо старец Рощи должен быть рядом с людьми. Страждущие должны всегда получать…

— Я думал, ты находишься рядом со страждущими в храме.

Отец Виссарий поднял голову вгору, его взгляд скользнул по еле видным в сумраке картинам и образам на куполе храма. Вздохнул и долго молчал, собираясь с мыслями.

— Знаешь, брат, — тихо сказал Андриа, — недавно один из прихожан, старый Мевлуд рассказал мне притчу… Ты слушаешь?

— Конечно, — вздохнул отец Виссарий.

Настоятель бросил в ящик очередной огарок. Царившую в храме тишину нарушала лишь неугомонная ветка ели, слабо, но настойчиво колотившая в окно.

— Срезать бы, — Андриа прислушался к тихому постукиванию, — а то поднимется ветер и… Послушай же притчу, любезный брат Виссарий! Ехал как-то по горной дороге один старый инок. У придорожной корчмы остановился, слез с лошади и принялся молиться Ормазу. А из трактира как раз молодой господин выходит — статный, красивый, рыцарским мечом опоясанный. Увидел стоящего на коленях монаха, подошел и спрашивает: «Отче, ты, я вижу, благочестив и набожен! Скажи, за грехи наказание получаешь сразу или спустя какое-то время?» Пожилой путник отвечает: «Спустя какое-то время, сын мой». И продолжил молитву. Собеседник постоял немного, задумавшись, а затем неожиданно вскочил на коня монаха и ускакал! А молитву прерывать нельзя. Когда старый монах закончил, то пошел своей дорогой, теперь уже пешком. Вдруг видит — его конь стоит у обрыва, травку щиплет, а над обрывом, цепляясь за корягу висит вор и кричит: «Ты лжец, монах! Не ты ли сказал, что не сразу грехи наказывается?» Покачал головой инок: «Да это, сынок, тебя за прошлые, за прошлые грехи». Бросился он к краю пропасти, хочет помочь, руку разбойнику протягивает, да поздно: коряга обрывается, падает в бездну грешник…

Отец Андриа приложил ладони к рубцам, закрыл их.

— Знаешь, Виссарий, я часто вижу один и тот же сон. Вернее слышу… Кто-то взывает о помощи, а я мечусь в темноте, натыкаюсь на зеркала… Звон, грохот… Кричу несчастному: «Где же ты, где?». А в ответ: «Я падаю, падаю!..»

Виссарий молча глядел на настоятеля. Вздохнул, вытер пот со лба. Откуда, почему, в храме так прохладно…

— А тебе снятся такие сны, брат?

— Нет, — вздрогнул старец Рощи.

— Счастливец… — прошептал Андриа.

На дворе поднялся ветер, и ветка с новой силой забарабанила в окно.

* * *

— На-най! — громогласно провозгласил Геронтий Огрызок, необычайно волосатый джуджа, высоко подняв ведроподобную кружку пива. — Чувства!

— Чувства! — подхватило еще три карла, громко чокаясь.

Зезва, Каспер и брат Кондрат переглянулись, но вежливо подняли свои кружки. Правда, они еще не поняли, о каких таких чувствах толкуют командир Геронтий и его офицеры, однако ж, спрашивать не стали, надеясь вскорости прояснить для себя эти таинственные призывы.

Возле весело трещавшего камина расселось четверо джуджей во главе со своим предводителем. Геронтий развалился в кресле, устроив голые пятки на маленькой табуреточке, принесенной сердобольным Мевлудом. Время от времени командир шевелил пальцами ног и щурил глаза от удовольствия. Его помощники тоже грели ноги у камина. Причем с таким видом, словно это действие являлось такой же жизненной необходимостью, как и еда с питьем. Сапоги стояли рядом — четыре добротные пары с искусно вышитыми хищными птицами на голенищах. Джуджи смаковали крепкое темное пиво и почти не разговаривали. До тех пор, пока Мевлуд не ввел в общую залу трёх мзумцев: черноволосого рыцаря, огромного монаха и тщедушного юношу со старинным мечом на поясе. Геронтий Огрызок некоторое время с кислым видом оглядывал гостей, устроившихся за столом в углу, а затем прокашлялся и пригласил их пересесть поближе к огню, сообщив при этом, что «оно, конечно, чувства, а послушать человеков всегда занятно». Что касается его офицеров, то те даже не оглянулись, всецело поглощенные пивом и шевелением пальцев ног перед огнём.

— Кхм, — кашлянул брат Кондрат, видя, что, несмотря на заявление Геронтия, джуджи продолжают молча поглощать пиво, — а что нового в славном Принципате Джув?

Карлы уставились на монаха. Зезва с трудом сдержал смешок при виде мрачных бородатых физиономий, как по команде, повернувшихся в их сторону. Каспер занервничал, заерзал на стуле.

Геронтий почесал живот, задрав рубаху. Ни дать ни взять — бородатый медведь с пивом в руке.

— Чувства! — сообщил он, начесавшись всласть. — Принцепс вроде здоров. Ест, как бык, пьет, как лошадь, трахает, как кроль. В общем, молодец!

— Приятно слышать, — вежливо поднял кружку Зезва. — А как вам в Кеманах, господа?

— На-най, мзумец! — засмеялся Геронтий.

— Э…На-най?

— Ну! — доверительно подтвердил командир карлов. — Это всё чувства.

— Понятно, — озадаченно сказал Ныряльщик. Брат Кондрат и Каспер переглядывались с недоуменным видом. Снова наступила тишина, прерываемая лишь треском камина и сопением джуджей. Наконец, Зезва снова решил наладить диалог с этими молчунами.

— Как идут военные действия?

Геронтий громко отрыгнул.

— Прошу прощения. Пиво-то — сплошные чувства! — джуджа прищурился. — Давайте-ка представимся для начала. Известно, что вежливые люди и человеки не ведут беседы, не представившись.

— Конечно, — обрадовался брат Кондрат. — А то сидим, как козы на лугу, прости Дейла.

Геронтий уставился на монаха и вдруг громко захохотал, задрав кверху кадык. Другие карлы мгновенно присоединились, и комната еще долго сотрясалась от дружного смеха.

— Ты, я смотрю, шутник, святой отец, — вытирая слезы, проговорил, наконец, Геронтий. — Коза на лугу…Уо-ха-ха, чувства, ну! Эй, хозяин!

Явился заспанный Мевлуд.

— Чач есть? — осведомился Огрызок.

— Есть, — сообщил банщик.

— Чувственный?

— Очень.

— Тащи, давай!

— Слушаю, господин Огрызок!

После того, как на столе появились виноградный чач, хлеб, сыр и ветчина с подливкой из алычи, Геронтий поднял чарку.

— Позвольте же представить моих офицеров, — он указал на коренастого даже для джуджи мрачного бородача с большой серьгой в правом ухе и диковатым взглядом нелюдимого бирюка. — Это Абессалом Весельчак, старшина арбалетчиков в моем отряде. Рекомендую.

Весельчак кивнул с таким мрачным видом, словно находился на поминках. Зезва, Каспер и брат Кондрат вежливо возвратили поклон. Каждый из них думал примерно об одном и том же: что с ними будет после смешения пива с виноградным чачем. Геронтия Огрызка, похоже, такие мысли вряд ли посещали. Командир продолжил представлять офицеров:

— А вот это, — ткнул он волосатым пальцем в широкоплечего рябого карла с косившим правым глазом, — Заал Косой, главный над топорниками. Рекомендую.

Косой ощерился, обнажив кривые зубы. Его правый глаз при этом ушел куда-то в сторону. Огрызок хмыкнул и повернулся к последнему джудже, тщедушному лысому старичку с крючковатым носом и острыми глазами охотника. — Рекомендую: начальник штаба Гус Орлонос! Ну и я, скромный слуга принцепса — Геронтий Огрызок.

— Отец Кондрат, инок, во славу Ормаза.

— Каспер, сын Алексиса.

— Зезва из Горды.

— Чувства! — завопил Геронтий. — Ну, за знакомство!

Джуджи выпили залпом, враз подобрели. Мзумцы последовали их примеру, чуть поколебавшись. Зезва услышал вздох Каспера: юноша и пиво-то пил с трудом, а тут чач.

— Ну, по второй, э? — провозгласил Геронтий, жуя ветчину с хлебом. — На-най!

— На-най!!

После третьей чарки перед глазами Зезвы уже начало понемногу двоиться, но он держался. По отцу Кондрату вообще не было заметно, чтобы он что-то пил, а вот беднягу Каспера развезло полностью. Юный Победитель уложил подбородок на подставленные ладони и закрыл глаза.

— Что ж так, молодой человек, э? — участливо поинтересовался Огрызок, разливая новые порции. — Устал, наверное.

— Наверное, — подтвердил Зезва, чувствуя, как Каспер медленно заваливается набок. Ныряльщик осторожно устроил юношу поудобнее, улыбнулся, когда тот положил голову ему на плечо. — Молодой еще, к гадости этой не привык.

— Гадости? — впервые подал голос Заал Косой, глаз которого удивительным образом теперь смотрел правильно. — Это ты про чач, человек? Ну, ты и деревенщина, клянусь носом принцепса!

— Село! — вмешался и Абессалом Весельчак, угрюмо насупившись.

Отец Кондрат незаметно ткнул Зезву локтем в бок.

— Во славу Дейлы, дети мои! Чач — напиток благородный, бодрящий и…

— Чувственный! — вставил Заал Косой.

— …чувственный, вот свидетель тому Ормаз!

Зезва отрицательно покачал головой, когда Геронтий захотел снова наполнить его чарку. Брат Кондрат величественно кивнул, и столь же величественно осушил «чувственный» напиток, вызвав уважительные взгляды джуджей.

— Зезва, — вдруг сказал Геронтий, задумчиво разглядывая большой палец правой ноги.

— Да, это я, — отозвался Ныряльщик, — ты не ошибся.

— Чувства, человеков сын! — засмеялся Огрызок. — Слышал я про тебя, брат рассказывал, как вы с отче племянников Альберта Иоса от лиходеев выручали. А братец мой, хоть и толстый как бочка, а глаз острый имеет!

— Так как вам Кеманы, господа джуджи? — вопросил брат Кондрат, чуть покачнувшись. Это был пока единственный признак, что достойный инок принял кувшин пива и почти полкувшина чача.

— Чувственное место, — сообщил Геронтий, — но слабое.

— Слабое? — вздрогнул Зезва.

— Очень слабое, человеки! — командир джуджей потянулся за новым куском ветчины. — Правда ведь, Гус? Поясни друзьям-человекам. С военной точки зрения.

Орлонос засопел, отставил недопитую чарку. Обвел мзумцев колючим взглядом, едва заметно шевеля ноздрями своего крючковатого носа. Заговорил неожиданным басом:

— Тут и пояснять нечего, если на плечах голова, а не бурдюк. Кеманы нависли над городом Даугремом. Кто владеет Кеманами, считай, владеет и городом внизу. С юга не подступишься — везде мзумские посты. С севера тоже — королевские солдаты вышли к элигерской границе. Еще южнее — море! Казалось бы, надежное место. Но, как говорил дед нашего принцепса, в железных рукавицах яйца не почешешь! Что в монастыре? Ну, стены чувственные, это да. А сама деревня? Подступи неприятель, и всё — куда народ денешь? За стены храмовские, отсиживаться? А жратвы хватит?

— Для чего нападать на Кеманы? — удивился брат Кондрат, но тут же нахмурился. — Разве что…

— Разве что, святой отец!

— Господа джуджи полагают, что мятежники решатся на штурм города? — Зезва забарабанил костяшками пальцев по столу. Подняв голову, Ныряльщик встретил спокойный взгляд Орлоноса. Зезва вздрогнул. И вправду, как у орла, стариковские глаза! — Думаете, Влад захватит Кеманы и… Ну, а смысл? Всё равно, сил не хватит, не пройдет и дня, как из Даугрема подоспеет подмога.

— Которая сейчас в Ашарах, а не в Даугреме.

— Что?

— Поставь себя на место душевников, человек.

— Ставил, и не раз, господин Гус. Курвин корень, тысячу раз ставил! И положение мое, как мятежника виделось мне всегда…

— Безнадежным? — прищурился старый карл.

— Не совсем… — Ныряльщик осторожно повел затекшим плечом. Каспер засопел, но глаз не открыл. — Влад Картавый вот-вот отправится на поклон Ламире. Старец Рощи Виссарий гостит в Кеманах, не иначе, договаривается с отцом Андриа о поддержке на грядущих переговорах с властями. О какой атаке ты ведешь речи, славный джуджа? Душевники заперты в Ашарах, лишь отдельные шайки ыгов и барадов бродят по лесам. Скоро они все померзнут или уберутся обратно в Элигер! Душевный Отряд занят обороной Ашар, у них нет баллист с катапультами, а самое главное, нет флота, чтобы подвезти артиллерию и десант, чтобы…

— Ты так уверен в этом, человек? — Геронтий Огрызок заложил руки за голову.

Зезва и брат Кондрат долго переводили взгляд с одного бородатого лица на другое. Наконец, Ныряльщик спросил, нахмурившись:

— Вам что-то известно, господа джуджи? Так выкладывайте, курвова могила!

Гус Орлонос усмехнулся в бороду, пригубил чарку.

— Нет, человеки. Мы лишь предполагаем. Прибавляем два бревна к двум бревнам, и получается у нас…

— Четыре! — мрачно вставил Абессалом Весельчак. — Четыре чувственных бревна!

Зезва Ныряльщик схватил кувшин, подержал в руке, поставил обратно.

— Невозможно, это просто не… — начал было он, но тут же умолк, задумался.

Джуджи чокались. Отец Кондрат тревожно смотрел на Зезву.

— Невозможно… — повторил тот, поднимая голову.

* * *

Крупные снежинки красиво падали на черную гладь моря. Из темноты доносились крики встревоженных воронов — верный признак близости берега. Ночная тьма, словно вязкий кисель, обволакивала несколько боевых галер без опознавательных флагов, сопровождающих целую вереницу грузовых барж. На палубе головной галеры, укутавшись в плащ, стоял высокий человек и пристально вглядывался в темноту прямо по курсу. За его спиной замер еще один моряк, терпеливо смотря в спину человека.

— Скоро? — отрывисто спросил человек в плаще, не поворачиваясь.

— Ждем сигнальных огней, господин Элан.

Элигерский рыцарь повернул голову, и тусклый свет одинокого фонаря на мачте осветил красивое лицо с орлиным носом.

— Кто встречает?

— Люди Влада, господин рыцарь.

— Командует?

— Астимар.

— Хорошо.

Элан Храбрый снова отвернулся. Морская болезнь его не мучила, в отличие от Шеста и Артара, валяющихся в каюте с самого начала рейса. Он улыбнулся. Свет Элигера, вот и моряком стал, нежданно-негаданно. Слава Директории, как же…

— Господин?

— Что еще?

— Перед наступлением темноты на горизонте был замечен парус.

Элан резко повернулся.

— Продолжай.

— Судя по форме — кивец.

— Кивец… — Элан заметно успокоился. — Может, просто купец.

— Нет, — моряк покачал головой, — военный корабль, господин. Я их узнаю сразу. Некоторое время шел за нами, потом отстал.

Элан пожал плечами.

— Корабли Великого Пространства Кив могут плавать по Темному Морю, где им заблагорассудиться, исключая, естественно, прибрежные воды Элигера. Впрочем, и Мзума тоже.

— Именно так, господин. Скоро должны подать сигнал. Люди готовы.

— Груз?

— Подготовлен.

— Отлично… — Элан на мгновение прикрыл веки, подставив лицо несильному ветру. Провел языком по верхней губе, ощущая влагу неохотно тающих снежинок. Холодная зима в этом году, очень холодная. Особенно для западного Мзума. — Пусть наши люди руководят выгрузкой, не давайте ничего делать душевникам, всё испортят! Разбуди Шеста и Артара.

— Они не спят, господин. Им плохо.

— Тогда передай, чтобы немедленно явились ко мне. Пора.

— Слушаюсь, господин!

Моряк убежал. Элан Храбрый, доверенное лицо Кержа Удава — главы Элигерской Разведки, провел рукой в перчатке по борту, сгреб кучку снега. Резко смахнул её вниз, в черную плескающуюся бездну.

— Пора, — повторил он, вздохнув. — Слава Элигеру…

* * *

Тарос Ун, бывший резидент разведывательной миссии в Цуме, старший командор секретных войск Великого Пространства Кив, поднял голову. В двери его тесной каюты осторожно постучали.

— Да?

Выслушав матроса, командор вскочил и быстро направился к правому борту «Славы Кива» — военного весельно-парусного корабля Западного Флота. С темневшего в темноте борта свешивалась веревочная лестница.

— Огня!

Выхватив из рук матроса факел, Тарос Ун ловко спустился вниз, спрыгнул в покачивающуюся на волнах лодку. Поднял факел над головой.

— Человеки так плохо видят в темноте, — услышал он насмешливый голос. Командор резко обернулся, сел.

— Здравствуй, Тарос, — хыгаш перевернулся на воде, взметнув кучу брызг. В глазах морелюда играло веселье. — Давно не виделись. Ты все такой же усатый и рыжий!

— Отличная шутка, Марен, — проворчал кивец, крутя ус. — Мы виделись неделю назад!

Хыгаш засмеялся, ударил кулаком по воде. В свете факела его чешуйчатое серебристое тело блестело тысячами беснующихся огоньков.

— Чтоб мне не видеть Отмели, Тарос! Ты хоть когда-нибудь смеёшься?

— Конечно. Дажбог свидетель. Когда узнаю про очередное урезание финансирования нашей армии.

— Да, — хыгаш стал очень серьезным. — Но зачем вам, старым воякам, столько денег? До сих пор опасаетесь вражеского нападения?

— Опасаемся.

— Но откуда, с какого направления? Элигер пока занят Мзумом и поглядывает на юг, в сторону Баррейна. Так что Директория пока вам не угрожает…

— Пока!

— Понимаю… Человеки живут в вечном страхе. Трясутся от одной мысли, что новая катапульта соседа стреляет дальше. Лихорадочно строят свою, еще более дальнобойную. Иногда, — хыгаш улыбнулся, показав острые зубы, — мне кажется, что весь ваш род свихнулся с ума.

— Это называется военное сдерживание, Марен. Если твоя катапульта стреляет дальше моей, в один прекрасный день ты направишь её на меня. А вот если ты будешь знать, что моя установка стреляет не хуже твоей, то призадумаешься, прежде чем…

— Знаешь что, кивец? Надеюсь, не ты придумал эту теорию со сдерживанием. Ты не похож на идиота.

— Рад слышать. Есть новости?

Тарос нетерпеливо переложил факел из одной руки в другую. Волны тихо покачивали лодку, время от времени раздавался стук бортов. Шел густой крупный снег. Хыгаш улегся на воде на спину, заложил руки за голову. Бледные губы морелюда тронула улыбка.

— Есть, неистовый вояка из Кива, есть. Элигерцы везут на баржах оружие.

— Оружие! — воскликнул Тарос, приподнимаясь со скамьи. — Что за оружие? Откуда вы узнали?

Улыбка Марена стала еще шире, и кивец снова сел, качая головой.

— А знаешь, что они везут мятежникам Влада Картавого?

— Золото и щиты с копьями? Они уже делали это раньше. И, клянусь Дажбогом, я… Подожди! На грузовых баржах? Целым караваном?

— Человеки такие наблюдательные.

— Марен, рассказывай же!

— Тяжелая артиллерия.

Тарос Ун вскочил. Едва не уронил факел. Снова уселся, долго не мог устроить ноги. Морелюд с любопытством наблюдал за ним, изредка водя по черной воде чешуйчатой ладонью с перепончатыми пальцами.

— Есть подробности? — наконец, глухо спросил кивец.

— Есть, друг Тарос. Судя по подслушанным нами разговорам — баллисты и катапульты. В разобранном состоянии. На борту галер — обученные элигерские солдаты. Профессиональные расчеты. Кроме того, несколько барж совершенно пусты. Хватит сверкать глазами, Тарос! Мне кажется, или твои усы шевелятся? Правильно, часть судов предназначены для перевозки войск, но войск в них нет!

— И идут они…

— К Даугрему.

После довольно продолжительного молчания Тарос Ун поднял голову.

— Спасибо за интересные сведения, Марен.

— Не за что, — усмехнулся хыгаш, окуная голову воду и фыркая. — Позволь вопрос: что ты предпримешь?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем. Ну, доклад напишу, конечно. Кив соблюдает нейтралитет, мятеж Картавого — внутреннее дело Мзума.

— Директория считает иначе, если ты заметил.

Тарос мрачно покачал головой.

— Плевать я хотел на Директорию, морелюд! Но после вопиющего по своему варварству уничтожению нашего посольства возле Горды, правительство Кива заморозило все отношения с Солнечным королевством, кроме торговых. Мы не собираемся вмешиваться.

— Ты же прекрасно понимаешь, для чего элигерцы везут Владу баллисты!

— Понимаю, клянусь Дажбогом! Но…

— Но?

— У меня приказ, Марен.

— Понятно, — хыгаш резко перевернулся на воду и мгновенно ушел под воду. Некоторое время Тарос даже думал, что морелюд уплыл, не попрощавшись, и собирался уже лезть на борт, но голова Марена снова появилась на черной поверхности.

— Против приказа не пойду, — мрачно повторил Тарос.

— Конечно, — согласился хыгаш. — Рад был снова тебя видеть, дорогой друг. Пусть тебя хранит твой Дажбог.

— А тебя Духи Отмели, друг Марен. До скорой встречи. Как обычно.

— Как обычно.

Морелюд помахал рукой и скрылся в темной бездне. Тарос позвал матроса, сунул конец факела в море, и быстро поднялся на борт. Перед тем, как отправиться к себе, Ун переговорил с капитаном — лысым низеньким человечком с мрачным взглядом. Капитан выслушал, поскреб небритую щеку и молча кивнул.

Запершись в каюте, командор улегся на койку, заложил руки за голову и прикрыл веки. Тихо скрипели переборки, несильная волна время от времени накатывала на дрейфующее судно. Затем раздался свист боцмана и короткая команда. Всплеск — это опустились весла, старший по трюму принялся мерно выбивать дробь на своем барабане. «Слава Кива» двинулась вперёд, по направлению к Цуму.

* * *

Зезва стоял на северной башне монастыря и разглядывал окрестности. Было холодно, и порывистый ветер яростно бросал в лицо колючие снежинки. Рядом, усевшись на мешок с соломой, грыз моченое яблоко Геронтий Огрызок. Командир джуджей при этом умудрялся посвистывать и чавкать одновременно.

Ныряльщик смотрел на бескрайнее зелено-белое море темнеющего вдали леса, на дымки и крыши прилегающих к стенам деревенских домов. Справа и слева высились покрытые ельником горы, заснеженные и величественные. Еще дальше терялись в тумане снежные вершины Большого Хребта. Затем опустил голову, прикрыл на мгновенье глаза. Как часто, в далеком детстве, он стоял вот так на стене родительского дома в Веревке, высматривая возвращающегося из очередной поездки отца. Как понуро спускался вниз, так и не дождавшись. И ласковая мамина рука, обнимающая его, мамин голос, нежный и такой родной… Даже снежинки были такими же, колючими, напористыми, бешено крутившимися, словно живые. И мама…тоже живая. Её тихие уговоры с трудом сдерживающего слезы маленького Зезвы, улыбка, прячущаяся в уголках губ, поцелуй в лоб на ночь и теплое одеяло. Приходило утро, и черноволосый мальчик снова бежал на стену, запахивая на ходу теплый плащ. Сегодня, точно, сегодня должен вернуться его отец, Ваче по прозвищу Ныряльщик…

— Ты, что уснул там, э!

Зезва вздрогнул, повернулся. Геронтий недовольно смотрел на него. Джуджа хотел еще что-то добавить, но отступил на шаг, вглядываясь в лицо Ныряльщика.

— Извини, пожалуйста, — с неожиданной мягкостью проговорил карл. — Прости меня, волосатого грубияна. Я не видел, что ты вспоминаешь.

— Как ты догадался, друг Геронтий? — покачал головой Зезва.

Джуджа хотел было указать на блеснувшую в глазах человека слезу, но лишь кивнул, улыбнувшись. Зезва поплотнее запахнул плащ и вернулся к созерцанию окрестностей. Рядом, у соседней бойницы, уже сопел командир джуджей.

— Убедился, человек? — карл размахнулся и забросил остатки яблока чуть ли не в темнеющий вдалеке лес. — И метнул Огрызок огрызок… — забормотал он, вытирая руки. — Чувства просто!

— Что ты там бубнишь, достойный командир? — спросил Зезва.

— Бубнят человеки, а благородные джуджи высказываются.

— Конечно… — усмехнулся Ныряльщик.

— Убедился, спрашиваю? — повторил Геронтий.

— В чём?

— В том, что во-о-н тот лесочек отличное место, чтобы сосредоточить ударные силы, — джуджа поежился. — Чувства, ну и веторочек!

— Да, — согласился Зезва, кусая нижнюю губу. — Но как неприятель туда попадет?

— Ясно как. По лесочку, по тропиночкам, соберет сам себя в кулак и с чувством пойдет на приступ. Предварительно спалив деревню.

— Ну, ткнутся они в стены, а дальше? Головами долбить будут?

— Зачем головами? Баллисту подтащат и ненавязчиво пальнут разочек-другой. Не веришь, человек? Я тоже не верил, что душевники мятеж поднимут. А они взяли и подняли! Причем чувственный такой мятеж. Сплошной на-най, понял.

— Слишком уж неправдоподобно, — покачал головой Ныряльщик. — Как они баллисты притащат? По воздуху, что ли?

— Зачем по воздуху? На ослах, в разобранном виде.

Зезва повернулся и уставился на джуджу.

— Как соберут тогда, у нас на виду?

— Ночью, человек. Мои ребятки побродили немножко по лесочку. Пара опушек чувственных имеется.

— Все равно трудно поверить, что враг полезет сюда, — с сомнением проговорил Зезва. — Посмотри вокруг: зима, мороз, снега по колено. Какие тут маневры и штурмы? Каноны войны…

Геронтий взмахнул руками и выкрикнул что-то непристойное по-джувски. Именно непристойное, потому что Ныряльщик, хоть плохо понимал язык карлов, отдельные слова вроде «баран» и «жопоголовый» все-таки разобрал.

— Господин джуджа, не сквернословь.

— Чувства! — Огрызок впился зубами в очередное яблоко. — Ишак неверующий, вот ты кто, клянусь носом принцепса!

— Я просто пытаюсь понять.

— Баран тоже пытался-бодался, да в котёл угодил! Так там и сварился, с канонами войны в заднице.

Геронтий размахнулся и метнул яблоко в пелену усиливающегося снегопада. Затем подошел к бойнице, свесил голову вниз.

— Косой, где ты?

— Э? — донеслось откуда-то снизу.

— Готовы люди? — проорал Геронтий по-джувски.

— Э?

— Люди, говорю, готовы, я твоей мамы бурдюк шатал?!

— Чего кричишь? Готовы!

— Уф… — Огрызок набросил капюшон. — Мы собираемся на разведочку прогуляться. Ты с нами?

— В лес? — Зезва сосредоточенно нахмурился.

— Нет.

— А куда?

— Баб на сеновале трахать…

Геронтий умолк. Проследив его взгляд, Зезва увидел стройную фигурку Аинэ. Девушка куталась в теплую шерстяную шаль, закрыв лицо от ветра, но глаза цвета морской волны внимательно смотрели на Ныряльщика.

— Мое почтение молодой госпоже, — не без галантности поклонился джуджа. — Позволю себе высказать искреннее восхищение твоей красотой. Чувства и еще раз чувства, молодая госпожа! Очень, очень приятно!

— Спасибо, господин Огрызок, — засмеялась Аинэ. — Ты очень любезен.

— Чувства! Все джуджи настоящие рыцари. Не то что… — Геронтий окатил Зезву презрительным взглядом, еще раз поклонился Аинэ и величественно удалился, бросив на прощание:

— Будем тебя ждать у ворот, — и тут же заорал:

— Косой! Строй ребят, иду на проверку!

— Э?

— Ауф… твой мамин королёк шатал!!

С этими словами Геронтий загрохотал по лестнице вниз.

Аинэ тихо засмеялась, подошла к Зезве.

— Красиво как, — выдохнула девушка.

— Да, — согласился Ныряльщик деревянным голосом.

— А Каспер где? — поинтересовалась Аинэ.

— Внизу.

— Внизу?

— Ну да. Вместе с отцом Кондратом засел в библиотеке.

— Правда? — оживилась Аинэ. — Молодец какой. Я тоже обожаю читать. А ты, Зезва?

— Что?

— Читать любишь?

— Люблю.

— Почему же тогда не в библиотеке с Каспером?

Зезва резко повернул голову и даже раскрыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но осекся. Потому что Аинэ смотрела на него с ласковой улыбкой. Нет, скорее, насмешливой. Зезва нахмурился и…

— Почему ты так неприветлив со мной? — Аинэ отвернулась от ветра, повела плечами под шалью. — И…холодно тут, давай спустимся вниз.

— Я… — Зезва потрясенно смотрел на девушку. — Я не…

— Что с тобой? — участливо спросила Аинэ, нерешительно прикасаясь к его плечу.

— Ничего…

«Сынок, пойдем вниз, холодно. Папа завтра приедет, вот увидишь!» — «Мамочка, где же папа, почему его так долго нет?» — «Сына, выше нос. Уже поздно, идем. Утром поднимешься снова, будешь папе рукой махать!» — «Правда, мам?» — «Ну, конечно, сыночек…».

Ветер взвыл с новой силой. Метель разыгралась не на шутку, в поднявшейся белоснежной стеной, голосящей и беснующейся, уже почти ничего не было видно. Зезва глубоко вздохнул, чувствуя, как морозный воздух обжигает горло.

— Пойдем, Аинэ, — наконец, сказал он. — И знаешь, я люблю читать, очень люблю!

Аинэ остановилась, подняла на Зезву свои удивительные глаза.

— Я знаю.

И снова прикоснулась рукой в варежке к локтю Ныряльщика.

* * *

Секундус молча смотрел, как растет горка снега на подоконнике. Помощник Кержа Удава вздохнул, потер лысину и снова склонился над старинной книгой. За окнами шел густой и пушистый снег, тишину и покой комнатушки Секундуса нарушали лишь скрип снега под сапогами расхаживающего под окнами часового и размеренное пощелкивание какого-то жучка в старом деревянном комоде. Сколько Секундус помнил, этот жучок грыз и грыз комод, настойчиво, целеустремленно, без капли сомнения или страха перед нескончаемой деревянной громадой. Иногда помощнику казалось, что он сам словно такой жук-комодогрыз, которому не страшны ни потрясения, ни смена погоды или власти. Есть лишь комод. Его мир, его вселенная. А всё остальное — неважно.

— Да, — слабая улыбка тронула губы Секундуса. — Комод. Вселенная. Мы все — жучки. Самонадеянные. Гордые. Ни капли. Сомнения. Грызть. Грызть. Грызть. До первого пожара!

Помощник снова обратился к старому фолианту, раскрытому на странице «Реликты и мутанты». Он провел пальцем по шершавому листу. Улыбнулся. Что может сравниться с запахом старинных книг? Разве не в чтении мыслей и деяний древних заключается смысл жизни? Секундус прочитал второй абзац. В четвертый раз.

* * *

«Ныряльщики — реликтовый вид так называемых псевдомагов* (это и другие примечания смотрите на странице 297). Практически вымерли. Изначально считались тупиковым видом, человеческой мутацией. Происхождение неясно. По неподтвержденным данным являются потомками обычных людей, в результате чудовищного научного (магического?) эксперимента получивших сверхъестественные(?) способности…»

* * *

Секундус склонил голову набок, налил воды из небольшого графина. Выпил медленными короткими глотками.

* * *

«… эти приобретенные качества (передающиеся по мужской линии, хотя ходили слухи про женщин-ныряльщиц) нельзя назвать ультимативными или сверхмогущественными. Способность ныряльщиков переходить за Грань не дает им никаких особых преимуществ, и, более того, часто становится причиной их преждевременной смерти. Здесь необходимо сказать несколько слов о природе так называемой Грани…»

* * *

Жучок резко усилил свою трель, и Секундус не без удивления поднял брови. Затем обратил взор на белоснежный танец за окнами. Комодогрыз утих. Помощник с улыбкой покачал головой и вернулся к чтению.

* * *

«…таким образом, сама по себе Грань не является чем-то таким сверхъестественным или, как полагает чернь, волшебным. Труды Гонория Кивского, созданные еще в Древнюю Эру, наглядно показывают материалистичную сущность физического существования смежных миров. И, хотя сочинения Гонория до сих пор под запретом во многих странах…»

* * *

— Например. В Директории, — хмыкнул Секундус. — Свободы светоч. Да.

* * *

«…итак, ныряльщики. Судя по собранным свидетельствам, они способны, войдя в некое подобие транса, осуществить так называемый прорыв пространства-грани мироздания, и на непродолжительное время попасть в один из вышеупомянутых смежных миров. Какие именно миры они могут посещать, достоверно неизвестно. По слухам, по крайней мире, один из них — более развитый и намного более жестокий мир, нежели наш, хотя, казалось бы, трудно себе представить что-то более тёмное и гнусное, чем те нравы и обычаи, что царят в наших странах. Но вернемся к вопросу перехода реликтов-ныряльщиков. Совершив переход, они могут находиться за Гранью лишь очень ограниченное время. Не больше двадцати, максимум тридцати полетов стрелы, в противном случае ныряльщик рискует собственной жизнью, или, что чаще всего случается, собственным здоровьем. Гонорий Кивский описывает случай с неким ныряльщиком, который, пробыв за Гранью больше допустимого, спустя всего лишь год скончался от странной болезни: у него выпали все волосы, он оказался прикован к постели, страдал потерей памяти, рвотой и головными болями ужасной силы…»

* * *

Секундус закрыл глаза и долго тер переносицу. С утра немного болит голова, несильной резью отдает в глазах…

* * *

«…что же касается тех предметов или материальных предметов, которые ныряльщики носили и носят(?) в наш мир, то список их невелик и ограничен двумя взаимосвязанными факторами. Первый — это так называемый Кодекс Ныряльщиков или „Ходоков за Грань Книга и Регуляции“ — старинный фолиант на языке ткаесхелхов. Почему именно на языке лесного народа — еще одна загадка, по поводу которой в разное время было высказано немало мнений. Возможно, какая-то часть ныряльщиков была ткаесхелхами. Хотя все описанные и известные реликты являлись людьми. Сам факт существования Кодекса до сих подвергается сомнению некоторыми историками и исследователями древностей. Гонорий приводит отрывки из Кодекса, достоверность которых мы никак не можем доказать или опровергнуть, за неимением подтверждающих фактов. Но авторитет и исключительная порядочность Кивского книжника позволяют надеяться на достоверность этих, несомненно, ценнейших сведений. Итак, Кодекс Ныряльщиков. Наипервейшим правилом, как указывает Гонорий, является жесточайший запрет на пронос подавляющего числа видов оружия из смежных миров (мира?). Гонорий описывает некоторые типы вооружения, представив которые, у обычного человека волосы встают дыбом. Плюющиеся огнем железные трубки, металлические яйцеобразные штуки, способные разрываться с жутким грохотом и разбрасывать вокруг целую тучу смертоносных осколков, и другие совершенно ужасные приспособления из мира демонов* (еще один термин, упоминаемый Гонорием). Ныряльщикам воспрещается приносить большую часть всех этих орудий смертоубийства, не говоря уже о таких вещах, в которые даже Гонорий Кивский верит с трудом, а некоторые и вовсе отвергает, как плод воображения невежественной черни. Например, исполинские повозки, умеющие выплевывать огонь на огромное расстояние, движущиеся на колесах на перемещающейся железной ленте. Летающие крепости, способные огнем из чудовищных жерл уничтожить все под собой. Или, например, железные баллисты невероятной мощи, стреляющие длинными камнями со смертоносной начинкой, которые, при падении на землю, разрываются на тысячи смертоносных осколков, а ветер, поднятый таким разрывом, уничтожает целые сотни воинов! Нужно заметить, (достойный Гонорий говорит примерно в том же духе), что порой мы, образованные люди, можем лишь позавидовать неумерной фантазии простолюдинов, порождающей подобные сказки…»

* * *

Секундус перевернул страницу, пробежал несколько абзацев, затем поднялся и стал медленно ходить по комнатушке. От комода к окну. Затем обратно. Снова к окну. Недолго постоять, понаблюдать за красотой морозного снежного утра. Посочувствовать мерзнувшим внизу часовым. Кодекс…Помощник вернулся за стол. Выпил еще стакан воды.

* * *

«…список „разрешенных к проносу“ орудий невелик. Данные, кропотливо собранные Гонорием, указывают, прежде всего, на округлые предметы метательного свойства. Многие ныряльщики используют их в бою, но использование это имеет ряд ограничений. Вышеописанные снаряды при ударе о землю разрываются, поражая вокруг себя все живое. Поэтому ныряльщик не может применять их в ближнем бою. Гонорий пишет о свидетельствах, в которых утверждается: метательные яблоки (назовем их так) бывают разными, от убийственных до оглушающих и ослепляющих. Кроме того, изредка ныряльщики пользовались ручными метательными трубами, из горловин которых метаются самовзрывающиеся камни, обладающие еще более разрушительным эффектом, нежели метательные яблоки. Теперь перейдем к запретам. Кодекс очень жестко ограничивает ныряльщиков в других видах убийства из „мира демонов“. Запрещены ручные орудия (описание у Гонория отсутствуют, вполне возможно, что подобные приспособления — не более, чем выдумка), способные к уничтожению множества врагов за короткое время. Нам неизвестны случаи нарушения кем-нибудь из ныряльщиков этого запрета. Как уже упоминалось, замечательные труды Гонория Кивского на эту интереснейшую тему…»

* * *

Секундус откинулся на спинку своего жесткого стула. Головная боль усилилась. Со вздохом он потянулся к кувшину с вином. Долго смотрел на блик света, тускло шевелящийся на багровой поверхности ароматного напитка.

* * *

«…невозможно пронести через Грань: жидкости, эликсиры, драгоценные камни, лекарства, а также любой груз, более тяжелый, чем вес тела самого ныряльщика…

…ныряльщик обычно совершает переходы не чаще одного раза в три-четыре месяца, некоторые не чаще раза в год. Есть свидетельства и о таких, кто не был за Гранью годами…

…переход за Грань — настоящее испытание для организма ныряльщика. Говорят, что один прыжок (нырок?) — это несколько месяцев жизни…

…характера все известные ныряльщики мрачного, однако ж, злодеев или преступников среди них не было ни одного, хотя и добрыми делами они нигде не отличились…

…предпочитают всегда быть в тени, часто имеют чин небольшой или, реже, средний…

…подавляющее большинство принадлежало рыцарскому сословию, но известен случай, когда ныряльщиком был священнослужитель…

…географический ареал распространения — все известные страны, от Аррана и Рамении до Элигерской Республики…»

* * *

— Республика, — вздрогнул Секундус. — Республика… Ах, старая книга. Власть. Народа. Века прошли. С тех пор. Республика! Народовластие. Общепризнанная глупость. Синоним слабого. Государства… говаривал Кейр. Первый император…

Помощник осторожно закрыл книгу, аккуратно оставив на месте, где остановился, тонкую веревочку-закладку. Долго сидел, закрыв глаза и морщась от боли в висках и надбровных дугах. Нужно идти к Кержу, Главный Блюститель ждет доклад по бригадникам. Бригадники…Секундус скривился так, словно боль в закрытых глаза резко увеличилась вдвое. Грязь. Слухи. Грязь и слухи. Слава Элигеру!

Помощник поднялся со стула, оправил черный камзол. Затем взял со стола подготовленный еще вчера доклад, оглянулся на окно, за которым мягко вертелась снежная карусель. Голова болит.

Всю дорогу к Удаву, шествуя по пустым коридорам Душегубки, Секундус думал. Но не о бригадниках или подготовке отрядов душевников. Перед его мысленным взором все время вставал высоченный человек богатырского телосложения — ныряльщик, отважно переходящий в другие миры…

* * *

Огромный, черный как смола, ворон задумчиво сидел на нижней ветке высокой ели. Время от времени он мрачно каркал, словно сообщал всему миру о своих неведомых, но таких важных делах. Облегчив душу, птица внимательно слушала громогласные ответы других воронов, раздающиеся со всего ельника, покрытого рыхлыми хлопьями снега. Зимний лес, несмотря на время года и ранний час, трещал, ухал, в общем, жил обычной лесной жизнью. Ворон слушал. Болтают вздор мелкие птицы, где-то далеко ухнул несколько раз филин. Ворон расправил крылья. Шорох прямо под веткой, на которой он так удобно устроился, заставил его дернуться и устремить взор вниз, на необычной формы сугроб, несуразной глыбой застывший у ствола ели. Птица насторожилась. А потом сугроб зашевелился и медленно двинулся вперед. Ворон разразился хриплым карканием. Двуногие!

— Чувства! — прошептал Гернотий Огрызок, поправляя капюшон. — Тихо… Ворону испугали…кыш, твои перья шатал!

Птица негодующе каркнула и улетела, скрывшись среди бело-зеленого моря деревьев. Командир джуджей досадливо проводил ворона взглядом и еле слышно свистнул. Не оборачиваясь, двинулся дальше, медленно скользя на коротких, подбитых кожей оленя, широких лыжах. За ним, выстроившись цепочкой, скользило девять карлов и один человек. Все были выряжены в относительно белые маскировочные плащи джувского пошива.

Зезва давно не стоял на лыжах, очень давно. Но, несмотря на скептическое похмыкивание Геронтия и отговоры отца Кондрата, настоял на своем участии в лесной разведке окрестностей монастыря. Что касается Каспера, то юный Победитель тоже очень хотел пойти, но был вынужден остаться в монастыре. Лыжи он видел впервые в жизни. Тем более, что перед уходом Зезва долго о чем-то шептался с ним и еще сильнее помрачневшим отцом Кондратом.

— Зря это все, — с сомнением в голосе сказал, наконец, монах. — Риск велик.

— Ничего, — возразил Ныряльщик. — Все понятно, Каспер?

Юноша молча кивнул, хмуря брови. Зезва пожал руки друзьям и отправился одеваться. Он хотел еще повидать Аинэ, но, подумав, так и не пошел к девушке в женскую половину монастыря. Мысль о том, что он хочет видеть Аинэ, злила его.

— Человек, не отставай, — буркнул Абессалом Весельчак, злобно сверкнув глазами на замешкавшегося Зезву. — Да чтоб я стал бабой!

— Не надо, — отозвался Зезва, в душе матеря слишком короткие, по его мнению, лыжи. Может, лучше было стать на снегоступы? Но тогда он ни за что бы не поспел за стремительно перемещающимися по лесу джуджами.

— Э? Что не надо?

— Бабой становится. Очень уж страшной ты будешь женщиной!

Весельчак смачно сплюнул в снег и отвернулся. Бросил через плечо:

— Толку от человека, как от дохлой собаки.

— Это верно, — пропыхтел Зезва, опираясь на палки. — Спасибо, друг Абессалом. Так рад, что мы вместе в разведке.

Весельчак только фыркнул в ответ.

Маленький отряд быстро продвигался через лес. Ночью шел снег, но с утра выглянуло солнце, лучи которого придали и без того красивой картине зимнего леса поистине сказочный вид. Прямо перед путниками высился в дымке облаков Большой Хребет. Морозный воздух несильно щипал за щеки, ветра, к счастью, не было, и в тулупах с белыми халатами сверху было даже жарко. Белоснежный покров сверкал серебром на вечнозеленых елях, пару раз встревожено каркнул ворон, не иначе, тот самый, которого они спугнули. Угрюмый Ормаз уже вступил в свои права, отобрав власть у последнего осеннего месяца — печального Горгиза. Зезва сосредоточенно двигался в конце отряда, изредка ловя подозрительно-презрительные взгляды Весельчака. Что ж, завести дружбу с бирюком-карлом пока не получается. Ну и курвин корень с ним.

Абессалом Весельчак остановился так резко, что Зезва въехал ему прямо в спину, и едва не упал, взмахнув палками. Он единственный из всего отряда передвигался с помощью двух палок. Все карлы орудовали лишь одной. Абессалом яростно развернулся, выпучил глаза и приложил ко рту палец.

Еще через мгновение карл увлек человека в ельник. Джуджи мгновенно спрятались, слились с белоснежным покровом.

— Что там? — прошептал Зезва, выплевывая снег.

Весельчак только зыркнул глазами, но ничего не сказал. Ныряльщик насупился и принялся ощупывать содержимое сумки. Почти пустой сумки.

Тихий свист, и Абессалом резко поднялся, оттолкнулся палкой и стремительно скрылся за деревьями. Разозлившийся не на шутку Зезва помчался следом. И снова едва не врезался в спины джуджей, столпившихся вокруг необычайно мрачного Геронтия. Огрызок держал в руках обугленный круглый предмет. Под ногами чернели остатки костра, тщательно засыпанные снегом. Хотя нет, явно в спешке, иначе почерневший снег никто бы никогда не обнаружил. Зезва почувствовал запах гари. И еще чего-то. Он присмотрелся к круглому обугленному предмету в руках Геронтия. Курвова могила, череп! Кто-то из карлов грязно выругался по-джувски.

— Херово дела, ребяты, — тихо проговорил Огрызок, осторожно кладя предмет в сугроб и забрасывая его снегом. — В этом лесу живет семья мхецов-людожеров. Посмотрите сюда.

Зезва увидел огромные следы от исполинских ступней. Во рту вдруг пересохло. Он вспомнил. Ведьма Миранда. И страшное чудище с горящими глазами. Тогда Вааджу удалось заговорить мхеца, и лесной страховидл ушел. Но здесь…

— Мхец горный? — спросил Зезва, хотя знал ответ заранее.

— Горный, — сплюнул Абессалом Весельчак. — Что за глупые вопросы, человек!

Зезва не ответил на колкость. В отличие от лесного мхеца, существа страшного, но, избегающего людей, его горный собрат человеков не сторонился. Наоборот, не гнушался встретиться с ними. Вот только встреча эта почти всегда оказывалась для человека последней. И теперь выясняется, что семья горных мхецов спустилась с Хребта почти к самым Кеманам. Скорее всего, останутся до весны. Курвова могила!

— Нас слишком много, — сказал Огрызок, поглаживая рукоять короткого меча, — мхец не решится напасть, пока мы держимся вместе. Наверное, — добавил он, заметив несколько просветлевшее лицо Зезвы.

— Наверное, — повторил один из джуджей, нервно ощупывая рукоять тесака. — Если только не одна семья, а все племя! Вот тогда нам всем…

— Чувства! — прервал его Геронтий. — В штаны наложил, э?

Карл с тесаком выругался и отвернулся. Огрызок ухмыльнулся.

— Что же их спугнуло? — задумчиво спросил Зезва.

— Сейчас вернется Зуб, — Геронтий немного деланно засмеялся и панибратски пихнул Ныряльщика локтем в бок. — Узнаем, что за чувства вокруг и какой нас ждет на-най.

Зезва устроился под заснеженной елью и долго вслушивался в лесные звуки. Ничего особенного, лишь пару раз каркнул где-то ворон. Впрочем, следопыт из него никудышный. Мороз щипал за нос и щеки, но пока терпимо: под белым плащом Ныряльщика еще был теплый стеганый ватник и колючий шарф, который он повязал на шею после настойчивых уговоров Аинэ, больше похожих на…Приказы? Зезва нахмурился. Нет, не приказы. Забота, Аинэ заботится о нем.

Приподнялась заснеженная ветка, и на Ныряльщика глянуло мрачное лицо Весельчака.

— Зуб вернулся. Поднимай задницу.

Ныряльщик поднялся, мстительно обдумывая ответ. Но дружелюбный карл уже давно исчез. Зезва сплюнул в снег и принялся крепить лыжи.

Когда он добрался до собравшихся вокруг разведчика карлов, тот уже рассказывал, размахивая для пущей убедительности руками в белых рукавицах.

— … идут сюда, — Зуб, блеснув своим железным вставным зубом, скривил губы в усмешке. — Много.

— Сколько? — спросил помрачневший Огрызок.

— Несколько десятков, на лыжах. Сзади еще. Цепью. На снегоступах. Арбалетчики. Правда, их мало — не очень-то постреляешь на морозе! Тетива-то полопается! А те, что на лыжах, с мечами и ножами метательными! Тоже не пометаешь, ага.

Зезва протиснулся вперед.

— Кто? — спросил он резко.

— Кто-кто, — проворчал Геронтий. — бабы с сиськами, кто ж еще.

— Курвова могила! — не выдержал Зезва. — Хватит уже шутить, господа джуджи, а?

— Ыги там, человек.

Ныряльщик ошеломленно уставился на командора. Огрызок усмехнулся. Зуб продолжил доклад:

— Это не все.

— Кто б сомневался, я твою душу шатал…

— Мне удалось пробраться далеко, — Зуб, не поворачиваясь, неопределенно махнул рукой. — Вон за те холмы, ага. А там…

— Говори уже! — Весельчак для убедительности хлопнул товарища по плечу. — А то новый зуб править придется, понял.

Зуб обиженно выставил челюсть.

— Видеть не видел, но слышал. Пройти не удалось, посты везде. Но слышал. Много народу там. Настолько много, что тишину не соблюсти никак, во! Звон оружия тоже.

— Вот какой на-най, значит, — протянул Геронтий. — О чем я говорил, человек? Что теперь скажешь?

Зезва молчал. Мысли носились в голове, словно бешеные. Что он мог сказать? Надо быстрее возвращаться в Кеманы, срочно снаряжать гонца в Даугрем, к Мурману. Курвин корень, срочно…

— Нужно назад идти, — проговорил он.

— Ты просто кладезь мозгов, — восхитился Огрызок. — А я уже собрался подождать ыгов прямо тут, чувственную встречу организовать! Так, авое, все слышали мудрую мысль нашего приятеля-человека? Чувства просто, да и… Ну, что там еще?

Появился тяжело дышащий карл, его борода блестела сосульками. Оперся о палку, и, отдышавшись, доложил:

— Ыги скоро будут здесь. Похоже, Зуб привел хвост.

— У, их матерей бурдюк шатал! — выругался Геронтий, развернулся, скривил губы. Пролаял приказ:

— Внимание! Отступаем к Кеманам. Весельчак!

— Ну?

— В арьергард, готовь арбалеты, понял?

— Понял.

— Человек!

— Да? — отозвался Зезва, лихорадочно сжимая палки.

— Чего ты застыл с открытым ртом?

— Тише!

Ныряльщик поднял руку.

— Слышите? — прошептал он.

— Что? — нахмурился Геронтий. — Не время сейчас в следопыты играть, ыги на хвосте! Снегопад усиливается, будет метель. Делаем ноги, а не то…

— Малой плачет, — пробурчал Весельчак, кладя на руку заряженный арбалет. — Недалеко отсюда.

— Какой еще малой, ты, что, дури накурился?!

— Командор, я всякую гадость не употребляю, понял. А малец ревёт, вот послушай. Ну? Чуешь?

Несколько мгновений спустя Геронтий мрачно кивнул.

— А может, магия? — предположил Весельчак.

— Возможно, — согласился Ныряльщик, кусая губы.

Они еще некоторое время прислушивались, пока не убедились окончательно: где-то в лесу плачет ребенок! Но как, как такое вообще возможно? Здесь, посреди снега и деревьев? Или, действительно, это лишь магическое наваждение, устроенное коварным врагом? Но кем, ыгами? Зезва пришел в себя первым. Решительно переставил ноги с лыжами и, оттолкнувшись палками, покатился вперед.

— Куда? — ужаснулся Огрызок. — Там же ыги, прямо в пасть им лезешь! Метель начинается!

Ныряльщик даже не оглянулся. Зуб сплюнул в снег, бросил на командора хмурый взгляд. Остальные джуджи последовали его примеру, вопросительно глядя на Геронтия. Абессалом Весельчак переложил самострел на другую руку и мрачно проговорил:

— Ыги могут нам зады на уши натянуть, командор. Этому, — карл кивнул в сторону скрывшегося за елями Зезву, — точно натянут. И, это… — Абессалом помолчал. — В общем, я поехал за ним, а ты как знаешь. Да чтоб я сдох, а малого в лесу не брошу, понял!

С этими словами Весельчак закинул арбалет за спину и собирался уже оттолкнуться палкой, но Огрызок остановил его, подняв руку.

— Стой, твою мать шатал.

Геронтий обвел хмурившихся карлов внимательным взглядом, и улыбка озарила его лицо.

— За человеком, марш! Оружие — наготове. Весельчак, арбалетчиков вперед! Зуб, и вы трое, разойтись веером! Ох, клянусь носом принцепса, вот будет на-най…

Зезва мчался вперед. Морозный ветер щипал лицо, колючие, злые снежинки впивались в кожу, обреченно таяли, но им на замену летели их товарищи, еще более холодные и острые. Снегопад усилился настолько, что почти превратился в метель. Взбесившийся ветер налетал тяжелыми волнами, обрушивался на лыжника, завывал словно чудовище. Оглянувшись, Ныряльщик увидел спешащих за ним джуджей. Курвин корень, не бросили!

Заснеженные ели расступались перед человеком, летевшему на помощь ребенку. Несмотря на усиливавшуюся метель, между деревьями видимость была лучше, а снег не таким глубоким. Зезва старался не думать о том, что с ними будет, если это все же обман, ловушка. Но даже если и так, разве он смог бы уйти? Никогда не смог бы.

Плач ребенка уже был так близко, что даже ветер не мог его заглушить. Сзади донеслось пыхтение: это Весельчак нагнал Ныряльщика. Зезва остановился. Его взгляд заметался по бесконечным рядам елей. Казалось, всхлипывания доносились со всех сторон. Ныряльщик запоздало вытащил из ножен меч Вааджа. Лезвие оставалось темным. Значит, не магия, значит правда в лесу ребенок! Курвова могила, где же он? Ныряльщик оглянулся на подъехавшего Весельчака. Джуджа вслушался, презрительно покосился на беспомощно озирающегося человека, и уверенно указал на ель прямо перед ними. Один за другим подъезжали джуджи. Тяжело дыша, явился Геронтий Огрызок. Отправил вперед Зуба и еще одного карла: по всем расчетам ыги могли появиться в любой момент.

— Наверху, — показал палкой Абессалом.

— Быстрее давайте! — велел Огрызок, все еще никак не могущий отдышаться.

Зезва увидел свисающую с невысокой ели сеть. Сеть покачивалась на ветру. Плач утих (не иначе, ребенок увидел их), но тут же возобновился с новой силой. Весельчак хмуро кивнул Зезве, потрясенно смотревшему на маленького пленника, мол, держи. Затем вытащил нож, резкими уверенными движениями перепилил толстую веревку, и на руки подскочившего Ныряльщика упал живой хнычущий комок. Зезва опустился на колени. Лыжи мешали, но он как-то умудрился устроить ноги. Его взгляд обратился на маленького пленника. За спиной раздались изумленные вздохи, один из джуджей даже коротко выругался.

— Вот так на-най… — только и сказал Геронтий Огрызок.

Зезва осторожно снял сети с головы ребенка. Тот задрожал, всхлипнул и громко заплакал. Маленькое тело, покрытое густым серовато-зеленым мехом, дрожало и дергалось от ужаса, большие карие глаза, полные слез, перебегали с одного спасителя на другого. Губы маленького пленника дрожали, слезы капали по пухлым, покрытым пушком щечкам. Зезва судорожно выдохнул воздух. Весельчак покачал головой:

— Надо же, клянусь бабушкой принцепса, маленький мхец! Ну, влипли… осторожнее, человек, без пальцев останешься!

Ныряльщик не слушал. Он осторожно протянул руку, прикоснулся к плечу малыша. Тот дернулся, заерзал, озираясь в поисках пути к бегству.

— Не бойся… — Зезва осторожно взял мхеца за лапку. Она оказалась удивительно теплой. Ребенок замер, зажмурился.

Ныряльщик схватил мохнатое тельце под мышки, поднялся, прижимая всхлипывающего малыша к груди.

— Медвежонок, — удовлетворенно проговорил Зезва, закрывая мхеца полой плаща. От мальца шло тепло и слабый запах молока. Да, да, именно молока! Мхец поерзал, устраиваясь поудобнее, несколько раз поднимал голову, долго смотрел Зезва в глаза, а затем неожиданно уснул. Ныряльщик посмотрел на джуджей. Весельчак сплюнул в снег. Геронтий Огрызок покачал головой.

— Гляди-ка, спит! Ты колдун, человек?

— Из него колдун, как из меня вешап, командор! — проворчал Весельчак. — Ясно же — маленький страховидл так измучен, что просто провалился в сон! Не видишь, что ли? Сколько ж он в этой сети сидел да от страха дрожал?

— Мхец, — вдруг сказал Геронтий.

— Что? — словно очнувшись, поднял голову Зезва.

— Шерсть его.

— Шерсть? — удивился Ныряльщик. — При чем тут…

Медвежонок заерзал, что-то залопотал, вернее, прорычал на свой, детский манер. Зезва уставился на макушку маленького мхеца. Шерсть не белая, это не детеныш снежных мхецов! Но как, откуда здесь взялся маленький лесовик?

— Лесной мхец-то, — сумрачно подытожил Огрызок. — Совсем малыш, висит в сети на ели, в местах, где никогда не видели лесовиков, зато живут снежные. Хороший сегодня денек. Чувственный такой.

Раздался свист, затем карканье ворона. Огрызок напрягся, решительно взмахнул палкой.

— Зуб подает сигнал, нужно бежать.

— А малой? — нахмурился Весельчак.

— С собой возьму, — решительно сказал Зезва.

Абессалом Весельчак пристально взглянул на человека, и впервые за все знакомство Зезва увидел слабую улыбку на суровом лице карла.

Джуджи поспешно выстроились цепочкой. Огрызок свистнул приказ, и отряд быстро двинулся назад, подгоняемый злобно воющим ветром. Через некоторое время маленький отряд вышел на открытое пространство, большую опушку, и Огрызок стал встревожено озираться. Метель усилилась настолько, что уже в паре шагов ничего не было видно. Огрызок подъехал к Зезве вплотную, заорал, стараясь перекричать ревевший ветер.

— У-хо-дим, чу-вства-а-а!!

— Что? — закричал Зезва.

— Я го-во-рю — на-до быстрее шевелиться!! На открытом месте видимость хре-но-ва-яяя!!

Ныряльщик обернулся. Сплошная белая стена поднималась со всех сторон, она бесновалась, дергалась и натужно ревела, забрасывая лыжников кучами иглоподобных снежинок. Зезва отвернулся от порыва ветра, а когда снова поднял голову, вокруг никого не было. Может, ближайший карл находился совсем рядом, но метель поглотила всё вокруг.

Сквозь завывание пурги донесся чей-то истошный вопль. Одной рукой Зезва прижал к себе маленького мхеца, палка мешала, но он умудрился развернуться и оттолкнуться второй.

— Медвежонок, держись!

К изумлению Ныряльщика, малыш крепко вцепился в него. Убедившись, что мхеценыш держится, Зезва побежал вперед, сквозь ревущий белый саван, похожий на тысячи снежных пастей.

— Курвин корень, курвин корень, — бормотал Зезва сквозь стиснутые зубы, — только бы не наткнуться на ветку или камень… Ему казалось, он стоит на месте и лишь неистово работает ногами. Снежное царство заполонило окружающее пространство, Зезва тяжело дышал. Нужно сбавить ход, иначе он быстро выбьется из сил. Где же деревья? Там можно укрыться, и метель слабее, а значит, и видимость станет не в пример лучше. Правда, и враг сможет легче его обнаружить. Быстрее, быстрее. А Медвежонок тяжелый, сорванец…

— Ухр-р! — рыкнул во сне маленький мхец.

— Верно, малыш…

Слева раздались новые крики, а когда они усилились настолько, что можно был их разобрать, Зезва похолодел.

— Ыга-ааа!!! Ыга-ааа!!

«Догнали», — мелькнула мысль.

— Джуджи, ко мне!! Весельчак!! Ага… На-най!

— На-най!! — грянуло вокруг.

— Ыга-а-а!!

Звон оружия. Крики. Зезва беспомощно завертел головой. Тщетно. Не видно ничего. Только обжигающий белый занавес обезумевшего снега. Он двинулся вперед, не имея ни малейшего понятия, куда движется. Неясной тенью выплыла из белого небытия заснеженная ель. Кажется, справа от того места, где они нашли Медвежонка, была еще одна опушка. Ель исчезла, словно утонула в ревущей массе. Значит, одинокое дерево… Есть ли смысл искать ельник, ведь там их с мхеценышем будет легче обнаружить. Зезва снова тщетно попытался сориентироваться Курвин корень, как котенок слепой!

— Чу-у-у-вства!! — взревел кто-то справа настолько близко, что Зезва едва не опрокинулся в сугроб от неожиданности. Остановиться, выхватить меч? Задыхаясь, он прислушивался к звону мечей, воплям и ругательствам на джувском и другом, незнакомом наречии. Бой, там идет бой! Ыги атаковали карлов, те приняли сражение. Но где находились сражающиеся, куда нужно было бежать, спасая Медвежонка, Зезва не знал.

Метель немного стихла. Настолько, чтобы можно было видеть хоть что-то перед собой. Смутно замаячили силуэты деревьев. Ельник! Зезва остановился, перевел дыхание.

Маленький мхец, проснувшись, глухо заворчал и этим спас Зезве жизнь. Длинный нож вылетел из снежной пелены и просвистел рядом с виском Ныряльщика. С чавкающим звуком утонул в снежном покрове ели за спиной Ныряльщика. Ыги-метальщики ножей! Зезва отбросил одну палку, выхватил меч Вааджа. Маленький мхец что-то испуганно бормотал и ухал. Еще один нож чиркнул по рукаву, покатился в сугроб. Ветер, мой милый ветер… Медвежонок бешено задергался, больно двинул ножкой Зезве в поддых. Не ожидавший такого, человек со стоном согнулся в три погибели. А над головой просвистел третий метательный нож. Откуда-то донесся лающий крик, не иначе, кто-то отдавал приказ.

— Спасибо, малыш, — пробормотал Зезва, отступая к заснеженному дереву. По спине струился холодный пот. Их спасло еще и то, что невидимые метальщики точно так же страдали от плохой видимости, как и он.

Три ыга выросли перед ними, словно духи снежной метели. Зезва обхватил левой рукой Медвежонка, выставил меч перед собой, рассматривая врагов. Меховая одежда, белые накидки для маскировки, шапки со свисающими лисьими хвостами. Маленькие щиты, надетые на левые руки. Короткие лыжи, лишь одна палка в руке. Блестящая от густо намазанного жира кожа. Бородатые свирепые лица.

Снова налетела метель, закрутила колючими щупальцами, и ыги с диким воплем ринулись в атаку. Зезва отбил новый удар топора, развернулся, успев отразить выпад зашедшего с бока ыга. Тот яростно зарычал и принялся описывать топором круги над головой. Его товарищи разошлись в разные стороны, охватывая мзумца слева и справа. Ныряльщик широко расставил ноги в лыжах, осторожно отъезжая назад. В голову пришла дурацкая мысль о том, что если бы вчера кто-нибудь сказал ему, что он с детенышем мхеца в одной руке и мечом в другой, будет отражать натиск трех ыгов во время снежного бурана, он бы…

Удар! Два удара сразу. Ыги, казалось, играли с ним, он уже видел их мрачные ухмылки. Живым хотят взять? И это мечники, у них нет ножей для метания. Значит, метальщики прячутся рядом. Никогда еще в жизни Зезва не был так благодарен метели и ветру. Еще один выпад! Зезва едва не упал, ноги разъехались в стороны. Плечо онемело, безвольной плетью повисла левая рука. Вторая палка зарылась в снег. Ныряльщик в отчаянии прижал сжимавшую меч правую руку к спине Медвежонка. Но маленький мхец держался крепко, только глухо зарычал, заворочался.

— Не бойся, малыш, — проговорил Зезва, чувствуя, как ярость приходит на место страха. Нет, он так просто не сдастся!

— Хер вам, дерьмо ыговское! — Ныряльщик описал мечом круг над головой. Ложный выпад, разворот. Ухает от неожиданности Медвежонок. Удар! С воплем ыг опрокидывается на спину, зарываясь в снег. Хватается за руку. Кровь на снегу, кровь! Зезва свирепо ощерился.

Но другие ыги не дали добить упавшего. Ухмылки исчезли, и горцы атаковали вместе, вынудив Зезву поспешно отступать к стволу высокой ели. Один из нападавших с диким воплем обрушил на мзумца свой топор. Зезва с трудом отбился, снова едва не упав. Силы уходили. Второй ыг зашел слева, его меч блеснул так близко от лица солнечника, что лишь чудо спасло Ныряльщика от верной гибели. Приковылял, держась за плечо, раненый ыг. Оскалившись, стал обходить ель. Зезва в отчаянии искал выход. Нужно бежать. Но как? Атаковать раненного!

Ыг с топором снова бросился вперед, Зезва с огромным трудом ушел от удара, развернулся, покачнулся, ища на снегу палки. Где же они?! Снег, проклятый снег засыпал! Курвова могила!

С торжествующим воплем ыг-мечник обрушил на мзумца несколько ударов, один из которых угодил в ушибленное плечо. Зезва зашатался, черные круги поплыли перед глазами. Боковым зрением он все же успел заметить усмешку горца с топором. За спиной что-то яростно бормотал раненый ыг. Все, конец…

Стена метели взметнулась яростным всплеском, огромная белая туша появилась из небытия, и с ужасным рычанием схватила огромными ручищами ближайшего ыга за голову. Дикий визг горца оборвался, когда с треском лопнул череп, и ошметки мозга разлетелись в разные стороны. Тихо заскулил Медвежонок. Зезва оперся спиной о ствол ели, снежные ветки осыпали его снегом, иголки утыкались в лицо. Плечо дико ныло. В глазах по-прежнему двоилось. Мелькнуло застывшее в ужасе лицо ыга-топорника. Чудовище схватило горца за ноги и с размаху хватило головой о дерево. Отбросило труп и обратило горящий кровожадный взгляд на третьего, раненого Зезвой ыга. Тот оскалился, выставил меч, но уже в следующее мгновенье захрипел, стиснутый в железных объятиях второго чудища, вынырнувшего из метели. Хруст костей, и мертвое тело отброшено в сугроб. Снежные мхецы пригнули косматые головы, уставились на прячущегося среди еловых веток человека. Втянули воздух носами и медленно двинулись к нему, глухо рыча.

Зезва, наконец, пришел в себя.

— Медвежонок, ты как? — спросил он, медленно отступая, держась за ветку.

Маленький мхец что-то бодро ухнул в ответ.

Ныряльщик уже начал разворачиваться, чтобы хоть как-то оттолкнуться от ели, за неимением палок, когда снеговики бросились на него. Их огромные ножищи были облачены в грубо сделанные снегоступы, но у Зезвы не было времени удивляться этому открытию. Он отчаянно пытался набрать скорость, втыкая меч в рыхлый снег. Испуганно заерзал мхец, все оборвалось у Ныряльщика внутри. Потому что еще одно снежное чудовище появилось из-за ближайших деревьев.

— Курвин корень, — в отчаянии вырвалось у Зезвы. — Так это за тобой, Медвежонок?

Мхеценыш затих, вцепившись в одежду.

Спасение пришло в виде внезапно усилившейся метели, которая снова закрутила бешенные вихри, погрузив опушку в белую пелену кусающихся снежинок. Зезва услышал разочарованное рычание снеговиков, и, не раздумывая, бросился вперед. Прочь, прочь от ельника, там метель слабее, и их легче увидеть! Куда он бежал, может, прямо в лапы бешено ревевших чудовищ? Но останавливаться не стал. Ветер налетал на покачивающегося лыжника, медленно скользящего по глубокому снегу. До слуха донеслись рычание и хруст веток. Снеговики идут за ним, по запаху идут…Ничего не видно. Только снежное царство вокруг. Плечо, он его совсем не чувствует. Мороз уже пробирает до костей. А затем он услышал новые крики. Тяжело дыша, Зезва опустился прямо в сугроб. Сумеет ли он снова встать?

— Ы-ы-ы-га-а-а!!

Свист. Резкий, усиливающийся. Нет, это не ветер… Зезва похолодел, неловко повернулся, застонал, когда плечо пронзила резкая боль. Проклятый ыг здорово приложился… Громко рыкнул Медвежонок, словно предупреждая, заелозил ножками. И Зезва, совершенно не осознавая, что делает, перекатился по снегу, смешно взбрыкнув ногами в лыжах. Вовремя. Потому что резкий свист оборвался, и не меньше десятка стрел ткнулось в окружающий снег, нашпиговав сугроб, в котором только что отдыхали беглецы. Ныряльщик сплюнул снег, неимоверным усилием поднялся, шатаясь на ветру. Плечо горело. Метель опять стихла, словно тоже решила отдохнуть. Зезва оперся здоровой рукой на меч, на мгновенье закрыл глаза, и двинулся вперед. Если ыгы-лучники его заметят, им с Медвежонком конец. Но в кого они стреляли? Наверное, просто на шум. А может, заметили снежных мхецов? Одна мысль о чудовищах заставила Зезву ускорить ход. Курвова могила, куда он вообще идет? Пока метель не уляжется окончательно, сориентироваться будет трудно. Он в редком ельнике, это уж точно… Или другая опушка? Рычит Медвежонок. Зезва бросился на землю. Новый залп. Арбалетные болты…Курвин корень, значит ыги совсем рядом. Поднявшись, Ныряльщик принялся дико озираться по сторонам. Что это мутно темнеет вот там? Дерево, дерево! Что страшнее — ыговские стрелы или снежные мхецы? Да, пока он на открытом пространстве, и пока бушует метель, мхецам будет трудно его найти, разве что искать по запаху. Но если ыги продолжат обстрел, рано или поздно… Свист! Новые стрелы! Курвин корень, сколько их там, неужели целая армия лучников?! Еще! Ныряльщик резко вильнул вправо, инстинктивно отпрянув от нескольких стрел, уткнувшихся в снег перед ним. Застонав, Зезва бросился в сторону ели, ворвался в заснеженные ветки, долго и мучительно кашлял. Маленький мхец заворочался на груди, и Зезва, откинув полу плаща, встретился взглядом с малышом. Карие глазки внимательно смотрели на человека.

— Медвежонок, как ты, приятель? — прошептал Зезва.

— Мапа… — прошептал мхец и, подумав, добавил: — Тати…

— Тати? — переспросил Зезва, осторожно погладив ребенка по голове. Интересно, сколько ему лет? Будь это человеческий ребенок, малышу можно было дать года два. Похоже, это мальчик…

— Тати, — кивнул мхеценыш. — Мапа…мапа!

Зезва повернул голову, схватил губами снега, сжевал. Затем дал немного снега своему маленькому спутнику. Он вдруг вспомнил, что меч Вааджа так и не засверкал, когда они с Весельчаком снимали с ели сеть. Зезва взглянул на почмокивающего мхеценыша. Меч сверкает, когда рядом страховидл, нелюдь… Ныряльщик на мгновенье прикрыл глаза. В голове слегка прояснилось, плечо по-прежнему ныло, но он, наконец, отдышался. Только вот уже болели ноги.

— Мапа, — тихо повторил Медвежонок.

— Мама, да? — догадался Зезва.

Маленький мхец взглянул на него исподлобья, мохнатые брови сдвинулись.

— Ма-ма…мапа… тати!

— А тати — это, наверное, папа, отец, да?

— Тати!

— Ясно, малыш…

— Тати акер мапа…

Медвежонок прижался мохнатой головой к груди человека, и удивительное, мягкое тепло передалось всему существу Зезвы, словно что-то доброе и необыкновенно нежное прикоснулось к сердцу…

Они двинулись дальше. Перебегая от ели к ели, Ныряльщик думал о своем необычайном спутнике. Откуда взялся здесь, в северных краях, лесной мхец, которых никто никогда не видел севернее Мчера? Почему снеговики так осторожничали? Значит, это они подвесили Медвежонка в той сети. Почему же тогда оставили? Кто-то спугнул их. Но кто мог испугать могучих великанов? Разве что дэвы. Но какой дэв будет шастать по лесу в такую метель. Они слишком умны для таких приключений…

А метель все выла и бесновалась. Все чаще Зезва был вынужден останавливаться, чтобы дать себе отдых. Усилился мороз, долгие передышки делать нельзя, иначе они рискуют замерзнуть насмерть. Но теплый, как печка, мхеценыш постоянно и удивительно бодро порыкивал, елозя на груди Зезвы, словно пытаясь поддержать своего нового друга. И Ныряльщик снова и снова поднимался, двигался вперед. Но куда он шел, может, прямо в руки ыгам! А когда до их слуха снова донеслись лающие выкрики, мрачные предчувствия Зезвы окончательно подтвердились. Со всех сторон зазвучали голоса, звон оружия. Зезва обреченно остановился, оперся о меч, отдышался и стал ждать. Но Медвежонок не собирался пока вступать в последний бой. Малыш резко заворочался, ткнул человека коленкой. Прищурившись, Зезва заметил узкий и длинный овраг, сразу за несколькими плотно растущими елями. Недолго думая, он направился туда. И вовремя, потому что метель стала стихать.

Спрятавшись среди веток, Зезва осторожно вытащил голову и принялся осматриваться. Так, Большой Хребет по левую руку. Значит…значит, он шел правильно. Вроде бы. Ныряльщик нащупал на поясе флягу с вином. Замерзло, курвин корень! Стащил зубами перчатку, согрел теплом ладони горсть снега, и, когда снежинки начали неохотно таять, предложил Медвежонку. Малыш с удовольствием пожевал снега и хотел что-то ухнуть, но человек сделал страшные глаза, приложив пальцы к потрескавшимся губам. Мхеценыш озадачено нахмурился. Зезва порылся в карманах, достал кусок затвердевшего хлеба. И едва не остался без пальцев, потому что Медвежонок буквально вырвал зубами еду из его руки. С улыбкой прислушивался Зезва к сосредоточенному чавканью, вперемешку с удовлетворенным рычанием.

Метель почти полностью прекратилась, лишь жалкие остатки недавней злобной пурги лениво летали в морозном воздухе. Вокруг окончательно прояснилось, и Ныряльщик погрузился в мучительные размышления по дальнейшим действиям. Ыги тоже утихли, возможно, это был отряд, быстро проследовавший мимо оврага. Зезва несколько приободрился. Они немного выждут, посидят в овражке, а затем можно осторожно выдвигаться на исходные позиции, как сказал бы тевад Мурман. Как ты там, обжора усатый? Зезва улыбнулся.

Но этим разумным планам пока не суждено было сбыться, потому что хруст снега и приглушенные голоса снова донеслись до слуха Зезвы. А когда он понял, что источник звука находится в том самом овраге, где они прятались, отчаяние завладело всем его существом. Он ранен и едва жив от усталости. И с ребенком на руках…

Вот они. Зезва стиснул зубы. Лучники, лучники! Что они делают? Переговариваются, а один из ыгов, черноглазый, с огромной рыжей бородой и жестким, властным взглядом, показывает рукой вперед. Ныряльщик сдержал ругательство. Следы, они заметили его следы! Метель стихла, и снег еще не запорошил их.

Скрип снега раздался так близко, что Зезва замер на месте, прижимая мхеценыша к груди. Медленно, очень медленно он повернул голову на источник шума. Курвин корень.

Человек в монашеском плаще прошел так близко, что было слышно его прерывистое дыхание. Низко опущенный капюшон закрывал лицо, и сколько Зезва не старался, увидеть лицо так и не сумел.

Ыги молча ждали, пока человек в одежде монаха подойдет поближе. Рыжебородый стоял подбоченившись, с кривой усмешкой на губах. Монах остановился, в десяти или двенадцати шагах от места, где прятались Зезва и Медвежонок.

Бородач сплюнул в снег, быстрыми шагами приблизился к застывшему монаху, резко остановился и заговорил, время от времени взмахивая руками. Зезва простонал про себя: ыговский диалект был почти недоступен для его понимания, он лишь мог уловить знакомые слова, общие для душевного языка и аыга. «Кеманы», «Даугрем», «стены», «крепость»… Но смысл фраз ускользал от затаившего дыхание Ныряльщика.

Рыжебородый умолк, вопросительно уставившись на собеседника. Тот опустил капюшон еще ниже и тихо заговорил, изредка дергая правой рукой. Зезва вздрогнул. Он уже слышал этот голос… Или ему кажется? Долго и мучительно прислушиваясь, Ныряльщик пришел к выводу, аыг — не родной язык человека в монашеском плаще… Эх, вот бы рядом был отец Кондрат! Инок перевел бы этот диалог с множеством глухих, щелкающих звуков, характерных для душевных и ыговских диалектов.

Бородатый ыг коротко засмеялся, вытащил из-за пазухи свиток, развернул перед склонившим голову монахом. Зезва не видел, на что именно указывал с вопросительным восклицанием командир ыгов. Не понял и ответа, который после небольшого раздумья дал монах. Курвова могила, он слышал уже этот голос! Но где, где? Ныряльщик глотнул снега прямо с ветки. Заерзал Медвежонок, устраиваясь по-новому. Но где же лыжи или снегоступы человека в рясе? Неужели он пришел по снегу пешком? Словно в ответ донеслось ржание. Так, у незнакомца лошадь. Конечно. А раз он прибыл верхом, значит, Кеманы и тракт совсем близко. Зезва осторожно вытянул затекшую ногу, скривился от боли в руке. В глазах вдруг потемнело, и Зезва схватился за ветку. Ну, узкую, виляющую между гор дорогу вряд ли можно было назвать трактом, но все же…

Рыжебородый громко расхохотался, и с размаха ударил монаха по плечу. Горцы загоготали. Человек в капюшоне покачнулся, затем тихо присоединился к смеху ыгов. Вскоре бородач увел своих воинов, на прощанье еще раз похлопав собеседника по плечу. Тот некоторое время постоял, не шевелясь, затем, резко повернувшись, пошел в противоположную сторону, высоко поднимая ноги и проваливаясь в снег.

Зезва выждал еще некоторое время, потом осторожно выбрался из ельника и двинулся по следам монаха, справедливо полагая, что они приведут его к дороге на Кеманы. Словно чувствуя скорый выход ни тракт, радостно ухнул Медвежонок. Вскоре до их слуха донесся топот копыт. Монах даже не скрывался, просто пустил коня в галоп. Ныряльщик остановился, перевел дух. В глазах снова потемнело, и он пошатнулся. Тревожно рыкнул маленький мхец.

В третий раз Зезве стало плохо, когда они с мхеценышем медленно брели по заснеженной дороге. Здесь они проходили утром вместе с джуджами. Снова налетел ветер, закружил в безумном танце колючие иголки снежинок. Ныряльщик пошатнулся. Перед глазами пошли темные круги. На какое-то мгновение сознание ушло, и он опустился на снег. Зарычал мхеценыш. Зезва открыл глаза, стал озираться. Ветер, холодно. Нельзя терять сознание, замерзнут насмерть! Нельзя…

— Акер хр-р, — сказал мхеценыш, елозя.

— Что, малыш? — прошептал потрескавшимися губами Ныряльщик. Нельзя закрывать глаза! Вот только эти проклятые черные круги…

— Хы-рр! — не унимался мхец.

Неимоверным усилием Зезва поднялся. Руку и плечо он не чувствовал. Если бы сейчас появились ыги или снежные чудовища, то им не составило бы труда расправиться с теряющим сознание мзумцем.

— Знаешь, малыш… — Ныряльщик сгреб с ветки пригоршню снега, растер по лицу. — Мы ведь так и представились друг другу…

Мхеценыш, подняв голову, внимательно всматривался в лицо человека.

— Тебя как зовут? — прошептал Зезва.

— Хыр-р?

— Зовут тебя как, спрашиваю… — Ныряльщик ткнул себя в грудь трясущейся ладонью в рукавице. — Я — Зезва… Зезва по прозвищу Ныряльщик!

Карие глаза малыша чуть прищурились, неожиданно мхеценыш спрятал голову на груди человека. И снова удивительное тепло передалось Зезву, словно маленький лесовик пытался согреть раненого и замерзающего мзумца.

— Архр-р…

— Что ты говоришь, Медвежонок?

— Архр! — шевельнулся мхец.

— Архр, значит… — Зезва сглотнул тягучую, горькую слюну. Веки словно налились железом, он снова принялся шататься на ветру, широко расставив ноги в попытках сохранить равновесие.

— Архр акер тати! Архр…акер Зезя… Зезя!

— Зезя… — улыбнулся Ныряльщик, глубоко вздохнул, и черная темнота поглотила его.

Ветер торжествующе завывал, неся новые армии снежинок на застывшую в нелепой позе фигуру. Рядом с безжизненным телом копошилось что-то живое и пушистое. И сквозь звериный рык пробудившейся метели упорно звучал крик маленького мхеца:

— Зезя! Зезя акер Архр! Зезя!

* * *

* * *

Ваадж закрыл лицо теплым шарфом, в тщетных попытках спастись от холодного, пронизывающего ветра. Даже не ветра, а сущего урагана, что диким, завывающим зверем носился по ночным улицам Мзума. Маг облокотился о холодную стену и повернулся к облаченной в черное фигуру.

— Повтори задание, — велел Ваадж.

— Да, господин, — ответила фигура голосом агента Мгера. — Если ты не появляешься через тридцать полетов стрелы, идти на штурм дома.

— Люди готовы?

— Точно так, господин. Сорок человек. Вооружены арбалетами.

— Ты… — чародей прищурился, — ничего не скрыл от них?

— Нет, господин маг, не скрыл! Господин Эниох вот тоже…

— Подожди. Где Дана?

— У нее ночное дежурство в покоях ее величества королевы, да продлит Ормаз ее года и пусть Светлоокая Дейла не покинет…

— Да погоди ты! — маг раздраженно поднял руку. — За ней следят?

— Самой собой, — оттопырил нижнюю губу Мгер, принимая оскорбительный вид. — Если что…

— Понятно. А теперь повтори самое главное, друг Мгер.

Сыщик засопел, отвернулся и смачно сплюнул. Ваадж терпеливо ждал ответа. Мгер подчинялся его приказам, но иногда давал понять, что при всем уважении, командир у него один — Эниох. Ну и Гастон Черный, разумеется, который был для теневика чем-то вроде божества.

— В случае малейших признаков магии и сверхъестественного уводить людей, Дану упрятать, если понадобиться, силой. Условный сигнал господину Эниоху.

— Отлично, мой друг, отлично. Ну, что ж, я пошел тогда.

Мгер уважительно кивнул на прощание, и долго всматривался в воющую ночную темень, в которой мгновенно скрылся маг. Затем еще раз сплюнул, зачем-то покачал головой и отправился к своим людям.

Быстрыми шагами Ваадж прошел пол-квартала. За три или четыре дома до здания, в котором жила Дана, чародей остановился и осмотрелся. Все так же выл неугомонный ветер. Под ногами лениво хлюпал грязный снег, от замерзшей сточной канавы шел слабый запах нечистот, а где-то на крыше грозно мяукал кот, не иначе, обнаруживший в обжитом им чердаке нахального соперника. Чародей глубоко вздохнул, достал из кармана маленькую колбу, взболтал содержимое и некоторое время прислушивался к слабому бульканью, приложив колбочку к уху. Наконец, одним резким движением выпил жидкость, отбросил пустую емкость. Донесся звон стекла. Вааджа скрючило, он со стоном упал на колени, упершись головой о забор. С мягким мурлыканьем рядом с корчащимся человеком откуда-то сверху спрыгнула черная кошка с белой грудкой. Зверек сразу же отбежал на безопасное расстояние, только покосившись на странно ведущего себя двуногого, но что-то заставило кошку остановиться. Мгновенье спустя она озадаченно зашипела, отступая в спасительную темноту.

Ваадж долго кашлял, затем поднялся на ноги, поднял руку и приблизил ее к глазам. Руки не было видно.

— Преломление… — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Света лучи…Что ж, теперь я на некоторое время могу стать домушником-невидимкой. Много бы отдали воры Мзума за эту колбочку! А может, начать торговлю? — Ваадж усмехнулся. Боль прошла, лишь во рту сохранялся горький привкус. Нужно глотнуть вина, да и от этого проклятущего ветра должно помочь.

Не без труда перемахнув через забор, Ваадж осторожно пробрался мимо заснеженных яблонь, что понуро стояли саду, и вскоре был у задней стороны добротного двухэтажного дома, в котором жили Дана и ее мать, старая горничная Белла. Чародей быстро прошел через колыхающийся круг света, отсвечиваемый тускловатым фонарем. Если бы кто-то в это время оказался рядом, то увидел, как полупрозрачное призрачное нечто быстро промелькнуло и тут же исчезло, оставив следы на рыхлом снегу. Но в неухоженном яблоневом саду никого не было, и Ваадж благополучно добрался до дверей черного хода. Там он отдышался и прислушался. Из дома не доносилось ни звука. Маг взялся за дверную ручку. К его удивлению, двери отворилась с тихим скрипом. Он проник внутрь, медленно двигаясь вперед, выставив руку, чтобы не налететь на какое-нибудь препятствие. Так, вот и коридор, ведущий к спальне. Ваадж улыбнулся.

Возле дверей спальни чародей снова остановился. Прижавшись к стене, словно забыв о собственной невидимости, осторожно заглянул в щель между приоткрытой дверью и косяком, сквозь которую пробивался слабый мерцающий свет чадящей свечи.

Белла лежала с закрытыми глазами, и уродливые тени причудливо плясали на ее бледном лице. Ваадж приоткрыл дверь пошире, оглянулся на черную пасть коридора и проскользнул внутрь.

Женщина что-то пробормотала во сне, дернулась. Маг застыл на месте, и несколько мгновений прислушивался к неровному, прерывистому дыханию. Затем быстро осмотрелся. На деревянном стуле рядом с кроватью стоял кувшин с водой и чистые марли. В мерцающем камине сонно пыхтело полусгоревшее полено, в комнате было душно, и стоял какой-то странный, непонятный Вааджу запах, от которого у чародея слегка закружилась голова. Он медленно приблизился к Белле. Дергающийся огонек чадящей свечи был настолько призрачным, что маг склонился к спящей, словно искал что-то.

Осторожно пошарил под подушкой. Белла шевельнулась, застонала во сне. Невидимка отпрянул. В камине глухо треснуло, и, вздрогнув, он оглянулся на приоткрытую дверь. Затем снова подступил к кровати. Словно решив помочь ему, Белла повернула голову на подушке, и Ваадж, прикусив губу, сделал шаг назад.

— Дана, девочка, — прошептал он, — что же ты наделала…

В полумраке Ваадж слишком поздно заметил метнувшуюся к нему длинную змееподобную тень. Реакция запоздала, и маг, взмахнув руками, опрокинулся на спину. Вскрикнула во сне Белла, но так и не проснулась, лишь еще выше стала подниматься в прерывистом дыхании грудь женщины. Ваадж перекатился на другой бок, вскочил. И тут же получил новый удар, на этот раз в солнечное сплетение. Задохнувшись, хватая воздух широко раскрытым ртом, маг схватился за живот. А черная тень развернулась в воздухе над камином и принялась метаться, словно пытаясь поудобнее выбрать позицию для новой атаки. Неприятный запах усилился, стал мускусо-приторным. Ваадж отполз к стене. Черная змея сделала круг над потолком, на мгновенье замерла. Чародей извлек из ножен кинжал, прикидывая расстояние до дверей. Но дзап догонит, нельзя показывать спину. Невидимость спасла его от немедленной смерти, симбионт нашел его по запаху, если все-таки выскочить в коридор, то там, в узком пространстве, дзап атакует наугад, и почти наверняка не промахнется. А это смерть.

Снова застонала Белла. Черный отросток в воздухе дернулся, обратил уродливый обрубок «головы» к кровати.

— Кто здесь? — еле слышно проговорила старая горничная. — Душно…тяжело дышать…

Дзап спикировал к изголовью кровати, и Ваадж с содроганием услышал чмокающий звук — дзап присосался к шее несчастной.

— Ах… — услышал чародей угасающий шепот, — как…хорошо…я лечу…лечу…

Не помня себя, Ваадж выбрался в коридор. Бежать, бежать, увести людей Мгера, спрятать Дану… Спрятать? Гастон Черный спрячет ее. В подземелье, на дыбу, отдаст в руки палача! Ваадж ошеломленно осознал, что это его собственные кровожадные мысли. Нужно успокоиться. Чародей быстро шел к черному ходу, сжимая рукоять кинжала. Дзап. Все-таки кадж…Дана, девочка, что ты наделала!

Очутившись во дворе, Ваадж помчался к забору. Перед тем, как лезть наверх, чародей позволил себе немного отдышаться. При этом его взгляд метался по темному саду. Никого. Маг приложил ладони ко рту, и громко ухнул, подражая сове. Затем еще раз. Дождавшись ответного сигнала, взобрался на изгородь, спрыгнул вниз, неудачно приземлился на левую ногу, шипя от боли присел на морозную землю. Боль уходила неохотно, наконец Ваадж поднялся и заковылял вверх по улице, в сторону дворца. Тихо трещала под сапогами ледяная корка, кто-то открыл и тут же захлопнул ставни. Где же люди Мгера? Ваадж удивленно осмотрелся. Очень близко, как ему показалось, возле самого уха замяукал кот. Чародей выставил кинжал перед собой и стал медленно пятиться к стене ближайшего дома. Ормаз Всемогущий, действие эликсира уже слабеет! Уже почти видны…

Удар опрокинул его в съежившийся старый сугроб, вернее в кучу снега, собранную хозяевами дома. Чародей едва успел увернуться от метнувшейся черной тени. Дзап прошил снег, с глухим стуком ударился о землю и остался извиваться, похожий на гигантского дождевого червя. Ваадж уже бежал в спасительную темноту. Добежать не успел, потому что черная фигура выступила из тьмы и коротким движением ткнула перед собой длинным тонким стилетом. Лишь в последнее мгновение чародей успел увернуться, но не до конца. Лезвие вспороло плечо, хлынула кровь. Сжимая рану, маг зашатался. Черный атаковал снова, но его удар пришелся на появившееся синеватое прозрачное свечение, которым окружил себя задыхающийся Ваадж. Человек со стилетом отступил и тихо, холодно засмеялся.

— Доктор Меван… — выговорил Ваадж, поднимаясь и поднимая кинжал.

— Доктор? — переспросил человек. — Меван? Мое имя звучит иначе…человековский недомаг! Защитное поле не спасет тебя. Я подожду.

— Кадж! — словно выплюнул маг.

— Любопытство тебя погубило, Дорогой, уважаемый друг, — продолжал кадж, сбрасывая с головы капюшон. Ваадж содрогнулся.

Бледное лицо с тонкими бледными губами, сверкающие глаза со странной поволокой. И мечущиеся вокруг лица дзапы — жуткие отростки-паразиты. Кадж повернулся к барахтающемуся в куче снега симбионту. Поднял руку, и дзап взвился в воздух. Мгновение, и «червь» присоединился к своим собратьям.

— Я ждал, что ты догадаешься, недомаг.

Ваадж напряженно смотрел на улыбающегося каджа. А тот, полуиздевательски повернувшись к человеку боком, насмешливо продолжал:

— Вот только самого главного ты никогда не узнаешь.

Ваадж терял кровь, а вместе с ней и силы. Чародей понимал, что очень скоро он будет неспособен поддерживать защиту вокруг себя…

— Скоро, — словно прочитал его мысли кадж. — Правильно мыслишь. Только жаль, что ты умрешь в неведении.

— Неведении? — выкрикнул Ваадж. — Что ты плетешь, соплеголовый?

— Шутник…Мужественный шутник.

Сияние дрогнуло, стало угасать. Глаза каджа зажглись зловещим огнем. Дзапы затрепетали, и колдун ринулся вперед. Ваадж едва сумел отбить удар, но кадж выбросил вперед ногу, нанеся страшный удар. Человек рухнул на грязный снег, хватая воздух широко раскрытым ртом. Кадж опустился на корточки, поднял стилет для решающего удара.

Просвистела стрела, и кадж, зарычав, опрокинулся на бок, взмахнув рукой со стилетом. Тут же вскочил, озираясь и яростно шипя. Сломал древко, отбросил. Дзапы бешено вились вокруг лица.

Теряя сознание, Ваадж увидел, как в воздухе над его головой возникло большое и сияющее нечто. Порт, мелькнула мысль. Удивиться маг не успел, потому что гибкая фигура схватила человека за шиворот и затащила в сверкающую воронку. Вторая рука спасителя сжимала маленький арбалет. С утробным рычанием кадж прыгнул вперед, но снова упал с дикими шипением — новый болт ударил его в грудь. Полетели в атаку дзапы. Но лишь промчались сквозь угасшую в темноте воронку, разочарованно заметались.

Кадж поднялся. Не издав и звука, извлек второй болт. Небрежно отбросил в сторону. Дзапы быстро вернулись к хозяину, привычно устроившись на плечах. Колдун набросил капюшон.

— Что ж, — проговорил он, — брат Нестор будет рад услышать про столь неожиданный поворот. Хотя…

Через мгновение улица опустела окончательно. Кадж исчез в темноте. С забора спрыгнула кошка и с любопытством понюхала обломок арбалетного болта. Тут же в ужасе зашипела и сломя голову бросилась бежать. Пошел снег, быстро заметая следы человека, каджа и кота.

* * *

Королева Ламира открыла глаза, опустила ноги с кровати. Дана, свернувшись калачиком, посапывала на маленькой койке у дверей опочивальни. Ламира встала, набросила шаль. Нет, она не ошиблась: осторожный стук в дверь раздался снова. Как такое может быть? Телохранители никого не подпустят к королевской опочивальне. Никого, кроме трех человек во всем Мзуме. Один из них — глава Тени Гастон Черный, второй — тевад Мурман. А третий…

— Ваше Величество, — донесся робкий шепот командира смены.

Ламира подошла к дверям.

— Заходите, — властно произнесла она. — Кто там?

— Это мы, государыня…

— Гастон? Ваадж? — королева отступила на шаг, широко раскрыв глаза от удивления. Сзади зашевелилась Дана, зашуршала по полу подошвами тапочек. Вскоре девушка стояла рядом со своей повелительницей, переводя испуганный взгляд с мрачного Гастона на еще более угрюмого Вааджа. Плечо чародея было перебинтовано, на щеке темнел кровоподтек.

— Что случилось? — повысила голос Ламира. — Говорите же, господа! Или вы воды набрали в рот?

Ваадж переглянулся с Гастоном. Глава Тени кивнул, и, чуть скривив губы, устремил тяжелый взгляд на невольно затрепетавшую Дану. Ламира заметила, непонимающе посмотрела на кусающую губы горничную.

— Ваше величество, — тихо, словно преодолевая себя, проговорил Ваадж, — прежде всего просим прощения за…

— К делу, придворный чародей! — сдвинула брови королева. — Соблаговолите объяснить ваши, несомненно, серьезные резоны, позволяющие посреди ночи врываться ко мне в опочивальню!

— Государыня… — Ваадж обратил взор на ломающую руки горничную. — Есть неопровержимые доказательства, свидетельствующие о том, что горничная Дана, дочь Беллы, вступила в преступное общение с черным каджем. Оный кадж под личиной доктора Мевана завоевал доверие Даны и…

— Нет! Нет… — с широко раскрытыми от ужаса глазами Дана стала отступать к окну. Гастон щелкнул пальцами, и несколько теневиков ринулось к девушке. Ламира вспыхнула от гнева.

— Стоять на месте!!

Агенты замерли, нерешительно поглядывая на Гастона. Ваадж стиснул зубы.

— Что ты себе позволяешь, Черный? — выговорила королева. Смертельная бледность покрыла ее лицо. Шрам на подбородке задергался. — Вели своим людям убираться, а не то, клянусь святой памятью моего отца и твоего господина Роина, велю всыпать им палок! И тебе тоже, о, нерадивый слуга!

— Ваше величество… — смущенно забормотал Гастон, делая шаг назад. — Мы лишь… твоя безопасность, государыня…

Но Ламира гневно махнула рукой. Теневики уже в страхе бежали в коридор. Ваадж не сводил глаз с дрожащей от ужаса Даны. Королева медленно повернулась к своей горничной, подняла на девушку печальный взгляд. Та отступила к самой стене, прижалась к ней, ломая руки.

— Дана, девочка…

Ламира умолкла, всматриваясь в полные слез глаза девушки.

— Ваше величество… — начал Ваадж, но королева резко осекла мага:

— Молчать.

Ваадж покорно склонил голову. Засопел Гастон, поглаживая рукоять кинжала. Разноцветные глаза теневика буравили Дану, нижняя губа кривилась от ярости. Черный сделал шаг вперед, но один лишь взгляд Ламиры пригвоздил его к месту, заставив стоять, задыхаясь от гнева.

— Гастон, Ваадж, выйдите.

— Но ваше вели…

— Вон!!

Они повиновались, скрепя сердце. В коридоре их ждал целый взвод Телохранителей с мечами в руках и теневики Гастона.

— Дом Беллы? — спросил у подчиненных Гастон, смотря на Вааджа.

— Обыскали, господин Главный Смотрящий.

— И?

— Ничего.

— Белла?

Теневик замялся. Ваадж поднял голову и все прочитал в разноцветных глазах Гастона. Распахнулись двери, и из опочивальни вылетела плачущая, обезумевшая Дана, за ней быстрым шагом шла Ламира. В глазах повелительницы Мзума тоже блестели слезы.

Горничная наткнулась на солдата, отпрянула, обвела всех бегающим, мутным взглядом.

— Остановите ее! — крикнул Гастон.

— Нет, стоять! — воскликнула Ламира. — Дана, девочка, не бойся, тебе никто не сделает зла…

— Нет! — завопила Дана, в страхе озираясь. Гастон мрачно усмехнулся. Ваадж в ужасе смотрел на королеву. В голову лезли странные мысли.

Дана всхлипнула, бросилась в ноги королевы, схватила за ноги и закачалась в диком вое:

— Госпожа…госпожа-а-а…я…прости меня…госпожа…

Ламира попыталась ее поднять, но девушка вырвалась с диким криком. Затем, сидя, отползла в сторону. Тихо произнесла одно-единственное слово: «Мама…». Рывком поднялась на ноги, умоляюще глядя на бледную как смерть Ламиру. Оттолкнула приблизившихся к ней двух солдат. Гастон вдруг подал знак: теневики расступились, и Дана побежала по коридору, споткнулась, упала, но тут же встала, оглянулась и побежала дальше. Пораженный Ваадж повернулся к кусающему губы Гастону. Но тот лишь махнул рукой вместо пояснения, отвернулся. Солдаты и теневики переглядывались. Ламира закрыла на мгновенье глаза, затем укуталась в шаль, ведь в коридоре было так прохладно.

— Господа, — слабым голосом попросила королева, — идите за ней, идите, прошу вас.

Ваадж кивнул и бросился вслед за Даной. Гастон дождался, пока маг скроется за поворотом, затем низко склонился перед Ламирой.

— Ты, — сказала та, не глядя на Черного, — пропустил её. Пропустил.

Гастон Черный молчал. Не поднимая глаз, попятился. Щелкнул пальцами, уводя теневиков за собой. Командир смены Телохранителей ошеломленно наблюдал за этой сценой до тех пор, пока королева, сгорбившись, не удалилась в опочивальню. Её плечи дрожали. Солдаты заняли пост у закрытых дверей. За окном шел крупный снег. Один из Телохранителей повернул голову в сторону окон.

— Такой собачий холод сегодня, — мрачно проговорил он.

Никто из его товарищей не удосужил его ответом.

* * *

Дана ворвалась в дом, наткнулась в темноте на стул, с грохотом упала, больно ударившись рукой. Поднялась, всхлипывая. Дрожащими руками принялась искать огниво. Закричала:

— Мама?! Мама!!

Огниво не хотело работать.

— Мама!

Щелк…щелк…

— Мамочка…

Свеча в руке. Призрачный огонек. И бушующее пламя, тяжесть в груди. Дышать трудно, трудно…

Дана влетела в спальню, бросилась к постели.

— Мама…мама…

Свесив руку вниз, Белла торжественно глядела в потолок уже ничего не видящими глазами. По застывшей верхней губе деловито полз маленький паучок.

— Мама, ты спишь, да?

Дана медленно подошла к кровати, подняла свечу над лицом матери. Какая мама красивая. И любимая госпожа Ламира тоже такая красивая. Как солнце, как воздух, как…сама жизнь.

— Мам…

Шорох заставил Дану оглянуться. Кто это? А, маг Ваадж. Разве они с мамой звали его в гости сегодня? Девушка озадаченно насупилась. Как-то странно глядит этот маг. Говорит что-то. Хм, как странно, как удивительно. Надо же, маг говорит. Го-во-рит. Да. Мамуля? Мама, ты слышишь? У нас гости. Мам!

Ваадж в ужасе смотрел на девушку, застывшую у кровати мертвой Беллы. Он протянул ладони перед собой, заговорил тихо и ласково. Горничная слушала его, улыбаясь и чуть склонив голову. Потом расправила плечи и отчетливо спросила:

— Маг, ты не знаешь, почему мама не отвечает? Как-то вот странно, как-то удивительно…Да?

— Дана, пожалуйста…

— Мама, ну что ты лежишь вот так? Так странно и так удивительно… Знаешь мам, я сегодня дежурю, но вот ведь странно, вот ведь удивительно…да…пришла тебя проверить. Доктор Меван не приходил?

— Дана…

Девушка дернулась, провела рукой по лицу, словно снимая с глаз невидимую пелену. Присмотрелась к матери, склонив голову. Вздрогнула. Затем отчетливо проговорила: «Мамочка». Блеснуло лезвие. Зазвенела сталь ножа, выпавшего из руки девушки.

— Нет! — закричал Ваадж, бросаясь вперед.

Поздно. С улыбкой Дана села на кровать у ног матери. Кровь, черная в полумраке, хлынула из раны на шее. Тщетно пытался Ваадж закрыть рукой сонную артерию. Дана дернулась, улыбнулась магу. Ее глаза закатились. Весь в крови, дрожащий, Ваадж услышал последние слова несчастной девушки:

— Простите меня, пожалуйста…

Маг попятился от кровати, сжал кулаки в бессильном гневе. Оглянулся на шаги. Кто это? Гастон…

Главный Смотрящий подошел к мертвым телам. Поднял факел повыше, чтобы рассмотреть повнимательнее. Проскользнули в комнату теневики, тоже с факелами в руках. Ваадж заметил быстрый взгляд Мгера, ответил кивком.

— Сколько крови… — Гастон вздохнул. Четверо теневиков притащили большие куски материи, уложили в них Беллу и Дану. Кровь.

— Что вы делаете? — тихо спросил Ваадж.

Черный повернулся к чародею. Блики огня вспыхивали в разноцветных глазах безумными всполохами.

— Ты знаешь, друг Ваадж, раньше я долго не мог привыкнуть к виду крови. С тех самых пор… — Гастон запнулся. Наклонился и поправил руку Даны, вывалившуюся из савана. — Бедная девочка, сколько крови… А потом, знаешь, привык как-то. Теперь и на допросах с пристрастием присутствую, вот.

Ваадж краем глаза заметил мимолетную ухмылку Мгера. Но теневик сразу же отвел взгляд, уставившись на Гастона, словно верный пес.

— Унести, — коротко приказал тот, садясь за стол и подпирая голову ладонью. — Ваадж…

— Что?

— Там, в Убике, когда вы с Зезвой прикончили эту…

Черный закрыл глаза.

— Миранду? — спросил Ваадж.

— Да…Миранду. Скажи, она…она не задавала каких-нибудь странных вопросов?

— Нет.

— Хорошо, спасибо…

Теневики вынесли тела. У дверей остались Мгер и еще два агента с факелами. Ваадж проводил взглядом кули с человеческими телами.

— Куда их?

— За город, в выгребную яму.

Маг содрогнулся.

— Но так нельзя, так…

— Почему же? — вскинул голову Гастон. — Девка предала государыню, обрекла на смерть собственную мать, которая тоже хороша! Связаться с каджем!

— Она хотела жить, Гастон.

— Жить?! — главный теневик вскочил, его глаза вспыхнули. Ваадж даже не пошевелился, спокойно выдержал взгляд дрожащего от гнева Гастона. Или не от гнева?

— Прости мою несдержанность…

Гастон сник, снова сел за стол. Теневики у дверей переглянулись.

— Мгер.

— Господин?

— Не кричи, сейчас ночь… Подождите меня во дворе.

— Слушаюсь! — гаркнул Мгер, повернулся к подчиненным, прошипел приказ.

Проводив их тяжелым взглядом, Гастон Черный опустил голову и тихо произнес, не поднимая на Вааджа глаз.

— Твое чудесное спасение, друг Ваадж. Этот порт — ты точно не рассмотрел неизвестного спасителя?

— Нет, — покачал головой чародей. — Все случилось так быстро, я был в полубессознательном состоянии. Помню, как он схватил меня за шиворот, затащил внутрь. Очнулся я уже в другом месте, твои люди нашли меня.

— Да.

— Гастон?

— Ну?

— Пошли отсюда. Тяжело здесь дышать.

— Сейчас пойдем, конечно… — Черный прикусил губу. — Кто же это мог быть?

— Не знаю! — вспылил Ваадж. — Телепортация, ясно ведь как день.

— Кто к ней способен? — настойчиво продолжал теневик.

— Ты прекрасно знаешь, кто.

— Да, это правда…

Они немного помолчали. В комнату просунул голову Мгер, кашлянул.

— Докладывай.

— Гонец от королевы, господин.

— Что говорит?

— Привез приказ ее величества, вот.

Теневик почтительно поднес Гастону свиток. Тот пробежал его глазами, улыбнулся. Кивнул на вопросительный взгляд агента, отпустил движением руки.

— Государыня повелела похоронить своих горничных достойно.

Ваадж молчал.

— Она хотела жить, — проговорил Гастон, — жить хотела…она. Скажи, друг Ваадж, мог ли кадж вылечить Беллу?

— Нет, — покачал головой маг. — Разве что поддерживать в ней жизнь с помощью дзапов.

— Эти…дзапы. Что они такое?

Когда Ваадж закончил рассказывать, Гастон угрюмо кивнул.

— Для чего тогда змееголовому вообще понадобилась Дана? Почему кадж напал на тебя? Зачем ему было выдавать себя? Он же мог просто исчезнуть, оставив Беллу медленно умирать от крабовой болезни. Что же ты молчишь, придворный чародей… — главный теневик слабо улыбнулся. — Как сказал бы поэт, что за печать сомнения появилась на лице твоем?

— Кадж хотел, чтобы мы узнали, — медленно произнес Ваадж.

— Еще как хотел! — прищурил разноцветные глаза Гастон. — Как странно и как удивительно…

В спальне снова воцарилась тишина. Через некоторое время они ушли, осторожно прикрыв за собой дверь. Лужица крови на полу возле кровати чернела безысходной пустотой.

* * *

Секундус задумчиво шел по коридору в главном крыле Душегубки — здания директорской разведки. Погруженный в свои мысли, он не замечал ни застывших у стен часовых, ни деловитых и молодцеватых офицеров, что торопливо носились мимо. Пару раз помощник останавливался у больших окон и смотрел вниз, наблюдая, как несколько лакеев, неуклюже орудуя метлами, расчищают дорожки от целых куч снега, появившихся за ночь. Секундус только что провел почти сто полетов времени у Кержа Удава. Начальник разведки был мрачен и на удивление немногословен. Неприятным сюрпризом для Секундуса оказалось присутствие в кабинете Удава Герона — куратора по пропаганде. Секундус поморщился, отвернулся от очередного окна и направился было дальше, как чей-то оклик остановил его.

— Помощник! — к нему спешил запыхавшийся Герон. — Подожди же! Насилу догнал тебя.

Куратор улыбнулся, оттопырив по своему обыкновению нижнюю губу. Секундус вздохнул про себя.

— Ты что-то хотел, друг Герон?

— Я? — оттопыренная губа разъехалась в новой слащавой улыбке, затем Герон принял нарочито задумчивый вид и уткнулся взглядом в окно. — Красивая природа, помощник, ах, красивая!

Секундус молчал.

— Хотел бы просто, — продолжал Герон, поворачиваясь, — выразить уверенность, что совместными усилиями…

«Конечно, — подумал Секундус, — совместными, подлец.»

— … отдел директорской пропаганды достигнет той цели, которая перед нами поставлена их императорским величеством и господином Кержом Удавом.

Секундус еще раз вздохнул про себя.

— Помощник может быть уверен в моем стремлении и твердой решимости претворить все эти намерения в жизнь. Слава Элигеру!

— Слава, — согласился Секундус. — Ты хотел. Поговорить. О другом.

Герон на мгновение смутился, но тут же заулыбался как ни в чем ни бывало.

— Всегда уважал твое неприятие бюрократии в любом ее проявлении, помощник!

— Спасибо.

— А теперь к делу, как ты справедливо просишь… Как тебе мои бригадники?

Секундус спокойно взглянул Герону в глаза.

— Тебе уже доложили?

— Увы, помощник, увы! Уверен, ты намеренно дал им себя узнать на базаре. Эти бездари засветились! И если их расколол имперский помощник, то и Тени не составит труда разоблачить их маймунские ужимки! У нашего друга Гастона разговор короткий — сначала на дыбе развязывают язык, а потом на кол! В лучшем случае.

— Они хороши, — произнес Секундус.

Мимо промчался посыльный, гремя оружием. За ним остался след от грязных сапог. Герон проводил солдата взглядом.

— Да уж, хороши голубчики… Большая часть Бригады уже на юге.

— Вот как.

— Да, помощник. Гонец с дополнительными инструкциями от господина Удава уже в пути. Скоро они начнут действовать в соответствии с новыми указаниями. Ведь ты знаешь, — Герон хитро улыбнулся, — нет на свете оружия страшнее, чем слово. Умело поданное, облаченное в нужную форму, оно способно рушить целые страны! Оружие невидимое, но оглушающее. Легкое, но сокрушительное. Эффективнее целой армии, да-да!

Секундус молча слушал. А куратор вдохновенно продолжал, часто размахивая руками.

— И назовем мы черное белым, а белое станет темнее сажи. Добро заделаем злом, нравственность облачим в одежды блуда. Обратим мочу в родниковую воду, а дерьмо в манну небесную! Это настоящая магия, друг Секундус, понимаешь, магия! Волшебство слова… Теперь, когда долгожданные вести получены, мои бригадники обрушат всю мощь нашего оружия на Мзум. А после того, как дорога будет расчищена, в дело вступят и другие силы Директории!

— Какие же? — спросил Секундус, хотя прекрасно знал ответ…

* * *

— Слышь ты, брательник, шо я тебе скажу, ага…

— А что?

— Королева-то наша…только ш-ш-ш…

— Э?! С ума сбрендил, э?! Дейла Святая!

— Да не ори ты…сам чуть не окочурился, как услыхал, ну!

— О, Дейла… а кто тебе рассказал?

— А вот кто…

* * *

— Не верю я, не верю и все тут, ага!

— Я тож не верил, кум…А вот сам посуди, король-то наш, Роин, сколько времени бездетным был?

— Ну, так и шо?

— Не шокай, деревенщина! И вообще…Тихо, солдатня!

— Ишь, дармоеды. Морды раскормили себе за наши кровные! Проклятая война!

— Ну! Скоро траву будем жрать!

— Так что там дальше-то, кум? Ушли, они ушли, не бойсь…

* * *

— Сержант услышит такое, возьмет меч и хер тебе отхватит, понял.

— Может и отхватит, а мож и не.

— Не?

— Не, клянусь сиськами обозных шлюх!

— Да…Ормаз свидетель, да-а-а…

— Пораскинь мозгами-то: у Роина не было жены вовсе! Народ уж вообще его в мужеложцы записал, ну. А дочку-таки заделал. От кого, э?!

— Как «от кого»? Известно, от кого.

— Так от кого же?

— Эхм… Так что же, Ламира-то…ох, твою мать…

* * *

— Соседка, да ты, никак, дуредыма надышалася? Побойся Ормаза, ты что! За такие слова язык тебе отрежут, ну!

— Пусть лучше хвост отрежут…сама знаешь кому!

— Не верю!

— Дурочка ты, вот кто!

— А, ну, пошла вон с моего дому, кривоногая!

* * *

— Мама, мам…

— Что, сына?

— Ребята во дворе новую считалку кричат.

— Да? Какую же?

— Как у ведьмы длинный хвост,

Кудиана семя… Ай!

— Вот тебе, негодник!

— Мама-а-а-а…

* * *

Секундус стоял, опершись о подоконник, и слушал Герона, который все никак не мог остановиться, уже давно переведя разговор снова на своих подопечных бригадников, что «вершат героическую миссию во враждебном государстве». Солнечное Королевство Мзум. Секундус вспомнил слова Кержа Удава, сказанные им в конце совещания:

— Секундус и ты, куратор Герон, помните: главное — это величие Директории Элигершдад. Позор Катастрофы Пятна не должен повториться. Император твердо настроен вернуть нашей великой стране прежнее господство. А Мзум… — Удав оттянул пальцами кожу двойного подбородка, улыбнулся. — Как ты сказал, Герон? Ах, да: мы учиним резню, но обвиним мзумцев в ее совершении. Мы организуем этнические чистки, но обвиним Ламиру в их проведении. Мы отхватим у солнечников часть их земель, но обвиним в нападении на нас и наших союзников. И пусть они хоть сто лет потом доказывают, что мы неправы. Никаких мзумских земель не было, сколько бы они не кричали. Все идет своим чередом, господа.

— …так что Бригада — страшное оружие, помощник! — кричал Герон, отирая пот со лба. — Ты же согласен, согласен?

— Согласен, — подтвердил Секундус, с отвращением глядя на главного бригадника. — Полностью.

* * *

Аинэ повернулась на шум. Наира улыбнулась, ласково погладила девушку по плечу.

— Продолжай, девочка, не буду тебе мешать.

— Да, тетя.

Пожилая монахиня тревожно взглянула на напряженно работающую послушницу. Большой подвал в самом начале женской половины монастыря был полон суетливых монашек. Женщины и девушки лихорадочно таскали мешки с мукой, перебирали зерно, подсчитывали головки сыра. Несколько раз прибегал Севдин. Тяжело дыша, осматривал результаты работы и тут же убегал, смешно подняв полы своей видавшей виды рясы. Наира еще раз взглянула на Аинэ и принялась помогать девушке. Вдвоем они ухитрились поднять тяжеленный куль с бобами, взвалили на полку, со вздохом перевели дух. Монахи и джуджи притащили из деревенских складов и монастырских запасов все продукты, какие успели. Свалили в кучу и тут же убежали. Дел у мужчин было по горло.

Часть монашек и самых пожилых монахов в это время занимались устройством женщин и детей, почти всех мзумцев. Те из кеманцев, что успели бежать под защиту монастырских стен, пополнили маленький гарнизон джуджей, доведя, таким образом, общее количество защитников до двухсот человек.

— Аинэ! К тебе пришли! — со смехом проговорила рыжая Лиана, указывая на двери. Молодые послушницы захихикали, но тут же съежились под грозным взглядом Наиры.

Аинэ вздрогнула, подняла голову. Бросила умоляющий взгляд на Наиру. Монахиня кивнула, пряча улыбку, и послушница пошла к входу в подвал, изо всех сил стараясь идти степенно и не улыбаться.

— Нэя акер Зезя, акер Ахрр! — услышала она приветственное порыкивание, исходившее от плеч Зезвы Ныряльщика. — Зезя хрр Нэя!

«Нэя, — думала Аинэ, — это так зовет меня маленький пушистик Архр.» Медвежонок, мхец. Комочек меха, что грел потерявшего сознание Зезву до тех пор, пока несколько джуджей во главе с Абессаломом Весельчаком не наткнулись на них, в очередной раз прочесывая ельник.

Аинэ подошла к небритому и мрачному, по своему обыкновению, Ныряльщику, улыбнулась ему, протянула вперед руки, и Медвежонок с довольным урчанием обхватил девушку лапами, заурчал, устраиваясь на груди.

— Он тебя любит, — с неожиданной теплотой в голосе сказал Зезва.

— Тебя он любит больше, — возразила Аинэ, гладя мхеценыша по макушке. Затем девушка не выдержала и подняла на Ныряльщика свои морского цвета глаза. О, Дейла, он опустил взгляд…переступил с ноги на ногу! Аинэ вспомнила бессонную ночь, проведенную возле кровати Зезвы. Вспомнила, как метался в бреду небритый грубиян. Бледные лица Каспера и отца Кондрата, не отходивших от постели друга. И Медвежонок, которого было невозможно оттащить от раненного. Так они и лежали — стонущий в беспамятстве Зезва и тревожно урчащий мхеценыш. Аинэ плохо помнила, что происходило вокруг нее. Два дня, пока боролся со смертью ее небритый рыцарь…Ее небритый рыцарь. Лишь позже девушка узнала, что только половина джуджей вернулась из роковой разведки. Лишь потом ей рассказали, как погибли Зуб и еще четверо карлов, прикрывая отступление товарищей. Встали спина к спине, яростно выкрикивая оскорбления. Как пали один за другим все четверо солдат Принципата Джув, а последним — насмешливый джуджа Зуб, перед смертью раскроивший череп очередного ыга, и тут же рухнувший на тела товарищей. Как лишился двух пальцев на руке Абессалом Весельчак, защищая Зезву и Медвежонка от нагнавших их ыгов. Как вернулся с подмогой Геронтий, как изрубили в куски группу ыгов, расправившихся с Зубом. Как кричал непристойности враз постаревший Гус Орлонос, как несли на своих плечах Зезву брат Кондрат и Каспер. Все это Аинэ узнала три дня спустя. Потому что она видела лишь бледное лицо Зезвы, жила в его комнате, вытирала холодный пот с лица, кормила Медвежонка с ложечки, и категорически отказывалась идти отдыхать. А еще был страх. Удушающий, липкий, страшный. Когда нескончаемые полеты стрелы сдавливают грудь тяжелым смертельным камнем. Когда не хочется ни есть, ни спать. Лишь страх. И неистовые, исступленные молитвы Дейле, на коленях у кровати то затихающего, то снова мечущегося в горячке Зезвы. «Дейла, матерь-богиня, руки твои, словно жизни лучи… жизни лучи… Дейла… матерь-богиня… пусть Зезва выживет… пожалуйста… я же не прошу многого… жизни лучи…».

Медвежонок заелозил на груди Аинэ, уткнулся лицом в щеку девушки.

— Акер тати…тати…

— Постоянно вспоминает отца, — тихо сказал Зезва. Лицо Ныряльщика по-прежнему было бледным, но на ногах он держался крепко.

Аинэ опустила глаза.

— Как ты себя чувствуешь, рыцарь?

— Замечательно.

— Я… — Аинэ прижала к себе Медвежонка. — Я… есть ли вести от Каспера?

— Нет, — еще сильнее помрачнел Зезва.

— Уже второй день пошел, как он уехал вниз, в Даугрем! Неужели что-то случилось?

— Не думаю, — ответил Зезва, тщетно пытаясь придать своему голосу уверенность. — Дорога свободна, он не мог не доехать!

— Почему же не возвращается? Где помощь от тевада Мурмана? Что вообще происходит? Кто штурмует наш монастырь? Это же ыги, да? Или барады? Это что же, они перешли границу, да? Но как же так, ведь так нельзя! Это…это война, Зезва, война?

Ныряльщик угрюмо молчал. Аинэ еще некоторое время вглядывалась в его лицо, затем невольно засмеялась, потому что недовольный отсутствием внимания Медвежонок поцеловал девушку в щеку, неумело, по-детски, но настойчиво, с требовательным урчанием.

— Я пойду, — наконец, проговорил Зезва, — мне нужно на стены, затем с Геронтием разговор. Ты…

Ныряльщик запнулся, чуть прищурился, смотря Аинэ прямо в глаза. — Пусть Медвежонок побудет с тобой.

— Нах-рр! — мхеценыш мгновенно прыгнул на плечи Зезвы, заставив того беспомощно улыбнуться. Аинэ засмеялась одними глазами, затем вдруг сжала руку рыцаря.

— Береги себя.

Зезва кивнул и стал подниматься по лестнице, чувствуя взгляд Аинэ на спине. Медвежонок заерзал на плечах.

— Зезя…

— Что, малыш?

— Нэя акер Зезя…хрр!

— Согласен. Не ерзай.

Зезва погладил маленького мхеца. Он снова вспомнил: черные круги в глазах, слабость, комната крутится, словно волшебная. В горле комок, тошнит…Холодно, и тут же жарко, по лбу бежит пот. И лицо Аинэ. Радостное. Ее крик, прохлада ладони на лбу. Шумные шаги прибежавших Каспера и отца Кондрата. Хочется пить. Слезы в глазах Аинэ…

Зезва прошел мимо двух мрачных джуджей, перебирающих стрелы и болты. Карлы угрюмо кивнули ему и вернулись к своему занятию. Ныряльщик повернул налево, прошел небольшой коридор с аркоподобным потолком. Свирепый ветер бросился навстречу, бросая нескончаемые армии снежинок в лицо. Зезва натянул шарф на лицо, оставив открытыми лишь глаза. Вскоре он уже был на монастырской стене. Его ждали.

— Чувства, явился наконец! — проворчал Геронтий Огрызок, поглаживая перебинтованную руку.

Рядом с командором находились отец Кондрат и лысый начальник штаба Гус Орлонос. Старый карл едва удостоил Зезву взглядом и снова обратил взор на лагерь ыгов и барадов сразу за защитным рвом. Когда Ныряльщик приблизился, старик пробурчал, не оборачиваясь:

— Если морозы не спадут, ров замерзнет окончательно.

Зезва осторожно облокотился о парапет. Холодный камень обжег руки даже несмотря на теплую одежду. Медвежонок тревожно поерзал, но быстро успокоился. Его мерное сопение действовало успокаивающе. Маленький мхец устроился поудобнее на шее Зезвы, устроив подбородок на голове. Озадаченно свистнул при виде множества человеков внизу. Падал крупный снег, из ртов вырывалось морозное дыхание. Слева и справа застыли небольшие группы джуджей и людей с луками. Зезва прикусил губу. Если бой, то тетивы не выдержат мороза, полопаются. То же самое можно сказать и про арбалеты. Словно прочитав его мысли, брат Кондрат спросил, указывая рукой в варежке на копошащиеся фигурки ыгов:

— Ормаз Вседержитель, неужели они собрались вести огонь из баллист? В такую стужу?

— А что? — повернулся Геронтий, сплевывая. — Эти гютфераны будут метать камни, пока орудие не выйдет из строя. Потом починят. Смотрите, сколько у баллист! На наши жопы хватит! Чантлахи…

— Самое скверное, — процедил сквозь зубы Орлонос, — что мы не знаем, что творится вокруг. Сколько ыгов, сколько барадов, какая у них поддержка? Полная херня!

— И Каспера все нет, — голос отца Кондрата дрогнул. — Неужели…

— Отче, — возразил Зезва, не сводя глаз с лихорадочно двигающихся фигурок ыгов, — вряд ли они перерезали дорогу.

— Вряд ли?

Ныряльщик поморщился от боли в плече. Действительно, если Каспер попал в беду, то… Ыги возятся с баллистами. Откуда они у них? Прав оказался Огрызок, когда предположил, что разобранные орудия могли подвезти на лошадях или ослах. Ыги? Зезва нахмурился, гладя Медвежонка по спине. Слишком уж слаженными были действия расчетов, что готовили к бою осадные орудия.

— Посмотрите туда, — показал здоровой рукой Огрызок.

Гус выругался. Брат Кондрат сдвинул брови и принялся поглаживать рукоять своей дубины. Зезва затаил дыхание. Геронтий свистнул. Подбежал джуджа с поста справа.

— Марш по стенам, воин Принципата. Убедись, что ни одна женщина не находится возле мужчин. Передашь, чтобы всех, кто носит юбку, заворачивали назад. И никаких малых!

— Служу принцепсу! — гаркнул арбалетчик и бросился выполнять приказ.

Около двух десятков ыгов пригнали к границе досягаемости стрел защитников стен нескольких женщин и мужчин.

— Святой Ормаз, — упавшим голосом произнес брат Кондрат. — Что это, что…

Инок в ужасе умолк, потому что ыги разошлись веером, насмешливо поглядывая на стены монастыря. Из их рядов, чуть прихрамывая, вышел высокий человек в потрепанной эрской одежде. В руках он держал топор. Лицо эра было закрыто низко опущенным капюшоном.

— Душевник, — тихо сказал Зезва, — житель Кеман.

— Пленники? — спросил Огрызок, хотя знал ответ.

Зезва все-таки произнес, кусая губы от ярости:

— Мзумцы, те, кто не успел бежать, когда ыги ворвались в деревню.

Заворчал Медвежонок. Человек с топором медленно приблизился к дрожащим на морозе пленникам. Спокойно, даже как-то задумчиво, свалил всех по очереди в снег ударами кулака. Повернулся спиной к стенам. Поднял топор над головой. Откуда-то слева, с поста, где дежурили мзумцы, донесся полный боли и гнева крик:

— Нет!!

Топорник повернулся на выкрик. Тщетно защитники пытались разглядеть черты лица под черной маской капюшона. Эр некоторое время смотрел на стены, опершись о рукоять своего оружия. Затем подошел к ближайшей пленнице, скрючившейся на снегу. Поднял топор.

— Дейла… — отца Кондрата трясло. Джуджи мрачно смотрели. Зезва прикусил губу до крови. Мхеценыш угрожающе рычал.

Крик жертвы и удар. Хруст размозженной головы. Кровь и ошметки мозга на девственно-белом снегу. Человек с топором медленно направился дальше. Завизжали в ужасе женщины, заметались мужчины. Один из пленников неожиданно вскочил и бросился на палача с мужеством отчаяния. Сверкнуло лезвие короткого ножа.

— Несчастный… — прошептал брат Кондрат. — О, Дейла, освяти путь его…

Топорник взвыл, попятился. Нож остался торчать у него в плече. Пленник бросился было вперед, но арбалетный болт ударил несчастному прямо между лопаток. Солнечник вскинул руками, уткнулся лицом в снег. Арбалетчик-ыг подбежал к убитому, перевернул на спину. Душевник с топором не слышал, как горец прошептал мертвецу:

— Тебе повезло, храбрец. Прости меня.

Топорник без единого стона выдернул нож, отбросил в снег. Словно не замечая раны, размахнулся топором. Удар! Умирающий старик несколько раз дернул ногами в предсмертной судороге. Зезва отвернулся. Крики, хрип. И новые удары. Еще. И еще. Яростно кричит мзумец-мечник где-то справа. Товарищи сдерживают его, прижимают к земле. Он вгрызается зубами в кашу из снега и грязи. Слезы текут по искаженному лицу, пальцы вцепились в меч. А у стен святого храма душевник убивает его пожилых родителей. Топором. Быть может, он с детства приходил к ним в гости. Может, именно его как-то спас из лап медведя престарелый отец? Не его ли потчевала сырными лепешками мама?..

Когда все было кончено, человек с топором потряс оружием, торжествующе оглядел столпившихся на стенах защитников. Затем принялся обходить трупы. Останавливался возле каждого, долго всматривался в искаженные печатью смерти лица. Неожиданно захохотал. Командир ыгов мрачно взглянул на него. Накурился дури, что ли?

Топорник ушел, ыги отправились следом. Едва они спустились в расположение своих, ударили барабаны. Били размеренно, глуховатым рыком, разнося по всей округе низкий, неспешный гул. Казалось, звук идет со всех сторон, он бил по ушам, действовал угнетающе. Но не на Геронтия Огрызка. Предводитель джуджей громогласно высморкался, свесившись с бойницы.

— Гус.

— Командор?

— Запомнил чантлаха?

— По одежде только. Лицо закрыто. Но…

— Но?

— Узнаю по походке.

— Хорошо. Зезва и ты отче… — Огрызок погладил бороду. — Сейчас они начнут обстрел. Команды готовы? Смесь, камень — все ли заготовлено?

— Готовы, — тихо сказал брат Кондрат, не в силах отвести взгляда от окровавленных тел, застывших на снегу. — Вот только камней совсем мало…

— Вара тоже не ахти, — вмешался Зезва, грея щеку о пухлую лапу Медвежонка. — Монахини постоянно поддерживают огонь, котлов всего четыре, притащили с кухни… Хорошо хоть воды вдоволь, из источника внизу.

— Что с припасами, Гус?

— Хватит на несколько дней…если затянем пояса потуже, на неделю-полторы, — старый карл изучал вражеский лагерь. — А потом…

— Потом придет помощь! — отрезал Геронтий.

«Или не придет», — подумал Зезва и добавил вслух: — Со стрелами туговато, придется экономить. Курвова могила, нам бы катапульты!

— Да, не помешала бы катапульта чувственная! — мечтательно протянул Огрызок. — Ну, ничего, главное, пару дней продержаться да побольше чантлахов на соль отправить…

Зезва подумал о том, что они по-прежнему не знают, что творится вокруг. Каковы сила врага, что делают мзумские войска у Ашар, сдался ли тамошний гарнизон мятежников. Что с Каспером (друг Победитель, жив ли ты?), какова обстановка внизу, в Даугреме… Курвин корень, проклятая неизвестность!

Ыговские барабаны продолжали бить. Низкие звуки стучали в ушах сплошным гулом. Словно невидимый кузнец колотит по наковальне прямо в голове.

— Это они специально, — пояснил Орлонос, усмехнувшись. — Будут стучать без остановки, сменяя друг друга. Моральное оружие, так сказать…

Медвежонок потешно потянулся, заелозил ножками. Вопросительно рыкнул. Зезва молча полез в карман, вытащил краюху хлеба, протянул вверх. Вскоре раздалось чавканье. Брат Кондрат слабо улыбнулся и погладил усиленно работающего челюстями мхеценыша по макушке.

— Долго они будут вести обстрел?

— Недолго, святой отец, — отозвался Огрызок. — А может, и долго. Наша задача дыры в стенах заделывать, пока силенок и камня хватит.

— А потом?

Командор взглянул на высоченного монаха снизу вверх. Стащил зубами варежку со здоровой руки, поскреб толстыми пальцами бороду.

— Потом они пойдут на приступ.

* * *

Каспер молча смотрел, как тевад Мурман меряет шагами комнату. Время от времени наместник Горды резко останавливался, бормотал в усы ругательства и продолжал свои хождения из угла в угол. Возле дверей застыл вооруженный до зубов Аристофан. Целый арсенал из тонкой кольчуги, меча и кинжалов довольно нелепо смотрелся на тщедушном лакее. Каспер переступил с ноги на ногу и повернул голову к окну. Почти стемнело, мимо подслеповатого окна проскрипел по снегу часовой. Лаяли собаки, и доносился ворчливый шум прибоя — рядом с домом на покрытый серой галькой пляж накатывались пенистые, ленивые волны Темного моря.

— Кто принял решение арестовать монаха Гулверда? — резко остановившись, словно наткнувшись на невидимую преграду, спросил Мурман.

— Решение было совместным, — медленно произнес Каспер, выбивая на рукояти меча неслышную дробь пальцами в черных перчатках.

— Настоятель Андриа?

— Согласился, хотя и протестовал поначалу.

— Гулверд сознался?

— Нет, светлейший.

— Допрос с пристрастием?

— Еще не проводили.

— Почему?

— Светлейший тевад, — Каспер расправил плечи. — Командор Геронтий считает, что выбить из него признание можно, но…

— Но? — Мурман кусал ус.

— С Гулвердом пытается вести беседы отец Андриа… Но он упрям.

— Зезва уверен, что видел именно его, в том овраге?

— Нет, светлейший, не уверен. Однако слишком уж много признаков… Я уже докладывал тебе.

— Да… Итак, Гулверд — агент душевников, — Мурман возобновил обход комнаты, — получается именно он передал ыгам о слабости гарнизона. — Едрит твою душу проститутку мать… Ничего, сейчас прибудут рыцари и выступаем на Кеманы!

— И еще… — тихо произнес Каспер.

— Гызмаал, что ли? — бросил наместник Горды. — Постой, постой, сынок, ты хочешь сказать, что…

В двери постучали. Аристофан открыл, пропустил с поклоном посетителя. Каспер тщательно скрыл удивление, хотя не пялиться на гостя было решительно невозможно.

— Надо же, сын Столпов Баррейна пожаловал, — сказал Мурман, останавливаясь. — Рад видеть, благородный Лев Аскерран. Есть новости? Позволь представить Каспера, сына Алексиса. Парень хоть и тощ, как сушеная барабулька, но жопы резать мечом наловчился. Рекомендую.

Огромный баррейнец степенно положил ладонь на палицу за богато украшенным поясом, чуть скривил губы в улыбке. Его лысая голова с рыжей косичкой на затылке медленно повернулась в сторону Каспера. Раскосые глаза на мгновение оценивающе прищурились. Каспер поклонился. Баррейнец вежливо вернул поклон.

— Есть новости, господа солнечники, — ноздри крючковатого носа Аскеррана хищно шевельнулись. — Только что мы получили проверенные известия: неизвестные галеры прошли на юг, проследовав мимо Даугрема.

— Источник сведений?

— Военный корабль Пространства Кив.

— Что? — пораженно спросил Мурман. — Кивец?

Аскерран улыбнулся. Хищные ноздри снова дернулись. Каспер заметил, как сжалась и снова расслабилась ладонь на рукояти палицы.

— Судно Кива не подходило к причалу, благородный тевад. Наша легкая галера встретилась с ним на рейде Даугрема.

— Вы брали разрешение у Антана? — проворчал Мурман.

— Нет.

— Едрит твою мать!!

— Не спорю, благородный тевад. Моих людей даже не спросили, куда это мы вознамерились плыть в столь позднее время.

Мурман в сердцах пнул скамью. Та зашаталась и с грохотом опрокинулась. Аристофан бросился поднимать. Баррейнец улыбнулся краешком рта. Его вторая рука задумчиво перебирала рыжую косичку.

— Это не все, господа мзумцы.

— Дуб тебя дери, что еще?!

— Галеры несли десант и артиллерию.

Наступила тишина. За окнами задумчивые волны мягко обволакивали гальку. Каспер сглотнул. Мурман подошел к баррейнцу вплотную. Тот спокойно выдержал взгляд.

— Нужно спешить, светлейший тевад. Группа этих галер разделилась. Большая часть ушла к Цуму…

— Твою мать в дупло!!

— … остальные, в основном, транспортные суда, остались чуть южнее Даугрема.

Мурман застонал, схватился за голову. Аристофан в ужасе смотрел на хозяина. Аскерран же, казалось, был всецело поглощен своей косичкой. Затем поднял голову и повторил:

— Каждый полет времени на вес золота, уважаемые господа.

С грохотом и лязгом раскрылись двери, и в комнату ввалился солдат. Его рот судорожно хватал воздух, доспехи были все в грязи и крови.

— Благородный тевад…

— Это еще что за чучело?! Аристофан дай ему напиться. Шевелись, едрит твою жизнь!

Солдат выхватил из рук лакея кружку с водой, выпил залпом, перевел дыхание.

— Благородный тевад, противник атакует северный вал!

— Какой. На хер. Противник, — очень тихо выговорил Мурман.

Солдат повторил. Тевад дернул ус. Схватил Аристофана за шиворот, рывком повернул к себе.

— Дуй на Гнилую улицу, разворачивай рыцарей. Поход на Кеманы временно отменен…Пошли гонца к старшине арбалетчиков, пусть немедленно разделятся на два отряда. Первый — к северному валу, второй — на юг. Рменов и козодрючеров ко мне. Повтори.

Аристофан повторил, слегка заикаясь.

— Хорошо, дружок. Давай, с Ормазом, поспеши. Пожалуйста. Времени нет.

Лакей преданно глянул на господина, и выскочил во двор. Мурман повернулся к Аскеррану и Касперу. Устало потер ладонью лоб.

— Господа рыцари, теперь вы… — тевад словно впервые увидел прислонившегося к стене солдата. — Где наместник Антан?

— Не знаю, светлейший. Кажется, где-то в северных кварталах.

— Едрит твою налево… Каспер!

— Светлейший?

— Будешь рядом со мной и козодрючерами. Вместе с частью рменов и арбалетов пойдем к Южному валу. Господин Лев Аскерран, мне кажется, тебе лучше…

Глаза баррейнца вспыхнули.

— Господа мзумцы! У меня двадцать тяжеловооруженных воинов Южной Зари. Не оскорбляйте меня подозрениями в нейтралитете!

— Но Баррейн не обязан… тем более охрана торговой миссии…

— Позволь мне, светлейший наместник, решать, что должен делать благородный Лев! Город, в котором я имел честь прожить больше года, атакован. Исподтишка, подло. Здесь мирные жители, дети. Я жду приказ!

— Благодарю… Господин Аскерран! Прошу тебя немедленно, немедленно поспешить к северному валу. По дороге бери всех солдат, кого встретишь. Возьмешь и этого, — тевад кивнул в сторону гонца. — К тебе отправится часть рыцарей, примешь командование.

— Слышу, командир! Выполняю! — Аскерран с силой ударил себя в грудь кулаком. Глаза баррейнца сделались похожими на щелочки. Он кивнул на прощание Касперу и быстро вышел. Солдат бросился за ним.

Тевад подошел к деревянному столу на покосившихся ножках, налил вина, выпил залпом. Подозвал Каспера и развернул потертую карту города.

— Так, больше возможности не будет, рассмотрим нашу, мать ее, диспозицию. Смотри, юноша. Мы сейчас… Ах, дуб тебе в зад, какой козодрючер малевал эту карту? Ни хрена не разобрать… Ага, теперь ясно, — Мурман ткнул волосатым пальцем. — Пляж. Вот наш скромный домик. Чуть южнее, вдоль по пляжу — южный причал. На пляж, что расширяется в этой части города, выходят сразу несколько улочек. Гнилая, затем… Что за хреновина, э?

Раздался грохот. Задрожала земля. С потолка посыпалась пыль. Мурман грязно выругался и бросился наружу. Пораженный Каспер поспешил за яростно ругающимся тевадом. Сопровождаемые несколькими арбалетчиками, они помчались по припорошенной снегом гальке в направлении южного причала. Вскоре Мурман остановился, напряженно вглядываясь в сумерки. Тут же темнота взорвалась множеством вспышек. В недолгом свете Каспер увидел черные силуэты боевых галер рядом с южным молом. Новый грохот. Огненные змеи в ночном воздухе.

— Атака элигерским огнем!

Снова вспышка. Огненные стрелы, пронзающие ночь. Вспыхивают крыши домов. Грохот. Крики. Женский вой. Каспер содрогнулся.

— Тяжелые корабельные баллисты! — Мурман скрежетал зубами. — А это что? Каспер ты видел?

— Светлейший, лодки десанта!

— Где этот козоеб Аристофан?! — заревел тевад, беспомощно наблюдая, как при свете вспышек элигерских пылающих снарядов множество лодок с черными фигурками достигают берега. — Сейчас перережут дорогу! Факелы, где факелы?!

— Светлейший, я тут… — донесся слабый крик.

С лязгом и ржанием тяжеловооруженные рыцари Мзума вылетели на пляж. За ними спешили рменские конные лучники. Мурман вскочил на коня, подведенного Аристофаном. Каспер быстро погладил свою гнедую кобылу, тревожно косящуюся на зарево пожаров.

— Рыцари Мзума! — тевад поднял лошадь на дыбы. — Мятежники атаковали Даугрем с севера и юга. Наша задача — уничтожить этот вражеский десант. Я не буду нести херню про самоотверженность и говорить красивые речи из книжек. В жопу всю эту хрень. Помните одно: в городе женщины и дети. Старики. За мной, едрит вашу мать, ха! Мзум и Ламира!!

— Мзум и Ламира!! — загрохотало со всех сторон. Каспер кричал вместе со всеми. Мурман поднял над головой меч. Взревел, словно медведь:

— Рмены на фланги! Аристофан, пеших арбалетчиков на Змееву улицу и Переулок Ужа! Козодрючеров — на пляж! Шевелись! Рыцари, за мной!!

Тевад поскакал вперед, взметая копытами снег и воду. Всадники двинулись следом, сначала тяжело, с лязгом и скрежетом, но постепенно набирая ход. Дрожала под копытами земля, галька разлеталась во все стороны. Рмены ушли вперед. Донеслась короткая команда, и свист рменских стрел показался Касперу сладкой музыкой. Юноша прижался к шее испуганной гнедой, мчался вместе со всеми в едином потоке железа, тяжести и смерти. Морской ветер би