/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Обожженные зоной

Расплата за жизнь

Эльмира Нетесова

Они — те, кого до сих пор зовут «чекистами», — каково бы ни было нынешнее «официальное» название их профессии. Они стоят на последнем рубеже между нами — и бандитами, убийцами, наркодиллерами. Они — последние и лучшие из наших защитников. Те, что «вступают в игру», когда ни-че-го уже не может поделать милиция — то ли запуганная, то ли подкупленная, то ли попросту опустившая руки. Теперь их противники — «крестные отцы» российских мафиозных кланов. И за войну с ТАКИМИ противниками платят ДОРОГО. Платят — собственной жизнью…

Нетесова Эльмира

Расплата за жизнь

Глава 1. ПОПУТЧИКИ

— Все вы, гады, одного змея дети! Только сопливиться умеете! Не мужики, козлы сплошь! Не на что ему билет купить! Чего ж влез в купированный вагон? От бедности? Вот и выметайся на первой же станции! Чтоб духу твоего не было! — проснулся Александр от голоса проводницы вагона, ругавшей кого-то на нижней полке. — Проснулся? Давай билет! — обратилась к Сашке хмуро.

— А я-то подумала, что и вы зайцем устроились, как этот старый хрыч! Все на жаль бьет. Да где ее сыскать нынче, у кого? — забрала билет у Сашки и вновь взялась за старика.

— Да есть у меня билет. Вот сын сейчас вернется. В буфет пошел. У него все документы и билеты…

— Не темни, старик!

— Да вот он! Наконец-то вернулся! Дай ей билет, сынок! Не то совсем испозорила! Выкинуть с поезда собралась! — обратился старик к хмурому человеку, загруженному кульками и пакетами. Тот молча отдал билеты, смерив проводницу недобрым взглядом. Та, проверив их, успокоилась.

— Чайку принеси, — потребовал старик осмелев. Проводница не заставила ждать. И, решив загладить недавнее, задержалась в купе.

— Я вот сколько тут работаю, всякого навидалась. Гонит людей горе с домов. Все бродягами стали. Я вот тоже пожалела одного. А он паскудником оказался. Прикинулся несчастным. По бабьей слабости пригрела. Ведь и вовсе калекой был. Безногим. На войне, в Афгане их ему оторвало. А может, вырвали. Кто знает… Я и приняла. Подумала, что невелико горе, что без ног. Ить все другое — на месте! Да и таскаться не сможет, по бабам бегать. Не с руки безногому. А значит, все уцелевшее — мое.

Сашка невольно рассмеялся над простодушной откровенностью бабы и спросил:

— А где ж вы его нашли?

— В поезде и встретила. Он к матери ехал. Жена выперла. Оно и понятно. Матери — любой сын дорог. Жене — только целого и здорового подавай. Ну а у меня первый мужик кобель был редкий! Пять лет не жила — мучилась. Всех соседок и подруг облапошил. Как только хватало козла? Ну и обрадовалась, что Егорка не такой будет. Станет хозяином. При доме. Ну и что, если без ног? Руки и все другое при нем…

— То верно! Безногому куда деться? Не то тело, душу на войне отморозило. Уж не до баб! До конца жизни не отогреться. Всякой теплине и заботе рад! — поддержал старик.

— Во! И я так думала! Поверила Егорке! Он мне все шесть дней пути на свою судьбу жаловался. Ровно несчастней его на всем свете нет. А бабье сердце как воск. На чужую беду завсегда отзывчивое…

— И как же он теперь, твой мужик? Небось отошел? Стал хозяином?

— Кой черт! С полгода промучилась с ним, таская по больницам. И наконец поставили ему протезы. Он к ним с год привыкал. А когда притерлись, только его и видела! Сказал, что безногим никому не нужен был, а ходячему — любая рада!

— И где же он теперь? — опешил дед.

— Забыл доложиться! Смылся без обратного адреса! А я всю жаль свою посеяла в тот день. Не стало в душе тепла к людям. Ровно тоже войну прошла, — вздохнула проводница, словно оправдываясь перед стариком за недавнюю грубость.

— Э-хе-хе, — выдохнул старик, когда проводница ушла из купе. И обратился к Сашке, указав взглядом на военную форму: — А ты-то, сынок, откуда едешь?

— Из Сумгаита, — ответил коротко, нехотя.

— И чего вас носит по земле? Ну на что оно вам — головой рисковать? Ведь одна жизнь! Мать с отцом извелись, наверное, покуда дождались? Сам из России?

— Конечно!

— А что забыл в Сумгаите?

— Служил там. Как и все!

— У меня пятеро сыновей было. В живых — один остался… Тоже служили. Как все. Только вернуться не довелось четверым. Кого от кого защищали, никто не понял. Вот только бабка моя не выдержала. Померла с горя, когда похоронку получила на четвертого. Разве для войны она их рожала? Думала, внуков будет полный дом. ан, одни погосты… С них не уходила. Так и кончилась у могилы… Вот последний сын и забрал меня. Подальше от горя и памяти. Он — штатский. По войнам не мотается. Про меня позаботился. Чтоб не околел я с голоду на свою пенсию. Оно ведь как нынче, дети воюют где-то, а старики в доме с голоду пухнут. Выходит, всем горе от такой судьбы. Никто никому не нужен… И ты, пока не поздно, одумайся, сынок! На что тебе лихая доля?

Сашка отвернулся к окну. Продолжать разговор не хотелось. Ведь он уезжал с Кавказа навсегда. К семье, в Россию, на новое место службы. Он устал от походной жизни. Ему хотелось к своим скорее. А тут старик за душу дергает, заживо отпевает.

— У моего старшего невеста была. Хотели после армии пожениться. Да только не повезло. Осталась невеста в старых девах…

— А вы почему на Кавказе жили? Иль из местных? — решил перевести разговор на другую тему.

— Я после войны туда махнул. Друг-однополчанин уломал. Оно и вертаться было некуда. Село и родню мою немец сгубил. Я и прижился в Грузии. Слышал про Батуми? Он на самом берегу моря приспособился. До Туретчины — рукой подать. Вот я и прикипел. Судьбу сыскал. Поначалу у друга жил. С полгода. А там — сосватали меня за Ламару.

— Как это — сосватали вас? — не понял Сашка, подумал, что ослышался.

— В соседях они жили. Пригляделись. По душе им пришелся. Вот и заглянул как-то вечером ее отец. Сказывает, мол, нравишься нам. Может, женишься на нашей Ламаре. Хозяином станешь. Я и согласился…

— А как же любовь? Даже не встречались с нею?

— Нет, сынок! Другое время было. Не до Любовей. Да и какая мне разница была? Она или другая? Бабы друг от друга мало чем отличаются. А эта — смирная была. Не то что наши — деревенские девки. Горластые да озорные. Им каталкой мужика отгладить, что за стог свернуть. Ламара уваженье ко мне имела всю жизнь.

— Значит, было за что!

— Да кто ж знает. Ведь я тоже не подарок. Всякое в жизни было. Война и на мне сказалась. Особо контузии…

— А почему меня браните, что служил на Кавказе? Меня туда направили. Вы же добровольно всю жизнь там прожили. А если бы в Батуми случилось то, что в Сумгаите? Кто бы вступился, оградил?

— Зачем меня защищать с солдатами, они не спасут. Все от Бога! Коли суждено, в своем доме углы врагами станут. А у меня друзья имелись. Ни с кем не враждовал. Никому от меня беды не было. А вот горе и нас не обошло. Поди смекни — за что? — глянул старик на Александра слезящимися глазами и умолк, увидев сына, вернувшегося в купе из тамбура, где тот курил во время разговора.

Александр знал, до Москвы поезд будет идти трое суток. А уж потом…

Александр повернулся спиной к попутчикам, решил вздремнуть, чтобы хоть как-то забыться, скоротать время. Но не удавалось. Некстати вспомнился рассказ проводницы о знакомстве со вторым мужем. Сашка тоже познакомился со своей женой в поезде…

Ох и давно это было… А может, совсем недавно… Вот так же равномерно постукивали колеса состава. Где тогда остановился поезд? Было раннее утро. И Сашка, решив умыться, взялся за ручку двери, не успел нажать, как она отворилась, и он лицом к лицу оказался перед белокурой девушкой.

— Здравствуйте! — взялась она за тяжеленный чемодан и загромоздила им весь проход в купе.

Сашка буркнул через плечо недовольное и заторопился из купе. Когда вернулся, девушка уже поставила чемодан под нижнюю полку и переговаривалась с подругой. Постепенно и он разговорился. Да и как же иначе, если друг Сашки, ехавший с ним на сдачу экзаменов в училище, уже нашел с девчатами общую тему — о занятиях, преподавателях, семестрах, зачетах…

Друг был общительным. И живо растормошил Сашку Когда познакомился с девушками, узнал, что обе они недавние студентки, закончили мединститут и теперь едут на работу по распределению.

Девчата переживали, как сложится их жизнь на новом месте. В своей студенческой среде все было понятно и просто. А вот теперь…

— Люся, — вспомнилась Сашке рука, поданная для знакомства. Она показалась ему слишком хрупкой, слабой. Но, вспомнив чемодан, какой она принесла в купе, понял, что впечатление обманывает,

Казалось бы, ничего необычного не было сказано. Да и ехали вместе меньше суток, а запала в душу девчонка. Из купе не хотелось уходить даже на секунду. Вот так бы и слушал ее голос, смотрел бы на нее. Когда девчата собрались выходить на своей станции, у Сашки сердце заныло. Словно не едва знакомая, а своя, родная, собралась уйти от него. Стало обидно, больно. Он впервые растерялся. Но выручил друг, спросив адреса у обоих. И записав, отдал адрес Люси Сашке. Вскоре он написал ей письмо. Она ответила. Потом решил съездить к ней в Нальчик. Понял, что не сможет без нее… Встретились.

Люся за прошедший месяц почти не изменилась. Все те же смешливые глаза, в каких улыбалось синее небо, то же белокурое облако волос. Сашка, несмотря на всю самоуверенность, никак не мог заговорить с нею о самом главном, ради чего приехал.

Девушка давно все поняла по его глазам…

Сашка до нее никого не любил. Он поставил перед собой цель— закончить высшее военное училище. А уж потом… Может, потому не понимал своих друзей, поспешивших жениться уже на первом курсе.

Он думал, что свою семью заведет, лишь когда закончит училище, прочно встанет на ноги. Но… Жизнь распорядилась по-своему.

Сашка не мог без Люси прожить и дня. Но… Девушка оказалась упрямой и серьезной.

— Сначала закончи учебу. Заодно себя проверь. Настолько ли серьезно то, что ты решил! — потребовала, а не спросила.

— Мне учиться всего год остался. Последний. Но ты дождешься меня? Не вскружит ли голову какой-нибудь клистоправ?

— Я буду писать тебе обо всем, честно! — пообещала коротко, и Сашка поверил. Понял, не торопится, не спешит девушка. А может, не любит? — гнал от себя сомненье, но не подавал виду.

Люся всегда отвечала на его письма. Порою скупо, сдержанно. И тогда Сашка не находил себе места, а вдруг кто-то другой понравился…

Он готов был тут же сорваться в Нальчик. Но не всегда была возможность.

Даже когда закончил училище, Люся не поспешила с согласием.

— Обживись. Устройся на новом месте. Может, себя стоит проверить в других условиях. Зачем торопиться? Да и мне еще два года нужно отрабатывать в Нальчике. И я уже не буду считаться молодым специалистом. Могут дать самостоятельный участок.

Сашка злился на нее и на себя. Кого она хочет проверить — его или себя? Кому не верит?

Он решил настоять на своем. И убедил.

— Эй, мужики? Кому постельное белье нужно? Налетай! — вошла в купе проводница, прервав безжалостно воспоминания.

— Соседа на верхней — не буди. Спит он. Сколько раз звали его поесть с нами. Не отозвался. Видать, устал человек! — вступился за Сашку старик.

— Вздремнул. Это верно. Но белье возьму, — полез в карман за деньгами.

— А что, служивый, к семье едешь? — поинтересовалась проводница.

— К жене, к детям! — подтвердил Александр.

— Счастливый! Целым домой вертаешься. Все при тебе, на месте. Жене не придется мучиться. Да и сам себе не в обузу! Верно, уж насовсем домой? Отслужился? Иль опять воевать пойдешь?

— Я — военный! Приказ выполняю.

— Глупые они, те приказы! Мужики должны в семье хозяевами жить, а не мотаться по войнам. Кто за вас сынов растить станет? Да и в домах ваши руки нужны. Кончай по земле мотаться. Детей пощади!

— Эх, бабы! Все причитаете да совестите. А кто защитит вас, когда беда на порог станет? Что тогда скажете? Что задницу у печки грели и просмотрели покой семьи? Такое тоже было. Не все сеют и пашут. Кому-то надо поберечь тишину ваших домов. Чтоб невзначай не взорвало ее горем…

— Ой, служивый! Горе не от войны, от нас, кто ее затевает. Коль нет ее за домом, мы в своей избе, промеж себя воюем. Кто с кем! Не с кем в доме погрызться, лаемся с соседом. Порой на другой день уже и причину не помним. А вот нервы друг другу подпортили.

— Зато повод есть мировую обмыть! — рассмеялся старик с нижней полки. И расплатившись с проводницей, сказал смеясь: — Чем меньше войн, тем больше детей на земле родится, тем меньше баб в одиночестве маются. И это не только в России. Оно, где ни возьми, от войны одно горе. В ней нет правых, коли по ее вине кровь льется. Глуп тот правитель, кто войну от порога, от границ, от людей отвести не может. Такому не надо народом править.

— А как же в Отечественную, когда самому воевать пришлось?

— То иное дело! Немец на нас попер. Защищаться пришлось. Я про другое. Ну скажи, служивый: кому нужен был тот Афганистан? Тебе, или ей, или мне? Да и не только Афган. Нынче, куда ни глянь, будто с похмела все перебесились. С войны жить приловчились. С мародерства. Не все, конечно. Иной из этого лиха душу не успевает унести. Другой — портянки покойного, его сапоги на себя пялит. Автомат убитого ворогу продает. За жратву, за бутылку загоняет. Нет, в наше время такого не было. С врагом говорили только через прицел. Иных переговоров не вели. Честь свою не марали.

Опустил голову старик, вздохнув тяжко.

— Послушай, батя! Тогда время было иное. И к солдату относились с уваженьем. Погиб кормилец в войну, за него семье пенсию платили, кучу льгот имели. Не на словах — на деле. Мне о том бабка рассказывала. За каждую медаль фронтовики получали. А уж Георгиевские кавалеры — в господа попадали прямиком. Теперь иное. Вернулись с Афгана домой. И что? Назвали нас дураками, убийцами, баламутами. Свои же — родня, соседи, знакомые. А потом правительство заявило, что эта война никому не была нужна. И от нас, как от чумы отмахнулось. От живых и погибших. Скажи, о какой чести тут трепаться, когда я — фронтовик — без работы и пенсии живу. Никому не нужен стал. Я что, сам просился в Афганистан? Кто нас спрашивал? Всех под метлу гребли! Даже салаг! Необстрелянных! К духам на бойню! Так что заткнись ты про честь! На нас забили, усек! А потому выживали, кто как мог! — свесил голову с верхней полки попутчик, молчавший до этого. И глянув на Сашку, добавил:

— И ты, браток, пыли домой! Покуда душа цела. Линяй к бабе, к детям! Там найди спокойное место и забудь армейку.

— Тебя как зовут? — спросил его Сашка.

— До Афгана — Лехой звали. Теперь…

— Послушай, Леха! Ты что, на войну за льготами и пенсией ходил? За наградами? У меня в родне полно военных. Награды, звания имели. Спроси, как они им достались? Иные из моих знакомых прямо из Берлина в Магадан попали. Из генералов — в зэки! Но никто не сказал, что воевал зря, или не в тех стрелял. Свою державу защитили! Свои дома и семьи! А правительство меняется… Уцелевший на войне всегда выживет на гражданке!

— Сравнял хрен с пальцем! За ту войну никого не оплевали, как нас. Она не нами начата была!

— Не оплевали? А сколько тех, кто попал в плен, потом дома был расстрелян, либо на дальняках умерли? Таких кто посчитал? Не мы войну развязали! Афганцы и теперь наши границы щиплют. И, поверь, неспроста все началось. Не от чьей-то прихоти! Была причина.

— Да мне на нее плевать! Я своим детям буду говорить о том, что сам пережил. Чтоб не совали головы в пекло. Не лезли б на рожон. И от военки, как черт от ладана, подальше держались!

— Чего орете, мужики? Во зашлись! Да если б, по правде сказать, всякому дело нашлось бы дома… Ну, скажи, служивый, разве твоя жена счастлива от того, что ты не живешь с семьей? А дети? Им ты всякий день нужен. А где гарантия, что смерть тебя обойдет на войне? И как им жить тогда? Как они живут? Какие у них сны и ночи? — перебила проводница спорящих, обратившись к Сашке.

— Мои уже привыкли ждать, — отмахнулся вяло.

— Знаешь, голубчик, самая несчастная баба — это жена военного! Она в любую минуту может вдовой остаться. А дети сиротами. И что ей твои звания и награды? Куда она их всунет? Ведь баба живет и радуется, покуда любима! Когда этого нет, жизнь — в обузу! Хуже наказания не придумаешь.

— Коли суждено, умирают люди в домашней постели. Даже под боком у жены. Прокисают мужики. Потому, чтоб дольше жили, нужна закалка, экстремал. Это экзамен на живучесть. Тогда мужик сам себя уважать может, что снова выдержал. Не впустую штаны носит. А растечься, расклеиться, ругать всех и вся, это удел слабых. Себя, свою гниль при желании всегда оправдать можно. Но будет день завтрашний, будут иные оценки всему. Не мы их дадим — внуки. Они не ошибутся. И поверь, меня ни дураком, ни подлецом не назовут!

— Эх, Сашок! За внуков не ручайся! У них своя жизнь и судьба будут! Может, они и слышать не захотят про военку. Будут на земле хозяевать тихо и мирно. Ведь неспроста средь люду молва: мол, генералы в свет печников да пахарей пускают. А вот от доярок да кузнецов адмиралы получаются. Может, и будут твои сыновья-людьми грамотными, но военными не станут, чтоб их дети не ревели во сне от страха за отцов! Чтоб не повторить свое детство! — сказал старик закашлявшись, и пошел в тамбур покурить вместе с сыном.

Проводница вышла следом за ними. И только Леха, спрыгнувший со своей полки, смотрел в окно сухими глазами, но отчего-то безудержно дрожали его плечи…

— Ты прости, коль обидел ненароком. Не хотел. Сказал свое. Но ведь судьбы у всех разные.

— Да, ничего. Просто твой Сумгаит все ж не Афган. И тебе меня не понять. Там вы быстро справились. В считанные дни. Ни крови, ни трупов не видели, никто никого не мучил на ваших глазах. Ты уезжаешь спокойно. Никто не целился в твою спину. А вот мы…

Александр вдавился в полку. Отвернулся от Лехи. Ничего ему не ответил. Знал, у каждого своя память болит. И его не отпускало недавнее.

… В Сумгаите Александр с Люсей прожили не один год. Здесь родилась дочь, какую назвали светло и просто — Аленка. Здесь родился и сын. Все шло спокойно. Жена работала в больнице. Принимала малышей у рожениц, лечила женщин. Работа, заботы о семье, детях съедали все ее время. Но Люся втянулась и не жаловалась на усталость.

Александр возвращался домой поздно. Да оно и понятно. В городе было много химкомбинатов, куда в поисках работы приезжали люди из деревень — за заработками. Иным не повезло: не хватало грамотешки, не было специальностей, а семьи нужно кормить. На учебу не хватало ни времени, ни терпения. Вот тогда и начались недовольства среди приехавших из сел.

— Нам только черную работу дают, с самыми плохими заработками. На них не то семью, самому не прокормиться. Все хорошие места армяне заняли. У них и должности, и заработок. А кто они здесь? Мы — хозяева Сумгаита. Мы — коренные! Нам должно быть все лучшее! Вон армян из Сумгаита и Азербайджана! — послышались разговоры, потом и открытые угрозы, а дальше…

Все вспыхнуло внезапно. И недовольство, копившееся в общежитиях и цехах, выплеснулось на улицы города.

Толпы людей с гулом мчались по улицам громить армян, их семьи. Кто-то по-подлому пометил двери их квартир меловыми крестами.

— Отец! Не тронь! Я люблю его! — вспомнил Александр упавшую перед стариком на колени девушку. Она загораживала от расправы толпы армянского парня. — Убей меня! Его не трогай! — послышался голос дочери старика.

Армянский парень всю жизнь жил по соседству. И только перед смертью узнал, что был любим. Толпа не пощадила ни его, ни девушку, ни старика-отца…

Александр вместе с сослуживцами как могли успокаивали, останавливали ярость толпы.

— Ты уйди с дороги! Не мешай нам навести у себя порядок! Тебя не трогаем. И твоих ребят не задеваем! Чего в наши дела суетесь? Сами разберемся! — кричала в лицо толпа, готовясь смять чекистов.

— Люди! Вы себя убиваете! Одумайтесь! Столько лет жили в соседстве! Сколько свадеб сыграно! Что вы скажете своим детям! На кого подняли руку? С кем вчера делили кусок хлеба, кого называли другом и братом? Где же ваше слово, кавказцы? Или ваши слова — пыль?

— Уйди с пути! Не учи! Ты сам приезжий! У себя указывай! А здесь мы хозяева! — кричали зло.

— Ребята! В цепь! Не пропускать бандитов! — встал Сашка перед толпой и предупредил: — Я просил вас! Теперь требую! Все по домам! Никто не пройдет в армянские дома! Кто попытается — пожалеет о том! Назад! — сделал шаг навстречу толпе.

Кое-кто не выдержал. Отсеялись и, не оглядываясь, ушли по домам. Остались особо обозленные, кому терять было нечего.

Толпа остановилась ненадолго. Сработали не доводы и убежденья, а страх…

Озлобленные люди поворачивали нехотя. Но расходиться по домам не спешили. Свернув с одной улицы, сомкнулись на другой и, подогревая себя невыплеснутым, вновь ринулись на армянские кварталы.

Несколько дней длилась эта вражда. Однажды ночью, возвращаясь домой, увидел тени, шмыгнувшие с дороги к забору. Заподозрил неладное.

— Стоять! — крикнул в темноту. И бросился к людям, вжавшимся в забор.

Свет фонарика вырвал из ночи девчонку-подростка, усиленно прятавшую за спину двоих мальчуганов.

— Дяденька, погасите фонарь. А то завтра меня убьют, — узнала Фариза Александра. И, указав на мальчишек, добавила тихо: — Это Геворг и Ашотик. Я их в нашем подвале спрячу, чтоб не убили, как их отцов. А то скоро учиться и играть не с кем станет.

— И много у тебя в подвале прячется?

— С этими — пятнадцать. Скоро в подвале места мало будет. Тогда мы на чердак других поведем.

— А тебе не страшно, если увидят?

— Я убитых видела. С кем училась вместе. Тогда страшно было. Теперь — нет. Душа поморозилась.

— Дома знают о спрятанных?

— А кто же их кормит? Конечно, знают. Ну, мы пойдем. За себя не боюсь. А вот их — жалко! — указала на мальчуганов и поторопила их.

Дома Люся встретила встревоженно.

— В больницу утром чуть не прорвалась толпа. Требовали открыть палаты…

— Сегодня ночью прибудет подкрепление. Спи спокойно. Завтра все угомонятся, — утешал жену.

— Знаешь, пятеро новых армян на свет родились сегодня. У троих уже нет отцов. Хоть бы детей не тронули, — плакала Люся.

— Теперь уже недолго ждать. Разбуди через часок, — прилег на диван.

А утром в город вошли войска. За считанные часы в Сумгаите наступила тишина. Даже голоса горожан сошли на шепот. Все ждали, что будет дальше.

Пять дней — ни минуты сна и покоя. Пятеро суток постоянного риска. Сколько нужно было иметь выдержки, чтобы нигде не сорваться, не накалить и без того страшную ситуацию в городе. И вот он, отдых. На улицах патруль. В городе введен комендантский час. Зачинщики названы. Они не уйдут от наказания. А значит, можно расслабиться и отдохнуть…

Едва прилег, затрезвонил телефон:

— Это ты! Послушай, что сказать хочу. Мы знаем, где живешь. Знаем и твою белокурую жену-гинеколога. Твоих детей! Обоих. Ты всех их потеряешь в один день. И навсегда! Если назовешь имена наши, если скажешь, что мы в чем-то виноваты. Понял? Всех вам не поймать. Мы не станем ждать, пока нас переловят. Многие уже далеко от Сумгаита. За кордоном, по всей земле. Ты служил, но не родился здесь, а потому не зли нас. Если хоть одного из нас тронут, твоя семья исчезнет в тот же миг.

Сашка тогда не сдержался и обложил говорившего по всем падежам.

— Тебе отказала выдержка. Значит, устал. Уезжай отсюда. Ты слишком много знаешь. А это вредно. Кто много знает, тот мало живет. Подумай над этим и не усердствуй. Не испытывай наше терпенье.

На следующий день, ранним утром, отправил Александр свою семью из Сумгаита. Навсегда с Кавказа, в Россию. Он узнал, что несмотря на кордоны и патруль, минуя все заслоны, из Сумгаита и впрямь скрылась немалая часть зачинщиков резни. Как им это удалось, оставалось лишь предполагать.

— Саша! Береги себя! Мы очень любим тебя и ждем! — говорила Люся перед отъездом. Она знала: муж останется в Сумгаите до конца расследования, пока каждый виновный не получит свое по заслугам.

«Не беспокойтесь! Я живу нормально. Вместе со своими ребятами. Мы много спим и едим. Я изрядно растолстел. Так что приеду отдохнувшим. В городе уже все спокойно. Работают комбинаты. Твои коллеги-врачи передают приветы. Обо мне не тревожься. Честное слово, все прекрасно. Только вас не хватает. Высылаю в подтвержденье своих слов фотографию. Глянь, какие мы сытые. И не беспокойся. Я скоро приеду! Целуй за меня детей», — писал Сашка жене, так и не узнавшей причину своего спешного отъезда из Сумгаита, где Александр Потапов остался еще на три месяца.

Сашка сфотографировался со своими друзьями-сослуживцами у окна в той квартире, где раньше жил с семьей. Теперь все спали на полу неспроста. И простреленное стекло было предусмотрительно закрыто плечами. Даже по улице в одиночку ходить было небезопасно. Случалось всякое. О том Люся не узнает никогда.

Двенадцать чекистов удерживали натиск разъяренной толпы. Не все удалось. Слишком неравными были силы. Пятеро суток нечеловеческого напряжения. За это никто из чекистов не получил даже скупой благодарности. А и погибни, кроме семей, кто бы пожалел и вспомнил? Разве вот только те, кого загородили собой от неминуемой расправы? Да и то вряд ли… У страха короткая память на доброе…

Сашку предупредили сразу, что по окончании расследования всех фактов беспорядков в Сумгаите он будет направлен на дальнейшую работу в Россию.

— Самостоятельности потребовал Кавказ. Решили своими силами справляться. Что ж! В добрый путь! А и нам мороки меньше. Надоело кормить и помогать младшим братьям. А то ведь, как получалось, чуть прижало — выручай, Россия. Дай газ, энергию, продукты, стройматериалы, технику. Давали. Даже без благодарности. Будто обязаны. И в то же время всю жизнь называли русских оккупантами и захватчиками. Чуть что случилось на Кавказе — русские виноваты. Вон и Грузия нынче о свободе заговорила. А хватись, даже Военно-Грузинскую дорогу в порядке держать не могут. Нас просят помочь. Мол, нет сил — денег, техники, специалистов. Просят газ, энергию, продукты. А свобода с протянутой рукой дурно пахнет, — говорило начальство и продолжало: — Если б россияне жили сами для себя, давно бы были богатыми людьми. Ведь нельзя держать на своей шее всех тех, кто не умеет и не хочет работать.

Сашка, как никто другой, знал правоту этих слов. Живя в Сумгаите, видел, как строили русские люди химкомбинаты за счет средств России. Поднимали объекты на голом месте. Рядом с комбинатами росли дома, школы, магазины, больницы. На объектах почти не было местного населения. Не любили они тяжелую, грязную работу, предпочитая лишь руководящую. А на это не хватало ни знаний, ни опыта. Потому и работали на стройке русские и армяне, белорусы и украинцы.

Сашка радовался, что уедет в Россию. Здесь, в Сумгаите, он ничего не оставлял, кроме своих друзей. С ними он служил все годы. Ох и нелегкой была его работа! Не раз ловили на крутых горных перевалах поставщиков наркотиков. Среди них хватало местных жителей. Даже старики не гнушались этим промыслом. Ночами карабкались по козьим тропам, нагруженные тюками, мешками, рискуя сорваться в пропасть, попасть на клыки зверья — шакалов, барсов.

Случалось, за ночь отлавливали не только отчаянных одиночек, а целые группы, семьи. Не просто было их задержать. Отстреливались, отбивались ножами и кинжалами, убегали, прячась в узких расщелинах. Понадобилось хорошее знание местности, чтобы в темноте не сорваться в многочисленные пропасти.

И был у Потапова друг армянин. Арташес… Но все звали его Артемом. Он так привык, что на свое родное имя не отзывался. Русское больше пришлось по душе человеку. Он не был похож на кавказца. Голубоглазый, рыжий, он хорошо знал русский язык и говорил на нем без акцента.

Артем много раз спасал Потапова от верной смерти.

— Сашка, не высовывайся, не подставляй голову под пули. Знай, кавказцы и в ночи стреляют без промаха. Особо — в лоб. Ты пропусти их на несколько шагов. Помни, эффект внезапности всегда сеет панику. А миновав тебя, они уже успокоились. Вот тут и подлови. Побегут, как бараны, не глядя под ноги.

— Но врассыпную. Лови их потом по одному! Половина убежит, — не соглашался Потапов.

— Никуда не денутся. В каждой семье есть главный, как вожак в стае. За ним все остальные держатся. И от него ни на шаг.

Вот так ночью и сели они в засаде. На горной тропе, неподалеку от снежной вершины. Знали точно: сегодня тут должна появиться большая группа поставщиков. Их чекисты называли между собой «муллы».

Александр и Артем сидели, затаив дыхание. Ни слова не обронили. Зная, как слышен в горах даже шепот, как далеко разносится всякий звук. А тут еще и вершина рядом. Случайно чихни, накроет снежной лавиной. Из нее до конца жизни не выбраться. Тут же луна выкатилась, как назло. Зависла над горами, всякий уступ высветила.

— Не рискнут нынче пойти. Слишком опасно! — засомневался Потапов. И приметил, как Артем припал ухом к земле.

— Идут, — ответил так тихо, что Сашка скорее угадал, чем услышал.

Но в свете луны увидели девушку. Она появилась внезапно. Легко соскочила с уступа на тропу. И, чуть ли не пританцовывая, шла по спуску.

Потапов онемел от удивления. Кого угодно ждал здесь, но не эту. Уж не привиделась ли — протер глаза. Но нет… Девушка шла прямо на чекистов.

Артем, глянув на Сашку, понял, что тот сбит с толку.

— Пропускаем! — подал знак рукой и насторожился. Сашка вдавился в скалу, чтоб девушка его не заметила. Та прошла мимо, не подозревая засады.

— Ну что? Прокол? Пошли вниз? Сбрехал информатор! Чего ждать? Хорошая группа. Вот только одного не пойму, зачем она тут объявилась? Одна, среди ночи, да еще с пустыми руками. Даже без оружия. Неужели не боится ничего? — удивился Потапов и вышел на тропу. Но тут же его рванул на себя Артем. Пуля пропела у самого виска.

Потапов не сразу понял, что произошло. Увидел лишь тень, скользнувшую по склону, откуда шла девушка. Но до самого утра никто не появился. Пришлось вернуться вниз.

— Спугнул ты «муллов». Засекли они тебя. Приметили. А девка-то наживкой была. Ее специально вперед послали. Пройдет она, за нею остальные. Ведь «муллы» — народ восточный, коварный. Знают: в засады на них идут мужики. Кто же устоит, чтоб не задержать в горах деваху, не потискать, не воспользоваться беззащитностью. Ведь по себе они судили. Мы ее пропустили. Но ты чисто по-русски оплошал. Не забывай — здесь восток, сплошное коварство! Это в России бабу иль девку одну отпустят, знают, сумеет за себя постоять. Здесь коль появилась девка, жди за нею толпу мужиков.

— У нас за бабьи спины не прячутся, — ответил Потапов, досадливо морщась.

— Хочешь анекдот? Он старый, но в нашей работе нужен, — усмехнулся Артем и рассказал: — Вызвали мусульмане на свой совет Ахмеда. Афганцем тот был. И говорят ему, что лишат его права ходить в мечеть за то, что он опозорил званье мусульманина и ходит позади своей жены, а не впереди, как подобает, как предписано Кораном. Ахмед им ответил: «Когда Коран писали, не было мин. А теперь они есть!» — и скомандовал своей жене: «Вперед, Фатьма!» Понял? То-то! Они и детей поставят впереди себя! Знают: русские в детвору стрелять не станут. Зато сами поверх ребячьих головенок палить будут не задумываясь. Помни это на будущее!

Сашка в следующий раз сидел в ущелье не шелохнувшись. Артем, вглядываясь в непроглядную ночь, изредка поглаживал овчарку, лежавшую бесшумно.

— Идут, — услышал Потапов тихое. И глянул на собаку, поднявшую голову.

Внезапно собака забеспокоилась, тихо зарычала. Но, повинуясь едва слышной команде, смолкла. И тут перед чекистами, словно из-под земли, вырос громадный пес. Рявкнув, хотел броситься на Артема. Но овчарка опередила. Пока собаки обнюхивались, виляя хвостами, на тропе показались «муллы». Их было трое.

— Пропускай вперед! — подал знак Артем.

Контрабандисты шли гуськом. Вот первый остановился. Вслушался. Тихим свистом позвал пса. Тот, лизнув овчарку, бросился на зов.

Увидев возвращающегося пса, «муллы» спокойно пошли по тропе, не ожидая, не предвидя засады.

Но, поравнявшись с чекистами, пес решил продолжить знакомство с овчаркой и сиганул в сторону от своих. «Муллы», увидев чужую собаку, насторожились. И мигом бросились обратно, но уйти им не привелось. Чекисты дали сигнал пограничному дозору, и те быстро доставили всех троих в Сумгаит.

— Послушай, Сань, а почему ты так часто рискуешь собой? Зачем в догонялки со смертью играешь? Пусть бы на эти задания молодые ходили. Они и по званию ниже, и опыта мало. Им стоило бы поднатореть. Почему свою голову подставляешь? — спрашивал Артем.

— Видишь, даже с опытом и то попадаем впросак. Новичков посылать сюда не только бесполезно, но и опасно. Убьют их «муллы». А терять ребят не хочется. Каждого учу. Выявляю способности. Но одно дело — теория. На практике все не предусмотришь… Сам знаешь, в нашей работе ошибки стоят дорого…

— А они считают, что ты им не доверяешь.

— Нет, Артем. Если б так, не работал бы с ними. Тебе это лучше других известно. Да только и в бой необстрелянных не берут. А здесь не просто бой. Настоящая война с контрабандой, где никто не знает заранее, каким будет финал. А у ребят — невесты. Ни жен, ни детей. Пусть повзрослеют, поменьше будет доверчивости, наивности — верных спутников ошибок…

— А знаешь, как я чекистом стал? Да именно потому, что меня девушка оставила. Я ее еще со школы любил. Когда в армию пошел, ждать обещала. Да только их обещаньям лишь дураки верят. Таким и я был тогда. На четвертом месяце службы получил письмо, что вышла замуж моя Армик за какого-то мужика, он ей в отцы годился. Зато богатый. Я в погранотряде служил. Ну и решил не спешить домой. Поступил в академию Дзержинского. А когда закончил, приехал домой на каникулы. Уже перед распределением. В офицерской форме. И вот тут встретил ее. Уже с ребенком. Ох и ревела, увидев меня. Рассказала, что замуж заставили выйти родители. Мол, зачем тебе мальчишку из армии ждать? Какой из него муж получится. Он и себя не прокормит. Нет в нем серьезности, деловой хватки. О нас в старости не станет заботиться. Только и умеет песни под окном горланить. Но ими сыт не будешь. Вот и послушалась родителей. Но… Вскоре пожалела. Муж редким скупердяем оказался. Год промучилась, чуть ноги таскала. И ушла к своим с грудным сыном. Но старший брат Армик не выдержал. Отловил старого борова. Прижал где-то. И пригрозил, если тот не будет помогать сыну — на ленты распустит. Тот пообещал. А сам заявил на брата в милицию. Тот и там рассказал всю правду. Но старый черт заплатил. И брата в милиции избили. Велели уехать из села. Вот тогда взялся за дело отец Армик — бывший фронтовик. В Москву слетал с жалобой. Оттуда человек приехал разобраться. Так-то и отсудили дом у борова. Но… Счастья нет. Одна осталась. Думала: я ей руку предложу. Ну да не дождалась. Чекиста не два года, всю жизнь надо ждать. А она не умеет. У нас без надежности в семье — жизни нет. Вот я и женился на подруге Армик — Каринэ. Отплатил бывшей любви за предательство. Пригласил ее на свадьбу. А теперь в редких случаях ее имя вспоминаю. Хотя именно из-за нее чекистом стал. Но бабам не верю. Особо красивым. В них яда много. Это знаешь, как у нас говорят, чем красивее лицо, тем уродливее душа.

— Ну не скажи! Не все одинаковы! — не согласился Александр.

— Кто чаю желает, кофе?! — заглянула в купе проводница. И приметив, что Александр кивнул, вошла. — Чай или кофе будете?

— Кофе!

— Стакана хватит?

— Конечно, — выложил деньги.

— А ваши попутчики где?

— Кто ж их знает! Может, курят в тамбуре.

— Скучно вам? Всплошную мужская компания подобралась. Скоро Ростов. Может, подселить к вам какую-нибудь деваху. Ваш верхний сосед в Ростове выходит. Все веселее будет.

— Нет, не надо! — наотрез отказался Потапов. И проводница обронила уходя:

— Счастливая ваша жена…

— Счастливая? Вряд ли! — подумалось Сашке. И вспомнилась Люся…

В первый год их совместной жизни улыбка не сходила с ее лица. Она была счастлива. Они любили друг друга безотчетно и светло. Они верили друг другу и жили на одном дыхании. Но не мог он рассказывать жене о своей работе. Щадил ее покой и нервы. А она чувствовала, что Сашка не хочет делиться, не доверяет или скрывает что-то. Вот тогда и прорезали высокий лоб жены первые робкие складки, горестные, как безотчетный страх по ночам. Она гнала его, а он душил… А тут некстати заметила порез на руке мужа. Спросила — отмахнулся. Ответил, что не помнит, а значит, случайно где-то задел. Она, как врач, сразу определила: порез от ножа. И здесь, выше локтя, случайным не мог быть.

Сашка даже рассердился на повторный вопрос жены. Ну не мог он ей сказать, что достал его ножом контрабандист при задержании. А на следующий день родственники «муллов» подкараулили Александра, возвращавшегося с работы. Едва отбился от них. Силы были слишком неравными. Их — семеро.

Когда Потапов вернулся домой, Люся сразу почувствовала неладное. А потом приметила на плече громадный синяк.

— Поскользнулся и упал. Ты не обращай внимания. Мне с детства не везло. Весь в синяках и шишках ходил. Добро бы дрался. Так нет! Учился по деревьям и заборам лазить, да чтобы быстрее всех других. Вот и платился ободранными коленями и задницей. Они у меня до конца школы не зажили, — попытался перевести разговор на другую тему.

— С какого забора в этот раз слетел? Чувствуется, булыжник был тяжелый.

Потапов даже вздрогнул. Жена попала, что называется, в самое «яблочко». Ему и впрямь досталось по плечу булыжником. Не сумел увернуться, поздно приметил. А жена, поняв, что правду не узнает, вздохнула тяжко. В эту ночь она ворочалась в постели до утра.

А еще через год заметил Сашка первую седину в волосах жены.

— Папа! Мама всю ночь тебя у окна ждала. Плакала, — проговорилась дочка.

— Аленка, милая, я на дежурстве был. На работе.

— Я знаю. Но мамка боится за тебя. И я — тоже… Потапов понимал: до Люси доходят слухи о задержаниях контрабандистов. Ведь иным из них приходилось обращаться к врачам. Те и поделились с женой.

Но как изменить ситуацию? Если совсем недавно «муллы» проносили в Сумгаит только наркотики, теперь потащили и оружие. Кому, для чего? Разгадка появилась вскоре. Случившиеся беспорядки готовились давно и тщательно.

— Хватит Сумгаита! Уезжаю навсегда! Вон из памяти и сердца! Заживу на новом месте с семьей. Все заново начнем. Не будет экстремалов! Буду вовремя приходить с работы. По выходным на природу станем выезжать. Вечером футбол посмотрю по телевизору. Может, сумеем дачку построить свою, пусть маленькую. Зато детям в радость. К земле привыкнут. Люся цветы посадит. Она очень любит их. Кстати, надо купить цветы ей. Когда я их дарил ей в последний раз? Уже и забыл. Все праздники в Сумгаите проходили напряженно. Только сядешь к столу на Новый год, тут же дежурная машина под окном воет. Снова ЧП. Срочно надо ехать на работу. А в дни рожденья звонил телефон, как сумасшедший! Скорее в кабинет! Опять беда! Выручи! Помоги! Поспеши!

Кто смотрел, что время перевалило за полночь? Никто не считался с покоем и отдыхом Потапова. У чекиста нет личного времени и права на покой, покуда жив и работает.

Начальство недолюбливало Сашку за резкий, прямолинейный характер, за неумение смолчать, за то, что всегда и во всем пер буром, напролом, не считаясь с опасностью. Не умел он лавировать. А уж если взялся за дело, не пытайся вставить ему палки в колеса — помешавший платился первым.

Потапов не терпел подхалимов и осторожных. Если видел недостатки, говорил о них в глаза. Именно за это начальство старалось избегать общения с Сашкой, но, словно по иронии судьбы, чаще всех поручало ему самые сложные задания, зная заранее — этот справится лучше других. И справлялся. Молча. Не ожидая похвал и наград, не требуя для себя ничего. Хотя многие работали иначе.

Он уезжал из Сумгаита с маленьким рыжим чемоданом, похожим на усталую собачонку, привязанную к хозяину невидимой нитью духовной близости. Потапов был бессребреником. И в чемодане никогда не хранилось ничего ценного. Белье и полотенце, запасная рубашка да электробритва с расческой. Вот и все. Скудно и просто. В карманах — не более чем на дорожные расходы. Невелики запросы у человека. Так жил не сетуя, считая себя счастливым в том, что имел семью, жену, которую всегда любил. Детей, какими дорожил больше жизни.

…Вот и теперь едет на новое место. Как там сложится? Какую работу поручат? Без дела не останется. И все ж… Заново начинать придется…

— Скучаешь, служивый? — вернулся в купе старик, откашливаясь. — А я с мужиками поспорил. В тамбуре! Они кричат, мол, на хрена нам, русакам, помогать Кавказу? Пусть они сами сумеют выжить. Свободными от всего! От русских продуктов, света и тепла! Во, гады! А я им в ответ, что на Кавказе покуда еще имеются русские люди! Так что, им с голоду подыхать? А они в ответ: пускай в Россию уезжают. Всех примем! Но как уедут? На какие шиши? Ведь нынешней пенсии на отъезд не хватит! Да и квартиры нынче продать мудрено. Отдашь за гроши. Но что на них купишь в России? Вот и мучаются люди, как на чужбине. Никому не нужными стали. И свои же, россияне, понять не хотят, что, махнув рукой на Кавказ, они прежде всего от нас отреклись. А мы и так нахлебались, досыта. Всякого.

— Что делать, отец? Всем теперь придется привыкать к самостоятельности. Хотим мы того или нет. Никто нас не спросит.

— А жаль. Как жили счастливо! Как в сказке. И все оборвалось! — покачал головой дед.

— Как в дурном сне жил. Ведь четверых сыновей потерял при той жизни, о какой жалеешь! — напомнил с верхней полки старику сосед Леха.

— А что, нынче не гибнут? Еще больше. И в России. Нынче везде, куда ни ткни, того и гляди война грянет! Страшно жить. Бандитов развелось больше чем собак. Лютеет народ. Не от добра все…

— Поневоле озлобишься, когда вокруг одно воронье и ни единого голубя, — выдохнул Леха, и взяв за ручку чемодан, сдернул его с полки. — К сеструхе завалюсь. Может, хоть она от меня не откажется, не назовет дурнем, даст душе успокоиться. Единственная она у меня осталась на всем свете. Она и позвала к себе. Другие отказали во всем. Даже мать… Предпочла мне отчима. Мол, он хоть кормиться поможет. А я лишь нахлебник. Так-то вот, Сашок! Нынче державе не нужны солдаты-калеки. Выплюнула она нас! Пусть хоть тебя минует эта доля! — толкнул дверь купе то ли лбом, то ли кулаком. И не прощаясь, не оглядываясь, пошел к выходу.

— Пусть бы калеками мои дети вернулись в дом. Только бы живыми! Но почему же так не повезло нам с Ламарой? — сдавил старик хрустнувшие кулаки.

— К вам можно? — появилась в раздвинутом дверном проеме молодая женщина. Ярко подкрашенная, одета дерзко, вызывающе, она смело осмотрела попутчиков и спросила: — Какая полка свободна?

— Вон та! Верхняя! Но как на нее полезешь — в эдакой срамной одежке? У тебя что заместо юбки? Огрызок какой-то! Вся задница на дворе гуляет сама по себе! И как средь людей в таком появляться? — заскрипел старик.

Но его сын предложил соседке свои услуги, опустил лестницу, чтоб женщине было легче взобраться.

Дед, видя, как сын заюлил перед бабой, пригрозил ему:

— Ты полегше! Хвост перед ней не распускай. Не то расскажу твоей, как сопли развесил перед срамницей, она тебя враз ощиплет, как петуха. Станешь похожим на того, какого из котелка ошпаренным вынули. Все каталки об тебя, кобеля, обломает. Уж я ей не смолчу. Враз доложу про козла срамного! — ворчал досадливо, возмущаясь сыном. Тот смущенно краснел, виновато косился на женщину, словно извинялся перед нею за несдержанность отца.

Женщина не обращала внимания на слова деда, видимо, не раз слышала подобное в свой адрес.

Распихав сумки в верхнем багажнике, села к окну и, попросив у проводницы чаю, пила его неторопливо.

— Вы в Москву едете? В Ростове живете? — засыпал ее вопросами сын старика.

— Я военврач. Живу там, где нужна! Где меня ждут, — ответила сухо.

— Ну да, врач! Если она врач, я — сенатор! Или как его — президент! Да кто ж такую к больным пустит? Они ж там враз помрут от удивления и стыда за баб! — язвил дед.

— Врачи в больнице в халатах работают, из-под них ничего не видно! — вступился сын за попутчицу.

— Нас не по одежке, по результатам ценят. Чем больше выжило, тем лучше врач! — ответила деду.

— Вы по какой специализации работаете? — поинтересовался Сашка.

— Хирург! А точнее — хирург-травматолог!

— Трудная у вас работа. И где же довелось практиковать?

— В Карабахе! А до этого — в Тбилиси, в Молдавии! Короче, там, где людей опалила война. Туда нас посылают. Была в Армении. Спасали выживших после землетрясения. Хотели в Сумгаит отправить. Но там без нашей бригады управились. Теперь уж и не знаю, куда забросят.

— И давно в военврачах? — полюбопытствовал Потапов.

— Уже десять лет.

— В Афганистане были?

— Пришлось! — потемнели глаза. Женщина сжалась в комок, замкнулась.

— Родные у вас есть?

— Конечно. Как у всех нормальных людей. Дочка в третий класс пойдет. Муж тоже врач. Вместе работаем. Мать с отцом. И даже свекровь имеется. Я к ней в отпуск ездила. В Ростов. Месяц с нею жила. Хорошая она женщина. Умная. И руки золотые. Все умеет. И шить, и вязать, и готовить. А главное — характер у нее добрый. Все понимает. Никого не судит. Плохого слова никому не скажет. Редкий человек! Нашила всяких платьев, костюмов. Едва глянула на наши фотографии, сказала: «Видно, устала ты от военной формы? Столько лет не снимая! Переоденься! Стань снова женщиной! Отдохни от памяти, от работы. Почувствуй себя снова девчонкой! Перестань хоть на время отпуска жить солдатом. Не сокращай себе жизнь. Я хочу чтоб ты жила долго и родила бы еще не меньше троих внуков!»

— Мудрая женщина! Вам и впрямь повезло. Как верно и тонко подметила. С такими матерями светло и легко живется! — сказал Потапов.

Старик сидел на полке в углу, молчал.

— А я как раз из Сумгаита возвращаюсь. Теперь там тихо. Навели порядок. Но случившееся не забыть…

— Вы тоже врач?

— Нет. К медицине никакого отношения не имею. Но жена — врач. Гинеколог.

— Вы долго в Сумгаите жили?

— Восемь лет… Теперь в Россию направили. На родину вернули. Даже не верится в это счастье! — признался Сашка.

— Ох, как я мечтаю о том! Мне после Афгана обещали место в госпитале. В Ленинграде. И мужу Но сорвалось. Снова послали в «горячую точку». А все потому, что немногие умеют работать в военно-полевых условиях, под бомбежкой. Требуют клиники, аппаратуру, лаборатории. А где их взять на войне?

— Рисковать не хотят собою. Боятся. Вот и ищут причины! Под обстрел не каждый голову сунет. Измельчали люди! — согласился Потапов.

— Скажите, Ирина, а не довелось ли вам случайно, встретиться в Афгане с кем-нибудь из моих братьев? Четверо там погибли. На всех похоронки пришли, — назвал фамилию и имена сын старика.

— Знаете, Василий, каждый врач помнит человека не по имени и фамилии, а по болезни, по ранению. У нас своя, профессиональная, память. Но вы говорите к тому же о погибших. Я к ним не имела отношения.

— Может, спасать привелось? — подал голос дед.

— Да разве в том состоянии, когда ко мне на стол попадали, помнили имена? Да и мне не до того было. Помогать надо срочно. Формальности не для военных условий.

— А многие умерли у вас на столе?

— Конечно, случалось. Но в том не моя вина. Ранения были слишком серьезными. Но даже при самом тяжелом пытались спасти человеку жизнь.

— Скажи, а правду говорят, что иногда ошибались? И на живого присылали похоронку? — спросил старик.

— Это не мой вопрос! Я похоронки не отправляла никому. Я делала все, чтобы их было меньше.

— К соседям нашим, в Батуми, пришла похоронка на сына. Они его оплакали, девять и сорок дней отметили. Потом и годовины. А он через три года вернулся. Живой! В плену был. Мать, как увидела его на пороге, поначалу обомлела. Испугалась до смерти, что покойник на своих ногах в дом воротился. Заблажила на весь дом, на всю улицу. А сын ее стоит, ничего не понимая, с чего это мать заходится? Хорошо, отец вскоре пришел. Увел в дом. Быстрей всех опомнился. А сын его потом много чего рассказал про Афган. Вот я и думаю, может, и мои вот так же в плену маются? И воротиться нет возможности. Не отпускают их бандюги…

— Всякое может быть. Но только и в плену не держат бесконечно…

— А вы в Афгане были? — обратилась Ирина к Потапову.

— Нет.

— Вам повезло. Судьба пощадила. Я там не один год жизни оставила, до конца не забуду этого кошмара.

— Я был неподалеку. На южной границе. И тоже, поверьте, незабываемо. Хватило лиха всем.

— Знаете, когда мы уезжали из Афгана, многие ребята плакали от счастья. И я ревела от радости, что все кончилось, не будут приносить мне на стол изувеченных мальчишек! Все женщины, девушки, кому пришлось побывать на той войне, потеряли способность беременеть, все женские функции полностью атрофировались из-за нервных стрессов. Вот вам и последствия войны. Они еще не раз ударят по каждому. За десятки лет не изгладятся.

— В Сумгаите не легче было. За несколько дней, как за годы войны… Скольким я помог, и жена… Но кроме ненависти ничего не увидели, — впервые признался Сашка.

— Они к нам свою ребятню присылали днем. Будто бы за хлебом, либо другой жратвы поклянчить. Мы давали. Жалко детвору. А они за то время успевали мин навтыкать. И уходили… А у нас вскоре, как при бомбежке, начинали палатки взрываться, машины, кухня. Так наши ребята этих пацанов отлавливать стали в горах. Поймают — в мешок его. И в наш лагерь. Потом их на наших пленных обменивали. Но у меня был средь них дружок. Сулейманом звали. Я его отца оперировала. Так этот мальчонка часто нас выручал. Предупреждал, когда «духи» на нас напасть решили. Откуда появятся и сколько человек. Несколько складов оружия указал. Их подчистую смели наши ребята. Взорвали. Но недолго мы дружили. Вскоре по дороге к нам подорвался Сулейман на душманской мине. Своею смертью чью-то жизнь спас. Из наших, — умолкла Ирина. И, достав пачку сигарет, пошла в тамбур перекурить.

— Чья-то мать, жена, а и ее не обошло. Ишь, курит. Знать, душа болит, — пожалел старик женщину.

Сашка попытался уснуть, закрыл глаза. И снова, как наяву, встал перед глазами тот мальчишка…

…Стояла осень, дождливая, промозглая, серая, какая всегда случалась в горах к концу октября. Ветер голодным шакалом выл, обшаривая ущелья. Холод пронизывал насквозь.

Сашка с Артемом возвращались с погранзаставы, где простились с демобилизованными, познакомились с новичками.

— Маловато в этот раз пойдет по нашим стопам. Всего трое. В прошлый раз пятеро ребят пошли в училище. Выходит, не пришлось им по душе служить на погранке. А ведь это будущие таможни. Маловато кадров. Может, ребята трусоватые? — повернулся к Артему и увидел, что тот настороженно разглядывает тропу, вьющуюся высоко в горах. — Ты что там увидел? Да кто в такую погоду нос высунет? Пошли. Дома заждались. Темнеет. Завтра воскресенье. Может, выспаться дадут?

— Смотри! — указал туда, где ручей уходил в ущелье. Потапов увидел осла, груженного чем-то громоздким. Около него двое людей стояли. Пытались увести скотину от воды, но тот уперся, раскорячась на всё четыре. Артем глянул на Сашку.

— Хворостом навьючили. Вообще, тут многие отапливаются хворостом! — сказал задумчиво.

— Пошли живее! Глянем, что за топливо везут? Зачем так далеко забрались? Ведь внизу этого хвороста задницей не истолочь! А значит, топливо лишь ширма. Шустрей! — заторопился к тем двоим.

— Сашка! Давай тише! Ведь эти хмыри смоются, а осла бросят. Ну приведем мы его в Сумгаит. И что дальше? Нас самих ослами назовут. Смеяться станут, что жидкий магарыч сняли с «муллов». Не при медведем! Они с ослом далеко не уйдут.

Но Потапов не слушал. Сердцем почуял неладное. Когда до осла оставалось не больше полусотни шагов, чекистов приметили костлявый, высокий старик и мальчонка лет десяти. Последний сжался в комок. От страха не мог двинуться с места. Кажется, дышать разучился. Смотрел на бегущих к ним людей громадными глазами и громко икал то ли от страха, то ли от холода.

— Беги, Карен! Беги! Спасайся! — крикнул старик, сдернув пацана за шиворот. Но у того ноги отказали. Старик вырвал из-за пояса нож:

— Прочь, шакалы! Прочь от нас! Ничего нет! Мы — бедные люди!

— Тихо, дед! Не кричи! А ну покажи, чем осла загрузил?

— Не видишь! Хворост домой везем!

Потапов разрезал бечевку, связывавшую хворост. Он рассыпался под ноги ослу. Но в хворосте приметил сверкнувшие стволы. Понял.

— Ого, папашка! Да ты и впрямь не зря сюда приехал! Это с какого дерева их снял? — глянул Потапов в сторону старика и увидел, как тот занес нож в спину Артема. Потапов в один прыжок сбил деда с ног, свалил на землю. Завернув руку, вырвал нож. Придавив старика к земле, связал ему руки бечевкой и сорвал с земли. — Сволочь! — взял за грудки.

— Погодите! Найдется и на ваши головы управа! — Сашка хотел подтолкнуть старика вперед, на тропу, но в это время на его руке повис мальчонка:

— Дядь! Не убивай деда! Мы все вам отдадим! Хотите, убейте меня! Его не трожьте! И так уж всех нас поизвели. Чего еще надо? От вас даже под землей не спрятаться! Совсем озверели. Вчера ваши последнюю корову забрали. Одного осла оставили! Как жить станем? — плакат мальчишка.

— Какую корову? Вот эту? — указал Сашка на карабины.

— А это для встречи с вами приготовили, чтоб больше ничего не отнимали. У деда еще с войны два золотых зуба было. Так их выбили, забрали ваши, сказали, что деду уже не понадобятся. Зато вашим нужны!

— Каким это нашим?

— Бандитам! Кто ж они еще?

— А мы при чем?

— А разве добрые люди по горам ходят? Зачем на нас накинулись?

— Молчи, Карен! Молчи! Пока жив, молчи! Нет ее, этой правды, нынче! Заблудилась она в горах. А может, ее тоже, как нас, поймали и убили, — тихо сказал старик.

— Смотри на него! Он уже мертвый. Со страху что ли? Кончай, дед, лапшу на уши вешать! Топай вперед. Там, внизу разберемся, кто есть кто! — потребовал Потапов и пошел следом за стариком, карауля каждое его движение.

Дед шел скользя и спотыкаясь. Мальчишка, как мог, поддерживал его. Артем вел осла, сгрузив ему на спину и хворост, и стволы.

— Зачем в город ведете? Стреляйте тут, чтоб родню не пугать. Баб пощадите. И так они от вас натерпелись. Пусть хоть этого не видят. Иль вы не люди? Сколько можно мучить нас? — просил старик.

— Где оружие взял, бедняк? У кого купил? — спросил Потапов.

— Про то одному Богу скажу. Он все знает.

— Богом убийства запрещены! Не прикидывайся праведником!

— В Писании сказано: защити себя, свою семью и дом свой! Так что нет на мне греха.

— А его за что хотел убить? Он у тебя ничего не отнимал! — указал на Артема.

— Он такой же бандит, как те, для кого припас винтовки. Ох уж и встретил бы!

— С чего это ты нас бандитами считаешь?

— Потому что всех добрых убили.

— Это кого же?

— Соседа моего! Сергея Тихомирова. Этот не дал бы нас в обиду, — хлюпнул носом старик.

У Потапова мурашки по коже пошли. Сергей Тихомиров был чекистом. Его хорошо знал Сашка, Год назад Сергея убили прямо в доме. Кто и за что — следствие зашло в тупик. Свидетелей трагедии не оказалось. Соседи молчали, не желая за показания разделить участь чекиста.

— А ты знаешь, кто его убил?

— Не видел. Но таких теперь полно! Хотя бы и вы! — выдохнул дед.

— Мы его друзья! — выпалил Потапов.

— Ну да! Друзья! Что-то я вас у него не видел ни разу.

Мы работали вместе! Сберечь вот не сумели. Когда хоронили, поклялись найти убийц и наказать их. Но поймать никак не удается.

— Что делать? Мне тоже вот не повезло. Хотел отплатить бандюгам за свое, да сорвалось. Может, того, кто Серегу погубил, заодно пристрелил бы. Они нынче уже и не скрываются. Чего их искать? На каждом шагу встретить можно!

— Нам не предполагаемый, нам конкретный убийца нужен. С доказательствами, — говорил Сашка.

— Вы ловите! А они убивают. Им не надо доказательств. Пуля в лоб — и весь сказ! Долго не ищут никого. По горам не скачут. Прямо в доме. Вот и ответь: кто из вас сильнее?

— Если все вот так станут отмалчиваться и бояться гадов, конечно, они возьмут верх. Но над такими, как ты! Сергея они не убили. На его место трое новых пришли. Не испугались.

— Дядь! Я видел, кто убил нашего соседа. Только это не один. Их было трое, — подал голос мальчишка и тут же осекся, услышав дедово:

— Молчи, Карен. Ни слова больше!..

Мальчишка словами подавился. Смотрел на

Сашку, боясь открыть рот.

— Ладно! Сами найдем! Только если это правда, что бандиты вас допекли и из-за них пришлось оружие доставать, не стали бы скрывать их имена. Выходит, вы с ними заодно! Может, и Серегу Тихомирова помогали убить…

— Дядь! Зачем такое сказал? Бандиты и моего отца убили! Неужели я после этого им стану помогать? Вы хоть один день жили без отца? — глянул в глаза Потапова, и тому стало холодно и неловко. В глазах мальчугана стыло совсем недетское горе. В них отразилось отнятое детство, горечь утраты, страдания и муки о том, что не мог он — пацан — отомстить за гибель отца.

Их взгляды встретились ненадолго. Взгляд взрослого человека и взгляд парнишки.

— Вы верите мне? — спросили глаза Карена.

— Хочу поверить…

— Я сделаю все, чтобы поверил. Я найду вас сам…

— Я буду ждать, — потеплел взгляд Потапова…

В Сумгаите, куда все четверо пришли уже затемно, Александр убедился, что ни старый Ашот Казарян, ни Карен не соврали. Их действительно терроризировали бандиты, сбившиеся в немногочисленные группы и промышлявшие грабежом местных жителей.

В этих группах были уволенные с химкомбинатов пьяницы и лентяи, которые считали, что смогут получать в городе дурные деньги только за то, что являются коренными жителями. Были среди них и те, кому не нашлось места ни в селе, ни в городе. Возвращаться таким было некуда. Вот и промышляли на жизнь разбоем.

В семье Ашота Казаряна было трое сыновей. Когда убили последнего, а милиция так и не смогла найти и наказать убийц, решил сам обзавестись оружием и защищать невесток и внуков.

Оружие ему подарили в Ахал-калаке родственники, узнавшие, что случилось у Ашота и для чего понадобились карабины. Обещали и сами в скором времени навестить семью, помочь деньгами и продуктами.

Когда Потапов возвращал оружие Ашоту, тот своим ушам не поверил:

— Зарегистрируй их. Иначе неприятности будут. И прежде чем стрелять из него, сто раз подумай. Каждое зло бывает наказано. Убьешь ты, кто-то посягнет на твою жизнь, невесток или внуков. Есть другой способ избавиться от бандитов. Его обдумай, пока не поздно. И поверь, мы редко опаздываем…

Ашот ничего не ответил. Молча ушел вместе с Кареном. А через пару часов мальчишка нашел Потапова. И торопливо назвал имена бандитов, убивших Тихомирова.

— Они и моего отца убили. Они прячутся в доме. Я знаю в каком. Хотите, покажу? Но их много. Вы, один, всех не одолеете. Семь или восемь бандитов. А во дворе того дома — две собаки! Здоровущие, больше нашего осла. Чуть кто к забору — брешут так, что в конце улицы люди просыпаются. И все боятся этого дома. Обходят его подальше. Там и люди — хуже собак. Вы постерегитесь! Не ходите один. А то убьют. Папка сильнее был, и то одолели. У нас ничего не было, а у них — наганы…

Когда пробило три часа ночи, чекисты незаметно подошли к дому, указанному Кареном, взяли в кольцо.

Две громадные кавказские овчарки и впрямь подняли брех. Но усыпляющие пули заставили их вскоре умолкнуть.

Мужик в подштанниках, лохматый и сонный, выглянул из двери посмотреть, что случилось. И тут же его взяли чекисты. Да так, что и опомниться не успел.

Пока двое тащили его в машину, остальные вошли в дом. Здесь недавно закончилась крепкая попойка.

На неприбранном столе вповалку лежат пустые бутылки. Запах домашнего вина и чачи — домашней водки — перемешался с запахами овечьего сыра, лука и рыбы. В тарелках с остатками еды — кучи окурков.

Нет, не на чердаке — в соседней комнате спали вповалку на полу восемь мужиков, понадеявшихся на собак. Когда скрутили двоих, остальные проснулись. Вмиг протрезвели. Схватились за оружие. Но куда там! Рукопашная схватка была жаркой. Потапову пришлось взять на себя главаря банды — кряжистого, крепкого мужика, увертливого и упрямого. Он попер на Сашку с ножом, Но получил подсечку. Упал. И едва Потапов бросился к нему, чтобы завернуть руку, тот уже вскочил на ноги и снова с ножом. Удар в челюсть был оглушающим. Сашка владел этим приемом в совершенстве. Но главарь лишь слегка пошатнулся. Глаза загорелись бешенством. Он сделал ложный выпад и скользнул вбок. Но лишь куртку пропорол ножом. От досады зубами заскрипел.

— Ну! Сдохни, лягавый! — метнул нож. Тот со свистом пролетел над головой. Потапов пригнулся. Сшиб с ног главаря ударом головы и вдавил в пол.

— Получи сдачу! — коротко ударил ребром ладони по сонной артерии. Мужик дернулся. Затих. Его, уже беспомощного, уволокли чекисты в машину.

Когда все бандиты были закрыты в машине, Сашка решил проверить чердак дома. Там он увидел перепуганную насмерть старуху.

Вместе с нею плакала девушка. Она готова была целовать сапоги чекистов, избавивших их семью и дом от своры бандитов.

— Нет, не убили никого! Но из-за них ушел из дома младший брат. В деревню, к родне. Переждать решил. А к вам не обратился потому, что боялся и не верил, — сказала девушка. И принялась убирать дом.

Главарь банды по кличке Муха даже скрывать не стал, что собственноручно убил Тихомирова.

— Случись встретиться, и сегодня его размазал бы! Он, падла, достал нас! Не хотел дышать тихо, как ему велели. Пришлось заставить. И тебя, если поймаю, живым не оставлю! — крутнул круглой и лысой, как пудовая гиря, головой.

Руки коротки! От нас не сбежишь. И за убийство чекиста сполна получишь! — усмехнулся Потапов.

— Послушай! Ты еще не успеешь порадоваться, что нас накрыл, как ни одного тут не увидишь. Это наша земля!

Потапов тут же позаботился, чтобы всю банду под усиленным конвоем увезли из Сумгаита в Баку, в тюрьму, откуда никому не удавалось сбежать.

На следующий день ему сообщили, что вся банда доставлена в тюрьму, где содержались особо опасные преступники.

Потапова заверили, что уйти, сбежать оттуда не сможет никто.

Александр довольный возвращался домой, как вдруг услышал сзади голос:

— Дядь! Подождите меня!

Потапов увидел Карена.

— А говорили, что теперь нас никто не тронет, всех бандитов поймали!

— Да, всех накрыли!

— А кто моего деда убил сегодня ночью? — всхлипнул мальчуган.

У Александра лоб вспотел. Уже через час, побывав в доме старого Ашота, узнал от женщин подробности, собрал оперативную группу:

— Опять опоздали. Не решился мальчонка засветло к нам появиться. Понятно, боялся за себя и женщин. Опасался расправы. Бандиты, конечно, успели уйти. Но… Засаду на них устроить надо. В этом деле замешан Рафит. Известный негодяй и живодер.

— За что он старика убил? — спросил Артем.

— Не тебе такие наивные вопросы задавать! Сказал прямо: за Муху отомстил. Мол, кроме Ашота никто не рискнул бы засветить. А услышал это Карен. Он и сказал о том.

— Вряд ли Рафит туда появится! С кем ему там счеты сводить?

— Никто во всем Сумгаите не знает, что банда Мухи уже в Баку. Считают, что в милиции. И… попытаются напасть, чтобы дать возможность сбежать. Как сами знаете, эти не побрезгуют» не постыдятся поставить впереди себя детей и женщин. Карена выволокут в первую очередь. Свой лоб они не станут подставлять. Вот потому и говорю о засаде, — пояснил Потапов.

— Но в доме, где покойник, много народу. Вряд ли решатся, — не соглашался Артем.

— Наоборот! Проститься с Ашотом придут лишь старики и женщины. Самые что ни на есть подходящие для живого щита. И не дай Бог кому из них сделать шаг в сторону, чтобы уйти. Убьют тут же. И тебе, Артем, известно это не хуже чем мне. Именно в этот дом они придут. И непременно сегодня воспользуются ситуацией. А совести у них не было никогда!

Через десять минут чекисты незаметно подошли к дому, на крыльце его стояла крышка гроба, а из дверей и окон слышался неутешный, надрывный плач женщин.

— Ну и дела! Душу вывернут эти бабы своим воем. При жизни, небось, пилили за всякую безделуху, рюмашку жалели поднести. А теперь воют на весь свет. Все они такие — бабы! Только мертвого мужика жалеют. Пока живой — в могилу загоняют! Тьфу, стервы! — ругался сибиряк Семен, проработавший чекистом всю свою жизнь. Он считал, что никто на свете не разбирается в бабьей натуре, как он.

Кто-то из группы, не выдержав, рассмеялся в кулак:

— По тебе, Семушка, когда помрешь, только каталка на полке взвоет. От того, что осиротеет без твоей шеи.

— Это верно! — потер сибиряк крепкий кабаний загривок и сознался: — Об мою шею не одну каталку сломала старая хварья! Уже хотела железную заказать кузнецу. Да меня вовремя сюда перевели.

— А за что дубасила?

— А за все, что показалось. За соседку, за куму! Да что с них, дурных, взять? Зато теперь в каждом письме про свою любовь воет. Ворочаться просит. Говорит, совсем застыла без меня. Ну, как этот старик, про какого голосят. Но я-то знаю: стоит мне на пороге объявиться, враз зацелует! Либо кочергой, иль ухватом. Может, и каталку новую купить сумела. А вот бутылку — ни в жизнь не поставит. Даже ради встречи. Все они такие. До единой…

— Тише вы! — осек Потапов и вслушался в тишину ночи. Голоса в доме постепенно стихали. Угомонились, успокоились плачущие. Тусклый свет горел в комнате, где лежал покойный Ашот.

Все соседи собрались расходиться по домам. Стояли у дверей, прощались с хозяевами.

— Зря мы нынче торчим. Не объявятся! — выдохнул Семен. И в это время во двор один за другим скользнули тени. Пятеро. Они быстро вытолкали на крыльцо всех находившихся в доме:

— Тихо! Кто пикнет — крышка! Прибьем тут же, как баранов. Всех до единого! Идите к милиции! Молча! Ну! Что стали? Шевелитесь живее! — начали выталкивать во двор старух и женщин. Те, шатаясь от страха, шли к калитке, подгоняемые угрозами.

Потапов ждал, когда из дома выйдут последние и бандиты замкнут кольцо.

Вот и хозяйку дома вывели во двор. Схватили за шиворот. Подтолкнули в толпу соседей, знакомых.

— Ашот! Где ты, Ашот? Вступись! — упала старая, моля убитого мужа о помощи.

— Заткнись! — ударил бабку по голове худой лохматый мужик. И, захлопнув дверь дома, сказал желчно: — Поможет скоро! Недолго ждать!

Потапов дал знак. Чекисты мигом покинули засаду. И не ожидавшие их появления бандиты даже не успели опомниться. Группа справилась с ними в считанные минуты.

— Возвращайтесь по домам спокойно. Ничего не бойтесь. Вас никто не потревожит! — обратился Александр к женщинам, так и не понявшим сразу, что произошло. Они не знали, куда им идти теперь, что ждать в следующий миг?

— Ну! Что встали, ровно в штаны наклали? Кыш по домам! А завтра на похороны приходите! Никто больше вас не наполохает. Хотя вы сами кого хошь до обмороку доведете! Небось дома мужиков под каблуком держали. Тут же с заморышами не справились! Эх вы! Генералы задрипанные! Туды вашу! — удерживал Семен худого лохматого бандюгу, изредка пиная его коленом в пах, когда тот все же пытался вырваться из цепких рук сибиряка. — Не дергайся! Добром говорю! Не зли! Не то осерчаю! Из моих рук никто не сорвался! А уж ты и подавно не слиняешь! Я ж тебя мизинцем раздавлю! На все места горбатым сделаю! Пыли тихо! Без вони! Как ты того требовал. Не то все зубы из задницы достанешь. И поверишь, что твоя родная жопа зубатой родилась!

Артем волок громадного лысого парня, закрутив ему руку за спину. Тот взвывал временами. Не с добра. Артем материл его на армянском языке. Понял: взял самого Рафита.

Николай Прокопенко вместе с Ленькой Завадским волокли раскорячившегося тощего мужика, какой никак не. хотел идти своими ногами.

— А ну, хлопцы, чего с ним мучаетесь? Сам идти не желает ногами? Сейчас на ушах поскачет! — подошла к ним женщина — соседка покойного Ашота.

Чекисты не успели сморгнуть, как баба вцепилась в мужика так, что он заорал не своим голосом, взвыл цепным псом.

— О! Сыскала любимый чирей! — рассмеялся Семен. А мужик, какой еще секунды назад корячился на дороге, теперь прыгал от бабы в стороны, чтоб ненароком не попасть снова в ее руки. Чекисты удерживали его, как взбесившегося коня.

— Асмик! Вмажь ему! — подбадривали женщину старухи, задержавшиеся на дороге. Та, смеясь, подошла. Но Николай с Лёнькой не подпустили ее.

— Спасибо! Сами доставим! — не на шутку испугались, что после второй помощи вести уже будет некого.

Сашка видел, как следом за ними, всего в нескольких шагах, неотступно идет Карен.

— Что-то хочет сказать, предупредить? Но теперь не время. Потом с ним переговорю, — решил Потапов.

Но Карен не отступил, не ушел домой. Он дождался, пока чекисты освободились, поставили на охрану бандитов половину состава милиции. И тогда, улучив минуту, Карен подошел к Сашке:

— Спасибо вам! За бабку и за всех! Я, когда вырасту, чекистом стану. Чтоб у других дедов не убивали. Вы не смейтесь. Я не совсем трус. А когда немного подрасту, совсем перестану бояться. Тогда меня возьмут в чекисты?

— Обязательно, Карен! Ты вовсе не трус! Не всякий взрослый решился б на то, на что ты пошел. Спасибо тебе! Расти быстрее! Нам таких побольше б! — подал руку мальчонке, тот ухватил ладонь Потапова обеими руками и вдруг внезапно разрыдался.

— Что с тобой? Ну успокойся, Карен, — просил Александр.

— Ну почему я не знал вас раньше? Может, и не случилось бы столько горя! — дрожало плечо мальчишки, прильнувшего к Потапову по-сыновьи — тепло и доверчиво.

Александр только тогда вспомнил, как Артем долго уговаривал его — Потапова, не наказывать старого Ашота за нож, каким тот хотел убить друга.

— Не надо! Забудь! Считай, что не было этого! Ведь троих сыновей у него убили. И мы не сказали — кто такие. Да и не поверили б словам. Не стоит старика наказывать. Да еще такого — потерявшего троих сыновей. В их гибели и наша вина есть — не углядели…

Потапов выполнил просьбу Артема, хотя не сразу понял его…

Когда в Сумгаите была задержана последняя банда, чекисты лишь на время вздохнули. Волна контрабандистов — поставщиков наркотиков — грозила захлестнуть весь Кавказ. Во все республики поползла эта чума… На иглу сели не только мужчины, парни, но и подростки. Чекисты вскоре забыли об отдыхе.

Наркотики давали большие деньги тем, кто их сумел пронести и удачно продать.

Потапов, как и другие чекисты, узнавали лишь о последствиях. Там убили на почве наркотического опьянения, там замучили мужика, не поверившего на слово, не давшего в долг. А там, в подвале, кодла пацанов, нацепив на головы целлофановые пакеты, нанюхалась какой-то гадости и попала в реанимацию полной обоймой.

— Выдрать их всех надо! Хорошенько за уши оттаскать. И под задницу коленом. Чтоб домой вприскочку мчались. Ишь, придумали увлеченье! — злился Николай.

— Надо узнать, чего нанюхались? Кто их научил? — настаивал Потапов.

— Отцы у всех — алкаши!

— Не надо зря говорить! Мусульмане не пьют спиртное! Им это Кораном запрещено! — вставил Алеша

— То-то рафитовские бандюги не пили! Весь стол в бутылках был! Еще как пьют! Не меньше нас. Только мы — открыто. А они — только с первой звездой. Раньше — нельзя! Зато как дорвутся!..

— Не загибай, Сашка! Я мусульман знаю. Кальян могут курить. Чай и кофе уважают. Но спиртное в рот не берут. Разве только вырожденцы! Так эти и среди христиан имеются!

— Ты это к чему? — насторожился Семен.

— Да к тому, что по Библии запрещено убивать, воровать и, между прочим, прелюбодействовать! — глянул на сибиряка.

— О! Поймал за самое живое! Ты всего пять лет женат. А я со своею уже больше тридцати… Понял? Все равно, что три срока на Колыме оттянул! Нешто после этого на свежину не потянет? К перемене! Чтоб хоть одну ночь не слышать про болячки и хворобы! Не натыкаться в ночи на бигуди, не видеть спозаранок раскиданное белье. Любовница всегда за собой следит. Не появится в ночной рубахе, снятой с пугала. Не станет при тебе расчесывать парик, штопать нижнее белье. Любовницы нам подарены самой природой, чтобы мы раньше времени импотентами не стали! — говорил Семен.

— И много их у тебя в Сумгаите?

— Ишь чего? Может, еще адрес дать? — рассмеялся Семен. И помолчав немного, заговорил: — Вы все знаете Фаризу. Ну, медсестрой она работала в больнице. Красивая баба! Грех такую не приметить. Вот я и стал к Ней клинья бить. Целый год ей подмигивал, вздыхал так, что на другом конце улицы не то люди, ишаки мне сочувствовали, а барбосы от жалости ко мне с цепей срывались. Сколько роз к ее окну перетаскал! Сколько шоколадок оставил на подоконнике — счет потерял! За это время я уже не один батальон баб уломал бы! А эта… Улыбается мне, приветливая при встречах на улице. Но дальше этого — ни шагу! Я уже о себе хреново думать стал. Но смотрю в зеркало — не лысый, все зубы на месте, морщин немного. За что ж меня баба видеть на пороге своем не хочет? Все время ее дверь для меня закрыта на крючок. Оказалось, у нее хахаль имелся. Из местных. Фаризе — по плечо. Сам, как арбуз. Пузатый, рыхлый. Ноги в баранку закручены. Видать, его на верблюде мать родила. Так вот она с ним шашни крутила. Я как узнал, кому меня предпочла, враз от нее отшился. А когда он ее через год бросил, она сама меня нашла… Давай глазки строить, заигрывать. Ну, я для понту поломался. Потом, так и быть, уговорила… Ну и женщина! Огонь! Скакун!

— Чего ж ты от нее сбежал? Иль до финиша не дотягивал? — рассмеялся Артем громко.

— Старуха моя в гости подвалила внезапно! И мои соседи указали, где нынче ночую. Плохого не хотели. У них, у мусульман, в порядке вещей — многоженство! А моя чуть на шашлык меня не извела. Месила в котлету всем, что под руку попало. Выдавливала, как лимон, дубасила по голове так, что я не только Фаризу, свое имя позабыл. Не только налево свернуть, о правой стороне позабыл. С тех пор говорю: самое страшное для нас мужиков — дать волю бабе!

— А что ж ты ее не остановил? Или она сильнее тебя?

— Да где там? Но не стану ж я ее колотить, когда сам виноват? Стерпел. Но в памяти живет Фа-риза. До последнего дня ее буду помнить. Все можно отнять у человека. Отбить! Но память — всегда при нас. Она и в мужиках держит. Не дает сойти с дистанции раньше времени. Лягу со своей старухой, а перед глазами — Фариза. И снова жизнь — в радугу!

— Значит, всего одна была?

— Если б вторую заимел, бабка и вовсе бы убила! Я после Фаризы целый год в себя приходил.

— Послушай, Семен, а с кем ты счастлив был? — спросил Потапов.

— Конечно, со своей старухой! С нею вся жизнь! Дети и внуки! Беды и радости. Не всегда она бабкой была. По молодости красивее во всей Сибири не сыскать. Остальные — на миг. Как звезды на ночь. Чуть рассвело, они растаяли. А моя, как солнышко, всегда над головой. Только теперь на луну похожа стала. Такая же желтая и морщатая. И тоже — на карауле. Только никогда не знаешь, чем огреет. За то и люблю ее! Что и поныне она надо мной — генерал. Не предавала, не бросала и не отвернулась никогда. Верней ее в свете нет. Она, как наказанье, обязательно появится. Потому любовницы на миг, а жены — навсегда…

Потапов, слушая Семена, тихо посмеивался. Многого мог бы добиться этот человек, если б не пресловутая мужская слабость к женскому полу. Ох и горел он на ней! Ох и влетало ему! Но однажды именно это качество Семена здорово выручило всех.

Узнали чекисты, в каком из домов спрятана большая партия героина.

По сведениям, хозяин дома торговал наркотиками не первый год и нажил целое состояние. К нему в дом входил далеко не каждый. Лишь те, кому доверял. А и попасть туда было мудрено. Дом огорожен высоченным глухим забором. Его не перелезть, сквозь него ничего не увидишь. Сам хозяин из дома почти не выходил. Тяжеленную калитку открывал двухметровый верзила, который рассматривал каждого пришедшего через узкую щель. Незнакомым, случайным здесь не открывали. Никто не мог войти в дом без согласия хозяина А уж об обыске и говорить было нечего. В доме том, по слухам, человеку несведущему заблудиться было просто.

Поговаривали в городе, что не всякий вошедший в дом вышел оттуда. Случалось, люди будто исчезали там.

Конечно, чекисты понимали, что слухи преувеличены. Но, несмотря на все усилия, проникнуть им в дом никак не удавалось. Что только ни придумывали, все ухищрения чекистов разбивались о неприступный забор, из-за которого виднелась вдали крыша дома.

Пытались проникнуть под видом почтальонов, газовщиков и сантехников, инспекторов пожнадзора и экологов, даже наркоманом прикидывался Армен. Никто не смог войти в калитку.

И вот тогда вызвался понаблюдать за домом сибиряк. Вскоре Семен приметил женщину, приходившую в дом ранним утром и покидавшую его уже затемно. Семен смекнул, что баба не живет здесь, а только работает. Ей, едва она появлялась, тут же открывали калитку. Раза два или три ей помогали донести тяжелые сумки две женщины. И сибиряк понял, что баба эта работает здесь кухаркой или прачкой.

Сибиряк проследил за нею. Пару раз увязался. Наговорил перепуганной кучу комплиментов, удивив ее до немоты. Она и по молодости не слышала о себе таких восторженных слов. Старый муж, куча детей, заботы о семье, тяжелая работа — давно сдули с нее все, что имела по молодости. Муж даже в первые дни совместной жизни не баловал ласковыми словами. А тут на пятом десятке стала персиком, солнышком, звездочкой, черешней. И баба растаяла. Поверила в то, во что хотелось верить.

А уже через две недели провела его в дом под видом помощника, загруженного тяжеленными сумками, сетками. Еще через неделю верзила-охранник привык к сибиряку и впускал его даже одного.

Вот так однажды и угостил сторожа Семен домашним вином. Когда тот проснулся, обыск дома уже закончился. Информация оказалась очень верной…

— Завтра в Москве будем! Слышите? Сосед! Ну и засоня наш попутчик! — смеялся старик, радуясь, что скоро он станет жить в кругу семьи, среди своих. И ночи перестанут длиться бесконечно. О нем будут заботиться, он станет самым нужным своим внукам. Он едет домой…

— Послушай, сынок! Служивый! Иль ты опять спишь?

— Нет. Я не сплю. Душа отогревается. Скоро своих увижу. Жену, дочку, сына. Три месяца в разлуке с ними жил. Как это трудно…

— Э-э, сынок! Пока у меня была семья, сыновья, Ламара, одолевали заботы. Ни минуты отдыха не имел. Все мечтал в отпуск на родину съездить, отдохнуть. А теперь понимаю, что это были самые счастливые годы моей жизни. Я был нужен и любим. Я жил. Но понял все, когда остался один. Не о ком стало заботиться. И обо мне никто не печалится. Дом враз могилой показался. Слишком большой для одного. И все, что делал, строил, опустело. И руки враз ослабли. Жизнь не стала нужной. Так бы и помер, если б не сын. Дорожи семьей, сынок! Не оставляй их надолго одних. Потом всякую минуту рад станешь вернуть, да не сможешь…

— Нет! Хватит разлук! Больше никуда от своих. Буду жить, как все люди! — думал Потапов.

Друзья и сослуживцы всегда считали его заводным, упрямым. И нередко отговаривали от опасных заданий.

— Зачем головой рискуешь? Ведь у тебя, как и у всех, — жизнь одна… Пусть с этим справится милиция или погранотряд. Не подставляй свою голову под пули. К чему это тебе, ведь и звание, и должность имеешь хорошие. Спокойно до пенсии живи…

— Мне до пенсии еще полжизни надо прожить! С чего в тираж списываете?

— Детей своих жалей. Им ты и через двадцать лет нужен будешь. Все рискуем, но не столь дерзко. Ты словно самой смерти вызов бросаешь. Играешь с нею в догонялки.

— Да хватит отпевать загодя! У всякого своя судьба! От нее не уйдешь!

— Пока тебя проносит на виражах! А может судьба бережет. Выиграл ты у нее везенье! Но смотри — случаются проколы. Береги себя. Не горячись.

Александр лишь посмеивался, считая сослуживцев уж слишком осторожными.

— Азартный ты человек, Сашка! Ведь не карьерист. Равнодушен к благодарностям, похвалам: Даже деньги тебя не слишком интересуют. А ради чего ты тогда усердствуешь на работе? — спросил Потапова Армен.

— Ты, как классная дама, задаешь вопросы! Ну а сам себе что ответишь?

— Я — другое дело! Я — не ты. У меня есть свои планы.

— Какие?

— Я, Саша, имею свои человечьи слабости. Немножко тщеславен, честолюбив. Люблю хорошо поесть. Ну и работа почетная, романтическая. Я тоже рискую. Но в меру.

— А где она — эта мера? Кто определил или отмерил ее каждому из нас? По-моему, опасности чаще подстерегают осторожных, — не согласился Потапов.

— Это верно! Вот я когда начал работать чекистом, вместе со мной пришел в органы и Колька Стриженов. Он из Морфлота, враз после армейки. Ну все посчитали, что парень — огонь! Раз он флотский, значит прошел огни и воды. Да хрен в зубы! Он, паразит, всегда и во всем искал широкую спину, за какую можно с потрохами спрятаться. И всегда он сзади всех трусил. Чуть сложней задание, он тут же заболеет. Мучились три года. А потом узнали, что он всю службу в коках канал. Во, зараза! Он всякий свой шаг обдумывал. Жизнюшку и драгоценное здоровьичко берег. Нам он так надоел, не знали, как избавиться. Он на задание — в хвосте. Как благодарить нас начальство придет, матрос впереди всех. И глазами начальство жрет. Подтрунивали над ним. Трусом в глаза называли. А ему хоть бы что! Так вот. и угодил он с нами на задание.

Террористов надо было взять. Угонщиков самолета. Они почти сотню пассажиров удерживали. Спецназов тогда еще не было. Ну мы эти операции проводили. Не знал, чем они для кого закончатся, — умолк Артем. — Нас вертолетом высадили неподалеку от посадочной полосы, где тот самолет стоял. Угонщики требовали заправку, деньги и возможность вылета за рубеж без помех. Иначе грозили всех пассажиров пострелять. Мы и рванули к пиратам. Прямо в лобовую. Похватали троих. А двое решили смыться через багажное отделение. Открыли двери, а внизу наш кок стоит. Ждет, чем операция кончится. В самолет не сунулся. Ну а те двое приняли его за страховку. Вроде мы Кольку специально на этот случай оставили. И тут же в лоб ему влепили. Уйти им не привелось. Взяли живьем. Правда, нога прострелили. А вот матроса уже не спасли. Уж очень осторожным был, — усмехнулся Артем криво. И сказал тихо: — Настоящие мужики, может, и живут иногда немного, зато памятно. А от смерти никто не уйдет. Она рано иль поздно каждого достанет… Рискуем все. Потому один раз умрем. Зато осторожные — всю жизнь дохнут…

— Это ты обо мне? — удивился Артем.

— Да брось! У тебя кровь горячая. Ты хоть обдумать успевай, а то у тебя и на это времени нет.

Александр, работая в органах, знал, что среди сослуживцев встречаются всякие люди. Не каждому можно доверять, даже если проработали вместе не один год.

Подводили и его. Потапов особо болезненно переносил разочарования в людях.

Глава 2. ВОСПОМИНАНИЯ

С Петькой Щелоковым Сашка учился в академии. Были ровесниками, однокурсниками, жили в одной комнате. Оба имели семьи, детей. Вот только увлечения были разными. Потапов, едва удавалась свободная минута, читал книги. Ими вся тумбочка была забита. Когда случалось плохое настроение, слушал классическую музыку.

Петька в этом был прямой противоположностью. Чуть высвободилась минута — галопом по бабам, на танцульки. Либо такую музыку слушал, что в соседних комнатах от смеха стены дрожали.

— Ну что ты киснешь, Сань? Пошли прошвырнемся! К девкам завернем на огонек! Ты, как будущий чекист, обязан знать всю подноготную не только в теории, а и на практике. Никакими знаниями нельзя гнушаться. Да и погодка располагающая! Пошли!

— Нет. Я не пойду. Мне надо написать Люсе!

— Ох, Люся! Да куда она денется! С нею вся жизнь впереди. Но и по сторонам не забывай прихватывать! Отошла баба на десяток метров от дома — хватай ее, она уже дикая!

— Я однолюб, Петька! В петухах не состоял. Сам не изменяю и простить такое не смогу.

— Изменяют, когда уходят из семьи. А приголубить какую-нибудь бабочку на ночь — сделать благое дело, освежить мужскую плоть, чтоб до старости играла.

— А заразу зацепишь?

— Вылечусь! Ее, кстати, и в бане подхватить можно, без баб! Но ведь обидно! Я не понимаю тебя! Ну как можно жить вот так? Монах ты? Или не все в порядке у тебя по мужской части? — удивлялся Щелоков.

— Тебя что беспокоит? У меня все в порядке! А вот ты!.. Не по душе мне такие люди! Кто способен изменить жене, предать детей, тот и в дружбе ненадежен. Нет стержня и стопоров. Значит, совести тоже, — не взыщи… Не хотел бы я вместе с тобой работать! — выпалил Потапов.

— Торопишься с выводами. Я, сколько себя помню, никого не подвел. И друзья на меня не обижались. Их у меня полно. Мне и жить, и работать будет легко. Потому что никогда не был моралистом, как ты. Живешь, как в пробирке. А ведь тебе работать придется не счетоводом в бухгалтерии. Надо познавать жизнь, мир, людей! Трогать их, пропускать через руки и душу. Опыта набираться. Я вот уже знаю, куда и кем меня распределят. А ты так и засохнешь в старлеях со своим характером! Да! Я не держусь за Танькину юбку! Если уйдет, на второй день другую приведу и не стану комплексовать, делать из мелочи проблему! Жизнь одна отпущена! И я не собираюсь сунуть ее под хвост какой-то бабе, пусть она и жена. Посвятить себя только ей не в моей натуре! И не отчитывай меня, моралист! Всяк по-своему живет!

Петька ушел, хлопнув дверью.

Сашка не обратил тогда серьезного внимания на слова однокашника. А в личной жизни многие отличались непомерным темпераментом. Одни делали все скрытно, другие, не считая это зазорным, в открытую флиртовали.

— Ну и что из того? Не буду ж по ночам рукоблудничать под одеялом. Лучше зажму в углу бабенку! Живую! Ее и свою природу потешу! — слышал Потапов от курсантов, большинство из них были женаты.

— Подло жлобом жить! Зажиматься для «мальчишника» на склянку! А бабы, что сигарета — покурил и выбросил…

Постепенно Александр уже не обращал внимания на «козлиную болезнь» Петра Щелокова. Тот тоже отстал. Не приглашал Сашку к бабам. И они постепенно стерпелись, а потом и привыкли друг к другу.

Потапов знал, что Петькина мать, работая бухгалтером в Магадане, получала хорошую пенсию и ежемесячно помогала сыну. Присылала ему деньги сестра, работавшая на хорошей должности. Не оставляли его без помощи и тесть с тещей — зажиточные, деловые люди. Петька, получая со всех сторон, ни в чем себе не отказывал. Одевался с иголочки. Курил хорошие сигареты. В его тумбочке всегда имелся коньяк, сервелат, не то что у Потапова — сплошные книги.

Иногда он назойливо приглашал за стол Сашку. Старательно обходил в разговоре скользкие темы, какие не терпел Потапов.

Щелоков был очень общительным человеком. Он не терпел одиночества, скуки. Там, где появлялся Петр, всегда гремел смех от скабрезных анекдотов и сальных тем, рассказываемых с мельчайшими подробностями. Уж на что тертые жили в общежитии парни, а и те не раз говорили после услышанного:

— Ты, Петька, своей смертью не кончишься! Пришибут тебя бабы, разорвут в клочья на талисманы. А Таня знаешь какой памятник поставит на твоей могиле? Гранитный фаллос! Чтоб все покойники знали, что за козел тут с ними приморился!

— Да брешет он все! Ну какая девка к нему на шею сама повиснет? Ростом — шибздик, толстый на все места! Задница, как у бабы! Глаза косые и нос кривой! Она ж его в рожу увидит, обделается по уши!

— Между прочим, моя Татьяна не хуже твоей жены! Пусть я и косой, и кривоносый — это не по пьянке, не от роду такой — футболистом был! Получил травму на соревнованиях. Зато мозги в порядке остались. И все прочее. А тебе, при твоей «выставке», жена рога наставила! Кто из нас после того кретин? — язвил Щелоков.

Может, и прогнали бы его из комнаты ребята. Да не решались. Случалось многим из них обращаться к Петьке, чтоб одолжил денег.

Тот давал. Но… Забирал всегда с процентами. Пусть и небольшими они были, но все же…

Потапов никогда не брал денег в долг. Хотя Петька не раз предлагал, видя, что Сашка перешел на самые дешевые сигареты «Астра». Сашка не любил долгов и старался их избегать. Если сам не имел возможности угостить, никогда не принимал угощения, боясь впасть в обязанность. Он берег свое имя и дорожил им.

Были у Потапова свои друзья среди курсантов. К их числу Петра не относил. Тот был слишком взбалмошным, несерьезным, прямая противоположность Александру. Как говорил Потапов, Щелокову до чекиста долго зреть.

Когда до окончания академии остался последний год, у Петра внезапно умерла мать. Щелоков отсутствовал две недели. Ездил на похороны. Вернулся в общежитие притихшим, мрачным, осунувшимся. Его никто не узнавал. Он больше не заводил дурацкую музыку, не рассказывал анекдоты. Ни с кем не шутил. Старался избегать общения. На вопросы отвечал коротко, хмуро. Он все свободное время лежал на койке, повернувшись ко всем спиной. Его ничто не интересовало и не радовало.

Никаких пижонистых костюмов не надевал человек. Даже бриться забывал. Часто сидел, уставясь в одну точку, молча, не видя и не слыша никого вокруг.

Потапову было жаль Петра. И как-то после занятий решил растормошить его, отвлечь, чтобы тот не зациклился на своей беде.

— В шахматы сыграем? — предложил Щелокову.

— Я не умею.

— А в шашки?

— Не тот настрой…

— Послушай, Петь, а кем твой отец был? — спросил Сашка, решив хоть как-то встряхнуть Петра.

— Пройдохой он был! Последним козлом и негодяем! Потому мы без него жили! Сами! Мать вырастила.

— Ты-то его знаешь? Когда в последний раз виделся?

— Идет он, сволочь, знаешь куда? Если б я его увидел, своими кулаками зубы ему посчитал! — хотел отвернуться.

— Отчего ты так зол на него?

— Еще бы! Он, паскудник, все из дома тащил. Мы думали, что пропивает. А он к своей потаскухе все волок. Потом и сам к ней смотался. Насовсем. Сеструхе десять лет было. Мне — пять. Вот и посуди, каково выжить втроем на зарплату бухгалтера в семьдесят шесть рублей? Чуть с голоду не сдохли! Этот падлюка едва смылся, тут же уехал со своею сучкой в другой город. От алиментов. Мать и не думала в суд на прохвоста подавать. Разработали мы участок за городом. Посадили картошку и все остальное. К зиме у нас своих харчей поприбавилось. Полегче стало. А тут сеструха решила матери помочь. В уборщицы взяли. И потянула. Так-то вот и жили. А в десять лет я в футбол стал играть. В пятнадцать меня приметили, когда уже в техникуме учился. Взяли в профессионалы. Тут и вовсе полегчало. Сестра в институте училась — на вечернем. Я в техникуме — тоже на вечернем отделении. А в спорте везучим оказался. Лучшим нападающим. Появилась известность, деньги, уваженье. Нам даже квартиру дали — трехкомнатную. В ней теперь сестра живет. Я думал, что всю жизнь так проживу — в деньгах и славе. Да хрен в зубы! Судьба подножку поставила… — вздохнул Петька и отвернулся к окну.

— А что помешало? — спросил Потапов.

— Травма! Во время матча! Кинул меня киевский нападающий. Через голову. Я и расписался… Еле выжил. Полгода в гипсе. Кое-как встал. Думали, что дураком буду, но пронесло. Встал на ноги, начал заниматься. И через год уже в армию взяли. В погранвойска. Служил неподалеку от дома. Всего в тридцати километрах. Пошли как-то с ребятами на танцульки. Там со своею познакомился. Через месяц поженились. Вот так-то в армии отцом стал. А когда демобилизовался — дочь родилась. Но мои враз настояли, чтобы я в Дзержинку поступал. И первой — Танюха! Не гляди, что двое детей на руках, сама на последнем курсе института — о моем будущем заботилась. Заставила поступить сюда. Уговорила, убедила. Да и мать с сестрой, и теща с тестем — все в один голос…

— Сам не хотел?

— Да как тебе сказать? Хотел устроиться на работу по специальности. Ведь я политехнический техникум закончил. Семью хотел сам кормить. Но мои решили иначе. Мол, пока молод, есть возможность — учись. Мы поможем и тебе, и Татьяне, и детям. А тут и жена диплом защитила. Работать пошла…

— Тебе тоже последний год остался. Распределят ближе к дому. К своим.

— Все так. Но, знаешь, пока жила моя мать, мне все казалось безоблачным. Вроде и я не старею, все тем же мальчишкой остаюсь. И так будет всегда. Да видишь как? Не стало ее… Выходит, потери неминуемы. Я думал, что меня они никогда не коснутся. А мать, как сестра сказала, весь последний год болела. Но запретила мне о том писать. Чтоб не сорвался, не бросил, не погубил свое будущее. Она боялась за меня. И все хотела увидеть ставшим крепко на свои ноги. Да не повезло ей. А мне… Хоть вой от стыда! Я тут по блядям таскался. А сестра из-за меня любимому человеку отказала. Чтоб дать возможность закончить училище. Когда мать умирала, попросила ее об этом. Та слово дала. Когда узнал, чуть с ума не сошел. Сестре уже за тридцать. Она из-за меня от собственной семьи отказалась. Как мне ей в глаза смотреть?

— Откажись от ее помощи. Сократи свои расходы…

— Теперь — конечно. Но время упущено… Не все вернуть удается, — сказал с горечью Петр.

— Знаешь, мне никто не помогал. Никогда, ни одним рублем. Случалось, не жравши оставался. Но ни родню, ни друзей не тряс. Мужика в себе уважал. Это и на будущее нужно, для работы, чтоб в трудную минуту не поплатиться совестью… Думаешь, мне не хотелось одеться хорошо, поесть посытнее? Я тоже человек. Но завтра я уже буду не курсантом. И если сегодня не сумею себя обуздать, в чекистах мне делать нечего. Значит, впустую учился! Зря тратил годы. Все равно выкинут. Рано иль поздно. Это теперь нужно осознать. И самого себя спросить: сумеешь устоять? Ведь с нас спрос особый, — сказал Потапов, глянув на Петьку, тот едва заметно кивнул.

Щелоков и впрямь изменился. У него заметно поубавилось друзей. Он стал появляться в библиотеке и после занятий редко уходил из общежития.

Вместе с Сашкой занимался до утра, учил английский. А к концу года они и вовсе сдружились.

Петька читал Сашке письма из дома, от родных, Потапов не делал секретов из своей жизни. И судьба будто увидела. Их обоих распределили на работу в один город.

Одесса всегда славилась своим весельем, юмором, беззаботными отдыхающими, хитрыми, деловыми горожанами, которые из ничего умели выдавить деньги.

В те годы беззаботность и смех одесситов поубавились, подвяли. Отдыхающие не приезжали, доходы горожан резко сократились. И все они были озабочены одним: как прокормиться?

Предприимчивость одесситов, ставшая легендой, поражала всякое воображение. Город, как клоака, кишел ворами и воришками всех возрастов и национальностей. Спекулянты и ростовщики, проститутки и воротилы уже не прятались от милиции, орудовали в открытую. Особо много их промышляло в торговом порту, где швартовались зарубежные суда и свои, вернувшиеся из загранки.

Потапову и Щелокову был поручен контроль за грузами, поступающими в морской порт Одессы. Здесь, казалось, сосредоточился весь город, от мала до стара.

Здесь продавалось все… Лишь бы были деньги.

С утра до глубокой ночи не стихали голоса на пирсах и причалах. Даже прилегающие к порту территории были забиты толпами людей. Это и немудрено, когда других возможностей заработать не стало. Порт был кормушкой целого города. А заработок зависел от возможностей и фантазий, каких одесситам не занимать.

Они заранее знали, какое судно подойдет к причалу, когда, откуда и с каким грузом. Знали не понаслышке все экипажи судов и цены на любой товар. Знали спрос на него.

Одессита невозможно было выгнать из порта. Он знал все ходы и лазейки, каждый закоулок, где можно спрятаться и спрятать. Нахальству, назойливости горожан можно было позавидовать. Они умели сбить с толку любого, обвести вокруг пальца самого черта, если увидят в том для себя хоть малейшую выгоду. Все моральные качества сдуло. Никаких тормозов. О совести и достоинстве забыли. Именно здесь, через порт Одессы, проходили всякие сомнительные грузы, просачивались находившиеся в розыске преступники.

Работа в этом порту считалась одной из самых сложных. И поручали ее лишь надежным, неподкупным людям. Не имевшим в Одессе родственников.

Потапов вышел на работу уже на следующий день после приезда. Еще не успел дойти до порта, как десятки горожан хватали его за руки:

— Что хочешь сбыть? Ничего? А девочку надо? Зря! Такие красотки тебя ждут!..

— Эй, мужик! Купи сигары! Настоящие гаванские! Не куришь сигары? Сигареты возьми! Хочешь американские иль французские! Ошалеешь от выбора! Я дешевле всех продаю! А может, у тебя «шмаль» имеется? Угости!

— Валюту имеешь? Ну, баксы! Нет? А чего сюда возник?

— Эй, красавчик! Купи на ночь! — предлагали презервативы.

— Слушай, иди ко мне! Тачку тебе уступлю по дешевке! Импортную! «Феррари»! Летать будешь…

Петька Щелоков продирался следом за Потаповым через толпу. Его тоже задергали. Но Щелоков упрямо шел следом за Сашкой, не останавливаясь ни на минуту.

В этот день они проверили лишь одно греческое судно, доставившее в Одессу фрукты.

Весь день убили. А на что? Вымазались в трюме, как черти. Устали так, что ноги подкашивались. Но ничего не нашли. Хотя это судно было под неусыпным надзором таможни и пограничников. Дурная слава закрепилась за ним во всех портах. Именно этот корабль всегда ждали в Одессе с нетерпением и радовались его приходу, как празднику. Особо местные барыги, скупавшие шмаль оптом.

Правда, нынче экипаж судна целиком поменялся. И капитан спокойно предоставил его под проверку.

На следующий день надо было проверить три судна, вернувшиеся из загранки: два наливника-танкера и одно из Германии.

— Да что они могут привезти? Старую машину, какую прихватили со свалки? — сетовал Петька, возвращаясь с работы вместе с Потаповым.

Сашка, конечно, увидел сетку с апельсинами в руках Щелокова. Знал, что тот взял их на судне. Но тогда язык не повернулся упрекнуть Петра. Знал: у того заболел сын.

Целый месяц работали они в порту без выходных. С раннего утра до поздней ночи без перерыва и перекуров. Каждый день их работы приносил свои результаты.

Вот так обнаружили они партию оружия, хорошо запрятанную в трюме на израильском судне. Получатель — одна из прибалтийских республик.

Автоматы и гранатометы, ружья, пистолеты, все новехонькое, прямо с контейнера. Для чего?

Капитан судна сказал, что ничего не знал о военном грузе, что он не значился в документах. Что это недоразумение… Но… Потапов со Щелоковым не допустили судно к швартовке, увезли капитана на берег. Им вскоре занялись органы.

Находили и наркотики, испанские моряки упрятали их между ящиками спагетти. На судне, отправлявшемся в Германию, оказался давно разыскиваемый угрозыском рецидивист.

На судне, уходившем в турецкий город Трабзон, притаилась кучка девок. Решили подработать в загранке за валюту.

— А что нам делать, если в Одессе на нас спрос упал? Нам тоже жить надо и жрать охота! — осмелела одна из путанок, самая горластая.

— Мы к ним с визитом дружбы и взаимопонимания собрались. Связи между народами укреплять. Какой от нас урон?

— Выпустите нас, мы никому ничего плохого не сделали! — стреляли девки глазами в Петьку. Тот убедил Сашку отпустить бабье.

— Пусть катятся на берег! Пинка бы им еще хорошего! — отвернулся Сашка от девок. Те мигом покинули судно.

Потапов проверял каждое судно тщательно. Все ли привезенное оформлено документами, декларациями. На проверки уходило много времени.

Чекистов уже хорошо знали в порту. Их пытались пригласить в рестораны. Предлагали поговорить по душам в капитанских каютах. Ребята ссылались на занятость, нехватку времени. Слух о них облетел суда и город. Уж как только ни пытались сбить их с толку. На одном из судов для них накрыли стол. Пригласили голоногих девиц в официантки, чтобы обслужили честь по чести. Стол ломился от коньяков и марочных вин. Не поскупился капитан…

Устоять было мудрено.

Петька, как увидел полуголых девок, так и пустил слюни. Ногами затопотал. Вспотел. Глаза у него загорелись.

— Давай на часок присядем! — предложил Потапову, кося по обеим сторонам на улыбающихся приветливых девиц, готовых на все.

— Проходите, дорогие гости! Располагайтесь поудобнее! — взяла под руку Потапова жена капитана.

— Великое вам спасибо за честь, за хлопоты и заботу. В другой раз с радостью воспользуемся вашим приглашеньем. Но сегодня — нет возможности. Работа есть работа! Простите, мадам! — извинился Потапов и потребовал у капитана документы на груз.

Петька отвернулся, громко икая. Он злился на Сашкину несговорчивость. А тот понимал: неспроста им устроили такой прием. И… Не ошибся…

Никто не предполагал, что чекисты не только документы, а и весь груз проверят. Оказалось, капитан решил вывезти за рубеж большую партию цветного металла…

— Все равно он пропадет где-нибудь на пирсе или на складе. Все заводы стоят без заказов. А и вывезти нечем. Нет вагонов. Сгниет, поржавеет груз. Пусть бы хоть в дело пошел. От того всем польза была бы, — обронил Щелоков, вспомнив девку на судне, прижавшуюся к его плечу. Он уже успел ущипнуть ее за задницу. Но… Потапов ожег взглядом:

— Пошли!

Поплелся, оглядываясь, вздыхая…

Вот и теперь. Ну что особенного, сказал правду, а Сашка, будто ему на мозоль наступили, аж задохнулся. Уставился на Петьку, словно черта воочию увидел. И как гаркнет:

— Молчи, подонок! Тебя уже уломали красотки? Эдак ты всю державу по нитке спустишь. Лишь бы тебе хорошо было!

Прикусил язык Щелоков. Но для себя запомнил выпад Сашки. С того дня замкнулся. И все искал возможность работать отдельно от Потапова.

Иногда это удавалось. Но ненадолго. Случилось однажды Александру проверять самоходную баржу, подозрительно курсировавшую от судна к судну по всей акватории береговой линии. Заподозрил Потапов неладное. И хотя не входила эта работа в план сегодняшнего дня, попросил пограничный катер подбросить на борт баржи.

Едва стали подходить, на барже засуетились, заметив приближение пограничников. Попытались вильнуть за борт морозильщика, но сигнал катера об остановке опередил.

Фальшивые доллары сбывала команда баржи среди моряков. Разговор пошел серьезный. И вот тут-то выпалил капитан баржи:

— Ну что тебе от меня надо? Твой напарник давно о том знает. Я ему положняк отдал. На вас обоих. Как он и потребовал. Обещал оставить в покое — за себя и за тебя слово дал. Чего еще надо? Ну нельзя же с меня каждый день навар брать. Я еще сам не имею. А мне «куклы» тоже даром не дают. За всякий стольник полноценным баксовым червонцем даю. Не фаршманутым. А загоняю но двадцатке. Вот и посчитай. Команде тоже жрать надо. Сам хочу иметь навар, да еще вы… — рассказывал капитан опешившему Потапову.

Ох и много усилий потребовалось Сашке, чтобы сдержаться. Не вмазать Петьке прямо при капитане баржи. А как хотелось поддеть на кулак, да так, чтобы к стене прилип.

Щелоков успел получить взятку еще неделю назад. Думал: не узнает Потапов. Не догадается проверить экипаж баржи. Да и в задание им это не поставили. А работы у Сашки и без баржи невпроворот. К тому ж в загранку эта «черепаха» не ходила. Казалось, не имело смысла ее проверять. Сам о том узнал случайно. Вот и накрыл. А деньги, полученные от капитана баржи, целиком домой принес. Потапову не решался сказать. Помнил случай с цветными металлами. Но… Потапов узнал… Петька выдавил жалкую улыбку. И когда капитан баржи был уведен сотрудниками в другой кабинет, Щелоков предложил:

— Давай поговорим спокойно…

— О чем? — сжались кулаки Потапова, Петька заметил.

— Ты не горячись! Недоразуменье получилось. Ну что кипишь? Воспринимай легче…

— Ты из меня взяточника сделал! Вроде я с тобой заодно?! — темнел с лица Сашка, надвигаясь на Щелокова.

— Послушай! Да ведь это Одесса! Здесь все друг друга облапошивают. Ну кому мы урон нанесли? Жулью? Чего за него радеть! Да пусть кувыркаются в своем дерьме. Мы не переделаем их. Да и к чему? Нас мало. А прохвостов целый город!

— Ты зачем сюда приехал?

— Хватит на меня орать! Я тебе не мальчик! Не указывай! Надоело жить лозунгами и призывами! Их жрать не станешь. И жопу не прикроешь. Ну, взял! Что с того? Я не в государственный карман влез! Жулика тряхнул, фарцовщика наказал.

— Паскуда! — загорелись глаза Сашки злыми огнями.

— Я не паскуда! У меня Танька в больнице лежит. Плохо ей. А у меня и на лекарства денег не было. Умрет, как я с двумя малышами управлюсь? Им моей зарплаты только на хлеб хватит. Вот и насмелился. Не с добра…

— Нашел приработок? Ты знал заранее, на что идешь. Уж пусть бы ты брал за себя взятки! Зачем мое имя трепал?

— Не думал, что раскроется, — признался честно.

— Не думал я, что ты так скоро скатишься…

— Замни это дело. Как человека тебя прошу! Ну, прижала меня ситуация. Деньги были нужны срочно. Не для себя. На лекарства…

— Ты на слезы не дави! Пустой номер. Мог мне сказать!

— Да ты сам без гроша сидишь! Я о том знаю.

— Нашел выход?

— А что мне делать оставалось? — развел руками Щелоков.

— Ну, с меня и этого случая хватит по горло. Я с тобою больше работать не стану. А комитету доложу все как есть!

На следующий день Петра Щелокова убрали с работы навсегда. На него было заведено уголовное дело. Дальнейшей судьбой бывшего однокурсника и коллеги Александр Потапов не интересовался…

Но все последующее время старался работать самостоятельно. И до самого Сумгаита не доверял никому.

Немного он проработал в Одессе — не устраивал дотошный чекист портовое да и городское начальство. Что ни день — сплошные неприятности. А скольких отправил на дальняк? Словно вздумал перевоспитать целый город. Но зачем? Ведь жили здесь без него спокойно. Все были довольны друг другом. Умели шутить. Тут же выть заставляет, да еще кого? Одесситов!

Пытались его переубедить, что надо жить, как все, — тихо и спокойно. Себе и другим в радость. Не захотел. Не смог понять. Стал всем поперек горла костью. Вот и задумались, как от него избавиться?

…Налетали на Потапова не раз лихие молодчики. По двое, по трое. Их потом «неотложка» увозила. Умел постоять за себя чекист. Кулаки, что булыжники, имел. Вся портовая шпана их на себе испытала. Второй раз встретиться с ним в потемках ни у кого желания не возникало. Втай даже зауважали его.

Пытались на него налетать сворой. Чтобы смять, растоптать человека. Но и эта затея сорвалась. Самых задиристых заводил каким-то особым чутьем угадал Потапов. Сшиб с ног своими кулаками, другие не решились продолжать знакомство в таком тоне. И разбежались, пока чекист не запомнил в лицо каждого.

Подсылали к нему девок. Самых ярких, соблазнительных красоток. Уж так хотелось поймать хоть на этой слабости и опорочить человека. Тут тоже осечка произошла. Не клюнул…

Уламывали деньгами, предлагали круглые суммы — не принял, даже слушать не захотел.

Приглашали к семейной дружбе с элитой города, с зажиточными, влиятельными людьми — отказался с усмешкой.

Пытались уговорить его жену Люсю, чтобы повлияла на мужа. Но и она не согласилась…

Александр продолжал работать, доставляя головную боль и неприятности не только работникам порта, а и городской верхушке, которая имела от морпорта немалые доходы и считала его своей кормушкой. Их, конечно, устроил бы Петр Щелоков. Но его не стало…

А через несколько месяцев Александра Потапова внезапно вызвали в Москву.

О причине не сказали. Попросили поторопиться. И Потапов вылетел из Одессы уже на следующий день.

В комитете госбезопасности чекиста встретили улыбками. Хвалили за результаты, за стиль работы. А потом предложили:

— Присмотрелись мы к тебе. Молодец! Все выдержал. Хотя мудрено выстоять было. Но там ты теперь наладил работу. Показал, как нужно действовать в разных ситуациях. По твоим стопам молодые пойдут. Им мужать, закаляться надо. А у нас имеется больное место на границе. Да и город не из легких. Одни химкомбинаты строятся. Народ туда поедет разный. А граница — всегда соблазн. Там нужен такой, как ты. Бескомпромиссный и настырный. Кстати, жене твоей работа будет. В городской больнице. Предлагаем тебе Сумгаит. Конечно, подумай. Посоветуйся. Решать тебе. Но… Там ты необходим! На тебя вся надежда…

Вечером Потапов дал согласие. И уже на следующий день, получив новое назначение, улетел в Одессу сдавать дела, перевозить семью на новое место, какого не видел в глаза и ничего о нем не знал..

Люся, услышав о том, не удивилась и не расстроилась. Переезд так переезд. Зато вместе будут. Она надеялась, что в Сумгаите Сашка не станет работать так много, как в Одессе, и будет раньше приходить домой.

Женщины все одинаковы. И даже в неприятном пытаются сыскать или придумать для себя теплинку-сказку, чтоб и самой легче пережить предстоящее.

Александр перевез семью в Сумгаит через неделю. Уезжая из Одессы, никто из Потаповых не пожалел об этом. Не с кем было прощаться. Не о ком и не о чем жалеть. Не прижились, не привыкли, не полюбили город. А потому собрались на новое место спешно.

Смешно, но даже у дочурки, доброй и озорной девчонки, не завелось во дворе друзей и подруг. Ее не раз спрашивала об этом мать:

— Ну почему всегда одна? Ни в школе, ни во дворе ни с кем не дружишь?

— Спроси себя, почему у тебя тоже нет подруг? — улыбалась Аленка.

— Мне некогда. Я работаю. Дома, сама знаешь, тоже забот хватает. Не остается времени на пустую болтовню и никчемные визиты…

— Вот и мне недосуг! Со школы приду — надо Женьку из садика забрать, — указала на брата. — А пока его умоешь, накормишь, переоденешь, уроки пора делать. Едва их выучу, ты приходишь. Надо помочь.

— Могла бы в это время во дворе поиграть с детворой.

— Ты бы их послушала хоть раз. Все какие-то блатные. Послушай как-нибудь, какие песни они поют. Особо про Розу и Софу! А вот Венька, совсем сопляк, в штаны ссытся, а про Шмаровоза во всю глотку поет. И никто во всем дворе его не одернет. Он своего отца козлом зовет. И тот довольный. Говорит: настоящий одессит растет! Лучше научил бы его в туалет ходить!

— Ну а девчонки? С ними почему не дружишь? — удивлялась Люся.

— Мам! Мои ровесницы живут иначе. Они уже в порту подрабатывают…

— Как? — не поняла Люся.

— Обычно! Телом! И меня звали с собой! Обещали научить, как жить надо.

— Не смей с ними разговаривать!

— Тогда не спрашивай! У меня есть друзья. Отец и ты. Других не надо…

Потапов часто ругал себя за то, что мало внимания уделяет семье, детям. Уходил на работу, когда они еще спали. Возвращался, они уже уснули.

Случалось, Аленке очень нужно было поговорить с отцом. Она садилась в кресло возле его кровати. Ждала. Но, не дождавшись, засыпала. Сашка уносил спящую Аленку в постель. Просил прощения у нее, что вернулся поздно, гладил головенку дочурки. Та на следующий день снова ждала…

А однажды, не выдержав, позвонила ему по телефону на работу:

— Пап! Мне можно к тебе на прием записаться? — начала смеясь, да вдруг расплакалась отчаянно.

— Аленушка, успокойся. Прости меня! Сама знаешь, не веду приемы. Но в эти выходные…

— Тебя опять вызовут на работу! Как всегда! Придет какое-то судно. И ты на нем до ночи останешься работать! А я так и состарюсь одна…

Потапову стало и больно, и смешно. В ближайший выходной он, как и обещал, пошел с семьей погулять по городу. Хотелось отдохнуть, побыть с женой, детьми. Люся с Аленкой не отпускали Сашку от себя ни на шаг.

— Пойдем к морю! — предложил всем Сашка.

— Нет! Нет, не надо туда! Я не хочу! Я не люблю море! Оно тебя у нас отнимает всегда! — вцепилась Аленка в рукав рубашки. И не хотела слушать никаких доводов.

— Тебе нравится Одесса? — спросил он жену.

— Ну, где-то надо жить, — пожала плечами Люся.

— А тебе? — повернулся к дочке.

— Мне все нравится, когда мы вместе…

Женьку спрашивать было бессмысленно. Он целыми днями играл со своими машинками и никогда даже из ребячьего любопытства не выглядывал на улицу и во двор. Он, как отец, едва научившись читать, увлекся книгами. Его не угнетало одиночество. Он умел часами играть сам с собой в шахматы либо слушал музыку, тихую, мелодичную.

— Аленка! Кем станешь, когда вырастешь? — спрашивал Потапов дочку.

— Врачом! — отвечала, не задумываясь.

— Почему врачом? Можно что-нибудь поинтереснее выбрать!

— Другое — не хочу! Я уже решила!

— Женька! А ты кем станешь?

— Только не чекистом!

— Вот как? Почему так категорично?

— Не хочу, чтобы мои дети сами по себе росли, когда отец есть, но рядом его никогда не бывает! Я хочу вместе с ними жить всегда!

— А кем станешь?

— Электронщиком! Это новая наука. Современная. К тому же эти специалисты живут спокойно. Не мотаясь по свету. С семьей…

— Ошибаешься, сынок! Если б ты видел, как это новое везде внедряется. И у нас немало электроники. А наладчики, мастера, случается, приезжают издалека, чтобы отремонтировать, наладить, запустить, отрегулировать оборудование. Так что им тоже не приходится сидеть на одном месте. И граница теперь охраняется электроникой, а не только пограничниками с овчарками, как раньше. Вот и тебе все равно ездить придется…

— Нет! Я на заводе устроюсь.

— И оттуда людей командируют…

— А я на гражданский завод пойду! Там не приказывают, как военным. Откажусь от командировки и все! Силой не отправят…

— Это сейчас дороги не любишь. Много ездить пришлось. Когда вырастешь, иначе станешь воспринимать поездки. В них — мир познаешь… Не робей, Женька!

— Да я и не робею. Но не хочу, чтоб мои дети засыпать боялись и бесконечно ждали бы меня, — глянул на отца с укором.

— Не обижайся. Возмужаешь — поймешь.

Но разговор с сыном запал в душу. В Сумгаите старался уделять больше внимания детям.

— Через два часа поезд прибывает в Москву! — услышал Потапов по радио. Прослушал объявления, сводку погоды. Порадовался, что поезд прибудет в удобное время, когда весь транспорт работает.

— Успею добраться! — глянул на часы, прикинув, сколько времени займет путь от железнодорожного вокзала до окраины Москвы, где жил закадычный друг Сашки — Юрка Баргилов. С ним связывали долгие годы дружбы.

Потапов всегда приезжал к нему внезапно. Не звонил, не предупреждал о приезде заранее. Знал: тот, как всегда, будет бесконечно рад встрече.

Юрий Баргилов работал в аппарате комитета безопасности уже не первый год. Он был старше Сашки и по возрасту, и по званию, но никогда не кичился и не подчеркивал этого.

Юрий всегда тепло относился к Потапову. Когда он приезжал, Баргилов усаживал его на диван, поил чаем, кофе, иногда могли выпить. И долгими часами слушал рассказы Сашки, как ему живется и работается.

Юрий слыл молчуном, некоммуникабельным человеком. Но с Сашкой — другое дело… Человек преображался. Весь светился улыбкой и суетился, чтобы накормить, устроить поудобнее.

Сашка знал: Юрку, несколько лет назад оставила жена. Ушла к другому, забрав с собой дочь. Пользуясь отсутствием мужа, прихватила мебель. Будь квартира не ведомственной, и ее бы забрала. И ушла навсегда… С тех пор у Баргилова не было женщин. Он не верил ни одной…

Когда Потапов приехал из Одессы, он тоже ночевал у Баргилова. Тот слушал Сашку до трех ночи. Смеялся и вздрагивал от услышанного:

— Выходит, во все тяжкие пошли, лишь бы тебя обломать? Ну и дела! Нельзя тебя забирать из Одессы! Это очевидно. Не я это решаю! Но ведь и дураку понятно: после твоего отъезда там снова все вернется на круги своя…

— Значит, я и впрямь не нужен!

— Не в тебе дело. Видно, оттуда упросили. Иначе, с чего через несколько месяцев — перевод?

— Знаешь, может, все к лучшему!

— Жаль сил твоих, — вздохнул Баргилов. И, словно вспомнив, обронил: — А Петьку Щелокова я недавно видел. В Подмосковье зацепился. Купил дом с участком. Работают вместе с женой. Все у них в порядке. Он даже счастлив, что не в органах теперь. По своей специальности устроился. Заработок, хвалился, вдвое больше, чем у нас. Радуется, что под суд не попал тогда. И тебе благодарен: мол, помог покой обрести.

— Случайный человек! — обронил тогда Сашка.

— Такие и в аппарате имеются! — буркнул глухо Юрий. И добавил: — Зачем тебя по перифериям швыряют? Не пойму! Проверить тебя? Так одесские результаты все доказали. Может, опасаются? Скорее всего!

Потапов успокоил друга, сказав, что работать в Москве он и не хотел бы…

— Это в старости хорошо сидеть на одном месте. Пока молод — нужно набраться опыта.

— Везде нужны честные люди. Вот это ни годами работы, ни опытом не получишь. Это либо есть, либо нет. А в нашем деле качество — главное!

— В свое время, по юности, казалось, что все люди хорошие. Недостатков замечать не хотелось. Да вот пришлось. От прежнего доверия ничего не осталось, — сознался тогда Потапов.

— Я тоже доверял. Да видишь, что из того получилось? Теперь ни на одну не смотрю.

— Вот это — зря! Женщин одинаковых не бывает. Пригляделся бы! Все ж нужна хозяйка в доме. А то могу из Одессы какую-нибудь прихватить. Там бабы — огонь! Цепкие! Коль приметила — не отвяжется!

— Иль любовницу завел? — ахнул Баргилов.

— Это не для меня! Я Люське своей не изменяю. Хотя возможностей хватало, — усмехнулся Сашка и рассказал: — Стояло на рейде торговое судно. Свое. Вернулось из загранки. Без проверки их к швартовке не допускают. Ну а морякам домой поскорее хотелось. К семьям, детям. У меня, как на грех, — времени в обрез. Помимо еще пароход осмотреть надо. Испанский. Он раньше пришел. А у одесситов нетерпенье. Решили выманить меня от испанцев любыми путями, — рассмеялся Сашка.

— И что отмочили? Свою повариху подбросили в голом виде?

— Нет! Не угадал! Они оригиналами оказались.

— Значит, на абордаж испанцев взяли. И закинули к ним на борт батальон портовых сучонок!

— Нет. Они действительно подошли вплотную к испанскому судну. Стали с левого борта. Пришвартовались. И на всю катушку включили ламбаду. У меня в ушах заломило. Не могу сосредоточиться. Оглушают динамики. Невозможно стало работать. Тут и попросил испанцев, чтоб музыку выключили. Думал, они решили повеселиться. Ну, пошел глянуть: что, откуда? Вижу, испанские моряки куда-то с судна своего исчезли. На проверку забили. Я — на палубу. Глянул, а на одесском судне вся испанская команда и наши под ламбаду танцуют. Увидели меня, за руки, за ноги и поставили среди двух девчат. Они ко мне впритирку. И подбадривают — пляши! А сами отчалили от испанца, но с их моряками уходить стали. Те и не заметили. Азартные, озорные ребята. Ну и наши им спуску не дали. Так плясали, словно где-то в Испании родились. Откуда такие навыки? Меня оттерли к самой рубке, где и не видно, что судно отошло. Словно на карнавале оказался.

— Ты хоть не упустил свое? — смеялся Юрий.

— Знаешь, я тогда впервые растерялся по-настоящему. Ситуация оказалась необычной. Куда ни повернись — улыбки от уха до уха. Все пляшут, хохочут, жмутся друг к другу. Меня затискали те девчата. Пришлось испанцам уступить. Взяли верх одесситы. А девчата и после проверки, когда уже разрешение на швартовку подписал, глазки строили. Мол, давай еще потанцуем! Но уж куда? Я бегом с судна! На что выдержки не занимать, но та ламбада мне долго помниться будет…

— А судно это нормально прошло проверку? — поинтересовался Юрий.

— Чисто! Все по декларации… Сам проверял. Да и команде скрывать было нечего! Просто у кэпа сын родился, пока он был в плаванье. Малыша хотел увидеть поскорее. Вот и пошел на мелкую хитрость, чтобы ускорить встречу.

— А у меня еще смешней получилось. Сел в электричку. Народу, как всегда утром, битком. Еле втиснулся. Не то повернуться, дышать нечем, так сдавили. А мне очки вздумалось протереть. Запотели, ничего и никого, вокруг не вижу. Кое-как выдернул руку, полез в карман за платком, шарю, вдруг слышу: «Нахал!». Не подумал, что это ко мне относится. Но и не пойму, что в руках у меня оказалось, где платок? Не вижу ни хрена. Тут — остановка. Но не моя. Народ как хлынул в двери, я и потерял равновесие. Плюх! И… Прямо на колени. И слышу: «Вначале за грудь хватал, теперь и вовсе на колени сел. Ну и мужики пошли нынче!» Люди в электричке смехом зашлись. Я извиняюсь перед женщиной. А она и говорит: «Я-то думала, что ты с серьезными намерениями!» Тут все мужики за животы похватались. А я — дай бог ноги. От стыда сгорел. Другой электричкой на работу добирался. И теперь боюсь с той женщиной встретиться. Вот так опозорит ни за что на весь город…

… — Уважаемые пассажиры! Через пятнадцать минут наш состав прибывает… — загремел в динамике голос проводника.

— Слава Богу! Приехали домой! Прощай, Кавказ! Уже больше никогда не вернусь к тебе, ни сердцем, ни памятью! — вздохнул старик-попутчик.

— Глаза б его не видели! — буркнул его сын зло. И полез помочь Ирине достать чемоданы. Та смотрела в окно, по щекам покатились крупные слезы.

— Что с вами? — участливо спросил Сашка.

— Не обращайте внимания. Это снова память осечку дала. Сколько времени прошло. А все не верится, что я дома — в России. И никто не назовет нас захватчиками, оккупантами, не станет бомбить и стрелять. Не скажет: вон отсюда! Я дома! Это счастье — самое большое на свете…

— Вот меня встречают! Муж и дочка! — спешно вытерла слезы со щек.

Потапов пропустил ее вперед. Пусть побыстрее забудется прошлое. Ведь и сегодняшней ночью Ирина опять кричала во сне: «Ребята, сюда! Скорее! Там «духи»!» А потом завизжала, застонала и просила невидимых: «Оставьте, прошу вас! Не убивайте! Федя, беги! Я прикрою тебя!»

Потапов проснулся от ее криков. И больше не смог заснуть. Утром, когда Ирина спросила, мешала ли она попутчикам, Потапов ответил не сморгнув:

— Нет. Вы спали спокойно…

Он пощадил Ирину, чтобы та не чувствовала себя неловко. Зачем ей извиняться перед ним и попутчиками? Разве виновата, что выпала ей нелегкая, неженская судьба. Там, где она была, умирали мужчины. Такое и солдатам не забыть. А женщине — до смерти не забудется пережитое…

Поезд слегка дернулся, остановился у платформы. Потапов взялся за чемодан, ступил на перрон. И, пройдя всего несколько шагов, услышал:

— Сашок! Милый! — это была Люся.

— Я узнала, когда ты выехал, и специально приехала в Москву, чтобы встретить! — прижалась к Сашке, как когда-то давным-давно…

— Поехали к Юрке! Переночуем. А завтра пойду в комитет. Узнаю, куда нас распределят. Обещали оставить в России, — сказал задумчиво.

— Я у Баргилова эту ночь была. Он нас ждет.

— Как дети? — глянул Сашка на жену.

— С матерью. Они уже давно сдружились. Бабка — в доме голова!

Через пару часов давки в электричках Потаповы были у Юрия Баргилова.

Пока Люся накрывала на стол, хозяин позвал Сашку в дальнюю комнату, предупредительно закрыв за собою двери.

— Я вот о чем хотел поговорить. В комитете сейчас чистка началась. Кадровая… Понимаешь? Не в самое удачное время приехал. Хотя, может быть, и наоборот. Но выпихнули уже многих. Даже генералов. Ни на звания, ни на стаж не смотрят. На награды внимания не обращают. Если у кого был малейший прокол — вон из органов! Такие вот дела! Интересуются жизнью каждого. По средствам ли живешь? Как обставлена квартира? Имеешь ли дачу, машину?

— Нам с тобой опасаться нечего! У тебя пустые углы, у меня их вовсе нет, — отмахнулся Сашка.

— Прежде всего смотрят на профессиональные качества, на результаты работы. Малейшее — и все! Под задницу гонят! Иным до пенсии оставалось по два-три месяца— выбросили! А других и вовсе… Лишь за то, что родня устроилась в коммерцию! Короче, достаточно малейшего повода. Старых опытных чекистов уже половину повыгоняли. Не просто кадровая чистка, а сокращение штата. И на местах то же творится. Друг на друга фискалят, чтоб самим уцелеть. А с работой теперь ох и трудно. Выкинут, попробуй устройся. Вон со мною Геннадий в одном отделе двенадцать лет, а общего стажа — под тридцать. И знаешь, за что выкинули? Не смог объяснить, за какие средства съездил во Францию. И прожил там три недели… Так вот он нынче еле устроился в охрану коммерческого банка. Иначе пенсии, какую дали в органах, на хлеб не хватит, не только на Францию. Обидно мужику. Ведь всего-то один раз в жизни за рубежом побывал, отцовский дом в деревне продал. Да не поверили.

— Может, повод нашли, чтоб избавиться? — спросил Потапов.

— Но ведь человек всю жизнь на наших глазах работал! Обидно!

— А новых берут? — спросил Потапов.

— За целый месяц только двоих взяли. Но с периферии — своих, на повышение. Передвижка. Зато убрали — не счесть! Вон и Савельева Володьку помели за отказ от командировки. Он и впрямь ехать не мог. Мать на операцию в онкологию только положил. А его на три месяца хотели отправить к черту на кулички. Уперся мужик, объяснительную написал. Даже не глянули, не стали читать. Что творится, ума не приложу! — разводил руками Баргилов.

— Обо мне ничего не слышал?

— Нет. Не просачивается. Пытался через секретаря узнать. Да где там!

— Меня куда-нибудь в глушь заткнут, чтобы глаза не мозолил. Или — в пекло, где мало не покажется. Для меня всегда две крайности, какую выберут — не угадаешь, — вздохнул Сашка с грустью. И, посмотрев на друга, невольно пожалел. — Не переживай. Юрка! Тебя не тронут. Ты весь на ладони.

— Как знать… Другие не хуже меня. А выгнали. Один наш, может слышал, Виктор Татаринов, получил трудовую на руки и покончил с собой… Не стало смысла в жизни. Он нашему делу всего себя отдал… За что вот так с ним обошлись, черт их знает!

— Ну, я на себя руки не наложу, в случае чего — пойду работать по прежним специальностям. Руки и голова на месте. Зато и семья обрадуется, что вместе будем всегда.

— Знаешь, думал я, что тех, кто вернулся из Сумгаита, увольнять не станут. Ведь вы там через ад прошли. Да просчитался… Еще как метут. В благодарность за риск. За то, что ни головы, ни жизни не жалели! Сколько в твоем подчинении ребят было?

— Двенадцать. Вместе со мной.

— Ты один — сотни стоишь! Но сам вдумайся! Ведь не дали мятежу выплеснуться за пределы города. Сдержали, гасили, как могли. Свои головы подставили, скольких спасли! А теперь…

— Не надо кликушествовать, Юрка. Мы просто работали. А уж оценку не нам давать. Без армии, как видишь, не справились. Не сумели предупредить беспорядки. А они — жизни унесли. Вот потому невысоки оценки.

— Самое обидное, что выгоняют без предоставления жилья и другой работы…

— Ладно! Не пропадем! И не в такой переделке уцелел! И это переживу! — отмахнулся Александр и напомнил: — Там Люся! Я ее три месяца не видел! Одну оставили. Неловко, — открыл двери, не пожелав продолжать разговор.

Жена уже давно накрыла на стол. Ждала, когда мужчины переговорят. Раз ушли в другую комнату, значит, от ее ушей подальше. Не стоит им мешать.

До полуночи просидели за столом. Вспоминали общих знакомых, коллег, всякие смешные и грустные случаи.

— Вчера твой Семен уехал в свою Сибирь.

Сашка невольно вздрогнул:

— Неужели и его выгнали?

— Нет. Новое назначение получил, повысили в звании. Ну и насмешил он руководство. Часа два хохот стоял. Стены дрожали.

— Что отмочил? — выдохнул Сашка трудно.

— О его службе в Сумгаите знали по твоим данным. Много не спрашивали. Но кому-то в голову взбрело поинтересоваться, скольких людей он лично спас. Тот давай вспоминать да подсчитывать. Несколько раз сбился. А потом махнул рукой, да и ответил: «До хрена! Одних баб под сотню!», «Что ж ты с таким гаремом делал?» — спросил его наш кадровик. «Всех рассовал, прятал. У себя в доме. У надежных людей. Иных с детьми и стариками — на погранзаставу увел ночью вместе с Потаповым» — «И долго их у себя держали?» — «Да я бы всю жизнь не отказался б от такого малинника. Век такого ухода не знал. Да бабы своей боялся. Она у меня — вечный ефрейтор! Засекет чужих баб в доме, не посмотрит, что вокруг беспорядки, враз покажет, не зря носит фамилию — Суворова. Она из меня такое слепит, азербайджанцы сами из Сумгаита убегут в горы» — «Значит, строгая?» — «Еще бы! Она приехала, когда беспорядки уже закончились. Началось расследование. И на нас, чекистов, начались облавы. Она меня каждую ночь с работы встречала. Хуже чем бандиты, стерегла от греха». Начальство посмеивается. А меня к телефону позвали. Возвращаюсь, слышу, хохот. А Семен выходит из дверей в смущеньи. И говорит:

«Работать умею. А вот с начальством разговаривать — не привык…» Вскоре его позвали. Послали в Тюмень. Там он — у себя дома. Теперь в звании капитана. Радовался, как мальчишка.

— Это справедливо. Семена я хорошо знаю. Чистый человек. Таких, к сожалению, немного.

…Утром друзья поехали в комитет, оставив Люсю дома. Та без слов поняла: переживает Сашка. Да и Юрий неспокоен. Наступают новые времена. Что ждать от них?

Увольняют чекистов. Отправляют из органов за давние промахи, мелкие ошибки и недоработки. Так поняла еще вчера из слов Баргилова. Да и Сашка всю ночь спал беспокойно. Несколько раз вставал, курил. Значит, переживал. Она уже под утро обняла его:

— Не тревожься, Сашок! Поедем к маме на Украину. Там устроимся. Будем работать. Руки на месте. Без крыши и хлеба не останемся. Не переживай!

— Я тебе позвоню, как только что-то прояснится! — пообещал жене уходя. Та улыбалась так светло и чисто, что Сашке с трудом пришлось заставить себя пойти к двери.

— Сашок! Я люблю тебя! — сказала она уже в спину, звонко. Он оглянулся… шагнул через порог, сказав тихое:

— Жди…

В комитете уже знали о приезде Потапова. Потому приема не пришлось долго ждать. Доклад Александра об обстановке в Сумгаите был выслушан внимательно.

Ему были заданы вопросы, ответы на них знал только сам Потапов.

— Трудно вам пришлось. А тут еще и обстановка осложнилась тем, что закавказские республики решили выйти из состава Союза, требуют самостоятельности, вывода войск. Короче, решили жить сами. А значит, обратно возвращать вас не будем. Но опыт, полученный в Сумгаите, всегда и везде нужен. Работать будете в России! Никаких национальных республик! У вас уже неплохой стаж и опыт. Можно доверить работу уже посложнее прежней. И не в заштатном городишке, а в сердце России наводить порядок будем. У себя дома! Кстати, вчера я подписал приказ о присвоении вам очередного звания — полковника! На новом месте будет проще еще и потому, что мы всегда рядом. Поможем и поддержим. Там и с жильем устроитесь. Будет работа для жены. Но… Хочу предупредить заранее: обстановка у нас очень сложная. И работу вам поручаем самую ответственную. Раньше никто представления не имел, как расцветет в России экономическая преступность. Она бьет по карману государства, по престижу. Иные города уже захлестнули рэкетиры, киллеры, вымогатели и деляги. Вам придется пробыть в Москве месяц, чтобы подготовиться к предстоящей работе, знать круг своих обязанностей. Вы пройдете кратковременную подготовку здесь. Времени у вас мало. К сожалению, так случается часто, но опыт наберете на месте — в работе. За это время для вашей семьи подготовят жилье.

— Все понятно! Я могу идти?

— Хочу предупредить вас, Александр, уж извините за неофициальное обращение, что сегодняшние преступники — не вчерашние. Они много жестче, опытнее, изворотливее и коварнее. Они отлично вооружены. Зачастую очень богаты. Имеют не только иномарки, но и охрану. А главное — умело используют киллеров… Знаете, это наемные убийцы… Они уже убили некоторых наших ребят. К сожалению, не все убийцы сегодня пойманы. Большинству все же удалось скрыться… Я к чему говорю? В городе, где вам придется работать, орудуют подобные молодчики! Целые банды. Убивают конкурентов, неугодных, иногда— друг друга. Будьте осмотрительны. Не хочется вами рисковать. Но кто, кроме вас, справится с таким заданием?

Сашка кивнул головой:

— Понял!

— Вы, Потапов, рисковый человек! Любите доводить все до конца самостоятельно, не обращаясь за помощью ни к кому. Оставьте эту привычку. Ибо в одиночку легко лишь умирать. А я не хочу, чтобы вы погибли! Для нас каждый чекист дорог. Особо такой! — положил руку на плечо Сашке генерал. И продолжил: — В молодости, в вашем возрасте, я тоже был смел до крайнего. Но и на меня нашлась пуля. Еле выжил. А мог и умереть. У меня тогда тоже двое детей росли. Как-то забылся на секунду. Поплатился дорого. С тех пор не смелость — разумные решения предпочитаю. Хотя… О чем сейчас говорить? На месте сориентируетесь. А ситуации — всякую наперед не просчитаешь…

— Это верно, — выдохнул Сашка вставая.

— Я полагаюсь на здравый смысл и разумный подход к решению каждого задания. Они могут быть одинаковы по сути. А каждое потребует индивидуального подхода! Что ж! Успехов вам на новом месте! — пожелал генерал.

— Люся! Я скоро буду! Еду домой! — позвонил жене, как и обещал. Та по тону, по голосу поняла, что у мужа все в порядке.

— А чем ты будешь заниматься в Орле? Что тебе поручили? — спросила Люся, как только прошел миг первой радости. И с тревогой вгляделась в лицо.

— Город спокойный, тихий. Нет того разгула, как на Кавказе…

— Если так, зачем бы тебя посылали? В спокойное место едут старики, кому до пенсии считанные месяцы остались. Нам о таком не помечтать…

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Думаю, можно ли туда с собой детей взять или лучше пусть поживут у мамы?

— Нет! Только вместе! Я сам буду растить своих детей! — заупрямился Потапов. И рассказал Люсе, что в Орле для них готовят квартиру, а ей уже есть работа в областной больнице по специальности. Дети в школу пойдут. Кстати, Аленка обрадуется! Мединститут есть! И не один! С хорошей репутацией, базой, прекрасные преподаватели.

— Что ж! Поедем к рысакам! — смеялась Люся, видя, что муж спокоен. Но вскоре удивилась. Месяц в Москве на подготовку? Тебе? И это после Сумгаита?

Женщина ничего больше не сказала, но по душе, по всему телу мурашки побежали, будто кто-то безжалостный окатил ее ледяной водой из бездонной бочки. А тут еще Баргилов, вернувшись вечером с работы, узнал о новом назначении и нахмурился. От ужина отказался:

— Там двоих наших ребят киллеры угробили! — забыл о Люсе. Та побледнела.

— Так и в Сумгаите могли убить. Да и в Одессе. Вон у вас, в Москве, среди белого дня убивают.

— Это ворюги меж собой разборки устраивают! — отмахнулся Юрий.

— Какие ворюги? Целую семью в квартире вырезали, а потом сожгли. Там двое малолетних детей…

— Сейчас везде одинаково!

— Вот и я говорю. Можно на войне уцелеть, а ночью, в городе, в люк попасть! И там кончиться! Без врагов и посторонней помощи.

— Это ты верно сказал! И все же об Орле кое-что знать должен! Народ там тяжелый, злой!

— Везде есть свои гении и подонки. Как говорят на Кавказе, нет города без собаки! В Орле, насколько я знаю, все известные писатели родились. Тринадцать из них — с мировой известностью! Развита там промышленность, сельское хозяйство!

— Потому славится испокон веку эта земля недородами, а жизнь — голодухой! — вставил Юрий мрачно. И добавил: — Не зря их, орловских, еще и дубинниками лают. У них из-за засухи голод был. Видно, разум помутился у мужиков. Они с дубинками за солнцем гонялись. Чтоб прогнать…

— Это давно было!

— Верно! Теперь там вместо дубинок наганы, пистолеты, автоматы заимели. Уже не за солнцем, за конкретными людьми ходят…

— В Орле двоих убрали. А в Москве? Каждый день убивают. Стариков — в их квартирах, чтобы жильем завладеть. Целую кампанию развернули. Сегодня о том услышал. В метро, — уводил Сашка Баргилова на другую тему, решил пощадить жену.

Баргилов понял:

— В Москве и мы, и милиция, и спецназ. А там — в Орле? У нас каждый случай на счету. На местах такие сведения стараются замять, чтобы не выглядеть среди других чертовой колыбелью. Вот и посуди, что хуже.

— В Москве «малины» в открытую свои разборки делают. Среди бела дня. Милиция даже пальцем не шевелит. Откуда-то взялись новые русские. Эти тоже не отстают от бандюг. И тоже — расправы… У всех оружия больше, чем на войне у солдат. Никто не проверяет даже документы на него. Законное или нет? В Орле, насколько знаю, бандитизм, рэкет не расцвели столь махрово. Как и во всех провинциальных городах…

— Коли так считаешь, дай тебе Бог удачи! — пожелал Баргилов.

Потапов целый месяц изучал новое для него дело. Общался с теми сотрудниками, кто успел столкнуться с рэкетирами, киллерами, знал их методы не понаслышке.

Вот тогда он и познакомился с Вадимом Соколовым, с ним ему предстояло работать в Орле.

Их представили друг другу. Вадим подал руку. Улыбнулся открыто, по-мальчишечьи озорно. И предложил пообщаться.

Глава 3. ЗНАКОМСТВО

Сашка тут же принял это предложение. И многое узнал на будущее.

Вадим родился в Орле. Знал город лучше своей квартиры. Каждую улицу и проулок, всякий дом, многих горожан, их судьбы, род занятий.

В органах безопасности проработал несколько лет. Был ровесником Потапова. И стаж, и звание у них были одинаковыми.

— Расскажи об обстановке в городе, о самом Орле! Ведь я никогда там не был. Ты его насквозь знаешь. Просвети! — попросил Сашка Вадима.

Они говорили до вечера. А на следующий день условились встретиться за городом, ведь предстоял выходной. Вот там решили познакомиться основательнее, как будущие коллеги, мужчины. Ведь впереди — совместная работа. Кем они станут друг другу — друзьями или просто попутчиками на какое-то время?

В небольшом номере гостиницы, где была назначена неофициальная встреча, Потапов ждал Соколова. Тот по своему обыкновению запоздал. У него и в выходной находилась прорва дел, какие едва успевал довести до завершения.

Вадим сразу приметил полную пепельницу окурков перед Сашкой. Понял: ждал долго, злился. И объяснил причину опоздания:

— Знакомому надо было помочь. Остался в Москве без документов и денег. В Орел не на что было вернуться.

— Уладил? Помог?

— Конечно! Все на месте. Отправил его домой. Все ж информатор. Он ко мне приезжал. А тут обокрали. Сам понимаешь — не вмешаться нельзя…

Сашка враз забыл об опоздании Соколова, простил неточность.

— Видишь ли, об Орле слухи всякие ходят. Но, как всегда, многое преувеличено в них. Конечно, нельзя сбрасывать со счета то, что рядом — Тула! Город оружейников! Там — традиции крепкие. Они не обходят вниманием и нас, своих ближайших соседей. Опять же, снабжают не только Орел. Никого не обижают из тех, кто платит. Правду сказать, сегодняшние рэкетиры и киллеры отдают предпочтение зарубежному оружию. И в Орле имеется — израильское, японское, американское и немецкое. Как просачивается, кто привозит — нам уже известно. Знаем, почем что. Но… Прикроем одну лазейку, возникает новый десяток. Выгодный бизнес! Теперь им даже бабы промышляют.

— Ого! — изумился Потапов.

— А что? Жрать всем охота! А деньги не пахнут. Знают, что на них подозрений меньше, чем на мужиков. Вот и промышляют! А знаешь, как нарвались? — улыбнулся Вадим загадочно и рассказал: — Притон тот мы давно знали…

Сашка рассмеялся.

— Да нет! Не были в клиентах! Следили, потому что знали посетителей. Среди них были всякие.

— А как следили?

— Свои люди там имелись. Как всегда. Вышибалы. Без них ни один бардак не дышит. Тут же приперло. Двое ребят ко мне пришли. Из бывших афганцев. Попросили с работой им помочь. Слава Богу, пронесло их от увечий и ранений. Поговорили с ними по душам. Обговорили все. Те и внедрились. Информацию давали исправно, точную. Сам понимаешь, кто в бардаке может быть постоянным клиентом. Вот и заинтересовались каждым…

— Опасно. Могли засветить информаторов, — качнул головой Сашка.

— Ничуть… Это мы всегда помнили и берегли своих от проколов. Там в бандершах была известная всему Орлу Софка. Она еще по молодости лихой была. С нею весь город переспал не по одному кругу. Эта баба разве только дворовым псам не давала. Никем не брезговала! Пила — наравне с мужиками. Но с годами состарилась. И спрос на нее упал. Вот тут-то она и сколотила притон, собрав с десяток потаскушек, какие еще имели товарный вид. Пригрела. И завела клиентуру. Постепенно к ней снова весь город потянулся.

— А почему не прикрыли сразу?

— Зачем? Наоборот! Мы узнавали через ребят вышибал много ценного. Самим такую информацию добывать пришлось бы сложнее и дольше.

— А как Софка взяла ребят?

— Вынуждена была. Не с добра! Клиенты ей всякие попадались. Иные расплачиваться не хотели. Другие приходили, чтоб путанок измолотить. Случалось, бабы налетали, чтоб своих благоверных из притона выковырнуть. Своими силами со всеми не справиться. А тут наши… Под видом клиентов. Разговорились за бутылкой по-теплому. Посочувствовали. Пожалели баб. А тут по чистой случайности ввалились трое. Девок изметелить. За деньги, какие те у них ночью увели сверх оплаты. Наши ребята и показали класс… Вбили в головы, что с бабочек сдачи не требуют… Софка увидела, как быстро и красиво разделались с посетителями, предложила ребятам остаться. Еще бы! Раньше после таких визитов ее потаскушки по три недели ни одного клиента принять не могли. Здесь — без единой царапины все обошлось.

— Деловой стала? Переквалифицировалась? — смеялся Потапов.

— Так ведь понравилось ей есть и пить от пуза. При этом — сама не мята. С годами пыл угас. Других инструктировала. Вроде наставницы в притоне. Обучала молодых, как клиентуру ублажать и облапошивать. Правда, возникали у нее свои сложности с милицией. Но тут Софка откупалась. Где наличкой, где натурой девки расплачивались… А там и мы ретивых пригасили. Объяснили популярно, почему на этот притон без согласовки с нами не стоит наскакивать слишком часто. Не надо клиентов отпугивать. Особо тех, за кем следили.

— Тонко просчитали, — похвалил Сашка.

— И повадились туда двое братьев. Вот они нас нынче больше всех интересуют. Видимо, знакомства с ними и тебе не миновать… Подозрений много. Правда, доказательств пока нет никаких, — вздохнул Соколов.

— А в чем подозреваешь?

— Во всех смертных грехах! И главное — в убийствах. Всей душой чувствую, что оба в крови по горло. Киллеры. Но пока ни одной улики и никаких доказательств. Умело прячут концы…

— В притоне что им надо? Рэкетирствуют?

— В том-то и дело — нет! Если б так, была бы зацепа. Давно бы их взяли. Туда они ходят, как все. Только чаще остальных.

— Холостяки?

— В том-то и дело, что у обоих семьи, дети. И заработки обычные. Зато, скажи, откуда при этом — иномарки? У одного — «Вольво», у другого — «БМВ». Обе новехонькие, с иголочки. Не потрепаны. И сами одеваются каждый день как на посольский прием. К тому же посещение притона в копеечку обходится! Откуда что?

— Кем работают?

— Одного из армии выкинули за какую-то аферу, он теперь книжным бизнесом занялся вместе с братцем. Да только ширма все это! Вывеска!

— Вадим! А не зависть ли одолела? — внезапно спросил Потапов.

— Какая к черту зависть? Ну скажи, если жить лишь на те доходы, какие имеют, им семьи прокормить было бы тяжко. А уж о прочем и не мечтать.

— Может, родители помогают?

— Исключено. Проверил.

— А кого, как думаешь, убили они? — заинтересовался Потапов.

— Нашли у нас на окраине одного покойничка. Правда, труп не опознали. Изуродован до неузнаваемости.

— Документы при нем были?

— Нет. Никаких… И в розыске его нет…

— Может, бомж? А потом, почему думаешь, что эти двое его убили? Теперь одних подозрений мало. Может, подворовывают твои двое. Иль имеют скрытый бизнес. Нынче такое сплошь и рядом. Слухам я тоже не склонен верить. Только доказательствам, — терял интерес Потапов.

— Нет у них другого дела…

— Они в Орле приезжие или коренные?

— Уроженцы Орла.

— Ты с ними лично знаком?

— Нет. Слышать доводилось иногда. Ну как о каждом. Но видеться, сталкиваться с Быковыми не пришлось.

— Вадим! Выбрось их из головы! Не трать впустую время. Мы с тобой займемся конкретными делами. Их, думаю, в Орле много будет.

— В этом притоне мы немало крупной рыбы отловили. Не только среди своих. Но и приезжие засветились.

— Зачем тебе зацикливаться на притоне?

— Не только. Просто бойкое место. Но хватило нам забот и с машиностроительным и со станкостроительным заводами. Везде воровство. Причем в крупных суммах. Разрубили узлы. Из областной верхушки не все оказались чистыми на руку. А сколько коммерсантов, своих и заезжих, грабили город! От налогов скрывались, орудовали без лицензий. Всех нашли. У нас в городе промышленных предприятий с полсотни. Только крупных. Едва успеваем. За каждым глаз и глаз нужен! — говорил Соколов.

— А я думал, что кроме притона ничего нет! — рассмеялся Потапов.

— Между прочим, тот притон и навещали те, кого проверяли. И без осечки! Он у нас, как лакмусовая бумага! Как засветился, — знай, в точку! Ни единого промаха.

— Выходит, Софка без клиентуры осталась теперь? — улыбался Александр.

— Это заведение никогда не простаивает! Мы не в притоне отлавливаем его посетителей. Уже на работе!

— Откуда ж другие берутся? Иль не всех переловили?

— А вот теперь о главном поговорим. Я сказал, что иные бабы занялись оружейным промыслом. Так вот получилось, что одна потаскушка была из Тулы. У нее брат на оружейном заводе работал, чем та и похвалилась одному из своих клиентов. Тот ушлым оказался и сделал ей заказ на оружие для личной охраны.

— И такое имеют? Кем он работал?

— Официально — мелкота. Предприниматель. Слушай дальше. Зинка, как и условились, через десяток дней отдала тому хахалю заказ. Получила деньги. Часть — брату, остальное — себе. А клиент через неделю с тою же просьбой. По заказ увеличил… Той плевать. Сообщила братцу про индивидуальный заказ. И снова выполнил. Зинка привезла. Товар стал пользоваться спросом. Появились новые заказчики. От них отбою не стало. Зинка про притон забыла. И ни разу ей в голову не пришло, кому, для чего возит оружие. Почему сами заказчики не хотят появляться в Туле? Да потому что засветись хоть однажды — подозрения не минуть. Здесь же — баба! Родная сестра оружейника! У кого какие подозрения возникнут? Но ведь у всякого оружия есть один общий недостаток — когда-то все равно выстрелит. Так и здесь… Поймали банду рэкетиров. Все вооружены. Дернули за нитку, клубок и покатился. Как ни упиралась Зинка, язык развязала. Сказала о заводе. А там целый поток был налажен. Сколько оружия продали частникам, никто не смог припомнить точно. Мы потом всех нашли. И только обрадовались, что заштопали лазейку, оружие с другого конца хлынуло. Из-за рубежа. И снова бабы…

— Лихие они в Орле! — заметил Сашка.

— В других городах — не лучше. Ведь наши не ездили за рубеж. Не по карману. Да и досмотров опасались.

— А как оружие к ним попадало? Через посредников?

— Конечно! Через Прибалтику. Там тоже орудовали бабы. Морем привозили суда. Своя таможня строго не следила. Не проверяли суда тщательно.

— А почему прибалты баб втянули в это дело? От себя подозрение отвести? — догадался Потапов.

— Вот именно! Да и свое оружие стоило не столь дорого. Зарубежное всегда котировалось. И бабы сообразили…

— Но как прибалты появились в Орле и сумели заняться этим бизнесом?

— Видишь ли, Орловский станкостроительный завод издавна выпускает отменное оборудование, станки даже для загранки. А наладчиками — бабы и девчата. Особым усердием отличались. Тщательностью. Их станки в Прибалтике — с руками отрывали. Они втрое дешевле и надежнее зарубежных. Многие наладчицы по многу лет командировались из Орла в Прибалтику. Там и снюхались, подружились. Нашли общий язык. Ведь на станкостроительном всегда полно заказчиков. От Закавказья до Камчатки. С иными из них у наладчиц были особые отношения. Вначале понемногу заказов брали. Потом осмелели…

— Раскрыли всех?

— Иначе не рассказывал бы! Но я к чему о том. В нашем городе на каждом шагу нужна осторожность. Никому доверять нельзя. Даже родной сестре!

— Мне это не угрожает! — отмахнулся Потапов. И спросил: — Как на военных заводах города? Все спокойно?

— Как и везде! Всякое бывало. Гасили забастовки. Утечки информации пресекали. Народ полюбил общенье с зарубежкой. Вот и приходится уздечку натянутой держать, — сознался Соколов грустно.

— А воровство там случалось?

— Не минуло… Как пошли задержки с зарплатами, мужики словно с цепи сорвались. Все на свете перезабыли. Волокут все, что плохо лежит. Запамятовали, что на оборонке работают. А тут, как на грех, заказов стало меньше поступать. Ну и поехало во все стороны. Даже провода тащить начали, чтоб на базаре загнать. На толкучках все оборонщики прописались.

— Хорошо, что не на паперти, — буркнул Сашка хмуро и добавил: — Не в них корень зла, сам знаешь. Ради себя, может, и не решились бы на такое, но у всех — семьи… Жены, дети… Легко ли мужику, приходя с работы, слышать: «Пап, дай хлеба!» В доме сухой корки нет. И в карманах одна пыль. Вот и отчаялись. Лозунгами детвору не накормишь. Обещаньям верить перестали. Вот и воруют… Не только в Орле, везде так…

— Дисциплину мы пока держим. Но надолго ли хватит уговоров? У нас народец крутой! Драками, бунтами издавна известен. Горбачев уже совсем задушил людей своими талонами. Уж какие только анекдоты о нем не услышишь! Никого так не презирали, как его с Раисой Максимовной. Я вчера услышал очередной анекдот. Вроде приехал Горбачев на наш машиностроительный. Стучит в ворота. Его не пускают. Он к вахтеру. Велит открыть. Тот ни в какую. Михаил Сергеич и говорит: «Оповести всех, что сам Горбачев приехал! Пусть встречают». Вахтер выстрелил из винтовки вверх. Тут и окно открылось на втором этаже. Высунулся мужик и спрашивает: «Чего палишь?» Вахтер в ответ: мол, Горбачев приехал. Окно захлопнулось. Час прождали, никто не вышел. Михаил Сергеич просит вахтера выстрелить еще раз. Тот пальнул. Опять окно открылось. И мужик спрашивает снова: «Чего стреляешь?» — «Так Горбачев приехал, говорю!» — «А ты что ж, падла, с первого раза не попал? Промазал? Вали! Учись стрелять…» Вот так-то! Под дикий хохот тот анекдот рассказывают всем. А это — цена жизни и авторитета! Все оплевано!

— Но все неправы не бывают, — выдохнул Александр. — Не только штатским, теперь даже на военных экономить стали. Стыдно сказать: пришли в Сумгаит танки, на три экипажа — одна аптечка. А ведь не на прогулку ребят прислали. На сухой паек смотреть стыдно. Да и нам дали по банке тушенки на двоих. И это — на целый день! Я-то ладно! А вот срочники этого не забудут!

— Говорят, со снарядами нехватка была? — спросил Соколов.

— В Сумгаите обошлось. Едва увидели танки, враз присмирели, утихли. А вот в других местах, слышал, кисло пришлось, — ответил Потапов и продолжил: — Одного не пойму! Как получается, что большинство от голода пухнет, а в это время другие с жиру бесятся? Откуда им валится?

— Вот чудак! Воруют, спекулируют. Короче, совесть потеряли. Вон глянешь на нашу Софку-бандершу! Раньше мокрым хвостом тротуары мела. Ходила страшнее пугала! Теперь морда шире свиной задницы! Отожралась за счет клиентов и живет в почете. Ее негласно опекают иные из клиентов. А они кто? Последние прохвосты и негодяи. И такие притоны уже на каждой улице. Как грибы после дождя. В них даже замужние бабы подрабатывать научились. Голод — не тетка. На талоны не прокормишь семью. А тут и деньги, и харчи. И вкалывать не надо, — усмехался Соколов.

— Лишь бы малолеток не совращали…

— Да что ты, Сань? Это самая большая головная боль! Теперь на панели только двенадцати-тринадцатилетние в спросе. Все, кто старше, — старухи…

— Вот это да! А клиенты не боятся загреметь на Колыму до конца жизни, где вмиг забудут, что у них меж ног растет? Там за такие дела…

— Это раньше было. Ты что? Где жил? Малолетки уже давно простикуют. Мы бы их и не трогали. Многие сами сучковать стали, без нужды. Но и наркотиком балуют. Причем почти поголовно, вся панель! С десяти лет на иглу садятся. Ловим, спрашиваем: где взяли наркот? Молчат, гадости, либо матерят. Проследили. И что б ты думал? Среднюю Азию и Кавказ выявили! Они поставщики! Еще месяц назад три точки заглушили. С Кавказа молодчики возникли. Наши путанки их каким-то особым нюхом учуяли. И туда же — за наркот натурой платили. Ох и развели бардак! Когда мы их всех поймали с поличным, одна путанка вызверилась и визжит:

«Чего от меня надо? Валите отсюда, шкуры облезлые! Нечего мне указывать, как родной трандой распоряжаться! Без вас, гадов, знаю!» А самой тринадцати нет. Уже два аборта сделала. Родители — приличные люди! Зато дочь — живьем закопать мало. С пацанами стала тягаться, когда в первый класс пошла! Ну что от таких ждать?

— У тебя дети есть?

— Четверо! — улыбнулся Вадим. И уточнил: — Трое сыновей и дочка!

— А у меня — двое. Я больше всего на свете хочу, чтоб выросли они путевыми людьми. Но… Ими только жена занимается. А ведь и она работает. Выходит, что они тоже сами себе зачастую предоставлены. Тут уж как повезет. Хотя моя жена — умница. Находит для них время. И меня не упрекает за частые отлучки, командировки. С ней мне повезло. Может, потому с детьми все нормально, что жена и за себя, и за меня постоянно следит за ними.

— Так ты счастливчик! У тебя это первый брак.

— И последний! — улыбнулся Сашка.

— А у меня — второй! Первая — по рукам пошла! Таскаться стала. Пила. Уж не знаю, чего ей не хватало? С чего во все тяжкие пустилась?

— Верно от того, что слишком заботился о ней. А женщину баловать нельзя. Как мусульмане говорят: для самой любимой жены самая крепкая плетка должна быть у мужа на поясе. И ее он никогда не забывает. Наверное, не случайно.

— Я иначе думаю. Если она слов не понимает, силой держать не стоит. Да и что это за жизнь — постоянно ждать порку! Где же взаимность. Как с этой женщиной жить, растить детей? Нет! Мне такое не по душе, — сморщился Соколов.

— Я свою жену за все годы пальцем не тронул. И поводов к тому не было. Мы друг друга без слов понимаем.

— Теперь и я так живу. Вторая моя — Ирина. С нею легко и просто. Правда, долго свыкалась с моими командировками.

Соколов с Потаповым проговорили до утра. Потапов раскрылся целиком, признав в Вадиме неоспоримые качества, за какие уважал людей.

Соколов, не любивший рассказывать о себе, впервые доверился Сашке без опасений. Знал, поймет. И не ошибся.

С того дня Александр и Вадим стали чаще видеться. Когда пришло время, они вместе приехали в Орел…

Семья Потапова поселилась в двухкомнатной квартире. Первым пришел поздравить их с новосельем Соколов. Пожелав счастливой жизни на новом месте, добавил:

— А тебе, Сань, работать здесь долгие годы! До самой пенсии. А уж потом вместе будем ездить на рыбалку на Оку или охотиться на зайцев. Их здесь много. Нам с тобой в одной упряжке — до самого финиша! Если, конечно, повезет!.. — поднял бокал с шампанским.

И только поднес к губам, зазвонил телефон. Потапов поднял трубку. Слушал. Улыбка сползла с его лица, взгляд стал жестким:

— Пошли, Вадим! Праздник кончился. Нас ждут внизу, в машине! — пошел к двери первым.

Люся знала: спрашивать мужа, когда вернется, нелепо и бессмысленно.

В комитете ребятам сказали, что в подъезде дома, где жил начальник милиции города, обнаружено взрывное устройство.

— Это впервые! Не случалось у нас раньше ничего подобного…

— Вероятнее всего, это — месть! — предположил Соколов и продолжил: — Нужно поговорить, с кем конфликтовал. На кого может лечь подозрение?

— Мы уже говорили с ним. Человек не на шутку испуган. Врагов у него в городе хватает. Практически любой мог устроить ему это покушение. Но сделал кто-то один…

— Кто обнаружил устройство? Когда и во сколько? — поинтересовался Вадим.

— Какой-то человек позвонил. Не назвался. Сказал, что в подъезде дома двое незнакомых людей долго кого-то ждали. Потом ковырялись возле двери. Он их из окна своих знакомых видел. И заподозрил неладное. Посоветовал проверить. Вот и все…

На месте уже побывали милиция, работники прокуратуры, но к единому мнению не пришли. Не знают, с какого конца начинать поиск.

— Если этот случай оставить безнаказанным, начнется эпидемия, настоящая минная война. Нужно пресечь в самом начале! — сказал Потапов и предложил Соколову вместе съездить на место происшествия и самим поговорить с начальником милиции Щегловым.

Уже смеркалось, когда чекисты, осмотрев подъезд, решили посидеть на удаленной от дома скамейке.

Едва сделали по затяжке, к ним подковылял дедок.

— Что позабыли здесь, молодые люди? — спросил скрипуче.

— Отдыхаем, отец! — улыбнулся Сашка.

— Тут вам не Сочи! Гуляйте в другое место отдыхать!

— Это почему так? — удивился Соколов.

— А потому, как у нас тут не курорт!

— Не беспокойтесь. Мы скоро уйдем! — утешал деда Сашка.

— Сейчас же уходите! Чего расселись? Нечего по чужим дворам шляться!

— Отчего столько зла?

Будешь сердитый, когда нынче дом чуть не взорвали! Мы теперь порешили промеж собой по очереди стеречь двор и дом от супостатов. Не то, неровен час, взлетишь из своей коморы неведомо за что!

— А это не вы в милицию звонили, предупредили взрыв? — спросил Сашка старика.

Тот придвинулся ближе и сказал на ухо шепотом:

— Я в милицию не звонил. Им — не верю. А вот чекистам я звонил. Эти — из-под земли выковырнут злодеев…

— А вы запомнили тех, кто заложили аммонал в подъезде? — спросил Сашка.

— То как же? Я к ним три раза подходил. Они на меня осерчали. Пообещали обе ноги с жопы выдернуть и на рогах гулять отправить…

— Как они выглядели? — спросил Соколов.

— А вы на что меня пытаете? Кто сами, что много знать хотите?

Когда чекисты представились, дед мигом подобрел:

— Значит, так! Запоминайте, что проскажу, — описал обоих людей, подложивших в подъезд заряд.

— О чем вы с ними говорили?

— Я поспрошал, кого ждут. Они ответили, что знакомую девушку дожидаются. Тут я чуть не охренел от смеха и спросил: «Это какую девушку? В этом подъезде самой молодой — шестьдесят два года! И та — моя бабка! Другие — и вовсе, в полюбовницах Кутузова были! Ежли они ваши знакомые девушки, то их ждать без проку. Две последние дни доживают. Михайловна — от радикулиту с койки не встает. В постель ссытся. Петровна — второй год как к сыну уехала. Оленьку еще неделю назад схоронили. Ксения — в пансионате давно живет, потому как круглая сирота. Бездетной была. А Полина Яковлевна с внуками на даче. Других девок отродясь в подъезде не водилось. Уж ежли были б, я б их раней вас познал!» Они мне и говорят: «Не шибко ль много знать хочешь, старый хрен?» Ну тут мне и навовсе обидно сделалось! Старым хреном не только сам себя не считаю, ни одна бабка так не лаяла. Ну и пригрозил ухи оборвать. Они мне матерно сказали: мол, вали туда, откуда взялся. И добавили, что у них тут свидание назначено. Я им промеж ног мешаюсь. Я им в ответ, что в своем дворе не мешаю никому. А вот они тут чужие. Тогда тот, что старше, взял меня за шиворот и пригрозил ноги вырвать с жопы, — шмыгнул дед носом.

— Вы после этого сразу ушли? — спросил Соколов.

— Не-е! Гордость не позволила б! Я что? Пацан? Ходил — грудь колесом! Они на время ушли. Осерчали иль ждать устали. Кто знает? Ну и мне стынуть надоело во дворе. Ить не барбос бездомный. Пошел к бабке! Домой! Чаем решил отогреться. И только старуха моя налила мне в кружку, я хотел пересесть от окна к телевизору, да оглянулся. Вижу, эти двое опять пришли. Но не сразу к подъезду. Ождали малость. Я и вздумал за ими глянуть, куда настропалились?

— А как вы из своего окна увидели, что делается в подъезде? Ведь не увидели б…

— Я не с окна. На лестничную площадку тихо прокрался и слежу. У меня сверху весь марш насквозь видать. Я голову свесил, смотрю, куда пойдут. А они и не думали никого навещать. Ить их за воров принял. Они враз чего-то из чемоданчика достали. Быстро так, спешно что-то делали. Промеж собой матом говорили. Другое не разобрал. Последнее, что дошло до ушей, меня наполохало:

«Готово! Пизданет классно!» Я не понял про взрыв. Но дошло: что-то хреновое устроили, — и бегом к телефону.

— Почему не назвались. Не сказали, что живете здесь?

— Спугался, сынок! С тридцать седьмого году боюсь чекистов.

— Сидеть пришлось?

— Чур меня! Бог миловал!

А чего ж нас не испугался?

— Думал, что тоже к нашим девкам пришли. Уже опять хотел звонить. Да вишь, обмишурился!

— А кто, кроме вас, двор сторожит?

— Никто, родимые! Я вас на пугу взял. Кто кроме меня двор и дом доглядит? На мне — едином мужике, как на подпорке, весь порядок держится, — закряхтел старик, полез за махоркой.

Чекисты, немного задержавшись с дедом, позвонили Щеглову и утром встретились с начальником милиции города. Со слов старика описали двоих, готовивших взрыв в подъезде.

Начальник милиции недолго вспоминал.

— Это Серов Валерка и Мишка Чикин, — сказал уверенно.

— Кто такие? — поинтересовался Вадим.

— Оба с военного завода… Ворюги редкие. Недавно хотели стать Предпринимателями. Но не получилось у них.

— Ваши ребята пусть возьмут обоих. А следствие — наше! — сказал Соколов.

И уходя, попросил позвонить ему, как только подозреваемые будут доставлены в милицию.

Но ни на работе, ни дома не нашла милиция подозреваемых. Они словно испарились. Их искали по всему городу. Их фотографии имели все оперативники и работники ГАИ.

Чекисты ждали.

Милиция сбилась с ног. Устроила засады возле домов. Но подозреваемые не объявлялись. Куда они делись, не знали ни жены, ни дети. На работе их уволили за прогулы…

— Может, в деревне имеются родственники и отсиживаются там, пережидая бурю?

— Да нету у нас никого в деревнях! Вся родня померла! — говорила жена Серова, не знавшая, за что ее Валерку разыскивает милиция.

— А случалось ли раньше ему надолго исчезать из семьи?

— Бывало! Он — кобель! Я его частенько колотила за шкоды эти!

— Никого в деревне нет. Да и были б, кто его принял бы? Мой Мишка ни хрена не умеет. Только водку жрать горазд.

— А куда же подевался ваш муж? — спросили жену Чикина.

— Куда? Знамо дело. Получку проссывает или где-то обломилось, так пропивает. Пока все не спустит до копейки, домой не появится. Он про нас вспоминает, когда жрать захочет…

— Почему вы его не ищете?

— А на хрена? Он ввалится и враз ко мне с кулаками. Дай на похмелку и пожрать подай! Как я с детьми мучаюсь, ему дела нет. Чего мне его искать? Я по кулакам еще не соскучилась…

Серова и Чикина искали по всем питейным точкам города. Среди забулдыг и бомжей. По всем притонам. Но мужики словно сквозь землю провалились.

Соколов и Потапов тоже не сидели сложа руки. И хотя хватало работы без «взрывников», они каждый день интересовались результатами поисков милиции. Но через неделю стали терять надежду на успех. На обоих был объявлен розыск.

— Никуда они от нас не денутся! — успокаивал Щеглов чекистов. Но в голосе человека слышались неуверенность и тревога.

Нашли их на десятый день. Обоих сразу. Уже мертвыми. В реке утонули. Всплыли трупы неподалеку от города. Их увидели мальчишки, ловившие плотву на удочки.

— Утонули или утоплены? От чего наступила смерть? Сразу оба…

Патологоанатом дал свое заключение:

— Отравились спиртным. Никаких следов насилия прижизненного происхождения не обнаружено…

Милиция сразу успокоилась.

— Рыли яму мне. А сами попали. Ну да теперь все закончилось! — ответил чекистам начальник милиции города и добавил: — Теперь мы можем спать спокойно.

Ни Потапов, ни Соколов ничего не сказали Щеглову о своих подозрениях. Но внезапная развязка лишь насторожила.

— Убрали киллеров! Не иначе! Кто-то заказал им эту «музыку». Не ожидал, что начнутся поиски. Не думал, что органы узнают исполнителей. Их поимка была бы невыгодна. Могли указать заказчика! И тогда крышка! Но, странное дело, этот заказчик, как мне сдается, был неплохо осведомлен, — говорил Потапов.

— Да что ты, Сань? Если это и был заказчик, то не из милиции. Ведь трупы пробыли в реке более недели. А значит, либо и впрямь сами отравились по случайности, либо им подсунули это спиртное, не ожидая, что обоих установят и станут искать. От киллеров избавились сразу. Так проще. Если имелся заказчик, он знал: эти двое могли его выдать. Но трудно поверить, чтобы кто-то их нанял! — сомневался Соколов.

— Черт возьми! А ты считаешь, что на такое дело согласятся нормальные мужики?

— Понимаешь, милицию во все годы не терпели люди. И ты это знаешь! Поверь, любого пьяницу, бомжа пожалеют, но не милиционера. В каком бы звании тот ни был! Для всех они мусора и легавые. Народ их не подразделяет на плохих и хороших. Потому мнение огульное. Вот и говорю, что и на Щеглова могли послать более надежных. И уговаривать особо не пришлось бы никого. Слишком много ошибок и просчетов за ними. А уж скольким жизни укоротили — счета нет. Врагов — целый город! А эти оба могли сами по себе решиться. Ведь он их много раз обидел. И не всегда по поводу. В последней драке — в пивбаре… Помнишь? Они были потерпевшими. Щеглов, не разобравшись, загнал всех в одну камеру. И там Серова с Чикиным едва не убили. Милиция тоже руку приложила!

— Скорее ногу! — поправил Сашка.

— Мужиков с работы чуть не выгнали. Кучу неприятностей пережили. В больнице отвалялись. И больничные им, как помнится, не оплатили…

— Ну и что из того? Не на работе травмы получили.

— За счет виновной стороны обязаны были удержать за лечение. Но тогда милиции тоже пришлось бы возмещать за свою ретивость,

— Не пойму, к чему клонишь?

— Да к тому, что поводов для мести у обоих хватало и без заказчиков! — сказал Соколов уверенно.

— Упрощаешь. Что ж, дело твое. Время покажет, кто из нас прав. Кажется, долго ждать не придется.

Шли дни, недели… Соколова с Потаповым отвлекли другие дела. Чекисты выявили фарцовщика, изготавливавшего фальшивые деньги.

Не думал Александр, что именно по этому делу ему придется столкнуться с содержательницей притона Софкой.

В те дни весь Орел всполошился. Город наводнили фальшивые деньги, какие почти невозможно было отличить от настоящих купюр. Они пошли по всей области веером в громадном количестве.

Едва увидев подделку, Соколов и Потапов поняли, что изготовлена купюра в типографии, клишированным способом с соблюдением цветовой гаммы, размеров, соответствовал даже сорт бумаги.

— Не кустарь. Тут на широкую ногу поставлено производство. Поточное. Нужно все типографии проверить. Особо — книгопечатную! — сказал Соколов.

— Третью смену нужно проследить. Когда в типографии нет посторонних! — предложил Сашка.

Ночью группа чекистов появилась в типографии. Внезапно. О ее визите сюда не знал никто.

В цехах горел свет. Стойкий запах красок, свинца, бумаги осел на всем и ударил в лица ребятам.

— Тьфу, черт! Ну и душок здесь, как в аду!

— Эй, бабы! А к нам хахали приперлись! Гляньте! Сами возникли! Да какие прикольные! — выключила верстальный станок молодая женщина. И, подбоченясь, в упор стала разглядывать вошедших. — Бабы! Сыпьте живо! Покуда не сбежали, лови их! Кто отбиваться станет, удержим, поможем! — шагнула навстречу.

— Где мастер? А может, начальник еще на работе? — еле сдерживал улыбку Соколов, уже поняв, что зря они пришли. Дверь типографии была открыта. Никто из фарцовщиков не допустит такой неосмотрительности. Да и бабы! Вместо того чтобы прятаться по углам от внезапных посетителей, сами выскочили навстречу. В глазах нет страха. Любопытство и озорство.

— Ну, попались! Окружай их бабы, покуда теплые! — хохотала огненно-рыжая конопатая бабенка. Тугая и смешливая.

— Они начальство ищут! — предупредила женщина.

— Да где оно теперь? Начальство днем найти можно. Ночью — мы хозяева! Ну чего стали в проходе! Давай к нам! Иль не мужики?

— В другой раз, девчата! А то мы нынче без цветов и конфет! Даже неловко! Думали, что тут одни мужики. У вас здесь — целый малинник! — нашелся Потапов.

— Какие мужики? У нас тут полтора мужика на все три смены! Уже забыли, как мужик пахнет!

— Вы что ж, холостячки все? — удивился Сашка.

— Это ты с чего? Мужиков имеем. Но они дома! Здесь — все холостячки, любую выбирайте! — крутнулась шельмовато самая языкастая.

Соколов, не теряя времени, шел по цехам. Внимательно осматривал оборудование. Устаревшие линотипы, наборные кассы… Видно, не лучшие времена переживала типография. Уж слишком старое оборудование, слишком потрепано.

— А вы заказ сделать хотите? — услышал за спиной внезапное. Вадим быстро сориентировался:

— Да. Но раз нет начальства…

— Если визитки, мы и сами управимся. За час мешок отшлепаем, — предложила рыжая баба.

— А если покрупнее заказ?

— Смотря какой?

— Буклет или удостоверения…

— И это могем! — хохотала озорно.

— Я вижу, вы все можете! Вот повезло нам с приятелем… Клад — не бабы! — потрепал но плечу. И сказал тише: — Да вы и купюры сможете изобразить при желании!

— Ты что? Звезданулся? Это уголовщина! На хрена нам надо головой в петлю? У нас — дети! А ну пошли отсюда, деловые! Дураков в другом месте поищите! — подняла крик.

— Да пошутил я! Чего разоралась?

— Давай, чешите отсюда! Тоже мне, гости выискались, туды вашу мать! Мы к ним, как к людям, со всей душой! А они? — выдавливала Вадима из цеха готовой продукции.

Их выгнали, не пожелав выслушать объяснений. А утром к Потапову бочком вошла Софья. Разряженная бандерша объявила прямо с порога:

— Меня все к вам послали. Сказали, что вы и есть отменный специалист в наших делах!

— В каких делах? — не понял Сашка, с удивлением разглядывая незнакомую женщину.

— Ну как бы вам потолковее объяснить? — мялась Софка, не зная, как назвать свое заведение на культурном языке, не заматерившись, не уронив ни лица, ни имени. Но в голову, ну как назло, не приходило ничего из приличного.

А за дверью кабинета Потапова, схватившись за животы, хохотали Соколов и Тихонов Юрий. Это они послали Софку к Потапову, когда та сказала, что ей нужен специалист по блядюшникам.

Кое-как бандерша объяснила, кто она и откуда. Когда Сашка услышал имя, сразу понял, кто перед ним, и усмехнулся, догадавшись, кто ей посоветовал обратиться именно к нему.

Софья сидела как на иголках.

— Что случилось? Что привело вас ко мне?

— Знаете, я очень берегу репутацию. Свою и девочек! Мы никому не делаем плохого, — с трудом подыскивала слова. — Нас уважают во всем городе. И посетители — одни культурные. Нет шпаны, пьянчуг. Но вот вчера пришел один к нашей Зине. Мы встретили его с шиком. Накормили, напоили. Всю ночь он с Зинкой развлекался. Утром рассчитался с нами очень щедро и ушел. Я вскоре в магазин пошла за харчами. Чтоб пожрать. Стала рассчитываться деньгами Зинкиного кобеля. А продавщица глянула в деньги. Позвала своих. Меня так побили! Все харчи отняли, саму из магазина под жопу вытолкали. И пригрозили, если еще появлюсь — голову отвернут. А мне разве не обидно, ведь нас накололи, как последних дур! — всхлипывала бандерша. — Девочка обслужила его, как надо. Он же, падла, как последний козел с нами поступил!

— Этот клиент у вас впервые был?

— Нет! Он к Зинке и раньше подваливал.

— Вы знаете, кто он?

— Называет себя Иваном. Да нам на что знать про них? Главное, чтоб платили! Всякое бывало. Но такое впервой.

— Вы пытались сами его найти?

— Нет! Мне наш вышибала подсказал к вам пойти. Лягавым я не верю! Они с нас за это всю шкуру спустят до самой транды! Ох, извиняйте меня! — ревела Софка. — А кто мне убытки оплатит? Он, падла, сколько коньяка выжрал? Всю ночь, как воду, хлестал! И все на халяву? Эдак разоримся начисто!

— Что он о себе рассказывал Зинке?

— Да разве с ними говорят об чем-нибудь? Враз в постель! За это платят…

— Ну, так уж сразу и в постель? — не поверилось Потапову. — Если он у вас не впервой?

— Раньше я с его деньгами на базар ходила. Все нормально обходилось. А вот в магазине — вломили мне!

— Он часто к вам приходит?

— Бывает, раз, а то и два раза в неделю.

— Хорошо. Только вы не поднимайте шум. Никому ничего не рассказывайте о случившемся. Но как только этот клиент придет еще раз, сразу пошлите к нам своего вышибалу. Уговорите его! Ну а сами задержите клиента до нашего прихода. Угостите не скупясь. И ни слова, что знаете о фальшивках. Зину подготовьте, пусть ласково примет. Чтоб тот ничего не понял и не сбежал от вас прежде времени…

Софка понятливо кивала. Ушла довольная, успокоенная: А через три дня взяли чекисты клиента в борделе. Прямо из Зинкиной постели…

Уже совсем стали забывать о Щеглове, как однажды утром услышали, что начальник городской милиции убит у себя на даче среди ночи. Убийц поймать не удалось. Их никто не видел. Сколько их было? Один или двое? Ни крика, ни голоса, ни выстрелов не слышал никто. Никого в доме не разбудил своей смертью.

— Он всегда спал на мансарде. Говорил, что в комнатах жарко и ему не хватает воздуха. Наверху прохладнее. Я, как всегда, приготовила утром завтрак. Поднялась позвать к столу. Мужа на мансарде не оказалось. Думала, пошел к соседям на чашку кофе. Мы частенько заглядывали друг к другу. Но и там — не было. Его внук нашел. Случайно наткнулся. Увидел, что дед лежит на полу в беседке. Весь в крови. Перепугался и ко мне прибежал с криком. Я позвонила в город, — рассказывала жена Щеглова.

Всю эту ночь лил проливной дождь. Он смыл все следы, не оставив ни одной улики разъяренным следователям милиции, готовым вывернуть землю наизнанку, лишь бы найти убийцу Но тщетно…

Сашка с Вадимом приехали на дачу, когда милицейские следователи признали, что в этом деле они бессильны. Нет ни малейшей зацепы. Потапова это признание не удивило. Он осмотрел дачу, мансарду, глянул оттуда вниз, открыв небольшое окно. Увидел еле приметную тропинку, вьющуюся меж кустов тонкой змейкой. Она вела от дачи к берегу реки, заросшему ивняком.

Александра потянуло пройти по ней. И пока Соколов рассматривал беседку и все вокруг нее, Сашка пошел по тропинке не спеша, вглядываясь в каждый куст.

Вот здесь, под сосной, кто-то пережидал дождь. А может, вызвал Щеглова и смотрел, когда он выйдет из дома? Три сигареты выкурил одну за другой. Нервничал. Хозяин не торопился на зов. Сашка помнил: Щеглов не курил.

Значит, это был гость. Званый иль нет, все равно — чужой. Здесь он стоял не менее получаса. Третья сигарета недокурена наполовину. Видимо, хозяин вышел. Пригласил в беседку. Гость о ней не знал. Иначе не ожидал бы тут. Выходит, сюда приезжал редко, а возможно, и вообще — впервые. Что привело его сюда? Окурок, лежащий на земле целехонек. Пепел даже не рассыпался. «Мальборо»! Не из бедных был гость. Сигареты предпочитал хорошие. Потапов осторожно шел между кустов, деревьев.

— Саш! Саня! — вздрогнул Потапов от внезапности. Его звал Вадим.

— Посмотри, что я нашел! — позвал к беседке и, отведя шага на три, указал на разбитые очки, валявшиеся на земле.

Жена Щеглова, едва услышав, ответила, что муж очки не носил и на зрение не жаловался. Он прекрасно видел в ночи.

— К вам на дачу в последние три дня никто не приезжал? — спросил Потапов.

— У нас совпал отпуск. И мы с мужем решили уехать от всех, подальше от города, побыть с внуками. Потому никого у себя не принимали.

— А кому принадлежали эти очки? Может, узнаете? — указал Вадим.

— Нет, ребята! Это очки Дегтярева, заместителя мужа! Он их потерял, когда приехал со следователями и все искал, где их обронил. Говорил, что оправа самая удачная.

— Скажите: Дегтярев курящий?

— Да.

— Он часто приезжал к вам на дачу?

— Нет. Два или три раза. Муж его недолюбливал. И в дом не приводил. Но человек он вежливый, интеллигентный и вполне порядочный. Может, по службе у него не все получалось. Но врагами они не были.

— На чем он приезжал к вам на дачу?

— На дежурной машине! — кивнула на дорогу.

— А на лодке ему не случалось сюда появляться? — поинтересовался Сашка.

— Не помню. Но вряд ли. У них всегда было трудно со временем.

— На лодке кто к вам приходил?

— Не видела.

— Милиция осматривала тропинку, что ведет к реке? — настаивал Сашка.

— Нет! Только вокруг дачи, беседки и вот в том подлеске, где дорога из города к нам сворачивает.

— Муж в последние дни не говорил вам о каких-либо угрозах в его адрес? — спросил Вадим.

— Нет. Но я чувствовала, чего-то он опасается. И на мансарде, так думаю, спал не случайно…

— Он на кого-нибудь обижался в последнее время? — спросил Сашка.

— Многие ему досаждали. Областное начальство ругало всегда. Все грозились выгнать. А когда решил уйти, убедили остаться. Народ, сами знаете, всегда ненавидел милицию. Свои сотрудники много хлопот доставляли. Особо молодые! Из-за них одна головная боль…

— Ну а дружил он с кем-нибудь?

— С прокурором города! Они с ним с самого детства вместе! Еще со школы! Он и в городе на одной площадке с нами, и здесь — в соседях живем. Кстати, он тоже на даче теперь.

…Иван Лаврентьевич принял чекистов на веранде. Тут же согласился рассказать ребятам все, что знает о своем друге и соседе.

— Как вы считаете, кто реально мог убить Щеглова? Я не спрашиваю о врагах, неприятелях, но чутье друга должно было подсказать. К тому же вы сами — юрист, много лет работали следователем. И очень успешно. Может, сообща нам удастся найти убийцу? — говорил Вадим.

— Я сейчас в отпуске. Но, честно говоря, не сижу сложа руки… Щеглов был не просто соседом, а моим другом. И я с удовольствием помогу вам! — живо откликнулся Иван Лаврентьевич.

— Щеглов был убит из израильского пистолета, снабженного глушителем. Три выстрела! Два — смертельные. В упор убит. С нескольких метров, — рассказывал Сашка.

— Я читал заключение баллистической экспертизы. Знаю и мнение патологоанатома. Но это уже результат. Тяжелый и горестный. Нужно установить убийцу.

Сашка рассказал об окурках, Вадим об очках.

— Очки и впрямь были потеряны уже после смерти. А вот окурки… У нас тут курящих нет. Да и тропинкой никто не ходит. Забыли ее давно. Раньше бегали на речку купаться. Теперь она вовсе обмелела. Даже плотва ушла. Пойдемте посмотрим вместе. Может, кроме окурков что-нибудь сыщем? Ведь любой вор и убийца обычно трижды расписывается на месте преступления. Так было в моей практике всегда! — одевался Иван Лаврентьевич. — Честно говоря, я и забыл о тропинке! Она как-то выпала из памяти!

— Скажите, Иван Лаврентьевич, а вам в последние годы грозили расправой? — спросил Сашка.

— Случалось! Нынче время такое! Хамское, циничное, бездуховное! Все моральные ценности потеряны. Их материальными — не купишь. Хама хоть в парчу наряди, все равно он хам! Вот так и преступники! Кто у нас теперь правит бал? Вы имеете представление, какими суммами они ворочают? Астрономическими, сказочными! Со множеством нолей. А в душе — одна дырка… Такие как состояния наживают? Вот и возьми за душу. Он — раз за наган… Раньше его за угрозу в клетку можно было посадить. А теперь? Одного вот за такое взяли за решетку, он в комитет по защите чести и достоинства кляузу написал. Пришлось еще извиняться перед ним…

— Вот здесь! Вот они — окурки! — указал Сашка. Иван Лаврентьевич нагнулся. Взял один.

— Это Дегтярев курил, — сказал уверенно.

— Почему так думаете? — поинтересовался Сашка.

— Смотри, на фильтре два прокола. Будто мышь грызла Это его гнилые зубы так расписываются. Другие люди никогда не держат сигарету в зубах, дальше губ не берут. Этот, что б ни попало, сразу в зубы! Порода такая! — Иван Лаврентьевич осекся внезапно. Огляделся и спросил: — А собственно, что ему здесь нужно было?

— Вот и нас это заинтересовало, — поддержал сомнение Потапов.

— Пепел от сигареты целехонек. Значит, после дождя был здесь. Но в дом не вошел. Чего ждал? — говорил сам с собою прокурор.

— А я думаю, что до дождя или во время дождя здесь побывал, — не согласился Потапов.

— Пепел сигарет этого сорта рассыпается в пыль на третьи сутки. А если впитает в себя влагу дождя, то через двенадцать часов в пыль рассыплется. Давайте еще походим здесь. Спустимся к реке. Видно, он не на машине приезжал. Сюда пройти с дороги незамеченным невозможно, нужно открывать калитку. А ее давным-давно не смазывали. Она скрипучее сотни старух. И обязательно разбудила бы всех Щегловых.

— Иван Лаврентьевич! Вадим! Давайте сюда! Вы только посмотрите! — указал Сашка на валявшуюся в траве ручку.

— Странно! Это уже не совпадение. Такие похабные ручки привезли из Японии всего неделю назад наши молодые бизнесмены. Видите? Держу ручку пером вниз, и внутри у нее одетая женщина. Поднял ручку — баба уж успела раздеться догола.

— Вы знаете этих бизнесменов?

— Конечно! Их трое. Но ручек много привезли. Одну подарили Дегтяреву. Вернее — выпросил. Уж и не знаю зачем. С этими бизнесменами он полдня шептался в своем кабинете. А утром пришел с перепоя, весь опухший. Голову держать не мог. Скатываться стал мужик… Щеглов это видел и уже говорил с ним… — рассматривал ручку внимательно. — Не пойму, как он мог ее обронить здесь? Нужно было нагнуться слишком низко, что-то искать в траве или поднять, — говорил тихо прокурор.

— С платком мог вытащить и не заметить.

— А если это был не Дегтярев, а кто-нибудь из коммерсантов или из тех, кому были подарены такие ручки? — напомнил Вадим.

— Значит, Дегтярев был здесь не один, — пробурчал Иван Лаврентьевич.

— Выходит, надо встретиться с Дегтяревым, — предложил Потапов.

И через час заместитель Щеглова уже был доставлен в городскую прокуратуру.

Через три дня он дал показания, как организовал убийство своего шефа вместе с двумя бизнесменами. Он признал, что хотел давно играть первую скрипку, но законным путем добиться своего не удалось. Надоело ждать. А жить только на зарплату — устал. Тем более, когда вокруг все крутят громадными деньгами. Ему предложили войти в долю. Но… Связывал руки Щеглов. Хотел предложить ему разумное. Тот слушать не захотел. А всего-то надо было — не заметить, закрыть глаза кое на что. Щеглов заупрямился. Пригрозил увольнением.

— Другого выхода не осталось! — развел руками Дегтярев, признавший, что не сразу решился убрать шефа своими руками, подсылал киллеров. Но им не повезло. Пришлось убрать обоих, вот и спрятал концы в воду… Но…

Решил довести до конца сам. Как убил? Банально! Щеглов всегда держал открытым окно на мансарде. Я позвал. Он еще не спал. Сказал ему, что приехал со срочным сообщением. Он позвал в беседку. Я ему в последний раз предложил не мешать коммерсантам. Пусть вольно дышат. Чтоб не обидно было, предложил баксы. Он меня по всем падежам просклонял и пообещал, что этот разговор я могу считать последним. Я с этим, конечно, согласился… Пустил ему пулю в лоб. Ребята добавили. На том и кончили уговаривать дурака. Вот только жаль, что окурков накидал по неосторожности. А ручку три дня искал. Выронил случайно, когда зажигалку доставал. И все же, Иван Лаврентьевич, скажу вам: проиграли вы эту партию. Таких, как я, уже много. И с каждым днем нас все больше становится. А вы, как мамонты, вымираете. Думаете, меня расстреляют? Черта с два! Через пару лет буду на свободе! Потому что я нужен в этой жизни. Я усвоил ее! Я скоро вернусь! А вы — бесследно уйдете. И посмеются вам в лицо ваши внуки. За глупую правду, какая не стоит ни гроша. Она — сестра нищеты и горестей. А честное имя, каким дорожите, останется лишь на могильной плите, но кто его прочтет и вспомнит добром? Только идиоты, подобные вам… — рассмеялся Дегтярев.

— Уведите арестованного! — сдавил кулаки прокурор, поняв, что теряет контроль над собою. — Подонок! — бросил он вслед Дегтяреву. Тот, оглянувшись, жестом послал прокурора в задницу и пошел в камеру впереди охранника, беззаботно насвистывая…

Потапов с Соколовым немало удивились самоуверенности и наглости этого человека. Но каково же было их изумленье, когда через три года узнали, что Дегтярев на свободе. И вместо пятнадцати отбыл в колонии всего два с половиной года. Вместе с ним вышли на волю его подельники-коммерсанты и снова ворочают делами, разъезжая по городу на иномарках.

Иван Лаврентьевич умер за год до освобождения Дегтярева. В неполных пятьдесят сломал человека инфаркт, сдало сердце прямо на работе. Врачи оказались бессильны…

Соколов и Потапов с грустью вспоминали об ушедшем. На его место пришел молодой. Без опыта и практики. Зато родители богатые. В друзьях — ни одного старика. Лишь новые русские. Без багажа прошлого, без морали. В голове — звон. Таким легко живется. У них никогда не случается инфарктов… Да и откуда? Ведь бессердечные не знают, как оно болит — сердце.

Сегодня нам опять дежурить? — смеется Потапов, глядя на жену.

Та вздохнула:

— Ну почему у тебя не бывает праздников?

— Люсенька! Милая моя девочка! Короткие минуты могут принести больше радостей, чем долгие годы серого безделья. Не обижайся, но я люблю свою работу!

— А кого больше?

— Ты — мое счастье, работа — жизнь! И если любишь, поймешь меня! Я не могу без тебя и детей! Вы все трое бесконечно дороги. Но я родился таким… Ты это знала… Не сердись, — уходил на работу и в этот день.

Александр просматривал сообщения. Что произошло в городе за эту ночь? Вроде никаких потрясений. И вдруг в дверь послышалось царапанье.

— Кто там? Входите! — привстал Александр.

В кабинет вошла старуха, взлохмаченная, злая, она волокла за руку упиравшуюся девчонку лет двенадцати. Та вырывалась, пытаясь сбежать, но старуха крепко вцепилась в руку девчонки.

— Вот, полюбуйтесь! Сучку к вам привела! Сказали, только вы умеете их к рукам прибирать! Сладу с ней не стало! — зашлась бабка на весь кабинет.

— Это не по моей части. Я малолетними не занимаюсь! Обратитесь в милицию… — отмахнулся Потапов.

— Чего? Так в милиции одни козлы! Они мне и сказали: «Оставь девку на ночь! Утром на карачках приползет. На месяц про блядство забудет!» Это что? Разве так надо? Я ее веревкой до черна порола. А она ночью снова сорвалась, как с цепи…

— Может, больна?

— Одна у ней болезнь — на тряпки подрабатывает! Вчера с негром ее застала в подъезде. Поначалу, не разобравшись, подумала, что сам черт ее схомутал! Ведь чего боюсь — болезнь поганую может зацепить иль дитенка от негра! Ну что тогда? Хоть в петлю от срама! Помоги! Мил человек! Пожалей меня — старую и ее — глупую! Ить про тебя в Орле столько доброго слышим! Нешто откажешь и отворотишься? Мы же с ней сироты. Никого, вдвух маемся! Сдохну я — она вовсе скатится! — плакала бабка навзрыд.

— Как зовут тебя? — глянул на девчонку Та, огрев злым взглядом, отвернулась молча.

— Лизавета она! — ответила старуха за внучку.

— Сколько лет?

— Двенадцать скоро.

— Учишься в школе?

— Да где там? Выкинули ее еще в прошлом годе. Когда она учителю по истории предложила на большой перемене перетык! Тому уж за пятьдесят перевалило. Со стыда чуть не задохнулся. А она, чтоб вы думали, позвала за собой всех мальчишек класса. А учителя высмеяла и обозвала гадко. Ладно б просто таскалась. Теперь еще и на иглу села. С наркоманами связалась. Те вовсе до пути не доведут.

— Давно колешься? — спросил Елизавету так, что девчонка в комок сжалась, вздрогнула всем телом. Ответила тихо:

— На прошлой неделе и вчера…

— А до этого?!

— Не кололась.

— Где и кто колол?

Девчонка заплакала:

— Если скажу — убьют…

— А не скажешь — сама умрешь!

Елизавета громко, испуганно икала. Но адрес

назвала…

— Лечиться будешь! Понятно? По полному курсу! От всего разом! В больнице тебя никто не побеспокоит. Когда вылечишься, поговорим с тобой. У тебя будет время подумать над своим будущим…

Девчонку увезли прямо из кабинета. А через год, выйдя из больницы, пришла она к Потапову, подросшая, похудевшая, тихая.

— Что решила, Елизавета? — узнал девчонку Александр.

— Учиться надо мне, — ответила тихо. И добавила: — На врача. Только, наверное, не возьмут. Не поверят, — выкатилась слезинка.

— Я уже говорил о тебе. Будешь учиться… Но под контролем. Моим, личным. Хоть и не входит это в мои обязанности, — признался Сашка.

— Спасибо вам. Я буду стараться, — вышла из кабинета следом за бабкой. А через два года и впрямь поступила в медучилище.

Потапова знали многие. Он знал всех. Известны были ему почти все рабочие военных заводов. Там не раз приходилось пресекать воровство, вскрывать левые заказы, отправку готовой продукции не по назначению, контролировать поступающее сырье, металлы, детали.

Знал Александр проблемы и заботы горожан. Нередко его останавливали на улице. Советовались, делились радостью и горем. Постепенно он становился здесь своим, очень нужным человеком. В этом немалую помощь оказал ему Вадим, работавший вместе с Александром все годы.

Конечно, далеко не все в Орле считали чекистов нужными людьми. И на каждой улице жили те, кто с радостью свел бы с ними счеты за пережитые неприятности. Но… Идти в открытую — не решались.

Чекисты ходили по городу не оглядываясь, в любое время суток, хотя знали, что опасность рядом. Ведь и в Орле стихийно возникали свои черные рынки, где сбывался оптом нелегальный товар. Эти базары с молниеносной скоростью переходили с одной улицы на другую. Деляги умело скрывали товар. Перекупщики никогда не выдавали поставщиков и покупателей. Они умело миновали таможенников, налоговую инспекцию, лабораторный контроль качества. В сопроводительных документах указывались липовые данные. Вся эта неразбериха била по городской казне. Но горожане, не разбираясь в сути, зачастую покрывали, вступались за воротил черного бизнеса. Ведь те привозили дешевый товар. О низком качестве узнавали потом, когда продавцы исчезали из города бесследно. Шли горожане жаловаться властям… Запоздало сожалели о доверчивости. Сетовали на жулье. Но как пресечь, если сами, обманувшись один раз, вскоре попадались на другом.

Едва пресекли продажу дешевого мяса, вызвавшего эпидемию желудочного заболевания, свалившую с ног треть горожан, в Орел завезли спирт. Его умело прятали от проверок. Доступная цена притянула многих. Брали впрок. Кто на лечение, другие — для праздника, большинство — на выпивку сиюминутную. Многих не удалось спасти. Один за другим умирали горожане. «Неотложки» не управлялись доставлять в реанимацию всех. Иные не успевали назвать причину.

Массовые отравления насторожили чекистов. Они быстро выявили поставщиков спирта. Ими оказались жители закавказских республик. Это они скупали в Турции низкосортное сырье за копейки и, сделав свою наценку, гнали спирт в Россию, где оборотистые деляги изготавливали из этого спирта ликеры и водку…

В Орле открылось множество частных цехов, откуда потоком пошла в продажу продукция из спирта. Яркие этикетки и низкая цена продолжали притягивать горожан.

— Сосед умер? Слабак оказался! Меня никакая холера не возьмет!

Запихивали бутылки по карманам и сумкам… А вечером, кляня собственную доверчивость и смелость, скручивался мужик в штопор от нестерпимой боли. И, оказавшись в больнице, запоздало жалел о собственной беспечности.

Спиртовозы, приходившие с Кавказа, отлавливали таможенники и милиция, чекисты и гаишники, инспекторы и контролеры.

Соколов с Потаповым в эти дни забыли об отдыхе. Десятки спиртовозов были выдворены за пределы области, водители оштрафованы, груз уничтожен. Выявили, разыскали все подпольные цехи. Закрыли, изъяли самодельное спиртное, вылили его, конфисковали оборудование и тару.

Казалось, навели порядок, защитили горожан. Но… Справившись с одним, узнали о другом. В городе объявились неизвестные доселе кавказские банды.

Своих, местных, знали милиция и прокуратура, чекисты и даже горожане. Их отлавливали быстро. Здесь же, будто снег на голову, свалились заезжие гастролеры. Они оказались более дерзкими, жестокими и беспощадными. Они грабили и убивали, пытали и насиловали. Они расправлялись с каждым, кто имел на кармане хоть какую-то сумму. Бизнесмены и банкиры, арендаторы и предприниматели, цеховики и лавочники становились их жертвами каждый день.

Бандиты появлялись под видом проверяющих. Прилично одетые, с документами и удостоверениями инспекторов. Попробуй не отвори им! Но едва перед ними открывали дверь, в ход пускались ножи и пистолеты, газовые баллончики, цени.

Они не только отнимали деньги — все до копейки, не только били — снимая кожу и калеча людей, не щадя никого, ни стариков, ни детей. Они истязали, заставляя засветить всех, из кого можно было вытряхнуть деньги.

— Люди добрые! Три года всей семьей мы вкалывали на своей ферме. Три сына с невестками, я с женой. Во всем себе отказывали, по копейке собирали на комбайн. Сами знаете — с утра до ночи в поле, на хозяйстве работали. А вчера… Поставили нас под наганы. Ночью ворвались. Невесток, сыновей — цепями выпороли. Все забрали. До последней копейки. Хорошо, что не противились. Вон мой сосед — за топор ухватился. Так бандиты всю семью его извели. С самого шкуру лезвием снимали! Что же это творится? Ведь мы город кормим! Неужель защитить нас стало некому? — плакал арендатор, войдя к Потапову.

— Опишите их, — попросил тот человека. Фермер сбивчиво рассказал, как выглядели рэкетиры.

— Вы в милицию обращались? — спросил Соколов.

— А что толку, сынок? Все к ним поначалу шли. Приедут, посмотрят и уедут. Они ничего не могут! Их не дозваться. Ведь сами сказали, что не станут нас стеречь, мол, защищайтесь, как можете, заведите собак, звоните, если что. Но только и мы не сладим с ними, их много, нас мало. Вон сосед собак завел. Овчарок! Целую свору. Бандюги их за минуты перебили. Да еще и смеялись: мол, сыскал защиту от нас, старый дурак…

Едва ушел фермер, в кабинет фурией влетела Софка.

— Это что ж творится, мужики? Никакого житья не стало в белом свете! Обобрали нас до нитки! Ворвались спозаранок! Я думала, клиенты к девочкам пожаловали. Еще и обрадовалась, что их много. А они, едва открыла, враз меня за горло прихватили. Я, дура, заорала, что девки есть свободные, зачем ко мне — старухе — лезть? Думала, перебрали водки и в темноте не разобрались. А они мне говорят: «Размечталась, старая блядь! Кому нужна твоя гнилушка? А ну, сыпь «бабки», да поживей, покуда стоишь на своих катушках! Не то вмиг откинешься!» И так звезданули в ухо, что я в угол отлетела. А один сунул мне в бок туфлей и орет: «Хватайте сук! Эту стерву оставьте! Сама откинется! Только «рыжуху» с нее сдерите!» Гляньте, что с ушами сделали, серьги вырвали, цепочку сорвали, кольцо и два перстня чуть не с пальцами выдрали. Всех моих девочек обобрали дочиста. Клиентов до нитки раздели. Все отняли, все! — выла бандерша на весь кабинет.

— В милицию звонили?

Софка черным матом изошлась:

— Да разве их в беде дозовешься? Эти хорьки с перепоя поняли, что я их к девочкам зову на халяву порезвиться! Нам теперь только до этого! Ведь обобрали, по миру пустили нас всех!

Пока жаловались фермеры и путанки, чекисты говорили с милицией. Но те отвечали, что силы слишком неравные. И за свою смелость уже поплатились иные сотрудники. Что больше нет желающих подставлять головы под рэкетирскую расправу… А через неделю горожане уже боялись выйти на улицу в сумерках. Едва начинало темнеть, все и квартир и домов запирались наглухо. Никто не решался пойти в гости. О театрах и кино даже слышать не хотели. Страх перед рэкетирами парализовал жизнь в Орле. Они появлялись не только ночью, а и днем. Вытряхивали деньги из касс магазинов, павильонов, ларьков. Не стало житья бизнесменам. Их убивали в домах. Особой свирепостью отличалась грузинская банда. Ее главарь — Леван — держал в страхе весь Орел.

Сколько засад устраивалось на эту банду, сколько бессонных ночей караулили ее наряды милиции и чекистов. Рэкетиры словно чутьем угадывали ловушки, умело обходили их, орудуя совсем рядом.

— Да что за черт! Будто им кто-то фискалит о нас! Откуда знают, где им капкан поставлен? Ну, раз, другой ушли! Тут же, как заговоренные! Нельзя же верить в постоянное везение или совпадение! Такого не бывает! — злился Потапов, измеряя кабинет торопливыми шагами.

Сашка психовал не случайно. Вернувшись с задания, которое никак не удавалось выполнить, узнавал, что грузинская банда за это время в другом конце города наворочала кучу дел. Редко какое из них обходилось без трупов.

— Что Делать? Как поймать этого Левана? отчаивался человек.

— Да очень просто! Клин клином надо вышибать! — обронил Вадим, усмехнувшись.

— Что ты предлагаешь? Чтоб я уговорил уголовников помочь банду поймать?

— Во-первых — бывших уголовников! И, во-вторых, не вижу в том ничего крамольного. Пусть наши бывшие вспомнят на благо города прежнее ремесло. Ведь они шкуры спускали с «гастролеров», появившихся в их пределах. Убивали каждого. Ведь всякая охота идет по своим законам и правилам. Пусть они разберутся в этот раз с чужаками. Этим ты сохранишь жизни всем, кто рискует на заданиях. А потом, какие бы ни были у нас способности, нам не уложиться в те сроки, в какие управятся бывшие фартовые.

— А почему они теперь отсиживаются? Чего ждут?

— Сразу видно, не знаешь их. Не знаком с их законами. Они не вмешиваются, сидят тихо, чтоб не попасть в наши руки вместо гастролеров. Кому охота повесить себе на шею все, что те натворили? Докажи потом милиции и суду, что не виноват. Никто не поверит. Прежние судимости все затмят. И пошлют на дальняк до конца жизни ни за что! — объяснял Соколов Потапову.

— Но я не знаю их. В той среде у меня нет информаторов.

— Имеются. Не скромничай. Запамятовал, я тебе подскажу, — сел Соколов напротив. — Ты Егора вспомни…

— Но он не фискал. О таком говорить не станет, — отвернулся Потапов.

— Ты помог ему. Сам того не ведая. А он теперь считается твоим обязанником. Вот и воспользуйся хоть раз в жизни…

Егор пришел к Потапову, когда на улице совсем стемнело.

Бывший фартовый давно ушел в откол. Завязал с «малинами», жил тихо, одиноко, стараясь не видеться ни с кем…

Больше половины жизни провел он в северных зонах. Но годы сделали свое. И к Егору пришла старость. Он уже пятнадцать лет жил в Орле. Его ишь поначалу навещала милиция. Но не найдя ничего подозрительного, оставила в покое. Так бы и забыли о нем окончательно, если б не забрела к нему по бухой придурковатая Шурка. Она попросила опохмелиться, пообещав расплатиться натурой. Егор выгнал бабу. Но та не вернулась домой. Ее, изнасилованную, избитую, доставили в больницу на следующий день, где она и умерла, не сумев назвать виновного.

По городскому телевидению было рассказано об этом случае. Журналисты, по просьбе милиции, обратились к горожанам, знающим что-либо, видевшим хоть что-нибудь, сообщить им по телефону.

И сообщили. Кто-то видел, как Шурка входила в дом Егора. Тот не отрицал. Рассказал все как было. Но ему не поверили. Неделю носили на сапогах по камере ретивые милиционеры, выбивая признание. Егор крыл их матом, харкал кровью.

Его запросто могли бы убить. Знали: отвечать не перед кем. Но в это время в отделение милиции по своим делам пришел Потапов. Услышал крики Егора. Поинтересовался человеком. Захотел увидеть, И ужаснулся. Велел оставить наедине.

Вот тогда узнал Александр о прошлом человека, о жизни нынешней.

— Может, и налил бы ей водяры, не вякни, что трандой рассчитаться хочет. Я ее за шлюху принял. А из-за такой я целый червонец тянул на Колыме. Высветила, заложила меня своему хахалю-легавому. С тех пор с потаскухами дел не имею. И вообще с бабами завязал. Сам себе зарок дал на Колыме ни к одной падле не подходить. Все они — лярвы, до единой!

Поднятое из архива дело подтвердило сказанное. Медицинское обследование констатировало в заключении, что Егор — импотент.

Человека отпустили на волю, выплатив ему за лечение, возместив ущерб, причиненный здоровью ретивыми сотрудниками милиции. С тех пор его дом и самого Егора обходили стороной. Да оно и понятно — многих тогда уволили. А двое пошли под суд, получив по три года заключения за увечья.

Прошло время. Егор поправился. Но продолжал жить угрюмым одиночкой, обиженным на весь белый свет.

— Вы уж извините, что побеспокоил, — обратился Потапов к Егору.

Тот удивленно глянул на чекиста.

— Ты это с чего? Зачем передо мной хвостом метешь? Ведь ты мне душу спас! Зачем извиняешься? — оборвал Егор. И спросил: — Зачем звал? Вякай враз!

Потапов растерялся от прямолинейной грубости человека. И тогда на помощь другу пришел Соколов, начавший разговор с самой сути, быстро прояснил ситуацию, сказал Егору, что требуется от него.

— Кентов я посеял. А без них что изображу?

— Найди своих. За сколько управишься? — спросил Вадим.

— А хрен меня знает. Как подфартит! Может, нынче всех достану, если откинуться не успели в жмуры. А не обломится своих сфаловать, придется другим подмазать. За три дня — уложусь… — глянул на Александра вприщур и добавил: — Но враз ботаю! Сам себе не возьму с этого дела. А вот за кентов — не ручаюсь… Коль тряхнут они Левана — не взыщи. И легавые ко мне пусть не возникают! — Уходя, оглянулся от двери. — Тебе они для клетки? Иль можно их «мокрить»?

— Лучше живыми!

— Тогда хреновей! Кентов уломать сложней.

— Егор! Тут уж как получится! Главное, чтобы никто из банды сбежать не смог! — сказал Соколов.

Егор ушел. Александр с Вадимом всю эту ночь не могли уснуть. Прислушивались к голосам улицы. Но там было тихо так, что становилось жутко.

— Спасибо вам, ребята, за находчивость. Это самый верный шаг в этом деле! Надо лишь милицию предупредить, чтоб не подпортила своим вмешательством. Не навредила! — заторопился к телефону генерал, старый, опытный чекист. Ему тоже не спалось. Он вскоре снова вернулся. И, оглядев обоих чекистов, сказал с грустью: — Трудно вам приходится теперь. Все я понимаю. Раньше оно как было: каждый отдел вел свою работу. Одни — контрразведкой, другие — контрабандой занимались. А теперь универсалами пришлось стать. Не хватает кадров. Мы — не милиция. Всех желающих не берем. А и то отсев имеется. Со средствами туго стало. Раньше у нас с милицией и прокуратурой обязанности были разграничены. И меж нами — высоченный забор имелся. Никто не рисковал вмешиваться в нашу работу. Боялись порог переступить, оглянуться. А теперь? Там — помоги милиции, прокуратуре! Вытащи их из грязи и позора. Пошлите своих ребят на помощь! Защитите! Мы ж никого о том не просим! Да и что толку? Все равно никто не поможет. И наше за нас — не сделает… Хотел бы я дать вам отдых. Обоим! Но никак не получается. Порою даже мне кажется, что в нашем городе нет нормальных людей, — продолжил тихо.

— Вот и я вчера пришел домой. А жена ни кухне с соседкой говорит. Глянул я на ту бабенку, а у нее сверху и вовсе ничего нет. Только голые ноги. И вся задница наружу гуляет. Я как гаркнул на нее: «Чего расселась здесь?! Нечего сюда всяким заползать!» Вижу — мой сын, еще в школу не ходит, а уже под стол забрался и рассматривает эту соседку, из чего баба состоит. Ну и выпер ее! Жена — в слезы. Оказалось — учительница, коллега моей жены. Интересно, чему она научит ребятню, если ей ни сесть, ни встать нельзя! Нет! Я не против моды! Но в разумных пределах! Ведь эту учительницу за путанку принял! Иного не подумал о ней! Жена до сих пор на меня обижается за грубость! А все оттого, что на работе с иными не сталкиваемся! — признался Соколов.

— А я думал, ты всех своих соседок знаешь, — рассмеялся Потапов.

— Послушай мой тебе совет: навести один раз Софкин притон! Ведь случается нужда встретиться с ее вышибалами. Ты когда ее девок увидишь, поймешь меня. Да и своя ошибка была. Так что в отношении баб я не болею доверчивостью. А уж ретивое… Давно забыто! Мне бы выспаться хоть разок! Так устал спать на стульях по два часа в сутки! После такой ночи не то на соседку не глянешь, забудешь, зачем жена имеется, — отмахнулся Соколов устало.

— А мне и того хуже пришлось. На днях Люся объявила мне, что моя Аленка стала студенткой мединститута. Я и ляпнул: «А когда она школу закончила?» Ну, дочка в слезы, жена— с упреком. Мне от стыда хоть сквозь землю провались. Так и не увидел, когда дети выросли. Все на жену взвалил. Считал ее белокурой девочкой. А недавно глянул — она вся седая. Стыдно стало, горько на душе. Ведь вот из-за меня все это. Мало добрых слов ей говорил, мало помогал, редко был с нею. А она и за детей, и за меня переживала Старалась не огорчать. Все на своих плечах вынесла. Вот тебе и слабая половина! Выходит, что я у нее вроде третьего ребенка. Всегда в последышах. Потому больше всех хлопот ей доставляю, — вздохнул Сашка. И добавил: — Уж и не знаю, как бы жил без нее?

— Я со своею женой почти сорок лет живу. Не все гладко поначалу складывалось. Все не верила, что на работе допоздна задерживаюсь. Сколько плакала, просила уйти из органов. Грозила уехать к матери, оставить меня. Я уговаривал, убеждал. А потом устал и сказал ей: мол, поступай, как хочешь! Уедешь, значит не любила, не нужен тебе. Какой смысл силой тебя держать. Пока молода, может, найдешь того, кто всегда рядом будет. Но станет ли он любить тебя? Я больше не держу. Птица в клетке всегда о воле мечтает. Считай себя свободной! А сам на работу ушел. Чего мне стоил тот денек, говорить не надо. Издергался. Нервы на пределе. Тысячу раз хотел позвонить ей и всякий раз сдерживался, запрещал себе, К тому времени мы уже семь лет вместе прожили. Сижу на работе, как на иголках. Так домой хочется. Хоть одним глазом глянуть, осталась или уехала. Но гордость держала. Хотя, ну как назло, день был спокойным и уйти с работы мог пораньше. Даже сотрудники удивлялись, чего это я к стулу прирос. Но мне нужно было выдержать. И она не звонила. Тоже характер решила показать. А может, ждала, пока я сломаюсь. Ан не выгорело. Я в тот день пришел позднее обычного. Она свет выключила. Ждала, прибегу ли в спальню глянуть, на месте ли она? Но я удержал себя! Залез в ванну, помылся, потом поел. Сижу на кухне. И тут она не выдержала. Устала прикидываться спящей. Пришла на кухню и говорит: «Кремень ты, а не мужик! Выдержке твоей позавидуешь! Твоя взяла! Прости». С тех пор истерики как рукой сняло. Ни слез, ни угроз, ни скандалов. И теща перестала в нашу жизнь соваться. Раньше каждый месяц приезжала. С того дня — раз в год не дозовешься. Отбил я ей все желание нашу семью разбить и меня как на поводке держать. Сами живем, троих детей вырастили. Теперь — пятеро внуков. Семья большая. Жена зачастую забывает, что еще и я у нее имеюсь. А обидно! Порою так хочется, чтобы хоть раз, как когда-то, приревновала иль попросила прийти пораньше. Теперь уж не дождусь… Обрубил сам, навсегда… Зато все годы жил спокойно, — поделился генерал, погасив в седых усах озорную мальчишечью улыбку.

— Мне Люся по секрету сказала, что дочке один однокурсник звонит всегда. Даже в горсад она с ним ходит. Может, у моей Аленки уже свои сердечные секреты есть? И я скоро стану дедом?

— Когда на пенсию пойдешь. До того не мечтай! — оборвал Соколов и вслушался в тишину города, показавшуюся зловещей.

Нет, ни звука, ни шелеста не просочилось в открытое окно, но на душе было тревожно.

— Сегодняшние сводки не радуют. Просмотрел и сердце заболело. За прошедшую неделю только по России погибли двенадцать наших ребят-чекистов. Нет, не на войне! В городах и поселках… От рук киллеров, рэкетиров! Да на заданиях шестеро… Самолет спасали, пассажиров… От террористов. Всех живьем взяли. Но половина ребят уже не вернулась. Черт! Да за такое! — сдавил край стола генерал до хруста суставов, в глазах огни заметались. — Эти сволочи срок отсидят и вернутся домой живыми! Какое кощунство! Их даже обругать не смей! Пальцем тронуть не вздумай! А как пережить, если руководителем группы спасения был мой друг — Тимофей Ильин! Теперь его нет! Убили изверги! Гранату бросили. В ребят! Если бы не пассажиры… Ими не хотели рисковать. А то бы! Взорвать бы тот самолет! Вместе с гадами! Они лучшего не заслуживают! — кипел генерал. — Мы с Тимкой Ильиным в разведке всю войну прошли, — опустил голову.

— Мне тоже пришлось угонщиков брать. На первом году работы. Помните? В Карелии. Нас трое в группе захвата. Их — четверо! Вертолетом выбросили на болото с парашютами. Они нас, как зайцев, перестрелять могли. Ведь по пояс увязли сразу. У тех — паника. Давай палить из автоматов. Тогда скомандовал Витек, наш старший: «Лежать!» Хорошенькое дело — лежать! Не в траве, в болоте! Да еще холод собачий. Я интимным местом чуть не вмерз в проклятую тину. Она сдавила со всех концов. Ни дохнуть, ни чихнуть. Глаза на лоб лезут. А Витек командует: «Замри, дурак! Не шевелись!» Я его про себя по всем падежам просклонял. Легко трепаться! А мне — дышать нечем. Тут же, ну как назло, пули дождем летят. Свистят над головой. Я их поначалу боялся. Пригибался. Всю кочку измял головой. Но вскоре почувствовал: конец мне приходит. Сдохну в этом болоте, как дурак. Либо засосет, или замерзну, иль пристрелят. Домой уже не вернусь. Здесь же, как назло, жить захотелось. Ухватился я за тощую березку, решил выбраться. Подтянулся. Потом еще. Витек меня по матери кроет. Приказывает лежать. А у меня ноги от холода судорогой свело. Полные сапоги грязи. Но вылез. Сам себе не поверил. А по мне пристрелку начали. Дошло — убьют. И решил — была не была! Чем вот так сдохнуть, уж лучше отвлеку на себя внимание угонщиков. А ребята тем временем тот самолет с боков обойдут и возьмут гадов теплыми. Ну и побежал к самолету зигзагами. Назад не оглядываюсь, только слышу Витькин крик: «Вадька, падай!» Ну, думаю, хрен тебе в зубы! Хотя понял, что он решил темноты дождаться. Нами не желал рисковать. А мне уже все осточертело! Бегу! В ушах звон. Сам себя подгоняю. И вижу: эти твари в пилотской кабине — все четверо. На меня уставились. Но почему-то не стреляют. Допер: либо патроны кончились, или наверняка решили в упор убить… Но я тоже не с голыми руками. Как подбросил им, самолёт в болото откинуло и перевернулся он кверху шасси. Кабина в грязь влипла полностью. Никаких шансов не осталось выбраться. Как крысы в капкан попались. Ну, Витек к самолету. Чтоб вытащить, покуда теплые. Тут я его за рукав и говорю: «Не спеши! Пусть жопы поморозят и нахлебаются по горло. Сейчас они сопротивляться будут. А через час — сами взвоют. Вот тогда и возьмем! Спокойно и без шума. Куда теперь торопиться. Бежать— шансов нет. Пошли обсохнем!» — и потащил к деревьям. Старший послушал, согласился. Развели мы костерок, умылись, воду из сапог вылили, слышим — орут: «Спасите!» Мы не торопимся. Ждем вертолет, какой за нами прилететь должен. А он запаздывал. Керосина не было. Лишь к вечеру его к нам направили.

— Угонщики дожили до него? — спросил генерал.

— Дотянули! Мы их вытащили до его прилета. Один попытался финку в ход пустить. Ну, Витек ему вломил малость. Он тот финач вместе с рукой посеял. Хотели в Швецию сбежать. Пусть бы уходили, но зачем экипаж убили, угнали самолёт? Я б таких живьем не оставлял. Убил — сам сдохни! Зря с ними церемонимся! — умолк Соколов.

— Это ты тогда «За отвагу» получил? — спросил Потапов.

— Всех троих наградили, — ответил сухо.

— А я в Сумгаите эту медаль получил. Оружие, целый склад, взяли. Потом банду окружили. Нас четверо, их одиннадцать. Никого не потеряли. Ни их, ни своих…

— У нас всегда одно и то же… Нехватка кадров хронической болезнью стала. Из-за этого теряем многих. Обидно, что погибают, как правило, лучшие! — вздохнул генерал. И добавил, глянув на рассветную полоску на небе: — Ночь кончается. Сегодня банду Левана не возьмут. Но завтра, думаю, Егор со своими уже прихватит грузин.

— Скажите, вам приходилось когда-нибудь прибегать к помощи Егора в работе? — спросил Александр генерала.

— Видишь ли, этот метод не новый. Им давно пользовалась французская полиция «Сюртэ». Должен заметить, весьма успешно сотрудничали они с бывшими уголовниками. Порядок навели быстро. Я не новичок. Конечно, не злоупотреблял, но и не гнушался их помощью. Среди них если имеешь осведомителя, считай, что повезло.

Вадим внезапно насторожился. Сделал всем знак — молчать. И тихо пошел к двери.

— Саш! Тебя ждут! — кивнул на выход и добавил коротко: — Егор…

Потапов, торопясь, вышел. Егор стоял в темном углу, позвал:

— Сюда хиляй!

— Ну что? Нашел своих? Уговорил? — спросил торопливо.

— И своих, и твоих. Всех разом надыбал. Ты секешь, где Софкин бардак? Туда лыжи востри, да шустро. Все хмыри на месте! Их — восемнадцать. Мои их стремачат. Четверо. Всех отпустишь, по уговору. А этих куда хоть воткни. Когда я линял, все дышали. Коль дергаться начнут — замокрят. Так ты срывайся! Покуда мои кенты твоих в жмуры не кинули, — торопил Сашку.

— Вечером к тебе приду! — пообещал Потапов.

— Ко мне не возникай. Сам нарисуюсь ночью.

— Как твоих отличу? — спросил Потапов.

— Сивуч сам тебе вякнет! С ним и отпусти кентов. Не мори! Они нигде не засветились, в дерьме не застряли. На слово мое поверь.

Через несколько минут, взвизгнув, рванула со двора оперативка. Вадим с Сашкой и двое дежурных ехали в притон Софки.

— Быстро Егор справился. Честно говоря, я не ожидал, что так скоро поймает Левана…

— Это дело им по душе. Двойная выгода. Не просто конкурентов убрали, тряхнули их. А еще и под твоим прикрытием поработали. Значит, опасаться нечего. Тут, я думаю, они свое взяли, сорвали банк! — усмехнулся Вадим, вылезая из машины.

В притоне было темно. Никто не встретил чекистов. Они пошли на голоса, доносившиеся из комнаты в конце коридора.

— Не дергайся, падла! Замри, паскуда! Не то врежу по кентелю, враз откинешься! — уговаривал заросший бородатый мужик кого-то на полу. Его он придавил одной ногой. Наступил грязным сапогом на горло и убеждал: — Дыши, покуда не совсем достал. Здесь я пахан! И таких, как ты, вонючий пидор, пачками мокрил. Хавай дерьмо свое и лижи ходули, что не кинул тебя, козла, к шпане нашей! Огуляли б в очередь! Иль, как это нынче ботают, оприватизировали твою жопу для русского хрена! Им ведь все едино, кто ты есть, мурло хорячье! Но с пробитой сракой тебя даже в сявки не взяла бы ни одна уважающая себя «малина»!.. Фартовать надо по закону. А коль его не держишь, кой с тя вор? Ты есть выблядок старой потаскухи, сучий ососок, отвалившийся хрен гнилого пидора! Усек? Иль уже откинулся?

Увидел Потапова:

— Нарисовались? Так и быть, отдаем вам падлов. Хиляем, кенты! Мы свое сделали, — пошел к двери Сивуч не оглядываясь. За ним трое фартовых, пряча лица от чекистов, нырнули в дверь.

Вся банда Левана через несколько минут покинула притон. И вскоре все восемнадцать были доставлены в тюрьму.

Лишь глубокой ночью Потапов узнал от Егора все подробности задержания банды.

— Я сначала к своим возник. К Сивучу! Кайфовый пахан… Он сам уже в дела не ходит. Непруха на хвосте повисла. Здоровье подвело. Мешок с купюрами в банке взял. Взвалил на горб. Да так и встал раком. Ни разогнуться, ни хилять, ни дышать… Радикулит! Северный коэффициент, так мы эту хворь называем, одолел в минуту. Все кенты слиняли, а Сивуч, как памятник, раскорячился! И бабки на спине!

— Чего ж не бросил? Убежал бы! — рассмеялся Сашка.

— Бросить деньги? Да ты что? Из него скорее душу вышибешь, чем бабки отнимешь. Он в них зубами вцепился! Стольники! Пачки! Мильёны! Он усирался, но не скинул! Думал, отпустит! И отпустило, когда охрана банка по тыкве ему резиновой дубинкой съездила. Ну да хрен с ним! Червонец погулял на Колыме! Не впервой. Дал зарок в дела не соваться. А тут я подвалил. Он с кентами бухал. Давай их фаловать в дело, чтоб Левана взять. С час уламывал. Упирались. Не по кайфу было. Знали, грузинов много. Все из себя. Не слабаки. Старья нет. А наши — одна плесень. Кому пофартит в таком деле? Я напер, мол, крыша есть, навар, что возьмете, весь ваш. Ну и уломал! Послали сявок, чтоб пронюхали, где Леван прикипелся? Те его у Софки надыбали, когда грузины девок подмяли. Вздумали натешиться, а уж потом свое сорвать. На том мы их и накрыли. Ихнего стремача враз взяли. Он, козел, время даром не терял. Уволок в коридор Дуняшку. Самую сдобную, клевую пташку. Она Сивучу по кайфу пришлась. А тут черножопый решил ее натянуть. Сявки когда вякнули про то пахану — ровно кто окурок в зад вогнал. Взревел Сивуч медведем. Хмель с колгана мигом вышибло. И попер в бардак! На кентов не глядел. Враз посеял, что грузинов больше. Радикулит на хазе кинул. Мы за ним еле успевали. Тут уж и про тебя забыл. Влетел в бардак, аж стены дрогнули! И первым стремача припутал. Он уже натешился с Дунькой. Пахан его за тыкву своей клешней сграбастал. И от потолка на пол кинул. Хотел, как клопа, размазать ходулями. Да Дуняшкин крик услышал. Ее Леван поиметь собрался. Уже подмял. Но девка вывернулась. Он ее загнул в коромысло. И только хотел приноровиться, Сивуч возник. Дунька враз под койку шмыгнула, Леван к окну. Но от Сивуча еще никому слинять не удалось. Припутал за самые что ни на есть… За них с подоконника сдернул. Леван так вопил, что локаторы заложило. Видно, думал, что без мудей остался. А Сивуч ему кляп вогнал. Остальных мы взяли. Кого как…

— А какая разница Дуньке с кем спать? — удивился Потапов и добавил — Путанке лишь бы платили…

— Не ботай, коль не знаешь! У Дуньки свой пахан имелся. Она ни с кем другим не спала. Жила королевой в бардаке. Навроде паханки. Она не путанка — любовница Сивуча. С другими не путалась. Ее силой взяли. За то ответят. И стремач, и Леван, но уже в зоне. Сивуч туда даст знать. Живыми не выйдут. Или не доедут.

— А других как взяли? — поинтересовался Сашка.

— Пятерых с девок содрали. Трое — кемарили, набухавшись. Еще пятеро квасили с вышибалами. Остальные шмонали бардак, навар дыбали. Мы их быстро схомутали. Никто с них чихнуть не успел. Они думали, что легавые. И все вопили, мол, мы вам долю давали! Отпустите, падлы! Это мы, грузины! Протрите зенки! Мы им за то вломили классно. И знай, мои кенты смылись без навара! Не сняли пенки с бардака и грузинов не трясли! — предупредил Егор.

— А почему так? — удивился Потапов.

— Мы не по твоему делу за Сивучем возникли. Он свое решил. За Дуньку грузинов прижал. И если б не отняли, замокрил бы он Левана, как два пальца обоссать.

— Зачем же он ее в бардаке держал? Чего ж не женился на ней? Почему не увел из притона?

— Ну, чудак! На таких, как она, не женятся. Она — в полюбовницах кайфовая. В бабы таких не берут. Фартовый, уж если и вздумает хомут семейный на себя напялить, то возьмет женщину, чтоб она все могла. А девки — для утехи, для баловства. С ними ненадолго. А с женой — вся жизнь. На что девку в хазу приводить? Ее в притоне огуливают. Башляй кучеряво, чтоб с другими не терлась, чтоб самому на руль не намотать. Вот и держал для утехи. Но после грузинов забудет ее. Бросит. Побоится заразу после них подцепить на Дуньке.

— А почему у них деньги не взял?

— Какие? Кто ж на дело с башлями возникает? Они ж не развлекаться, не бухать приперлись, тряхнуть вздумали. Мы им помешали. Так что не обломилось кентам. Но и грузины ни хрена не сняли. Только блядского духа нанюхались! — отмахнулся Егор. И глянув за окно сказал: — Светает. Я похилял. Две ночи не кемарил. Пора… — шагнул в двери и растворился в предрассветных сумерках.

Ни звука удаляющихся шагов, ни дыхания не услышал Сашка. И поневоле удивился фартовому умению появляться и исчезать столь бесшумно, словно тень.

Город еще не знал о поимке грузинской банды. И люди, уходя на работу, плотно закрывали все окна и форточки, спускали с цепи собак.

Этим вечером брошенный в одиночную камеру главарь банды Леван уже давал показания следователю прокуратуры. А через месяц, когда дело было закончено, вызвали в прокуратуру ограбленного фермера. Ему вернули деньги, отнятые Леваном.

— Батюшки светы! Все до копейки! Уж и не мечтал теперь купить комбайн! Выходит, поймали злодеев? Стрелять их надо! Как сорную траву — с поля вон! На что таким средь людей жить? Они весь род человечий испозорили. Нет им места и в тюрьме! А вам — спасибо великое! Знать, Бог нас видит, коль трудовую копейку вернул! Пойду домой. Своих порадую! — шагнул к двери и столкнулся с входившим Потаповым.

— Вот! Видите, прокуратура поймала бандитов! И деньги мои у них отняла! Воротили их нам. А вы — бездельники! Ничего не можете! Зазря хлеб едите! — хотел выйти в двери, но в них появилась Софка. Увидев Потапова, чуть на шею не повисла. Все лицо обслюнявила поцелуями:

— Как же мы тебя любим! Чего ж не зайдешь на огонек, соколик наш! Если б не ты, убил бы всех нас этот Леван со своими бандюгами! Как вовремя ты успел!

Фермер, услышав это, покраснел до макушки. Сконфузился. Не знал, что и сказать теперь. Неловко переступал с ноги на ногу. И воспользовавшись очередным приливом нежности бандерши, сунул деньги за пазуху, шмыгнул в дверь.

Вернули все ценности и бандерше Софке. Та следователя в порыве нежности в своих объятиях чуть не задушила. Забывшись, где находится, пообещала на ночь самую лучшую девочку дать бесплатно. Следователь краснел до пяток от такого предложения. А Софка, вспомнив, что находится в прокуратуре, решила поскорее убраться восвояси.

Потапов знал, что поимка банды и даже полная ее изоляция еще не означают, что чекисты могут спать спокойно.

За два дня до суда над грузинской бандой чекисты узнали, что Леван убит. Кем и когда — пока неизвестно. Но следствие началось.

— Рука нашей доблестной милиции. Кто-то испугался, что на суде главарь назовет сообщника из органов. Видно, ему обещали побег. Может, даже хотели его устроить. Но что-то сорвалось. Потому решили убрать. Не зря на допросах так рьяно отрицал связь с милицией. Те обещали, он надеялся. Конечно, под слово — никого не выдать… А на суде

Левану терять уже было нечего! Но кто этот пособник? Нам еще, чувствую, придется с ним столкнуться, — говорил Потапов Соколову.

Вадим сидел расслабившись. Слушал и курил.

— А как ты думаешь, Вадим? Кто из милицейских мог с бандой стакнуться?

— Практически любой! У них четвертый месяц зарплату не дают… А они и без того — продажные! Я не думаю, не подозреваю, наверняка знаю, кто! Давно за ним слежу. Из виду ни на день не выпускаю. Но он пока на мелочах поймался. Об этом говорить не хочу. Когда подловлю на крупном…

— Думаешь, это он Левана убил? — уточнил Потапов.

— Быков! Я когда-то рассказывал о нем. Ты отмахнулся. А он, между прочим, в органы устроился. И даже при звании…

— Это еще ни о чем не говорит.

— Что ж, ладно! Буду в одиночку его стеречь. Авось повезет когда-нибудь. А пока — пошли к Софке! Глядишь, она по блату устроит нам самых клевых из своих девок!

— Ты что? Свихнулся? В притон? По бабам?

— Ничего особенного! Посмотрим, кого ты своей башкой защищал? Стоили они того иль нет?

— Иди ты!..

— Не кипи! Где, как не в притоне, находим ответы на вопросы? А в Софкином бардаке вся милиция окопалась! У них там второе управление открылось. Негласное пока! А по пьянке, сам знаешь, языки развязываются. Кто-то обязательно проговорится! — предложил Соколов.

— Вышибалам надо подсказать! Они пронюхают. Все доподлинно.

— Сам отказываешься? А зря! Это самая высшая награда для мужика — получить в дар девку на ночь! Может, и мне по дружбе устроишь какую-нибудь за полцены?

— Запросто! Софку! — поддакнул Потапов. Вадим ткнул друга в плечо.

— Как себе, так молодку, а мне старую кокотку! Не пойдет! Не согласен! Я самого себя не под забором нашел! — запротестовал Вадим.

— А что? Всерьез милиция у Софки окопалась? С чего бы это? — удивился Сашка.

— Вот и мне интересно о том узнать. А главное, любопытно, как Быкову удалось сохранить офицерское звание в органах после суда офицерской чести? Ведь его из армии выбросили не за добрые дела. Он же не только в милицию влез, а и стал капитаном. В армии — старлеем был, — рассказывал Соколов.

— С документами схимичил. Не иначе! Но ты как узнал? Запрашивал? Для чего? Старые счеты с ним?

— Нет! Я лишь мельком слышал о нем. Но та кое… Не первый год за каждым его шагом слежу. Аферист редкий…

— С кем он общается? — перебил Потапов.

— С такими же. как сам. Вот и втерся в милицию. Не верю, чтоб там не знали о суде офицерской чести над ним. Меня интересует, кто покровительствует подонку. Кто взял его?

— Это мы установим. Но как ты думаешь, почему они кучкуются в притоне? Это что? Явочное «место»? — усмехнулся Александр.

— Думаю, они там свои дела прокручивают. Ну кто в притон ходит? Вот и думай.

— Они всех клиентов отпугнут. Кто ж добровольно на смычку с милицией согласится?

— Поверь, милиция теперь— вовсе не та. И пример свежий — Леван. Его прикрывали и предупреждали обо всем. Иначе мы его на второй день поймали б. Да и что фермер сказал: милиция помочь отказалась… Не случайно. Кого она поддержала б в этой ситуации? Ясно, не фермера, а Левана…

— Ты говоришь так, словно кроме притона им негде встретиться?

— Мест полно. Слов нет. Но в притоне сподручнее. Там не только встречаются с такими, как Леван, а и новых находят, — говорил Соколов.

— Ну, ты уж слишком!… — не поверил Сашка.

— Ты когда в последний раз виделся с вышибалами из Софкиного притона?

— Когда банду Левана брали…

— А я — позавчера. Работают ребята. Считаться с ними надо. Помнишь, как легко взяли грузинскую банду? А знаешь, почему? Основную силу, боевиков этой банды, всех пятерых, споили наши ребята до свинячьего визга. Вырубили из игры. Иначе это задержание могло стоить жизни. Они — наши глаза и уши. Именно там банда Левана познакомилась с Быковым. Причем задолго до того, как мы их накрыли. И, заметь, в тот день они не тронули притон. До утра говорили с Быковым. Не пили, как обычно. Тихо разошлись, — рассказывал Вадим.

— А о чем говорили?

— Вот этого ребятам узнать не удалось! Леван говорил с Быковым наедине. Банда охраняла главаря и никого не подпускала к нему.

— Это становится интересным! — загорелись глаза Сашки.

— Слушай дальше. После того разговора я уже хотел было взять Быкова. Но тот внезапно исчез из Орла на целый месяц. И объявился неделю назад. По официальным сведениям значился в командировке — в Сибири. На самом деле был в Прибалтике.

— Ты прослушиваешь его телефон?

— Нет, Сашок! Все проще. Вместе с матерью Быкова работает моя осведомительница. Та ей и проговорилась, где находится сын.

— А почему скрыл, что ездил в Прибалтику?

— Там он купил машину для брата. Новую. Пригнал ее и растаможил. А как ты думаешь, за какие деньги приобрел, если милиции зарплату четыре месяца не выдают? — рассмеялся Соколов.

— Леван ему эту задержку с лихвой компенсировал, так, что ли?

— Верно! Вот у кого надо искать основной общак грузинской банды!

— Зачем тогда нам притон Софки? Давай брать Быкова! — оживился Потапов.

— Погоди! Не пори горячку! И в этом случае все проявиться должно. Каждый фрукт надо снимать зрелым, — осек Вадим.

— Что имеешь в виду?

— Сам Быков — человек недалекий, примитивный. Годится в боевики. И не больше. Кто-то его направляет, руководит им. И этот кто-то очень ушлый человек. Его нам предстоит выявить. Он и есть крупная рыба — организатор.

— Как будешь действовать? — заинтересовался Потапов.

— Хочу узнать о Быкове как можно больше. С кем общается, кому доверяет, кого боится? О его замыслах и планах на будущее…

— На кой они тебе сдались? Зачем тянуть? Давай возьмем его! Посидит в одиночке месяц — сломается! Сам все выложит.

— А на следствии в суде от всего откажется. Заявит, что мы силой заставили его дать угодные нам показания. Я такого не хочу!

— Тогда он нам еще десяток Леванов подкинет. Надо брать его!

— Не гори! Мне мелкая рыбешка не нужна. Уж выдирать заразу, так с корнем!

— И сколько времени тебе понадобится?

— Если ты возьмешься помочь мне по-разумному, за месяц справимся.

— Много! За это время он нам такое подкинет! — не согласился Потапов.

— Коли теперь спешить станешь, потом годами не расхлебаешь! Нам надо один раз дело раскрутить и закончить целиком, чтобы потом к нему не возвращаться, — убеждал Соколов.

— Тогда зачем нам к Софке в гости идти?

— Посмотреть на постояльцев.

— «Вахтеры» скажут. Зачем самим светиться? Спугнем зверя!

— Не вечером. Глубокой ночью можно глянуть, кто там засел. И то не заходя в притон. Лишь сделать несколько кадров на будущее. Если удастся. А может, повезет и увидим заказчика! В этом притоне, как в гадюшнике, кого только не встретишь…

— Не стоит самим рисковать. А вот с вышибалами — пора увидеться. Поговорить надо, усложним задание ребятам, — предложил Потапов.

На следующий день Александр и Вадим встретились с парнями, пристроившимися вышибалами у Софки.

— Как живется-можется? — спросил Потапов, подав руку для приветствия.

— Живется, но не можется! Как насмотришься на этих блядёшек за день, потом к жене с червонцем подходишь. Не верится, что может быть иначе. Будь моя воля, облил бы бензином это гнездо и снаружи подпер, чтоб никто не выскочил.

— Говорят, там у вас милиция пригрелась? Полным составом туда вваливаются! — глянул Потапов на Соколова, тот — на ребят.

— Это верно! Пригрелись. Было… Что ни день — возникали! Случалось по двое, трое, а то и впятером заваливались. С вечера до утра кайфовали менты.

— С бабьем? — уточнил Потапов.

— Не без того. Но бляди им ненадолго. Вместе с собой кого-то приводят. Случается, их уже ждут прямо в притоне. Они говорят до утра.

— О чем?

— За закрытыми дверями. Подслушать не удается, — вздыхал костистый белобрысый Сергей.

— Ко мне вчера один из них прикипелся. Все спрашивал, где я работал до бардака, сколько имею в притоне за месяц, — краснел Юрий.

— Что ему ответил?

— Говорю, что натурой беру свое. А навар из хреновых клиентов вытряхиваю. Он не отстал и спрашивает: «Многих ли ощипал?» Я ему в ответ: мол, еще повякай, очередным станешь. Тогда он сказал, что ему нужны крутые для личной охраны. Мол, бабки без задержек там дают. Я и спроси: «А кого охранять?» Он мне говорит, что не его, а другого! Большого человека! Начальника!

— Кого именно? Назвал?

— Ну да! Начальника «Союзпечати». Того, какой газетами на всех углах торгует. Я понимаю, крупным торгашам нужна «крыша». От рэкета! Тем, кто с «дальнобойщиками» имеет дело или свои цехи, магазины. А этому зачем охрана нужна? У него самый крупный товар — авторучка или календарь! Я взялся бы охранять банк или магазин. Но этого — ни за что! С ним не то мужики, бабы не сработались, кладовщицы, уборщица сбежала. Ну и отказался…

— А он как отреагировал? — спросил Потапов.

— Советовал подумать. А о чем? Я в притоне за неделю получу то, что мне там за месяц обещали.

— Ну а зачем ему охрана? — задумался Вадим и спросил: — Юрий! А тот, кому нужна охрана, бывал в вашем заведении? Ты его видел?

— Раньше приходил. Здоровый мужик! Пузо на коленях висит! Загривок, как у борова! Ну и квасит этот тип! Так бухает, что всех ментов в этот вечер перепил. Даже сами легавые удивились. Весь тот вечер бахвалился, какая у него коллекция монет. А наши менты слушали и на ус мотали. Через три дня того хмыря кто-то в подъезде его дома кирпичом по башке приласкал. Он свалился. Тот, кто его шарахнул, полез по карманам ключи от квартиры шарить. Но не повезло. Бабы в подъезд вошли, пришлось срываться. А через пяток минут тот боров в себя пришел и попросил не вызывать к нему домой милицию. Охраной вздумал обзавестись. Личной. Чтоб и на работе, и дома стерегли. Но не из милиции. Я наотрез отказался.

— Я тоже не пойду. Этого начальника не шпана, менты пасти будут. Всей сворой. Кому охота рисковать за него? Уж если легавые «на хвост» сели, пока своего не добьются, не отвяжутся, — сказал Сергей.

— Ребята, а при ком он о монетах говорил? — поинтересовался Соколов.

— Да там ментов хватало. Быков, Дегтярев, — начал перечислять Юрий.

Чекисты переглянулись.

— А может, стоит прикрыть мужика? — предложил Соколов Потапову.

Александр оборвал Вадима взглядом.

— Быков часто бывает в притоне? — спросил обоих.

— Как и все, — ответил Юрий.

— Каждый день?

— Нет. С месяц назад по два раза на неделе появлялись. Теперь в две недели раз.

— У него есть какая-нибудь девица или он без привязанностей? — поинтересовался Соколов.

— Какие привязанности? Он же на халяву. Какая свободна от клиентов, ту и загребает. По доброй воле с ним даже Софка не согласится! — хохотал Сергей.

— С кем он общается помимо девок?

— Двое хмырей приходили с ним несколько раз. Девок не мяли. Бухнули немного. Вскоре разошлись.

— Те мужики заходят в притон без Быкова?

— Нет. Не видел, — ответил Юрий.

Сергей тоже отрицательно помотал головой.

— О чем говорили, слышали? — спросил Соколов ребят.

— Я уловил, как Быков сказал: «Убрать его надо. Иначе нас уберут». А вот о ком он это брякнул, я не врубился. Но те двое сказали, что в клетку пролезть тяжело, рисково. Он им ответил, что все устроит. И пообещал наличку, когда птичка в клетке перестанет петь…

Соколов с Потаповым переглянулись, поняли: речь шла о Леване…

Вадим огорчился: запоздало он получил эту информацию. Узнай о том чуть раньше…

Потапов для себя сделал вывод, что с вышибалами из притона надо встречаться чаще.

— Постарайтесь быть поближе к ним, больше узнать, услышать. Изобразите из себя простаков. Пусть вам поверят. Не отпугивайте…

— А если опять предложат в личную охрану? — спросил Юрий.

— Скажешь, надо денек подумать. И к нам. Но узнайте, к кому.

— Еще одно надо обговорить. Менты хотят обложить Софку налогом. Пригрозили ей. Нам вмешаться или не стоит? — спросил Юрий.

— Пока останьтесь в стороне. Ваше дело — клиенты! И то, о чем мы говорим. Но послушайте, сколько потребуют. Сколько получат и когда? Об этом скажете, — предупредил Соколов.

— Сутенеры! — сморщился Потапов брезгливо. Когда ребята ушли, Александр сказал Вадиму:

— Прикрывать «Союзпечать» и начальника я не советую. Преждевременно. Сейчас Быкову не нужны «мокрые» дела в городе. Поостережется. Подождет, пока уляжется шум из-за смерти Левана. А уж потом…

— Мне кажется, это потом может грянуть завтра. У Быкова деньги тают быстро. Он не умеет их копить, предпочитая тратить. Чтоб застоя не получилось.

— Надо проследить, какими он деньгами рассчитывается? Нам известно, какие купюры взяты Леваном в магазинах и ларьках, в банке. Если совпадут номера — докажем связку Быкова с Леваном.

— Ты что? Предлагаешь магазины оповестить? Это тут же дойдет до ушей Быкова. Его жена работает в торговле, — не согласился Вадим.

— Надо на крупной покупке поймать. Может, через осведомительницу, какая работает с его матерью, — предложил Потапов.

— Да кто теперь заранее говорит о том, что он купить собирается. Нынче это умалчивают. А коль пришлось сказать, то уж как о свершившемся факте! — отмахнулся Вадим.

— А если устроить такую покупку? Ну пусть бы узнала, что Быковы хотят приобрести из значительного?

— Чудак ты, Сань! Отстал от жизни на десяток лет! Когда в последний раз ходил по магазинам?

— Я вообще в них не захожу!

— Оно и видно! Теперь нет недоступных товаров! Есть только непосильные цены. Нынче все, что хочешь, есть в продаже! Без знакомств и блата! То тебе не в прошлые годы! Сейчас в любой магазин зайди, купишь все, о чем прежде и не мечтал! Что ты можешь устроить Быковым, чем удивить, если они на иномарках ездят, а у тебя и велосипеда нет! Его старший сын в десять лет учится во дворе своего дома ездить на новехонькой «девятке»! Я в его годы о самокате мечтал! И все ждал, когда мне его отдаст старший брат! Да так и не дождался. Разлетелся вдребезги подшипник, а замены не нашлось. Вот тебе и все. Где наши мечты и возможности, а где — Быковых? Что общего? Он каждый год иномарки меняет. А ты, да и я тоже, не можем подержанный «Москвич» купить. Не на что. Не до жиру. Семью кормить надо! Хоть как-то… Пустой это номер, зряшная затея. На таком его не поймать. Его если брать, то без промаха, сразу с поличным. Уж я-то знаю, что за птица он! Настоящий стервятник. Недаром и кличку эту ему дали. Еще в детстве. Он ее оправдал много раз, — говорил Вадим.

— Стервятник? С самого детства? А за что? — заинтересовался Потапов.

Глава 4. КИЛЛЕРЫ

— Его одноклассник рассказал. Вместе с Быковым с первого по десятый учился. Как-то в конце лета собрались мальчишки этой улицы сходить в ботанический сад. Там, ну это не секрет, самые лучшие яблоки, вишни растут. Захотелось пацанам полакомиться. А туда вход только по билетам, и ходить можно с экскурсоводом. Сторожа на каждом шагу. Конечно, ружья солью заряжены были. Но мальчишек ничем не испугать. Пятеро их было. Среди них — Быков.

Вошли, все нормально. Старушка-экскурсовод повела их по саду. Показывает, рассказывает, а ребята по одному, как договорились заранее, отсеиваться стали. И на дерево — с сеткой. А Быков должен был последним уйти, перемахнуть забор и там внизу взять сетки с яблоками, потом помочь всем спуститься вниз и отправиться на Оку, чтоб поесть все, что удалось украсть. Но… Мальчишкам не повезло. Двоих сторожа с деревьев стряхнули. А еще двоим выстрелил старик солью в задницы, когда они Быкову уже с забора яблоки сбросили.

Тот их поймал. Но увидел, что пацанов подстрелили, пустился с яблоками наутек. И сбежал. Бросил ребят. Не помог с забора слезть, хотя сторож даже не подошел к ним. Они кричали, Быков не оглянулся. Пацаны до ночи отмачивали задницы в реке. О яблоках и забыли. Боль адская. А этот гад прибежал домой, приволок яблоки. Сам жрал, своего братца и мать до усёру накормил. Тем пацанам огрызка не оставил, а потом еще их дразнил «пробитыми». На всю улицу, перед девчонками. И хорохорился, вроде он чистый и с ворьем не дружит. Мелочь, конечно, это. Но подлость уже тогда была. У первачков, будучи семиклассником, отнимал деньги, какие тем на обед давали родители. И грозился, если его выдадут, утопить в туалете. Дети, конечно, верили и боялись его. Но ведь росли… И рассказали старшим. Тогда мать вступилась, объявила сына больным, нервным. Так и сошло ему с рук…

— Все это мелочи! В детстве за каждым мальчишкой хулиганство водилось. Потом взрослели, и куда что девалось. Несущественное ты рассказал, несерьезное. Такое за многими водилось. Так что ж, в каждом негодяя видеть надо в будущем? И сведения твои, как девичий пук, ничего не стоят…

— И насчет Левана?

— Нет доказательств. Сплошные предположения. А мы с тобой не частные детективы, а чекисты. Не слухам, фактам верить должны, — сказал Потапов раздраженно. В этот день, уходя домой с работы, он очень сухо попрощался с Вадимом.

Соколов уже хорошо знал характер своего друга и не обиделся на Сашку. Ему доподлинно были известны вспыльчивость и отходчивость Потапова.

— Иди, иди! Псих! Сегодня всю ночь как на еже спать будешь. Покоя не даст Быков, каждое слово разговора вспомнишь. Взвесишь все услышанное. К утру, глядишь, правильный вывод созреет. Смотришь, к общему знаменателю придем. Сколько раз такое случалось… — улыбнулся Вадим вслед Потапову. — Даже спокойного дежурства не пожелал, — покачал головой, подумав, что, может, и в эту ночь придется сорвать с койки Потапова на какое-нибудь срочное задание.

Телефон зазвонил, когда Соколов просматривал сводки информаторов и время перевалило за полночь.

— Соколова и Потапова нужно срочно! — узнал голос вышибалы Сергея из Софкиного притона.

— Я слушаю! — понял по голосу, что в бардаке что-то случилось.

— У нас беда! Мужика грохнули! Насмерть! Трое его оседлали. Мы их пытались вырубить. Но хрен там! Одного припутали, а двое — смылись. Теперь что делать? В «курятнике» переполох. Покойник… Ментам звонить? Или вы подскочите?

— Кого убили?

— Да начальника «Союзпечати». Здоровый лось!

— Погоди в милицию звонить. Я свяжусь с прокурором и подъеду вместе со следователем. Придержи убийцу! Смотри, не упусти! — предупредил Сергея.

Минут через десять Соколов уже был в притоне. Перепуганные девки жались друг к другу. Стонала, вздыхала бандерша.

— Теперь все клиенты уйдут от нас к Томке. Совсем разоримся, по миру пойдем! И с чего они завелись? Говорили так тихо, ласково, да вдруг взвились, что черти. Драться стали. Обзывались, грозили друг другу. И покойник тоже гад! Стол перевернул. Столько хрусталя побил! Сплошной убыток! Ничего не оплатит теперь. Ни закуску, ни выпивку, ни посуду! Горе мне, горе! И зачем такие люди к нам пришли? — заламывала руки Софка, глядя, как следователь прокуратуры описывает место происшествия, фотографирует мертвого.

Следователь говорил с девками, Софкой.

Вадим тоже не терял времени даром и говорил с задержанным убийцей. Тот назвался Женькой Киселевым. Он смотрел на вышибал злыми глазами, долго не хотел отвечать на вопросы Вадима.

— Не я его завалил. Мне он по хрену. Я с ним не махался. И вообще не знаю ни этого, ни тех. Я бухнуть возник, когда тут уже сцепились. Хотел слинять, чтоб не влипнуть. Но этот, — кивнул на покойного, — стол перевернул и меня задело бутылкой по башке. Меня разобрало. С чего на всех наезжает? Поднял и шарахнул козла. Но попал только по руке. Вот и все. Сам в двери. А эти меня затормозили. Козлом хотят подставить…

— Не вешай лапшу на уши! — сдавил кулаки Сергей.

— Ты, падла, на жмура первым наехал. Обещал пузо до мудей распустить… За тех двоих грозил ему. Он и врубил по тыкве, чтоб меньше трепался!

— Может, и сказал сгоряча, но я их не знаю! Обидно было, что этот боров им водяру с бокала в рыло вылил. Да еще обозвал пидорами. Он, видите ли, при галстуке! А они — не люди?! Может, и поддержал словами, но не убивал.

— Во заливает! А кто на него с «розочкой» кидался? — встрял Юрий.

— Ты что? Охренел? Да я этому амбалу как раз по пояс! Как достану? — усмехнулся Женька Киселев. — В нем весу — два центнера! Как я его завалю поллитровкой? На него если танк наедет и то не задавит. Что надо уронить, чтоб такого свалить с катушек?

— Не темни! Не бутылкой уложили. А ножом. Всего испороли, как кабана! — указал Сергей на нож, торчавший в теле покойного.

— Я ножей в руках не держал. Может, те мужики. Не знаю, не видел…

— За что его убили? — спросил Вадим.

— Я уже сказал. Он задел меня бутылкой, когда стол перевернул.

— Вы его знали до смерти?

— Нет! Впервые увидел, — не сморгнув ответил Киселев.

— А тех двоих, своих подельщиков, давно знаете?

— Понятия не имею…

— Трепач! А кто орал: «Генка! Линяй в окно!» — напомнил Сергей, усмехаясь.

— Я не кричал. Может, тот, второй? Ты ослышался. Не знаю никого…

— Что ж… Придется вспомнить, — переглянулся со следователем. И приказал оперативникам доставить Киселева в следственный изолятор.

Вадим лишь бегло осмотрел покойного. А следователю рассказал, что тот хвалился коллекцией монет и на его квартиру может быть совершен налет.

— Засаду нужно устроить. Если не опоздаете. Те, убийцы, обязательно туда появятся. Но не прибегайте к помощи милиции. Это все равно что пустить козла в огород. Потом ничего не сыщете, — посоветовал Вадим.

— Все понимаю. Но кого пошлю? У нас завал! Не хватает людей даже на происшествия посылать. А уж на такое? Что ни день — убийства… Не успеваем раскрыть одно — совершают десять новых.

— Этот случай особый! — настаивал Вадим.

— Я понимаю! Доложу прокурору! Он скажет вам, что решит…

Но прокурор отказался посылать своих сотрудников на столь опасное задание. Хотя пообещал, что делом займутся опытные работники и убийцы будут установлены следственным путем, а не партизанскими сомнительными методами, какие не предусмотрены законом.

— Где гарантия? Это лишь предположение, что квартиру убитого могут ограбить. Я уверен, что вся эта история — не более чем пьяная свалка с трагическим исходом, — ответил, раздраженный тем, что его подняли среди ночи.

Вадим положил трубку и уже через минуту позвонил Потапову.

— Дело есть! Приедешь? — объяснил коротко суть звонка.

— Коли разбудил, чего уговариваешь? Присылай «дежурку», — отозвался Потапов и вскоре вошел в кабинет.

Александр внимательно выслушал Соколова и, глянув на часы, предложил:

— До рассвета остается совсем мало. Надо поторопиться. Пошлем двоих ребят. Самим — не стоит. Подождем здесь. Если ты прав, у них нет иного выхода, как тряхнуть квартиру именно сегодня. Утром там появится прокуратура, а значит, пропадает весь смысл затеи. Они даром не рискуют…

Двое сотрудников, как и условились, подъехали с неосвещенной стороны лишь до угла дома Карпова. Тихо вошли в подъезд…

Соколов и Потапов ждали в кабинете. Напряженно думали каждый о своем. Мучительно долго тянулось время. Вадим поглядывал на часы, нервничал.

— Не гори! Если там и впрямь милиция засветится, тут уж не миновать громких дел. А если мимо, тогда нам по шее надают. И прокуратура долго этот случай будет помнить… — заметил Сашка беспокойство Вадима, добавив: — Рано. Еще с полчаса ждать надо…

Но в это время под окнами взвизгнули тормоза оперативки. Соколов и Потапов выглянули в окно. Увидели двоих ребят, каких посылали на задание. Они шли, понурив головы.

— Чего-то они так быстро? Устали? Почему поторопились уйти? — вырвалось у Вадима.

Сотрудники вошли вскоре.

— Что случилось?! — спросил их Соколов прямо с порога.

— Все сорвалось… — опустили головы. — Мы поднялись на площадку. Стали открывать двери. Минут пять не могли открыть замки. И только тогда решили посмотреть, в чем дело. Оказалось, квартира была закрыта изнутри. Тоже на ключ… Мы надавили хорошенько. Поняли, что те, кого надо взять, уже в клетке… Да только… Пока мы с ключами возились, те услышали и успели уйти…

— Вы хоть кого-нибудь увидели?

— Нет! Никого! Только открытое окно.

— А что в квартире Карпова? — торопил Соколов.

— Полный кавардак! Все кверху дном перевернуто! Фотографии, белье, книги — все на полу разбросано вперемешку.

— А как они из окна ушли?

— Занавески связали и по ним.

— Машины нигде не видели?

— Темно было. Шума движка, когда вошли, не слышали. Да и стены дома такие, что хоть вопи — ни звука не просочится.

— Какие-нибудь следы видели?

— Нет. Если б не открытое окно и занавески… Но ведь не мог Карпов сам из дома вот так уходить. Мы и решили, что спугнули. Раньше нужно было…

— Провал! Теперь они поняли, раскрыли, что за ними следим, — расстроился Сашка.

— Не спеши! Они не видели, кто вошел. Значит, скорее всего предположат следователя прокуратуры. Иначе кто стал бы возиться с замком? Они и не поверят, что наши так оплошали, — говорил Вадим.

— Они каждого следователя в лицо знают, как маму родную. Вместе много раз на происшествия выезжали. Тут же наши в окно выставились. Поверь, их видели, — говорил Сашка.

— Мы свет не включали, когда к окну подошли. А на улице совсем темно было.

— Даже когда квартиру осматривали, включали свет в спальне. Но не в зале, — говорили ребята.

— Теперь они уже не придут! — подытожил Потапов.

— Терпение, Сашок, терпение! Не торопись с выводами! Давай подумаем, как заманить зверя обратно в ловушку! — предложил Вадим.

У Потапова глаза округлились:

— Я на это не пойду! Я могу поверить, что в милиции не все чисты на руку. Но с тем, что они — идиоты, да еще в большинстве, никогда не соглашусь!

— Да ты выслушай! — прервал Соколов и предложил: — Следователю при обыске понадобятся понятые. Вот пусть он и попросит в помощники работников милиции, подсластив пилюлю тем, что понадобится квалифицированная помощь, опытные, честные люди.

— Да хватит, Вадим! Этот сироп для новичков хорош. Они знают, что кто-то пытался открыть двери. Из-за чего сбежали иначе? Не исключено, что наткнулись на нашу машину. Ее номер знает вся милиция.

— Так ведь не мы — следователь прокуратуры позвонит. Помощи попросит, — настаивал Вадим и продолжил: — Отказаться не имеют права.

— И что дальше? — усмехнулся Александр недоверчиво.

— Коллекцию они не нашли. Не успели.

— Почему думаешь?

— Иначе не делали б обыск. Не знали, где она спрятана.

— А ты знаешь?

— Конечно! И если б знали, им достаточно было бы двух минут, не стоило рыться в шкафу, столе, тумбочке. Они шли наугад. Карпов не сказал им, где хранит свою кубышку.

— Может, в природе ее нет? Взял мужик «на понял» всю шпану? Сам — ничего не имел. Ну откуда у пьющего все то, вокруг чего сыр-бор горит? Пил! Жил не по средствам. За какие деньги покупал бы монеты? — засомневался Потапов.

— Он одинок! Коллекция — его жизнь. Он ее с юности собирал. Из-за нее на все тяжкие шел.

— Скажи, ты ее видел своими глазами? — перебил Соколова Потапов.

— Нет! Не видел!

— А откуда знаешь, где она спрятана и что ее не нашли?

— Для этого нужно было отодвинуть диван. Потом снять ковер. Открыть сейф, вмурованный в стену.

— Это дело трех минут, — рассмеялся Сашка.

— Ошибаешься. Если бы этот сейф открыли, у тебя за спиной загорелась бы вот эта лампочка. Вернее — светодиод.

— Так ты его держал на подключении? — изумился Сашка.

— Я постоянно следил за ним. И знал, когда Карпов открывал свою шкатулку. Ты видел, что я следил за диодом?

— Нет. Не знал.

— Я много раз говорил тебе, что этого мужика надо взять под опеку…

— Хорошо. Но как ты собираешься расколоть милицию? — удивился Потапов.

— Следователь никогда не догадается, где надо искать коллекцию, и уйдет с пустыми руками, уверенный в том, что никаких монет нет и в помине. Понятые, естественно, согласятся с ним. Даже посмеются над слухами. Но когда он опечатает квартиру, обязательно навестят ее, чтобы самим отыскать «кубышку». И, поверь, перероют все… Вот тогда могут нарваться.

— Откуда ты знаешь о сейфе? — поинтересовался Потапов.

— Ты задел деликатный вопрос. Ну, коли интересно, знай, что у Карпова была любовница — престарелая дама. Гораздо старше его самого. Иногда она бывала у него в квартире. Встречались не часто. Женщина опасалась за свою репутацию. Но как-то раз, выпив изрядно, Карпов похвалился своей коллекцией. Показал ее. Сказал, сколько она стоит.

— Для чего? Чтобы растеплить бабу? — догадался Потапов.

— Ты прав. Она собиралась оставить его. Он был скучен как собеседник. А главное — слаб как любовник. Такие держат любовницу деньгами, связями, подарками либо завещанием. Случается, неоформленным официально.

— Но ты говоришь, что она старше его?

— Верно! Но у этой дамы есть взрослый сын. Он и есть мой осведомитель, какой тоже бывал у Карпова и подключил его сейф к нашему диоду на охранное наблюдение.

— А не мог он стать убийцей?

— Карпов ему доверял целиком, и у того имелись ключи от квартиры, куда, несмотря на имеющуюся жену, иногда приводил любовниц, когда сам Карпов был у него в доме с матерью, — пояснял Вадим.

— Но теперь он постарается опередить всех! — спохватился Потапов.

— Возможно, сработает жадность. Но он человек трусливый. И на уголовщину не пойдет. Не войдет в опечатанную квартиру. И если что-то надумает, со мной посоветуется много раз.

— Почему так думаешь?

— Он служил на Севере. В охране зоны строгого режима. Не захочет стать охраняемым. Я психологию подобных людей знаю. Они сильны со слабыми. Но приведись самому попасть в сомнительную историю, сразу страх, паника! Он и мне не врет лишь потому, что я знаю об интимных связях. И если их раскрою, он лишится всего.

— А как же доверял Карпову?

— Тому никто не поверил бы. Не имел человек авторитета в городе. Жил посмешищем. Не имел семьи, друзей. Пил. Что хорошего скажут о таком? За его гробом некому пойти, только бродячие собаки обоссут могилу, дожрав объедки после поминок.

— Впустую жил мужик! Коптил небо! Но, скажи, если он такой хреновый, как мужик, зачем в притон пришел?

— Он иногда там появлялся. И не только у Софки. Случалось, Томкин бардак навещал. Или тебе неведомо, что даже импотенты любят иногда пошалить, позажимать, потискать девок хотя и без последствий, но за деньги. Он покупал эту возможность, чтобы хоть в собственных глазах быть вровень со всеми. Об этом озорстве знали все. Подтрунивали, посмеивались, иные сочувствовали и жалели мужика. Но не милиция, — посуровел Вадим.

— По-моему, со следователем стоит увидеться, — тихо, словно самому себе, сказал Александр.

— Не стоит.

— Зря так считаешь, в прокуратуре ребята умные. Главное, среди них нет подонков. Никто не замарался. На всяк предупредить, чтоб сделали беглую опись. Чуть погодя, повторят основательно. И понятых надо подсказать. Чтоб все без промаха прошло. Оставить милиции лазейку.

— Выходит, и дальше нам с прокуратурой придется вместе работать? Насмелятся ли они? Ведь знают о нашей доблестной всю подноготную, — засомневался Вадим.

Вскоре Потапов позвонил прокурору. Предложил помощь в следствии по делу об убийстве Карпова.

— Помощь? А разве я обращался к вам за этим? Мы ни в чьей помощи не нуждаемся, — ответил прокурор категорично. — Вместе провести расследование? Мы работаем самостоятельно. Без опеки. Не вижу повода и смысла в том, чтобы подключать ваших сотрудников. У нас совершенно разные подходы и методы. Тем более, в конкретном деле, все ясно и просто!

Соколов чертыхнулся про себя, услышав последнее:

— Дело находится у нас, подследственно нам. Какие основания у вас есть не доверять объективности и квалификации наших следователей? Или у вас своих дел нет? Вы, право, удивляете меня! — положил трубку на рычаг, не пожелав продолжать разговор.

— Ну что? Съели пилюлю? — повернулся к Вадиму, заметно побледнев.

— Хрен с ним. Мне важен результат, а не эмоции. Надо подумать, как взять дело под контроль. — предложил Вадим.

— Хватит с меня! Я не намерен больше выслушивать глупости от выскочек-околозаконников. Пусть сами барахтаются. Как хотят! У нас своих дел по горло! Смотри, новое задание поступило из управления. Нужно проверить авиационный завод. Там, по информации, идет утечка металла на громадные суммы! А ты застрял в дне вчерашнем! Он прошел! Пусть прокуратура им займется! У нас свое! — сорвался Сашка на крик.

— Не ори! Сдали нервы — попей воды! На мне не срывайся! Я не ответчик за чью-то тупость! Ведь прокуратура погубит дело. Запорет. И не сможет найти убийц! Свалит вину на того — Киселева, тут же успокоится! А ведь это только вершки! Корешки еще долго будут давать знать о себе! Если сегодня не вырвем — завтра пупки сорвем! — предупредил Вадим.

— Во всяком случае, не ты и не я срываться будем. Пусть прокуратура мозгами шевелит. Меня больше не интересуют причины смерти Карпова. Давай своими делами займемся! — Александр достал из стола папки и предложил: — Иди сюда! Давай вместе подумаем, с чего начать.

Новое задание было не из легких. Чтобы проверить наличие и фактическую отправку металлов, выявить всех получателей, установить соответствие количества и сумму оплаты, нужно было изучить множество документов, удостовериться в их подлинности, встретиться со многими людьми.

Александр и Вадим разработали план предстоящей операции, поделили нагрузку поровну. Все обсудили, уточнили. Решили с завтрашнего дня приступить к работе на авиационном заводе.

Целый месяц без выходных проверяли документацию. Выявляя каждый день хищения на крупные суммы. К концу месяца выяснилось: на заводе раскрыто воровство металлов на два миллиарда рублей…

Чекисты предотвратили даже саму возможность дальнейшего воровства, раскрыли все пути, возможности, установили виновных. Задание было выполнено в кратчайшие сроки. Казалось бы, можно перевести дух, отдохнуть дня два-три. Забыть обо всем. Но… Тут-то снова пришлось услышать о деле об убийстве Карпова.

Уже сам прокурор позвонил Потапову и попросил о встрече:

— Нам и впрямь не обойтись без вашей помощи. Давайте забудем прежние недопонимания.

— Что случилось? Почему обращаетесь теперь, спустя месяц? Следствие закончено?

— Срок, конечно, истек. Но нам его продлят. Не уложился следователь. Не успел. Нагрузка, сами знаете, какая. Кто сумеет в одиночку раскрыть, доказать восемь преступлений за месяц? Это уже на пределе возможного. А тут, как назло, срывы один за другим. Как и с делом Карпова. Но это не по телефону. К вам подъедет следователь. Он расскажет. Это дело надо закончить быстрее. Оно на контроле в генеральной прокуратуре.

Через час в кабинет вошел следователь прокуратуры. Он рассказал, что Карпов, как выяснилось, входил в первую десятку нумизматов мира и имел самую дорогую коллекцию монет, старинных у зарубежных. Со смертью нумизмата исчезла и коллекция, хотя в квартире проводилось множество обысков. Опрошены и проверены все друзья, знакомые, сослуживцы, соседи. Никто не знал, где прятал человек свою коллекцию. А кто и слышал о ней, никогда не видел ее и не верил, что она есть на самом деле. Считали бредовым, пьяным вымыслом одинокого человека, какой на почве алкоголизма сдвинулся, нафантазировал.

— Оказалось, он и впрямь имел коллекцию. И благодаря ей был сказочно богат. Его коллекция официально зарегистрирована. Имеется опись и оценка каждой монеты и купюры. В первую десятку нумизматов мира вошел! Не случайно! Теперь лишь о том узнали. И хотя перевернули всю квартиру — ничего не нашли.

— А убийцу установили? — спросил Вадим.

— Нет. Не удалось. Тот, какой был задержан, доставлен в следственный изолятор, убит охраной при попытке к побегу.

— Когда? — перебил Вадим.

— Через неделю после того, как доставили.

— Вы его допрашивали?

— Дважды. Он полностью отрицал свою вину, и иных доказательств не нашли. Тех двоих, какие убежали, мы не нашли. Хотели прекратить дело. Но пришло из генеральной прокуратуры указание найти коллекцию. Где ее искать, понятия не имею.

— Как вы считаете, за что убит Карпов? — спросил Вадим.

— Сплошные предположения! Если идти по версии, что убили из-за коллекции, убийцы должны были знать наверняка, где она лежит. Но ведь те двое убегали с пустыми карманами. И у третьего не было ничего. Да и кто принесет с собой в притон такую ценность? Выходит, произошла пьяная перебранка, из-за какой убили Карпова. Есть и другая версия. Более надежная. Карпов, как акционер, принимал на реализацию в своих киосках всякий товар. Не только газеты, журналы и книги. Его киоскеры торговали даже импортными телефонными аппаратами, каких не было в других магазинах. Уж не знаю, откуда, но выявилось, что он крутил громадные деньги, а с поставщиками не рассчитывался за товар. От одних прятался, другим — нагло отказывал, более настойчивых — выгонял. Обзавелся личной охраной, какая не впускала нежелательных Карпову посетителей. Может, кто-то из них, разозлившись, подослал свою «крышу», молодчиков, какие должны были выбить долг у Карпова. Но либо те переусердствовали, либо он отказал наотрез…

— Вы работали по этому делу один? — полюбопытствовал Потапов.

— Да, естественно. Если не брать в расчет обыски. Тут мне помогала милиция. Но безуспешно.

— Кто из милиции участвовал в обысках? — оживился Вадим.

— Начальник горотдела дал мне новичков, какие недавно пришли в органы. Я просил из старых кадров, опытных. А он мне сказал, что тогда они коллекцию вместе с квартирой унесут. Прямо ответил, что не доверяет их порядочности. Новички — хорошие ребята. Все, что находили, вносили в опись. Но ценного не сыскали.

— Квартира Карпова опечатана? — поинтересовался Потапов.

— Конечно.

— Скажите, а где искали коллекцию? — спросил Вадим.

— Если не считать дивана, шкафа, шифоньера, столов и тумбочки, больше искать негде. На кухне — газовая плита и обычный стол, две табуретки. В прихожей — пусто. А вот в зале, когда сорвали ковер, увидели в стене нишу. Пустую. Видно, хотел там сейф вмуровать. Но то ли руки не дошли…

Потапов глянул на Вадима, тот отвернулся к окну, курил.

— Когда вам предлагали помощь, в этой самой нише стоял сейф с коллекцией. Вы отказались, — сказал зло.

— А почему не подсказали? — по-мальчишески обиделся следователь.

— У нас с вами разные ценности! Вы ищете коллекцию. Нас она интересовала как приманка на убийцу…

— Значит, вы знали о ней еще тогда? А почему не поставили в известность? Случайно ли?

— Вы подозреваете нас в краже коллекции? — изумился Потапов.

— Я предполагаю! Почему вы не сообщили о коллекции своему руководству? — смелел следователь.

— Наше было поставлено в известность. Но у нас свое задание имелось. Вы не пошли на контакт! — горячился Вадим.

— Погодите оба. Давайте спокойно поговорим, — предложил Потапов.

— Когда вы впервые заглянули под ковер и увидели нишу? — спросил Вадим.

— Недели две назад.

— После первого обыска вы опечатывали квартиру Карпова?

— Естественно.

— Была ли повреждена опечатка?

— Нет.

— Когда провели первый обыск?

— На второй день, вернее, когда мне поручили это дело.

— Вы не приметили, что до вас в квартире побывали с обыском?

— Там был беспорядок. Но сказать, что это был обыск, не решаюсь.

— А зря! Вас опередили!

— Но кто? — удивился следователь.

— Тот, кого хотели мы задержать. Но коли не удалось, предполагать не имеем права. Вы отказались от нашей помощи. А именно в те два дня мы сумели бы установить убийцу, вы — получили бы коллекцию. Теперь мы все столкнемся с бандой киллеров. Она не станет долго ждать и скоро заявит о себе, — сказал Вадим.

— Вы кого-либо конкретного знаете?

— Знать — это быть уверенным. Мы хотели устроить ловушку в квартире Карпова. И вот тогда бы убедились наверняка…

Они говорили долго. Разговор из раздражительного перешел в спокойное русло.

— Я уже много раз бывал в притоне и расспрашивал женщин о тех двоих, сбежавших после убийства. Но однозначно описать их внешность не смогла ни одна. Испугались. Старались не смотреть, — рассказывал следователь.

— А задержанный кем был убит? — поинтересовался Вадим.

— Киселев рванулся к машине, уходившей с территории изолятора. И уже вцепился в борт, подтягивался, чтобы заскочить в кузов. Охранник приметил. Дал очередь. И все на том…

— Почему не по ногам, почему убил?

— Испугался, что сбежит Киселев. Солдат-первогодок. Не хотел вместо Киселева в зону попасть.

— Кто-нибудь Киселевым интересовался? Спрашивали о нем?

— Нет. Ведь он бомж. Безработный, семьи не имел. Скитался по чердакам и подъездам, по дачам. Кто таким станет интересоваться? Я, честно говоря, верил, что он не убивал, случайно оказался втянутым в эту историю, — признался следователь.

— Ошибаетесь. Наши городские бомжи не побегут из изолятора. Они лезут туда! Там баланда каждый день. Имеется крыша над головой. Не замерзнет от холода. Если заболеет — вылечат. Зачем бежать? В изоляторе или в зоне — бомжам рай! Им воля слишком дорогой ценой отливается. А там — без забот. Вот и думайте, был ли бомжем Киселев, если рвался на волю, в никуда? — посеял зерно сомнения Соколов.

— Но в розыск никто не подал. Документов при нем не было.

— Но бомжи не растут на улицах. Они откуда-то берутся. Стоило установить его личность.

— Теперь уж ни к чему, — отмахнулся следователь.

Соколов удрученно качал головой. Говорить со следователем стало неинтересно. Вадим без внимания слушал разговор следователя с Потаповым, решив для себя не ввязываться в это дело, не помогать прокуратуре.

Он понимал, что дело проиграно, и не верил, что прокуратура сумеет выйти на след убийц и найти коллекцию самостоятельно. Помогать не хотел еще и потому, что следователь произвел впечатление слабого, неопытного специалиста, легко поступающегося убеждениями и принципами.

— Работай, ищи, раскрывай, а вот такой хлыщ весь результат на свой счет запишет. Сколько таких случаев было, — думал Вадим. И, подойдя к окну, увидел топчущегося у подъезда Егора.

Фартовая спесь мешала ему войти. Он с нетерпением смотрел на окна кабинета, и увидев Вадима, жестом позвал к себе.

— Зайдем в кабинет! — предложил Соколов.

— Не-ет, не стоит. Давай свернем за угол. Я ненадолго. Ты Потапову вякни, чтоб ночью ко мне возник. Только пусть о том мозги не посеет. Жду его. Ему это, может, наваром повернется.

— Передам, Егор! — пообещал Вадим.

Потапов уже прощался со следователем. Обещал ему звонить. И, если нападет на след коллекции или услышит о ней хоть что-нибудь, тут же сообщить.

Узнав от Вадима о Егоре, Сашка и вовсе оживился. Позвал с собой к фартовому.

— Этот впустую не зовет. Что-то случилось. Но не мне пофартить, для такого не пригласит, видно, паленым для него запахло. Попросит помощи. Взамен информацию выцедит. Но она у него всегда ценная! Пошли! Не пожалеешь! — тянул за собой.

— Он одного тебя ждет. Я лишним буду. Иди сам. Я домой пойду!

— Пошли! Познакомишься с последним из могикан! Кстати, умнющий мужик. Много знает. У него есть чему поучиться и тебе! — настаивал Сашка.

— Мне? Ну это ты загнул! Мне у вора учиться надо! Чему? Как Карповых трясти?

— Чтоб контрмеры знать! Нынешнее ворье многого не знает из того, что умели прежние фартовые. Потому они до сего времени дожили!

— Единицы! — усмехнулся Вадим.

— Только в Орле этих единиц больше сотни. А если по всей России? Наше счастье, что большинство от дел отошли. Иначе — досталось бы нам! Они по мелочам не щипали.

— Слышал! Нынче похлеще их молодчики появились! Куда там прежним! Пытают, мучают так, что могильный камень в их руках взвоет!

— Ну жестокость — не признак ума, скорее — деградации. Фартовые были интеллигентами. Нынешние — бездарная шпана!

— Да ты восторгаешься ими! — удивился Вадим, еле успевая за Потаповым, ныряющим в темные проулки, шагающим легко, быстро, словно тень.

— Ты знаешь, я у них перехватывал нужное в моей работе. Вот ты идешь задыхаясь. Тебя любой вор за версту услышит. Ни к кому не подойдешь тихо. А бывает, нужно. Зато фартовые умеют возникнуть так, что сторожевая свора ничего не заподозрит. Или понадобится им найти кого-то. Они — из-под земли сыщут. Нам бы их умение! Да кишка тонка. Вот если бы у нас преподавали криминальную науку, да не бегло, а по-настоящему, поверь, результаты были б лучше!

— Ну да! А Егора — в преподаватели высшей школы чекистов! — рассмеялся Вадим.

— Хохочешь? Зря! Они в «малинах» учили зелень своему ремеслу. С самого детства. Но не всякого! Сами отбирали способных. Не то, что у нас! Служил на погранзаставе — зеленый свет включат. Поступай. А этот оболтус дальше кухни или псарни никуда не выходил. В дозоре не был. Потому отсева много. У фартовых такого не случалось.

— Средь них тоже всякие попадались. Доводилось слышать! — не согласился Соколов.

— Ладно. Не будем спорить. Пришли, — поднялся на крыльцо, подождав Вадима, открыл двери.

Егор не удивился, увидев Соколова, а может, виду не подал.

— Входите! — указал жестом на широкую скамью.

Вадим огляделся. В небольшой комнате было пустовато, но прибрано. На столе клеенка без единого пятна грязи. На окнах тяжелые занавески. Ничего нигде не валяется, не торчит из углов мусор. Койка аккуратно заправлена серым одеялом. Шкаф и старый телевизор, диван, примостившийся в углу. Вот и все убранство.

Кто поверил бы, что хозяином всего этого был Егор — гроза всех милиций, прокуратур и комитета безопасности. Его громкие дела еще двадцать лет назад были известны всей стране и даже за рубежом. Он паханил фартовыми всего города и даже среди крупных воров считался самым удачливым и пархатым. Но счастье отвернулось. И вместе с возрастом ушло везенье.

— Приморитесь, — предложил хозяин коротко и обратился к Потапову: — Вчера двое кентов моих засыпались в лягашку. Припутали мусора ни за хрен собачий. Возникли в бухарник. Все было в ажуре. Поддали малость. Всего-то по склянке на шнобель. Сидели, ботали о своем, как двое козлов подвалили. Потребовали угостить. Кенты загоношились: с хрена ли это? Чем обязаны? Ну, угостили, как те просили. Один в окно вылетел, жопой раму выбил, другой — в двери выкатился. Кенты опомниться не успели, как менты возникли. И враз за жабры обоих, уволокли в легашку, — выругался Егор по-черному.

— Ну а я при чем? — не понял Потапов.

— Иль не доперло? Те кенты Левана накрыли для тебя! Усек? А те, какие подвалили, живцы легавых. Их мусора подкинули для шухера, чтоб схомутать был повод! Теперь доперло? — спросил Егор.

— Погоди, а почему так думаешь?

— Пусть думает ишак, у него кентель большой. Я — секу верняк!

— Объясни, — попросил Потапов.

— Те пидоры, когда к моим прикипаться стали, трехнули: мол, «конторе» душу прозакладывали. Фартовых засветили. А «конторой» средь блатных вас базлают. Намекнули на Левана. Мои на дыбы. А те ботают: «Как грузина ожмурили, то и вас ждет, падлы!» Не минуете разборки! Мои загоношились, вломили обоим. Но в том бухарнике никогда легавые не возникали. Даже по одному. Тут же — свора, будто по сигналу. И тех, кого мои оттыздили, не тронули. Только кентов. Недавно мне трехнули, что их трясут в ментовке. Выколачивают, кто Левана заставил засветить? Теперь врубился? — спросил Егор.

— Где твои? — спросил Потапов.

— В городской. В следственном изоляторе канают.

— А те двое, что твоих подставили?

— Эти от нас не смоются. Сегодня надыбают. Шкуру с живых спустят! — пообещал Егор.

— Погоди, пока я твоими займусь, тех двоих достаньте. Но без драк. И мокрить не вздумайте. Они живыми нужны.

— За кентов не поручусь. Достали, падлы. Коли накроют их раньше моего слова, в жмуры кинут. А и мое слово не знаю сдержат ли? — сознался грустно.

— Пахан ты или кто? Коль прошу, значит надо!

— Ишь, гоноровый! Покуда ты у меня приморился! Чего тут паханишь? — сверкнул Егор глазами.

— Чую, эти двое лишь ниточка. Клубок впереди покатится. Если верно, что сказал мне, большое дело раскрутим.

— Не смеши, Сашка! Какое дело ты раскрутишь, если у бухой барухи слабо червонец стыздить? — усмехнулся Егор.

— Я не о том. Воровские — не мои дела. Даже в детстве не озорничал! — рассмеялся Потапов. И добавил: — Я о своем. Кое-кого пора на чистую воду вывести.

— Хм-м! Это кого же? — полюбопытствовал Егор.

— Подозреваю в одном деле милицию. Не слышал ли ты краем уха об убийстве нумизмата Карпова? У него, по слухам, имелась большая коллекция монет. Говорят, она исчезла из квартиры покойного…

Вадим весь напрягся.

— Ну, чего темнишь? Ведь я знаю, коль ты спросил, знай, верняк! Ты слухам не поверишь. А и я, покуда рыжуху на зуб не возьму, родному кенту не доверюсь. А про дело это не только я, весь город трандит. Но всё разное. Одно — верняк. Фартовые в том деле — не засветились. То как маме родной ботаю. И любому кентель сверну, кто на кентов моих тебе натрехал!

— Никто не подставлял твоих мужиков.

— Верняк?

— Как на духу. Но, может, слышал что-нибудь, кто увел коллекцию?

— Врубись враз! Среди воров такое не шмонай! Бесполезняк тыздить то, что загнать нельзя. Мы музеев не держим. И век наш короток. Уводим, что можно загнать, пробухать. А коллекцию хоть в жопу засунь, ее ни одна баруха не возьмет. За эту пакость только ходку схлопотать! Загреметь на Колыму! А ведь и не попользуешься. Враз легавым в клешни угодишь! А потому мои фартовые никогда не трясли музеи и «зелени» такое запрещали зараз. Шмонай средь шпаны. У ней мозги короткие, — хохотнул Егор.

— Те двое, что на ваших в пивбаре наехали, случайно не проговорились о деле Карпова? — спросил Вадим.

— Нет! Только про Левана трехали…

— Я прошу, если что услышишь, скажи нам. Это дело мне костью в горле стоит! И там, как с твоими кентами, не обошлось без подсадки. Тоже двое. Их давно ищу.

— Может, мы одних и тех же шмонаем? Ну что ж! Надыбаем, живьем приволоку! — пообещал Егор. И спросил: — Кентов моих сумеешь снять из ментовки?

— Надо поторопиться, чтобы с ними не разделались! — встал Потапов. И, уходя, предупредил: — Смотри, живыми оставь тех двоих…

— Замётано! — пообещал Егор.

Потапов приехал в горотдел милиции задолго до начала рабочего дня. Нашел начальника следственного изолятора. Потребовал встречу с двумя задержанными в пивбаре.

Через пять минут их привели под охраной.

— Я забираю обоих.

— Не могу их отпустить без указания начальника милиции, — заупрямился майор.

Потапов вошел в кабинет начальника охраны, оттуда позвонил начальнику милиции области. Объяснил все. Тот попросил позвать майора и… Потапов, заглянув к тому, увидел, что его разговор прослушивался.

— Майор! Ответьте начальнику милиции области. Думаю, он удовлетворит ваше любопытство! — не смог скрыть раздражения Потапов.

Вскоре он увез бывших фартовых из следственного изолятора. Он недолго поговорил с ними в кабинете и отпустил, взяв с них слово не мстить милиции за случившееся и не лезть на рожон.

— Я знаю ваше отношение к милиции. Оно давно сложилось, и вас никто не переубедит. Одно скажу, нынешняя шпана тоже называет себя фартовой. Знает «феню». Вся в наколках. Но от того не перестала быть шпаной. Какие законы? Все попрано! Срывают с шеи старух крестики, отнимают пенсии, берут детей в заложники под выкуп! И называют себя ворами в законе! В прежние времена вы своими руками разделались бы с такими, чтобы не позорили.

— Это верняк!

— Точно ботаешь! — поддержали оба.

— Но обыватели им верят. Они не знают разницы между вами. Потому что любого вора считают своим врагом. Так и с милицией. Есть в ней случайные люди. Имеются и толковые, порядочные работники, кто ничем себя не замарал. Они не могут, не должны отвечать за всех! Ведь в работе, как в жизни, всяк за себя несет ответственность. Понятно?

— Допёрло! Только легавый и есть легавый!

— Мусора! Всех их одна сука высрала! — пошли к двери, не поверив в добрые слова о милиции.

Вечером, когда Потапов с Соколовым собирались уйти с работы, внезапно зазвонил телефон:

— Потапов? Это я! Егор! Достали твоих хмырей. Обоих. Они у нас. До ночи постремачим. Потом заберешь. Сейчас не возникай. Легавые тех хмырей шмонают. Не стоит светиться! Пусть смоются менты. Надыбать козлов им не обломится…

Ближе к полуночи двоих мужиков доставила оперативная машина. Потапов, как и условились, тут же позвонил Вадиму. Соколов вскоре пришел в кабинет, отправив оперативников за девками из Софкиного притона для опознания.

Путанки не поняли, для чего их подняли всей гурьбой среди ночи.

— Дядечка! Тебе и одной много будет! Зачем всех загреб?

— Давайте, красавицы! Располагайтесь поудобнее! — предложил водитель оперативки хохоча.

— Неужель фартовые по нас соскучились? Ох, девки, ну и бухнем!

— Дядь! А ты что? В машине с нами хочешь переспать? Сразу со всеми?

— Ага! С ветерком!

— Тогда зачем отдельно сел? Иди к нам! Мы скорость свою включим! — обещали хохоча.

Но, войдя в кабинет Потапова, притихли, настороженно оглядывались. Поняли, что привезли их сюда не для развлечения.

— Опознание? А это что?

— Узнаем ли кого-нибудь?

— Вот чудаки! Да разве всех упомнишь, с кем переспать пришлось? — смеялись девки.

И только Софка сидела хмурая. Она старательно скрывала страх, засевший где-то в глубине души. Она знала издавна: от милиции можно скрываться, откупиться девками или деньгами. От чекистов — никогда… Они не пользуются шлюхами, не выдергивают их ради веселья. Уж если привезли вот так — жди неприятностей.

Девок вызывали в соседний кабинет по одной. Предлагали взглянуть на мужиков. Если кого узнают, сказать в соседнем кабинете.

Первой вышла Райка. После опознания вернулась с округлившимися глазами. Испуганная. Бледная.

— Ну что? Узнала? — спросила ее Софка.

— Девочки. Без разговоров. Тихо. Идите вы, Софья! — предложил Вадим бандерше.

Та вернулась вскоре. Рот платком заткнула. На девок не глянула. Села, опустив голову. Боялась дышать. Ей четко вспомнилась ночь, когда в ее притоне был убит Карпов. Убийцы тогда сбежали. Ей казалось, что она никогда больше не встретится с ними. Она узнала их сразу. Обоих из пятерых предъявленных к опознанию. И снова, как в ту ночь, зазвенел в ушах голос умирающего человека:

— Помогите! Хоть кто-нибудь!

Тогда от страха она не могла двинуться с места. Да и как помочь, как сумела бы отнять у троих? Она просто дрожала, глядя на расправу. А потом…

Ох, лучше не вспоминать… Пришла милиция. Трое, потом пятеро. Спрашивали, кто задержал и забрал задержанного? О чем спрашивали, кто что ответил. И предупредили:

— Меньше болтай! Те двое — на воле. Если узнают, что говорила, достанут тут же. Ты уже видела их работу. Тебя и девок, как кур, переловят. Головы отвернут. И мы не сможем тебе помочь. Не успеваем. Их теперь много развелось. Нас — не хватает. Хотите жить — заткнитесь наглухо. Ни звука никому. Чекисты сильны у себя. Но и их теперь размазывают. Они себя не защитят. Вас и подавно. Такая жизнь теперь, хочешь дышать — молчи, — предупредила милиция.

Софка молчала. Ее выдало лицо, исказившееся от страха…

Девки тоже узнали. Почти все. Кроме одной, действительно не видевшей случившегося.

Потапов и Соколов заметили, как испугались путанки встречи с киллерами. Но ни Александр, ни Вадим не догадались об истинной его причине, не задали вопросов о милиции. Такого они не могли предположить…

Девок вскоре вернули в притон все на той же машине. А двоих убийц увели в разные камеры — одиночные, глухие, расположенные далеко друг от друга. Оба киллера даже случайно не могли увидеться. Всякое общение между ними было оборвано. Проникнуть к ним не смог бы никто без ведома Потапова. Оба надежно охранялись.

Но от дачи показаний отказались оба. Молча выслушали предъявленное им обвинение. Оба вели себя столь похоже, что и у Потапова, и у Соколова не раз закрадывалось сомненье: а уж не нашли ли они свой способ общения, что действуют столь синхронно?

Всю неделю провели в раздельных камерах, но одиночество не сломало ни одного. Не выдали себя страхом перед будущим. Держались уверенно, спокойно, ничего не прося и не требуя.

— Что происходит? Они ведут себя как близнецы, словно их консультируют! — недоумевал Потапов.

— А ты не торопись. Зачем спешить? Одиночки ломали и не таких, как эти. Пусть посидят, подумают. Общение между ними исключено. Я думаю, их выдержки хватит не больше чем на неделю. А дальше — заговорят как милые. Нервы у всех — не канатные. Имеют свой запас прочности. Но он ограничен. Иссякает… Сдадут и у них… Я в этом уверен, — говорил Вадим.

Лишь в конце третьей недели охранники рассказали, что из камер доносится плач, а то и стон. Один ночами перестал спать, ходит по камере — три шага вдоль, два — поперек. Второй — матерится глухо. Но никто пока не попросился к следователю.

— Терпение! Осталось немного! — успокаивал Вадим Сашку и ждал…

Через три дня охрана попросила взглянуть на одного арестованного. Еще вчера он угорело носился по камере, матерился. Бил в стены кулаками. Кому-то грозил. А сегодня…

— Орет во всю глотку, будто его режут. Изо рта пена клочьями летит. Дали завтрак. Когда успокаиваться начал, он его по полу раскидал. Глаза дурные, как пустые миски. Увидел меня, когда вошел, встал на карачки и залаял! — рассказывал охранник.

Когда Потапов с Соколовым заглянули в камеру, Анатолий рассматривал раскоряченные пальцы рук, строил рожи самому себе.

— Спятил! — выдохнул Александр.

— Это можно проверить, — засомневался Вадим и попросил охрану громко крикнуть имя поделыщика.

— Димка! — раздалось оглушительное. Но Анатолий словно не услышал.

— Свихнулся! — крутнул головой Потапов.

— Не спеши с выводами! — принес Вадим кружку воды, вылил в лицо Анатолию. Тот испуганно отпрянул, повалился на пол, свернулся в клубок.

— Симулирует помешательство, — уверенно сказал Вадим.

— Нет. У него и впрямь сдвиг. Пусть его обследуют врачи.

— Ерунда. Он прикидывается, чтобы избежать суда. Надеется, что, попав в больницу, сумеет сбежать. Старый прием.

— Тогда зачем ждал три недели?

— Для большей достоверности…

— И все ж врача нужно. Кстати, что с Селезневым? — спросил охрану Александр.

— Лежит. Завтрак не тронул. Головы не поднимает. Мы его спросили, будет ли есть, сказал — нет!

— Голодовку объявит — накормите принудительно! — распорядился Вадим и вошел в камеру. — Дима, как настроение? — обратился к Селезневу.

Тот промолчал.

— Когда захотите встретиться со следователем, скажете охране! Уже пора понять, что время работает не на вас! У нас и без ваших показаний достаточно оснований для вынесения обвинительного заключения. Век держать здесь не будем.

— Мне нечего сказать. Я ни в чем не виноват. Понятно? — услышали чекисты.

— А что, если их поместить вместе? Анатолий враз перестанет прикидываться. И поймут, что молчание работает против них, — предложил Вадим.

— Давай попробуем!

Чекисты внимательно наблюдали за встречей подельников. Селезнева ввели в камеру первым, вскоре в нее препроводили и Анатолия.

Тот даже не глянул на Селезнева. Сел на пол, скорчив рожу, завизжал, заорал во всю глотку. Так длилось бы долго. Но Селезнев не выдержал. Подошел, пнул ногой в бок.

— Заткнись! — приказал коротко. И добавил уже шепотом: — Не поможет. Некому нас снять отсюда. И тюряги не миновать!

Анатолий, лишь на мгновение утихший, задергался на полу. Глаза закатил. Лицо исказилось. Изо рта клочьями пошла пена.

— Кончай дрыгаться. Не вопи, паскуда! Не то сам заткну тебе, если не захлопнешься! — ткнул кулаком. Но тот будто не слышал.

— Кончай! — терял терпение подельник.

Когда Дмитрий хотел вразумить подельника оплеухой, тот кинулся на него, яростно молотя кулаками.

Селезнев попытался отбросить от себя Анатолия, но не успел. Тот зацепил на кулак, отбросил в угол, крича, сопя, кинулся к нему с кулаками. Но чаще промахивался, колотил в стены.

— Кажется, у него всерьез сдвиг произошел! — понаблюдал Вадим и согласился с Потаповым, что Анатолия нужно обследовать.

— Утих бешеный! Мы его парой ведер воды успокоили. Поначалу дергался, потом на шконку залез, свалился и захрапел на всю камеру. Даже в коридорах слышно. Второй поел недавно. Теперь спит… — доложила охрана.

Врач, осмотревший Анатолия, сказал, что человек не симулирует. У него и впрямь нервный срыв. Надо лечить. Но не в теперешних условиях…

— Ни в коем случае об этом, даже случайно, не должны узнать подследственные! — предупредил Потапов.

И объяснил, что второй киллер, по его мнению, скоро начнет давать показания.

На следующий день его предположение оправдалось. Охрана передала просьбу арестованного о встрече с кем-нибудь из чекистов.

— Со следователем мне говорить не о чем. Если он выслушает, все равно не поверит. Или против меня повернет показания. Я расскажу все. А вы решайте. Устал я здесь канать. Один как жмур. С той разницей, что дышу, — опустились плечи мужика. — Я Карпова знал недолго. Работал «дальнобойщиком» у фирмача. Возил всякую хреновину на продажу. В последний раз мотался за туалетной бумагой в Белоруссию. Привез. Как и велели. А кладовщица куда-то смоталась и товар сгрузить некуда. Мне сказали сдать бумагу Карпову, чтоб его киоски торговали. Пока созванивались, договаривались — шел дождь. Тент на машине старый, пропускал, подмочил часть товара. Когда стали разгружать, размокшую бумагу у меня не взяли. А фирмач отнес убытки на мой счет. Да и оплата за рейс мне причиталась с Карпова. Он заказывал товар. Но оплачивать мою работу отказался. Я хотел поговорить с ним, но охрана не пустила. Я звонил. Карпов бросал трубку. В бухгалтерии отвечали, что без разрешения начальника деньги не дадут.

— А с Анатолием где познакомились? — вставил Соколов свой вопрос.

— Он мой сменщик. Вместе работали. Колесили всюду вдвоем…

— Что случилось дальше? — поинтересовался Вадим.

— Деньги он нам не отдал. И мы получили тогда шиш, а не зарплату. Фирмач вывернул с нас за испорченный товар, за горючку. Мы обозлились на всех разом. Как жить? На что? А у Толика шуряк раньше в ментах был. Но его оттуда выперли и в безработных кантуется. Он и подсказал найти «крышу», чтоб сумела тряхнуть фирмача и Карпова разом. Но эти ребята, назвавшись крутыми, потребовали за свою работу деньги. Причем сразу. Их у нас не было. Сами не жравши жили. Когда мы предложили крутым расчет после дела, они сказали, что без аванса не работают. Мы с Толяном после них зашли в пивбар. Наскребли на пиво. Тут к нам шуряк подвалил. Он завсегда у пивбаров ошивается. Спросил, как дела. Мы стали рассказывать. Тут к этому шурину двое легавых подвалили. Бывшие кореша. Слушать стали. Мы и выложили, как есть. Они хохотать начали. Мол, крыша нужна тем, у кого своей головы на плечах нет. Или вы разучились сами морды бить? Прижучьте и за душу возьмите обоих! Теперь это сплошь и рядом. Раньше за такое брали в каталажку, нынче внимания не обращаем.

— А третий этот откуда взялся? — спросил Вадим.

— Шуряк Толика… Он сам захотел нам помочь тряхнуть Карпова. Решил за нас вступиться. Да и менты пообещали глаза закрыть на все. Посоветовали оттыздить без свидетелей. Мы охотились за фирмачом. Но он, сволочь, смотался на Украину за вином и никак не возвращался. Неделю его пасли. И тогда решили ловить Карпова.

— Кто были эти сотрудники милиции? Вы их знаете?

— Они — Женьки Киселева кореша. Мы с ними не знакомились. Он же сказал, что эти легавые знают охранников Карпова. Не всех. Но с двоими кентуются и те подскажут, куда и когда возникнет тот гад. Женька сказал, что предупредит нас. Мы уговорили его пойти с нами, когда охранники Карпова скажут, где искать, где встретить паскуду?

— Вы до встречи с Карповым в притоне виделись с сотрудниками милиции?

— Нет. Только в пивбаре. Они тогда сказали, что теперь в городе все друг у друга деньги через мордобой получают.

— Расскажите, как встретились с Карповым?

— Женька пришел под вечер. Сказал, что Карпов к Софке в притон завалиться вздумал. Мы решили тоже туда возникнуть. И нарисовались. Карпов немного раньше пришел. Уже «квасил» с девками. Мы хотели с ним по-хорошему договориться. Толян для того позвал его. Но Карпов прикинулся глухим, не повернулся в нашу сторону Тогда мы подошли к его столу. Прогнали девок. Сказали, что надо поговорить с этим козлом, и предупредили не соваться покуда.

— Карпов пытался уйти? — спросил Соколов.

— Не то уйти — бежать хотел. Но нас трое. Притормозили. Предупредили, что здесь он от нас не сорвется. И велели сесть. Конечно, ерепенился.

— А сколько он должен был вам?

— Три лимона! Для него это пыль.

— Откуда знаете? — насторожился Вадим.

— Он молдавским водителям пятнадцать лимонов шутя выложил. Как копейку выкинул. А нам — ни хрена! Разве не обидно! Мы не его — свое требовали!

— Евгений Киселев заручился поддержкой милиции в тот день?

— А хрен его знает. Мне она без нужды. Легавые свою долю потребовали б. Кому охота отдавать кровные?

— Как пошел разговор с Карповым?

— Толян ему на стул показал. Велел сесть, покуда не лег. И спросил: «Ты когда с нами рассчитаешься?» Карпов давай из себя дурачка строить и спрашивает: «За что?» Тут меня прорвало. Я ему напомнил про белорусский рейс, про туалетную бумагу. Карпов сказал, что мы за этот рейс должны получить от своего фирмача. Вот тут Толян встрял. И говорит: мол, нечего из нас дураков лепить, пинать от одного к другому. Если он теперь не выложит нам деньги, потеряет больше… Карпов сказал, что на этот момент он не готов рассчитаться с нами. Нет при себе таких денег. А вот после выходного, когда он поговорит с нашим фирмачом, мы сможем получить свое прямо в кассе. Но мы ему не поверили. Он много раз обещал и брехал, как сволочь. Поэтому я потребовал, чтобы он выложил нам все, что есть при себе. Он покраснел. Разозлился. И перевернул на нас стол. Обозвал по-всякому, как никто не решился бы даже из корешей. Вот тут и достало нас! Налетели мы с Толяном на этого борова! Он к бабам и возник, чтоб себя потешить, а нам жрать нечего. Зло разобрало. Но он — лось здоровый. Хотя и рыхлый пень. Тыздим, а он отмахивается. Никак свалить не удавалось. Он к двери рванул. Хотел слинять. Я его башкой в пузо осадил. Но не сшиб.

— Кто первым взял нож в руки? — спросил Вадим.

— Не приметил. Я его «розочкой» молотил. Но только он ее и не почуял. А вот когда он стулом стал отмахиваться, вижу из пуза по рубахе кровь хлещет. Понял: достали кореша гада. Скоро свалим. Азарт взял. Ведь свалив, отнять можно. Добром не отдавал. Тут он завопил: мол, с нас головы снимут, если не отстанем. Нам уже было наплевать, что будет потом. Он уже рухнул, когда в притон вломились вышибалы. Ну и падлы! Мы с Толяном еле успели слинять от них. И если б не Карпов, он еще не вовсе сдох, орал, они и нас уложили б рядом с ним. Женьку все ж припутали. Не дали смыться. И нам не повезло. Не успели свое забрать, не дали. Помешали нам! — вздохнул Дмитрий.

— Как вы поступили, когда сбежали из притона?

— Смылись к Женьке на дачу. Решили там его дождаться.

— У Киселева была дача?

— Ну да! Баба его из квартиры выкинула. А дачу ему оставила Он там жил. И мы к нему. Хотели подождать, не высовываться в город, пока все утихнет. Мы не знали, жив остался Карпов или нет? Что случилось с Женькой?

— Кто же проинформировал обо всем?

— Так понятное дело! Киселев дачу строил, когда работал в ментовке. И в соседях у него — одни мусора! На другой день к нам возникли. Увидели, что дым из трубы идет. Мы картоху варили. Они — на запах. Сказали, что Карпова мы завалили, а Женька в следственном изоляторе канает, и что он из-за нас, мудаков, получит срок…

— А кто они были? Вы узнали этих сотрудников? — поинтересовался Вадим.

— Они все одинаковы. И этих я не знал. Раньше не видел! — вздохнул Дмитрий.

— А потом? Как сложилось знакомство?

— Они сказали, что Женьку выручать надо. Для этого нужны бабки, чтобы охрана изолятора не увидела ничего. Мы ответили: мол, где их взять? Легавые рассмеялись и обещали помочь. Вечером уже другие пришли к нам. С бутылкой. Принесли жратвы. И предложили дело… Рассказали, что у Карпова есть кубышка. Он в ней свои сокровища бережет. И деньги. Посоветовали тряхнуть квартиру Сказали, что бабки наши, все остальное — их. Пообещали прикрыть. Тогда мы не поняли, от кого. Ведь хозяин сдох, как собака. Влезли туда. Все обыскали. Никакой кубышки. Только в столе двести долларов нашли. Хотели койку тряхнуть. Может, под матрацем что-нибудь обломится. Тут услышали: кто-то ключ в двери хочет вставить. Подумали — прокуратура нагрянула. Через окно слиняли. Вернулись на дачу. Менты пожаловали, про кубышку спросили. Толик их матом враз послал. Разозлился. Мол, зачем нас разыграли? Там ни хрена нет. Все обшарили и не нашли. Зато сами чуть не попухли. Кто-то двери открывал. Мы еле успели сделать ноги. Легавые на нас наехали, мол, шмонали глупо. Разругались вдрызг. Они дачу обшарили. Не поверили, что не нашли кубышку. Хорошо, что Толян догадался те двести долларов притырить надежно. Запихнул под подклад куртки. Но они по карманам не смотрели. Ушли злые. А на другой день опять заявились. Сказали, что Женьку Киселева видели мертвым. Он с ворами из следственного изолятора решил смыться. А они его в хвост поставили, под пули охраны. Сами смылись. Даже не оглянулись. Все убежали. Женькой прикрылись. За такое с них причитается. Двое воров — две жизни спасены. Нас, конечно, затрясло. Женька был алкаш, но хороший мужик. Толян его уважал. Услышал от ментов о смерти шуряка, даже почернел с лица. Спросил, где найти тех, что под смерть подставил Киселева? Легавые обещались показать их нам. И верно. Вскоре отвели в пивбар. Сказали, что покажут, как те двое появятся. Они пришли. И Толян враз к ним прицепился. Началась драка. Воры нас забили б до смерти. Но тут ворвались менты. Мы — ходу из свалки и бегом от пивбара. Закоулками на дачу вернулись. Вскоре легавые пришли. Сказали, будто с нас за спасение причитается. Иначе воры могли в клочья разнести. Ну да Толян не пальцем делан. Ответил, что это менты нам должны магарыч за то, что помогли мы им поймать беглых воров. Но недолго мы радовались, что отомстили за Женьку. Ночью, мы только легли спать, целая «малина» ворвалась к нам. Мы сообразить ничего не успели, как попали на их кулаки. Я уже не верил, что останусь живым. Толян вопил не своим голосом. Его мучили. Разложили на полу, какой-то хрен моржовый наступил ему ногой на самые что ни на есть и спрашивает:

— Колись, падла, за сколько моих кентов легавым засветил?

— Никого мы не закладывали! Они нашего Женьку угробили! Подставили охране под пули! — орет Толян, а ворюги словно с цепи сорвались.

— Бей сук! — орут во все горло.

Нас кидали по всем углам. Мы теряли сознание. Потом нас вытащили и погнали с дачи. Мы думали, конец пришел, уроют живьем. Но нет… Оставили на полу в какой-то хибаре, а тут и вы объявились вскоре…

— Скажите, вы знали кого-нибудь из грузинской банды? — спросил Вадим.

— Они на дачах жили. Нынче в одной, завтра — в другой. Так менты говорили. Мол, нарвались случайно, когда облаву на бомжей устроили очередную. Леван хотел уйти «на дно», но его выковырнули. Но их не менты, фартовые накрыли. Лягавым и в голову не пришло бы искать банду на дачах у начальства. Им туда ходу не было. Вот и я своим крикнул, чтоб прятались там, где Леван был. Только мои не захотели. Мол, своя имеется. А там нас никто не сыскал бы. Грузины промах дали, средь дня светились всюду. Если б только по ночам, никто б их не нашел.

— А вы знали имена тех милиционеров, какие послали вас к Карпову за коллекцией?

— Зачем они мне? С ними о деле говорили. Они наши имена не спрашивали, мы — их. Мы все знали Женьку. И они, и мы ему верили.

— Вы когда в последний раз были на работе? — поинтересовался Вадим.

— Да как вернулся из Белоруссии, так и все. Кому охота задарма вкалывать?

— Почему отказались от встречи со следователем?

— Не верю им. Никому! Они всех собак на нас повесят. Это как пить дать.

— Зря так думаете! Тем более, что молчание лишь усугубляет ваше положение. Подумайте! Наши следователи опытные, объективные юристы. И чем правдивее будут ваши показания, тем лучше самим. К тому же, скрываете или молчите, ваша вина — налицо. Карпов убит. Но вот мотивы, по каким совершено преступление, раскрыть следователю в ваших интересах. Ибо именно этот факт определяет меру наказания. Вы и сами знаете эти истины.

— Нет. Я никогда не судился. Не был в зонах, изоляторах. Зато как загремел, сразу к вам. Я о вас всякого наслышался в своей жизни… Слава Богу, не пытали, не метелили. И на том спасибо! Менты говорили нам, что если на «кубышку» выйдут чекисты, нас, как клопов, размажут по стене. Но… Брехня везде… Не было у хорька коллекции. Да и откуда ей взяться? Ведь пил тот Карпов больше, чем мы втроем. И по бабам таскался. Их теперь тоже без денег не уговоришь. Разве вот только ночью, когда бухую припутаешь. Затянешь в подворотню. Но и то иная так вломит, забудешь, зачем вообще ее затаскивал за угол…

Вадим вернул арестованного к теме разговора:

— Скажите, с Анатолием, вашим подельником, случались раньше нервные приступы?

— Было! Жизнь у него корявая. Мать бухала. Колотила чем попало по башке, когда мальцом был. Потом и во дворе, и в школе… От того поверил, что полудурком родился. Женился неудачно. Баба на него с каталкой прыгала. Даже на ночь ее под подушку ложила.

— Зачем? — удивился Соколов.

— С приветом была. Но он почему-то ее любил. Когда умерла, не разродившись, он свихиваться стал. Верно, колотушек не хватало… Я внимания не обращал. Знал, побрызгает в штаны, обсохнет и снова за баранку сядет. В этот раз его сильней достало. Видно, от переживаний.

— Я все ж хочу знать, вы будете давать показания следователю или нет?

— Зачем он мне? Разве только чтоб не дали больше, чем нам еще прожить суждено. Тогда стоит с ним встретиться. Но если он захочет законопатить нас до конца жизни, я его видеть не хочу…

На следующий день он все же дал показания следователю, который пробыл в камере с арестованным до вечера. Тот рассказал ему то же самое, что и Соколову.

— Выходит, милиция коллекцию взяла. Скажи, а как же твой диод не сработал? Ведь сейф был на контроле у тебя? — вспомнил Потапов.

— Наш электрик с ремонтом щита все испортил. А отремонтировать не удалось. Не только с сейфом не смогли засечь утечку. К сожалению, не знаю, каким путем милиция узнавала всю нашу оперативную информацию. И во многом сумела опередить и даже навредить нам.

— Это я знаю. Вот только как ей это удалось? — удивлялся Потапов. И вдруг спросил: — Наш электрик раньше не работал в милиции?

— Не знаю. Но он у нас уже много лет. Он разбирается в своем деле. Но ни в электронике, ни в аппаратуре. Откуда ему — с семилеткой — разобраться в нашей технике? Или что он может понять в шифровке? Это для него сложнее китайской грамоты.

— Знаешь, Вадим, у меня в Сумгаите был Сё-мушка. Чекист такой. Сибиряк. Кондовый мужик с виду. Грамотёшки не хватало. Но зачастую он брал смекалкой и даже нас удивлял, как легко и просто можно решить самую сложную задачу, непосильную даже для нас. А все потому, что его голова не была забита научными премудростями, и решение было столь простое, что нас поражало! Вот, к примеру, стало появляться в Сумгаите зарубежное оружие всех марок. Пограничники с собаками каждую пядь земли охраняли — никого! Мы все горные тропы перекрыли. И тоже мимо. А оружия — все больше! Откуда оно берется? С ног сбились.

— Значит, аэропорт надо было блокировать! — подсказал Вадим.

— Тоже пустая затея! Не обошли вниманием и небо! — отмахнулся Потапов.

— И где ж ваш сибиряк его нашел?

— Река там есть. Горная. Глубоко в распадках бежит. Туда лишь черт, да и то с глубокого похмелья сунется. Вот по ее руслу ночью, зная, что шум воды и камнепадов глушит шаги, всякий звук, и доставляли оружие в Сумгаит местные молодчики из-за рубежа. Целый бизнес открыли. А наш Сёмушка высчитал. Мы ему не поверили. Посчитали фантазером. А он за одну ночь пятерых поймал. Хотя, скажу честно, отдаю должное смелости человеческой. Ведь там даже белым днем идти небезопасно. Не только ноги поломать в два счета можно, но и поймать на свою голову камешек с горы весом тонн на двадцать. Упасть он мог в любую секунду и от чего угодно. От капли дождя и от тихого смеха. Как они решались — не пойму. Сёмушка их на выходе брал, когда они уже все круги ада прошли и считали, что вот-вот будут дома. Тут он и появлялся…

— Все это прошло. И Сёмушки с нами нет. Сам говоришь, что он в Сибирь вернулся. Остались мы с тобой перед одной задачей: куда делась коллекция Карпова?

— Я думаю, следователь без нас справится и найдет ее. Что же касается электрика, им поинтересуюсь. Случайное совпадение произошло, или он работает по «совместительству» в сексотах милиции?

Вадим в эту ночь долго не мог уснуть. Чутье подсказывало, что Селезнев с подлещиком были подставлены милицией. Ведь даже о содержимом коллекции знали лишь понаслышке. Не имели представления об истинной ценности ее, не знали, зачем человеку собирать, покупать за большие деньги и держать у себя то, что не кормит и не греет. Чем даже похвалиться опасно.

Вадиму вспомнилось, как искренне удивился арестованный:

— Имел такие бабки, а с нами расчет зажал? Ведь мы ему бока могли намять в любой момент. Неужель себя не жаль? Ведь сдох, а этот горшок кому-то достанется! Разве стоило так жить, чтоб из-за дерьма душу отдать? Дурак он, этот Карпов! У меня когда деньги заводились, не копил их. Враз в дело! В пивбар их относил!.. А кому еще? Мужик и есть мужик!

— А может, играет в простака? — обрывал сам себя Соколов. Но и следователь заявил чекистам через месяц, что оба арестованных не брали коллекцию Карпова.

— Не только допросы, очные ставки, но и следственные эксперименты, выезд на место убедили меня в этом.

— Они золото от меди отличить не могут. И убили — в состоянии аффекта, не отдавая отчета в содеянном. Я сделал много запросов на них, говорил с фирмачом, у какого оба работали. Тот даже не поверил, что его шоферы смогли убить человека за коллекцию.

— За свое, если уж до кипения довести, любой убить сможет. И они не исключение. Всяк жить и жрать хочет. Но Карпов и впрямь пройдоха и аферист. Ведь все условия оплаты мы обговорили с ним заранее, до командировки ребят в Белоруссию! Он меня подвел и шоферов обманул! Верни теперь ситуацию в прежнее русло, сам бы с ними рассчитался. Люди не должны страдать из-за нас — коммерсантов! Оба, кстати, прекрасные водители! Работали не первый год. Я с ними легко ладил. Что касается Карпова, так он половине города деньги должен. Кому за товар, другим — зарплату или расчет не выдал. Подобные акционеры всегда плохо кончают и никогда не доживают до старости. Им помогают уйти из жизни обманутые. Плохо это еще и потому, что не умеем мы пока работать и жить без обманов. Все еще в дикости живем! Вон Карпов ездил отдыхать на Ривьеру, на Кипр, как современный человек. А копни — в душе одна гниль и вонь. Так и ушел должником! Как собака, говорят, похоронен! Такова цена его жизни — без имени, без племени, без семени… Одно слово — человечий мусор! А вот ребят — жаль…

Нашел следователь и сотрудников милиции, соседей Киселева по даче. Пришел к ним уже вечером, перед выходным, когда люди никого не ждут в гости.

Двое сержантов заканчивали переборку полов. Выбрасывали прогнившие доски, заменяли их новыми половицами.

Узнав, кто к ним пришел, опешили. У одного от растерянности молоток из руки выскользнул, больно ударив по ноге.

— Присядьте вот сюда, — пригласил второй, предложив табуретку. Сам спешно убрал со стола бутылку самогонки, вареную картошку, хлеб и лук.

Разговор о соседях-шоферах следователь начал осторожно. Но сержанты ответили сразу:

— Знаем. Один был родственником Женьки Киселева, второй — его напарник.

Случалось, выпивали вместе! Женька вместе с нами работал. Его за пьянку выгнали. Ну да теперь любой повод хорош, когда надо избавиться от человека!

— Мы им ничем не помогали! Да и как, если сами еле дышим! — указал один из сержантов на буханку хлеба и прочую скудную снедь, лежавшую в ящике.

— О Карпове? Конечно, слышали! Но его убили! Во умел жить! Ни жены, ни детей, имел квартиру в центре города! И отдыхал только за границей! Слышали, не знаю — правда или нет, что его омоновцы даже дома охраняли! Спросить: зачем? — рассмеялись оба.

— О коллекции? Конечно слышали! О ней весь город говорил. Самим видеть не довелось, но, по слухам, стоит она дорого! — подтвердил сержант, сидевший рядом.

— Вы знаете, где теперь находятся ваши соседи по даче? — спросил следователь.

— Они, как в городской газете писали, убили Карпова!

— После этого им удалось скрыться именно здесь, на даче! У вас под боком! — оглядел следователь обоих.

— Мы об убийстве узнали позже. А вот имена только два дня назад назвала газета, — не сморгнув ответил тот, который сидел напротив.

— Кажется, вас зовут Олегом? — уточнил следователь.

— Верно, так и есть.

— А вы — Федор?

— Да. Он самый! — подтвердил сержант, сидевший рядом.

— Давно работаете в милиции?

— По пятому году.

— Мы вместе пришли. В один день. До милиции — в армии служили. До армии — в деревне. Даже дома рядом.

— Выходит, не только земляки, а и давние друзья?

— Это верно! — подтвердил Олег.

— Семьи имеются? — спросил следователь.

— Конечно. Своих, деревенских привезли. Их мы с детства знали.

— Дети есть?

— У каждого по сыну, — ответил Федор за двоих, удивляясь, что следователь задает такие простые, обычные вопросы.

— Слышал я, что вам зарплату задерживают?

— Уже четыре месяца за спасибо работаем. Многие не выдержали, ушли из органов. Семьи обещаниями не накормишь.

— А вы как обходитесь?

— Родители помогают. Они в деревне живут. Хозяйство имеют: огороды, скотину, сады. Привозят нам в город. Так и держимся. Если б не это, не знаем, как выкрутились бы, — вздохнул Олег.

— Только ли за счет родителей? — прищурился следователь. И по спинам ребят побежал холод.

Глава 5. ПО СЛЕДУ СТЕРВЯТНИКА

— Ваши соседи по даче в своих показаниях признали, что вы подтолкнули их расправиться с Карповым. Убедили, что милиция загружена работой и не станет заниматься расследованием этого дела.

— Мы не толкали на убийство. И не думали о таком. Был разговор о Карпове. Мы и высказали свое: мол, пора ему набить морду! Поприжать по-мужски. Да ведь они хотели к крутым, верней, лаже обратились. Но те деньги потребовали авансом за свою работу. Но крутые не просто тыздят. Они — душу вон, кишки — на телефон… Нечего им овечками прикидываться. Мы им советовали поговорить с Карповым, но не убивать! — понял Федор опасность.

— Ну а квартиру Карпова обокрасть, чтобы выкупить Киселева, вы тоже не советовали?

— Они жаловались, что им жрать нечего. Мы это сами видели. И впрямь, все с себя продали. На хлебе сидели. Мы им картошку, сало иногда давали. Жаль было. Они сами нас спрашивали, где подзаработать. Чтобы Женьку вытащить из изолятора! Может, по пьянке ляпнули лишнее, теперь не вспомнишь, шел разговор о Карпове или нет? — уклонился Олег от прямого ответа.

— Вы послали их в квартиру убитого, чтобы они нашли коллекцию монет и отдали вам, а деньги забрали себе. Вы им дали ключ от квартиры. Вернее — шаблонку. Она — вещественное доказательство вашей причастности в подстрекательстве и организации преступления, — суровел следователь.

— Все было так и не так! Не надо на нас взваливать лишнее. Мы действительно сказали, что Женьку убили за попытку к побегу. Нам охрана изолятора рассказала, как все случилось. Вернее — не нам, а на совещании — при всех. Мужики и загорелись: где им этих воров найти, чтобы за Женьку отплатить? — рассказывал Олег.

— Да, мы об этом в отделе рассказали. Нашим офицерам. Вначале нас так облаяли, пригрозили увольнениями за укрывательство преступников. Хотели тут же оперативку послать, чтобы взять обоих на даче Киселева. Но… Нашлась умная голова и среди наших офицеров. Он и посоветовал использовать ситуацию так, чтобы одним махом убить трех зайцев и с блеском закончить дело об убийстве Карпова, утерев нос всем… — рассказывал Федор.

— Каким же образом? — удивился следователь.

— Да очень просто. Поймать всех в одну ловушку И беглых воров, и убийц, и взять коллекцию! Ведь воры, сбежав из изолятора, сложа руки сидеть не станут. О коллекции и смерти Карпова, конечно, знали. Именно потому решились на побег, чтоб опередить всех на коллекции. Это дураку понятно. Так что поймать их можно было только на квартире покойного. Но зачем самим лоб подставлять и рисковать собою, когда можно было сделать все руками убийц Карпова, каких нам тоже надо было взять. Вот и разработали этот план. Все до мельчайших деталей обсудили. Дали нам шаблонку, велели следить за каждым шагом воров и убийц. В этой операции было задействовано не меньше десятка наших сотрудников. Мы запустили убийц. Ждали — вот-вот появятся воры. Но вместо них пришли чекисты и сорвали нам все, весь план. Они поставили свою машину так, что фартовые ее приметили сразу. А кто после этого сунется в клетку головой? Вот и получилось, что у многих умников — глупый результат объявился. Убийцы успели уйти в окно. Но воры в ту ночь не сунулись. Повторить это дело никто не захотел. Руководство ругало чекистов, что не согласовали свой план, а нам влетело по выговору. Только хотели накрыть своих соседей, чтобы хоть как-то очиститься в глазах начальства, чекисты и тут опередили нас.

— Откуда узнали, что наши сотрудники взяли соседей?

— Догадались! Да и кому они сдались? А ваши, к тому ж, конечно, заметили, что до них в квартире Карпова побывали. На кого подумали? Конечно, на убийц. Если бы наши сотрудники, они не стали б убегать, да еще через окно…

— Могли предположить, что это были воры, — не согласился следователь.

— Это мы или вы могли так подумать. Но не наши офицеры. Они знают, что воров врасплох не застать. Эти, идя на дело, всегда оставляют стремача. Он заранее предупредит об опасности. Чекисты не успели б выйти из машины, как фартовые убежали из квартиры, но не через окно. И шаблонку в скважине не оставили б, — усмехнулся Федор.

— А где они взяли бы шаблонку? — рассмеялся следователь и добавил: — Пришли бы за нею в милицию?

— Она им попросту не нужна. У них свои отмычки, они ими любой замок откроют. Уже потому, что дверь была открыта шаблонкой, любой наш сотрудник, даже не офицер, простой ефрейтор, мог бы сказать, что в квартире побывали не воры, а простая шпана, любители, — говорил Федор.

Следователь молча оценил неплохую осведомленность сержанта. И спросил, едва погасив уязвленное самолюбие:

— Однако вам в тот день все же не удалось взять коллекцию. Только позже?

— Вот этого я не знаю. Мы — маленькие люди. Нам начальство не докладывает. Что велено, то делаем. Дальше — нос не суем…

— Неужели лично вам никогда не хотелось увидеть столь нашумевшее сокровище, стоившее жизни человеку? — задал вопрос следователь, исподтишка наблюдая за сержантами.

— Знаете, у моей бабки еще от царских времен сохранилось несколько золотых десяток. Берегла их моя бабулька больше собственной жизни. Никому о них не говорила, не хвалилась, не показывала. Все про черный день берегла. Когда деда в тридцать седьмом репрессировали, весь дом на уши поставили чекисты, листовки искали, прокламации — против советской власти. Три обыска провели. А у нас в семье даже по слогам никто читать не умел. Но деда взяли, объявив провокатором, шпионом, врагом народа. И расстреляли… Но монеты не нашли. Потом — война случилась. Дом два раза горел. Один раз немцы подпалили, второй — партизаны. Все ж удавалось восстановить. И снова жили. Голодно, бедно, но не умерли. Бабка десятки сберегла. После войны, когда уже мать подрастать стала, вместе с братьями старый дом по бревну перебрали, расширили, обновили. Бабка и тогда молчала. Обложили деревню непосильными налогами. Пришлось не только корову, всех кур перерезать. Жили голодно, трудно. Но… десятки бабка хранила. Сколько бед пережито, сколько правителей сменилось, никто не сломал нашу старушку. Да вот… Настали нынешние времена… Три года назад умер мой отец. Надорвался. Нелегко ему пришлось в фермерах. Мать проработала всю жизнь в колхозе, на копеечную пенсию еле тянула. Вконец состарилась бабка. И вот как-то вечером приехал я к ним со своей семьей. Дай, думаю, помогу своим в поле управиться. А сынишка не выдержал, да и какой с него, пятилетнего, спрос, подошел к бабке. Она хлеб испекла и доставала его из печки. Мальчонка мой обнял ее за коленки и говорит: «Бабуля, дай хлеба! А то в животе скрипит. Помру, если не дашь!» Бабка ему каравай подвинула, да говорит: «Погоди, голубчик, чтоб простыл, тогда ешь, сколько хочешь». А сын спрашивает: «Это все мне? Правда? Тогда я насовсем у тебя останусь. Мне папка с мамкой никогда по стольку хлеба не дают. Все говорят, что и на завтра оставить надо. А мне так есть хочется…» Услышала бабка такое, полезла в чулан. Принесла царские десятки. Поделила поровну — мне и сестре. По четыре каждому. И сказала: «На черный день берегла их. Через все горести сохранила. Но разве есть лихо больше этого, чтоб дитё голодом мучилось, да еще при живых родителях? Возьмите. И кормите детву. Не считайте поеденное. Пусть хоть они горя не знают. Конечно, нынче это не деньги. Но все же подмога. А меня схороните попроще. Может, когда-то помянут меня, старую, дети малые словом добрым. То мне отрадно будет, что впрок им пошло». И велела все на детей пустить. Так мы и сделали… Не стали беречь. Помнили слово бабкино: не в золоте счастье. И никогда не тянуло нас купить украшения или дорогие вещи. По одежке протягивали ножки. Жили по своим средствам. Никому никогда не завидовали. Я и теперь могу уйти из квартиры, не закрывая двери на ключ. Соседу позавидовать не на что. А вор, глянув, лишь посмеется — украсть нечего. Зато и не дрожу ночами…

— Ладно, Федор! При такой бедности нашли на что дачу купить! — оборвал следователь.

— А я ее не покупал. Сам строил вместе с родней. Перевезли по бревну деревенский дом. Собрали на месте. Он и стоит. Чуть что подгнило, заменяю. Вот и участок отдачу дает…

— Как же мать осталась без дома?

— Почему? Я сестринский забрал. Она с матерью живет. На хозяйстве теперь работает. И меня зовут вернуться в деревню.

— А вы, Олег, тоже из деревни дом перевезли? — усмехнулся следователь недоверчиво.

— Нет! У меня другое. Жена ухаживала за старухой-соседкой. Та парализованной была.

Шесть лет… С ложки кормила ее, хотя у нее свой сын имелся. Да только не видел я его ни разу за все годы. Когда соседка умерла, телеграмму дали, чтобы приехал на похороны. Заявился через месяц. Квартиру продал, а дачу — жене оставил. В уплату за уход. Так и оформил по документам. Потому что если бы подарил, платили бы пошлину, да такую, что дача того не стоила. Мы не просили ее. Он сам так решил. Сказал, что не хочет жить в должниках. Так и досталась она мне — в память…

Следователь долго проверял сказанное, но сержанты не соврали ни в одном слове.

— Кто же все-таки взял коллекцию? Кто сумел украсть, обведя вокруг пальца не только воров, убийц, милицию, прокуратуру и самих чекистов? — думал следователь ночами. Он много раз побывал в квартире Карпова, но разгадку не находил. — Ну не могла она исчезнуть бесследно сама по себе?! Кто-то знал, где она была спрятана, — говорил он Соколову

И тот, вспомнив, сказал о любовнице Карпова и ее сыне.

— Они знали и видели. Хотя возможность маловероятна, проверить стоит, — подсказал Вадим, сомневаясь в собственном предположении еще и потому, что знал наверняка: женщина, сожительствовавшая с Карповым, оставила своего любовника задолго до его смерти и ни разу не навестила его, не звонила, не интересовалась им. Она опозорила своего сожителя на весь город, назвав его не только импотентом, а и негодяем, жлобом, пьяницей, пропащим человеком. После таких отзывов, а они, понятное дело, дошли до ушей Карпова, он ей не открывал бы двери и не стал бы восстанавливать прежние отношения. Ее сын, работавший с Карповым, перешел в другую фирму, как только мать рассталась с любовником. И никто никогда не видел его даже поблизости от дома Карпова.

Осведомительница, работавшая вместе с бывшей любовницей, была ее приятельницей. Частенько бывала в доме у Любови Ивановны. Хорошо знала о жизни своей подруги и говорила прямо:

— Ничего между ними нет. Разругались навсегда. Она о нем не хочет слышать.

— Из-за чего поссорились, сказала вам Любовь Ивановна? — спросил Соколов женщину.

— Естественно! Я весь этот разговор слышала своими ушами. Она попросила Карпова помочь ей купить для сына отдельную квартиру Раньше он обещал ей это. Когда Любовь Ивановна нашла подходящую и договорилась с хозяевами о цене, Карпов отказался помочь. Сказав ей, что на этот момент не в состоянии… Она и взбеленилась. Мол, ты же обещал! Там слово за слово. Начались насмешки, потом и до оскорблений дело дошло. Долго они поливали друг друга грязью, пока сын, не выдержав, дал отбой, сказав матери, что сам найдет недостающую сумму, взяв деньги в долг у своего приятеля. И верно. Этим же вечером принес деньги.

— У кого он их взял?

— Сказал, что у своего друга, с каким вместе служил еще в армии. Любовь Ивановна моментально успокоилась. Уже на другой день они начали оформление квартиры, а через месяц сын уехал туда. А Любовь Ивановна живет одна, обзавелась новыми любовниками.

— А как же с долгом? Сын его вернул? Или друг согласен ждать?

— Знаете, Любовь Ивановна человек предприимчивый. Она не умеет долго горевать. И моментально нашла двоих других сожителей.

— Двоих? Зачем же так много? В ее возрасте! — не поверил Соколов.

— Она не захотела больше влипнуть так, как с Карповым. И решила ни к кому не привыкать. Жить в свое удовольствие. Теперь это не предосудительно. Исходила из простой бабьей логики: двое любовников всегда лучше одного. Вдвое больше внимания, подарков и материальной поддержки. Вот и доит мужиков обоих сразу. Живет, как сыр в масле катается.

— Где она их отыскала?

— По объявлениям в газете. Их теперь полно. Читай, выбирай, кто понравится! Ей повезло! Оба семейные попались. Бизнесмены. На руку и супружество — не претендуют. Им она — на время. И ей удобно. Теперь женщины иначе живут. Не хотят стирать и готовить мужикам. Кому нужны лишние заботы. Их и так в жизни каждой хватило. В этих связях хлопот мало. Любовники сами обеспечат выпивку и закуску. А уж постель, подарки и помощь — гарантированы.

— Тьфу! Кобели! — сморщился тогда Вадим.

— Нет! Теперь их называют спонсорами. И считают самыми цивилизованными, добропорядочными людьми. Благодаря им ожила Любовь Ивановна. Она через месяц отдала сыну деньги, какие тот взял в долг на квартиру. А неделю назад купила ему иномарку! От Карпова она до конца жизни такого не получила бы. Жалеет, что столько лет на него угробила! Вы бы посмотрели, как она одевается, ест! Ее не беспокоит, дадут зарплату вовремя или нет. Ее обеспечат. Она в свои под шестьдесят счастливее молодых.

— Кто ж ее спонсоры? — заинтересовался Вадим, подумав, может, приклеился к старой бабе какой-нибудь фартовый и выдал себя за бизнесмена. Выведал про коллекцию и обчистил квартиру Карпова.

Но когда осведомительница назвала обоих, рухнула и эта надежда…

— Сын Любови Ивановны, Петенька, до чего хороший человек. Во всем мать слушается. Всегда советуется с нею. Вот она, когда поругалась с Карповым, велела сыну уволиться. Тот мигом заявление на стол и ключи от его квартиры в лицо ему швырнул. Оно и верно. Им с матерью хорошие люди попались. Грех жаловаться.

— О коллекции Любовь Ивановна говорила что-нибудь после того, как рассталась с Карповым?

— Недавно, когда узнала, что его убили, сказала: «Жадность фраера погубила! Небось, за монеты его расписали! Все копил, берег. А для чего? Мог бы жить красиво! Да не сумел. Теперь другим достанется либо государству отойдет. А он жил в дураках, таким и на тот свет ушел! Дебильный, недоразвитый кретин! Хорошо, что я с ним развязалась!»

Не только эта осведомительница, а и другие источники подтвердили, что семья Поповых воспряла материально еще до смерти Карпова. И с покойным были порваны отношения еще до смерти. Он тоже не звонил и не искал встреч и примирения с бывшей сожительницей.

…Петр Попов, по словам коллег, был человеком прижимистым и жил всегда одинаково. На работу или в гости появлялся в одном и том же сером костюме и старомодных полуботинках. Худой и низкорослый, он производил на всех неприятное впечатление голодного и злого человека, завистливого и жадного. Он ненавидел высоких и плотных людей, пышущих здоровьем мужиков. Ему казалось, что они оскорбляют его хилую природу своим присутствием. Он жгуче завидовал им. И всегда старался исподтишка напакостить, испортить настроение, погасить, хоть на время, улыбки и смех на их лицах.

Желчный, мстительный человечек держался вызывающе в окружении здоровяков, говоря, что малорослые люди гениальны, наделены талантом и недюжинными способностями, приводил в пример Наполеона, Сталина, Гитлера.

— Ну да ты у нас тоже на г…! Вот только рост пониже и говно пожиже! — смеялись над Петром сослуживцы-офицеры.

Он ядовито поджимал узкие серые губы, запоминая обиду, и, выждав момент, мстил.

А мстить он умел изощренно. Не раз за это бывал бит. Но едва проходили синяки и шишки на суслячьей рожице, Петька снова совал свой острый нос в чужие замочные скважины, в приоткрытые двери, заглядывал в окна к сослуживцам. Ему так хотелось узнать их секреты, подслушать, хоть краем уха, о чем шепчутся на кухне офицерши, чтобы потом сплести интригу, высмеять, испозорить тех, кто унижал его.

Сколько раз его хватали за шиворот и за грудки у чужих дверей и окон… Обливали помоями, отборным матом. Грозили свернуть шею, как курчонку. Ничего не помогало. Петька таким родился.

Да и чему было удивляться, если он с малолетства подсматривал за матерью, как та развлекалась с любовниками. А потом шел к себе в постель и тешился онанизмом. Маленький человечек по своим сексуальным потребностям уродился в мать — пышнотелую блондинку Вот только внешне даже отдаленно не походил на нее ни лицом, ни ростом, а потому многие знакомые сомневались, что Петька — родной сын Любови Ивановны. Кстати, в замужних ее тоже никто не помнил. А ведь жила она в Орле со дня своего рождения, никогда не покидала город надолго.

Петька тоже никогда не знал и не видел своего отца. На его вопрос о нем мать всегда хмурилась и отвечала:

— Зачем ты портишь мне настроение? Разве тебе плохо со мной? Никогда не спрашивай о нем! Я не хочу слышать этот вопрос никогда.

Взрослый Петя стал хитрее и пытался выудить из матери об отце уже не вопросами в лоб, а окольными путями. Но Любовь Ивановна была умной женщиной. И на сыновьи уловки говорила, смеясь откровенно:

— Ты думаешь, что стал умнее меня? Ошибаешься, мальчишка! Я всех как через стекло вижу. Тебя — тем более! Иди к чертям! Не доводи меня! Иначе схлопочешь по уху! Я не посмотрю, что вырос! Достаточно того, что ты всю жизнь перед глазами. Его портрет — мое наказанье и горе! Но ты — мой сын! Жаль, что не в меня пошел. Больше ни о чем не жалею…

Лишь потом, с годами, проговаривалась не однажды, что отец Петьки был много старше ее, тщедушен и худ. Низкорослого и желтолицего, лысого и подслеповатого, она никогда его не любила. Вышла, потому что жила в нужде. А он был богат.

— Только с ним я и увидела жизнь. Перестала мучиться от нужды и голода. Получила наряды и украшения. Даже домработницу. Раньше никто на меня внимания не обращал. А тут поклонников больше, чем мух на помойке. Все вздыхают, в любви объясняются. Молодые, красивые, галантные, с прекрасными манерами, изящным обхождением. Они вскружили голову. Я не устояла… А мой муж узнал. И в тот же день выставил меня за дверь. Когда я пыталась убедить, что ношу его ребенка, он даже слушать не стал. Обозвал дешевкой, потаскухой. И никогда не интересовался дальнейшей моей жизнью, — вздыхала Любовь Ивановна.

— Он даже алименты не платил? — обиделся Петька.

— Какие алименты? Мы не были расписаны. А потом он отдал нам вот эту квартиру, в какой жил еще в молодости. Обставил ее и сказал мне: живи своим умом. Ко мне не появляйся никогда. У тебя есть все на первый случай. Я была в трансе. Иметь все и лишиться разом — шикарного дома, изящной обстановки, роскоши, в какой утопала, нарядов! Я хотела наложить на себя руки. Но вовремя посмотрела на себя в зеркало. И решила: пусть он задавится. А мне рано уходить на тот свет. Позвонила поклонникам. Те поспешили навестить. Вскоре я утешилась. У меня снова появились наряды, украшения, деньги. Я была умна и не связывалась с молодыми шалопаями. У них — прыти много, денег мало. Другое дело солидные любовники в зрелом возрасте. Они платили сторицей за мою благосклонность, выполняли капризы. А их тогда у меня было много. То норковую шубку захочется, то песцовую шапку, платье из креп-сатина, французское белье — все имела. И ты ни в чем не знал отказа. Я частенько меняла своих кавалеров. Чтоб ни к кому не привыкать. Так было лучше. На работу я ходила для близира. Она была ширмой, но прожить на свою зарплату я не сумела бы никогда. А тут и ты стал подрастать. Надо заботиться о твоем будущем. Этим тоже занимались мои любовники. Жаль, что способностей у тебя маловато. Большого человека, как ни старалась, из тебя не получилось. Ну да и ладно!

— Неужели ты за все годы ничего не слышала об отце?

— Я им попросту никогда не интересовалась. Меня, как женщину, оскорбило, что он ни разу не поинтересовался тобой. Не навестил в роддоме. Правда, родился ты легко. Без особых мук. И схватки, и роды — за полчаса. Даже опомниться не успела, как ты уже возле меня лежал. Ну, а что касается твоего отца, о нем услышала лет через пятнадцать. Одна приятельница рассказала. Вроде после меня он с бабами завязал наглухо. Даже временных связей не имел. Жил в своем доме замкнуто. Старался обходиться сам во всем. А потом умерла его сестра. Он ее ребенка удочерил. Той не больше пяти лет было. Девчонка все годы с ним жила. Он ее выучил, вырастил. Дал образование. Потом она вышла замуж и ушла от него. Он через год умер. В одиночестве. Совсем глубоким стариком. Свой дом завещал дочери. Своей племяннице. Вот и все, что услышала. Правда это или нет — не знаю. Меня его судьба уже не волновала.

Петька зубами скрипел от злости. Ну почему и тут его обошла судьба? Кому-то чужому дом отдали. А его — родного — обошли! Им даже не интересовались!

— Вот и хорошо, что получил под финиш! Растил, учил, а она бросила его! Устроила свою жизнь и наплевала на дурака. Чужая, она и есть чужая! — злорадствовал Петька. Но вскоре все ж навел справки о приемной дочери отца да и самом старике.

Он, и верно, давно ушел из жизни. И тогда Петр решил встретиться с двоюродной сестрой, поговорить с нею. Попытаться забрать свою часть отцовского имущества. Любови Ивановне о том не стал говорить раньше времени. И уже под вечер, в один из выходных, решил нагрянуть в гости.

Ольга — так звали двоюродную сестру, встретила его недоуменно.

— Вы — мой брат?! Откуда свалились? Почему я никогда о вас ничего не слышала? Ни отец, ни мать ничего не говорили! — не пропускала дальше порога.

— Вы знали, что ваш отец был женат?

— Да все вы, мужики, женитесь и поджениваетесь по тыще раз в жизни! Но я в этом доме с детства живу. И никого из баб не видела здесь никогда!

— Он был женат еще до вас! И выгнал мою мать беременной мною!

— Почем вы знаете, что мать забеременела от отца? Вы хоть знаете, сколько лет ему было? В таком возрасте бабы уже не нужны!

— Я — его копия! Уж это вы не сможете отрицать! — выложил последний, как ему казалось, самый убедительный аргумент.

— Мало с кем он спал, кому кого сделал? Я о вас не знаю и знать не хочу! Где раньше был, при жизни? Чего не пришел? Иль знал, что выставит в шею? Когда он болел, лежал в больнице больше года, чего не объявился? Не хотел обузу на шею вешать? Ну, покажи метрику, где написано, что он твой отец? — напирала Ольга, выдавливая Петра.

— Они не были расписаны!

— Давай-ка отсюда, братец! Покуда я мужа не позвала! Он тебя так распишет, что не только я, родная мать не признает! Понял? — оглянулась на звук открывшейся двери. И Петька увидел за ее спиной мужика, закрывшего собою весь проход так, что в нем щелки не осталось.

— Чего горланишь? — спросил коротко.

— Да вот, братец объявился! — ответила баба и, поджав губы, отвернулась от Петьки, посторонилась, давая мужу подойти, познакомиться накоротке.

У Петьки спина взмокла. Ему стало страшно, как когда-то в детстве от сказок про чудовище. Ему сразу захотелось домой. Скорее к себе, на диван.

— Братец? Родня, значит? — двинулся мужик на Петьку глыбой. Все произошло внезапно. Петька заметил сдавленный кулак, пригнулся. Мужик ударил в стену, взвыл от боли и ярости, но повторить удар не смог. Петька был далеко. Он торопливо убегал от радушия родственников, навсегда запомнив их перекошенные злобой лица.

Он думал, что больше никогда не увидится с ними, но судьба распорядилась иначе. И через три года, когда Попов приехал на место службы, охранять зону строгого режима, лицо одного из заключенных показалось знакомым. Петька недолго порылся в памяти и вспомнил мужа двоюродной сестры.

— Так-так! Попался! Сам всплыл! — с уголовным делом родственника он решил ознакомиться из любопытства.

— Пятнадцать лет! Ого! Ну и статейка, попытка к изнасилованию малолетки! Да еще не первая! — потер ладошки, загоревшиеся жгуче. — Тут я тебе припомню все! Рад будешь не только дом отдать! — узнал, что родственник вместе с другими зэками прокладывает трассу в тайге.

Михаила доставили в зону на полгода раньше, чем туда приехал Петр. Он был таким же здоровяком, грубым увальнем. Но уже за месяц сдал наполовину.

Попов каждый день помнил о нем. И всякую вахту измывался над Михаилом. То назначал двойную норму выработки за малейшую оплошку, то заставлял лежать в снегу по два часа неподвижно за невзначай выскочившую брань, оставлял без обедов и ужинов, без бани, а на выходной бросал его в штрафной изолятор.

Он добивался лишения Михаила переписки, получения посылок, возможности отоваривания в ларьке.

Петька видел, как свирепеет родственник. Как бледнеет его лицо при встречах, как сжимаются кулаки. И ухмылялся…

Он испытывал истинное наслаждение от беспомощности Михаила и безнаказанности собственной расправы над ним.

Даже в шизо, по требованию Попова, Мишку лишали положенной ему кружки кипятка.

Петька блаженствовал, видя, как тот на глазах худеет и слабеет. Однажды Михаил упал, идя на работу в общем строю, и Петька сделал вид, что не удержал сторожевую овчарку. Та бросилась к человеку. В минуту разнесла одежду, искусала все тело. Попов даже не пытался отогнать ее. Он любовался зрелищем…

Михаила увезли в больничку, где он провалялся две недели. А Петьке начальник зоны объявил выговор.

Через полгода Михаил решился на побег вместе с другими заключенными. Попов с охраной задержали всех. Михаил за свое поплатился куда как больше остальных. Его избили так, что встать на ноги он уже не мог.

Конечно, Петька спокойно пристрелил бы его на месте, что разрешалось применять при задержании беглецов, тем более опасных преступников. Но Попов решил устроить ему жизнь хуже смерти. И убивать родственника долго и мучительно. Он гнал его к зоне, как зайца, стрелял над головой, под ноги, не давая присесть, глотнуть воды, перевести дух. За сутки — ни крошки хлеба, ни минуты сна, ни одной затяжки папиросы.

Когда Михаил падал, на него набрасывались овчарки. Он снова бежал под градом брани.

Но не доходя километра два до зоны, он не выдержал, повалился с размаху лицом в болото и потерял сознание.

Попов отдал распоряжение охране поднять его прикладами.

— Я не могу! Я не буду! Я отказываюсь!

— Пусть он сволочь, но все же человек!

— Это садизм! Нельзя так издеваться над заключенным! — возмутились солдаты-охранники, отказались выполнять распоряжение Петра и поступили по-своему, велев остальным беглецам нести Михаила в зону на плечах.

Охранники, опередив Попова, сами пришли к начальнику зоны и рассказали о случившемся. Отказались служить под началом Попова и пообещали написать жалобу на бесчинство офицера.

Петра тут же вызвали в администрацию зоны. Там его самолюбия не щадили. Пригрозили, что в случае повторения окажется на шконке рядом с Михаилом. Этого Попов боялся больше всего на свете. Он знал: Михаил, да и другие зэки, тут же расправятся с ним и их не остановят никакие угрозы. И помощи ждать будет неоткуда. Изменить свое отношение к родственнику он уже не мог. Да и что бы это дало? Пережитого не вернешь. И Петька, еле сдерживая себя, следил за Михаилом, искал повод для окончательной расправы. Тот это понимал. И когда выпал случай остаться вблизи один на один, сказал, сипя простуженными бронхами:

— Ты думаешь, я не узнал тебя? Шалишь, выблядок! Давно вспомнил. И Ольге написал, кто может помешать мне вернуться домой живым! Уж тогда она с тебя взыщет. Вывернет наизнанку подноготную. Все узнают про твое нутро!

— Молчать! — взвизгнул Попов.

— Заткнешься ты, падла! Захлебнешься! Я тебе ничего не прощу и не забуду. Здесь или на воле достану — в клочья пущу! — пообещал твердо.

Он посадил Михаила в штрафной изолятор. Но на следующий день того выпустили по настоянию врача, а Попова перевели в завхозы. Его контакт — с Михаилом оборвался внезапно и, казалось, навсегда.

Но… Через год родственника внезапно освободили. Как выяснилось, у него обнаружен туберкулез в опасной для окружающих, открытой форме. И Михаила отправили домой, поскольку ему предстояли либо длительное лечение, либо скорая смерть.

Родственник перед уходом разыскал Петьку.

— Вот ты где окопался, складская крыса?! — стоял в дверях бледный, согбенный и седой. — Уезжаю сегодня! Слышь, гнида? На волю. Не без твоей помощи! Уж расскажу в Орле, как ты тут зверствовал. Чтоб, коли что со мной, знали бы, с кого шкуру снять! Родственник! Я твою мать своими руками задавлю! Сыщу суку! А потом тебя! — закашлялся, сплевывая на пол кровяные сгустки. И, согнувшись пополам, ушел из склада.

Попов не верил, что Михаил доедет домой живым. И не испугался угрозы. Но через пять лет, когда зону было решено убрать, Петра в числе других демобилизовали, не спросив согласия, не предоставив другое место службы, иную работу.

— России сегодня нужны рабочие, а не охрана! Отпускаем вас на гражданку! Уверены, что никто не уронит звания офицера! — говорил начальник зоны, довольный тем, что успел дослужить до пенсии.

Петька не был в Орле шесть лет. Он вернулся домой с круглой суммой, кучей багажа и новой машиной.

Вскоре женился по совету матери. Тихая, послушная жена работала с утра до ночи. Помогала матери, не докучала Петьке своим присутствием. Из всей ее родни Попов сдружился с братом. Тот тоже — недавний офицер. Вот только служил в погранвойсках. С ним Петька виделся чаще всех.

Они вместе искали работу повыгоднее. Но Петьке повезло быстрее. Его взял на работу Карпов. Виктора взяли в органы милиции, и хотя душа не лежала, не мог дольше оставаться без работы.

Виктор несколько раз брал его с собой на дачу, звал на рыбалку, охоту. Но Петька отказывался.

— У меня лесник знакомый. У него на участке — лисы, зайцы, даже кабаны заходят. Давай вместе, на денек! — уговаривал Петра.

Они долго шли берегом Оки, поросшим ивняком и вербой, пока не свернули на тропу, уводившую в лес.

— Здесь уже недалеко! Всего с полкилометра! — звал Виктор и привел к избе, вставшей неожиданно в самой глухомани леса. — Входи! — открыл двери перед Петькой.

Тот переступил порог и замер от ужаса. Сразу ослабли ноги, взмокла спина, к горлу подкатила тошнота.

Попов невольно оглянулся назад. Хотел отступить, уйти, пока не поздно. Но Виктор не понял и подтолкнул вперед:

— Ты не стесняйся! Тут все свои! — вдавил Петьку в дом и захлопнул двери.

Попов оказался лицом к лицу с Михаилом.

— Не ожидал свидеться?! Думал, что сдох? Ан, хрен тебе в зубы! Живой я! И нынче здоровый! Дошло теперь? Не далось угробить меня! Как видишь, без охраны живу! И ты, падаль, в моих руках теперь!

— Так вы знакомы? — удивился Виктор.

— Еще бы! Его мне до гроба не забыть. И на том свете его ждал бы. Верно, и выжил, чтоб не минуть этой встречи! — хохотал лесник, видя ужас, застывший в глазах Петра.

— Ну что, начальник, поквитаемся за былое? Иль слабо тебе самому себе помочь? Что дрожишь, как хвост собачий? Иль силен с беззащитными? — схватил за грудки, оторвал от пола, поднял к потолку. — Прямо тут на крюк вздернуть? Однако здесь без проку болтаться будешь. Только черви и мухи разведутся. В лесу? Но какая осина захочет эдакое говно на себе держать? — сказал лесник.

— Михаил? За что хочешь его повесить?

— За яйцы! — рявкнул лесник в лицо Виктору и добавил: — Как посмел ко мне привести эту паскуду? Он и есть твой друг?

— Да. Моя сестра за ним замужем. Ребенка ждет.

— Вот так! Уже плодиться вздумал, козел? А знаешь, что ему даже дышать нельзя!

— Оставь его! Расскажи, что меж вами произошло? — попросил Виктор. И, сев к столу, ждал, пока лесник успокоится, отпустит Петьку из рук. Но хозяин не спешил. Он думал, куда сунуть Попова, чтоб тот не сбежал, пока он придумает, как с ним расправиться. Глянув на крышку подвала, открыл, сунул в него Петьку и рассказал Виктору все, что перенес и пережил в зоне от этого человека.

— Мне и без него там горько приходилось. А этот и вовсе жизнь отравил. Превратил в муки. Все за дом мстил. То я знал. Хотел, чтоб от него отказался. Да только Ольгин он — не мой! Она в нем с детьми живет и поныне. Меня не пустила после зоны. Как только услышала, чем хвораю, за детей испугалась, чтоб не заразил. И велела уйти. Я и ушел от них. Сюда. Не думал, что выживу. Да повезло, добрый человек на пути попался. Пожалел. Подсказал, как от болезни избавиться. Помогло. Уже и сам знаю — нет у меня туберкулеза. Но к своим возвращаться не хочу. Отвыкли мы друг от друга насовсем. А вот этому гаду — не прощу! — слышал Петька каждое слово лесника.

— Но ведь ты жив! Тебе помог человек?

— Конечно!

— Наверное, не для того, чтобы ты чью-то жизнь погубил? Иначе большую беду получишь от судьбы. Из нее никто не поможет выбраться.

— Я уже столько вынес, что бояться разучился.

— Не зарекайся! Не сей зло! Умей прощать.

— Ты же — мент! А говоришь, как поп! — удивился Михаил.

— Да что ж, по-твоему, в милиции зверье работает? Я уже столько там — почти два года! Ни одного человека не обидел.

— Так и поверил тебе! — рассмеялся хозяин.

— Дело твое. Но вот ты, лесник, должен только доброе делать. А что утворить хочешь? Снова за решетку угодить? Иль думаешь, что буду молча смотреть, как Петьку станешь убивать? Не дам! Плохой он или хороший, пусть сестра сама разберется.

— Выходит, меня убьешь?

— Зачем? Я тебя скручу первого за все эти два года! Заметь, сам вынуждаешь! Я после первой угрозы должен был это сделать. Но ждал, что образумишься.

Михаил долго думал. Молчал. Потом открыл крышку подвала, крикнул:

— Выходи!

Когда Петька вылез, Михаил повернул его лицом к двери, сказав на рыке:

— Вон из моей избы! Оба!

Они ушли. А уже на следующий день Попов пришел в госбезопасность и заявил на лесника, который, совершив тяжкое преступление, отбыл в зоне лишь два года из пятнадцати, а теперь, здоровый, прижился в лесниках. Чего от него ждать любителям природы? Ведь в лес по-прежнему ходят дети, случается, и без родителей…

А еще через две недели Виктор снова позвал его на охоту, сказав, что на участке работает другой лесник…

Петьке пришлась по душе оперативность чекистов. Он стал информатором. И, по поручению Соколова, подключил сейф Карпова на негласный контроль.

Попов встречался с Соколовым не часто. Давал информацию о Карпове, его сотрудниках, о своих знакомых и друзьях. Думал, что это обезопасит его от таких же информаторов. Но просчитался…

Вадим никогда не доверял Петру и проверял каждую его информацию по многу раз.

Дело в том, что с самой первой встречи, когда Попов донес на Михаила, Соколов, проверив сведения, понял, что Петр вовсе не радеет о безопасности ребятни в лесу, а опасается, и не случайно, за собственную жизнь. Но расправиться с Михаилом лично уже не мог. А потому решил разделаться с родственником руками чекистов.

Нет, Михаила не отправили отбывать срок в зону. В этом не было необходимости. Человек не был общественно-опасным. Его просто перевели на работу в лесопитомник, где тот вместе с пенсионерами-лесниками выращивал саженцы редких пород деревьев, какие потом забирали лесники на свои участки.

Михаилу в питомнике сразу понравилось. Здесь он не был одинок, никто не напоминал ему о прошлом, не упрекал и не высмеивал. Здесь о нем заботились, как о любом другом. И человек постепенно успокаивался, оттаивал сердцем к людям, реже ворошил память, переставшую беспокоить кошмарами по ночам.

Петька донес на подругу своей жены — красавицу Марину за то, что та осмеяла его за приставание и сальные намеки.

— Шибздик! Выпердыш старой потаскухи! — назвала она его в компании. А жене Петра посочувствовала: — Как ты, бедная, живешь с этой гнидой? Не мужик, не человек, зачем он тебе нужен? Да выкинь ты его с балкона. Его если и дворняга найдет, подавиться будет нечем.

О ней он сообщил, что Марина занялась темными делами — спекулирует импортом, часто бывает за границей, оттуда к ней наведываются гости. Привозят подарки, подолгу живут в ее квартире, встречаясь там с темными личностями города, каких называют нынче новыми русскими.

— Конечно, эта женщина промышляет не только спекуляцией барахлом, а и наркотиками, и оружием. В этом я убежден. Потому что своими глазами видел, как от нее среди ночи выходили «подколотые» молодчики и что-то прятали в багажники иномарок. А что можно прятать в машине среди ночи? Тем более, что выносили они эти сумки из квартиры указанной женщины с оглядкой и предосторожностями, — написал Попов в сообщении.

…Марина и впрямь дважды побывала в Польше. Но не состоялась из нее челночница. Не повезло. Решила заняться торговлей в Орле. Открыла на двоих с подругой свой ларек. Торговала спиртным, конфетами, сигаретами, жвачкой. Иногда к ней приезжали друзья, знакомые. Им она давала спиртное из дома, но уже без наценки. Ни наркотики, ни оружие никогда не интересовали женщину. Как и не были у нее гости из-за рубежа.

Маринка жила своею нелегкой жизнью. Сама за грузчика, сама за товароведа и экспедитора, за продавца и кассира, за сторожа и уборщицу. Но о том знала лишь она и подруга. Устав после работы, они возвращались домой вымученные, усталые, голодные и злые. Выплакавшись, перекуривали. И после душа валились в постель забыться до утра. А там все начиналось сначала. Труден был хлеб этих женщин. Порою непосильно горек. Но иного заработка не подвернулось. И женщины тянули лямку, скрывая от всех усталость и горечи.

— Кому пожалуешься, с кем поделишься? Расскажи правду — высмеют. В лучшем случае назовут дурой. Пожалеть и помочь некому. А вот грязью облить — все горазды. Только подставь голову! Уж лучше молчать, сцепив зубы. И назло всем говорить, что мои дела идут прекрасно, — рассказывала женщина Соколову, не зная, кто он на самом деле.

Вадим словно невзначай поинтересовался личной жизнью.

— Откуда у меня эта роскошь? Ведь ни выходных, ни праздников нет! Как проклятая кручусь. А для чего? Порой пожрать не удается за целый день. Какие уж там мужчины, дожить бы до утра!

Я давно забыла о поклонниках. За день так вымотаешься, что забывается, зачем женщины на свет появляются. Иногда мои друзья и знакомые подшучивают, что я на мужика становлюсь похожей. Не от хорошей жизни это! Не с добра! Они уносят спиртное от меня, а я прошу, чтоб незаметнее вышли из подъезда. Всякому не объяснишь и не докажешь, что без торговой наценки отдала. А среди соседей долго ли кляузнику появиться? Доказывай потом, что не ишак! Но и друзей терять не хочется! С одними — со школы, с другими — в институте дружила! И теперь хоть редко, но видимся.

— Ни с кем не ссоришься?

— Случалось изредка. Муж подруги ко мне клеиться стал. Сам — метр с кепкой ростом. Обезьяний выкидыш. А туда же — в кобели. Ну я его поругала. При всех. Так он мне пригрозил, что каждое слово отольется. Рада буду ему ноги целовать. Вот гад паршивый.

Соколов потом не раз убедился в правдивости каждого слова Марины. Но ни разу не сказал Попову, что его информация не получила подтверждения.

Вадим ждал. Внимательно следил за человечком, не подозревающим, что ложная информация всегда срабатывает против того, кто ее выдал. Пусть не сразу. Но любой чекист знает, что поставляющий ложные сведения не случайно пытается ввести в заблуждение и зачастую наводит огонь на себя…

— Все сводится к тому, что именно Петр Попов забрал коллекцию монет из квартиры Карпова, — поделился Вадим с Александром. И продолжил: — Ни милиция, ни воры не нашли ее. Следователь гоже не отыскал. О том, где она была спрятана, знал только Попов.

— Да! Но ключи от квартиры он вернул Карпову задолго до смерти, — возразил Саша.

— Это мелочь! Мог заказать дубль! На такое ума не надо! И держал у себя, выжидая время! — спорил Вадим.

— Послушай! Откуда он мог узнать о смерти Карпова, если всякое общение было прервано. И Петр давно работает в другом месте?

— О смерти Карпова весь Орел заговорил уже на следующий день. Да и журналисты постарались. В разделе криминальной хроники рассказали газеты, телевидение и радио. Так что узнал Попов о смерти Карпова уже на следующий день.

— Одно дело узнать! Другое — взять коллекцию! Сам говоришь, что Попов — малорослый, тщедушный человек. Как он сумел вынести сейф с коллекцией? Это не горсть медяков унести в кармане! Такое и двоим дюжим молодцам не под силу! Здесь же не просто утащили, а пронесли так, что никто из соседей ничего не услышал! Тут не один орудовал. Не просто силач, а люди с опытом, со сноровкой в таких делах. Не Попов! Здесь крупная рыба побывала. Зная, что берет и чем рискует! — не согласился Потапов.

— Может, он и не был в квартире Карпова. Но стал наводчиком за определенную сумму. Чувствую, что без него не обошлось!

— Вадим, ты вспомни Попова! Он никогда ни с кем и ничем не делился. Не дано ему это. Он признавал одну крайность — все мое. За такое, случалось, били. Но отнять у Попова — не получалось. Здесь же ему поневоле пришлось бы делиться. Если бы обманул — был бы теперь рядом с Карповым. Воры такое не прощают. Но он жив! Сам понимаешь, что в одиночку не справился б. Третьего варианта нет. А первые два — исключают причастность Попова к исчезновению коллекции!

— Твой вывод? — не выдержал Вадим.

— Кто-то другой украл ее. Вернее, другие… Ясно, что действовала группа…

— Но она шла наверняка. Зная, где находится коллекция!

— Успокойся, Вадим. Я уверен, что Попов не причастен к краже коллекции. Это доказывает тот факт, что из квартиры Карпова похищен сейф с коллекцией. А Петр имел возможность сделать копию ключа от сейфа. И тогда все было бы гораздо проще.

— Он тоже заботился о своем алиби. Как он сумел бы в этом случае доказать свою невиновность? Вот и сработал так, считая, что этот самый ход — козырный. И перед следствием тоже…

— Я понимаю, Попов остался единственным, кого можно подозревать в краже коллекции. Но у следствия нет доказательств, ни одной улики. Да и мы с тобою, кажется, зациклены на нем. А напрасно. Стоит подумать логически, и версия о Попове-воре сразу отметается. Хотя с самого начала и ты, и я подспудно считали его вором, — признал Потапов.

— Воры, зная, кем работает Попов, что служил в охране зоны, никогда не взяли бы Петра с собой, не воспользовались его наводкой и уж тем более не стали бы с ним говорить о его доле. Я имею в виду фартовых. А в квартире Карпова побывали именно они, а не шпана. Кто же иначе сумел бы найти и унести? Но эти воры — не орловские. И они не связаны с Поповым. Не знакомы с ним. Фартовые умеют найти и без наводки. Было бы что искать. Узнать о Карпове, коллекции и смерти нумизмата они могли точно так же, как и все горожане. Но в том их удача, что они — заезжие, как таких называют — гастролеры, вот кого искать надо, а не тратить впустую время на Петра! — говорил Потапов.

— И все же я считаю — не стоит упускать из виду Попова. Я не верю, чтобы человек спокойно смирился с тем, что кто-то обошел его на вираже. Я хорошо знаю его психологию. Именно потому предлагаю не сбрасывать его со счетов, — настаивал Вадим.

— Я согласен! Пакостный мужичонка! Но не вор! — не согласился Александр.

— Это лишь твое внутреннее убеждение. Но я с ним не согласен!

— Что ты собираешься предпринять? — спросил Потапов. И, заметив упрямую складку, прорезавшую лоб Вадима, попросил: — Ну, поделись…

— Ты говорил, что третьей версии нет. А я узнал, что Попов сдружился с двумя людьми…

— Кто они?

— Вот о них я и хочу узнать как можно больше.

— Чья информация? — нетерпеливо перебил Потапов.

— Нашей осведомительницы. Приятельницы Любови Ивановны. Она рассказала, что Петр возвращается домой позднее обычного.

— Но ведь он живет отдельно от матери, — напомнил Александр.

— Верно. Жена Попова — невестка Любови Ивановны — звонила ей, спрашивала, не у нее ли Петр. Мол, что-то долго его нет с работы. А через час он сам звонит, успокаивает, дескать, встретился с друзьями. В последнее время его задержки затягивались до полуночи. И уже Любовь Ивановна начала ругать сына за слабоволие. Мол, друзья до хорошего не доведут…

— Знаем мы таких друзей. Верно, нашел на стороне женщину, как это обычно бывает. Ну а прикрывается друзьями. Откуда они у него возьмутся?

— Вот и хочу проверить, — усмехнулся Вадим.

— Не слишком ли много внимания ты ему уделяешь? Сдается мне, понапрасну потратишь силы и время. В результате выявишь какую-нибудь бабенку, которая сама оплачивает визиты Петра. Вот и все! А нам нужно помочь следователю найти настоящего вора! Не Попова! Какой и сам-то полпуда весом! — рассмеялся Потапов. И, подозвав Вадима сесть поближе, сказал: — Знаешь, следователь сказал мне, что дело о похищении коллекции Карпова он сам постарается довести до конца. А у нас с тобой свои дела. Не менее важные. Снова на станкостроительном заводе нужно проверку провести. Поступают сигналы о хищениях. На часовом заводе уже который месяц зарплату обещают? Вот-вот забастовка грянет. Без нас не обойдутся. Там мы нужнее. А в деле карповской коллекции мы лишь добровольцы. Там нас не ждут… Согласен?

— Сань, я все понимаю. Но эта кража, само дело вызывает свой азарт. Мне по-человечески любопытно, кто сумел так ловко провести всех нас? Ведь не бывает в жизни стольких совпадений сразу. Видно, действует кто-то хорошо осведомленный либо причастный к органам. Мы должны раскрутить это дело. Иначе провалы будут преследовать нас повсюду и постоянно!

— Ну и настырный ты, Вадим! Не могу я позволить тебе заниматься коллекцией, когда сами перегружены. Не будет у нас свободного времени на ее поиски. Мы можем оказывать помощь в этом деле, но нас никто не обязывает и не спросит, за него. А вот наши — отчет потребуют…

Полтора месяца Вадим и Александр не вспоминали о коллекции Карпова.

Не было времени. Не хватало сил. Оба замотались в поездках. Виделись крайне редко, на ходу. Не успевали перекинуться словом и снова разъезжались в разные стороны. В пустующем кабинете надсадно хрипел телефон, пугая пустоту сиплой глоткой.

Кому-то понадобились чекисты. Кто-то хотел обратиться за помощью, а может, решил передать сообщение. Но некому было поднять трубку.

Потапов изредка входил сюда. Просматривал сообщения. Что-то записывал на ходу. Отвечал на пару звонков и снова покидал кабинет. Вадим здесь совсем не появлялся.

Казалось, чекисты и впрямь забыли о пропаже коллекции. О ней уже давно в городе перестали говорить. И досужие старики, сидя на скамейках во дворах, уже не закрывали наглухо двери оставленных квартир, перестали бояться воров и убийц. Теперь они судачили о политике.

Осмелевшие горожане допоздна гуляли по улицам. Их смех и песни, гомон детворы подтверждали спокойную жизнь города. Истинную цену этого покоя знали лишь чекисты. Чтобы люди спокойно спали, чтобы не свалилась на их головы новая беда, чекисты забывали об отдыхе.

Осторожно отъезжает машина веселящейся молодежи. Очередной выпускной вечер. Парни и девушки, вчерашние одноклассники, в последний раз все вместе вышли на городские улицы. Сегодня у них еще нет забот. И небо над головами такое высокое и звездное. Под ним так легко мечтать. Но сбудется ли мечта? Или останется недосягаемой звездой, погасшей внезапно в ночном небе судьбы?

Едет в машине Соколов. Смотрит на выпускников школ. Кем они станут? Конечно, не всем повезет. Может, в этот раз мальчишка и сумеет чего-то добиться в жизни, если никто не помешает, не навредит ему…

Вадим тихо улыбается. Вот и его старший сын скоро закончит школу. Наверное, уже определился, куда ему поступать;

— Надо, нора с ним поговорить по душам. Узнать, кем хочет стать. Что выбрал? — думает Соколов.

Завтра свободный день! Даже не верится! Дело закончено! Доложу с утра и отдохну со своими! Почти два месяца детей не видел! Жена рассердилась, сказала, что дети стали неделю назад спрашивать, где их отец потерялся. А я, мол, не знаю, что им ответить. А ведь и у других отцы работают, но ребятня видит их каждый день. Здесь же совсем пропал. Появляйся хоть раз в неделю.

Чтобы дети тебя не забыли. И права оказалась. Дочурка, притопав на кухню спозаранок попить молока, увидела отца, заскочившего домой за бутербродами, не узнала его, испугалась и заплакала. Жена еле успокоила ее, убедив, что это папа. И, разбудив сына, предложила поздороваться с отцом. Мальчонка враз на шее повис. А на ухо, пользуясь случаем, попросил купить велосипед, зная, что мать заранее откажет. Вадим попросил жену сходить с сыном в магазин.

— Пусть и у сына будут крылья! Не отнимай мечту! Детство быстро проходит, но долго помнится! — сказал он ей тогда.

«Даже не знаю, купила ли она ему велосипед. Если забыла, сам вместе с сыном схожу. Выберу скоростной. Чтобы с ветерком катался», — решает Соколов, радуясь предстоящему дню. А день и впрямь выдался светлым.

Вадима и Александра долго благодарили на работе за прекрасные результаты. Чекисты радовались, что сумели довести до конца сложные задания.

— Перекрыли, оборвали все возможные лазейки к хищению на военных объектах.

— Раскрыли и задержали группу похитителей и, главное, организовали надежную охрану на будущее. Выявили и покупателей! Сумели заставить вернуть все! Возместить ущерб! — говорили генералы, пожимая руки Соколову и Потапову.

В этот день Вадим, придя домой, решил хорошенько выспаться. Жена даже двери закрыла, чтобы дети случайно не разбудили отца. Но не прошло и часа, как Вадим проснулся. Дочка осторожно положила под одеяло свою любимую куклу.

— Зачем она мне? — удивился Вадим.

— Я так долго просила ее у мамы. Теперь она твоя. Играй с нею. Я тебе теперь все игрушки свои отдам. Только не уходи! А то я вовсе отвыкла! — выкатилась слезинка из глаз.

А вскоре пришел с семьей Потапов. Ему дети даже прилечь не дали. Затеребили, уговорили прийти в город на аттракционы вместе с Соколовыми. Вот и пришли. Чтобы отдохнуть всем вместе.

Александр был в хорошем настроении. Шутил, смеялся, как всегда, подтрунивал над Вадимом.

— Ну что, Вадь, отвык дома спать? Верно, дочку спросонок за шофера принял? Что ты ей сказал вместо «доброе утро»? Ну признайся честно! Она, поди, к матери прибежала с вопросом: что значит «скачи к чертям»?

Вадим виновато отворачивался. Друг хорошо знал его слабины. И решил не оставаться в долгу:

— Ладно, шутник! Меня хоть дочка разбудила. А тебя Джим за ухо из ванной вытащил. Удивился пес, зачем это хозяин в воде спит. Даже он — псина, а свою подстилку в доме имеет и до нее всегда успевает добраться. Ты же из дома устроил командировку. Уснул, как в речке или в болоте. Когда проснулся, долго не мог вспомнить, куда попал?

— Заснуть не пришлось! Не дали мои! Но от квартиры и впрямь отвык! Все будто заново. С неделю адаптироваться надо.

— А меня сын по квартире водил. Как экскурсанта. Знакомил с обстановкой. Мол, вспомни, пап, в этом шкафу твои штаны и рубашки. Здесь, на полке, мои книги, а на той — твои. С полчаса бритву найти не мог, — сознался, выходя из дома вслед за Сашкой.

В горсаду было многолюдно. Горожане отдыхали кто как мог. Но вот кто-то тронул Вадима за локоть. Соколов оглянулся.

Воровато озираясь, за спиной стоял Попов.

— Увидеться надо. Я звонил, мне никто не ответил. Есть информация. Очень важная. Когда прийти? — ждал, отвернувшись в сторону.

— Завтра с утра.

— После работы приду. Вечером. Устраивает? — спросил глухо.

— Договорились, — ответил Соколов коротко.

Петр тут же исчез в толпе, смешавшись с горожанами,

— И здесь тебя нашел. Что ему еще нужно? — усмехался Потапов.

— Встретиться хочет. Обещает важное сказать.

— Вот умора! Опять кого-то грязью обольет. Не трать ты на него время! — отмахнулся Потапов и тут же забыл о Попове.

Но Вадим помнил о нем.

Когда-то, в самом начале работы в органах, повадился к Вадиму старикашка. Едкий и зловредный, оставшийся не у дел пенсионер, он следил за всеми соседями и доносил на каждого, даже на подростков. Ночами строчил кляузы и каждое утро приносил кипы в комитет безопасности.

Купили его соседи машину. Старик тут же оповещал, вопрошая:

— За какие деньги? Уж не продались ли в шпионы? Почему у меня и на велосипед не хватает, а эти враз машину отхватили? За свои, за кровные, — не купить. Проверьте! — требовал настоятельно.

Соседям повезло. Выиграли машину по лотерее.

Подсмотрев в замочную скважину к другим, сообщил, что эти занимаются темными делами. Говорят не по-русски. К ним народ валом валит. И тоже не по-нашему лопочут. Шпионы все. И живут на широкую ногу. Шикуют. Узнайте! Наведите порядок! Окопались среди нас враги, писал дед.

Оказалось, в квартире жила преподавательница английского языка.

— А этот сорванец целыми днями заграничные песни крутит. Одежа на нем ненашенская. На майке голая девка нарисована на все пузо. И на спине что-то не по-русски написано. Стрижется под барбоса. С боков все выбрито, а посередке под клумбу стрижено. Штаны облезлые, колом стоят. Уже и не совестится, что с требухой продался за границу! — сообщил старик.

Даже на свою соседку, беззубую ровесницу, кляузу настрочил. Мол, и вовсе сдалась врагам. Целыми днями кино по телевизору смотрит про шпионов. Американское! Примите меры! Совестно в таком доме жить!

Поначалу со стариком разговаривал вежливо. А потом надоело тратить время. И посоветовал деду жить спокойно. Откровенно отказался видеться с ним.

А тот через полгода, работая с другим сотрудником, помог разоблачить не только притон наркоманов, а поймать шайку перекупщиков, вывозивших за рубеж прекрасные картины, старинные иконы.

Деда благодарили за помощь. А Вадим извлек для себя урок — не отмахиваться от информации впредь. Уметь извлекать из нее крупицы нужного.

Вадим видел, как Сашка порою до глубокой ночи изучал сообщения своих информаторов. Среди них тоже случались всякие. Он не спихивал их. Каждое внимательно перечитывал, порой по нескольку раз. Обдумывал. Ни одно сообщение не оставлял без внимания.

Вадим видел, как разговаривает Потапов с информаторами. Никого не обрывает, не торопит. Каждого бережет и помнит.

Случалось, иные не решались прийти в кабинет, предпочитая отправить свое сообщение почтой. Эти почти всегда попадали в цель. Хотя под их информацией не было ни адреса, ни фамилии. Анонимные помощники не хотели огласки и не ждали благодарности. Но их помощь зачастую была неоценима.

Они помогли предотвратить множество преступлений. Остановили руки воров и убийц, вымогателей и казнокрадов, вороватых начальников, развратников малолетних, пресекали наркоманию.

Скольким спасли жизнь и здоровье, сколько средств сберегли — не счесть. Но в народе так уж повелось, относились к информаторам презрительно. Не упускали случая высмеять или при возможности расправиться с дотошным осведомителем. Бывало, узнав, успевали расправиться. И гибли люди лишь за то, что не смолчали…

Именно потому и берегли чекисты каждого информатора, держа в секрете всех.

Вадим не был исключением. И приметил, как внезапно остановился Александр. Без слов, взглядами обменялся с проходившим мимо человеком. Едва приметно кивнул ему. И вскоре незаметно исчез. Ни дети, ни жена не заметили, как он ушел. Вернулся вскоре. И только Вадим заметил перемену в настроении друга. Что-то его встревожило. Но спрашивать не стал, знал, что здесь все равно ничего не скажет. Лишь завтра, если сочтет нужным, посоветуется и поделится.

Вадим старался не думать нынче о работе. Но поневоле приметил возле карусели Попова. Он усаживал сына на коня и не видел Вадима. Возле Петра вплотную стояли два человека. Рослые. Дюжие мужики. Они помогали Петру усадить сына поудобнее. Громко разговаривали с Поповым, не обращая внимания на окружающих.

— Интересно. Кто такие? Что связывает их с Петром? Давно ли знакомы? — заинтересовался Соколов.

Попов почувствовал на себе взгляд Вадима, оглянулся. Приметил. Растерялся. И тут же, сняв сына с коня, поспешил уйти, не оглядываясь на знакомых. Только бы поскорее и подальше от глаз Вадима. Тот отвернулся. Понял, Попов испугался, что его увидели рядом с этими людьми. А это всегда неспроста. Поспешность Петра разожгла любопытство. Соколов невольно проследил за теми двумя. Они поторопились следом за Поповым, продираясь сквозь толпу горожан. Но вскоре потеряли его из виду и, махнув рукой, пошли к ларьку, под навес, пили пиво, не спеша курили.

Вадиму очень хотелось подойти поближе и послушать, о чем они говорят. Но в это время подошел Потапов.

— Милицией интересуешься? — спросил тихо.

— Откуда знаешь? — спросил взглядом.

— Посмотри внимательнее, сам убедишься. Они в городе не новички. Коренные, местные. Подзабыл? Один и впрямь уезжал на несколько лет. Недавно вернулся с Севера. Народ оттуда побежал. Заработков не стало. Вот и этот сорвался. Решил вернуться в родные пенаты.

— Ты их знаешь?

— Бегло, — ответил Сашка.

— Попов с ними был. Когда приметил, что я его увидел, поспешил уйти.

— Завтра скажет, в чем дело. А может, придумает… С этими двумя много шумихи было ранее. Говорят, теперь остепенились. В люди выбились. Ты, кстати, о них говорил. Давно. В лицо не знал. Лишь понаслышке. Братья Быковы.

Вадим поневоле оглянулся. Но… У киоска под навесом пила лимонад детвора. Тех, кого хотел увидеть, и след простыл.

Соколов решил узнать о Быковых подробнее. Уж не они ли стали виновниками исчезновения Карпова? С чего это они сдружились с Поповым? Уж не с ними ли до полуночи задерживался Попов?

«Стоит узнать, бывали ли Быковы в квартире Карпова во время обыска? Что связывает их с Поповым? Давно ли знакомы?» — решает для себя Вадим.

Уже на следующий день Соколов просмотрел личные дела братьев. Поговорил о них…

Младший Быков работал в милиции давно. Сразу после армии. Начал с сержанта. Все годы не имел ни выговора, ни замечания.

Соколов сомневался, качал головой. Помня, как много слышал о нем еще много лет назад. Гроза детворы, тот был отпетым хулиганом. Рано начал курить и выпивать. Задиристый матерщинник, не пропускал мимо даже кошку, не обозвав ее так, что животина месяцами боялась выглянуть с чердака.

Он всегда держал наготове кулаки и пускал их в ход при каждом удобном случае.

В детстве его могли избить только кодлой. В одиночку никому не удавалось. Димка умел постоять за себя даже в драке со здоровыми, крепкими ребятами. Он никогда ни от кого не убегал, не прятался, не боялся и не избегал. А сам затевал драки. Редко когда удавалось подмять, избить его. Но победа даже самой многочисленной кодлы всегда была недолгой. Митька умел мстить за себя, вылавливая обидчиков по всему городу. О его тупости ходили анекдоты. Но была у младшего Быкова своя слабость. Он слыл первым бабником. Этим отличался с самого детства.

Девчонки боялись забияки и хама. Старались держаться от него в стороне. Но и задевать, высмеивать не решались. Знали — последствия могут быть непредсказуемыми.

Когда Димка первый раз влюбился, ему не было и десяти лет. Он постоянно преследовал девчонку, свою соседку по квартире, требуя, чтобы вышла с ним во двор либо полезла на чердак. Та однажды соблазнилась на конфеты. И Димка, едва она вошла на чердак, сорвал с нее кофтенку. Подсмотрел, как вели себя взрослые парни с девушками. И велел ей лечь. Соседка попыталась убежать. Димка не дал. Повалил на пол. Та заорала. На крик прибежали взрослые.

Отец девчонки пинком выкинул Димку с чердака. Пообещал, если увидит его возле двери, свернуть шею. Кого-нибудь это напугало бы, но не Быкова. Он уже через день поймал соседку в подъезде и, толкнув в угол, полез под подол. Девчонка отталкивалась, отбивалась, но бесполезно. Димка уже был близок к своей цели, но помешала старуха, жившая на первом этаже. Услышав возню в подъезде, выглянула из двери. Закричала оглашенно. позвала соседей. Димку, на этот раз до черноты, избил отец и брат девчонки. Пригрозили матери, что если не угомонит сына, пусть не обижается на последствия.

Быков и в этот раз не поверил угрозе. И через неделю поймал соседку в подвале, куда ее послала за картошкой мать.

В этот раз Димка оказался хитрее и успел захлопнуть двери, чтобы их никто не видел и не помешал. Соседке пригрозил на всякий случай, если расскажет кому, утопить в канализации.

Девчонка боялась Димки. Тому хотелось поскорее стать мужчиной. Он спешил. Девчонка не поддавалась. Быков силой толкнул ее в угол. И тут упала с полки трехлитровая банка с вареньем. Угодила по голове мальчишке, оглушила. Девчонка вырвалась из подвала. Рассказала матери о случившемся. Та спустилась в подвал, привела Димку в чувство. Нет, она не кричала, не позорила его. Просто указала на топор, стоящий у двери, и сказала, что могла бы убить его. Но верит в его разум.

— Дай мне слово, что отстанешь от дочки, и я никому ничего не скажу, — потребовала женщина.

Димка пообещал. И уже на следующий день влюбился в другую. Она была старше и податливее. Она не сопротивлялась. Это ему быстро наскучило. И с того времени он влюблялся в новых девчонок каждые три дня.

Об оставленных, забытых предпочитал молчать. И хотя не возвращался к ним, помнил, защищал каждую. Но ни одну не любил сердцем.

Подрастающего Быкова любили девчата за дерзкую смелость, за то, что умел вступиться и обломать рога любому здоровяку. За то, что не знал страха и не сплетничал, не осуждал, не опозорил ни одну.

Быков менял привязанности чаще, чем носки. Он ни одну не уговаривал, никому не объяснялся в любви. Ему завидовали многие. И удивлялись, как удается этому тупарю покорять красивых девчонок.

Димка, в отличие от сверстников, недолго задумывался над своим будущим. Его не мучили вопросы — кем быть, что делать, чем заняться и куда поступить после школы. Да и куда идти, если в аттестате одни тройки. Димке хотелось жить вольно. Но его забрали в армию.

Быков служил где-то в Сибири. И вернулся домой подросшим, похудевшим. С месяц навещал прежних друзей. А потом неожиданно для всех женился.

Тестем его стал майор милиции. Он и привел зятя в органы. Устроил, чтобы тот всегда на глазах был и от рук не отбился. Но за каждым шагом все равно не усмотришь. И Димка уехал на Север, сказав тестю, что вернется оттуда лишь на машине.

— На катафалке! — разозлился тот. И спросил, почему один едет.

— Моя жена — твоя дочь. Поможешь, когда надо будет. Я вернусь скоро.

Как говорили соседи, Быков помогал жене. Высылал ей деньги, но письма от него приходили крайне редко.

Проработав на Севере несколько лет, внезапно вернулся, никого не предупредив. Свалился, как снег на голову. И уже через неделю купил машину. Иномарку. Пусть не совсем новый «Форд», но вполне приличный. А через месяц снова пришел на работу в милицию, но уже в офицерском звании — на удивление и зависть всех горожан.

Два сына росли в семье Быковых. Два брата. Старший Кешка был на четыре года старше Димки. Но ни внешне, ни внутренне не походил на брата.

Худощавый, выше среднего роста, Иннокентий был молчаливым, не имел друзей. Он много читал. Любил красивые вещи, картины, легкую музыку. Он не любил шумных сборищ и никогда никто из соседей не видел Кешку пьяным. Он всегда был аккуратно одет, тщательно выбрит, не терпел крепких выражений, не пил самогон, в отличие от Димки, который был готов хоть мочу лакать, было бы в ней градусов побольше, дури и без того хватало. Кешка не общался с соседями. Даже со своими домашними говорил мало и по необходимости.

Он хотел поступить в финансово-экономический институт. Но подвело здоровье, простыл накануне экзаменов и пошел в армию. Оттуда его комиссовали и Кешка через полгода был дома. Устроился на полиграфкомбинат по совету матери. Но и там друзьями не обзавелся. Замкнутый, он смотрел на окружающих, словно изучал каждого под внутренним микроскопом, храня взаперти всю душу

Кешка не доверял никому, даже своему брату, хотя, взрослея, стал пользоваться его услугами.

Понравилась Кешке девушка. Но за нею ухаживал парень. Иннокентий указал на него брату, спросив:

— Исколошматить можешь?

— Как два пальца обоссать! А что отмочил он тебе? — спросил тот удивленно.

Пришлось сознаться. И тогда Димка потребовал:

— Гони магарыч!

На следующий день путь к девушке был расчищен. Ее прежнему кавалеру не только намяли бока, но и пригрозили, что, если подойдет к ней, поплатится еще хуже. Тот и не решился.

Вскоре после этого случая на старшего Быкова налетели двое ребят средь бела дня. Не дал им Кешка закурить. Они его немного помяли. Димка разыскал их через час. Обоих отметелил. А дома с брата за услугу червонец взял.

Чем старше, тем сложнее становились их отношения. И Димка за ходатайство перед тестем об устройстве брата в милицию сорвал с брата немалые деньги. Они давно жили врозь. У каждого своя семья, дети, отдельные квартиры. Но именно после возвращения Димки с Севера братья стали неразлучными, какими не были даже в детстве. Они не могли друг без друга прожить и одного дня.

Они везде и всюду были вместе. Хитрый, коварный Кешка и тупой, драчливый Димка с луженой глоткой, первый бабник города. Что их объединяло? Конечно, не родственные чувства. Это понимали все, знавшие Быковых хоть немного. Теща и тесть Кешки внезапно возненавидели зятя. Они постоянно убеждали дочь оставить болезненного дохляка-мужа, какой ни разу не помог им ни в доме, ни в огороде.

— Его только вместо пугала в огороде использовать. Больше ни на что не годен. Он лопату берет за штык, а черенком копать норовит! Разве это мужик? От него одни убытки. Ни забор починить, ни гвоздя вбить не может. Только детей стругает. Так на это ума не надо! — орала теща дородная крепкая баба, прожившая всю свою жизнь в частном доме при огороде и хозяйстве.

С самого утра намотавшись по дому, она выходила к бабам, сидевшим на скамейках, и, подбоченясь, горланила на всю улицу, понося зятя на чем свет стоит:

— Нахлебник! Дармоед! Гнида подштанная! Работать не хочет! А как жрать, так за ушами трещит. А работать — не дозовешься. Налопается, что боров, и на диване отлеживается. А мне говорит: «После обеда вредно работать. Надо, чтобы еда переварилась в желудке. Иначе заворот кишок может случиться. А здоровье беречь нужно. Оно одно на всю жизнь дано. Это вам, как старухе, знать надо». Ну я послушала и тоже легла. До самой ночи. Думаю, нехай тот хряк сам себе жрать приготовит, подаст, погладит и за собой постирает. Так он, ишак шелудивый, к матери смотался вечером. А дочка и внуки на нашей шее остались. Пришлось вставать и чертоломить снова! Но уже всей оравой! Этот пес аж через три дня объявился. И враз за стол. Я ему — ни шиша. Легла и все тут. Отдыхаю после обеда, как он советовал. Он покрутился у пустого стола, как муха возле сухого говна, и опять к матери настропалился. Мне того и надо. Решила дочку от него отнять, чтобы отвыкла. Внучат к деду приучать стала, чтоб не пошли в отца. Ну, прошла неделя, вторая кончается. Нету Кешки. Дочка ночами в подушку ревет. Обидно ей. Что цветущие годы свела на идиота. Я ей воспретила звонить, ходит» к свекрухе, мириться с обалдуем. Пообещала сама внучат растить. Дочке велела наряжаться, за собой следить, поступить на работу или учебу. Она и послушалась. Устроилась на почте. Оператором. Почту сортирует. Заодно засела за учебники. Уже месяц так вот прошел. Ни женой, ни вдовой моя девочка мается. На детей гад ни копейки не дал. И только я собралась сходить к свахе про алименты поговорить, глядь, мильтон на порог взошел. Испугалась я до смерти. Навроде ничего плохого не утворила, а зачем в дом мент пришел? Открываю двери, глядь, а это Кешка стоит и лыбится: «Ну что, теща, напустила в штаны со страху? — спрашивает меня. А я уже опомнилась и говорю ему: «Рядись хоть в генерала! Для меня ты как был говном, так и остался».

— Ой, Евдокия, не груби с ним нынче. Он хоть и говно, но уже при власти. Всякую пакость утворить может. Не узнаешь, с какой стороны подсунет. Остерегайся его нынче. На добрые отношения они не гожи. А вот на зло — гораздые! — предупредила Дусю соседка.

— А мне плевать на него! Бояться нечего! Живем как все! Не убиваем. Не воруем! Работаем, как проклятые, света не видим. На чужие харчи не заримся!

— Так что же дальше было? Накормила ты Кешку?

— Принес денег детям? — спрашивали любопытные соседки.

— Хрен ему гнилой в зубы! Стану я его кормить! У меня своя орава! Только успеваешь поворачиваться! Что мне чужого кормить? Развернулась и по своим делам. Он уже с дочкой говорил. Все уламывал ее пойти жить к свекрухе. Да кто же от родной матери к чужой тетке пойдет? Чертоломить на нее? Нет! Моя девочка мозги сыскала. Я ей их на место вставила. Конечно, отказалась наотрез! Уж таких козлов, как он, пучками на каждом перекрестке собирать можно. Он детей с собой уговаривал. Но и они ни на шаг не отступились от нас. Тогда он денег дал дочке на детей. Советовал подумать над будущим. Обещал через неделю прийти. За окончательным ответом. А моя девочка не дура. Возьми и ляпни Кешке: «Вот купишь свою квартиру или дом, тогда и зови. А к свекрухе — не пойду жить. С меня и тебя хватает! Не хочу второй хомут на шею вешать». Вот уж месяц прошел, а его все нет! Зато брательник его, Димка, надысь пожаловал. Деньги на детей привез. От Кешки. Конфетов чуть не мешок. Дочке подарки. И говорит: «Все упрямишься, егоза? Не желаешь с нашей матерью жить? Гляди, прозеваешь мужика. Нынче девок пруд пруди. Любую возьмет. А ты останешься в разводягах, никому не нужная. О детях подумай. Им отец нужен!» Моя на Димку напустилась: «Либо в свою квартиру приду, либо с матерью останусь. Так и передай. А пугать меня не надо. С меня одного Кешки по горло хватило. Другого не нужно. Промеж ног не чешется. Я — не вы — Быковы! Иди прочь!» И прогнала! Нынче спокойно живем. Никто не приходит почти месяц. Может, оставят в покое. Дочка уже в техникум поступила. Живем как можем. Не жалуемся. Всего хватает. Лишь бы покой и здоровье были, — вздохнула Евдокия.

— Димка Быков тоже в милиции работает. Ох, и злой мужик! Ты не серди его! Он без души живет! Всю жизнь в фулюганах был. От него добра, как и ума, уже не появится! — охнула соседка, завидев машину, подъехавшую к дому Евдокии. — Кажись, к вам приехали?

— Легок на помине, как черт на овине! — сплюнула баба, увидев зятя, направлявшегося к калитке.

— Эй, теща! Иди домой! Разговор имеется! Хватит мне кости перебирать! — увидел Кешка Евдокию.

— Сгинь, гад! Не об чем с тобой судачить. — сплюнула баба. Но, увидев, как тот сиганул в дом, заторопилась следом.

Старухи-соседки до темноты сидели на лавочке, ожидали Дуську. Им так хотелось узнать, о чем говорил зять с нею, на чем порешили? Но баба не вышла из дома.

Лишь Кешка, вернувшись к машине, вытащил из багажника тяжеленные сумки, сгибаясь в три погибели, поволок в дом.

— Видать, уговорил. Помирились. Оно и верно. Нельзя детей от отца отрывать. Он им от Бога даден! — говорили бабы тихо.

Лишь ночью ушла машина от дома Евдокии. А через несколько минут в окнах погас свет.

На следующий день все соседи удивились, увидев, как в подкативший грузовик носили Быковы пожитки дочери и внуков Евдокии. Им помогал Петрович, тесть Кешки, аккуратно укладывал посуду, койки, чемоданы и узлы.

— К свекрухе дочку отправляешь? — не выдержав, спросила старуха-соседка.

— Нет, в свою квартиру переходят. Сами станут жить. Своим гнездом. Как и положено людям. На что молодым мешать? Мы уже сами, по-стариковски доживем. Нельзя цепями у молодых виснуть, — закашлялся старик. И смахнул слезу, прощаясь с внуками.

Те, нырнув в отцовскую иномарку, враз все забыли. Радовались предстоящей новой жизни, в какую, словно в сказку, увозил отец.

Детвора помахала из окна машины бабке с дедом. И, повизгивая от радости, смотрела вперед — на дорогу, ведущую в центр города. Где-то там их новая квартира! В ней все будет заново! И жизнь…

Машина вскоре исчезла из виду. Только Евдокия стояла у калитки, вытирая мокрое лицо линялым фартуком.

Ей бы радоваться. Ведь наладилась жизнь дочки, внуков. Теперь они станут жить самостоятельно. И, наверное, неплохо. Ведь, вон зять, сумел купить машину. Не какую-нибудь, заграничную. В таких лишь богатеи ездят. Купил и квартиру. Не на отшибе, а в центре. Трехкомнатную. С балконом. Говорил, что есть большой двор, будет где детям поиграть и побегать. Все наладилось. Но от чего так щемит сердце и не верит в счастье? Бьется сердце, как замерзающая птица в закрытое окно. Тепло и жизнь рядом. Но как до него дотянуться, как схватить?

Евдокия уходит в дом, не оглянувшись на соседок. О чем с ними говорить теперь? Судить зятя? А может, он и впрямь образумится, станет сыном? А родных не предают, не выворачивают наизнанку перед чужими. Их либо хвалят, либо молчат.

С того дня Евдокия не говорила ничего. Ждала… А Кешка каждую неделю привозил на выходные дни детей к бабке. Гору продуктов, обновок тащил Евдокии. Вот и пожалуйся на такого зятя. Весь Орел на смех поднимет, спросив:

— Чего ж тебе надобно, старче?

Баба забыла о лавочке перед домом. Уехали из дома помощники. Пришлось самой управляться повсюду. Чтоб к их приезду всего хватало на столе.

Евдокия видела, как быстро, прямо на глазах, изменился Кешка. Из худощавого тихони сделался крепким мужиком. На щеках румянец появился. Плечи и живот из рубашки поперли так, что ни швы, ни пуговицы не выдерживают, лопаются, рвутся. Самодовольная улыбка с лица не сходит. А всего-то полгода проработал в милиции. И словно заново родился на свет. Он даже разговаривать стал иначе — твердо, громко, уверенно. Не елозит на стуле, как раньше, сидит, что памятник. Стул под ним на все голоса воет от тяжести. А Кешка смеется:

— Пора тебе, теща, старую мебель менять. Уж погоди немного, привезем тебе импортную. Чтобы не стыдно было к тебе наших гостей привезти. Тогда узнаешь, кто твой зять.

В своей новой квартире Иннокентий спешил навести порядок и уют, обживался.

Новая мебель, картины, дорогая посуда и вещи, ковры понемногу заполняли жилье. Детей не интересовало, откуда все берется. А вот жену… С нею было сложнее. Что ни день, то засыпала вопросами:

— А сколько заплатил за этот сервиз?

— Где деньги взял?

— Разве каждый день выдают зарплату?

— Что за люди вызывали тебя во двор?

— Почему это не мое дело? А если я так отвечу?

Кешка злился. А жена уже с обидой:

— Почему так поздно пришел? Где был? У Димы? А почему он не придет к тебе?

— Не лезь в мои дела! Чего тебе не хватает? Живешь как королева! Тебе весь город завидует. Мало кому так повезло! — обрывал Кешка.

— Я не знаю, где ты ходишь по ночам! Почему не возвращаешься с работы вовремя?

— Хорошо! Я буду приходить вовремя. Но не жалуйся потом! — привел под вечер компанию. Они до глубокой ночи пили и курили в гостиной. Дым стоял коромыслом. От громких голосов, от горы посуды женщина валилась с ног.

— Ну, как ты тут справляешься? — заглянул Кешка на кухню. И, увидев обессилевшую жену, велел: — Давай еще закуску!

— Это и есть твоя работа?

— И это тоже! А впрочем, не твоего бабьего ума дело! Живее корми гостей!

Гости покинули квартиру уже под утро. Не поблагодарив, не попрощавшись.

Лишь перед самой работой закончила Тоська уборку квартиры. И свалилась в кресло на пяток минут. Чуть не проспала. Целый день ходила как вареная. А вечером Кешка снова привел друзей.

Тоська глянула на мужа, сдвинув брови. Тот сделал вид, что не заметил, и провел друзей в гостиную. Баба разрыдалась.

— Чего воешь? Сама напросилась! Захотела жить весело, теперь терпи!

— Завтра утром я с детьми уеду к матери! — пригрозила Кешке.

— Завтра я никого не приведу. Но больше не устраивай истерик и допросов. Это не попойка, а часть моей работы. Она кормит всех нас. И чтобы я от тебя не слышал глупых вопросов: где бываю, почему поздно прихожу Все по-деловому. Сама видишь. Надо обговорить кое-что. Поняла? И не глупи!

Тоська, вернувшись с работы па следующий день, сразу легла спать. Проснулась от громкого хлопанья двери. Вернулся Кешка. Раньше обычного. Хмурый, молчаливый. Он долго курил у окна на кухне. А потом сказал, что ему нужно съездить в командировку.

— Куда? — спросила Тоська.

— В Ригу.

— Надолго?

— Дня на три…

Утром он и впрямь собрался в дорогу. И ждал лишь Димку, который должен был заехать за ним. Едва под окном просигналила машина, Кешка бегом выскочил из квартиры.

Тоська поняла, что Кешка соврал ей. На выходные никого не отправляют в командировку. Она ждала не три, а пять дней.

Муж вернулся веселым. Довольным, И предупредил, что в Риге познакомился с очень хорошим человеком. Пригласил его. И тот, возможно, на следующей неделе приедет в гости.

— Его надо принять достойно. Ничего не жалей. Покажи себя отменной хозяйкой, — просил Кешка.

— Он тоже из милиции?

— Нет, но очень нужен нам. Крупная рыба! Его нельзя упустить. У нас с ним одно общее дело есть. Надо провернуть.

— Какое дело?

— Для нас с тобой. Для нашей семьи. Он может помочь!

— Да в чем мы нуждаемся? Какая помощь? Ты что, бредишь?

— Чудачка! На сегодня у нас все есть. Но надо думать о дне завтрашнем. О детях, их будущем. Как мы их обеспечим? Я о том сегодня думаю. Потому и пригласил. На одну зарплату теперь лишь дураки живут. Да и разве это жизнь? Вот и приходится выкручиваться да крутиться.

— Скажи, Кешка, а где ты деньги берешь? — спросила Тоська.

— Из кармана! — похлопал по пиджаку.

— А там откуда?

— Кладу или кладут. Тебе что за дело?

— Боюсь я что-то. Страшно мне. Как ты пошел в милицию, покоя не стало.

— Ты хочешь жить так, как твои мать с отцом? Что не устраивает? Они одноклеточные! Им много не надо. Я не умею жить без перспективы на будущее. Это удел убогих…

— Скажи, где берешь деньги?

— Я их честно зарабатываю. Сама знаешь, теперь даром никому не дают! — сказал Кешка тихо.

— Не сверни себе шею и нас не опозорь, — попросила Тося.

— Постараюсь, — усмехнулся одними губами. Тоська, услышав такое обещание, успокоилась.

Иннокентий и Димка неожиданно для всех соседей зажили, как новые русские.

— Откуда у них деньги берутся? — удивлялись соседи.

— Знамо дело, откуда деньги у легашей! Одного, второго поприжали, вытряхнули до нитки. Вон мою бабку участковый на самогоне попутал. Целый «лимон» штрафу взял. А не дача бы — загремела б в тюрягу. Теперь самогонку все гонят. За день десяток пострижет на штраф и жирует. В вытрезвителе шмонают бухих, а торгашей трясут. Там не по «лимону», там больше! Что взяли — себе на карман кладут. Чего им не кайфовать? — философствовал сосед-пенсионер.

— Да что там говорить, этим Быковым поручили за базаром следить. Порядок там держать!

— Ой, умора! Пусти козлов в огород на капусте пастись! Они же — аспиды, змеи проклятые!

— И не говори! Эти с любого душу выбьют! — судачили соседи между собой.

— Быковы и до милиции жили не нищими. Я их сколько годов знаю. Не то, что мы! Не считали медяки. Посуду не сдавали. Всегда было что надеть и пожрать.

— Значит, воруют!

— Типун тебе на язык! У них наследство было еще от стариков. А когда они померли…

— Ой, не бреши! Какое наследство выдержит нынешние времена? Его на один чох и на один бздех и хватит!

— У них отец богатым был!

— Чего же тогда старуха ихняя до сих пор работает? Если б на наследство жили, сидела бы дома, при внуках. А то вкалывает! Хотя уже давно с нее песок сыпется! — злорадствовали досужие.

Вадим Соколов, увидев Попова вместе с Быковыми в горсаду, заинтересовался всеми. Что сдружило этих троих, что сблизило? И вскоре выяснил, что Быковы живут не по средствам. Решил проверить их источник доходов.

— Зарплату два брата получали на работе нерегулярно. Впрочем, как и все остальные, с задержкой в два-три месяца. На нее не разбежишься. Едва хватило бы на пропитание. Но… Оба брата имели под своим началом самую доходную точку — городской рынок. Тут лишь ленивый останется голодным. Но мог ли базар обеспечить Быковым роскошную жизнь? — сомневался Соколов.

— У меня на рынке есть свои люди. Поговорим с ними. Если не подтвердится, можно всерьез заняться братьями, — предложил Потапов, и к обеду в кабинет к чекистам вошел замусоленный, пропахший пылью и квашеной капустой человек.

О нем Сашка заранее предупредил Вадима:

— Не смотри на его внешность. Ему иным быть нельзя. На этом ложном впечатлении многие погорели. Этот человек — мой золотой фонд. Зовут его Филиппом, на базаре — Филя. Он знает всех и вся. От директора до нищего. Подноготную каждого. Кто чем дышит. Он у меня с самого начала. Ни разу не подвел и давал только добросовестную информацию.

— Кем он работает? — заинтересовался Соколов.

— Он нигде не привязан. Подрабатывает на разрубке мяса, разгружает товар, убирает территорию, помогает бабам принести весы, разгружает с машин туши мяса. Короче, базарный Фигаро! Именно потому везде бывает и знает все!

Филя, войдя в кабинет, отер пот со лба, присел на край стула. Ждал, о чем его спросят.

— Филипп, сядь поближе. Разговор есть, — позвал Потапов человека, закончив телефонный разговор. — Ты, конечно, знаешь братьев Быковых?

— Вне всякого сомнения!

— Часто с ними сталкиваешься? — поинтересовался Сашка.

— На дню по сто раз, чтоб их черти взяли!

— Что можешь рассказать о них?

— Как их считаю? Да последние пропадлины, жлобы, козлы, хорьки и бандюги! Их, будь моя воля, в клочья порвал бы своими руками! Я думал, вас люди интересуют! А вы про говно спрашиваете. Их не то что торгаши, бродячие псы за людей не держат. Как увидят, ртом и жопой на них лают. Они хуже чумы. Таких в отхожке топить надо, чтобы свет не коптили! — зашелся Филя.

— Погоди. Расскажи, за что их ненавидишь.

— Я?! Их, тудыт иху мать, весь базар ненавидит! Вы когда-нибудь поглядите, как они работают! Возникают с ранья, часов в восемь утра, когда базар открывается.

— Зачем так рано? Торговцы еще ничего не продали! Нет выручки! Зачем? — изумился Вадим.

— Это первый заход! Они забирают у торгашей все лучшее. Мясо, сметану, творог, масло, картошку. Загружают в машины и везут домой.

— Они покупают или как?

— Быковы покупают? Да что вы! Скорее базар в пыль рассыплется, чем легавые из своего кармана хоть копейку достанут! — рассмеялся человек и продолжил: — Часам к двенадцати появляются снова. И собирают первый навар со всех подряд.

— С торговцев?

— А с кого же еще?

— За что? Ведь они оплачивают свое место и весы. Какие могут быть еще сборы? — изумился Вадим.

— С ними не поспоришь. Любого, кто не доится, за шиворот выкинут с базара. И фамилию не спросят. А причину сыщут.

— К примеру?

— По новым правилам всякий продавец обязан иметь справку на свою продукцию, что он продает картошку со своего участка, мясо свиньи или коровы — со своего подворья. Яйцы, какие снесла его курица. Если этой справки нет, то продавец считается либо перекупщиком, либо вором, который украл чужую скотину и, убив, продает ее мясо. Понятно?

Чекисты кивнули.

— Ну, а неграмотные старики или деревенщина где возьмут эти справки? У кого? Вон в иных местах на все пять деревень с десяток окривелых гвардейцев, какие еще под началом Петра Первого шведа воевали. Как свинью вырастить и заколоть, они знают, а вот про то, чтобы доказать, что эта хрюшка — ихняя, родная, то не слыхали и не знают. Да и у кого эту справку взять? Это раньше в деревнях власть была. Председатели колхозов, правления, сельсоветы. Участковые. Теперь — хана! Никого нет! Вот и посудите сами! Люди живут. Не всех с земли сдернешь. Иного они не умеют.

В городах не приживутся. Растят скот, зерно, сады имеют. Излишки везут на базар. А тут — Быковы. И давят: давай справку, что это твое молоко. А не чужое! Что свою Буренку подоил, а не соседскую старуху! Ну и где этих справок на каждый день наберешься? А ведь скотину трижды в сутки доят. Иная бабка не раз слезами умоется, доказывая, что у нее эта корова еще при Сталине на подворье появилась. Но Быковым это по хрену. Гони, старая, молоко со сметаной взамен справки. А нет — вон с базара! Если у кого эта бумажка и имеется, стребуют еще десяток! Докажи официальным подтверждением, что твоя корова, свинья или курица живут в экологически чистом районе. А не вблизи химкомбинатов. Докажи, что твоя картоха не болеет радиацией. А деревенщина понятия о том не имеет. А раз так — доись! Продуктами или деньгами. Уж тут как Быковы истребуют. Не приведись кому в голову стукнет без справки из лаборатории харчишки продавать. Тут уж и вовсе крышка! Все подчистую сгребут. А если блажить вздумает, в отдел к себе уволокут. Там вместе со шкурой сдернут. Вон пасечник из Звягинок мед хотел продать. Всего три баночки литровых привез. И без анализа выставил. Увидели Быковы. Все забрали. Вместе со стариком. Три дня в милиции держали. Все выведывали, где мед взял. И почему вместо того, чтобы позолотить им лапу, хай поднял? Кровопийцы! Они ни старика, ни ребенка не обходят, чтобы свою копейку не сорвать. Вон с Кавказа люди торговать приехали. Мандарины, лимоны, яблоки. Вино привезли. Все справки имели. И разрешение лаборатории было. Так что вы думаете? Быковы у них половину выручки забрали.

— За что? — удивился Потапов.

— Все просто! В один день трейлер фруктов не продашь. И целую машину вина тоже. Значит, они хранились в машинах, а не в холодильниках. Это не положено. Снимают с продажи. Во избежание отравлений горожан. Выходит, выбрасывай продукты! Ну, кавказцам деваться некуда! Покричали, конечно. Но на ту жопу и сели. Выдоили их знатно. И азербайджанцев! Те арбузов навезли. Пять камазов! Их насухо ободрали! Все арбузы конфисковали в тот же день! Быковы их потом оптовикам сдали. А с азербайджанцев еще и за утилизацию слупили деньги! Ну не козлы? Они к вечеру так нагребают, что в карманы не вмещается. Возьмите лоточников! У этих все по закону. Все справки есть. Но Быковы их всякий день трясут. Увидели окурок вблизи киоска — плати штраф. Не приведи бутылку пустую приметят — со шкурой снимут. Или не повезет кому: вовремя урну для мусора не установят рядом. Держись! Всю дневную выручку заберут или выкинут с базара. Случалось, сами нарочно окурки швыряли возле киосков. Чтоб повод был к штрафу. Нелюди! Гадье! Шкуродеры! С говном не расстанутся! Если им что-то понравилось, все равно заберут. Отнимут, вырвут из рук. У них ни совести, ни жалости нет ни к кому! Уж сколько раз выводили из себя продавцов на рынке. Их измолотить решили. А они по рации легашам своим сообщили. Те через пять минут примчались. Целой армией. С резиновыми дубинками. Не то мясников, покупателей отмолотили, кто под руку подвернулся, все прилавки перевернули, каждого уделали. Когда мясники очухались, вокруг тихо. Ни куска мяса, ни копейки денег не осталось ни у кого. Вот так они живут. А попробуй найди на них управу. Пошли трое мужиков к начальнику на Быковых пожаловаться. И увидели: у того в кабинете Кешка сидит, вместе с начальником пиво хлещет, деньги делят. Вот и пожалуйся. Кому, на кого? У них одна кормушка. Общая на всех.

Неплохо устроились ребята, — качал головой Потапов.

— Куда лучше! Они даже нищих налогом обложили. Те им в конце дня половину, а то и больше, от подаяний отдают. Иначе не разрешат на базаре побираться. По два червонца с каждого. Такова такса, — сплюнул Филипп. И, выругавшись, продолжил: — Вот, взять, к примеру, меня. Я не торгую, не побираюсь. Но налог плачу.

Что? — изумился Вадим и спросил заикаясь: — За что?

— За то, что подрабатываю на базаре. Живу теми приработками. Потому каждый день по два целковых плачу. Иначе как бомжа сгребут в отделение. Так и предупредили. Я не один такой. Все не только себя, но и ментов кормим. Да что я? Быковы, сказать стыдно, с отхожих мест и то имеют. Установили на рынке санитарную комнату, где можно руки помыть, воды набрать. Так и там Быковы стригут. Попробуй кто-нибудь за базаром продай пучок укропа или кучку редиски! Из него Быковы такую кучку изобразят, что сам черт ангелом покажется. Туды их мать!

— И давно они на рынке хозяйничают?

— Скоро год будет.

— Как директор базара на это все смотрит?

— Он самый большой налог платит им. Они кого хотят, того и поставят бугрить. Уже троих сменили. Один на них жаловался властям. Его выдали. Вывели из конторы под руки. На глазах у всех дали пинка под зад, и поплелся старик домой. В правду уже не верят. Хоть и участник войны, и награды имеет. Вон, обратился за помощью и защитой. А что получил? По самой что ни на есть правде — коленом. Он до сих пор нос из дома не высовывает — совестно мужику.

— А второго за что выгнали?

— За тюбетейку. Казахи дыни привезли, Быковы их потрошить стали. Ну а директор пожалел людей, вступился. Стал совестить. Быковы долго слушать не любят. Взашей в ворота вытолкали. Чтобы не лез. Не затыкал своими двумя дырками одну чужую. Казахов они вытрясли. До пылинки. Да и директору мало не показалось. На его место через час нового привезли. Не знаю, надолго ли.

— Все понятно, — вздохнул Вадим.

— Да что говорить? Они не только на базаре промышляют. Быковы в две смены крутятся. Если не в три, — усмехнулся Филя.

— А где еще? — оживился Потапов.

— Сучарники данью обложили.

— Уж не притоны ли?

— Они самые! — рассмеялся Филя.

— Откуда знаешь?

— Ну, дела житейские. Где среди ночи можно керосинить? Все бухарники закрыты. Только в сучарниках можно. Я и возник к Софке по старой памяти. Когда-то флиртовал с ней. Дай, думаю, загляну на огонек. Возник к ней. Посидели. Ну старая зазноба и оттаяла. Порассказала нам про свою житуху, про Быковых. Они ее вместе с сучками чуть по миру не пустили. Установили непосильную таксу. Натурой брать уплату отказались. Только в башлях. А клиентов мало. Так Быковы велели закрыть бардак, коли он бездоходным стал. Еле вымолили отсрочку на три месяца. Уж и не знаю, чем у них закончилось. Больше не заходил, чтобы не встретиться нена