/ / Language: Русский / Genre:nonfiction

Пятиэтажная Россия

Евгения Пищикова

Сборник эссе Евгении Пищиковой, посвящённый художественно-документальному исследованию современного мещанства — т. е. простых людей, чья жизнь обыденна и не содержит, казалось бы, ничего достойного описания…

Евгения Пищикова

Пятиэтажная Россия

Физиологические очерки о мещанстве в журнале «Русская Жизнь»

30.04.07–17.12.08

Пятиэтажная Россия

Будни и праздники семьи Грищенковых

Первого мая в Воронеже всякий год солнечно. Грищенков печально смотрит в окно — погода прекрасная! За окном Отрожка, рабочий район, украсившийся к празднику молодой листвой. Перед подъездом соседи засовывают в багажник ящики с огуречной рассадой. Грищенков высовывается из окна и кричит:

— Василич, на дачу?

— Бабы копаются — сил нет, — кричит в ответ Василич. — В огороде бы копались, а не в квартире!

Грищенков вздыхает и закрывает окно.

Я ездила в Воронеж год назад встречать первомайский праздник в рабочей семье. Ездила к Сергею Владимировичу Грищенкову, человеку дружественному и хозяйственному, токарю — универсалу Воронежского экскава торного завода имени Коминтерна.

Праздничное утро между тем вступает в свои права. Хозяйка дома Татьяна Владимировна закрылась на кухне. На диване в «зале» мучается бездельем пятилетняя внучка Кристина. Конфету ей уже дали, а до газировки «Колокольчик» надо еще дотерпеть. Принцип семьи — строго дозированные удовольствия.

— Ну что ж, — с преувеличенной бодростью говорит Сергей Владимирович. — Давай отметим день труда днем безделья. Сейчас я стол в зале поставлю, девки мои салаты вчера настругали. Так, что там по телевизору?

— Зря вы на дачу не поехали.

— М-да. Ну ничего. Олег сегодня на рынке, а завтра нас отвезет. Ты, главное, на кухню сейчас не ходи, — говорит Сергей Владимирович. — Там Танька рассаду святой водой поливает.

— А чего ж не ходить? Дело хозяйственное. Сколько я помню, Татьяна Владимировна любит, когда ее застают за домашней работой.

— Да там, знаешь, надо поливать и еще что-то приговаривать. Танька стесняется.

Завод

Десять лет я знакома с Грищенковыми и десять лет не устаю удивляться и радоваться устройству их быта, самому строю семьи. Семья эта в высшей степени традиционная, с укладом, с образом жизни, — как написал бы Розанов: "сразу видно, что здесь колыбельную пела матушка, а не выли степные волки". Семей таких тысячи и тысячи, в разное время их называли «рабочими», "простыми", "новым городским мещанством", "семьями, члены которых принимают жизнь такой, какова она есть". Это пятиэтажная Россия — сердце страны, место самодеятельного "изобретения общества".

В 1996 году я застала Сергея и Татьяну в их самом тяжелом периоде — оканчивала школу семнадцатилетняя Наташа, девица задумчивая и неторопливая. Семилетняя Даша, напротив того, только приступала к учебе. Денег в семье было очень немного — Татьяна Владимировна вынужденно не работала, Сергея Владимировича угнетал страх, что завод закроется.

Семья и тогда безукоризненно держала форму, хотя Грищенковы и расстраивались, что не могут дать Наташе высшего образования. Татьяна Владимировна втайне не считает его необходимым, но высшее образование для детей уже в конце девяностых осознавалось как обязательная задача крепкой рабочей семьи. А у Грищенковых все и всегда "как у людей". Ну, что ж. Обошлись без института, зато собрали хорошее приданое. Наташа вышла замуж, но из семьи не ушла. В квартире Грищенковых появился зять Олег. Родилась внучка Кристина. Сейчас Наташа работает на частном хлебопекарном заводе известной воронежской фирмы «Хелла». Ее муж только год как ушел с «производства» (Керамический завод) и стал гражданином великого Архипелага ПБОЮЛ — т. е. предпринимателем без юридического лица. Он продает на авторынке моторное масло и присадки. Кристину, девочку задумчивую и неторопливую, водят в детский сад.

Пришел Дашин черед заканчивать школу. Что-то ждет ее впереди? Ее впереди ждет Школа Стилистов. Дарья хочет стать парикмахером. Я помню ее упрямой девочкой с куклой Барби в руке, теперь это упрямая девушка с голым пузиком, любительница передачи «Дом-2». Сейчас Грищенковы уже могут отправить дочку в институт. "Все, все дети наших друзей учатся! — твердит дочери Татьяна Владимировна. — Считаю по пальцам — и Маша, и Света, и Настя". — "А что толку? — отвечает Даша. — Как были дуры, так дурами и остались". Отношение к диплому в окружении Грищенковых совершенно определилось. Диплом считается вещью очень полезной, но именно вещью. Как-то само собой разумеется, что на него надо потратить не труд, а деньги. Диплом взял на себя функции справки и пропуска одновременно. Это пропуск в мир чистой публики. Чаще всего дети грищенковских друзей, окончив институты, работают продавцами или торговыми представителями.

Да, самое важное, — обанкротилсятаки завод Сергея Владимировича, знаменитый ВЭКС имени Коминтерна. Как боялся этого Грищенков!

— Я его последнее время как старую лошадь уговаривал — про себя, конечно, — говорит мне Сергей Владимирович, — как Олег свои «Жигули» упрашивает: "Ну потерпи еще чуточку, ну протяни еще годик!" Послушался, отец родимый. Теперь не страшно. Дети выросли, Наташка с Олегом работают, Танька пенсию получает, бытовую технику всю новую успели взять, можно лет десять не менять. Ремонт сделали прошлым летом. Ну и за душой у меня теперь кое-что есть.

Кое-что за душой — это свободная квартира, которую можно сдавать. Прошлой зимой у Сергея Владимировича умерла матушка. Свободная квартира — это освобождение от страха. Две с половиной тысячи долларов в год независимого дохода могут показаться мелочью, а для Грищенковых — это возможность передохнуть, оглядеться.

Что дал завод семье Грищенковых? Главным образом, он был для Сергея Владимировича местом встречи. Площадкой, на которой человек частной жизни встречается с государством.

Страна

В 1985 году Сергей Владимирович был делегирован ВЭКСом на фестиваль молодежи и студентов в Москву. Фестиваль оказался малопочтенным, не сравнить с первым, 57-го года (тот-то был эпохой, событием). Сергею Владимировичу пришлась по душе пустая Москва, праздность, Крымский мост, но совершенно не понравилось собственное участие в государственной затее.

Запомнились насильственное братание и отчаянная скука. Фестиваль должен жить законами беспричинного ликования, свойственного юности, а средний возраст воронежских делегатов приближался к сорока годам. Грищенкову, например, тем летом исполнилось тридцать пять. По чудесному советскому обычаю, занимающему годы у зрелости и приписывающему их чуть ли не возрасту ребячества, Сергей Владимирович считался молодым специалистом. Сейчас Сергей Владимирович показывает мне старую фестивальную фотографию — нарядный коллаж. На нем Кремль вольно соседствует с Останкинской телебашней, а в рамочке теснится группа размаянных мужиков в синтетических костюмах. Сергей Грищенков обнимает весело скалящегося конголезца.

— Теперь бы я с негром обниматься не стал! — говорит Сергей Владимирович.

— Почему?

— А зачем? Представляешь, как негр бы от меня отпрыгнул, если б я вздумал его обнять? Эти студенты чернокожие, они же у нас в Воронеже считаются обеспеченными. Что там ни говори, а живут они на доллары. Наши мальчики нищие их из зависти бьют. А недавно друзья мои сидели в кафе и заметили через окно, как кто-то вертится у припаркованных автомобилей. Выскочили проверить свою машину — окно разбито, магнитолы нет, негодяй убегает в сторону парка. Пустились было догонять и вдруг видят: вор-то черный. Негр. Ну, и плюнули. Пошел он, говорят, в жопу. А то поймаем, начнем валять — нас же в расисты запишут. Зато когда успокоились, рассудили: хорошо мы жить стали, если у русского рабочего негры начали воровать. Получается, живем как в Америке.

Поездка на фестиваль была далеко не единственной наградой, полученной Сергеем Владимировичем за тридцать лет работы.

Сергей Владимирович и Татьяна Владимировна "посмотрели Россиюматушку", и путешествовали они исключительно за государственный счет. В Техасе сказали бы — "на деньги дядюшки Сэма". В нашем случае — "на деньги дедушки Лёни". Сергей Владимирович посетил Забайкалье, Мордовию, Комсомольск-на-Амуре (командировки).

У Татьяны Владимировны география поездок более праздничная — Ленинград, Кисловодск, Ереван. То были месткомовские путевки, оплачиваемые заводом на восемьдесят-девяносто процентов. Особенно запомнилась давняя туристическая поездка в Армению. "Это страна розовых камней", — мечтательно вспоминает Татьяна Владимировна. Безусловно, это путешествие стало для нее главным поэтическим переживанием, а личное отношение к Армении в разные годы достигало у Татьяны Владимировны таких вершин приязни, до каких добирался разве что писатель Вильям Сароян и только в тех своих текстах, в которых учил американцев правильно готовить баклажаны. А для Сергея Владимировича таким поэтическим местом стал мертвый город Бонивур.

В 89-м году Грищенков был еще раз вовлечен в государственное дело — участвовал в последней комсомольской стройке века, возведении завода азотнотуковых удобрений и города, который предполагалось назвать Бонивур — в честь героя гражданской войны. Город начали строить на Амуре, в районе села Нижняя Тамбовка. То было последнее масштабное начинание ЦК ВЛКСМ, решившего напомнить о себе важным, идеологически привычным свершением. Однако стройка оказалась никому не нужна.

Не прошло и года, как пароход "30 лет ГДР" увез последних строителей с амурских берегов. Увез и нашего Грищенкова, который распрощался с первой и последней своей попыткой сделать карьеру: Сергея Владимировича пригласили на стройку наладчиком экскаваторов, однако обещали место начальника ремонтного участка строительства.

И теперь на Дальнем Востоке зарастает тайгой мертвый город, а в центре города — фундамент Дома культуры, а в фундаменте — забетонированная капсула времени. В ней письмо "Молодому рабочему 2017 года". Об этом письме Сергей Владимирович часто думает: "Белкам письмо написали. Белки в 2017 году прочтут".

Алтарь

Сейчас, без завода, Грищенкову, пожалуй, не хватает полноты, густоты жизни.

— Я всегда плыл по течению, — рассуждает он, — но это было главное течение, основное. Плыл, так сказать, с народом. А сейчас сижу на берегу. На обочине. Но, с другой стороны, на обочине тоже со всем народом сижу. При этом учти — я не жалуюсь. Лично мне на обочине хорошо.

— А что значит — плыть по течению?

— Это когда ты кому-то нужен такой, как ты есть. Совпадаешь с нуждами времени. Я никогда не хотел меняться. Никогда ничего сам не выбирал. Как жизнь течет, так она и течет. Два раза в жизни выбирал — становиться токарем или слесарем, и — водку пить или спортом заниматься. Если я по жизни трудолюбивый и выпивать не люблю — так я где угодно буду жить по-хозяйски. Все, что на до, — куплю.

Все, что надо, действительно куплено.

Квартира семьи Грищенковых за десять лет похорошела. Младшее поколение семьи выиграло "битву за ковер", и теперь он лежит на полу, хотя прежде, разумеется, украшал стену в «зале». Обои в главной комнате теперь не красные (в золотой завиток, большой советский стиль), а синие, в серебряную полоску (совсем такие же у актера Любшина в гостиной). Не могу не упомянуть о подвижнической деятельности программы телепередач "Семь дней", вот уже десять лет занимающейся фотоохотой на интерьеры московских знаменитостей. Каждый герой всегда сфотографирован несколько раз — в спальне, в гостиной и возле встроенной кухни. Не забыты бывают ванные комнаты и коридоры — если там есть что показать. Именно эти снимки, а вовсе не специальные дизайнерские журналы, формируют вкус пятиэтажной России. Конечно, не все удается повторить, но общая идея ясна. Страна узнала новые важные слова — «бордюр», "ламбрекен", «органза». И тут нет никакого звездолюбия — просто работа сравнения и обдумывания новой красоты.

Разве девочки из группы «Блестящие» или мальчик Билан не плоть от плоти пятиэтажной России? Разве у них другая красота? Они тоже "как все" и хотят жить "не хуже других". Кто победней, кто побогаче — но у всех пластиковые окна, у всех золоченые торшеры, у всех подушки на диванах, плитка на кухонном полу. Большой стиль, он снизу растет.

Последний раз я была у Грищенковых за неделю до Пасхи. В зале появился Красный угол. Вернее, Красный уголок. Помимо икон, на тумбочке стоят фотографии умершей мамы Сергея Владимировича, пучок вербы, стакан воды с серебряной ложкой. За иконами положена подкова и спрятаны коробочки, куда складываются волосы всех членов семьи. Волосы Татьяна Владимировна выбрасывать запрещает категорически. В тумбочке хранятся фотоальбомы, монетка из Наташиной свадебной туфли. Рядом на телевизоре — керамическая свинка, символ года, и жаба с денежкой во рту — талисман на финансовое благополучие фамилии. Словом, маленький семейный алтарь.

В труде профессора Орлова "Быт рабочей семьи периода нэпа" приведены интересные свидетельства о самом начале превращения божницы в алтарь: "Чаще всего в рабочей семье существовали два «угла»: жены (икона с ситцевой занавеской и бумажными цветами) и мужа (портрет Ленина, шашки и пузырек с духами)".

Перед нами — завершающий этап. Красный уголок, безусловно, устроен заботами жены, но не вызывает отторжения у мужа. "А пусть, хуже не будет!" — Сергей Владимирович передоверяет заботу о метафизической охране семьи Татьяне Владимировне.

Между тем, у Татьяны Владимировны есть главная добродетель. Она — профессиональный покупатель.

Шопинг

Жители пятиэтажной России — вообще идеальные потребители. Гораздо более верные и грамотные, чем люди посостоятельнее, потому что у тех от желания покупки до самой покупки проходит слишком мало времени. У Грищенковых в среднем проходит от полугода до года, и за это время находится вещь совершенная в своем роде. Наводятся справки. Читаются и анализируются проспекты. Наконец предмет желания выбран. Его возможности и его цена как нельзя лучше соответствуют друг другу. Тогда начинается разведка на местности, чтобы отыскать магазин, где желанный товар меньше всего испорчен торговой наценкой.

Питерский философ Александр Секацкий в своем интереснейшем труде "Дезертиры с острова сокровищ" выводит два человеческих типа. Тип Попа и тип Балды. Как встречаются эти герои? "Пошел поп по базару, посмотреть кой-какого товару. Навстречу ему Балда, идет, сам не зная куда". "Попробуем вдуматься в пушкинские строки, — пишет автор. — В сущности, обоим героям нечего делать. При этом поп поступает просто по инерции, как поступают все «нормальные» люди, не говоря уже о людях успевающих и преуспевающих. Он идет на базар, потому что туда его сами ноги несут, потому что туда глядят его глаза, и туда возносятся его толоконные грезы. Таким образом мы и получаем определение шопинга".

Все это так, Грищенковы бывают в магазине чаще, чем где бы то ни бы ло. Они ходят ГУЛЯТЬ по магазинам. Они умеют мечтать о вещах. Да, да, да, им ведомо вещевое томление, первый взгляд, влюбленность в предмет, электрическая свежесть первого прикосновения, острая радость начала обладания.

Но в магазине Татьяна Владимировна не только гуляет, она одновременно делает огромную работу. Чрезвычайная продуманность каждой покупки экономит невероятное количество денег. Татьяна Владимировна кормит семью из шести человек на триста рублей в день, и это обильный вкусный стол. Она сама тестирует продукты, сама выбирает лучшее из доступного, не ленится проделать долгий путь ради, казалось бы, несущественной выгоды в несколько рублей. Много лет она собирает все чеки и каждый месяц тщательно анализирует свои покупательские победы и ошибки. Семейная философия покупки изобретается ею же. Вот, например, младшей дочери Дарье был «взят» дорогой мобильный телефон, за двенадцать тысяч рублей. Дашин телефон стоит больше недавно купленного холодильника. Баловство и потакание капризам — вот что это, на первый взгляд.

— Нет, — объясняет Татьяна Владимировна, — так надо. Такие же телефоны купили всем ее подружкам, это сейчас важно для нее. Нельзя завидовать в таком возрасте. Будет завидовать — испортится.

Какая мудрость сквозит в этом размышлении! Мечтать о вещах полезно, а завидовать — вредно. Зависть опасна для семьи, потому что может нарушить душевное равновесие юной девицы, меж тем как внутренний покой — свят. Это залог самосохранения семьи.

Бродить с Татьяной Владимировной по магазину — одно удовольствие.

— "Данон" покупать нельзя, — бодро, быстро говорит она, размахивая продуктовой корзинкой (никогда не берет тележку, потому что "они специально придуманы, чтобы люди расслаблялись и лишний товар в тележку наваливали"), — это живая модифицированная соя, твой «Данон». А это ты куда тянешься? Ты что, кормишь ребенка болгарским перцем? Вот этим, красным-желтым-зеленым, в упаковке? Даже от тебя такого не ожидала. Это все равно что светофор съесть. Или банку гуаши. Ты думаешь, в природе можно вырастить перцы такого цвета? Голая химия. Здравствуй, Лидочка! Соседка наша, Наташина ровесница. Такая хорошая девочка, продавщицей уже шесть лет работает, пять тысяч получает, замуж никто не берет. Нет, Лидочка, это я не тебе. «Богородскую» колбасу я, Лидочка, больше брать не буду. Я на нее обиделась. Два раза невкусная! У меня неудачи последнее время. Взяла пищевую краску к Пасхе. Все, буквально все хвалили! И что ты думаешь — варю-варю, кастрюля синяя, руки синие, яйца белые. А ты в Москве-то чего последнее время покупала? Плоский телевизор брала? Слушай, тебя обмануть проще простого! Ты знаешь, почему все эти плоские телевизоры в Россию везут за такие маленькие деньги? Потому что они во всем мире больше никому не нужны — они цифровое телевидение не показывают. Не крути головой, ты меня еще вспомнишь, когда Москву на цифру переведут. Ой, Ниночка Терентьевна! Слышала-слышала про вашу новую кухню! Когда в гости позовете? А чего через неделю? Телевизор еще в кухню не успели поставить? А нам телевизора вашего не надо, мы песни попоем! А, ну разве чтоб во всей славе все сразу увидеть! До свидания, с праздничком вас! И Сонечке передайте. И Вале, и Вите. Представляешь, только на днях я этой Терентьевне сказала, что мы почти накопили на новую кухню, так она подсуетилась и вперед меня поставила. Что б ее! Соревнование, что ли?

Конечно, соревнование. Причем полезное, правильное. Друзья, окружение, «мир» — экспертная группа, которая определяет место семьи на социальной лестнице. Это же окружение дает силы бороться, не позволяет расслабиться, отслеживает твои удачи и неудачи. Сама жизнь глядит на тебя из добрых глаз твоих друзей.

Семья

Праздничным вечером вся семья смотрела телевизор. Только Дарья, закрывшись в комнате, в темноте слушала Диму Билана, нового общероссийского соловья. Дашины мечты прямо-таки плавали возле люстры, добавляя семейной ноосфере уютную лирическую ноту. Было очевидно, что там, за дверью, она уже обставила прекрасной мебелью пятикомнатную квартиру, которая будет у них с Димой Биланом, а сейчас придумывает фасон ночной сорочки.

А Сергей Владимирович, как все нормальные потребители информационного продукта, разговаривал с телевизором.

— Чего там у нас? Вести, вести, жили врозь, а сдохли вместе. Ну, здравствуй, здравствуй, коль не шутишь. И тебя тоже. Так себе денек провели, тебя спросить забыли. Что там после тебя? "Цирк со звездами"? А мы его и смотреть не будем. Ну, на коньках еще туда-сюда эти звезды катались. Ну, танцевали, пели — ладно. А в цирк-то их зачем? Они ж и так всю жизнь в цирке. Они ж и так все клоуны!

— Кто клоуны, Сергей Владимирович?

— Да все те, кто в телевизоре, — неопределенно ответил мой герой, — те, кто чего-то получить от людей хочет. Я и раньше подозревала Сергея Владимировича в глубоком равнодушии к любому типу политической и экономической элиты. И, в общем, в тайном равнодушии к самой идее власти и к государству как властной машине.

Дело в том, что семья древнее государства. Она появилась раньше и исчезнет позже. Она нравственней и жизнеспособней.

И Сергей Владимирович, человек семьи, смотрит на государственных людей снизу вверх и сверху вниз одновременно. "С тем родом смирения, которое у русских людей маскирует обычно несусветную гордыню".

Чувственность и чувствительность

«Копейка» и «Пятерочка»

Магазины экономического класса нехороши собой. Они хорошие, но не хорошенькие. Нет в них соблазна, мало чувственности. Приятно ли жить бок о бок с добродетельным, заботливо устроенным, но некрасивым магазином? О, прикрой свои бледные колбасы… Смириться можно со многим. Тем более, что ближайший магазин не выбирают.

Стеллажи и корзинки в магазинах-дискаунтерах обычно красные, как на гемютной немецкой кухне. Полки заставлены товаром — плотнее некуда. В центре зала вещевой ряд — «мотыжка садовая», «сланцы мужские», «ведро строительное». А уж сколько фонариков, сковородок, кофточек! Возле стеклянного шкафчика с «Белым аистом» и «Белой лошадью» (ключ спрашивайте у охраны) — почвогрунт и двухъярусная коптильня «Дачник-5». Тесновато: «работать должен каждый метр». В убранстве, словом, главенствует простота без излишеств.

Итак, эти магазины не чувственны, а чувствительны. Покупка, сделанная в «Копейке» или «Пятерочке», очищается от налета греховности, в то время как в хрустальных дворцах торговли купля и продажа обязательно окружены атмосферой небольшого общего греха. Тебя заставляют хотеть товар. Подталкивают к безрассудству. Любуются капризом. «Милый, я понимаю, что сошла с ума, но мне почему-то так сильно этого захотелось…» — вот слова, которые нужно золотом выбить на дверях каких-нибудь там «Двенадцати месяцев» или «Седьмого континента».

В магазинах эконом-класса ты холодна. Низость цен подчеркивает высоту разумного выбора. Лишь дитя изредка возжелает лишнюю шоколадку и в ответ услышит великую формулу успеха людей эконом-класса: «Хочется — перехочется».

Из чувственного магазина выходишь, получив удовольствие. Из «Копеечки» — удовлетворение. От собственной рачительности, от умения уложиться в заранее назначенную сумму.

Нет. Магазин эконом-класса как земская учительница — все ее уважают, но никто не любит.

Дело в том, что копейки-пятерочки лишают нас покупательского азарта, ибо вводят понятие азарта контролируемого: «если сегодня вы купите такие-то товары с солнечными ценниками, вы сэкономите столько-то рублей». А как же личное творчество? Без надежды на счастливую находку очень скучно ходить в магазин. Долго тянется день домохозяйки, пенсионера, молодой матери. Если уж и в магазине не развлечься, то какую радость сулит будний денек?

И вот «снизу» родилась новая драматургия похода за покупками. Это именно поход — так ходят по грибы. Маленькие хитрости позволяют обогнать грибника-соседа и выбрать лучшее среди одинакового.

Вот две домашних хозяйки выбирают овощи. У каждой по пластиковому мешочку, каждая укладывает в мешочек помидоры. В дискаунтерах овощи взвешивают прямо на кассах, и поэтому рядом с грядкой ящиков нет продавца. Да здравствует свобода выбора.

— Вы уже все помидоры перещупали!

— А вам жалко?

— Жалко, потому что я не хочу есть помидор, который вы щупали!

— А вы яички из одной коробки в другую перекладывали, чтоб покрупнее выбрать!

— Вы что, за мной следили?

— Нужны вы мне! Я за яйцами следила.

Домохозяйки ругаются шепотом — к чему привлекать лишнее внимание?

Старая, архаичная, советская атмосфера, где покупатель покупателю враг, а продавец — нелюбимый судья.

Дама ругается с кассиром:

— Вы обязаны давать клиенту чек! А мой вы выбросили… Ищите теперь.

Молодая кассирша, с выражением ожесточенной кротости на лице:

— Хорошо, вот только не задержу ли я очередь?

И очередь, как старая полковая лошадь, встрепенувшаяся при звуках трубы, вспоминает полузабытые слова. Сразу несколько голосов:

— Да-да, вы всех задерживаете!

— Зачем вам чек, в бухгалтерию, что ли?

И классическое:

— Не мешайте кассиру работать!

Вещевые ряды к концу дня напоминают имущество ин дий ца, умершего от чумы, домашний скарб банкрота. Долой упаковку! Все кофточки пересмотрены на просвет, фонарики проверены на прочность. Покрывала предоставляли свои края всякому, желающему пощупать доброту ткани. Почвогрунт потыкан пальцем.

В послеполуденный час была разбита бутылка водки «Маруся» — покупатель встряхивал бутылку, чтобы убедиться, что налита она до краев и в ней мало воздуха.

«Дежурные по торговому залу» сидят на коробках возле черного входа в магазин и молча курят. Как давно мне хотелось написать о московских продавщицах! Мерещилось, что сложился узнаваемый тип, подобный типу продавщицы О. Генри. Юная девица, приехавшая в большой город скорее не за новой судьбой, а за новыми вещами, снимающая квартиру вместе с подругами, живущая маленькими развлечениями и небольшими надеждами.

Где-то, наверное, есть такие продавщицы. Но в наш магазин уже второй год выписывают на работу целую мордовскую деревню. Женщины работают продавцами, мужчины грузчиками. Три месяца одна половина деревни проводит в Москве; вторая поддерживает подсобное, приусадебное хозяйство всего поселкового мира. Потом меняются.

Считают, что им чрезвычайно повезло, потому что устроились в магазин успешный. С низкими ценами — но спокойный, без гимнов. Ведь, по настойчивым слухам, в магазинах «Пятерочка» продавцы начинают каждое утро с чтения текста «утреннего настроя» («Я, действительный партнер Крупнейшей в России Сети магазинов, действую непрерывно для достижения цели кратчайшим путем. Цель должна быть достигнута любой ценой. Я приложу все свои знания и опыт для удовлетворения всех запросов наших клиентов и обеспечу низкие цены и высокое качество продуктов…»). А по торжественным дням сотрудники берутся за руки и поют гимн «Пятерочки». Там задорный припев: «Вперед, Пятерочка, вперед!»

Да и какие уж тут, собственно, слухи, когда Андрей Рогачев, один из основателей холдинга, говорит: «Нашу компанию всегда обвиняли в том, что мы порабощаем людей, зомбируем. Но мне однажды рассказали, что человек, уволившийся из «Пятерочки», в одиночестве пел ее гимн в чужом магазине. Это означает, что ему это было нужно. Ему по жизни помогала эта песня».

Однако. Вспоминается одна из сентиментальных историй, которые так любил Горький. Он рассказывал про осла, который, потеряв хозяина, утопился в Луаре.

Но это я зря, конечно. Вы только подумайте: пока мы спали, искушались деликатесами (это слово Набоков предлагал переводить на русский как «вкуснятина»), ездили в «Двенадцать месяцев», ходили по великому Черкизону (местное название Черкизовского рынка), заглядывались на тверские витрины, под боком выросла могучая торговая структура, беспрестанно думающая о низких ценах и высоком качестве товаров. Наших товаров.

Безусловно, эта компания — миссионер, магазины «Пятерочка» же — фактории, несущие недоверчивым го родским окраинам новые идеи вместе с привычными товарами. И кто сказал, что новые идеи приходят в народ только вместе с новыми вещами?

Они приходят с новой любовью! Кстати, в ней вечный любовный треугольник «продавец, покупатель, товар» заиграл новыми смыслами.

Мы привыкли к разным типам торговли. На Черкизовском рынке восточные люди продают товар, как любимого друга: в торговле много коварства. Дорогие магазины используют известную атлантическую установку: чтобы хорошо продавать, нужно попытаться полюбить покупателя. Рынок, повторюсь, учил нас другому: нужно любить не покупателя, а товар.

Магазины эконом-класса подарили нас свежей наукой: чтобы успешно продавать, продавец должен любить себя. Свою удачно придуманную концепцию, свою миссию, свой путь к успеху.

Вечный зов

Образ идеального семьянина в брачных объявлениях

Каждый новый цикл культуры нуждается в артикуляции самых простых, но самых трудноуловимых понятий: что такое, например, благоразумный брак и какие качества должны быть присущи «идеальному мужу» и «идеальной жене». Брачное объявление — единственный документ, способный сохранять контуры общественной мечты.

Русский подвиг

Первое брачное объявление было напечатано в Англии в 1695 году, в сборнике лорда Гоутона «Как улучшить хозяйство и торговлю». Некий молодой джентльмен пожелал вступить в брак, «соответствующий его положению в обществе»; тут же были добросовестно перечислены денежные обстоятельства молодца — не только сумма наличного капитала, но даже и количество овец, пасущихся на зеленых его лугах. Овечки эти как-то тепло срифмовались с текстом современного брачного объявления, полюбившегося мне («Я одинокая Овца (Водолей), моим страданьям нет конца»).

Практически все газетные материалы и решительно все научные тексты, посвященные теме брачных объявлений, начинаются с истории вопроса. Так что наш молодой джентльмен (его звали Уолт Томкинс, и брак его оказал ся не слишком удачным) — давний гость публицистики.

Ну, и зачем нужно было опять тревожить Томкинса (вышел Томкинс из тумана, вынул сборник из кармана), если нам, например, интересны странички знакомств отечественных газет, к тому же опубликованные в самое последнее время?

А вот для чего. Письмо нашего джентльмена было напечатано в солидном провинциальном рекламном сборнике, издатель которого счел необходимым предварить новшество всего парой строк: «Я решил анонсировать всевозможные вещи, если они не предосудительны. И, между прочим, помещаю и следующее объявление, которое не предосудительно и за которое мне хорошо платят».

Покой и здравый смысл этого высказывания на бесконечно долгие годы вперед определил европейское отношение к объявлениям о знакомствах. Не то в России, где брачные объявления имеют историю самую драматическую. Колонки знакомств с самого начала окружала атмосфера общественно полезного, нравственного дела. Минуем петербургскую «Брачную газету» (1906–1917), хотя о приносимой ею общественной пользе спорили и писали столичные литераторы первого ряда. Газета считалась передовой.

Но вот на дворе 1976 год, и не менее передовая «Литературная газета» возрождает публикации «рекламных объявлений межличностного характера» с неимоверным трудом, резонансом и помпой.

«17 ноября 1976 года впервые в советской печати появились два брачных объявления, — вспоминает один из инициаторов этого важного дела А.З.Рубинов. — «Одинокий мужчина, 48/166, образование гуманитарное, домосед, хотел бы познакомиться с блондинкой до 35 лет, любительницей театра и симфонической музыки. Москва». И «Разведенная. 32/162, с ребенком шести лет, техник-строитель, хочет познакомиться с мужчиной — любителем спорта, жизнерадостным, непьющим. Воронеж». Вредакцию пришло 416 очень звонких ругательных писем и 40 000 одобрительных». Что же касается самих объявлений, то домоседу написали 16 000 дам; разведенной технику-строителю — 875 мужчин.

Фурор. Когда «Неделя» годом позже повторила подвиг, напечатав подборку под названием «Разрешите познакомиться», известинский отдел писем забастовал. Елена Мушкина, начальник отдела семьи и быта «Недели», вспоминала, как руководство газеты согласовывало текст матримониальных посланий в идеологическом отделе ЦК КПСС. Разумеется, «атмосфера чтения» этих посланий была особенная — электрическая, волнующая. Многократно читателям объяснялось, зачем объявления публикуют, — затем, что это государственное дело.

Прошло двадцать лет — «возраст невесты, дряхлого пса и молодой Российской Федерации». Брачные послания остались государственным делом. Не только потому, что они кодируют бесценную информацию, которой можно научиться пользоваться (не случайно, как только государство набирает строгости, оно сразу вспоминает об этих «милых пустячках» — как то сделали три года назад в Республике Беларусь, приняв постановление «Об утверждении порядка приема, регистрации, учета, распространения брачных объявлений и объявлений о знакомствах в средствах массовой информации»). А потому, что наши послания так и не сумели стать частным, прозрачным, «европейским» делом.

Кто, где, когда

Б/о (брачным объявлениям) есть где разместиться. Появились издания рекламные и специальные; место же изданий передовых, относящихся к размещению «Знакомств» как к подвижничеству, заняли совсем другие СМИ. Сегодня трудно представить себе страничку брачных посланий в «Известиях» — пусть и опростившихся. Тут ведь все дело не в физиономии издания, а в позе, в которой оно стоит. У «Известий» она все еще величественная. Сейчас брачные объявления публикуют газеты самые добродушные, встречающие читателя хлебом-солью, перцем и изюмом, а не моралистической указкой. Это даже не желтые газеты. Это народная пресса. В Москве — «Моя семья»; в России — матушка районка, и все «Хронометры», «Меридианы» и «Караваны» издательского дома «Провинция», и городские вестники, и сборники советов и рецептов, и т. д. и т. п.

Эти добродушные газеты с удовольствием отдают свои площади брачным посланиям, имея в виду, что это забавное чтение. Лишнее развлечение читателю. Ох, не знаю. Народная пресса всегда свежа и прелестна, как бывают свежи и прелестны только произведения наивного искусства, а объявления дышат подлинной жизнью — зоркой, приметливой, далеко не счастливой. Они иной раз просто-таки выламываются из газеты, проверяя издание на прочность, на жизненность.

Вот представьте себе — группа собеседников ведет незначительный разговор на общественно значимые темы. На затравку что-то о политике: «Не знаю, как вы, а я возмущен этой историей с таллинским солдатом!» Потом вялое обсуждение социалки: «Страхование жилплощади дело важное, но надо бы по уму». Затем о культуре: «Пусть Верка Сердючка теперь в Жмеринке гастролирует…» А одна из собеседниц вдруг тихо, мелким шрифтом, говорит: «Элементарно хочу замуж. Детей нет…» И пустой разговор осыпается.

Это одно из самых моих любимых брачных посланий: «Элементарно хочу замуж! 40 лет, врач. Детей нет».

Сразу видишь за одной-единственной строчкой человека — медичка, ум сардонического склада. Безусловно, я привела в пример объявление по-своему совершенное. Оно волнует как текст, как личное высказывание.

Б/о вообще имеет двойную ценность. Как сообщение и послание, оно делает свою работу, улавливая ответный интерес, теплоту; но также еще имеет цену высказывания, ego-документа, текста-памятника. Кстати, возможно ли создание безусловно совершенного объявления? Чтобы и как произведение, и в смысле практической пользы?

Мне очень нравится вот какое: «Познакомлюсь с обычной женщиной, живу обычной жизнью». Смиренный замысел, лаконичное исполнение, а силой все-таки веет.

Между тем работа по созданию идеального объявления беспрерывно идет, потому что всякий автор б/о постоянно сравнивает «свое» с «чужим» и старается сделать «как все» или «лучше, чем у других». Сравнение это приводит еще и к тому, что каждое издание обретает свою интонацию, вырабатывает собственный жанр. Интонация посланий, впрочем, меняется с течением времени. Например, в начале 90-х годов выделялось и задавало тон популярное издание «Мистер Х». Объявления там печатались победительные. Н. Я. Мандельштам писала, что во времена, когда иерархическая лестница разрушена, сразу появляется порода хвастливых стариков.

«Вписался в жизнь, впишу тебя», «Хрусты есть, хочу жениться», «Выбился в «хозяева жизни», сильный, интеллигентный мужчина», «выпускник Плехановского института познакомится только с выпускницей Плехановского института», «Молодой, энергичный, «Самара» тюнинг, полный набор домашней техники. Ты — красивая будущая домохозяйка».

Сейчас робкий отзвук этого карнавала можно отыскать только в брачных посланиях, публикуемых в эмигрантских газетах — «Новом русском слове», «Вечернем Нью-Йорке», «Русской Германии».

Все-таки эмигранты увозят свое время с собой. Впрочем, в мелодию девяностых вплетаются лирические местные мотивы — во-первых, соискатели пишут о себе в третьем лице, как бы имитируя стиль рекомендательного письма; во-вторых, чудесные превращения переживает привозной язык: «Русалка мечтает споймать золотую рыбку», «Она деловая женщина, и работу ест на завтрак. Но сердце у нее там, где вам нужно», «Вдохновленный надеждой догонял, но на безветре парус полоскался!», «Он очень состоятельный человек, почти американец, принадлежащий к внешней кромке общества», «Она поздно поняла, что одинокий человек — это удар судьбы», «Человек на виду, вломился в жизнь мощью творческого заряда».

Да, есть еще таинственная арифметическая Постоянная. Постоянная Пищиковой, если позволите приписать себе первенство открытия. Всякая полоса объявлений — если она состоит из ста двадцати, примерно, посланий — содержит неизменное соотношение объявлений причудливых и «обычных». Соотношение таково: одно к тридцати.

Непременно отыщется послание, написанное стихами: «Ты должна идти со мной, чтобы стать мне женой. Только верь моим словам, хоть не видишь жениха», «Идем мы разными путями, но может слиться он в один». Хотя бы раз встретится объявление, составленное в жанре антирекламы: «Давайте попробуем от противного. Страшная, толстая, глупая, подлая ищет тощего жадного неудачника для грандиозных скандалов и мрачной жизни». Следом поспешает один, много два откровенных чудака: «68 лет, полон сил. Верю в Солнце. Женюсь на той, кто родит мне сына, наследника жреца Солнца». Эхнатонушка наш. И наконец, на сто-сто двадцать посланий будет одно, принадлежащее перу человека «с позицией». Последнее время чаще всего встречаются профессиональные славяне: «Русский офицер женится строго на русской девушке со славянской внешностью, без интимного прошлого».

Немного о себе, или Образ идеального семьянина

Брачное объявление состоит из двух частей: немного «о себе» и немного «о нем». Реальность, данность и мечта. Естественно, я предполагала посвятить каждой из важных частей особый раздел, пока не поняла, что разделить тут никак и ничего невозможно.

Потому что «идеальный семьянин» — это, прежде всего, сам автор брачного послания. Он посылает себя навстречу мечте, и этот поступок позволяет разглядеть в себе все самые лучшие качества.

«Заказывая» себе партнера, о чем в первую очередь задумывается автор объявления? Задумывается, удивитесь, о своей сословной принадлежности.

Серьезнейшая работа происходит сейчас в академических кругах, занимающихся стратификацией российского общества. Вычленяются протогруппы. Журналисты длинной вереницей идут за средним классом. Ли — ераторов волнует повседневность новых элит. А авторы брачных объявлений как пользовались спокон веку, так и пользуются всего двумя определениями: «простой» и «интеллигентный»: «Ищу отца своей доче. Простой, любимый, звони», «Спокойный, простой, работяга. Ищу спутницу жизни, добрую, с чувством юмора», «Ирина, плотная фигура, с кв., простая, жизнерадостная, люблю дачные хлопоты; ищу такого же простого, крепкого москвича с кв.».

И напротив того: «Познакомлюсь с женщиной, любящей творчество писателя Ивана Ефремова», «Интеллигентная горожанка (МГИМО) познакомится с независимым мужчиной. В/о (высшее образование) обязательно», «Вдова, два в/о, без жилищ и матер. проблем. Только ровня!».

Все объявления строго делятся на два отряда — пр. и интл.

Послания, которые выбиваются из общего ряда откровенностью высказывания, только подчеркивают этого ряда смысловую стройность: «Познакомлюсь с перспективой замужества искл. с дипломатом, доктором наук, в крайнем случае — с человеком интеллектуального труда»; «Ищу женщину умную не ученую».

Разобравшись со своим положением в обществе, автор брачного послания приступает к автопортрету — и несколькими скупыми штрихами описывает себя.

«Красива ли я? Самая обычная семнадцатилетняя девчонка. Моему сы нишке четыре года».

«Строгий с золотыми руками. Прибью, сложу, покрашу, повешу».

Это, конечно, два самых любимых моих послания; хотя в группе объявлений «саморазоблачающих» есть еще несколько маленьких шедевров.

«Люблю куэлью, море, песок, запах орхидей, ночь, день, котов и поцелую под дождем».

«Мужчина, 49 лет, солидный, привлекательный. Работаю директором школы, есть квартира, машина. Хочу молодую, красивую любовницу. Не курю и не пью. Живу с любимой мамуличкой. Познакомлю».

«Скоро на свободу, а присмотреть за мной некому. Пишите! 27 отряд, К.Аспидову».

«Отзовись, единственная железноводчаночка!»

«Познакомлюсь с женщиной, любящей анальный секс в Ивановской области».

«Ищу женщину гитарных форм с музыкальным образованием».

«Врач, привлекательный брюнет, 2-уровневая квартира в элитном доме, а/м. Познакомлюсь с воспитанной девушкой, возможно с детьми».

А вот это объявление просто, знаете, пугающее. Зачем этому 2-уровневому девушка с детьми? На органы? Ерунда, конечно, но эта ерунда ведет нас к главному новшеству брачных объявлений последних лет. Это новшество — равенство. Авторы посланий все чаще и чаще упоминают о том, что хотели бы познакомиться с партнером, равным им по имущественным показателям. Если объявление пишет пенсионер, обязательно будет добавлено: «Жить в одной квартире: вашу — сдавать»; если составляет молодой человек, он прибавит: «У вас, как и у меня, — нет жил/мат. проблем». Мужчина упомянет: «Не богач, но для жизни все имеется. Не спонсор, но и не альфонс». Женщина заметит: «У тебя, как и у меня, взрослые дети; ты не против им в меру помогать».

Доступность мечты — вот девиз сегодняшних страничек брачных объявлений. Конечно, все еще множество призывов, в которых «идеальный муж» описывается тремя «с» — солидный, состоявшийся, серьезный; но гораздо больше других, где имущественные достижения будущего партнера не загадываются вообще.

Ты добрый. У тебя спокойный характер. Ты, как и я, живешь семьей. Смысл жиз ни-то у тебя какой — не дети ли? От этих объявлений веет покоем. Второй раз за последний год я удивляюсь свежему умственному ландшафту общества.

Первый раз я была потрясена результатами громкой экспедиции Института психологии РАН, который провел в Костромской области полевое исследование «психологического облика русского народа». Анкетеры предлагали испытуемым расставить «в порядке важности» восемнадцать «ценностей — смыслов жизни» и восемнадцать личных ка честв, «имеющих широкое распространение в этнической общности “русские”». На первом месте оказалась ценность «наличие друзей». На втором — желание жить активной деловой жизнью. При этом «стремление зарабатывать деньги» только на четырнадцатом месте. На третьем — семья, на четвертом — любовь. На последних местах — здоровье, «желание жить с комфортом» и «религиозность». Следом за смыслами жизни поспешали личные качества. Самой главной добродетелью признано бы ло «гостеприимство». «Честность» на одиннадцатом месте. «Доброжелательность» на шестнадцатом, «честолюбие» на семнадцатом, «терпимость» на последнем.

Хрестоматийный свод представлений о «нашумевшем русском человеке» оказал ся несколько поколеблен. Можно ли себе вообразить этого терпеливого нетерпимого Ахилла, не мыслящего жизни без своего Патрокла, чрезвычайно гостеприимного недоброжелательного маловера, угрюмо потчующего испуганных гостей; желающего жить активной деловой жизнью, но не желающего зарабатывать деньги; лишенного честолюбия, но жаждущего общественного признания, не слишком честного, но ответственного и аккуратного? Это, воля ваша, чудо света какое-то.

Очевидно, экспедиция застала своего героя в момент метаморфозы. Во многих мемуарах военного времени есть сцена, когда мемуарист, раздевшись после долгой «невстречи с собой» (блокадной зимы, окопного сидения, эвакуации, тюрьмы) не узнает своего тела. Стоит у зеркала с растерянным лицом. Предположим, мы не узнаем своей загадочной души. Значит, действительно, за последние двадцать лет пережито серьезное испытание. Разве не об этом же свидетельствуют и брачные объявления? Да, три «с» никуда не пропали, но «идеальный семьянин» ими уже не описывается. Главные добродетели — доброта, свобода (как независимость), ч/ю (чувство юмора) и наличие автомашины.

Тайна ч/ю

На далекой восточной окраине нашей родины располагается большая ИК (исправительная колония). В ИК работает крупное УП (унитарное предприятие). ИК настолько велика, а УП зарабатывает так много денег, что в зоне выстроен большой красивый гостевой дом, и в нем регистрируется три-четыре свадьбы в неделю. И так получилось, что местная газета знакомств работает почти исключительно на колонию.

В этой газете брачные объявления «временно отбывающих наказание» отличаются бодростью. В них нет обычного «пишет вам единожды оступившийся» и прочего декоративного сиротства; всего этого «а пташки-канарейки так жалостно поют, хотя им ни копейки за это не дают», зато отыщутся сообщения замечательные в своем роде.

Вот, например, два послания от четырех блестящих друзей. Все они приписаны к одному отряду.

«Три спортивных парня хотят познакомиться с девушками с чувством юмора. Я: Рудольф, глаза зеленые, без комплексов, с чувством юмора. Я: Сергей, глаза зеленые, с чувством юмора. Я: Степан, глаза-хамелионы, с чувством юмора. Мы не уроды. Ответим всем».

«Армянин с исключительным ч/ю ищет серьезную подружку с таким же ч/ю. Меня зовут не Давид, но пишите мне на имя Давид».

Так и хочется воскликнуть: да разве можно победить такую страну, где даже заключенные смеются-заливаются, как дети на рождественской елке, а самым важным качеством своих будущих подруг видят не жалостливое сердце и не тихую верность, а чувство юмора?

В семидесяти (никак не меньше) процентах объявлений ч/ю называется важным, обязательным качеством будущего супруга(и). Да что ж это такое? Отчего дама, живущая в Сарапуле, с двумя детьми, «простая хозяйственная Скорпион» («твоя внешность не имеет значения»), требует от своего суженого наличия ч/ю? Что для нее это ч/ю? Ведь не Петросяна с ним смотреть собирается, и, знаю, такого типа женщины не любят насмешливого склада ума, обижаются, когда с ними говорят «несерьезно».

И я поняла, что этот иероглиф скрывает за собою таинственную совокупность трех важнейших общественных добродетелей.

«Лунин вечно шутил, может быть, и от страха; чтобы взбодрить себя, успокоить, как маленькие дети смеются в темной комнате». Это Бестужев-Рюмин писал о своем друге, блестящем з/к Лунине. Умение спасаться от страха — важная жизненная практика. И хорошее качество для семьянина.

Кроме того, я предполагаю, что ч/ю — псевдоним смирения. Залог легкого отношения к жизненной неудаче, счастливой способности удовольствоваться своим жребием. Важно верить, что твой супруг не будет скрипеть в подушку зубами от несовершенства жизни. Знать, что легкий он человек. Не тяжелый.

И, наконец, последнее. Ч/ю — это мировоззрение. Так скажем, личный самодельный постмодернизм. Принципиальный человек невозможен для семейной жизни в наше время. Он заведомый страдалец. Его прекрасная ограниченность роднит его с драгоценностью, но жить с мучеником за идею куда как тяжело. Тем более с маленьким мучеником. Не то постмодернист, для которого, слава тебе Господи, ничего особенно святого и нету.

Кстати, второе по популярности (после ч/ю) определение «идеального мужа» знаете какое? «Реалист», «разумный реалист». Только вчитайтесь в этот прекрасный текст: «Реалист с надеждой на лучшее, с ч/ю, будет ставить интересы семьи на первое место в жизни». Это гимн семейному самосохранению.

Голубь голубоглазый

Трудно расставаться с брачными объявлениями, ничего не написав о чуде. Десять лет тому назад главными словами на всякой страничке знакомств было два слова: «чудо» и «верю». «Я верю, случится чудо. Ты придешь, молодой, красивый работник дипкорпуса или моряк (желательно Морфлот)», — писали девушки. «Я знаю, ты где-то рядом, с грудью шестого размера и высшим гуманитарным образованием», — вторили им мужчины. Неужели в нашей стране больше никто не верит в чудо? Даже не ждет его?

Как же, ждут. Но только маленького. Маленькое чудо — новшество последних лет. «Блондинка модельной внешности познакомится с молодым авторитетом, смотрящим отряда. Буду ждать тебя, если тебе осталось не более пяти лет. Я верю в чудеса — у нас все будет хорошо». Большие чудеса кончились, а маленьких ждет каждый. Вот и водитель на разъезженных «Жигулях», когда он горячо, напористо кричит — сами скажите, за сколько поедем! — ты понимаешь: он ждет чуда. Он надеется, что ты скажешь: довезите меня, пожалуйста, за тысячу рублей до соседнего фонаря.

А сосед мой, гольяновский голубятник, разве не ждет чуда? Ждет. Недавно рассказывает:

— Я с утра чувствовал — случится что-то необыкновенное. Предчувствие у меня было. И точно — небо потемнело, тучи клубятся, между туч клочок голубой и луч золотой. И прямо по этому лучу летит на меня белый голубь. Огромный, с голубыми глазами, крылья золотом просвечивают. По лучу спускается и говорит…

— Господи, Федор, — тут уж я не выдержала, — что ж он тебе говорит?

— Ну, что там курлы-мурлы, по-голубиному дает мне понять: жрать, мол, хочу. Я его быстро покормил и хвать себе в голубятню. Ну, скажи, разве не чудо?

Сдача

Два мира на одном участке

Она

Обычная дачная история: Эра Григорьевна Невядомская, хозяйка двадцатипятисоточного участка в поселке «Красный воин», рассорилась со своими арендаторами, молодой семьей, уже второй год снимающей у нее гостевой домик. Прошлое лето прожили мирно, расстались как родные. Целовали воздух возле щек, махали руками на прощанье. Зимой наступило охлаждение. Вернее, проявилось. Молодая семья — двадцатипятилетний Олег, тридцатилетняя Маша, Даша одиннадцати годков и трехлетний Филиппок — вознамерилась встретить за городом Новый год. Позвонили Эре Григорьевне, попросили позволения — за отдельную, конечно, плату. А Эра Григорьевна не разрешила: «Простите, не могу! Без присмотра никак нельзя, уж вы извините».

Поселок «Красный воин» — стародачное место. Риэлтеры любят это определение, оно как-то сразу обозначает статус недвижимости — не самый высокий, но очень и очень приличный. Это поселки незнатные, никак не легендарные, расположенные на прекрасных обочинах самых, подчас, непрестижных направлений (восток, юг), но с историей, с настроением. Тут и участки в половину или в четверть гектара, и старые городские телефоны в темно-зеленых дощатых домах с балконами-убийцами, и сосны, и грибные места между качелями и мангалом. В конце тридцатых годов стародачные места росли именно что как грибы — то есть тихо, под деревьями и далеко не везде. Поселки военных академий, наркоматов (будущих министерств), Госплана, Госснаба. Офицерские и чиновничьи, разночинные дачи. Не самые барские, но и не шесть соток — те, впрочем, появились позже.

На долю всякого дачника выпадают лирические минуты (и сумерки, и звезда, и шум далекого поезда), но все же подмосковные дачи давно уже распределись по жанрам. Именитые, барские поселки отвечают за государственную драму, шестисоточные — за житейскую прозу, чиновничьи — за поэзию.

Набор поэтических средств заезжен, но куда ж от него денешься: вот и у Эры Григорьевны за окнами сирень (отчего в комнатах первого этажа всегда темно и запахи самые волнующие), крыльцо засыпано прошлогодней хвоей, геральдический буфет, веранда. Даже гостевой дом постройки восьмидесятых годов (крыша набекрень, цветные камешки, вмазанные в цементный фундамент; задуман, как говорят в поселке, «в стиле альпийского шато») успел основательно зарасти.

Поэзия не должна быть удобной или, не дай Бог, полезной; оттого конфликт с арендаторами. По крайней мере, наглядная его сторона.

Молодая семья, обиженная зимним происшествием, перешла к отношениям деньги-товар. Подходы к ручке и совместные чаепития закончились, были поставлены некоторые ультиматумы. Арендаторы захотели срубить кустик под окном детской комнаты, расчистить площадку для надувного бассейна. Привезли газонокосилку, купили тент промышленных размеров (под такими устраивают летние распивочные вдоль дорог), сказали, что хотели бы «окультурить свою часть участка».

Эра Григорьевна была неприятно удивлена. С одной стороны, деньги за пять летних месяцев ею уже получены, и деньги эти очень нужны; с другой — да какую же это часть они могут считать своей?

Ведь платили за время, а владеть хотят пространством.

И, главное, оскорбителен подход. Хотят окультурить саму культуру, разрушить образ. Бесконечная уверенность в собственной правоте, тонкие улыбки, учтивая, но жесткая речь — все неприятно! Хуже всего, Эра Григорьевна чувствует, что великая сила здравого смысла не на ее стороне. Пришло время молодой семьи, и они заплатили за него. Казалось бы, «хозяин» бесспорно главнее, значительнее «арендатора», но даже в интонациях, в тайном значении самых обычных слов, описывающих деловой процесс «сдачи», чувствуется некий подвох. Хозяин сдал дачу. Отдал в аренду.

В словах «сдал», «отдал» сквозит печаль, поражение, проигрыш.

А «взял», «нанял», «снял» (как красавицу в парке) — энергичные, сильные, победительные глаголы.

У Эры Григорьевны есть лазутчик в стане врага. Компаньонка и помощница по хозяйству ее, Маргарита Михайловна, подружилась с няней Дарьи и Филиппка. Няня, стремясь помирить Молодую Семью с Эрой Григорьевной, часто заходит, осторожно передает хозяйские слова: «Говорят, Филиппок полюбил уже вашу дачу!»

Вот уж чего не следовало бы ни говорить, ни пересказывать!

У Эры Григорьевны сложная история взаимоотношений с загородной недвижимостью. Попробую, насколько возможно, рассказать бегло, набросать, так сказать, пунктиром.

Меня заинтересовало — что вообще значит дача для Эры Григорьевны? Г-жа Невядомская сказала примерно следующее: как место значит очень мало, а как место проведения времени — очень много. Да, она не работает на даче, скорее та работает на нее. Причина этому глубже чванства. Участки в 6–8 соток всегда давали в поле; а куски земли покрупнее нарезали в лесу. Лес и поле имеют разную эманацию. Поле — какое? Голое и чистое. Человек в поле — всегда на виду и всегда среди людей: один в поле не воин. Вот и философия шестисоточных дач. А лес странника кормит, и в нем спокон веку прятались, хоронились, уходили от людей. Это философия разночинных участков. Дача как убежище.

Но, с другой стороны, дача для Эры Григорьевны — это то, что «дают», и то, что всегда могут отнять. Она не верит, что в стране что бы то ни было изменилось и что дачи покупаются. Нет, в России их всегда будут «давать». Отнимается же дача тогда, когда ее начинаешь любить: никогда не говори, что твой дом — твоя крепость, потому что не было еще крепости, которая не пала бы. «Мой сын живет в Америке, — говорит она, — а я здесь, в «Красном воине». Я любила лишь одну дачу, на станции Трудовая, и ее отняли у меня. А сын любил эту, и она отнялась у него».

Вы уже, наверное, поняли, что Эра Григорьевна — блестящий собеседник. Но мистик. Прекрасное образование (переводчик-германист, она окончила романо-германское отделение филфака МГУ) не мешает ей, так сказать, в быту проявлять ощутимый обывательский норов.

И в городе, и на даче она живет вместе со своей компаньонкой — обеим так удобнее. Это, кстати, типичный, частый сейчас случай. Дамы не так давно перешагнули пенсионный рубеж, обе добавляют к своим пенсиям ренту. Г-жа Невядомская сдает гостевой дом за тысячу пятьсот долларов в месяц, Маргарита Михайловна — свою квартиру в Перово за четыреста. Она помогает Эре Григорьевне вести хозяйство на взаимовыгодных условиях: ей не платят за работу, она не платит за жилье.

Они

Избыточно ярким майским днем Эра Григорьевна и Маргарита Михайловна встречают меня на крыльце и смотрят, как Филиппок гоняет няню вокруг бассейна.

— Знаешь, как Марго подружилась с этой няней? — рассказывает мне Эра Григорьевна. — Нашла ее спящей в лесу. Няня раз в две недели берет выходной и всем говорит, что едет в Москву. А сама на станции покупает бутылку постного масла и бутылку водки. Выпивает двести граммов масла, потом водку, а потом еще двести граммов масла. И спит до вечера. Возвращается трезвая, от нее не пахнет.

— Она чудесная женщина, совершенно не алкоголичка, — торопливо добавляет Маргарита Михайловна. — Но очень же тяжело все время на людях и все время с детьми. Девочка, Дарья, только второй год с мамой живет — она ведь у Маши от первого брака и росла в Челябинске, у бабушки с дедушкой. Она скучает по ним, плачет.

— Дочка растет в провинции, а мама профессионально растет в Москве, — самым безмятежным тоном продолжает Эра Григорьевна. — При этом наша Маша полная невежда! Я в самом начале знакомства ей говорю: «У вас в домике камин, а у меня большая хорошая голландка». А она мне: «И эта голландка все лето будет с вами жить?» А девчонку жалко, еще один дачный мученик. У нее же тоже любимая дача отнята. Она же выросла на участке под Челябинском. Все время рассказывает, как там и что. Раньше я думала, говорит, что есть помидоры зеленого цвета, а есть красного. Будто бы два разных сорта, как болгарский перец. Потому что в сентябре ее бабушка снимала урожай — зеленые помидоры — и солила.

Тут, конечно, разговор зашел о дачном мученичестве самой хозяйки. Невядомские жили в знаменитом генеральском поселке на станции Трудовая-Северная. Там были дачи Рокоссовского, Соколовского, Катукова, Чуйкова.

Эра Григорьевна пытается рассказать историю любви к этой отнятой даче, начинает с анекдотов, той прелестной дачной мифологии, которая так уютно и складно делает атмосферу передачи «Дачники», и сбивается на вопль: выгнали!

— Помнится, любимая жаба генерала Катукова, про нее рассказывали, что она жила в дупле огромного дуба, а Михаил Ефремович ей оставлял на ночь хлеб и молоко; помню рассказы о том, как жена Катукова (во время войны она была старшиной медицинской службы, романтическая история) решила показать хозяйственность и завести птицу. Купила пятнадцать куриц и пятнадцать петухов: была уверена, что куры живут в моногамном браке. А когда она через несколько дней после смерти мужа вызвала машину и что-то не тем тоном сказала диспетчеру, он ей знаете что ответил? «Ваше барство кончилось, можете и пешком ходить». А она будто бы сказала: «А ваше лакейство никогда не кончится». Но это, конечно, придумано позже, ничего она не сказала. Я знаю, что испытываешь в такие минуты. Когда папа поменял работу (так уж получилось, он был военным переводчиком и в 63-м году перешел на штатскую должность), нас в двадцать четыре часа с дачи погнали.

Что ж, не одна Эра Григорьевна обладает хорошей памятью. Я знаю, по крайней мере, еще одну девочку, которая тоже ничего не забыла. Вот скажите, было ли в свое время под Москвой более знаменитое дачное местечко, чем Переделкино? Пожалуй, что и не было. А вслушайтесь в само название? И ведь делили эти дачи, передавали из рук в руки, переделывали хозяев. Бывало, ослабнет литератор-чиновник, потеряет начальственное место — и тотчас: до свиданья, дорогой коллега, стило не позабудьте. Про вдов и разговора не было. Вот, например, у семьи толерантнейшего советского писателя Аркадия Васильева (автора романа о генерале Власове «В час дня, ваше превосходительство») дачу отобрали. А дочка писателя так обиделась, что, когда выросла, тоже стала писательницей — Дарьей Донцовой. Вернулась в любимые места победительницей — купила равноценный участок. Главное же, богатый поселок, в котором живут герои ее книг, она назвала Ложкино. Какой покой в этом названии! Ложку у человека трудно отобрать.

— Эра Григорьевна, а почему вы считаете, что дачи не покупаются? Еще как покупаются и продаются, и не лучше ли так? Не спокойнее ли?

— Нет, — отвечает Эра Григорьевна, — дачи до сих пор только даются. Вот поглядите на моих съемщиков — очень возможно, что они захотят мой участок купить. И, возможно, деньги у них будут. Но это не они покупают. Это им дают ее купить. Им платят сумасшедшие деньги за бессмысленную работу только потому, что они полезны. Полезны государству. А государство будет им благодарно. Знаешь чего они делают? Они рекламщики, майонезу, пиву и телефонам креатив придумывают.

И рассказала прекрасную историю. Прошлым летом Маша и Олег ее предупредили: вы уж извините, дорогая хозяйка, но нам всю ночь не спать. У нас мозговая атака. Приехали коллеги на удивительных машинах, вынесены были под сиреневые кусты все столы из двух домов. Ноутбуки светились в ночи зелеными огнями, пылали холодным синим пламенем. Труженики спорили до утра, азартно, как молодые физики из романов молодых Стругацких, как будто уже наступили времена, когда «работать стало интереснее, чем отдыхать». Новые люди, всю ночь пили морковный сок.

А наутро, размаянные, бледные, сказали Эре Григорьевне: «Мы нашли! Мы придумали слоган!» Я, конечно, его забыла. Ну, что-то вроде «А еще он с крышечкой!» или «Они уже делают бум-бум. А вы?»

Мне между тем интересно, а что молодым и новым нужно от «стародачного» места? Какую, действительно, философию дачной жизни они хотели бы эксплуатировать? Веранда, поэзия, покой? Ох, вряд ли.

Что нужно нашей Молодой Семье — дорожающая дачная земля, время, проведенное за городом, атмосфера, витающая над участком?

— Я за чужую ностальгию платить не собираюсь, — говорит красавец Олег. — Мне нужно только, чтобы было чисто, светло и ребенок рос за городом. Здесь нас почти все устраивает. Только вот направление немодное.

— Олег, — спросила я, — а почему вам так важно направление? Ну, восточное, не Рублевка, конечно. Магазины так себе, зато цены божеские. Но ведь дача — личное пространство. Закроешь калитку, вокруг чисто, светло, все устраивает. Так не все ли равно, какое там, за соснами, направление?

— Нет, не все равно, — ответил Олег. — Не могу пока даже себе толком объяснить — почему. Это на уровне ощущений. Закрываю калитку и чувствую себя в западне. Дверь закрыта, и ничего нового уже не случится. Так же бывает, когда зайдешь поужинать в немодное кафе. Точно знаешь, что за свои деньги получишь только еду, которую заказал, и того собеседника, с которым пришел. Не откроется дверь, не зайдут на огонек «свои», не расскажут чего-нибудь новенького, не случится интересный скандал. На нужных направлениях и в модных местах информация в воздухе носится. Кстати, насчет цен в местных магазинах. Здесь они как раз человеческие, это на Рублевке божеские. Креатив?

Как не креатив. Он, родименький. Кстати, феномен престижного направления мучает не только Олега. Популярный урбанист Козицкий смотрит на ту же тему с географической точки зрения. «Многие считают, что элитные направления образуются спонтанно, — пишет он. — Несколько знаменитых поселков, стоящих близко друг от друга, группа известных людей, поселившихся в одном месте, притяжение богатства и известности, новые богачи, стремящиеся пристроиться поближе, — и вот уже готова дорога счастья. Нет, дело не в этом. И не в том, что на востоке во многих городах концентрируются рабочие районы, а на западе — элегантные, и поэтому элегантное направление как бы начинает свое течение от западной части города».

Самые лучшие дачи, по Козицкому, строятся вдоль дороги мечты, дороги — «коммуникационной трубы». В провинциальных городах в подавляющем большинстве случаев местные рублевки располагаются вдоль трассы, идущей от Москвы и к Москве. Ну, а в столице — вдоль пути в Европу. Древнее отношение к дороге как источнику информации. «Я, например, — пишет Козицкий, — физически не могу жить возле «глухой» дороги, как физически не могу работать за компьютером, который не подключен к интернету. Компьютер кажется мне мертвым, страшным. Он не привязан к информационному потоку! Так же и дорога. Селиться возле уходящей в дебри страны дороги — не значит ли лишать себя волнения, ожидания новых людей и новых идей?»

Значит, не только Олегу тесно и страшно в непрестижном месте. Значит, и эти идеи носятся в воздухе.

— Олег, Маша, — спрашиваю я, — а имеется у вас идеал дачной жизни? Я уже поняла, где вы хотели бы иметь дачу. А как хотели бы на ней жить?

— Гостей принимать, — отвечает мне Маша (высокая, бледная, уверенная в себе Маша; исключительный, по слухам, работник), — как можно больше гостей.

— И чтобы гости близко жили, — не унимается Олег, — ведь с чего начинались дачи? С возможности летом продолжать зимнюю светскую жизнь. А в словаре какое значение имеет это слово?

— В словаре, — радуюсь я возможности показать осведомленность такой элегантной паре, — вот какое значение: «земельный надел, приписанный к предприятию, заводу; прилагаемый к иному крупному владению».

— Ну, правильно, — радуется Олег. — Вот у нас в городе есть крупное владение: работа, друзья, жизнь. И дача должна прилагаться к этому владению, продолжать его. А у нас получается: зимой одна жизнь, летом — другая. Мне говорят: стародачное место, вокруг новые дорогие дома, интеллигенты, иди с кем-нибудь познакомься. А я не хочу с кем-нибудь. Я хочу своих интеллигентов, а это чужие. Они другого поколения, не в мейнстриме работают, читают или любят не совсем то, что мы! Я хочу общаться с людьми своего круга, а это будет насильственный ближний круг. Нет, пожалуй, на даче действительно нужно вырасти, чтобы любить в ней все. Или уж тогда покупать дачу своей мечты — в нужном месте, с друзьями вместе.

Тут Маша и Олег переглядываются. Они смотрят друг другу в глаза без улыбок, очень серьезно. Наблюдателю неловко — ведь понятно, что происходит. «Ну что, выдюжишь? — беззвучно спрашивают супруги друг у друга. — Получится у тебя? Тот ли ты все-таки человек, чтобы с тобой замахиваться на самое святое, на дачу мечты? Учти, трудно будет!» И наконец улыбаются — все будет хорошо, у нас получится!

Улыбаются, и летний день, застывший было во взволнованном ожидании, вновь начинает крутиться. Няня вынимает из бассейна Филиппка в бриллиантовых брызгах, Даша выводит из дома блистающий велосипед, Маргарита Михайловна встает с крыльца, Эра Григорьевна машет мне рукой на дорожку. Пора и честь знать!

Щелкает калитка — и нет больше дороги на прекрасную, сиреневую, никем почти не любимую дачу. А когда полюбит ее Филиппок, она у него отнимется.

Рядовые любви

Реалити-шоу «Дом-2»

Сцена

Каждый вечер участники реалити-шоу «Дом-2. Построй свою любовь» (ТНТ) собираются на «лобном месте» — так на проекте называются посиделки возле костра, во время которых ведущие вместе с героями разбирают все события уходящего дня.

Надо сказать, оформлено это лобное место не без двусмысленности: костер и скамейки окружают торчащие в разные стороны палки, призванные изобразить буколический плетень, но глядящие натуральным дрекольем. В такой же манере складывается обыкновенно и атмосфера собрания — жантильные любовные признания редко когда не сменяются криком, а то и слезами. Ксения Собчак, главная ведущая программы, ловко науськивает героев друг на друга, осваивая почетное амплуа бога из машины.

Вокруг, между тем, темнота и красота. Юные туристы, страстные поклонники передачи, любят вечерами приезжать в лесок возле подмосковной деревни Лешково (именно там располагается «периметр» «Дома-2»). Что они могли бы увидеть, если б обнаружили возвышенность, господствующую над телевизионным поселком? Овраг тонет в ночи, освещен лишь подвесной мост. Темная ограда, темные крыши, зеркальце бассейна, фонарики. Возле костра — древнего места примирения и покоя (прибавьте к этому настроению еще и романтический флер шестидесятых годов, от которых русское кострище не скоро отделается) сидят молодые красивые люди. Конечно же, они должны тихо говорить о высоком, о вечном. Так и есть. Ксюша Бородина (вторая ведущая проекта) говорит участнику шоу Рустаму Солнцеву, эксплуатирующему амп луа опереточного злодея: «Руст, ты же высокий сильный парень! Зачем же ты вечно девочек обижаешь? Сначала ки даешь тарелку с объедками в Марину; потом даешь кулаком в нос Розе. Ступай-ка, дружок, в карцер!»

Зал

«Дом-2» — феноменальный телевизионный проект. Шоу продолжается без перерыва уже три с лишним года и потому занесено в книгу рекордов Гиннеса.

Это единственный отечественный телевизионный продукт, купленный американцами. В прошлом году корпорация Sony Pictures Television International приобрела права на формат «Дом-2» — для того чтобы создать свою собственную версию и продвигать ее в испаноговорящих штатах США и государствах Латинской Америки. Кстати, обратите внимание: речь идет только об испаноговорящих штатах — наше реалити-шоу, зачатое во время просмотра латиноамериканского сериала, возвращается на биологическую родину.

Телеканал ТНТ (вместе с новосибирской компанией «Росси») выпустил фрук товые леденцы «Дом-2». Есть еще пос тельное белье «Дом-2», а когда компания Hatber выпустила тетради с изображением героев телешоу, за три недели было продано 1,5 миллиона штук.

Это все потому, что каждую неделю реалити-шоу смотрят 50 миллионов человек в 800 городах России. Да, еще есть журнал «Дом-2», с тиражом шесть сот пятьдесят тысяч экземпляров.

На мой взгляд, все перечисленное называется культурной революцией.

Когда участники «Дома-2» приезжают на гастроли (молодые люди составили из собственноручно написанных песен вокальную программу), милиция сдерживает напор взволнованных зрителей. В каждом провинциальном городе наметанный глаз сразу отличит поклонниц реалити-шоу — и если бы геральдика была в моде, у этих отроковиц был бы единый герб: «Вздыбленная Ксения Собчак в окружении пурпуровых пастей». Они и одеваются так, как принято среди красавиц проекта. Зимой — унты и голый животик; летом — бриллиантовые босоножки и джинсовая коротенькая юбочка в разлетающуюся складку.

Участники проекта формируют вкус улицы.

Сюжет

Я смотрю эту передачу уже второй год с жадным, неослабевающим интересом. Давно перестала лгать самой себе, что только любопытство самодеятельного социолога каждый вечер кидает меня к телевизору. Мне бесконечно интересно, по какой причине уходит с проекта самоуверенная раскрасавица Алена Водонаева, хотя раздражала меня эта Водонаева не на шут ку. Ну, разумеется, я и пользу нахожу в своем досуге — разгадываю феномен успеха. Ведь были реалити-шоу «За стеклом», «Голод», «Последний ге рой»- удачные, в меру увлекательные проекты. Существовал, собственно говоря, «Дом-1». То было крепкое зрелище, продолжавшееся три летних месяца. Участники построили дом (самому процессу строительства в первом «Доме» придавалось гораздо большее значение, чем во втором), особо жадная возлюбленная пара состряпала поспешную свадьбу; главный приз разыгрывался наскоро — все чувствовали случайность, необязательность выбора победителей.

В чем же отличие нынешнего про екта? В удачном наборе героев или в изощренной режиссуре? Выбор ведущей, несомненно, безупречен. Собчак ведь тоже раздражает меня, как всякого честного обывателя, но, раздражая, умеет удивлять.

Начинался «Дом-2» обыкновенно: семь юнцов и восемь девиц; стройка в местечке под деревней Лешково; июнь, барак, отчаянный флирт. В тот момент проект меня не заинтересовал — ибо задача, поставленная перед молодыми игроками, показалась мне изначально некорректной. Предполагалось, что влюб ленные должны были доказать зрителям, что действительно влюблены. Какого рода доказательства действительной любви существуют? Либо быстрая ужасная смерть, либо долгая счастливая жизнь. Ни то, ни другое, как я полагала, в планы устроителей реалити-шоу не входит.

Не тут-то было. Печальные узбеки построили не один, а целых три дома (пока участники проекта раз в день выходили на стройку и перетаскивали несколько кирпичей из одной кучки в другую кучку), поселок оброс мощной телевизионной инфраструктурой, три раза выли над крышами призовых домов снежные метели; взрослели участники, у иной овцы на глазах вырастали волчьи клыки. Через проект прошли не менее сотни молодых людей, пока не сформировался некий костяк шоу — шесть-семь «ярких» участ ников, годами живущих в «периметре». Стало очевидно, что участникам шоу платят, что их нанимают и увольняют — что не мешает им с на глядной, очевидной правдивостью ли ковать или столь же откровенно му читься на глазах, так сказать, толпы. Здесь, впрочем, некоторая тонкость, новый вариант конфликта поэта и черни. Перед нами обычные, простые ребята (парень из нашего города и девчонка из соседнего дома), плоть от плоти и кровь от крови уличной тол пы. Толпа мучается на глазах толпы.

Тут уж грех был бы не вглядеться в героев проекта.

Герои

В «Хрестоматии для детского чтения», изданной в 1879 году, можно обнаружить поучительные строки: «Оттого, дети, сословная пирамида са мое естественное, природное состояние общества, что, если песок или зерно ссыпать бездумно или по надобности на одно место, эти вещества сами собою укладываются в пирамиду». Именно такого рода соображение и мешает мне разделить общую уверенность любителей «Дома-2», не сомневающихся, что режиссеры специально подбирали героев «по типам» для пущей театральности зрелища. Нет и нет. В любом школьном классе, в лю бом студенческом общежитии всегда отыщется первый красавец, самая звездная девушка, злодей, шут, мальчик для битья, отличница, городская сумасшедшая и т. д. Это распределение ро лей не насильственно, но неизбежно.

И если случится так, что в классе все мальчики прыщавы, все равно будет выбран первый из равных — в прыщах, но с римским носом. И если ве сельчак будет неостроумен — значит, его судьба шутить неудачно. Но — шу тить. Таковы законы всякого замкнутого коллектива.

Так и в «периметре» нашего шоу — роли распределены.

До самого последнего времени царила на проекте романтическая героиня (она же главная злодейка) — красавица Алена Водонаева из Тюмени. Бюст пятого размера, пенуреновские голодные впадинки под скулами, пять романов за три года — и скучная самоуверенная речь «правильной девочки». Любила говорить своему бойфренду: «Мы взрослые интеллигентные люди. И пожалуйста, без харчков — ты ведь из Екатеринбурга!» Побольше бы ума этой нимфе, и с ней можно делать историю. Нет, не поняла своей главной прелести, которая заключалась в бесконечной победительности ее молодого, целеустремленного эгоизма. Такой эгоизм дорогого стоит: он ведет к миру и благополучию. К нему хочется присоседиться. Так ни разу и не была откровенной ни с любимыми, ни с самой собой. Проиграла великий бой «за дом и популярность» по самой типичной для таких женщин причине — оказалась слишком доверчивой. Самых самоуверенных красавиц легче всего обмануть: они просто не верят, что их можно не любить.

А вот Виктория Боня — субретка — совсем другое дело. Приехала подростком из Краснокаменска завоевывать Москву, нуждалась, продавала у метро «водоросли, озонирующие комнатную атмосферу». А когда подросла, продавать водоросли уже не понадобилось- уж больно выросла красивой. Влиятельный друг помог начать свой бизнес. На проект Боня приехала на своем джипе, и приехала вот для чего: победить Водонаеву. Не получилось — слишком Боня была опытна, слишком хорошо знала настоящую жизнь, что бы жить игрушечной. Выглядела на проекте нелепо, как десантник с водяным пистолетом.

А вот простушка в «Доме-2» самая что ни на есть настоящая — салехардская деваха из небогатой семьи Настя Дашко, составившая крепкую мещанскую пару с Сэмом Селезневым — чернокожим юношей, выросшим в краснодарском детском доме. Сэм певец порядка и благопристойности, благородный начинающий коммерсант, победитель конкурса «Мистер "Дом-2"». Настя мечтает о детишках, да растить их негде (как говорят в деревнях — рожать некуда); нет у них с Сэмиком своего жилья. Тут, кстати, брезжит одна из разгадок неизменной популярности проекта не только среди зрителей, но и среди участ ников, не устающих приходить на кас тинги: да, хорошо каждый вечер выглядывать из телевизора, но ведь в качестве приза сулят не деньги, а самое заманчивое — дом. Хорошая идея у ТНТ — посулить дом бездомным. Ведь мальчики-девочки едут со всей России, а страна у нас, как известно, большая, но тесная. Простора много, а жить негде.

Ну что ж, добрались мы и до травести. На проекте это амплуа принято обо значать как «девочка-пацанка», и, конечно же, эту роль уже третий год ис полняет знатная старожилка шоу Ольга Николаева по кличке Солнце, заласканная руководством угрюмая девица, внешне отдаленно похожая на певицу Земфиру. Солнышко занимается творчеством — пишет очень средние песни и поет их на гастролях. Прельщает режиссерскую группу способностью к метаморфозам: перекрасила волосы, смягчилась, успокоилась, поверила в свои силы — расцвела. Победила в конкурсе красоты «Дом-2» по итогам зрительского голосования, доказав товаркам, что огонь, мерцающий в сосуде, ценится населением страны куда выше, нежели кувшинные формы некоторых зарвавшихся прелестниц. Николаеву я не жалую — потому что выражение «мое творчество» не сходит у девчонки с языка.

Трагедийная героиня, безусловно, Виктория Карасева — двадцатисемилетняя девица с тяжеловатой красотой провинциальной премьерши. Вот женщина, публично переживающая самую настоящую трагедию: она умеет проигрывать, но совершенно не умеет побеждать. В тот миг, когда ее оставляет возлюбленный, Карасева поистине прекрасна. Она величественна и великодушна, она держит удар, она прощает обидчику от всей души; но в начале отношений Виктория нестерпима. У нее хороший голос, два высших образования, кое-какая вокальная карьера за спиной, незаурядная внешность — и наша героиня обрушивается на влюбленного в нее мужчину всей тяжестью своего величия. Пощечину дать — ничего не стоит; комплименты выслушивает с таким скучающим лицом, с каким Паваротти стоял бы на аплодисментах в костромском оперном театре. Любить вроде бы умеет, а принимать любовь — нет. И главное, искренне не понимает, отчего так происходит, отчего все романы расстраиваются.

Леандром проекта, драматическим героем-любовником, был, разумеется, Май Абрикосов, юноша с мятущейся душой поэта и разумом недоучившегося студента. При этом красив, даровит, несчастен. Из стесненной в средствах семьи, с провинциальным актерским образованием, с жадностью к жизни. Единственный, кто откровенно тяготился навязанной проектом ролью и совершенно не знал, что собой делать.

Да, был на проекте и профессиональный интеллигент, Сергей Палыч. Сергей Палыч все с книжкой да с книжкой, умел восхититься — о нет, вострепетать перед красой очередной девицы, которая могла бы ему достаться, но был выгнан из проекта за алкоголизм. Чем жестоко подставил собственную социальную прослойку.

Перед телезрителями прошла целая галерея буффонов, гаеров, пижонов и хлыщей, пока не утвердился на проекте принципиальный интриган Рустам Солнцев, герой плутовского телевизионного романа.

И наконец, бесконечный интерес вызывает одна из самых ярких пар шоу: Ольга Бузова, сентиментальная блондинка модельной внешности, добросердечная девица, и Роман Третьяков, бунтарь и жадина. Влюбленные зовут друг друга «котенок» и «суслик», дарят друг другу воздушные шарики и мягкие игрушки, рачительнейшим об ра зом копят деньги, написали книгу «Роман с Бузовой», в которой «чистая правда о том, как строится любовь в замкнутом пространстве».

Книга, естественно, разошлась не правдоподобным, буквально китайс ким тиражом.

Повествование начинается так: «В тот день я приехал в Москву с одним маленьким чемоданчиком. В моей жизни наступил новый этап, который не закончился и по сей день, — телепроект «Дом-2». Она зашла, как героиня плаксивого голливудского фильма: белокурые волосы, подобно пружинам, откликались на каждый шаг, на каждое покачивание бедра». Дальше: «После лобного мы с Олей столкнулись в гардеробной и обменялись мнениями по поводу книг Паоло Коэльо. Меня приятно поразило, что она тоже читала его романы. Причем удивило не сходство интересов, а тот факт, что такое красивое создание еще и читает». Отношения усложняются: «В сердцах отдал ей ее плюшевое сердце, фотографии, которые она мне дала».

Правила игры

Я цитирую не для того, чтобы полакомить вас интересной прозой, — книга Романа и Ольги дает сообразить, каковы реальные умонастроения участников проекта. Ради чего, собственно, они присутствуют на нем и какие нечеловеческие муки переживают.

На проекте царит беспросветная несправедливость. Это правда. Вот уже больше года и руководство, и ведущие- блистательная Ксения Собчак и «своя в доску» Ксюша Бородина — даже и не скрывают, что проект живет, так скажем, не по этическим, а по эстетическим законам.

Этическая оценка — это «хорошо» или «плохо»; а эстетическая — «прекрасно» или «ужасно». «Дом-2» не плохой или хороший, он прекрасный и ужасный. Следовательно, это произведение искусства. Как сериал documentary он победил все эти «художественные срезы повседневности», все «Татьянины дни», «Дочки-матери», «Вечные любови» и прочие лирические яички, которые группа «Амедиа» несет со скоростью пасхальной курицы.

Но как выживать на проекте строителям любви, когда все их любовные стратегии разбиваются о позиции «зрелищно» или «не зрелищно», когда эфирное время распределяется между скандалистами, а кроткие влюбленные оказываются без внимания и опоры? Более того, постоянно меняя правила, вводя новых, призванных раздражать и будоражить «периметр» персонажей, отказывая в защите добродетельным старичкам, режиссерская группа держит все население «Дома» в положении довольно униженном. Мало того, что с самого начала проекта участники шоу были поставлены в стесненные условия заведомого безделья, поощряющего всякого молодого балбеса на самые нелепые выкрутасы. По крайней мере, ум наших героев не был занят ничем — зато чрезвычайно были востребованы чувственные стороны натуры. Это неизбежно рождает атмосферу старшего отряда пионерского лагеря, дортуара в институте благородных девиц, кампуса заштатного американского колледжа. То есть и так ссор, интриг, сплетен, обид и потасовок было ничуть не меньше, чем цветов и поцелуев.

А тут еще «новые правила». Униженность внутри «периметра» и «возвышенность», чрезвычайная популярность «на воле» играет с героями шоу дурную шутку. Они предполагали, что борьба будет жестокой, готовы были к конкуренции, но не готовы оказались к многолетнему гнету навязанной роли, к тому, что судья (скажем, Собчак), сам может быть игроком, провокатором и моралистом одновременно. Они, почти актеры, одновременно должны отвечать за действия своих персонажей. Некоторые муторные раз борки на «лобном месте» неприятно напоминают суд над Онегиным в трудовой школе-коммуне имени Третьего интернационала.

У некоторых персонажей горлом идет желудочный сок. Некоторые же закаляются, и в этой пытке многократной рождается клинок булатный. Так, наш Роман, будучи в расстройстве после ссоры с любимой, написал совместно с еще одним участником шоу, Александром Нелидовым, «жесткач»: «Ты пошел на проект тупо ради славы, а оказался игрушкой для людской забавы. То, что было дорого, вывернули наизнанку, оставив взамен дешевую телепрограммку. Твою жизнь разорвали чужие руки для того, чтобы убежать от повседневной скуки. И тебе не собрать ее по крупицам, ты на вершине славы. Но ты никто, тебе нечем гордиться».

Но уже через несколько месяцев, в своей книге, он решительно дает отпор агрессорам: «Они («они» для автора не только соседи по лобному месту, но, очевидно, и ведущие, и режиссеры, которым всякая война дороже мира. — Е. П.) нас возненавидели. Они обвинили нас в неискренности. Они пытаются нас поссорить. Только потому, что мы любим друг друга! Они не могут одержать над нами победу честно, поэтому хитрят и растягивают нас в разные стороны всеми возможными способами. В нашем расставании заинтересованы все. ВОТ ТОЛЬКО ХРЕН ИМ!»

А почему, собственно говоря, бунтарю Роману не уйти с проекта? Это как раз таки можно понять. Три года молодости потрачено на отсидку близ деревни Лешково, и уйти без приза представляется ему невозможным. Так девушка, три года добивающаяся брака с нерешительным молодым че ло веком, не находит в себе сил бросить затею, если даже сам жених ей уже ненавистен.

Кроме того, наши герои свято верят в победительную силу «известности», считают популярность мощным ресурсом, крупным социальным капиталом. Что ж, они правы. Но как недешево достается лелеемая ими слава, как часто оказывается дурной. И вот участники шоу начинают разговаривать друг с другом, как эмигранты на местном сайте, — постоянно доказывая своим собеседникам и себе, что поступили правильно, придя на проект. И в беседах этих, особенно когда обсуждается новичок, прорывается жалобный крик: «Да врет он, что так хорошо жил за периметром, иначе зачем бы пришел?»

А публика любит героев «Дома-2» за их публичные же страдания. За муки полюбила. Русский зритель тайно уверен, что за успех надо платить. А уж человеку простому, «такому же, как все»- особенно.

Потому что так всегда было: если кто «поднимался», выходил из деревенского мира, он на сельской сходке становился на колени и говорил: «Спасибо, что отпускаете».

Какую пьесу играют?

Можно ли научиться строить лю бовь, наблюдая за героями «Дома-2»? Нет, это сериал не про любовь, а про успех, ненависть и надежду. Однако нечто новое в любовных стратегиях можно подметить. Дело в том, что значительное количество романтических неудач на проекте связано с тем, что почти всякая красивая девушка, пришедшая в шоу, подсознательно не считает своего товарища по «Дому-2» ровней себе. Она заслуживает большего! Ее настоящий герой в телешоу бы не пошел. Он поджидает ее возле ворот. Впереди у нее долгая счастливая, особенная жизнь, и свой ресурс популярности можно использовать более умело. Эта она, девица, может пожить жизнью голландского студента с его «отложенной зрелостью», а мужчина должен рвать жизнь зубами.

Всякое новое время рождает новый тип «удачной» любви, гармоничного союза. Шестидесятые годы, теплый полдень века. Жизнь — это большой турпоход самоотверженных интеллигентов, где девушка идет рядом с чуть меньшим рюкзаком. Такое же отношение и к умственному багажу подруги: он тоже чуть меньше. Семья ничего не прибавляет, скорее, отнимает — легкость, так ценимую временем.

Но вот сумерки восьмидесятых — и литература, проговаривающая наиболее распространенный тип любовных отношений, вдруг с некоторым удивлением осознает, что предметом осмысления становится не одинокий герой, а супружеская чета. Чета совместно огораживает приватное, личное прост ранство. Разочарование друг в друге ничто по сравнению с разочарованием в жизни. Они стоят против холодного мира спиной к спине — инь-женер и янь-женер.

Что же нынче? Нынче герой опять одинок. Каждый за себя. И каждый по совокупности личных заслуг получает соответствующего партнера. Как приз, как награду. Если верить культуре телесериала, каждому менеджеру среднего звена положена русоволосая девушка от метра шестидесяти пяти, чаще всего с бюстом от нулевого до третьего размера. А если у девушки, скажем, пятый размер и она блондинка, то девушка эта положена топ-менеджеру.

Ну какая тут может быть любовь к ровеснику, приехавшему из Пензы с одним чемоданчиком? И девочка кри чит удивленному юнцу: «Ты даешь мне негатив, а я хочу позитива!»

Что ж, я тоже хочу позитива. Но смотреть при этом буду «Дом-2». Надежда, разочарование, боль, ревность, страсть, бесконечная глупость, дурацкие разговоры про Коэльо, уверенность в том, что культура ухода за собой заменяет все другие виды культуры, высокомерие, растерянность, первое прикосновение и первая пощечина — все вживую, все бросается с экрана прямо в мою квартиру каждый божий вечер, в двадцать один ноль-ноль по московскому времени. Люблю ли я это увлекательное реалити-шоу? Люблю. А люблю ли я героев «Дома-2»? Увы, нет. Они раздражают меня своей торжествующей молодостью, своей накачанной мышцей желания. Все дело в том, что я знаю тайну, которую не знают они, — жизнь короткая, и ничего особенного в ней не будет. Я жалею их, потому что у них все впереди.

Битва за атриум

«Дом-2»-2

Квартира

В Смоленске — городе древнем, небогатом и консервативном — появилось телевизионное новшество: конкурс семейных пар «Ключ к счастью». Длиться конкурс-проект будет десять месяцев (четыре из которых уже миновали, принеся красочные эфирные плоды) и потому местными газетчиками тотчас был прозван реалити-шоу для взрослых. Еженедельно «самые творческие пары города соревнуются за звание самой неординарной смоленской семьи», ежемесячно подводятся промежуточные итоги (уже выбраны победители в номинациях «кулинарная семья» «строительная семья», «музыкальная семья» и «спортивная семья»), затем стремительная серия полуфиналов, а под Новый год планируется устроить пышное финальное торжество. Венец проекта — вручение победителям ключей от однокомнатной квартиры в новом жилом комплексе.

Семенов Тянь-Шанский (блестящий географ, урбанист конца XIX века) делил губернские и уездные центры на города с душевной бойкостью и города с неподвижной идеей. Так вот Смоленск — скорее с неподвижной идеей. И в последние три месяца эта идея такова: чумазый квартиру получить не может. Простым конкурсантам ключи ни за что не достанутся. Город следит за программой «Ключ к счастью» с немалым скепсисом и сочувственным любопытством. И с интересом, естественно, с бесконечным интересом, потому что Смоленск во многом живет семейным укладом, частной жизнью.

Канал

Ну и зачем ехать в Смоленск за реалити-шоу, когда их и на центральном телевидении предостаточно? Тот же излюбленный мною «Дом-2», помянутый в прошлом номере журнала — еще, так сказать, лира не остыла, струны дрожат. В Москве и денег, и вольностей побольше. Смоленский же конкурс, хотя и может считаться оригинальным по формату, собран из вполне узнаваемых частей: тут и «Кулинарный поединок», и «Угадай мелодию», и «Папа, мама, я — спортивная семья». Для пап — бег в мешках, для мам — бег с коромыслом, для детей — эстафета маленьких черепашек.

Папа «работает гантелей», мама думает, сколько маленьких слов может получиться из большого слова «Мегаполис», — «Мегаполисом» называется финансово-промышленная группа, которая поделилась с каналом призовой квартирой. «Считаем количество жимов и количество слов!» — весело кричит Дмитрий Марков, ведущий конкурса, популярный в Смоленске шоумен. И чуть позже: «У семьи Пузыревых уже десять удачных перебросов воздушного шарика!» Группы поддержки стоят с плакатами «Поможем Пузыревым не сдуваться» и «Россиянин, не пасуй, эсэмэской голосуй!».

Все так, все так, и невольную беглую ухмылку (после советско-викторианской атмосферы зрелища) вызывают титры «Костюм ведущего предоставлен магазином “Искушение”», но главное ведь в другом: смоленское шоу действительно для взрослых. Соревнуются семьи, и семьи зрелые (по условиям конкурса хотя бы одному из детей должно быть от пяти до шестнадцати лет — чтобы маленький ангел мог принять полноценное участие в соревнованиях), конкурсантам в среднем лет по тридцать пять, это вам не группа юнцов, публично переживающих первые трудности пробного сожительства. «Толпу ругали все поэты, хвалили все семейный круг». А с этой точки зрения смоленское шоу в своем роде единственное. Может быть, конкурс и недостаточно продуман, но уж задуман-то он хорошо.

Слоган телеканала «РЕН-ТВ Смоленск», делающего передачу «Ключ к счастью», не без случайной тонкости иллюстрирует интригу меж конкурсом и городом: «Мы любим свою работу и не перестаем удивляться происходящему вокруг». Проект смотрит чуть не весь Смоленск, а участников найти не так и просто: желающих немного.

— Когда 30 декабря мы отдадим победителям ключи, мы изменим массовое городское сознание, — говорит Оксана Лаберко, управляющий директор канала. — Квартира за участие в конкурсе — это нечто абсолютно новое для Смоленска. До этого средства массовой информации дарили призерам электрические чайники.

— Трудно достучаться до города. Не верят, что можно получить квартиру, не отдавая за нее почку, руку, ногу или глаз. — Это уж Марков.

В офисе канала и светло, и бело, и празднично. Команда молодая, трудолюбие совершенно нездешнее. Просто герои журнала «Русский репортер», специализирующегося на поисках продуктивной молодости. Оксана Лаберко, тридцатилетняя красавица, совмещает директорство с ведением еженедельной аналитической передачи. Марков, бывший кавээнщик (по профессии врач-эпидемиолог), работает и на телеканале, и в больнице. К тому же ведет все артистические городские мероприятия, да и влиятельным юбилярам иной раз не отказывает.

— А как она хоть выглядит, эта квартира? — спрашиваю я.

— Сорок шесть квадратных метров, девятый этаж, кирпичная башня, — отвечают мне. — А планировка интересует — коробки на столе поглядите.

На столе стоят макеты «той самой» квартиры — домашнее задание конкурсантов. Чья мечта трогательней? В картонных коробках — перегородки: барби-комната, барби-кухня, барби-кладовка. Обстановка у всех устроена заботливо и с любовью. В одной из коробочек есть даже крохотный торшер, елочный огонек, который светит розовым светом, раздирая сердце праздного наблюдателя.

— Как же вы будете выбирать лучшую семью?

— SMS-голосованием, — говорит Лаберко. — Выбирает-то город, хотя сам в это не верит. Да Бог с ней, с квартирой. Пример нужен, положительный пример. Семья как институт в критическом состоянии. Одиночество вдвоем, типичная семья: жены и мужья не разговаривают годами — не о чем. Мне одна женщина, из проигравшей, кстати, семьи, сказала: «Какое счастье, что мы пришли на проект, — мы начали разговаривать друг с другом! Появилось общее занятие — появилась и тема для разговора: кто, например, речевку придумает…»

— В городе женятся очень рано, — продолжает Лаберко, — первые разводы начинаются в 26–27 лет. А выйти замуж после 27 лет в Смоленске шансов нет. Всех нормальных мужиков уже разобрали, у нас успешных мужчин берут на взлете. К тому же мужчины чаще уезжают, чем женщины, — вы сердитесь на понаехавших, а мы на поуехавших. К чему приводит конкуренция на вторичном брачном рынке? Мужья не видят необходимости щадить самолюбие жен. Во многих семьях моральная обстановка очень тяжелая.

А жены вынуждены терпеть. Вы думаете, в Смоленске много женщин с заработком в полторы или две тысячи долларов? Три-пять тысяч рублей считаются нормальной женской зарплатой. Значит, думает женщина, надо из последних сил сохранять брак.

Своим проектом мы хотим напомнить городу, что благополучные семьи есть и что достичь взаимопонимания не так уж сложно. Вот они стоят перед вами — такие же, как вы, как все мы. Только более открытые, более решительные, более дружные. Во время съемок не притворишься — телевидение разоблачающая штука. Впрочем, недружная пара до нашего офиса просто не дойдет: поругаются по дороге.

— Просветительская у вас программа?

— Вряд ли. Но мы рассчитываем, что наш проект выльется в городское семейное движение. Вы не знаете, что такое семья в небольшом городе, — без нее не проживешь.

Город

О том, что значит семья для небольшого города, я впервые задумалась несколько лет назад, когда прочла один из первых в стране народных романов, опубликованный в районной газете «Красная Слобода» города Краснослободска.

Все началось с объявления в газете: «Пожалуй, нет сейчас книг популярнее любовных романов. Их с удовольствием читают люди самых разных возрастов. Почему бы не написать его всем городом, вместе? Дерзайте, друзья!» Объявление подал журналист Топорков, он же набросал первую главу. Действие, разумеется, происходило в Краснослободске. И роман был написан! Назывался он «Цветет черемуха к похолоданию» и стал в городе чрезвычайно популярен. Городские мужчины, презрительно отзывавшиеся о бабской лабуде, но подозрительно осведомленные о ходе сюжета, говорили мне: «Иной раз забудешь привезти газету с «Черемухой», так баба и убить может…» Главному редактору звонили разъяренные читатели, утверждавшие, что роман «списан с них». Меня потрясло, что город захотел написать именно любовный роман, а еще более потрясло, что совместное создание и чтение его немало способствовали городскому самопознанию.

За день до моего приезда в городе случилась трагедия. В гараже угорели любовники. Краснослободск кипел. Каждая случайная уличная встреча приводила к спору: «Неужели муж ее возьмет?» Я, признаться, не понимала: откуда возьмет? Оказалось, из морга. То есть речь шла о том, будет ли муж хоронить покойницу жену. Муж похоронил. А жену (оба любовника были семейные) пришлось уговаривать. Многие в городе говорили: позвать отца Никодима, пусть обвенчает мертвых. К батюшке, кстати, пошли. Отправилась делегация неразумных. Отец Никодим, разумеется, отказал, однако попался на слабости: сидел и ел кусок мяса. На дворе пост… Батюшка, подавившись, сказал: «Иначе у меня сил не будет службу вести». Моя героиня, одна из школьных учительниц, сочинявших «Черемуху», этой прекрасной литературной деталью не соблазнилась, а все говорила: «Жизнь-то смелее выдумки! А я побоялась образ любовницы укрупнить!» На похороны явился весь город. Старушки шли с лыжными палками — зима была, гололед. Одна бабушка брела, двигая перед собой стул, наваливаясь после каждого шага на его спинку грудью. Но отыскала в себе силы прокричать подруге: «Сгубила мужика Наташка!»

«Ты нас не понимаешь, — сказали мне на прощанье авторы романа, — потому что в Москве любви нет». Вполне возможно. Очевидно, семья в Моск ве значит не совсем то или не всегда то, что семья в Краснослободске или Смоленске. Ролан Барт писал, что большой город использует человека двадцать лет — с его двадцати до сорока, потом же перестает им интересоваться. Но двадцать «полноценных» лет столичный пленник живет, себя не чуя. Любовь для него отдых, семья — витрина трудовых достижений. Ма ленький же город терзает своего верного обывателя только до двадцати лет — пока человек испытывает муки выбора: уехать или остаться. А потом оставшийся становится городом. Любовь для него — самовыражение, семья — смысл. Это Барт, но не то же ли самое происходит и здесь и сейчас? В большом городе, в Москве, легче выбиться в люди и прожить не обремененному семьей человеку, одиночке.

Недавно я обнаружила в сети интереснейший пост на эту тему. Iziskatel: «Я не умею зарабатывать много денег и мало тоже, я середнячок. Но я очень весь из себя, типа люблю прикольные шмотки, тачку хочу классную. И поэтому я не могу жениться. У меня нет денег на прикольную свадьбу, в моей «однушке» просторно одному, а вдвоем, увы, тесно. А мне ведь еще в Италию надо съездить и еще куда-то там. И никакая любовь не перевесит этих расчетов. У меня в спинной мозг вшита мегаполисная жизненная программа. Вернее, подмегаполисная, ведь я же мытищинец, замкадыш. А так как я замкадыш, мегаполисная программа некачественная и сбоит, глючит, и иногда меня тянет плеваться от всей этой жизни ради денег, тянет куда-то в леса, в степи, про которые я ни хрена не знаю, которых я не видел».

В еловых темных лесах или в желтых голых степях, не виденных нашим замкадышем, стоит маленький город.

А в маленьком городе одиночка не выживет. Точнее, не приживется. Почти чужак, он не укоренен, не вписан в структуру города. Неженатый юнец, незамужняя девушка не принимаются городом всерьез как не прошедшие инициацию.

Что делать с человеком, которому неведомы розановские «милые тревоги хозяйства, весь дом и то бесконечное понятие, которое содержится в слове “дом”»?

Семья

Участники проекта «Ключ к счастью» перед кастингом заполняли анкеты. Мария Федотова на вопрос «Самое счастливое событие вашей жизни?» ответила: рождение ребенка. Ее муж Юрий написал: женитьба. Так отвечали подавляющее большинство пар.

Узнать конкурсантов семейного проекта «Ключ к счастью» столь же основательно, как, скажем, участников «Дома-2», увы, невозможно: мы видим их сбивающими табуретки, поющими песни, ставящими палатку, нам доступен короткий видеорассказ о семейном укладе той или иной пары; может быть, мы еще узнаем, как они познакомились или когда поженились. Это все. Характер пытаешься угадать по мелочам — вот мама во время маленькой конкурсной неудачи задавленно цыкнула на ребенка, вот папа с тайным раздражением пнул ногой кирпич и тотчас оглянулся в сторону камеры.

У Елены Хабаровой из города Сафоново (Смоленская область) хорошо поставленный голос, поэтому она любит петь караоке. Чему ж тут удивляться — Елена закончила музыкальное училище в Фергане, сейчас работает преподавателем в сафоновской детской школе искусств. Самым счастливым событием в своей жизни она назвала скорее не событие, а впечатление, состояние. Первый совместный отпуск: Одесса, море, катер, закат. Старшего сына они с мужем назвали Елисей, увидев в этом имени сочетание собственных имен — Елена и Сергей. Можно предположить, что супругов Хабаровых с их семилетним семейным стажем связывают более лирические узы, чем соперников с пятнадцатилетним опытом супружества.

Мария Федотова на вопрос «Что такое идеальный брак?» ответила: «Примерно то же самое, что коммунизм и горизонт». Несложно сделать вывод, что Мария далеко не глупа.

Хабаровы живут на съемной квартире, им только что отказали в предоставлении льготной ссуды по программе «Молодая семья», — очевидно, главный приз имеет для них огромное значение. А семья Пузыревых живет в собственной трехкомнатной квартире, и участвуют они в конкурсе потому, что Станислав Пузырев, старший помощник капитана парохода «Профессор Воскресенский», с детства мечтал попасть на программу «Мама, папа, я — спортивная семья». Правда, Оксана Пузырева не против переехать в другой район — уж очень в их доме грязный подъезд.

«Стасик собирал жильцов, предлагал: давайте покрасим подъезд, — рассказывает Оксана. — Он же моряк, он же не может спокойно смотреть на такую грязь! А ему отвечают: крась, мы переступим». Марии Федотовой квартира очень бы не помешала, но все же цель ее участия в проекте иная: она хотела бы привлечь внимание публики к работам своего мужа, художника-керамиста.

Перед нами совершенно разные люди, которых, по версии канала «РЕН-ТВ Смоленск», объединяет принадлежность к семейной элите города. Ну и что у элиты со смыслами? Единодушие. Смысл брака в детях, смысл жизни в семье, а ценность брачного союза во взаимной поддержке.

Есть ли еще что-то общее?

Да, кое-что обнаружилось. Во всех семьях явственно ощущается культ силы — не мужской силы, а силы воли. И этим качеством чаще всего обладает женщина. Силу нельзя не уважать: ее природа меньше изучена, нежели природа слабости. Слабость берется как бы извне — из желания, алчбы, гедонизма, жажды жизни, а сила таинственно рас тет изнутри — из самоограничения.

И если семья — единственная удобная форма жизнеустройства, особенно ценимая женщинами (имеющими меньшую, нежели мужчины, цену на вторичном брачном рынке), то залог сохранения семьи — отказ от слабостей. Любовь сначала созидает, а потом разрушает. Вот я спросила у Маши Федотовой: «А почему в семейном конкурсе ни разу не прозвучало волнующее слово «любовь»? Нет и номинации «про это». Скажем, самая романтическая пара или самая влюбленная пара?» Мария ответила: «А какие, по-твоему, там могли быть конкурсы? И вообще — прекрасное, конечно, обещание: быть вместе в горе и в радости. Но и горе, и радость в предельной концентрации способствуют отчуждению, развалу. Вряд ли может существовать семейная пара, двадцать лет живущая в вихре страсти».

Любовь сделала свою созидающую работу и теперь скорее опасна. Она — желание, слабость. Нужен покой. Не жар, а тепло.

Мне рассказали о смоленской чете, собиравшейся на кастинг проекта. Он и она долго говорили. Спорили. Доспорили Бог знает до чего. Наконец жена воскликнула: «Да ведь ты же меня уже не любишь!» А муж ответил: «Ну и радуйся. Если б я тебя любил, давно б уже развелся!»

Социальная смерть семьи — то, о чем принято говорить, и разговоры однообразны: институт семьи надо спасать! Чувственная же смерть семьи, о которой говорить не принято, как раз позволяет семье сохраниться.

«Жизнь дольше любви, — однажды сказала мне Антонина Коденева, знаменитая в Костроме владелица службы знакомств «Купидон». — У меня клиентки так описывают романтический вечер с мужьями: “Сели в машину, поехали, продуктов на неделю набрали!”»

Соратничество, дружба спасают семью, а любовь губит. Вот простейшая формула женского успеха: нужно учиться дружить.

Что же — еще одно реалити-шоу (на сей раз про взрослых), все тот же бесконечно ценный приз — дом (мир, покой, атриум), и опять этот сериал не про любовь. На сей раз — про страх, одиночество, силу. То есть — про дружбу.

Битва

— Зайдите в любой ресторан вечером, — говорила мне Лаберко, иллюстрируя свой рассказ о женской доле смолянок, — и подсчитайте, сколько в зале дам, а сколько мужчин.

Как же не зайти вечером в ресторан? «Хуторок» — модное в городе место. Беседки вольно стоят в сумеречном палисаднике; среди кустов лукаво спрятаны: гипсовый заяц, тележка с геранями, аквариум с раками, фанерный колодезный сруб, низка лаптей, керамическая жаба, танцплощадка, пылающая бешеными электрическими огнями. Я сижу за столиком с двумя смоленскими дамами — поэтессой и учительницей.

Поэтесса, уходя танцевать, всякий раз спрашивает меня интимным басом:

— Вы не будете скучать, Джейн?

А учительница вздыхает и говорит:

— Опять мужика склеила…

Нужно сказать, смоленские заведения действительно до сих пор используются как места, благоприятствующие знакомству. И если несколько подруг, добродетельных девиц, приходят в ресторан и занимают столик, это в большинстве случаев значит, что они открыты для волнующего приключения. При этом речь не идет о разврате, упаси Господь, — речь идет о чуде, о встрече. В городе давно сложились ритуалы, обслуживающие такого рода практики. На пример, если первым на приступ идет мужчина, он заказывает музыкантам песню «Ах, какая женщина, мне б такую!». А если инициатором знакомства хотела бы стать дама, она идет на танц пол показать себя во время быстрой пляски, а при первых аккордах танца медленного немного задерживается: мол, а где же моя пудреница, не растрясла ли я ее во время огненных па?

Мужчины же между лангетом и пивком благожелательно глядят на красавиц — и, может быть, если их не схватит керамическая жаба, подсядут к девическому столику, предложат шампанского.

Завязывается разговор.

— А чем вы, Саша, занимаетесь по жизни? — томно спрашивает поэтесса.

— Я, это, компьютеры чиню, — отвечает пожилой пугливый Саша.

— А что вы делаете для самореализации?

— Мне этого не надо, — совсем пугается Саша.

— А читали ли вы, Саша, «Лолиту» Набокова?

От «Лолиты» смятенного Сашу спас случай: за соседним столиком подрались две девушки. Подрались молча, тяжело, со злыми слезами — из-за юнца, пришедшего в заведение с одной из подружек, в то время как вторая выследила изменника. Напала из-за кустов, стремительно, ругаясь страшным шепотом — страшным из-за того, что было понятно, насколько ей стыдно и как старательно она пытается сделать свое дело мщения потише, понезаметнее.

Никто почти что ничего и не заметил. Мстительница убежала. А за кустами, на сияющей стороне жизни, на танцплощадке, грянула песня «Ах, какая женщина, мне б такую!». Значит, для кого-то настал чудесный миг знакомства.

Лямка

Туристические компании предлагают развлекательный тур «Бурлаки на Волге»

— Представляешь, мы тащимся по берегу в казенных портках и косоворотках, тянем эти свои лямки, за нами болтается нефтеналивная баржа и все время кренится на бок, аниматор, изображающий купца, только что драматическим тенором отпел «Дубинушку», ухал, как сова в зоосаде, — в общем, сказать, что нам неловко, это ничего не сказать. Мимо, между прочим, прохожие ходят, поглядывают на нас с гримасой счастья на лице. Ну, останавливаемся отдохнуть. И тут же сбоку к нам подскакивает мужик с какой-то справкой в руке и кричит: «Москвичи, а москвичи! Юристы есть?» Мы, можно сказать, опутаны бечевой, с огурцами в руках, стараемся позабыть, что мы и юристы, и автомобилисты, и все такое прочее. А мужик пуще орет: «Что делать, если приобрел индюка, а через два дня произошел его падеж?» Мы уже были готовы к тому, что этот безумец часть шоу, две наши самые активные дамы принялись совещаться, как поостроумнее ответить, да, к счастью, аниматор отогнал мучителя.

Развлекательный тур «Бурлаки на Волге» — модная штучка. И сам по себе, и как часть великого института тимбилдингов. А тимбилдинг (он же ролевой психологический тренинг) стал, в свою очередь, важной частью корпоративной культуры. Отстала от века та компания, которая не вывозит свой коллектив на природу и не предлагает несчастным поиграть в какую-либо интерактивную игру — т. е. не ставит клерков и средний командный состав в самые странные и нелепые положения. В том же Ярославле московским модникам предлагают провести три дня на волжском необитаемом островке без еды (говорят, на третий день характер сотрудников фирмы проявляется особенно ярко), отдать дань двухдневной игре «Новобранец» или «Заключенный».

Турфирма, придумавшая наших «бурлаков», работает более мягко, с явственным этнографическим уклоном, поэтому в ее арсенале совсем уж душегубских игрищ не сыщешь. Только клюквенный сок. Можно отправиться в поход по сусанинским местам («…на второй день происходит захват туристов в заложники польскими шляхтичами вместе с Иваном Сусаниным. Сусанин поведет туристов и поляков по Исуповскому болоту к Валуну, а затем к легендарной Красной сосне, где и падет геройской смертью от клинка польского шляхтича»). Можно, переодевшись в кольчужки, штурмовать крепость («Смутное время на Руси»), а можно вот по бережку пройтись. Но все одно: каждую группу сопровождает психолог, и на начальственный стол ложится доклад о поведении сотрудников и степени их активности во время ролевой игры, долженствующей способствовать сплочению коллектива.

Федор Гордон, сотрудник столичной консалтинговой компании, показал себя образцовым бурлаком. Страдания — падшего индюка, пшенную кашу, а также «заклички шишки» — он перенес мужественно, как воин. Корректная улыбка морщила его уста, но ни разу не сорвалась с них жалоба или божба.

Между тем некоторые его коллеги позволили себе насмешничать над действом, и впоследствии, как заметил Федор, отношение к ним внутри компании несколько изменилось.

Опишем же все подробности этой важной игры. Ранним утром группу подневольных лицедеев привозят на берег великой спокойной реки. Там их встречают лицедеи профессиональные- аниматоры, нанятые изобразить кровососов: купца с подручными. Купец расхаживает по берегу подбоченясь, делает важное выражение лица. Тут же — маленькая нефтеналивная баржа, обшитая досками и украшенная декоративной мачтой. Предполагается, что именно так выглядела расшива.

С шутками и прибаутками происходит торг — купец будто бы нанимает артель на работу. Дальше — важное: распределение бурлацких ролей. Испытуемые должны выбрать шишку (руководителя), подшишечников и косного (бухгалтера). Остальных же следует разделить на кабальных и усердных (в обязанность которых войдет подгонять кабальных). Из всей массы нужно вычленить особенных страстотерпцев, касту неприкасаемых, несчастнейших из несчастных! В настоящей артели бурлаков эта печальная группа составлялась самым естественным образом- в нее входили люди слабосильные: пожилые, опустившиеся донельзя, обнищавшие до последнего. Кабальные не получали денег; работали лишь за еду. Ну а сборище веселых москвичей- ему как разобраться с обидной иерархией? Вот тут иной раз случаются и ссоры — в группу кабальных норовят отрядить дам, участвующих в игре.

Да, что же я забыла — все переодеваются в обноски, предоставленные туроператором. Выпивают казенной медовухи, прилаживают лямки. И — вперед! Пошли, пошли, пошли! Правой ногой шагать, левую подтаскивать.

Что ж я?! Что ж я?! Что Илья, то и я; белый пудель шаговит, шаговит, черный пудель шаговит, шаговит, дубинушка, ухнем! Это купец выкликает заклички. Баржа легкая, пустая, а все ж не водный велосипед, ноги проваливаются в песок, девицы кряхтят, поправляя лямки, пригородные прохожие провожают страдальцев добрыми улыбками, а иная старушка и огурцом поделится- поднесет бурлакам угощение.

Купец обыкновенно бывает прекрасен. Гордоновской компании достался актер актерыч, весельчак и каламбурист. Гулким эхом раздавалось по-над простором: «А ну как в лобстер дам!»;

«А вечером — ликеро-смазочные вещества!»; «Вы еще молодцы молодецкие, а в прошлой артели была одна пушечная колбаса!»

Хорошо!

Потом — посвящение в бурлаки, обсыпание солью, поедание пшенной каши. Каша — одно из испытаний, продолжение мученичества. Зато вечером, в синем сумраке, на пологом берегу будет водочка, солянка, чай с блинами, живая музыка. Гитарист ударит по струнам, урежет «А мохнатый шмель на душистый хмель», дамы пойдут поводить плечами, вскакивать, бросятся в пляс, потом полезут купаться.

Еще один московский коллектив перетерпит познавательный тур и познает себя.

— Я надеялся, — говорит Федор, — что во время хождения в бечеве меня посетит важное переживание. Я думал — река, тяжесть, монотонная ходьба, можно идти и думать. Хотел в самом деле почувствовать себя бурлаком, человеком, раздавленным обстоятельствами, но находящим в себе физические силы идти. Ну, вы понимаете. Но думал я только о том, что прохожие над нами смеются, и о том, что напишет обо мне психолог.

То есть оставался московским мажором.

Милый, самокритичный Федор! Ему удалось больше, чем кажется. Он оставался московским мажором, раздавленным обстоятельствами.

Предводительница

Новые дворяне. Очерк нравов

I.

Я чувствовала, что мне должно повезти. Всякое усердие бывает вознаграждено, а я усердно искала своего героя: губернского или уездного предводителя дворянства, который не считал бы себя обязанным играть роль самую поэтическую и возвышенную. Я мечтала найти простого и доброго предводителя, ретрограда, отставного офицера. Его повседневная жизнь, его обед, его гостиная, его передняя, дружеский круг, семья — может ли быть что-либо интереснее этих подробностей? В каждом новом городе первым делом я отправлялась в дворянское собрание. И с каким количеством величественных людей мне довелось по знакомиться под сенью тверских, воронежских, тобольских, челябинских генеалогических древ! Величавый человек с выражением лица, которое имеет смысл передавать по наследству вместо имущества, — вот образ нового предводителя дворянства. И дамы (в провинции много дам-предводительниц) потрясали необыкновенной духовностью. Постепенно я стала понимать, насколько одинок провинциальный предводитель. На юру стоит он, исполненный благородства, и всякий-то пройдет и усмехнется. Без величавой позы, пожалуй, и не справиться с миссией реставрации благородного сословия.

Тут, видите ли, вот в чем дело. Столичное — верховное — Дворянское собрание славно близостью к Российскому Императорскому Дому. Дом этот согрет ласковым испанским солнцем, живут в нем Великая Княгиня Леонида Георгиевна, Великая Княгиня Мария Владимировна и наследник Георгий — двадцатипятилетний молодой человек, красивый сытой южной красотой, в России побывавший всего несколько раз. Какие прекрасные пишутся там указы: «Мы… в XIV лето восприятия Нами прав и обязанностей Августейших Предков Наших — Императоров Всероссийских…» Фамилия личного секретаря императорской семьи — Закатов. Уютно, покойно, по-европейски основательно. Такова же и атмосфера РДС. Российское дворянское собрание со своими заграничными гостями, высокими знакомствами, трепетными отношениями с Русской православной церковью (и чуть менее трепетными — с московской мэрией: особняк на Кропоткинской все же не получили, он достался музею им. Пушкина) задает региональным отделениям тон полусветский, получиновный. Одно молодежное дворянское движение, организацией которого заняты сейчас в Москве, дорогого стоит.

В провинции же тон этот выдержать сложно: предводитель дворянства редко где входит в правящую губернскую элиту, а на блестящую светскую жизнь обыкновенно у собрания не хватает денег — так что приходится довольствоваться геральдическими изысканиями и просветительской работой. И главное-то, главное — к дворянству в провинции относятся с обычной насмешливостью. Вот Нина Бахметева, предводительница вологодского дворянства, в интервью местному тележурналисту рассказывает печальную историю: «На первых съездах РДС делегаты открывали собрание минутой молчания — в память о предводителях и вице-предводителях дворянства, безвременно умерших от сердечных приступов». Недогадливый журналист: «Что, такой возрастной рубеж?»- «Нет, — скорбно отвечает Бахметева, — не только возраст. Насмешки и публичные шутки со стороны СМИ! Многие дворяне оказались к этому не готовы…»

Нина Александровна относится к тому типу дворянских активисток, которые сама высота, сама поэзия. Хрупкая блондинка Бахметева фотографируется в декольтированных туалетах или мехах, ведет кружок дворянского этикета, написала «программу воспитания национальной элиты, гармонично развитой личности, духовно-нравственного образа Третьего Тысячелетия», рассорилась с половиной города. На своем сайте пишет о себе в третьем лице (особенности графики сохранены): «Беседуя накануне Пасхи со старшеклассниками 8 «а», 9 «б» классов вологодской общеобразовательной школы № 15 выяснилось, что о таком понятии, как «имянины» учащиеся даже не слышали, а после пояснений, выяснилось, что только единицы знают День своего Ангела. На вопрос: «Как проходит этот день в Вашей семье»? — сопутствовало единодушное молчание. В Пресветлое Христово Воскресение выразил желание зайти в храм только Алексей Аветесян, ученик 9 «б» класса. “Признаться, стало «не по себе», — отметила далее в своем дневнике, который вела много лет, Нина Александровна, — юное поколение очень русского городка, учащиеся так называемой «русской школы»… а «русскости» в них — только предпочтение к языку повседневного общения (в сравнении усилиями на изучение иностранного)… Вспомнилась семья бывших русских эмигрантов, господ Шаболиных из Сан-Франциско, их трепетное отношение к сохранению своей русской индивидуальности. Им, много лет проживающим в гостеприимной Америке, в отличие от классных руководителей вышеназванной школы № 15 города Вологды, известен секрет сохранения своей неповторимости…„»

Ну и будут ли после этого учителя пятнадцатой школы любить столбовую дворянку госпожу Бахметеву? Наша гранд-дама, носительница блестящего русского языка, просто-таки «усаживается в подчеркнутом отдалении и лорнирует дебютанток».

II.

Но, повторюсь, я знала, что однажды мне повезет. Так оно и случилось: ветреным, влажным костромским день ком, когда Волга продувает город, меня познакомили с Галиной Николаевной Масловой, предводительницей кост ромс кого дворянства. Что за интересный человек Галина Николаевна! Так сразу про нее и не расскажешь. Как в «Анне Карениной» Анна говорит Долли: «Ты не поверишь, я как голодный, которому вдруг поставили полный обед, и он не знает, за что взяться. Полный обед — это ты и предстоящие мне разговоры с тобой», — так и я не знаю, какие именно качества Галины Николаевны сервировать первыми. Начну с беглого обзора.

Областные журналисты часто и охотно пишут о губернской предводительнице. Из названий статей складывается история взаимоотношений Масловой с Костромой: «Хранительница традиций», «Берегиня», «Я никогда не кичилась дворянским происхождением», «Фрейлина Великой Княгини Леониды Георгиевны», «Дворянка-кулинар», «Спортсменка, комсомолка, предводитель дворянства». И — несколько неожиданно — «Водные лыжи умчали к счастью». Во первых же строках каждой из статей упомянуто, что Галина Николаевна фигура чрезвычайно колоритная. Она и в самом деле спортсменка, входила в сборную Костромы по лыжам, пулевой стрельбе и биатлону. Участвовала в велогонках и соревнованиях по народной гребле. Высшего образования у Галины Николаевны нет, но она окончила школу тренеров и много лет вела группу здоровья на заводе «Мотордеталь». Умеет водить машину и моторную лодку; также умеет косить и доить, вяжет, шьет, вышивает, рисует, фотографирует, выделывает шкурки. С мужем, известным в области спортсменом, рабочим-литейщиком, живет в благополучном браке без малого сорок лет. У супругов пятеро детей. Она знаток костромских лесов и бесплатно (что подчеркивается) водит по грибным и ягодным местам группы городских пенсионеров. Печет гигантские фигурные торты- и на заказ, для заработка, и в подарок, к важным городским юбилеям, и на радость каждому именитому гостю Костромы. Вдовствующей Великой Княгине Леониде Георгиевне, которая действительно пожаловала ей фрейлинский шифр за особые заслуги перед Российским Императорским Домом, испекла исполинское сооружение «Корона монархов». К приезду Алексия II сделала торт в форме главного собора костромского кремля. Трудно вам описать прелесть этого торта. В звоннице бисквитной колокольни Галина Николаевна уместила маленькие колокольчики: такие обычно прикалывают к одежде старшеклассников в день последнего звонка. К язычкам колокольчиков привязала ниточки — и можно было дернуть за ниточку и извлечь немелодичный, но трогательный звук. А на заказ Галина Николаевна пекла и торт с весами Фемиды (чашки качались на веревочках; чудесное изделие предназначалось вдове прокурора), и бисквитные корабли, и песочные самолеты, и сдобные пожарные машины. Было — для предсвадебного мальчишника — создано и изделие повышенной шаловливости. В виде (как скромно говорит Галина Николаевна) фаллического символа.

Общаться с нашим братом журналистом Галина Николаевна очень даже умеет: пара-тройка рецептов, несколько семейных анекдотов, история встречи с Великой Княгиней на пароходе в день празднования 380-летия династии Романовых — и вот уже собрана симпатичная фактура. «Мой прапрадед Александр Николаевич Григоров, — с быстрой улыбкой говорит Галина Николаевна, — писал исторические романы, а по просьбе своего приятеля драматурга Островского собирал житейские костромские истории. В семье остались некоторые из записанных им словечек и сценок. Например, купчиха бранит дитятю и говорит: «Сукин ты сын!» А тот отвечает: «Сами вы, матушка, песы!» Любопытно?» Любопытен прежде всего круг интересов Галины Николаевны Масловой — спорт, лес, стряпня, семья и реставрация монархии.

III.

— Древние вокруг земли, ах, какие древние земли! Чего только не пережили. И только за последние сто лет — сперва разрушенные дворянские усадьбы, потом покинутые деревни, теперь заброшенные колхозы. И все эти пласты накладываются друг на друга. Я удивляюсь, как у нас еще привидения по улицам не ходят, — говорит мне Сергей Высоков, коллекционер из города Буя Костромской области.

— Я, — продолжает Высоков, — коллекционирую истории людей. Например, такая. Ушел на финскую войну человек и в сороковом году пропал. Жена его пришла к гадалке, та говорит: жив твой муж. Пятнадцать лет жена приходила каждый год, а гадалка каждый год повторяла: жив, только трудно ему. И что же — вернулся он в конце пятидесятых. Два плена, штрафбат, ГУЛАГ. Он уж только покоя хотел, тихо жил и умер в семьдесят семь лет. А потом и жена умерла. Стали ломать их дом и нашли тайник. Там фуражка была без кокарды и офицерский китель дореволюционной армии. Выяснилось, что люди эти, он и она, были не мужем и женой, а братом и сестрой, детьми белого офицера. Супругами назвались, чтобы не привлекать к себе внимания. Приняли обет социального безбрачия. Дворян очень много у нас в губернии было — как же, колыбель дома Романовых. После революции многие вернулись в свои имения, в деревеньки, в леса, в глушь — спасаться. А глушь-то перестала быть глушью. Ведь что такое укромный уголок? Это местечко, куда власть не заглядывает. А если власть — это народ, а он в потаенных местах как раз самый приметливый, самый жесткий? Страна наизнанку вывернулась. Их, этих дворян, до пятидесятых годов из наших лесов выковыривали. Может, только женщины и спаслись. Вот смотри — встречаю я как-то в деревне мужика. Такой деревенский столп, Псой Псоич, Псой Сысоич. Непьющий комбайнер, это в восьмидесятом-то году! Начинаю с ним разговаривать, чувствую — что-то не то. Дворянин! Матушка его еще жива была, Надежда Пелегау. Опростилась совершенно, только салфетки из газетной бумаги к обеду вырезала.

Выковыривали дворян из этих лесов… Даже если бы не была предводительница Маслова так хороша, все равно ничего пронзительнее истории костромского дворянства и не найдешь в стране. Пропадали «со страшной скоростью тьмы, за которой, как черепаха, даже не пытаясь ее догнать, движется свет» (Георгий Иванов). Мелкопоместные небогатые помещики, флотские, по большей части, офицеры, судьбы самые людоедские. Особенно жалко, что тащили из родных, родовых мест, пригревшихся, сдавшихся. Мичман Яковлев, спасший во время взрыва броненосца «Петропавловск» Великого Князя Кирилла Владимировича (так что трижды, а не дважды уроженцы Костромы спасали российских императоров, ибо Кирилл Владимирович стал впоследствии главой Династии Романовых в изгнании), работал в 1938 году продавцом магазина в Клеванцове — местечке неподалеку от его родового имения. Был арестован и ночью умер в камере НКВД от разрыва сердца. В 1930 году в Костроме арестовали сотню бывших офицеров Костромского Пултуского полка. Все земляки, все родом из пригородных имений. Полковники, капитаны и штабс-капитаны работали в союзе охотников, горкомхозе, управлении зрелищных мероприятий. Некоторые были бухгалтерами. Два офицера служили в газете репортерами. Нашли где спрятаться.

IV.

Семья Масловых живет скромно, но Галина Николаевна любит и умеет принимать гостей. Также Галина Николаевна любит и умеет «помогать людям» и ценит эту черту своего характера. Количество общественных организаций, с которыми активнейшим образом сотрудничает Маслова, с трудом поддается исчислению. У нее, безусловно, есть принципы. Так, она гордится тем, что в «ее» дворянском собрании никто не курит, считая отказ от табакокурения высокой гражданской добродетелью. Более того: зоной, свободной от курения, она объявила свой подъезд, с тех пор ни разу не оскверненный хищной подростковой затяжкой. Между тем квартира у нашей героини в окраинном районе, в пятиэтажке. Весной она сажает деревья вместе с юнцами, которым повезло жить рядом с предводительницей дворянства, а два раза в год эта же гопа делает генеральную уборку подъезда. Отношения с соседями у нее при этом не испорчены. Это ли не доказательство непоколебимой внутренней силы?

Галина Николаевна — моралистка. Однажды она обрушилась с гневной филиппикой на сквернословящих молодых людей, и от расправы ее спас только счастливый случай. Один из гаеров узнал ее и хмуро сказал: «Я тебя помню. Ты мне на свадьбу торт пекла».

Онтологически присущей русскому дворянину чертой Галина Николаевна считает любовь к природе: в лесу она неутомима и азартна, как запойный охотник. Заходит в такие дикие места, в каких можно встретить уже не ежей и белок, а беглых городских чудаков. Раз испугала анахорета, построившего на вершине ели летнюю квартиру и пребывавшего в уверенности, что до первого снега не видать ему ни одного человеческого лица.

Старшему сыну Масловой, Александру, тридцать пять лет, младшему, Андрею, семнадцать. Основой воспитания детей Галина Николаевна сделала спорт с его самоорганизацией и отчасти даже самоотречением. Все дети получились здоровыми и красивыми. Женя работает строителем, Таня парикмахером. Илья закончил факультет физического воспитания местного пединститута. Евгений живет в Москве, ремонтирует и отделывает квартиры. После работы заходит иной раз в дворянское собрание. Однажды сказал журналисту: «С ровесниками мне скучно. Ихние интересы меня не привлекают. На балы я хожу, но все больше смотрю, потому что не умею танцевать как должно. А учиться — времени нет. У меня сейчас срочный заказ на сауну».

А вот Татьяна, единственная дочка, матушкину общественную работу не одобряет. Дворянкой считать себя отказывается, и даже разговоры на эту высокую тему ей неприятны.

— Вы не расстраивайтесь, вы процитируйте ей Алданова, — важно посоветовала я Галине Николаевне.

— А что именно цитировать?

— Нельзя быть бывшим дворянином, как нельзя быть бывшим спаниелем!

Галина Николаевна посмотрела на меня довольно холодно.

V.

А что же духовность? Живет ли Галина Николаевна напряженной духовной жизнью? Правильнее было бы сказать, что она организовывает духовную жизнь. В память о ее деде, блестящем геральдике и краеведе Александре Александровиче Григорове, проходят Григоровские чтения, и устраивает их предводительница Маслова. Ежегодно дворянское собрание Костромы принимает членов международной ассоциации «Лермонтовское наследие» — своим появлением это общество также обязано трудам Александра Александровича. Какой это был замечательный, тонкий, умный человек (кадет, в четырнадцать лет участвовавший в октябрьских событиях 1917 года; беглец, решивший отсидеться в родовой костромской глуши; арестант, проведший в лагерях двадцать лет) и какой же у Галины Николаевны древний, знаменитый род. Через Саймоновых Григоровы-Хомутовы в родстве с Петром I. И сколько в роду фельдмаршалов, генерал-губернаторов, адмиралов, предводителей дворянства…

А Маслову в городе считают простоватой, в университетских кругах у нее прозвище «прекрасная пирожница». Бахметевой они не видали с ее высокой духовностью. Да и что взять с интеллигентов, где им, худородным, понять дворянина. Ведь Галина Николаевна в хозяйственной своей ипостаси, в семейном своем укладе — продолжательница прекрасного дворянского женского типажа: она похожа на матушку Татьяны Лариной. Ездит по работам, солит на зиму грибы, ведет расходы. Строга с молодыми оболтусами — будь ее воля, отправила бы парочку-другую сквернословов в армию, послужить Отечеству; муж не входит в ее затеи, но любит ее сердечно.

А под вечер у Масловых бывают гости- нецеремонные друзья (а бывают и церемонные: не так давно Галина Николаевна принимала молодых немецких дворян, объезжавших Золотое Кольцо на велосипедах, и кормила любопытных бездельников грибными пирогами). Простая, русская семья —

к гостям усердие большое! И никакого вреда никому не будет от брусничной воды, а будет только польза, счастье, праздник, опять по Волге приплывет белый пароход с Великой Княгиней Марией Владимировной и наследником Георгием, солнце будет слепить глаза, и Галина Николаевна подарит Великой Княгине торт. Может быть, он будет таким же, как она уже однажды пекла, — с сахарными елями и домиком, сложенным из бисквитных бревнышек. В домике окошко, открывающаяся и закрывающаяся бисквитная дверь, а из окошка льется милый свет — внутри теплится лампочка от карманного фонарика, которую Галина Николаевна ловко уместила, а потом зажгла, поелозив внутри домика карандашом. Среди елей вьется тропинка. Сюда бы набоковского мальчика, который все мечтал уйти внутрь акварельной картинки над кроватью (темная еловая русская ночь и ведущая вглубь витая дорожка). Уж он бы убежал в дебри торта, под елки в сахарном инее, и в полной мере ощутил бы сладость единения с отечеством.

VI.

— Это вы к нашей фрейдлине приехали? — спросила меня в гостинице любознательная горничная. Оговорка показалась мне чудесной. Фрейд тут, конечно, ни при чем, какой там Фрейд в приложении к невиннейшей Галине Николаевне: горничная смешала дворянское отличие с фамилией известной актрисы. Почему, думала я, актеры так быстро, лет за сто, заняли место аристократии в мировой иерархии элиты? Теперь актеры, а не дворяне владеют душами. Не оттого ли, что природа актерства и природа дворянства в какой-то мере близки: дворянин — это сращение личности и социальной роли. Если чиновник — гражданин по найму, то дворянин — гражданин по роли, и роль эту сейчас некому исполнять.

И когда я читаю, что работники сельхозкооператива «Вперед» в селе Залатино попросили свою землячку актрису Татьяну Агафонову стать председателем колхоза, володеть и княжить, я понимаю, какие смутные соображения витали над деревней Залатино. Крестьяне наняли актрису, как японские деревни нанимали самурая, чтобы защитил от беспросветной тяготы горизонтальной жизни, горизонтальной власти. Чтобы хоть кто-то мог по праву обратиться НАВЕРХ — порадеть за колхозничков, подзанять денег. Чтобы иная, параллельная жизнь и незнакомые, иные цели разбили рутину обычной деревенской жизни, где начальник с работником слишком хорошо знают, чего друг от друга ждать. В общем-то, деревня Залатино испытала нужду в дворянской опеке. И как вообще дворян не хватает именно в деревне, и как они были бы там нужны. Сельский мир абсолютно однороден — люди уходят из деревень, потому что надоели друг другу.

Я не говорила с Галиной Николаевной о возрождении дворянства, потому как полагаю такие разговоры вполне бессмысленными. Полтора миллиона дворян в 1916 году и пятнадцать тысяч в 2007-м — о чем говорить? Зато с тихим удовольствием ознакомилась с воззванием общественной организации «Новосибирское объединение дворян». «Наша организация имеет целью возрождение дворянства. Наше предложение: присвоение дворянского звания всем советским и российским старшим офицерам (полковникам и генералам потомственное, майорам и подполковникам личное), а также личное Героям Советского Союза и России и полным кавалерам Ордена Славы». Вот это прекрасный выход из положения: «Василич, антр ну, как дворянин дворянину- в магазин портвейн завезли!»

Буровая установка позолоч

Разговор по душам о торговле в Москве

Встречаются они редко. Раз, много два раза в год. На нейтральной территории, во время бизнес-ланча. А в начале девяностых, студентами, не могли прожить друг без друга и дня. В те годы, когда телевизоры еще были маленькими, а мобильные телефоны большими, они вместе начинали свое первое дело, и дело это было важное, взрослое — торгово-закупочный кооператив. Сначала их было пятеро, потом трое, наконец они остались вдвоем — и совместно владели элегантнейшим магазином дорогой итальянской мебели. Володя Шульгин и Миша Раппопорт, коммерсанты, которые потеряли всех своих друзей.

А потом и они поссорились. Были даже некоторые обвинения в предательстве, некоторые оскорбительные намеки. Никакого смертоубийства, просто пять интеллигентных мальчиков, блестящих бурсаков, вместе принялись зарабатывать деньги, и все переругались. Вегетарианский вариант «Бригады». И все же Шульгин и Раппопорт встречаются.

У Владимира осталась дорогая итальянская мебель, Михаил открыл магазин дорогой сантехники. Оба преуспели. Шульгин от магазина уже несколько устал, а Михаил — энтузиаст, торговля его увлекает. Он вообще способен увлекаться — пишет, например, фантастические романы. Поэтому производит впечатление человека, мыслящего бескорыстно, что редкость для людей его рода занятий, которые обыкновенно думают о предельно конкретном и за большие деньги.

Вот сидят они на веранде ресторации, приличествующей их положению, на крыше небольшого особнячка в самом сердце Москвы. Торговый город Москва! Москва-товарная. И днем и ночью желтым светом горят магазинные окна. Шульгин и Раппопорт сидят за белым столиком, на донышках безразмерных плутократических бокалов неподвижны лужицы коньяка; и навек они объединены общей тайной. Они знают, что живут в богатом, веселом, некрасивом, ломящемся от товаров городе, в котором невыгодно эти товары продавать и невыгодно их покупать.

Михаил с неудовольствием смотрит в свой бокал: слишком много коньяка по стенкам размазалось. У Владимира на прошлой неделе был праздник — день рождения. Надо, значит, отметить.

Раппопорт: Ну, с прошедшим. Чего тебе в магазине подарили? Архаровцы-то твои?

Шульгин: Ручку. Как обычно, начали звонить жене: мол-де, что подарить человеку, у которого все есть… Ленка в очередной раз разозлилась — причем на меня. «Почему, — говорит, — если у тебя все есть, я об этом ничего не знаю?» Потом присмотрели в магазине пресс-папье «Буровая установка позолоч.». Опять звонили, советовались.

— Зачем тебе «Буровая установка позолоч.»? Это ж этим, пиратам Каспийского моря. Или тем, у кого сторожевые северные олени по дачным участкам бегают.

— Во-во. Ленка решила, что сотруднички мои издеваются.

— Они у тебя без чувства юмора.

— Деньги и чувство юмора несовместимы.

— Слушай, а хорошо было бы открыть магазин «Для тех, у кого все есть». Так и назвать. Фасад отделать темным, благородных кровей мрамором; дверь — дубовую, с ручкой от «Брикар», тысяч за шесть евро…

— И что бы ты там продавал?

— Ничего! В том-то и дело. Это был бы очень красивый, совершенно пустой магазин.

— Ну-ну. А чего ты еще придумал? Ты ж без мыслей об идеальном храме торговли не живешь.

— Я «Ночной магазин» придумал. Чтоб он работал только по ночам, и там продавались вещи, которые ночью надобятся.

— Водка?

— Водка тоже. И еще вечерние платья, шмотки для ночных клубов, белье, пижамы, кровати, ночники, книжки, сигареты, телевизоры на потолок, чайники на спиртовках, всякая такая еда, за которой ночью в холодильник лезут. Набор молодого фраера для гламурного романтического свидания. Девичий набор «Внезапность» — в изящной сумочке. Главное, все самого лучшего качества. Очень дорого. И ночные книжные презентации устраивать. Премия от «Ночного магазина» за самую успокаивающую и самую возбуждающую книгу года. Нравится?

— Только в качестве утопии.

— Нет, почему, я уж своего менеджера послал инспектировать ночную торговлю. Он у меня провел ночь в «Крокус Cити», в гипермаркете «Твой дом». Я ему велел: ходи всю ночь, проникайся атмосферой. Он мне такой забавный отчет принес: «Ночь — время обладания. Эманация пустого магазина, полного красивых вещей, способствует выражению эмоций в виде покупок».

— Зачем же ты эдакого дурака держишь?

— Он не дурак, у него жизнь была тяжелая. Он в рекламной фирме работал, придумывал вопросы для фокус-групп. Ну, типа «Если бы «сникерс» был мужчиной, каким бы он был мужчиной?». Потом начал работать у меня продавцом-консультантом. Я его как приметил: он лучше всех самые дорогие ванны продавал. Он таким низким голосом говорил «Эта удивительная ванна на ножках, на львиных лапках…», что даже мне начинало казаться, что сейчас эта ванна будет красться за мной по всему магазину на своих лапках. Ну, перевел его в аналитический отдел. Поэт!

— Слушай, ты меня заинтересовал: а каким мужчиной был бы «сникерс»?

— Не знаю. Сладким. Липким. Навязчивым.

— То есть жиголо? Тогда получается, что «сникерсы» должны были бы покупать в основном женщины. А покупают мужчины — так фокус-группы показывают.

— С твоим опытом и покупаться на эту лабуду?

— А ты с твоим опытом? Весь в мечтах. Вот отчего ты не расширяешься — хотя бы с тем ассортиментом и той клиентской базой, что уже имеешь? Отчего не откроешь еще два, три магазина?

— Клиентская база у меня ровно на один магазин. Ты же знаешь, вещи нашей ценовой категории продаются только на личных контактах. Моя реклама — это молва, добрый отзыв, терка по vertuфону, смокинговое радио. И потом: я не расширяюсь ровно оттого же, отчего и ты. Вовремя не подсуетился, не купил помещения под магазины, пока еще по деньгам были. А аренда в Москве — это маленькая смерть.

— Да. Ты знаешь, я недавно думал, что бы я сделал по-другому, если бы мог вернуться на десять лет назад. Чего я не предугадал совершенно — клондайкового роста цен на недвижимость. И того, что местные ребята так быстро научатся делать хорошую отечественную мебель.

— Неужто хороша?

— По дизайну — еще нет. А технологически очень даже неплоха.

— То есть ты не предугадал самое плохое и самое хорошее. Логично. А ты, кстати, не боишься, что в торговлишке кризис случится? По моим ощущениям, уже давно пора.

— Нет, не боюсь. Мебель всегда покупать будут. Я девяносто восьмого года и не заметил. Продажи почти не снизились.

— Да? Я-то в девяносто восьмом еще магазин не открыл. Странны мне твои слова. Помнишь Аль-Обайди (он еще первым в Москве начал торговать «харлеями»)? Он мне рассказывал, что с августа девяносто восьмого по август девяносто девятого не продал ни одного мотоцикла. За целый год — ни колесика. Причем у него машины по двадцать тысяч долларов стояли, а у тебя иные гарнитурчики и кухоньки по пятьдесят, а то и семьдесят тысяч евро идут.

— Тогда евро еще не было.

— Какая разница? Не бесплатно же тебе Cappellini свою мебель отдавал. Может быть, объяснение в том, что мебель — это дом, а в доме можно спрятаться? А мотоцикл — антидом. Это побег.

— Ну, убежать-то ведь многие хотели. Но Harley Davidson — не побег, а каникулы.

— Погоди, все равно получается ерунда. Тогда получается, что в кризисные годы люди должны с охотой жениться, а в спокойные — заводить любовниц. А я всегда думал, что наоборот.

— Мне говорили, что во время кризиса увеличились продажи только в одной области — в ювелирной. Старая идея: драгоценности — переносное богатство. Между тем всякий разумный человек, хоть раз в жизни купивший дизайнерское кольцо, знает, что продать в России он его не сможет. А на Западе — за полцены. Генетическая память: золото, бриллианты, сокровища. Природа страха…

— Слушай, ну ты зануда.

— А ты паникер. Какой может быть кризис торговли? Вот смотри, остановилась торговля недвижимостью. Цены стоят с осени прошлого года. В результате — избыток экспонированных квартир; никто ничего не покупает по той парадоксальной причине, что никто ничего не может продать. И что мы видим? Мы видим запрет на точечную застройку в Москве, который выгоден кому? Продавцам уже точечно построенного жилья. Государство нас не бросит. Ты чего боишься — перепроизводства дорогих вещей?

— Я боюсь перепроизводства таких, как ты, умников, которые дорогими вещами торгуют. Ну, как доброе государство забудет помочь маленьким торговцам? Мы же, по сути, маленькие.

— Ну, по сравнению с «Крокус Cити». А ты ведь, дружок, ненавидишь гипермаркеты, я знаю.

— Знаешь? А вот знаешь ли ты, что в Австралии в пятидесятые годы случилось первое гуманитарное восстание зеленых — они пожалели овец, которым во время стрижки причиняются немалые страдания? Фермеры знаешь как им отвечали? «Никто не ценит того, чего слишком много. У нас много овец, мы их не жалеем. У вас, в городах, много людей. Вы их не жалеете». В гипермаркетах слишком много покупателей. Чего их жалеть?.. У нас в России нет культуры расставания — вот что я думаю. Ни с чем. Ни с женой, ни с работой, ни с родиной, в конце концов. А магазин — важнейшая часть культуры расставания. Там покупатель расстается с деньгами, а продавец с товаром. Люди меняются тем, что у них есть, и поэтизацией этого простого действия занята половина населения Земли. Все радуются. А у нас акт продажи и покупки рождает чаще всего только одну эмоцию — глухого взаимного недоверия. Если продавец слишком радостно расстается с товаром, покупатель чувствует себя нае*анным, а если покупатель слишком уж доволен, продавцу кажется, что происходит что-то не то.

— Ну и кто из нас зануда?

— Погоди, есть один гипермаркет, который я люблю. Это провинциальная «Километровочка». Там на территории торгового центра расположены часовня, зубоврачебный кабинет, «поболтай»-комната и комнаты отдыха. Причем с кроватями. Умаялся дорогой покупатель, ходил-ходил, ножки устали — пожалуйте полежать.

— А разврат? Девочки на эти комнаты не набежали?

— Торговля — это вообще разврат. Владелец «Километровочки» молодой совсем парень, еще только начинает, весь в долгах, в кредитах, энергии через край, аж подпрыгивает на ходу. Правду говорят: «Пока голодный, не скучно».

— Кстати насчет голода. Вот что в Москве действительно из рук вон скверно, это торговля продуктами «для богатых». В любой немецкой деревне в обыкновенном продуктовом магазине еда раз в десять лучше, чем в пафосном московском бутике.

— Ох, не говори. Это же издевательство над людьми — между прочим, социально близкими. Когда я брожу с тележкой по магазину «для чистой публики», меня не покидает ощущение, что владельцы подсматривают за нами, покупателями, и тихо, но заразительно смеются. Слушай, я понял, кто они, — они мародеры. Стоит на полке, например, австралийское подсолнечное мас ло за бешеные деньги. Это находится за пределами экономической и человеческой выгоды. Зачем, для чего? С точки зрения логики объяснение может быть только одно: шел по ночной Москве какой-то несчастный австралиец с бутылкой масла, они на него напали, масло отняли и выставили на продажу. Красные кормовые бананы отняли у слонов. Рыба на вес золота лежит во льду. Черт знает сколько времени лежит, черт знает откуда привезена. Я и названий таких не слышал, а уж сиживал за столом, не беспокойся, сиживал.

— У пингвинов отняли?

— Не, это результат пиратского нападения. Захватили шхуну бедных индонезийских рыбаков, скоммерсантили улов, сами не разобрались, чего отобрали. Потому что совершенно невозможно себе представить, чтобы взрослые нормальные люди на бизнес-совещании, обсуждая ассортимент своего магазина, сказали друг другу: «Все у нас в продаже есть, а пучеглазой глубоководной зае*атки нету! Давайте срочно закупим зае*атку по цене двести евро за килограмм и обрадуем наконец наших постоянных покупателей!»

— А помнишь лобстера Борьку?

— Постой, я еще не договорил.

— Я же в тему… Помнишь, в начале девяностых мы ходили в один ресторан, ну, знаменитый еще тогда?

— Не помню.

— Как же, про лобстера Борьку писали даже потом, настолько он стал знаменитый. В общем, всякий раз, только клиент заказывал лобстера, появлялся метрдотель с живым лобстером на подносе и спрашивал: как вам такой? Нравится? Можно приступать к тепловой обработке? А потом все узнали, что у них этот лобстер живет в аквариуме на кухне, зовут его Борька, и никто его не варит. Он там вообще всеобщий любимец. Его только носят показывать, а готовят замороженных лобстеров, из коробочки.

— А вот мы с тобой люди добросовестные.

— Я-то уж точно. Да не смотри на меня так — это у меня (как ты говорил?) акт глухого взаимного недоверия. Но если серьезно, у нас выхода нет: мы же не можем взять у многих понемногу, мы должны брать у немногих помногу. Значит, и контроль значительно жестче.

— А кстати, в торговле ведь нет равенства. Торговец не может работать, не покидая свой социальный круг. Покупатель либо беднее тебя, либо богаче. Значит, ты в любом случае имеешь дело с не знакомым тебе мировоззрением.

— Ну, я своим покупателям уже ровня. Почти.

— Ой ли? Даже если так, не могу тебя обрадовать: это очень плохо.

— Отчего?

— Драйв пропадает. Азарт. С равным нелюбопытно. Его ничто не удивляет, тебя ничто не удивляет. Торговля обретает привкус супружеского секса: «Ну, давай, что ли?»

— Ну, давай, что ли, Миша, выпьем наконец. Тост всегдашний: за тех, кого уже рядом нет.

— Степанцов так с тобой и не разговаривает?

— Ты же знаешь, что нет. И с тобой, кстати, тоже. И Федюня. И Слива.

— А ты знаешь, чем они сейчас занимаются?

— Не интересовался.

— И все-таки лучше так. Мне тут недавно рассказали леденящую душу ис торию про поколение английских сирот.

— Что это такое?

— Первые русские дети, которых разбогатевшие родители посылали учиться в Англию. Этим занималась тогда всего одна компания. И вот эта повзрослевшая компания подсчитала, что девяносто процентов всех повзрослевших детей, которые уезжали с1991-го по 1995 год, остались за границей оттого, что стали сиротами. Некоторые еще в совершенно ребяческом возрасте. Родители не столько отправляли их учиться, сколько прятали. Детей спрятали, а сами — увы.

— Черт, действительно неприятная история. Вот что я тебе по этому поводу скажу: оттого я и ненавижу менеджеров.

— Они тут при чем? Кстати, я и не знал-то, что ты ненавидеть умеешь.

— Умею. И они очень при чем. Мои менеджеры меня, разумеется, устраивают, но только по принципу «евреев терпеть не могу, а Соломона Абрамыча люблю». Чудовищно раздражает меня manager-культура, вся эта философия «дорогого наемного работника», главный смысл которой в том, что люди хотят получать большие деньги без всякого риска. Ведь каждый же работоспособный управленец считает себя ровней владельцу и даже выше — и по уму (ну-ну), и по образованию. А разницы не помнит: в случае чего он только рабочее место потеряет, а у нас собственная задница на кону стоит.

— Эк тебя разобрало. Не все коту творог, пора и жопой об порог. Но понять можно. Я тут недавно захожу к рекламщикам моим в кабинет, а у них на стене новый лозунг: «Мечта каждого хорошего менеджера — заработать миллион и уехать на Гоа». Я говорю: «Ребят, снимите это, пожалуйста». Они: «А почему, Михаил Львович, — вы думаете, мысль о Гоа расслабляет? Она нас подстегивает на совместные трудовые подвиги, бла-бла-бла-бла!» А я им: «Не, все проще. Оттого, что на Гоа вы уедете с моим миллионом». А насчет задницы я давно выводы сделал: подготовиться к риску невозможно. Ты ждешь одного, а треснет тебя с противоположной стороны. Ах, какая прелестная байка у меня есть по этому поводу: лет пять тому назад Дарвиновскую премию (ту, что присуждают за самую бессмысленную смерть) отдали погибшему аквалангисту. Представь себе: горят флоридские леса, и вот на отвоеванном у огня месте находят полуобгоревший труп аквалангиста. С маской. В костюме. Со всеми делами.

— А как он туда попал?

— Его вместе с водой зачерпнул пожарный вертолет. Они ж воду как набирают: просто зависают над океаном и зачерпывают такой специальной емкостью с откидывающимся дном.

— Твою мать!

— Ага. Представляешь, ведь подводное плаванье — рискованное дело. Человек готовился к риску, был во всеоружии, так сказать.

— Да, не повезло пацану.

— Вот так и про нас скажут. Хотя риск и риски, согласись, — большая человеческая разница.

— Мне пора в магазин.

— Тянет? Соскучился? Я давно говорил, что современный магазин — часть индустрии развлечений.

— До свиданья?

— Пока-пока. Да, а ты знаешь, что один из владельцев Колпинского пищевого комбината ушел в монастырь?

— К чему ты это?

— Да так… Показательно. Раньше великие князья уходили…

Теперь они увидятся не скоро. Шульгин всякий раз после этих встреч испытывает некоторую неловкость: на отвлеченные темы он разговаривает только с клиентами. Часть работы — личные контакты. Человек он очень и очень сообразительный (про него однажды написали: «…с той свирепой скоростью соображения, которая отличает успешного человека от неуспешного»), но давно отказался от привычки полировать ум бесплодной беседой. Говорит, что уже двадцать лет аполитичен; что перестал рассуждать о политике приблизительно в то же время, когда перестал рассуждать о смысле жизни. А именно — еще в студенчестве. Вот о смысле деятельности он говорит. Признает, например, что удачно выбрал сферу приложения сил и трудов: торговля очень дорогим для небольшого круга. Удачно для себя — потому что многое изменилось с начала девяностых годов, и сейчас типичный московский владелец крупного ритейлинга — это очень энергичный и очень невдумчивый человек, прошедший жесткую практическую школу или выросший из управленца, знающий все тонкости именно русской торговли назубок, соединяющий в себе величавость царедворца со сноровкой камердинера — что необходимо для успешного улаживания проблем «наверху».

Ну а Раппопорт — вообще торговец не очень типичный. Говорит притчами. Например, спрашиваешь его: «А если бы вы вернулись на пятнадцать лет назад, занялись бы торговлей?» А он отвечает: «Недавно прочел поучительное: пошел немолодой волжанин на рыбалку. Попалась ему на крючок огромная щука. Тянул он ее, тянул, да не вытянул — сорвалась. Так расстроился, что сердце схватило. И пожалуйста — инфаркт, больница. Долго лечился. А как выписываться стал, доктор ему говорит: «Вы уж, голубчик, поберегите себя. Ничего стрессоопасного. Сон, прогулки, покой. Сходите в лес, съездите на рыбалочку».

Так что не поедет Раппопорт на рыбалочку, как и Шульгин не вернется в начало девяностых. И не будет, конечно, никакого «Ночного магазина» — время таких магазинов безвозвратно не пришло. Такого рода прекрасные проекты — часть «прошлого будущего», которое могло бы сбыться, да жизнь пошла другим путем. Параллельным. Да ведь и Шульгин с Раппопортом — часть прошлого будущего. Когда-то главные удачники своего поколения, они не сумели предугадать ни самое плохое, ни самое хорошее. Теперь им в затылок дышат новые удачники — свежие, бодрые, бесконечно чужие. И весь год, тщательно скрывая нетерпение, они будут ждать новой встречи друг с другом, очередного бизнес-ланча.

Исход из брака

Семья будущего

I.

На трассе Пермь-Березникиесть Дерево дальнобойщиков. Это высокий старый кедр, сплошь обмотанный и обвязанный лентами, тряпочками, платками и полотенцами; алтарь, оберег, колодец желаний. Проехать мимо кедра, не поклонившись ему жертвенным бантиком, не позволит себе ни один дальнобойщик. Ходят к чудесному дереву и жительницы ближайшего села Никулино — как-то само собою получилось, что округа приспособила придорожного друида и к своим нуждам. Если водителю тряпица на ветке сулит удачный рейс, то женщине, хозяйке она, по новейшим местным поверьям, обещает мир и достаток в доме.

Шляясь экскурсанткой вокруг кедра, я подслушала разговор двух никулинских домохозяек — они пришли прибрать деревце и снимали с веток самые истлевшие и, верно, уж давным-давно повязанные ленточки.

— А вот эту не трогай, — сказала одна другой, — эту Славик с Наташей повесили.

— Что, те самые? Хоть одним бы глазком на них поглядеть! А правду говорят, что машина у них красная и вся светится?

Так я впервые услышала о Наташе и Славике — легендарной чете, единственной в России семье дальнобойщиков, живущей (за неимением другого пристанища) в кабине собственного многотонника «вольво», и как живущей! Всегда в дороге, всегда в просветительских трудах.

— Они очень странная семья, ненормальная, — сказала мне никулинская дама, и глаза ее загорелись желтеньким огнем.

Это древний огонь, полезный огонь, священный пламень жгучего интереса к чужой жизни, без которого благородный институт соседства не смог бы сформулировать и само понятие нормы.

— Чем же странная? — спросила я.

— Да ведь они сделали себе операции, чтоб не рожать; квартиры свои продали, купили фуру — и теперь колесят по всей стране, подбирают девчонок с трассы и лекции им читают: как нужно жить. «Мы, — говорят, — семья будущего! Вы смотрите на нас и поступайте, как мы».

II.

Их много среди нас — странных семей. Необыкновенных. Чудаковатых. Диковинных. Непохожих. Ненормальных. В городах, поселках, деревнях они живут тихо и негласно, редко когда стараются обратить на себя внимание, но самим своим существованием газируют общественное мнение. Соседи-то не спят, конечно, охраняют границы нормы. Вот две подруги из заводского поселка решили жить вместе, сдавать освободившуюся квартиру. Теперь воспитывают детей вдвоем; две зарплаты и деньги, получаемые ими за квартиру, позволяют им делать покупки, о которых каждая в отдельности не могла и мечтать. И дети были бы счастливы и довольны, если бы учительницы в школе не расспрашивали их с тонкими улыбками: «Кого вы дома зовете мамой, а кого папой?»

Так что мораль в современной России как штык стоит, а вот брачная норма, извиняюсь, как бл*дь дрожит.

Представьте себе консервативное семейство (крестьянское, мещанское ли — безразлично) всего-навсего девяностолетней давности. Какой оскорбительно ненормальной показалась бы им самая типичная, самая традиционная сегодняшняя семья — он, она, малютка Ванечка. Он разведен, в прошлом браке остались дети. Теперь они приходят по воскресеньям в гости. Она добралась до чертогов Гименея далеко не девицей, к тому же и ребенок зачат вне брака. Чета зарегистрировала свои отношения после рождения малютки: «Чтобы свадьба была настоящей, с белым платьем». Церковный брак возможен, но наши молодожены раздумывают — стоит ли? Аргументы таковы: это очень серьезно, нужно сначала проверить, как будет складываться супружеская жизнь.

Камнями бы побили такую дикую пару. И обидели бы, между прочим, кого? Реальную семью будущего.

Институт семьи мутирует так стремительно, что стоит, ох как стоит с самым живейшим любопытством приглядываться к каждому странному семейству: не оно ли несет на себе отблеск грядущего.

В семидесятые годы странных как бы и не было, были экспериментальные. Экспериментировать разрешалось только на детях — впрочем, не всем желающим. Повезло заласканной семье Никитиных, но жизнь у всех семи детей сложилась без всякого блеска. А инженеру Филиппову, теоретику движения с таинственным названием «Жить в детей», не повезло: слишком много в его идеях было фантастического, слишком он был увлечен главной литературной утопией шестидесятых — романом Стругацких «Полдень, ХХII век».

Минуем конец восьмидесятых и первую половину девяностых, времена настолько футуристические, что на личные фантазии населению едва хватало сил.

Я и тогда собирала какие-то вырезки: меня неизменно пленяли все виды общественного чудачества. Да только использовать этот мощный выброс растерянной голой правдушки невозможно, бессмысленно — это будущее так и не наступило. Среди рассказов о семейных борделях, брачных обычаях молодых брокеров, гендерных стратегиях студенток МГИМО, женщине, убившей вампира коромыслом, маленьким оазисом настоящего глядится история рязанских сестер Амельцевых, с младенчества говорящих стихами. Семейная чудинка: родители, местные литераторы, вели между собой только рифмованные диалоги («потому что рифма ускоряет мышление»), так и детей научили разговаривать. Из 1992 года, из гулкого пятнадцатилетнего далека слышен захлебывающийся гогот журналиста, обильно цитирующего амельцевские диалоги: «О Верочка, иди скорей домой; и дочерей своих возьми с собой»; «Ко сну готовы ваши колыбели, тем более что вы давно поели».

Глухо доносятся отзвуки маленьких битв, которые странные семьи и странные люди время от времени затевали с обществом за право пестовать свои личные утопии. Вспоминается недолго просуществовавшее, но феерическое общественное движение «социальных девственников», эльфийская деревня Галадриэль, которую основали молодые толкиенисты — пять супружеских пар. Институт традиционной семьи в те годы сотрясала громкая война жен с секретаршами. «Такого массового исхода сорокалетнего мужчины из семьи история цивилизации еще не знала, — писала социолог Т. Самсонова. — Теперь считается странным, если муж „засиживается“ в первом браке. Значит ли это, что моральное право мужчины на второй брак признано бытовой нормой? Можем ли мы считать, что на наших глазах создаются законы семьи будущего?» Она же: «Семья будущего — это одинокая женщина?»

У самого края нового века социологов позабавила тяжба московской пары с районным отделом загса за право назвать своего ребенка БОЧ рВФ 260902 («Биологический объект „человек“; род Ворониных-Фроловых») — диковинка, замятинский минимализм.

Наконец, в последние годы странные семьи пошли густо, толпой. Тут и деревенские многоженцы, так полюбившиеся «Программе Максимум», и кроткие предводительницы маленьких мужских сералей, живущие с двумя мужьями сразу (чаще всего с бывшим и нынешним) — в основном для того, чтобы уберечь обоих от пьянства и совместными усилиями «поднять детей». И «женские» семьи, и сложносочиненные семейства, объединяющие одиноких (в большинстве — пожилых) людей, которым бесконечно выгоднее жить группами, нежели в одиночку.

И какое количество попыток объединиться в коммуну, сквот — как можно больше расширить круг людей, ответственных за изобретение новой жизни!

Православные деревни, казачьи станицы, возрождаемые в Мордовии и Подмосковье (причем станицы ультраконсервативные, такое «будущее прошлое», — в Мордовии, например, поселенцы занимаются крестьянским трудом в мундирах, детям дается домашнее образование); знаменитый Стегалов, возглавляющий маленькое сообщество мужественных, закаленных, тренированных невротиков, репетирующих в тверских лесах «жизнь после атомной войны».

Используются все возможные виды, формы и уклады коллективного сожительства. Среди вполне предсказуемых проектов иной раз блеснет малоосуществимое, но замечательное своей литературной прелестью начинание: плавучий монастырь для инвалидов или детский университет для беспризорников, куда предполагалось приглашать на работу молодых ученых — если только они сочтут возможным совмещать научные труды с деятельностью Учителя. Уж рассылались пригласительные письма — в институты геологии, физической химии и проблем информатики РАН. Идея взята организаторами известно откуда — конечно, опять из Стругацких, из «Полдня»: «- Мой учитель — Николай Кузьмич Белка, океанолог, — сказал мальчик и ощетинился».

III.

Будущее у Стругацких и вправду чудесное — легкое, понятное, обаятельное. Обаяние это было всеобъемлющим. Ричард Барбрук, известный английский социолог, писал, что именно прелесть русской коммунистической утопии заставила американцев заняться выработкой концепции постиндустриального общества. «Американцы остро нуждались в будущем — у них было неплохое настоящее, но будущее у русских было лучше, вот в чем дело!» Кстати, в упомянутой концепции чрезвычайно продуманно будущее семьи — а как с этим делом было в коммунистической утопии? Да и вообще, утопическая и антиутопическая литература — это весь XX век, где же и искать очертания семьи будущего, как не там?

Поспешу заранее оправдаться: я знаю, что длятся еще споры о том, считать ли классическую советскую фантастику («Туманность Андромеды» и «Час Быка» Ефремова, тот же «Полдень, ХХII век») собственно утопиями; я знаю разницу между романами-гипотезами, романами-катастрофами, литературой «воображаемых войн» и антиутопиями. Более того, я уже даже знаю, чем различаются энтопии, дистопии, контратопии и практопии. Но позвольте обойтись попросту, без чинов. Жанровые тонкости дело великое, но я, например, уверена, что один из самых блестящих утопических романов прошлого века — это «Кавалер Золотой Звезды» лауреата Сталинской премии Семена Бабаевского. То, что роман этот — утопия, очевидно: речь в чудесной книге идет о чрезвычайно быстром построении райской жизни. Где именно? Ну, в послевоенном кубанском колхозе, хотя место, разумеется, имеет второстепенное значение. Это остров, островок будущего. Все в колхозе (вплоть, конечно, до электростанции) строится с той игрушечной легкостью и стремительностью, с какой в утопиях всегда происходят хозяйственные метаморфозы. Нерв строительства, его гений — Сергей Тутаринов, председатель райсовета, фронтовик, герой Советского Союза.

Сны у него совершенно утопические. «Белый сказочный город залит светом, и лежит он на высоком плато. Все на его улицах живет и движется, непрерывной лентой катятся автомобили, и видит Сергей, как одна машина подкатила к нему и остановилась. Из нее выходит пожилой генерал. Да ведь это же командир танковой дивизии!

— Гвардии младший лейтенант, — сказал генерал, — ты впервые приехал в Москву. Скажи, чего ты желаешь?

— Хочу побывать на Красной площади, — сказал Сергей.

— Хорошо! Посмотри на свою Золотую Звезду, и мы очутимся на Красной площади.

Сергей взглянул на свою Золотую Звезду, и перед ними уже лежала величественная Красная площадь, вся усыпанная цветами».

И в минуты бодрствования герой определенно футуристический человек. Его семья (по ходу повествования Тутаринов обретает подругу) — безусловно, семья будущего. Дело в том, что Сергей и его гражданская супруга Ирина решают «не записываться» (то есть не регистрировать свои отношения), пока молодица не станет достойна любимого и не получит специальность диспетчера электростанции. При этом пара, странствуя по району рука об руку, не позволяет себе ничего лишнего — а уж это одна из самых модных сейчас футуристических технологий. «Семья без секса» (правильнее было бы перевести «вне секса») — американская социологическая новинка, один из остроумнейших способов преодоления кризиса брачных отношений. Трудно найти сегодня такую же крепенькую, уютную утопию — разве вот роман-катастрофа «Астероид» Александра Кучаева порадует хозяйственным задором. И то: ужасное происшествие, случившееся в начале романа (астероид падает на Землю и уничтожает почти все человечество), явно идет на пользу главным героям — волжским рыбакам, отцу и сыну. История и география отменены, Волга прекратила свой бег, главные герои наугад бредут к Индийскому океану. Вот и конец пути — бухточка, прибой, песочек, пещерка. Началась прекрасная робинзонада. Отыскались и пчелы, и фруктовые деревья; появились невесть откуда парнокопытные; в рюкзаке странников нашлась горсть родного проса. Овечек удалось приручить — вот вам и сыр, и молочные продукты. А жаркое на пальмовых листьях, а самодельное вино, а финиковый самогон? Мыло земляничное сделали! Тут до поселенцев наконец добрались дамы с чудом уцелевшего швейцарского самолета, и началась настоящая утопия — построение величественной буколической цивилизации. Семья будущего в такой ситуации может быть какая? Радостно, осознанно полигамная. Мы оставляем наших героев, молодеющих с каждым годом (сказывается здоровая пища и свежий воздух), могучими патриархами, отцами библейского количества здоровых евразийских детей, воинами и добытчиками. Прекрасное чтение!

Но в целом дистопии последнего десятилетия обращают на семью преступно мало внимания. Какая там семья в модном романе Ильи Бояшова «Армада», если на кораблях флотилии, волею судеб единственной выжившей в целом свете, нет ни одной женщины? Брутальная цивилизация могучих урнингов и остров с обезьянами-самками. Дмитрий Глуховский в «Метро 2033» (после ядерной войны уцелели лишь те удачливые москвичи, которые успели воспользоваться метрополитеном; теперь на каждой станции свое маленькое государство) предлагает женщинам в качестве смысла жизни новую триаду. Взамен кухни, церкви и детской — тоннель, шампиньон и свинья. «Взращенные заботливыми женскими руками, буравили в тоннелях мокрый грунт белые шляпки шампиньонов, и сыто хрюкали в своих загонах свиньи».

Ольга Славникова, автор романа «2017», дает любопытные интервью: «Семья мутирует… Главный мутагенный фактор — рост продолжительности жизни. Сегодня нормальным считаются два брака за жизнь. Скоро нормой будут и пять, и шесть», — но блестящую литературную модель подвергшейся мутации семьи предложить читателям не спешит.

«Мечеть Парижской Богоматери» Елены Чудиновой, «На будущий год в Москве» Вячеслава Рыбакова, «Крепость Россия» Михаила Юрьева, «Демгородок» Юрия Полякова, не говоря уже о работах литераторов первого ряда (Сорокин, Пелевин, Толстая) — это, господа, политика. Не до семьи.

Меж тем весь прошлый век институт семьи утопическую литературу очень даже интересовал.

«В голове болезненно горели слова, обрывки фраз, только что слышанных на митинге Политехнического музея: „Разрушая семейный очаг, мы тем наносим последний удар буржуазному строю“, „Наш декрет, запрещающий домашнее питание, выбрасывает из нашего бытия радостный яд буржуазной семьи и до скончания веков укрепляет социалистическое начало“… Ноги машинально передвигались к полуразрушенному семейному очагу, обреченному в недельный срок к полному уничтожению, согласно только что опубликованному и поясненному декрету 27 октября 1921 года». Это Александр Чаянов, «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (1920).

А вот Яков Окунев, «Грядущий мир» (1923).

«Она не доканчивает своей мысли; в ум ее врывается мысленный ответ Стерна: „Семьи у нас нет, мы свободно сходимся и расходимся“.

— А дети? Куда вы деваете детей? — горячо блестя глазами, спорит Евгения.

— Дети — достояние Мирового Города. Они воспитываются на Горных Террасах. Мы как раз летим туда. Вы увидите».

А вот Иван Ефремов, «Туманность Андромеды» (1957).

«Но мне невыносима мысль о разлуке с маленьким, моим родным существом, — продолжала поглощенная своими мыслями астронавигатор Низа Крит. — Отдать его на воспитание, едва выкормив!

— Понимаю, но не согласна. — Веда нахмурилась, как будто девушка задела болезненную струнку в ее душе. — Одна из величайших задач человечества — это победа над слепым материнским инстинктом. Понимание, что только коллективное воспитание детей специально отобранными и обученными людьми может создать человека нашего общества».

Наконец, вспоминается Аньюдинская школа-интернат, в которой растут юные герои «Полдня». Стругацкие вообще убеждены, что детям нужен не родитель, а Учитель. Помимо Чаянова, безусловного сторонника неопатриархальных династий, все процитированные создатели счастливых миров грядущего склоняются к мысли, что семьи в будущем не будет. Далее их, естественно, тревожит вопрос — а что же дети? И детей с большим или меньшим успехом отправляют на горные террасы.

Главную же интригу семьи будущего угадал один только российский литератор — Алексей Иванов.

Он придумал фамильон — группу, состоящую из неравного числа женщин и мужчин, сплоченных вокруг единого лидера (ну, обзовем его с вульгарной грубостью альфа-самцом; главное же, это руководитель, харизматик), связанных друг с другом сложными сексуальными отношениями — с историей, с нервом. И, естественно, с общей целью. Выжить, преуспеть, в идеале — воспитать детей.

Вот формула брачного кризиса от Иванова. «Попросту говоря, семья сделалась нежизнеспособной. Одного супруга слишком мало, а одного ребенка слишком много».

Нечто похожее изобретают хитроумные американцы. Например, совокупная семья. Эти семьи появятся в результате все большей популярности динамической полигамии, то есть, попросту говоря, увеличения числа разводов и вторичных браков. Дети от «бывших» браков воспитываются вместе то в одной, то в другой «новой» семье обоих родителей. Эмоциональные последствия развода (чувство вины, ощущение провала), скорее всего, будут изжиты в ближайшие пятьдесят лет, и вот семьи с многочисленными назваными родителями и многочисленными, в разной степени родными детьми объединяются в ближайшем соседстве или под одной крышей — для наиболее комфортного самочувствия маленьких ангелов. Эти гигантские, могучие династии станут основной формой семьи будущего.

Одновременно допускаются все разновидности облегченных браков — гостевой, пробный, сезонный, стокгольмский (называемый в России гражданским), экстерриториальный, договорный, серийный и проч. О господи! Проч., проч. отсюда, тут хоронят наше теплое, нежное двузарплатное домохозяйство.

Главная идея американских социологов в том, что уходящая в небытие индустриальная семья, или семья «второй волны» (он, она, дети; коттедж, газонокосилка; «не шумите, папа устал на работе»; «не кричи на меня, животное, я не виновата, что ради семьи пожертвовала карьерой») в качестве цементирующего материала использовала монополию на законный секс, а теперь этот цемент раскрошился. Не держит. Итак, фундамент — законный секс; а завитушка — любовь. Отсюда следующая модель краха: «Ты меня больше не хочешь; тянуть постылое сожительство ради детей не имеет смысла, дети нас поймут, когда вырастут».

А новая семья, говорят футурологи, напротив, будет сочетать сексуальную свободу с тщательнейшей заботой о детях. Собственно, семьи и будут создаваться только ради совместного воспитания детей.

IV.

А в самом сердце России на красном многотоннике «вольво» ездят по великим дорогам русского товара Славик и Наташа, легенда страны дальнобойщиков. Подбирают с обочин проституток, учат их жизни. Холодно, страшно стоять на обочине глухой еловой трассы. И однажды случится чудо: грозно и дивно загорятся далекие фары, откуда ни возьмись явится красная фура. Остановится, и желтым комнатным светом затеплится кабина, а в ней обнаружатся улыбающиеся добрые люди — он и она, чехлы в цветочек, кофе в термосе, душ за стеной.

И скажут ласковые люди замерзшей девице:

— Ты нас не бойся, мы семья будущего!

Вот тут она, наверное, и испугается до смерти.

Славик Меньшиков и Наташа Нескородева действительно продали две квартиры (подмосковную и тверскую) и купили на двоих свою красную фуру. Люди они диковинные — любят свой живописный труд. Редко когда ночуют две ночи в одном и том же месте, подряжаются возить грузы и за Урал, и в Сибирь, и в Германию, и в Эстонию. Грузы выбирают с романтической прихотливостью капитана Грея из «Алых парусов»: тот охотно возил фрукты и сандаловое дерево, они охотно возят вещи для домашнего обихода — ковры, посуду, мебель, шубы, елочные украшения, петарды, электрические чайники.

Любят ли их на трассе? И любят, и судят, и обсуждают. Считают ли странной семьей? Все поголовно так и считают.

Оба они активисты движения чайлд-фри, оба сделали операцию по стерилизации. Наташе 38 лет, Славику — 43.

— Свой долг перед государством мы выполнили, — говорит Наташа, — у нас на двоих трое детей. У меня двадцатилетняя дочь, уже замужем, и у Славика два взрослых ребенка. А больше детей мы ни за что не хотим.

— Почему, Наташа? — спрашиваю я.

— Потому что нынешние семьи — это пристанище неудачников. Друг за друга держатся, за детей держатся, врут друг другу, что ради семьи живут. И детей своих учат «быть как все».

— Но вы-то научили бы по-другому?

— Нет, — вздыхает Наташа, — у нас воспитывать не очень-то получается. Для этого ведь талант нужен. Вот если бы были в деревнях и поселках настоящие Учителя, с большой буквы.

— А почему вы семья будущего?

— Мы свободные. Мы отдали все долги и никому ничего не должны. Мы живем без росписи, а так хорошо, так легко живем! Вот Славик венчался по просьбе бывшей жены, и что это им прибавило? Когда он сказал, что уходит, жена вынесла их венчальную икону и ударила его иконой по голове… Потом — у нас вторая жизнь. Одну прожили — не вышло, мы по-другому решили попробовать. Вот этому мы девочек на дорогах учим — не сдаваться. Не чувствовать себя неудачницами.

Вспомнила тут я цитату к месту — из утопии Чаянова.

«Прошлые эпохи не знали научно человеческой жизни… не знали болезней в биографиях людей, не имели понятия о диагнозе и терапии неудавшихся жизней. Теперь мы знаем морфологию и динамику человеческой жизни, знаем, как можем развить из человека все заложенные в него силы».

Так что все сходится: действительно, Славик и Наташа — самодеятельная семья будущего. Изобрели себя сами.

А Наташа цитатой не заинтересовалась, все подбирала доказательную базу поэффектнее. Думала, думала и наконец сказала:

— Темно, мы едем, и сердце замирает от счастья.

Великий раздражитель

Юрий Черниченко о преданной революции

Самого первого фермера в своей жизни я увидела в 90-м году в селе под Котласом. Звали его Ян Робевский (польская кровь); личный конфликт с деревней (у каждого фермера всегда есть личный конфликт с деревней) начался с теплого ватерклозета на втором этаже нового дома. Нововведение потрясло село. Настолько, что дети прибегали слушать звук спускаемой воды. Вот честное слово: детишки, задравши головы, стояли возле дома, как возле Театра кукол Образцова, и часами дожидались волнующего звука. И разбегались с диким визгом. Но, конечно, кроме клозета у Робевского был еще кабинет, а на стене кабинета висел портрет Юрия Дмитриевича Черниченко. «Ты послушай, что он пишет, — говорил Ян, — что пишет!» И, зажмурившись, цитировал: «Председатель колхоза прост, как „Правда“»; «Доить нужно корову, а не голову крупного рогатого скота».

Я знаю, что в этой скромной истории уже сконцентрировано все то, что так мучает в Черниченко его оппонентов, в чем его принято обвинять: преувеличение дикости русской деревни, безмерное преувеличение роли и возможностей фермерского движения, много раз помянутая фермерская «гордыня»; я знаю, что она может только раздражать. Но ведь Юрий Дмитриевич Черниченко и является великим раздражителем.

— Носишь-носишь второй десяток лет фанерку на шее: «Он развалил колхозы», — говорит Юрий Дмитриевич, — слышишь от Стародубцева тульского «Ну, как работается на Пентагон?», читаешь в творениях министра сельского хозяйства Гордеева А. В., что фермеры — откат на сто лет назад, и не заметишь, как мысли черные к тебе придут.

Знал и знает русское сельское хозяйство Юрий Дмитриевич, как немногие: двадцать лет очеркист-аграрник — от газеты «Советская Молдавия» до «Правды». Пятнадцать лет — ведущий программы «Сельский час». Пятнадцать книг. Потом, конечно, народный депутат ССС- (1989–1991), член Межрегиональной депутатской группы; секретарь Союза писателей Москвы, депутат Совета Федерации РФ первого созыва (1993–1995), член комитета по аграрной политике; председатель Крестьянской партии России (с 1991 года).

Но это, так сказать, блестящая, городская сторона карьеры. Были, между тем, шесть лет на целине, квалификация тракториста широкого профиля, оператора машинного доения, стригаля овец по новозеландскому способу — это, как говорит Юрий Дмитриевич, когда меринос должен был сидеть на заду, как дворняга.

Был еще и дед, белгородский садовод Максим Васильевич, умерший от голода зимой 1933 года на «черноземах Ворсклы, от века не знавших — в силу высокого плодородия — голодных смертей».

— А я, — говорит Юрий Дмитриевич, — в четыре года (значит, в том же 1933 году) мог быть украден и сварен на холодец в кубанской станице Пашковской, где отец работал агрономом.

Нынче, разумеется, очень не модно иметь жесткий взгляд на необустройство России, волноваться же вообще не гламурно. А Юрий Дмитриевич очень жестко судит и сильно волнуется.

Вот что он говорит.

— Такой внеаграрности мышления давно в России не было. Возможно, не было никогда. Этим летом предпринял я путешествие по храмам дружбы — Пушкинские Горы, Изборск, Псков. Ошую и одесную дорожного полотна, на полях, — выше человеческого роста сорняк, борщевник. Таких исполинских зарослей, наверное, не было при варягах, при Батые. За всю тысячелетнюю историю России такого разгрома сельского хозяйства не было. Из оборота выпали тридцать миллионов гектаров пашни — почти столько, сколько было поднято целины всем ССС- в пятидесятыее годы, столько же, сколько весь пахотный клин Украины. Вся политика министерства сельского хозяйства — как таки не дать крестьянину земли. И не дали. А теперь есть ли кому ее брать?

Полвека слежу за колхозным строем. Его нужно было зарыть и попрощаться с ним; но ведь не попрощались, не нашлось человека, который взял бы на себя такую ответственность. Более того, в последние несколько лет были приложены немалые усилия к тому, чтобы сельскохозяйственная Россия стала страной гигантских агрохолдингов. Хозяин Магнитки Федор Иванович Клюка взял на свое попечение сто двадцать четыре селения и сто пятьдесят семь тысяч гектаров засева в Белгородской области. Это что-то вроде того, как раньше завод патронировал колхозу, только масштабы пантагрюэлевские. «Я не такой свихнутый, чтоб не нашел применения своим деньгам, — нашел бы!» — говорил Федор Иванович, входя в сельский бизнес. И кто возразит ему? Я горжусь, кстати, что отговорил господина Клюку от его прекрасных планов — в публичной дискуссии. Не сразу, но он отказался в итоге от этих земель.

— А как вы отговорили?

— Я напомнил ему, что он получает земельные паи сорока тысяч колхозников, что любой вид кооперации (а слышались чудесные уверения, что агрохолдинг — по сути дела чаяновская, кондратьевская кооперация на современном, механизированном, более масштабном уровне) невозможен без сложения собственностей. Пусть даже на микроуровне личных усадеб — но не гипотетических земельных паев. У крестьянина, торжественно вошедшего в агрохолдинг, ничего нет кроме рук. Он обобранец, он опять на барщине. А обобранец должен выживать и чем-то жить, поэтому он не работник, он пьяница и вор по определению.

Я писал в письме к Клюке: «В селе Роговатове (я даже попрошу, чтобы вас туда свозили) проживают три с половиной тысячи человек, работают пятьсот, остальные три тысячи воруют и пьют. Двести семьдесят три телеги в селе! На резиновом ходу, у кого и на подшипниках. Подшипники смазывают, чтоб не скрипели. Рядом Воронежская область. Говорят бывалые мужики: „Клюку обворовывать не будем, он наш человек“. Как саранча, налетели на Воронежскую область, тащат сплошь и рядом. Если Сталин начинал драконовским указом о десяти колосках, а ваш, белгородский же колхозный председатель Руденко кончал засадами на баб, ночью таскавших семена лука, то вам, не имеющему ни ОГПУ, ни засад на сто пятьдесят семь тысяч гектаров, гуляй-поле противостоит серьезное».

— Вот после таких-то писем и говорят, что вы презираете и не любите крестьян. Что вы привели в деревню городских интеллигентов (фермеров), а потом бросили.

— Кто я такой, чтобы кого-то бросать? Я сам лишился земли, которую с такой помпой получил в Княгининском районе Нижегородской области. Гонорары от двух книг пошли на ремонт почвы, но сменилась власть в районе — землю отобрали.

От крестьян, от аграрных проблем отвернулось общество, отвернулся писательский люд, отвернулись самые чуткие люди из городской интеллигенции — творческой, научной и так далее. Это нам надо винить и самих себя: вместо крестьянина появился обобранец.

А фермерство — это вообще преданная революция.

Грех всей демократии в том, что с девяностого года демократы, за исключением Александра Николаевича Яковлева, были глухи к проблемам сельского хозяйства. Да и зачем им? Немцов начинал с того, что покупал два банана в буфете дочке в подарок, а теперь он богатый человек. Что ему пейзане? Зачем ему фермеры? Сотни тысяч самых живых, самых инициативных людей села и города увлеклись идеей свободного труда на своей земле, взяли пашню, отдали многие годы созданию острова частной жизни и разорились, надорвались в бесплодной борьбе с налогами, диспаритетом цен, ставками кредита, инфляцией, чиновничьим произволом. Против них — районная знать, председательский корпус, деревенские соседи, общественное мнение, наконец.

Юрий Дмитриевич даже с некоторым весельем удивляется: еще совсем недавно он спорил, рассказывал иным своим собеседникам, что миллионы колхозников с грибов не вылазят, не могут себе позволить даже селедки; что все-такигосударство, а не энтузиасты, народники и прогрессоры, должно построить в селе дороги и теплые сортиры, взорвать, перетряхнуть этот мир черношиферных колхозных деревень; а ему говорили: ну, это вы слишком; ну, не все так плохо. Прилавки полны, крестьяне из сильненьких (те же фермеры — а их много, много еще на плаву осталось!) на иномарках ездят. Не желали «плохое» слушать — а все приличные, прекрасные даже люди.

И все это с той интонацией, с какой, по Набокову, каторжане отгоняли от работы трудолюбивого, но косорукого Чернышевского: «Не мешайтесь, стержень добродетели!»

Юрий Дмитриевич отошел от дел. Он сидит на своей даче (половина дома в скромном подмосковном поселке) за столом. Окно распахнуто в сад. В саду очень красиво. Черниченко читает «Бесов» Достоевского.

— Все как-то не успевал раньше прочесть, — говорит он.

Любить по-русски

Судьба крестьянки

Взрослость тяготит

— В деревне городские вещи горят, как штаны на пьющем мужике!

— Как это?

— А вот не живут городские вещи в деревне. Гляди: купили мы десять лет тому назад со свекром и свекровой по одинаковой стенке. Они в пятиэтажке живут, в пригородном поселке, а мы в своем доме, в деревне, подальше от города. Вы не подумайте, что дом у нас плохой, у нас газ, газовые батареи. Всегда тепло! И все равно — у свекровы стенка, как новая, стоит, а у меня уже облупилась вся, расшаталась. На полировке пятна. Где объяснение? Обратно телевизоры: любой хороший более пяти лет в деревне не работает, то рябью идет, а то и ломается. Директор говорит, у нас напряжение не такое, как в городе. Ну, другое электричество. Правда ли?

Так говорила мне Валентина Богданова, домохозяйка, добрый гений своего приусадебного участка, живая и наблюдательная сорокапятилетняя женщина, живущая в селе Елань под Тобольском.

Правда. Другое электричество разлито в деревенском воздухе, и напряжение жизни другое. Природа повседневности иная.

— В городе понарошку можно жить, вчерне, а в деревне все всерьез, — говорит Валентина, обдумывая жизненную пропасть, разделяющую Елань и Тюмень (пропасть эта чувствуется ею и осознается как нравственное превосходство деревни). — У меня мама про тех, кто в город уезжал, так говорила: «Расти не хочет!»

— Но ведь в городе именно что растут. Профессионально, например. Имущественный рост наблюдается.

— Растут, да не вырастают. В городе что? Жена надоела — другую нашел. С работой что-то не сложилось — другую нашел. Соседям ты не пришелся по душе — да и ладно, подумаешь! Другие друзья найдутся. А в деревне живешь набело: раз ошибешься, нипочем потом не исправишь. Если люди подумали о тебе плохо, нипочем хорошо уже думать не будут.

Валентина Богданова считает городскую жизнь ребяческой, инфантильной. Только в деревне, по ее мнению, сохранилось взрослое, ответственное отношение к жизни. В городах культ юности, в деревнях старшинство до сих пор признается безусловным преимуществом. В городах все пользуются покупной идеологией, а в деревнях она самодельная.

А что плохо многие деревни живут — что ж, взрослость тяготит.

Самые взрослые люди страны, по мнению Богдановой, — деревенские женщины. Уж они-то стоят на последнем рубеже. Им отступать некуда, позади дети.

Богдановой вторит Анна Андреевна Кузьмина (колхоз «Красный дуб-борец» Середкинского района Псковской области): «А ребенок появится… ребенок — это петля на шее матери. Мужику што, он газету взял, сидит, а ты как хошь. Сколько им доказывала: если ты, мужик, если бы ты был баба, родил бы ты, кормил бы ты, сидел бы до ночи недосыпал, что бы ты стал делать? Как бы ты стал жить-то? Ну, был бы женщиной. Перевернулся бы, я тебя переворачиваю сейчас? А они говорят: а никак. Я бы все бросил и ушел бы».

«Дети на тебя смотрят. Я прямо не могу, когда на меня дети смотрят. Они же жалкие — им хочется, а сами не могут взять, вырастить, заработать. И там уж все равно, хлеба просят или туфель новых, все одно жалко». А это Нина Васильевна Крупевич (село Край Смоленской области).

И Нина Васильевна, и Валентина Богданова, и Анна Андреевна Кузьмина живут в деревнях и селах, и это их голоса уже почти не слышны в общем умственном потоке современной нам жизни. Треть населения России живет в «сельской местности»; 20 миллионов 287 тысяч женщин (при желании) могут называть себя русскими крестьянками ХХI века. Однако интерес к деревенской жизни катастрофически низок. Ни в газете, ни в куплете не отыщешь русской крестьянки — а между тем Л. Н. Денисова, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, путем многолетних исследований доказала, что именно деревенская женщина (причем возраста зрелости, предпенсионного и пенсионного) кормит сейчас страну. «В современной России основное влияние на аграрный бюджет оказывает личное подсобное (женское с привлечением мужского труда) хозяйство. 53,8 % всей сельскохозяйственной продукции производят около 16 миллионов семей, имеющих приусадебные участки средней площадью 0,4 га, и 19 миллионов коллективных и индивидуальных садово-огородных участков средней площадью 0,9 га. А значит, с 2003 года основная доля сельскохозяйственной продукции (кроме зерновых) произведена на личных подсобных хозяйствах женскими руками».

Какая же она сейчас, кормилица России? Воспользуюсь собственными записями и материалами блестящего российско-британского социологического проекта под руководством профессора Теодора Шанина.

Испанка благородная

Журналистка Габриэль де Лила вознамерилась написать очерк о русских селянках. И ясным воскресным утром вылезла из поселкового автобуса в селе Красный Бор Костромской области. Уже в полдень она звонила мне в совершеннейшем недоумении: как же так, попала в самую настоящую русскую деревню, но не нашла там русских крестьянок. Рынок, церковь и поселковая площадь — вот где, по опыту Габриэль, встречаются в воскресенье деревенские жительницы. Это понятно; торговая площадь, соборная площадь и ратуша — три центра средневекового европейского города (а это значит, и современной европейской деревни), бытие которого из века в век определяется тремя силами: Божьей властью, светским правлением и деньгами, по-разному значимыми в разное время. Но всегда это центры достаточно обособленные и независимые друг от друга. Где кончается в России светская власть и начинается церковная или власть денег, толком никогда не было понятно, центры у нас сдвинуты, смещены. Испанка застыла в недоумении: церковь была пуста; на площади, возле магазина, сидели мужчины; рынка же в деревне не оказалось. «Я не понимаю, — озабоченно говорила эта опытнейшая аграрная журналистка, — деревенские женщины ничего не покупают друг у друга? В нашей деревне рынок — это клуб, нет, это сельскохозяйственная выставка, крестьянки немного хвастаются тем, что удалось вырастить или приготовить; это очень важная коммуникационная точка! Но где же тогда проводят время крестьянки, где общаются?»

Перекресток. Колодец. Дом соседки. Река, забор, лавка. Вот древние коммуникационные точки русской деревни. Вот там и решается судьба села.

«Именно женщины задают тон трудовой и общественной жизни в своем селе и создают авторитет своей деревни в округе, — пишет Денисова. — Для мужчин интереснее собираться своей компанией в центре деревни, в закусочной, кафе, столовой, около магазина. Темы их разговоров носят абстрактный характер: сельское хозяйство, политика, погода. Женщины встречаются у колодца, у реки, в магазине, у садовых заборов. Беседы сводятся к семейным заботам, домашним делам, мужьям, детям, женитьбам, разводам, обсуждению всех и вся. Пересуды, слухи и сплетни — неиссякаемый источник неформального влияния. Даются характеристики семьям, создаются и рушатся репутации».

Разговор мужчин — «высокий», но бездеятельный. Женский разговор — «низкий», но действенный. Это суд. Совет. Совещание. Реальная сила общественного мнения, определяющая политику в деревне. А значит, идеология деревни — это женская работа, женское дело.

Из чего строится идеология? Из определения самых простых позиций. Что такое хорошо и что такое плохо. Какова главная жизненная награда и каким образом можно награды этой добиваться, а каким не следует. Кому можно и нужно завидовать. О чем мечтать полезно, а о чем бессмысленно. Какие добродетели наиболее ценны. С какой песней веселее жить и строить.

Именно эти вопросы и решают крестьянки.

Чтоб он сдох, твой майонез!

Все вопросы легко группируются по темам.

1. Богач — бедняк. Анна Андреевна Кузьмина: «Вот Валя работала на ферме, и там завезли много домиков. Там теперь у их ферма, свинки, овцы, скот крупный рогатый. Значит, им туда людей надо. А я так думаю, ничего не получится. Потому что хорошие люди все равно на месте живут. А алкашей-то бестолково брать. Они ведь только берут. Сколько комбикорму у них взяли, зерна. Не будешь ведь ночью стоять на посту. Хоть бы этот самый фермер. Он днем работает, ночью спит. Он спит, а здесь воруют».

Анна Матвеевна Ганцевич (село Злотниково Новосибирского района): «Мы все с продажи жили. Усадьба у нас всего четыре сотки. Я садила все овощи и два урожая снимала. Сначала редиску или рассаду. Это снимала. Потом сею помидоры. Помидор снимала до ста ведер. И еще обживались с ягоды. Когда Степан был на инвалидности, мы с ним ездили под Томск, брали ягоды и продавали, это было выгодно. Вот и теперь завидуют, злятся. Говорят: „Не своим трудом нажили. За зарплату не купишь машину!“ Но это неправда».

«Совхоз нынче не посеял капустной рассады. И представляете — негде украсть рассаду. Они ж (работники совхоза. — Е. П.) сами ее никогда не садили. Они растерялись. Всей деревней без капусты остались».

Ольга Семеновна Калинова (хутор Дамановка, Волгоградская область): «Сейчас которые руководители, те и богатые. Зоотехники, бухгалтера. Они ж в государственных домах живут, и им бесплатно все, считай, обходится. У них если чего и поломалось, так им по дешевой цене все выпишут. А то и сами возьмут. Вот и считай: он вроде бедный, а на деле-то богатый! Ведь каждый стремится богатеть, но уж тут как судьба позволяет. А стремится каждый! Как говорят: „Бедный на гору, а его тянут за ногу!“ Я считаю, значит, кто богато жил, те счастливые люди. И чтоб своим трудом это нажить! Вот это я люблю. А если побочным, чужим, темным…»

Ах, как сказано: побочный, чужой, темный труд!

2. Конфликты, обычаи, совесть. Ольга Семеновна Калинова: «Сейчас вон как? Не работает человек, ленится. И как будто так и надо. А раньше тому, кто не работал, в праздник не флаг на ворота вешали, а рогожку на палке. И еще напишут на заборе: „Лодырь“».

Нина Васильевна Крупевич: «У нас в деревне американца пожгли, двоих мужиков посадили. Был бы просто фермер, не американец, не посадили бы. Вот глупость человеческая — не посмотреть, кого жжешь-то!»

«Земля общая. На ней все равны. Я считаю, выживать нужно вместе, а не поодиночке, как птица Сфинекс. Ну, председатель совхоза — на него даже не сердятся, что он богатеет. Говорят, жребий у Алешки такой».

Анна Андреевна Кузьмина: «Подходит моя подруга и говорит: слушай-ка, я поеду туда на деревню! Зачем тебе туда надо ехать? Я найду ту бл*дь и разобью ее, с которой мой Иван там живет. Я говорю: ты вот приедешь в деревню, люди там. И будешь искать бл*дь. А тебя спросят: а ты кто такая? Честная?»

Мария Ивановна Шилкина (село Покрово-Алексино Тамбовской области): «Справедливость, она какая? Меня свекровь в юности не обижала, и я ее не обижаю. Бывало, меня спрашивают девки на работе, чем я кормлю свекровь, что она у меня такая белая и пышная: „Идет вся такая, вся блестить“. — „Да, — говорю, — ничем особенным. Она у меня все подряд может есть“».

«Но я же мяса у рабочих не воровала. Они и потом, когда я не работала в столовой, меня встречали и здоровались: как здоровье, Марь Ивановна, как живешь? А если бы обижались, разве бы стали так здороваться? Нет, я мясо другим путем добывала. Привезут тушу на сто двадцать килограмм, взвесят, а запишут на сто килограмм».

«А Наташка говорила, что она взяла себе сервиз на двести всяких тарелок. В столовую привезли его. А он такой красивый, что на стол поставишь тарелки, они и без мяса смеются. Она по дешевке и взяла себе. Ну, она же главный повар в столовой».

Валентина Богданова: «Кто владеет водкой в селе, тот может все».

3. Культура, гламур. Нина Васильевна Крупевич: «Иди в дом, кура озимая, там твой Дима Баклан поет!»

Валентина Богданова: «Я пришла к соседке, а она телевизор смотрит. Увидит рекламу порошка и говорит: „Да чтоб он сдох, твой порошок!“ Потом майонеза, и опять: „Да чтоб он сдох, твой майонез!“ Ивановна, говорю, ты чего это? А она мне говорит: „Это я в шутку!“»

Алевтина Ивановна Простова (село Григорьевка Смоленской области): «Как раньше ходили в юбках-то без ничего. Идешь, а в жопе снег. Вспомнить страшно. А внучка сейчас такие трусы надевает, что я ей говорю: мы по бедности, а ты по достатку жопой снег жуешь!»

Ольга Семеновна Калинова: «Мы в детстве кукол из тряпок делали — и головы, и руки. Из тряпок платье сошьем, оденем. Шапку сделаем. И сиськи приделаем ей, тоже из тряпок. И жениха ей сделаем. И койку им зробим. Все это из тряпок, из деревяшек».

Последнее свидетельство меня потрясло. Самодельная кукла Барби! В тиши, под сенью дубрав, летом 1932 года дети хутора Дамановка изобрели предмет, ставший одним из символов гламурного потребления. Барби — это же социальный конструктор. Из самых простых кубиков можно построить мост, дорогу, дом, замок, страну. А из самой дорогой Барби со всеми ее домами и машинами можно построить только соседскую семью. И кто это пишет, что Барби дает детям недоступные модели поведения, недостижимую мечту? Наоборот, примиряет, смиряет с некоторой пустотой грядущего.

Подвиг

В селе Верхнее Воронежской области случилось чрезвычайное происшествие. Одна из жительниц села, сорока лет от роду, нашла на своем огороде старую немецкую мину. Позвонила в город. Приехали саперы, милиция, деревенская администрация заглянула. И с ужасом собравшиеся увидели чисто вымытую мину, лежавшую на белом полотенце. Хозяйка объяснилась: «Стыдно со своего подворья грязную вещь отдавать. Никогда я себе такого не позволяла. Перед людьми неловко. Я зажмурилась, Богу помолилась и вымыла».

Наша героиня, совершив с риском для жизни беспримерный подвиг, доказала верность самостоятельно изобретенным ценностям: искренней, горячей зависимости от мнения окружающих и важности репутации.

Готовность довольствоваться своим жребием, ответственность, чрезвычайная значимость не богатства, а «доброй молвы», «приличного положения в обществе», — викторианские добродетели. Прибавьте к ним русскую жалостливость и легкую снисходительность к своим и чужим порокам, рожденную столетием средневековых испытаний, возвративших в обиход средневековую нравственность. Вот и портрет селянки ХХI века.

На огороде стоит русская крестьянка. Она знает вкус власти — хотя бы уже потому, что нет большей власти, чем власть женщины над ребенком. Но эта власть равна любви, и оттого отступать ей некуда. Бесконечно долго, сто лет подряд, она копает картошку. Позади голодные рты, большие города, населенные жадными, бесконечно жалкими детьми.

Суровая нить

Внучка создателя Трехгорки Вера Ивановна Прохорова о старых деньгах, новых богачах, страхе и стойкости

I.

Какое у Веры Ивановны родство! Что за история у ее семьи! Василий Васильевич Прохоров, совершенно набоковский персонаж, взял в жены девицу Верочку Зимину из известной орехово-зуевскойтекстильной династии, и состояние его достигло размеров эпических. Близкий приятель артиста Качалова, поклонник Московского Художественного театра, он летал на спектакли из своего подмосковного имения на собственном аэроплане. Пионер русской авиации. Анисья Николаевна Прохорова вышла замуж за Александра Ивановича Алехина, известного земского деятеля. Их сын — шахматист Алехин. А сколько в семье известных благотворителей. Константин Константинович Прохоров женился на Прасковье Герасимовне Хлудовой, наследнице знаменитой миткалевой династии из Егорьевска. Вместе они построили в Сыромятниках дом призрения бедных, начальное училище и женское ремесленное училище. Елена Прохорова вышла за Семена Ивановича Лямина, пайщика Товарищества Покровской мануфактуры, и основала в Москве детскую Иверскую больницу. Ближе к сегодняшнему дню? Пожалуйста. Мама Веры Ивановны — дочь московского головы Гучкова, крупнейшего общественного деятеля. В родне матушки — Боткины, Зилоти. Двоюродная сестра, Милица Сергеевна, была замужем за пианистом Нейгаузом. Словом, разветвленная, просвещенная, богатая семья. От которой мало что осталось. Осталась чужая Трехгорная мануфактура, осталась несгибаемая Вера Ивановна, остался Институт иностранных языков, в котором она проработала всю жизнь. А ей сейчас 89 лет.

— Я недавно видела телевизионную передачу, нечто вроде исследования образа жизни богатых людей, — говорит Вера Ивановна. — Героям, людям действительно далеко не бедным, задавались вопросы: какие у вас жизненные цели, как думаете распорядиться богатством. Ответы меня поразили: богатство — это цель, быть богатым модно. Герои говорили: почему бы нам не жить хорошо; мы всего добились сами; бедные просто завидуют. Одна из дам сказала: спонсорством мы не занимаемся, это не модно.

И что ж это они сами о себе говорят с такой непобедимой серьезностью, подумала я, — богатство да богатство? Почему бы не сказать попроще: «Я человек со средствами». И сразу многое станет понятно: богатство не цель, это средство. В том числе и средство помочь. Откуда такое себялюбие, такое отчуждение? Ну, стоите вы на более высокой ступени иерархической лестницы, однако это же не значит, что для вас смерти нет. Все смертны, все подвержены болезням и страданиям, сочувствие — суть жизни, а не мода.

Василий Иванович Прохоров, крестьянин (впрочем, переехав в город, он записался мещанином Дмитровской слободы), родоначальник текстильного производства, очевидно, был предприимчивый и крайне сообразительный человек. В 1771 году он завел свое дело. У него было модное (теперь уже можно сказать — всегда модное) предприятие: пивоварня. И была жена, простая женщина Екатерина Никифоровна Мокеева. А Екатерину Никифоровну удручало, что не может она молиться за успех мужнина дела, так как через него разоряется и спивается простой народ. В итоге Василий Иванович согласился с женой, в пятьдесят лет бросил пивоваренный торг и занялся новым для него и рискованным текстильным делом. И я все думаю: что же было в этих людях, чего совершенно нет в нынешних богачах. Они не менее сегодняшних желали благополучия себе и своим детям. Видимо, страхи разные. У них страх Божий, а сейчас самый главный страх неуспеха. Я видела портрет Екатерины Никифоровны, платочек по-крестьянски завязан. Дама, которая считает, что спонсорство не в моде, наверное, сочла бы, что выглядит она решительно негламурно.

Гламур — жуткое слово. Это для меня что-то вроде Вия. Внешний блеск, пышность, признание публики — и это все, чего следует желать в жизни?

— Вера Ивановна, — спрашиваю я, — а нынешний миллионер Прохоров не из ваших?

— Упаси Господь, нет. У них у всех какие-то случайные деньги. Впрочем, я знавала Березовского в его бытность юношей, он работал вместе с одним из моих племянников; так, пожалуй, в нем можно было отыскать качества, которые предопределили его дальнейшую судьбу.

— Какие же?

— Он был способный юноша с очень хорошим аппетитом.

— А как же духовная сила?

— Сила желания наличествовала. Помню, как он кожаными стенами и креслами, набитыми гагачьим пухом, восхищался, — на какой-то они были высокой конференции.

Нынешние богачи — материалисты, они отрицают Высшую силу, но верят в высшую силу вещей. У них есть специальное ругательное слово: лох. Это такой дурак, который не понимает, зачем богатому человеку десять яхт. Можно подумать, что человечество разделилось на две цивилизации, бедных и богатых, и уже никто никогда не поймет друг друга. Нет, Прохоровы были не такие.

II.

Вера Ивановна сурова, как нить, тянущаяся из прошлого. Через пропасть лет старое богатство смотрит на новое, залитое ослепительным светом моды. «О эти честные старые деньги, растущие двести лет, — писал Скотт Фицджеральд, — они скорее, чем титул, облагораживают семьи. Если бы не было старых денег, новые состояния развратили бы Америку. Если бы не было великих чикагских боен, черных огненных питсбургских заводов, конвейеров, от которых тянет старым злом и старым добром, мы бы точно были уверены, что деньги растут из воздуха и даются в наказание за грехи». В России нет старых денег, зато есть Вера Ивановна Прохорова, которая знает, как они взращивались. Они росли «в условиях взаимосвязи между общественным и личным богатством».

Трехгорка — безусловно, памятник социальной архитектуры. Не в том смысле, что вот были построены для рабочих дом отдыха и театр и выглядели достаточно привлекательно, со всей поэзией модного тогда красного фабричного кирпича, а в том смысле, что у социума есть своя архитектоника, и выстроено общественное здание мануфактуры было на диво грамотно.

— Мой отец Иван Николаевич Прохоров, — продолжает Вера Ивановна, — после революции был самими же рабочими выбран красным управляющим национализированной фабрики; а в восемнадцатом году его арестовали. За отсутствием денег отец выдал рабочим зарплату товаром, тканями. После недолгого допроса его приговорили к расстрелу. Приговор был любопытно сформулирован. Что-то такое: «Хищник-капиталист пытался ограбить рабочий класс; буржуй разграбил добро, буржуй подлежит расстрелу… всегда будем приговаривать к высшей мере тех, кто протягивает свои когти к народному добру». Отца формулировка позабавила; он написал на приговоре: «Прочел с удовольствием».

Однако рабочие Трехгорной мануфактуры хорошо учились в фабричной школе и соображали в политике. Они в тот же день организовали собрание, выбрали делегатов в ЧК, среди которых были коммунисты, и отстояли отца. После этого случая он консультировал мануфактурные артели, которые уже начали проявляться в преддверии нэпа. Но с рабочими связи не терял, равно как и они с ним. Мы жили под Москвой, в местечке Царицыно-дачное. По воскресеньям приезжали в гости рабочие в выходных костюмах, я их запомнила как дядю Лешу, тетю Фиму, дядю Петю. Папа делал крюшон, устраивались танцы.

Отец был прекрасным, любимым рабочими человеком. Но мне кажется, что и заслуги деда придали этой любви некоторую глубину. Каким блестящим финансистом был дед, каким обаянием был наделен! Какое счастье, что он умер в пятнадцатом году и не дожил до революции.

Первым приезжал он на фабрику и уезжал последним — а люди всегда уважают и понимают труд. Он не разрешал без своей визы ни увольнять рабочих, ни накладывать на них штрафы.

— Не слишком ли идиллическая картина? Возможно ли, чтоб между владельцем Трехгорки и рабочими не было некоторого конфликта интересов?

— Ну разумеется, все было. Был и девятьсот пятый год. Некоторые рабочие, знаете ли, получили настолько хорошее образование, что стали интересоваться революционным движением, посещать кружки. После неудачи пресненского восстания дед был приглашен в суд, где разбирались дела некоторых рабочих мануфактуры, ставших впоследствии крупными революционерами. Дед говорил на заседании: «Я ничего не знаю о факультативной деятельности этих людей, но они отличные рабочие!» Когда иные из них были осуждены (и не к расстрелу, надо сказать), дед принял их детей в заводской приют. Приютских детей каждое воскресенье привозили к нему на дачу. В наши дни, когда деда наконец перестали публично проклинать, в одной из газет появилась статья старого рабочего, девяностолетнего Ивана Крылова. Он был воспитанником приюта, вспоминал о том, как дети жили. Их обучали не только техническим навыкам, но и литературе, музыке. Летом у каждого в огороде была своя грядка. Каждый месяц возили в театр, они и сами играли в домашних спектаклях. Еще до войны дедушка получил орден Почетного легиона — именно за свое отношение к рабочим. Французская делегация была потрясена разнообразием форм социальной деятельности на фабрике. Пожалуй, в отношениях с рабочими моя семья проповедовала глубинное равенство. Девизом многих представителей прогрессивного купечества было слово «делиться». Это тогда было модно — делиться. Делились и дедушка, и отец, — но, возможно, для них было более важно понятие «причастность». В 1927 году, когда мой отец умер, рабочие несли его от церкви до кладбища на руках. Несли мимо фабрики. На ленте венка написали: «С тобою хороним частицу свою, слезою омоем дорогу твою». Они понимали, что такое целое и что такое часть, знали цену причастности.

А потом три года кормили нас с мамой. Помню, приезжали ночью, привозили муку, сахар. Три года мы жили на средства рабочих. Как только мама поступила на службу, она поблагодарила их и просила больше ничего не приносить: нэп уже кончался, рабочие могли пострадать за поддержку семьи капиталиста. Будущее показало, что мама была права. В 1937 году за отцом пришли.

— Как так?

— Очень просто. Вошли товарищи. «Нам нужен Иван Николаевич Прохоров!» Мама говорит: «Его нет!» Всполошились: «Как нет?! И где же он живет?» И тут мама с бесконечным злорадством ответила: «На Ваганьковском кладбище!»

Арестованы были многие из семьи Прохоровых, арестовали в конце концов и Веру Ивановну.

III.

— 17 августа 1950 года (я была в отпуске) мне неожиданно позвонили из института: вас ищут из Совета министров! Вероятно, им срочно нужен человек с хорошим английским. И точно, ищут. «Давайте встретимся, познакомимся, хорошие условия, интересная работа, Совет министров…» — «Слушайте, — говорю я, — осталось всего полмесяца до начала занятий, нельзя ли отложить встречу?» — «Речь идет лишь о знакомстве, нам срочно, прекрасные условия…» Пришлось соглашаться. «Хорошо, только ненадолго. Сегодня я занята, очень тороплюсь».

Я никого не предупредила, что ухожу; только оставила сестре записку: «Скоро вернусь». На встречу пришел молодой человек, штатский, вполне вежливый. Садимся мы в троллейбус, едем мимо «Националя», мимо Дома союзов вверх, к Лубянке. «Вот же Совет министров! Отчего мы не вышли?» — «Нам дальше!» Дальше останавливается троллейбус возле прекрасного дома на площади. «Нам здесь выходить». — «Это же НКВД! Почему вы мне раньше не сказали?» — «Да какая же вам разница?» Имеется в виду: какая разница, где работать, — ведь мне предложили вести курсы английского языка. Разница очень большая, однако объяснить истинную причину (нежелание иметь какое-либо дело именно с этой организацией) я не могу. Говорю первое, что приходит в голову: «У вас крайне секретная работа. Я не готова в полной мере соответствовать этому высокому уровню закрытости. Я могу потерять бумаги, например. Потом, у меня нет с собой паспорта». — «Ничего, я вас проведу».

Идем по центральной лестнице — ковры, цветы, пятый этаж. Кабинет. Дверь мне открывает опять же штатский и вежливый человек. Сопровождающий мой исчезает. Завязывается светская, даже элегантная беседа: трудно ли учить английский, тяжело ли добиться правильного произношения, какие учебники хороши? Время идет, два часа пролетели; мне пора домой. Говорю: «Вы знаете, я, наверное, все же не смогу здесь работать». Веселое удивление моего лощеного собеседника: «Как не сможете?» Между тем я ничего еще не подозреваю, ни о чем не догадываюсь. Вновь принимаюсь за объяснения. «У меня, как вы прекрасно знаете, происхождение, потом мой характер: все теряю». — «Ну что вы, Вера Ивановна, при чем тут происхождение! У нас условия очень хорошие, вам понравится! Прошу вас подумать. Мы вам позвоним». Смотрит на часы, встает, пожимает мне руку. Я беспокоюсь по поводу паспорта. Выпустят ли внизу? «Наш дядя Вася все устроит», — сказал мой собеседник с веселым смехом. И тут мне впервые стало как-то неприятно.

Появляется дядя Вася, угрюмый, лысый, и ведет меня вниз по другой, не парадной уже лестнице. Я бегу-спешу. А он мне, усмехнувшись: «Чего торопишься?» Внутри все растет неприятное чувство: происходит что-то не то. Но я абсолютно еще не понимаю, что уже арестована. Мне следователь потом говорил: «А вы вообще лишний месяц прогуляли. Ордер еще в июле был выписан». Наконец я вижу перед собой дверь, дергаю ручку и оказываюсь в ярко освещенной электричеством комнате. Это каптерка, казенное помещение для охраны, солдаты играют в домино. Увидели меня, окружили. Началась процедура ареста.

IV.

Легко понять, почему Вере Ивановне так помнится эта сцена. Как в неприятном сне: вместо ожидаемой улицы, выхода — залитая беспощадным электричеством казенная комната, каморка, вход.

Сам арест необъяснимо театрален.

— Два часа чистого театра, причем абсолютно бесполезного, потому что по сути дела я уже СИДЕЛА, — говорит Вера Ивановна. — Впрочем, мой следователь и потом обнаруживал если не артистизм, то чувство юмора. Например, когда мы с ним в первый раз встретились уже с разъясненными ролями, он спросил: «Ну, как вам, Вера Ивановна, камера?» Я ответила: «Ничего».

«Иногда аресты кажутся даже игрой, — пишет Солженицын в „Архипелаге ГУЛАГ“, — столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротивлялась бы и без этого. Хотят ли оперативники так оправдать свою службу и свою многочисленность?»

В «Архипелаге» перечисляются случаи изобретательных, лукавых арестов: кавалер приглашает девушку на свидание и везет на Лубянку; управленцу неожиданно дают в месткоме путевку в санаторий («Отдыхайте на курортах Северного Кавказа!») и арестовывают на вокзале с чемоданом отпускного барахла; веселого предпраздничного покупателя приглашают в отдел заказов гастронома, а там его уж заждались.

Вера Ивановна вспоминает случаи, известные ей. Историю встревоженной дачницы, например. Женщине сказали, что ее срочно вызывают с дачи домой. Та, как была, в домашнем летнем платье, бросилась в машину. Привезли же ее не домой, а в присутствие.

— У одной несчастной так остался ребенок маленький, — говорит Вера Ивановна. — Попросили выйти на минутку на улицу: пришло-де письмо на ее имя. Она подошла к машине — и все.

Скучали и придумывали себе развлечения? Множили растерянность, абсурд — чтобы клиент был податливее?

— Вера Ивановна, вас арестовали как дочку Прохорова, как внучку Гучкова?

— Нет, за антисоветские разговоры, по доносу. Пятьдесят восьмая, пункт первый. Следователь мне говорил: «Ну что, Веруся, клеветали? Эк вы попались! Надо ж такое сказать: „Жалко людей!“» Я ему отвечала: «А в чем попалась-то? Ну, жалко мне людей, и что с того? Я их к бунту, что ли, призывала?» Я не подписывала протоколов и признательных бумаг, но знала, что ничего в моей судьбе уже не изменится. Что б ни делала, все равно получила бы свою детскую десятку. Детскую — оттого, что в те годы это был самый маленький срок по пятьдесят восьмой статье. Тюремная и лагерная атмосфера пятидесятых годов отличалась от климата тридцатых и сороковых. С одной стороны, на Лубянке веселое оживление. Начинается страшнейшая антиеврейская кампания, борьба с космополитами. Ох, как веселились следователи по поводу того, что я русская: «И как это вы в лагере будете одна русская?» На радость работникам органов, очень много было арестованных евреев, а еврей — это вообще очень смешно. Потом, укрупняются Особлаги, срок появился новый, двадцатипятилетний. Те, кого сажали в пятидесятом, должны были выйти в семьдесят пятом: это ж какие многолетние перспективы, сколько работы, какие масштабные планы! С другой стороны, что-то в воздухе уже начало меняться, лагеря были все же не такие страшные, как в конце тридцатых. Я долгое время Шаламова читать не могла, настолько страшно то, что он пишет. Состав послевоенного лагеря: несчастные жены-повторницы, подросшие дети расстрелянных родителей, несчастные коммунисты — уже из тех, кто раз в жизни мельком видел Троцкого на собрании. Шестьдесят процентов лагерного контингента — Западная Украина, оуновцы, бендеровцы, крестьяне, пустившие партизан переночевать. В пятидесятом пошел поток «бендеровских жен», получавших десятку за недоносительство на мужа. В Литве и Латвии как раз началась коллективизация… Много было немцев: остатки Коминтерна и просто арестанты из восточной зоны, те, кто был побогаче. Им давали статью «измена родине», они все не могли понять, какой же именно родине изменили.

Оказалась я в Озерлаге. Тайшет, Братск, Красноярский край. Природа потрясающей красоты. Эти древесные купола, реки. Однако я по своей природе не приспособлена к физической работе, поэтому мне даже не пришлось притворяться. Было ли в лагере что-то просветляющее? Я не говорю о тоске, о разлуке с близкими, об уверенности в том, что свободы не будет никогда. Но лагерь давал примеры дружбы, свободу разговоров и возможность совместно праздновать религиозные праздники.

Трудно забыть лагерное Рождество. На Западной Украине обычай: в сочельник на столе должно быть тринадцать перемен блюд. И вот месяцами эти женщины экономили свои жалкие посылки — изюм, муку. Стряпали по вечерам, заранее пекли какие-то пирожки и прятали их в снегу. Проносили в барак елки; конечно, конвой отбирал, но ведь десятки женщин несли под полой бушлата эти елочки, и какое-то количество удавалось спрятать и пронести. Они стояли в рождественскую ночь, осыпанные слюдой (рядом был слюдяной карьер). А на столе было тринадцать перемен блюд. И всех звали к столу. Великая спасительная сила традиции, веры, уклада. Каркас человека и общества.

Это о том, что лагерь дал Вере Ивановне. А вот свидетельство того, какова она была в лагере. Майя Улановская (Вера Ивановна называет ее своей лагерной дочкой) писала в мемуарах: «Здесь, на 42-й колонне, я встретилась с Верой Прохоровой. Пришел очередной этап, и в столовую потянулось новое пополнение. Вера выделялась высоким ростом, шла, прихрамывая на обе ноги — обморозила в этапе. Из-под нахлобученной мужской ушанки глаза глядели задумчиво и отрешенно. Мне сказали, что она из Москвы, и я пошла вечером к ней в барак. Все в ней меня поражало, начиная с происхождения. Она была религиозна, и мне было легче понять с ее помощью высоту религиозного сознания. Я почувствовала в ней утонченность большой европейской культуры, которую получаешь по наследству. В юности Вера была комсомолкой, проклинала своих предков-капиталистов, за что, как она считала, и покарал ее Бог тюрьмой… С каким исключительным смирением и кротостью она переносила заключение! Я впервые столкнулась с особым явлением: добротой из принципа, которая была выше человеческих возможностей».

— Вера Ивановна, вы действительно были активной комсомолкой?

— Была. Мама и тетя говорили мне: не принимай все на веру, ты должна во всем разобраться сама. Но знаете, колоссальное значение имеет хорошая агитация. А она была поистине хорошая. Я до сих пор помню восторг и трепет первомайских демонстраций моей юности. Разумеется, как только начались повальные аресты, я прозрела, однако пережила еще одну волну патриотического подъема, в начале войны. Практически никто не пишет и не рассказывает о 16 октября 1941 года. Между тем для Москвы и для меня это был переломный день войны. То был день паники, хаоса. Горели «Ява» и «Большевичка». На помойках валялись стопки красных книг — учебников по истории партии. Люди бежали на восток, к шоссе Энтузиастов, кто в чем: я видела женщину, которая бежала с чайником, батоном и ребенком. А к Белорусскому вокзалу шли те, кто хотел оборонять Москву. Наши мальчики однокурсники и многие институтские преподаватели записались в ополчение. Ночью 17 октября мы случайно узнали, что состав, в котором они должны были добраться до фронта, еще не отправлен. В непроглядной тьме мы бежали вдоль состава и выкрикивали их имена. И они отозвались. Мы услышали: «Девочки, не бойтесь, мы вас защитим». Никто из них не вернулся.

V.

Вера Ивановна продолжает работать в Инязе, консультирует дипломниц и аспиранток. Живет она в маленькой квартире с двумя кошками. Кошек своих любит. Первое, что я от нее услышала, — рассказ о столкновении младшей кошки с соседской собакой. Все прекрасно в Вере Ивановне: высокий рост, осанка, поставленный преподавательский голос. Интонация совершенно джеклондоновская: «Пискун дрожал от ярости и страха; несчастный Том Джой рисковал остаться без глаз!»

Пискун — одна из тех мужественных кошек, которые обречены (во имя великой гендерной иллюзии) отзываться на мужское имя. Между тем разве жизненная стойкость — мужское качество? Женское, конечно. Уж Вере ли Ивановне не знать все о стойкости и жизнелюбии.

Гламур и Психея

Тамада и русский праздник

Главные праздники российского государства — Новый Год и Пасха; главные праздники российского гражданина — свадьба и корпоративка. Таковы четыре столпа национальной «экономики переживаний», так сложилась праздничная структура времени — бесполезно обсуждать, насколько различны эти особенные дни по смыслу, идее и значению. Тем более что новомодная корпоративка смыслами еще только обрастает, а современная свадьба — праздник, теряющий прежние смыслы. Так что же это такое — современный частный праздник?

В экономике переживаний работают профессионалы — они по мере сил изобретают праздники. Общество изобретает себя само, и на переднем крае этой работы стоит тамада. Великий человек. Король свадьбы. Гений корпоративки.

Корпоративка

— Менеджер должен иметь теплый пол, холодные мюсли и чистые брюки! У вас у всех чистые брюки? Молодой человек, и у вас? Да, да, вот вы там в сторонке жметесь, смеяться боитесь? А у вас, девушка, откуда такая серьезность? Вас нашли в Ботаническом саду? Вас воспитали олеандры? Идите, идите ко мне, не бойтесь! Я вам подарю волшебную варежку. Хотите, я всем расскажу, для чего нужна волшебная варежка? Если вам в жизни придется трудно, откройте ее. Вы спросите, что же тогда случится? Да ничего не случится. Будете стоять с открытой варежкой, авось опасность вас и минует. Супостаты, и те жалость имеют. О, а тут какие печальные лица. Это у нас пресс-служба скучает? Что, дружище? Служить бы рад, пресс-служиваться тошно?

Так начинает корпоративную вечеринку Саша Завьялов, «лучший ведущий для молодых яппи; работающий в стиле Comedy club».

Зал полон молодых яппи — гуляет консалтинговая фирма. Ребята славно поработали и готовятся славно отдохнуть. На службе в чести протестантские ценности, но корпоративка (поэтика этого новомодного праздника только еще формируется) очевидно тяготеет к самому что ни на есть плотскому, карнавальному началу. «Ничего нельзя» обрушивается во «все можно», выпита уже первая рюмка, надрывается ведущий.

Переход от «еще-не-праздника» к «уже-празднику» произведен. За отдельным столиком осторожно улыбаются руководители компании. Они все еще верят, что заплатили деньги за «сплочение коллектива, укрепление командного духа и утверждение корпоративной философии». Деньги заплачены немалые, но торжество далеко от класса «премиум». «Премиум» стоит очень-очень дорого и включает в себя как минимум Киркорова. А средний уровень выглядит таким образом: помещение — банкетный зал (а самое модное — цех заброшенного завода, превращенный в «стильное праздничное пространство»). Именитые «гости на прокат» не приглашены; ведущий — юноша незнатный, сотрудник агентства, нанятого для организации празднества. Он, разумеется, работает в модном стиле, но пафосные компании предпочитают приглашать подлинных героев своего времени — собственно резидентов Комеди клаб. Так же скромны и музыкальные номера — ожидаются солисты прошлогодней «Фабрики звезд» и «Доктор Ватсон». На разогреве — группа «Мюсли», рекламирующая себя с девичьей непосредственностью: «Любимую группу московской молодежной тусовки вы можете пригласить к себе на вечеринку- это будет круто, если тебя поздравят эти малышки!» Что сделают малышки — две надутые девицы в розовых спортивных костюмах, «творящие в стиле RnB»? «Малышки споют крутые песни». Это первый, кафешантанный этаж шоу-бизнеса.

— О, я вижу перед собой коллектив, опьяненный водкой, — кричит ведущий Завьялов, поистине честно отрабатывающий свой хлеб, — что, мы уже под градусом русской северной широты? Тут кое-кто уже глазки сомкнул. Девушка, вам не слишком весело или слишком весело? Баю вам бай. Только помните — к хорошим детям перед сном приходит Ойле-Лукойле, а к плохим — страшное чудовище Юккос. Имейте в виду — скоро будут танцы! Нет, таким унылым людям, как вы, мужчина, место на вечере «Кому за сто тридцать»! На такие вечера мы зовем женский музыкальный коллектив кальсонопошивочной фабрики, ВИА «Мохеровые береты»! ВИА исполняет песни: «Вальс-пистон», «Палочка-выручалочка»; «Твои березовые бруньки совсем с ума меня свели…», и «Ай люля, люля-кебаб, разлюля-кебаб!».

«А не слишком ли у ведущего агрессивный стиль ведения праздника?» — подумалось мне, и — по простоте душевной — я о том у Александра Завьялова и спросила. Ни боже мой не желая его обидеть. А он обиделся и сказал: «Я знаю, мне не хватает творческой смелости. Я ведь даже элементарное слово „жопа“ иной раз со сцены произнести стесняюсь. О какой агрессии тут можно говорить? Вы посмотрите, что делают в Комеди клаб! Ничего не боятся. Да вы видели их? Купите хоть томик лучших шуток».

Купила.

Книга «Comedy club. Лучшие шутки» — чудовищная книга. Лесков о таких произведениях говорил: «Проклятие тому гусю, который дал перо, коим написана сия книжка». Жаль, что столь отточенный отзыв не поддается модернизации — ибо не политкорректно проклинать китайцев, давших клавиатуру тому компьютеру, на котором были набраны строки: «У камбалы глаза с одной стороны, а писька с другой. Пока рыба смотрит на сиськи, хватаем ее за письку». А вот пример пародийной песенки: «Всегда быть рядом не могут груди, всегда быть вместе не могут груди! Нельзя одной груди висе-е-е-е-еть без другой!». Перелистываем пару-тройку страниц и натыкаемся на «Богатырскую историю» от Гарика «Бульдога» Харламова и Тимура «Каштана» Батрутдинова.

«Харламов: А вот ежели! Ежели в лесу вражеском змеюка подлючая укусит нас промеж ног в колбасу богатырскую…

Батрутдинов (храбро): Колбасу богатырскую!

Харламов: Клянемся! Клянемся яд змеиный отсосать! Клянемся?»

Я тоже клянусь — эти пронзительные строки не выдернуты из общего элегантного контекста. Сама была несколько удивлена. Комеди клаб — популярная увеселительная новинка, юмор для белых воротничков. Видимо, перед нами тот род комического, который много теряет на бумаге. Но он же ведь и покоряет залы, надо полагать. Свою аудиторию резиденты Комеди клаба знают досконально и умеют с ней работать — умеют грамотно осмеять гостя, обидеть клиента, фраппировать слушателя. Актриса Ольга Кабо как-то раз до того обиделась, что швырнула в одного из резидентов бокал — ребята сочли происшествие удачной рекламой. Ведь большинство их почитателей как раз жаждут глумления. Давай великие кощунства, давай осквернение храма гламура! Природа успеха резидентов Комеди клаба в том, что они пытаются высмеять природу успеха.

Нынче — время новой устности. Слово произнесенное популярнее и весомее слова написанного — этому накрепко научил телевизор. Комеди клаб — агитационный театр сегодняшнего времени, «Синяя блуза». Его резиденты несут в массы культуру, нравственную гигиену и атмосферу победившего сословия — сословия офисных клерков, молодых яппи. «Поверьте, ребята, ох. енно быть очень богатым!», — поет резидент этого самого клаба Павел «Снежок» Воля, сидя на исполинском золотом унитазе; слушателям и смешно, и славно.

По версии Комеди клаба русский менеджер, этот пионер корпоративной культуры, как пионер и выглядит. Что представляет собой парадная пионерская форма? Светлый верх и темный низ. Вот и офисный клерк состоит из светлого верха и темного низа. Светлый верх используется на службе, влечет к жизненному успеху, к вершине. Темный низ глухо протестует против невыносимой сладости жизненной цели.

Пафос рабочего дня молодой яппи снижает дежурным сквернословием в ЖЖ; трудовой подъем рабочей недели нейтрализует великой «грязной пятницей» (растрата, гудеж, гульба в «правильном» месте — в пивоварне Тинькофф, например. Или на концерте Comedy club); головокружительную высоту годового послушания изживает на дне корпоративки.

Даже Романа Трахтенберга (вдумайтесь, господа — Романа Трахтенберга!) интервьюер спрашивает об опыте ведения корпоративных праздников (а опыт накоплен немалый) с плохо скрытым ужасом, как о чем-то тайном и страшном: «Вы же видели много всякого мерзкого, того самого „дна“. Вот вы ходите на эти пьянки, эти тусовки, эти люди, которые вокруг вас, которые вам теоретически должны быть противны…»

Да чего же противного в празднике непослушания? Его не вчера выдумали.

Андрей Белый называл эмоцию непослушания «невыдирными чащобами самотерза», а пример чащобам приводил такой: «Бритт (знакомый Андрея Белого, англичанин — Е.П.) тридцать пять лет ходил во фраке по салонам, нажив себе сплин; чтобы бежать такой жизни, однажды он стал на корячки перед леди и лордами, на четвереньках выбежал в переднюю, на пароход — и в Париж».

На четвереньках — это он хорошо придумал, это символ безвозвратного перехода в новое состояние. А праздник — ритуал перехода временного. Наш молодой яппипобегает-побегает на четвереньках перед коллегами и начальством, изопьет чашу свободы, а назавтра, вместо парохода и Парижа — опять на работу. С обновленной душой, со смирением. Праздник вообще, как известно, смиряет с буднями.

Елена Давыдова, ведущий специалист агентства «Курсель», занимающегосяevent-продюсированием (именно так следует именовать серьезные компании, организующие презентации и корпоративные вечеринки), перечисляет мне виды игрушечных, карнавальных позоров, типичных для офисных party:

— Если в компании, для которой мы организуем вечеринку, строгий дресс-код, непременно ближе к ночи кто-нибудь из работников, напившись пьяненьким, до трусов разденется. Устроит импровизированный стриптиз. А если заказчики специально подчеркивают, что коллектив у них очень дружный, и прибавляют, что дружелюбная атмосфера в офисе — важная часть их корпоративной философии, то вечером обязательно будет драка. А IT- компаниям мы вообще ставим условие — развозим по домам только тех сотрудников, у которых на лацкане пиджака прикреплен бейджик с домашним адресом.

— Почему так, Елена?

— Мы так и не смогли для себя сформулировать причины особого влияния алкоголя на среднего IT-шника, но к вечеру на их корпоративках пьяны все, включая генерального директора и даму-главного бухгалтера. При этом когда шоферы (а они тоже устают, наши водители, они не обязаны иметь чувство юмора) спрашивают: «Какой у вас адрес?» — все, буквально все, начинают с одной и той же шутки: «www…» и там дальше. Не знаю, может быть, это только нам так не везет? Возможно, я зря обобщаю?

— Какие сейчас самые модные корпоративные вечеринки? С Comedy club?

— Пожалуй. Хотя в этом году заметно больше стало заказов на сюжетный интерактив. Вот мы, например, занимаемся дизайном действительности.

— Чем?

— Уже второй год устраиваем новогодние корпоративки в стиле кинофильма «Крепкий орешек». Праздник начинается традиционно. Фуршет. Ведущий работает в стиле советского конферанса: «А теперь выпьем за успехи нашей фирмы в будущем году!» Даем ему провести два-три тоста, и когда недовольство клиентов уже нарастает, когда начинаются шиканья и смешки, в зал врываются аниматоры с автоматами.

— Какими?

— Бутафорскими. Гиперболоидами инженера Спилберга. Происходит как бы захват сотрудников фирмы в заложники. Мы сажаем всех на пол, и минут сорок идет такой радиоспектакль с элементами интерактива. Главный злодей переговаривается по телефону с главным героем Макклейном (с полицейским, которого в фильме играет Брюс Уиллис); одновременно аниматоры в зале грозно кричат на тех, кто вертится на полу; и плюс к тому, в толпе заложников у нас спрятаны два-три актера с фляжками спиртного. Они пускают фляги по кругу «для смелости» и вообще создают тревожную атмосферу. Верите ли, такого добиваемся адреналина, что когда в зале появляется спаситель Макклейн (а он у нас такой, какой надо — босой, лысый, мускулистый, весь в красной краске), некоторые девушки срываются с места и бросаются ему на грудь. А некоторые юноши не могут с пола встать — так на них действует алкоголь в неожиданной обстановке.

— Алкоголь — важная тема для всякой корпоративки?

— Безусловно, да. Мы это связываем с тем, что в последние годы для наших клиентов пропало понятие «праздничная еда». Советская триада «оливье, шпроты, курица» больше не работает. Праздничный стол — важнейшая часть ритуала, а мы не можем предложить нашим клиентам ни одного блюда, как бы символизирующего переход от будничного к праздничному. Видите ли, мы привозим ту еду, которую любой менеджер и так каждый день встречает во время своего бизнес-ланча. Салат с креветками, шашлычки на шпажках. Много ли вообще осталось «не житейской» еды? Черная икра, устрицы, кабанятина, дорогой коньяк? В любом случае, это не наш уровень. Поэтому символом праздника становится не качество еды и выпивки, а количество. Девушки больше, чем в будний день, едят; а мужчины — пьют. А потом поют.

— Вот как? Корпоративки кончаются песнями?

— Чиновничьи, во всяком случае. Вы имейте в виду, что чиновничество гуляет иначе, чем частные компании. Никакого Comedy club, только патетическая часть, конкурсы и караоке. В лучшем случае — эротик-шоу. Есть удивительные, знаете ли, команды — «Лесные девственники», «Мафия», «Одноклассницы», «Три сестры».

Итак — чиновник ни в смешном, ни в нелепом положении быть не хочет. Это-топонятно. Ему ли изживать праздником страх неудачи? Даже у самого маленького государственного служащего всегда есть подчиненный — посетитель, проситель. Вот он и есть — неудачник.

Свадьба

«Невеста — сестре:

— Дай помаду покраситься.

— Не дам.

— Ну погоди, ссыкуха, еще сама замуж будешь выходить!»

Сценка в дамской комнате ЗАГСа.

Какими бы лощеными мажорами не считали себя новобрачные вне дома, на свадьбе им не избежать лимузинов и рушников. Даже клеркам из крупных корпораций. Семья заключит их в тесные объятья, поднесет каравай («кто откусит больший кусок, тот и будет верховодить в семье!»), осыплет рисовой крупой на выходе из загса, побьет тарелки и стаканы на Воробьевых горах, и тут же всунет новобрачной в руки совок: «А ну, молодуха, покажи свекрови, какая ты хозяйка!»

И тамада для свадебного застолья чаще всего выбирается родителями — это второй по популярности (после молодого яппи) тип конферансье. Руководитель. Бутафорский глава рода, старейшина племени. Приличный мужчина с этнографической кашей в голове, прекрасно знающий, как вести себя, что бы понравится Семье. Он должен беспокоить гостей, сообщая современной свадьбе тревогу и печаль, свойственную свадьбе архаической.

В зале ресторана «Грильяж» играется свадьба. На невесте — белый кринолин, небрежно сброшен с плеч белый норковый жакетик. Родители — подтянуты, хорошо одеты — свадьба не из бедных. Украшен зал гламурненько — с люстр свисают розовые и серебряные шарики.

Воздушные шары редко используются в Европе для свадебного убранства — возможно, именно это обстоятельство позволило журналисту «Ле Монд» (газета поместила серию очерков о российской повседневности) написать: «В России молодые люди рано связывают себя узами брака, поэтому воздушные шарики, украшающие свадебные кортежи и банкетные залы, символизируют, вероятно, акт окончательного расставания с детством и решительного перехода во взрослую жизнь». Интересно, какое бы объяснение пришло в голову сметливому европейцу, если бы он видел свадьбу балерины Волочковой, уж лет двадцать как решительно перешедшей во взрослую жизнь, но тем не менее спустившуюся к гостям с небес именно что на исполинском воздушном шарике. При этом наша Фея всех кристаллов Сваровски, в русской земле воссиявших, сидела в золоченом кресле, подвешенном на этом воздушном шаре.

Вернемся, однако, в «Грильяж». Перед женихом и невестой стоят две бутылки шампанского, связанные голубой атласной лентой. Это одна из свадебных примет — шампанское будет увезено новобрачными домой. Выпить же его, согласно примете, доведется только через год — в ночь первой годовщины бракосочетания.

Из какого бриллиантового космоса берутся, откуда растут эти свадебные приметы новейшего времени? Мало, что из всего разнообразия брачных обычаев и церемониалов (народных, советских, великосветских, европейских и пр.) Москва выбрала вариант посадской, мещанской, зажиточной свадьбы. Так еще народный гений навыдумывал кучу причудливых новомодных ритуалов. Разносчиками странных новинок служат, безусловно, компании, берущиеся за организацию свадеб, и свадебные конферансье — и тех, и других на рынке праздничных услуг неисчислимое множество.

Меж тем и в ресторане слышен сильный голос конферансье. То — профессиональный ведущий свадеб, тамада Лев Серебряный.

Звучит тост (текст его приводится дословно — Е.П.):

— Однажды поспорили между собой тигр и горный орел, кто их них перепрыгнет через ущелье. Тигр прыгнул, но силы ему не хватило, он сорвался вниз и разбился. Тогда орел как примерный семьянин и заботливый любящий муж содрал шкуру со льва, накинул на себя и понес домой. Пока шел, эта шкура его целиком и накрыла. Жена орла, увидев, что на пороге стоит тигр, сильным ударом клюва убивает своего мужа. Так выпьем же за то, чтобы жена узнавала мужа в любом состоянии, в каком бы он ни явился домой!

Тигр-лев и пеший орел нравятся папаше жениха, а мамаша сидит надувшись. Я думала — характер такой, а оказывается, она нюхом, как горный орел, почуяла опасность: после жульена тамада набросился на нее и родительницу невесты.

Свекровь и теща во время типичной московской свадьбы переживают настоящие терзания, ибо бесстыдные эротические намеки, составляющие развлекательную, глумливую часть действительно народной русской свадьбы, давно уже не используются, и остается только наваристый социальный юмор. Свекровь и теща — анекдотические персонажи, комические фигуры — кому ж, как не им, развлечь застолье. Тамада подходит к сватьям с заранее подготовленными шпаргалками, добрые женщины не смеют отказаться.

Теща: «У меня была лишь дочка, а теперь я при сыночке. Дочка мужа заимела, я сынком разбогатела (голос становится бесцветным, пустым). Раз жене твоей я мать, будешь мамой называть».

Мама жениха вскидывается, на лице ее появляется гримаса убийственной мимической силы. «Он выпил рюмку с гримасой, от которой случился бы выкидыш у маркитантки», — однажды написал о Суворове военный мемуарист де Дама; только на мирной столичной свадьбе я поняла, что мог иметь в виду наблюдательный воин.

Мама невесты, однако, продолжает: «Теща — это в анекдоте, а со мной не пропадете! А ребеночка родишь, сам с поклоном прибежишь».

Наступает голгофа свекрови:

«Я горжусь своим сыночком, у меня теперь и дочка. Как не может нравитьсятакая-то красавица (оговорочка по Фрейду). Если мамой будешь звать, заменю тебе я мать. (Теща гневно вздрагивает.) Я о доченьке мечтала, что б подружкою мне стала. Сына мы делить не будем, мы ведь оба его любим. Он ведь, право, не бревно — так что будем заодно». Жених сидит с неопределенным лицом. Никак не поймет — его обидели, что ли? И мамочка какая-то недовольная…

Я не жду много от разговора с Львом Серебряным — и приятнейшим образом ошибаюсь. Передо мной печальный, разумный человек, старый актер, знаток человеческих слабостей.

— Лев Евгеньевич, а что же у вас такой простоватый репертуар?

— О, все, что я произношу на свадьбе, проверено временем. Поверьте мне, я с первого взгляда на жениха и невесту знаю, какой тон надо избрать. Народные обычаи в моде! Ну, или то, что принято считать народными обычаями. Свадьбавсе-таки основательная вещь. Основательные вещи не должны быть оригинальными. По крайней мере, в этом до сих пор уверен отечественный семьянин. Холодильник не может быть красным, диван не должен быть в оранжевую рябу, потолок не стоит красить в зеленый цвет. Место телевизора — в зале на стене, а не в ванной на потолке. Поэтому когда дело доходит до организации свадьбы, даже интеллектуалы и неврастеники покорно слушают советы родни. Покупают каравай, рушник, клумбу на капот и белый кринолин.

Прав, пожалуй, опытный ведущий — свадебная оригинальность смотрится нелепо. Вот женился второй раз певец Газманов. Супруга его, рослая красавица, считает себя «креативной личностью», особенно преуспевшей в превращении любого будничного дня — в праздничный день. Так что она сама придумала весь церемониал свадьбы. Вместо фаты надела бейсболку, расшитую стразами Сваровски (ничего не поделаешь, эти стразы — слабость известных столичных красавиц), посадила Газманова в красный лакированный кабриолет. Ну, и порулили они в Грибоедовский. Невеста улыбается, машет ручкой, собирает восхищенные взоры, а вокруг московская дорога. Пробки, толкотня, тягомотина, фабрика ненависти. Так что смотрели зеваки на свадебную колесницу с большим сочувствием. Ветрено, пыльно, сидят они в этом кабриолете как голые.

— А какие из новейших церемоний кажутся вам наиболее дикими? — спросила я умницу Серебряного.

— Больше всего, — рассудительно ответил он, — мне претит обычай фотографировать невесту на белой лошади. Лошадь, во-первых, ни в чем не виновата. Во-вторых, у девяноста процентов невест кринолины держатся на проволочных обручах, вставленных в нижнюю юбку. И поэтому в тех же девяноста процентах случаев, когда девица лезет на лошадь «фоткаться», обручи становятся колом, и юбки задираются.

Причем не как-нибудь там мимолетно или шаловливо — нет, вся жесткая конструкция накрывает девку с головой, а мы вынуждены любоваться зрелищем ее парадного исподнего. И так каждые выходные, пять лет подряд.

— Да? А за пять лет в праздничном бельевом наборе хоть что-либо изменилось?

— Подвязки появились. У всех. Декоративные. Голубые. Одна штука на правой ноге. Теперь обычай в моде — сначала невеста кидает в толпу подружек букет, а потом жених стаскивает у нее с ноги подвязку и кидает своим друзьям. Кажется, тот из юношей, кто поймает, дольше всех не женится.

— Псевдоним у вас нечеловеческой красоты. Специально для клиентов подобрали?

— А вы как думаете? Предположим, у меня фамилия Бронштейн.

— А на самом деле?

— На самом деле — Киржнер. Я же должен чем-то зацепить внимание, чтоб именно меня выбрали из всей массы ведущих. Не могу же я писать в своем резюме: «С хлебом-солью на вышитом рушнике встретит молодых опытный тамада Левушка Киржнер»? Лев Серебряный — броско, солидно. Ах-ах, жизнь наша долгая. У меня, знаете, однокурсник в Щепкинском училище был — мальчик из провинциальной актерской династии. Топазов-Глинский была его фамилия. Как же мы над ним издевались! А он, бедняга, всем рассказывал свою долгую историю.

Дедушка его, давным-давно, как сейчас принято говорить — в начале прошлого века, работал в антрепризах «по Волге», и играл в фантастически популярных спектаклях-ужастиках. А что вы думаете — Островского, что ли, бесперечь играли? Кинематограф в пеленках, о телевидении даже Жюль Верн не помышлял, а народ спокон веку пугаться любил. Цирк, ярмарка и антреприза — вся развлекательная индустрия. А дедушка, как многие и многие актеры, из поповичей. Жеребячьего сословия. И фамилия у него соответствующая. Этих фамилий уж и не помнят, потому что впоследствии они просто исчезли. По матушке он Кедроливанский, а по батюшке — Крестовоздвиженский. И как вы представляете себе афишку: «В роли Вампира, кровавого виконта Д?Эрто — Симеон Крестовоздвиженский»? Смешно? Вот так — над чем посмеешься, тому и послужишь».

Печален Лев Серебряный, тамада, «работающий свадьбы в амплуа неблагородного отца».

Мы спорим с ним о том, что такое свадьба вообще. Переход из одного состояния в другое — как всякий праздник. Конец одного желания (выйти замуж, жениться) и начало другого желания (порядка, мира, более осмысленной жизни).

«Легко люди жить стали, ничего не боятся, — говорит Лев Евгеньевич, — свадьбы не боятся. Я в день своей свадьбы от страха себя не помнил. С супругою знаком три месяца, никакой интимной проверки устроить было, разумеется, невозможно. Что впереди — неясно. Не только в постели — жизнь подступала неведомая. Ни о каких пробных браках никто слыхом не слыхивал. Когда из свадьбы ушел страх, праздник сдулся».

Нет же — только лишившись страха, трагедии, интриги, свадьба и стала наконец праздником. В старом его значении — праздный день, пустой день. Свободный.

Прежнего уже нет, нового еще нет. Соседи кричат, пора идти выкупать невесту. Что еще за ерунда, придумают же, мздоимцы чертовы. Господи, как неловко! Растерянность, неловкость, трата, растрата, гульба, гудеж, радость, восторг, упоение, сладость, неловкость, растерянность. Вот и день прошел. Так и жизнь пройдет.

Все испытал, что мог? Кажется, все! Смирился? Кажется, да.

Грех укорененности

Три поколения семьи в одной московской квартире

Действующие лица маленькой житейской драмы:

Людмила Георгиевна Чарушина, 63 года, пенсионерка, высшее техническое образование. Истинная глава фамилии, ответственный квартиросъемщик.

Сергей Чарушин, 41 год, сын Людмилы Георгиевны, ведущий специалист по IT-технологиям в торговой фирме.

Светлана Чарушина, 32 года, жена Сергея, домохозяйка.

Елена Чарушина, 35 лет, дочь Людмилы Георгиевны, очень элегантная женщина, сотрудница пресс-службыбогатой промышленной структуры.

Алина Рузакова, 13 лет, дочь Елены.

Вероника (10 лет) и Ваня (5 лет) Чарушины, дети Сергея и Светланы. В семье Ваню зовут Хотюнчиком.

Перед нами — четырехкомнатная квартира клана Чарушиных. Четырехкомнатная, впрочем, это одно название; общая площадь — 64 квадратных метра. Изолированная комната одна — 12 метров, потом «большая» — 18; из «большой» ведут две симметричные дверки — за каждой дверкой по маленькой, восьмиметровой, комнате. Балкон. Кухня (по документам) 7 м, но когда начали делать ремонт, рабочие мерили-мерили и намеряли 6 с половиной. Усушка и утруска.

Семь человек в тесноватой квартире панельного дома — это ли не почва для настоящей повседневной трагедии? Но никакой трагедии с Чарушиными не происходит.

Семья наших героев живет мирно — в этом-то и драма.

Мир

— Москва — очень спокойный город, — говорит Людмила Георгиевна, основательнейшим образом расположившись на кухне. Нарядное сияние пузатой медной вытяжки (вытяжка на современной кухне заменяет собой абажур и самовар, служит средоточием буржуазного уюта), пестрый кафель, разноцветные чашки — все подчеркивает праздничность обдуманного и умело устроенного уклада. Основательность «младшей реальности» — так теперь в американской социологии модно называть быт. Чудесное определение — «младшая реальность».

— Спокойный город? — удивляюсь я. — Да разве же?

— Москва — это место, где приезжие воюют с приезжими за жилье, — продолжает Людмила Георгиевна, — а москвичи живут спокойно-преспокойно, в своих квартирах. Нам не повезло, что квартира одна, а детей много. Ипотека — лошадиное какое-то слово. Жаль, конечно, что приходится на нее уповать. Но разменивать квартиру я детям не разрешаю — нельзя дробить жилье! Это путь на дно!

В недробленом жилье семейство устраивается следующим образом: изолированная комната отдана под детскую, там живут старшие девочки. В одной из маленьких комнат спальня супругов, Сергея и Светы; с ними спит и младший мальчик, Ваня-Хотюнчик.

Вторая маленькая комната — вотчина Людмилы Георгиевны. Елена спит в большой комнате. Конечно, неудобно в тридцать-то пять лет, с ее-то утонченностью, ночевать на диване, но Елена не ропщет. Вообще, в их совместной жизни много сложных условий и условностей, раздумий и расчетов, складывающихся в систему противовесов, хранящих психическое здоровье всех членов семьи. Лене приходится хуже всех — она «не имеет своего угла». Но зато она имеет возможность вовсе не заниматься хозяйством, жить девически свободной жизнью, пропадать на работе допоздна, встречаться с друзьями в любой день, не приходить домой ночевать — и при этом знает, что дочка ее будет встречена из школы, обласкана, что вечера ребенок проводит в ровном тепле. Это немало. Света, Сережина жена, также вполне могла бы чувствовать себя несчастной — на ней все хозяйство, трое шумных детей. Теснота чужого дома. И если бы Лена была более близка с Людмилой Георгиевной, жизнь Светланы и вправду могла бы стать беспросветной. Но обстоятельства сложились таким образом, что в великий женский союз вступили не Елена с матерью, а как раз Светлана со свекровью. Именно они утвердили в квартире женскую модель семьи, они являются распорядителями доходов и творцами уклада. Кроме того, Светлана не москвичка, а вовсе даже родом из Коврова. Она-то как раз победительница — живет в Москве, у мужа красивая машина. Когда она приезжает в родной город, подруги ей завидуют… В Коврове у родителей Светланы большой дом, все дети Чарушиных проводят там летние месяцы.

А что же Сергей? Отчего не тяготится теснотой? Оттого, что ему неудобно признаваться самому себе, что ему неудобно. Сергей, как и все остальные члены клана, испытывает чувство вины. Согласно семейной договоренности, наш ведущий специалист должен выплатить сестре треть стоимости родовой квартиры (Лена, конечно, немного сердится на матушку, что решено было выплачивать именно треть, а не половину). Эта сумма и станет первоначальным ипотечным взносом. Но деньги собираются медленно, а квартиры дорожают быстрехонько. К прошлому Новому году Сергей накопил пятьдесят тысяч долларов. За праздничным столом домочадцы резвились, строили планы. «Двухкомнатную, в нашем же районе! Алине еще четыре года учиться, ты не забыла?» — «Мама, но она к вам будет приходить уроки учить!» — «Не хочу, чтобы Алина жила не с нами…» Голосом, замешанным на сюсюке: «Ой, наш Хотюнчик вдруг чего-то не захотел!» За окном гремел гром, блистали китайские молнии. Пришел новый год! Пришел-пришел. Принес подарки. За три весенних месяца панельная квартира Чарушиных подорожала в два раза. И просят за нее теперь двести пятьдесят тысяч долларов.

Страшно выходить из теплой московской квартиры. За дверями — мороз власти, черные риэлтеры, жадные бездомные мажоры, противное лошадиное слово.

Война

— Что толку быть москвичом, если приходится наново покупать собственное бесплатное жилье, — говорит мне Сергей Чарушин. — За наши квартиры вообще нельзя деньги брать. Они никогда ничего не стоили, они рождены бесплатными. Если бы можно было купить что-то принципиально новое, лучшее — ну, тут логично жилы рвать. Движение семьи вперед и вверх — на это я согласен работать. А тут, чтобы удержать свое… Трудно собраться.

Приобретение квартиры в Москве требует усилий, выходящих за рамки обыкновенных. Грубо говоря, для этого поступка необходима эмоция войны, а не эмоция мира. Готовность к борьбе. К завоеванию.

Сергей оказался великим знатоком рынка элитного жилья. Он знает, где в Москве находится первый «настоящий» элитный дом, построенный в 1997-м году и пять лет подряд считавшийся самым лучшим. На улице Климашкина он находится, и называется «Агаларов-хаус». Его построил А.И. Агаларов, нынешний владелец «Крокус-интернейшнл».

А знаете ли вы, про какое чудесное строение придуман анекдот: «Проблема у нас одна — наш дом часто путают с храмом Христа Спасителя и просят у подъезда милостыню?»

А Сергей в курсе — это о жилом комплексе «Патриарх» в Ермолаевском переулке.

— Сережа, — спрашиваю я, — а что для вас все это знание?

— Жизнь долгая, — говорит Сергей, — может, еще понадобится. Знаете, как говорят: «Кто кого еще порвет!» — сказала Тузику грелка, надутая до 10 атмосфер.

— Смешно. Но мечтать о несбыточном — разрушительно.

— Разрушительно мечтать о квартире в соседнем панельном доме, да еще платить за нее триста тысяч долларов всю жизнь в рассрочку. Вы посмотрите, что творится вокруг, — вот мы живем возле МКАДа. Ну, строишь ты, застройщик, дом у черта на куличках. Ну и чего ты его называешь «Солнечным кварталом» или «Радугой»? Какая тут, к е. ням, радуга? Да, и еще ведь всегда упоминают в рекламе — как нечто заманчивое, повышающее цену — рядом лес. Минута ходьбы, и ты в лесу. А в этом лесу страшно! Зимой тут ветер воет!

Ох, действительно, зимой у нас как-то невесело. Я уж знаю: мы с Чарушиными рядышком живем. Зимой, под вечер, поднимается метель. Заметает гаражи, магазин «Продукты», боулинг «Мамайка». Меж стеной желтых огней и стеной темного леса — присыпанная снегом маленькая промзона. Выглянешь из окна — близко подступает древний страх, темный лес. Кто там бродит? Там, в лесу, лоси, зверопроход, грузинское кафе «Березка», в котором заворачивают в лаваш банку красной икры и называют это «оладушки от бабушки».

А еще в «наших» рекламных объявлениях пишут: «Пятнадцать минут ходьбы — и вы у метро!»

Пятнадцать лет ходьбы — и у вас будет прекрасная собственная московская квартира.

Ты герой. Ты победил большой город.

Большой город

А Елена Чарушина — поклонница сериала «Секс в большом городе». Или даже не так, Лена старается жить в Москве точно таким же образом, как живут манхэттенские героини. Сергей чувствует себя обманутым москвичом: злая судьба лишила главного — покоя. Москвичам положен покой, уверенность. А вот Лена ценит в городе непокой, нервную энергию, атмосферное электричество.

В себе же Лена любит легкость и независимость; к тому же знакомства с мужчинами для нее важная часть жизни. У Лены есть две ближайшие подруги, с которыми она два раза в неделю встречается в кафе. Одна подружка старинная — однокурсница; вторая — коллега по работе, энергичная девушка. Кстати, из провинции. Недавно купила квартиру.

— И представляешь, — говорит мне Лена, смеясь, — пришла в день покупки, села за столик и сказала: «Ну все, теперь я стала московской особой!» Мы ее теперь зовем: Московская Особая.

— Нет равенства в вашей дружбе?

— Конечно, есть!

— Ну да, ну да.

В день нашей встречи Лена купила новый отечественный журнал «Sex and the City». На обложке написано: «Для женщин большого города». Журнал произвел на Лену неизгладимое впечатление. На меня тоже.

«Мне нравится быть тридцатилетней. Независимой, уверенной в себе взрослой женщиной.

Хотя иногда я думаю о старости и одиночестве с таким ужасом на лице, который не всегда удается изобразить героям фильма „Хеллоуин“». Какая крамола! Удар в самое сердце русского гламура.

Работницы журнала признаются в том, что им тридцать лет, с лихой отчаянностью анонимного алкоголика на первом собрании. Но на этом революция не кончается — мужчина больше не моржовый рог изобилия: тридцатилетние состоявшиеся женщины готовы платить за себя в кафе сами! Правда, эта благородная позиция время от времени дает сбой: «Что хочет женщина от пары? Чтобы партнер никуда не сбежал и сидел на привязи, то есть был привязан к ней телом и душой. Особенно телом чтобы был привязан, потому что душа — вещь метафизическая, а привязанность партнера хочется ощущать физически и, не побоюсь этого слова, материально».

Женщины большого города должны знать, что «выдержать удар с поднятой головой легче, когда на тебе новый бюстгальтер»; «любовь, не подкрепленная разнообразием оральных ласк, стала таким же нонсенсом, как покупка машины без страховки»; «если вы умеете организовывать детские праздники и неравнодушны к Мураками, в постели вам категорически противопоказано рассматривать краску на потолке». Господи, почему? И какую краску? Потому, объясняет звезда журнала Зоя Фрейд, что «если вы неравнодушны к Мураками, то необходимый запас креативности у вас есть». А это значит, на потолок нужно повесить зеркало!

В одной из пьес Булгакова героиня очень мило сердится на модную стилистику своей, так сказать, литературной эпохи: «Я этого не понимаю: землистые лица бороздили землю. Мордой они, что ли, пахали? Я страдаю от этого романа!» Вот и я страдаю от журнала «Sex and the City»: «В конце концов, мне 30 лет. Почему бы не пойти потанцевать одной? ‹…› За барной стойкой двое молодых людей нарочито громко говорили о том, что „человек в Москве не может быть беден“. Я невольно обернулась — давно не слышала такого чудовищного селф-пиара. Минуты через две молодые люди уже стояли рядом с моим столиком, предлагая побеседовать про императив Канта». Уй, как красиво написано.

Самое интересное, сериал-то очень и очень неплохой. Совершил подвиг — в том смысле, в каком любит употреблять это слово Солженицын, то есть произвел подвижку в общественном укладе, в общественном мнении.

А у нас аналогом считают сиротский сиквел «Все мужики сво…», жалостный-прежалостный. У них — чувственность потребительского фетишизма, у нас — жадность содержанок. У них — конфликт между реально желаемым (продолжать свободную жизнь до бесконечности) и диктатом культурного контекста: успешная женщина — все еще замужняя женщина, и кукует кукушка в биологических часах; у нас — замуж бабам хочется, а все не те попадаются. Наши дурищи ищут идеального мужчину (принца), а каждая из манхэттенских подружек — своего мужчину, в определенном смысле — самое себя.

То же и с журналом, ну совсем не для независимых женщин. Никак не для большого города.

— Лена, — спрашиваю я, — вы же знакомитесь с мужчинами, проводите с ними время, неужели вам не нужна собственная квартира? Почему бы вам не воспользоваться ипотекой без предварительного взноса? Или с маленьким взносом — в 10 процентов — есть сейчас такая услуга. Конечно, у банков, которые рискуют, выше сумма страховки и выше налог на сделку, но разве независимость не важнее? Рискнула же ваша подруга.

— Что вы, — сказала Лена, — я все равно никого бы не пустила в свою квартиру!

— А в чем же тогда особая атмосфера Большого города? Свобода-то в чем?

— Квартира — это очень личное. Там отдыхаешь от свободы, — сказала мне Лена.

***

Несколько лет тому назад я участвовала в одном незавершенном телевизионном проекте. Идея была совершенно комиссаровская: мы рыскали по вокзалам, отыскивая «типажи». Предполагалось найти типичного Командировочного, Абитуриента, Девушку ППС (приехавшую покорять столицу), деревенскую жительницу. Испуганным гостям столицы мы дарили по любительской видеокамере. Пусть снимают, что хотят! Через неделю встречались, забирали отснятые кассеты.

Это были странные, печальные, одинаковые пленки: все снимали одно и то же. Витрины, метро. И обязательно вечерние окна, бесконечные московские окна. Путешественник вечерами печален. Общеизвестна эта предвечерняя печаль чужака. Каждый из участников проекта нам говорил: хожу по Москве вечером, домов не видно, одни горящие окна. Жадные, желтые горящие окна. И ни одно не мое.

Может быть, они заглядывали и в окна Чарушиных — типичных, благополучных москвичей.

Красная звезда

Будни астрологии

Начало мира

Астрология не то что бы как-то особенно популярна в России — она стала частью повседневности, бытового мировоззрения.

Русский человек верит, что астрология «работает». «Неизвестно почему, но работает». Какой-такой русский человек? Обыкновенный. Тридцать два процента населения страны — верит.

Исследование «бытового мировоззрения» — одна из самых непаханых и самых увлекательных областей социопсихологии. Что это за мировоззрение? Это самодельная картина мира; модель вселенной, построенная «обыкновенным» человеком по законам обыденной жизни.

В прошлом году американцы вывезли на необитаемый остров пятьдесят юношей и девушек, скромных выпускников неименитых колледжей, и предложили им вообразить, будто бы они единственные люди, выжившие после ядерной катастрофы. Что из культурного и технического багажа человечества они смогут восстановить по памяти? Книг испытуемым не дали, зато строительных материалов, в том числе самых изощренных, было предостаточно. Юноши чуть ли не в два часа собрали компьютер, но не смогли вспомнить, как выглядит электрический движок. Большинство из них призналось, что они не знают, отчего летают самолеты. Ни одну пьесу Шекспира полностью по памяти восстановить не получилось, и волонтеры написали Шекспира заново. Очень залихватски. Из Библии удалось припомнить Нагорную проповедь и кое-что из Ветхого Завета. Более ничего, хотя молодые люди часто и горячо молились о ниспослании им крепкой памяти. Они научились добывать огонь, вырыли колодец, построили лодку и вспомнили, как ориентироваться по звездам. Мир вернулся к началу. Это значит, что картина мира пятидесяти образованных американских юнцов включала в себя большое количество прекрасных, полезных, таинственных вещей, которые «непонятно почему, но работают» (как то — холодильник, самолет, электрический генератор, Библия) и несколько понятных, древних предметов. Что ж, колодец, маяк, лодка и Полярная звезда — давние гости культуры.

Ну, и как тут не верить в астрологию, когда вся история цивилизации началась с запрокинутой головы? Дорога и календарь, время и пространство были открыты под ночным небом — и этот опыт, видимо, незабываем.

Удивительные вещи могут уживаться в бытовом сознании обыкновенного человека (с самодельным мировоззрением).

Живет, скажем, спокойный мужчина, ходит на работу, любит помидоры, вздыхает: «многого все-таки официальная наука не умеет объяснить», а в голове у него — дымные бездны. Там в ноосфере Вернадского качается люстра Чижевского и колыбель планетарного разума Циолковского; тут же висит петля времени. В углу стоит энергетическая банка Новикова. Витают рассеянные сущности. Сядет наш спокойный мужчина вечером на диван, возьмет в руку газету — что бы почитать? Ба, да вот ведь гороскоп! Что-то нам завтра звезды сулят?

Редкая газета по нынешним временам позволит себе выйти без гороскопа на последней странице; молодым людям, собирающимся вступить в брак, в ЗАГСах предлагают услугу — проверку гороскопов «на совместимость»; кадровые агентства советуют соискателям указывать в резюме свои зодиакальные знаки.

Астрология вошла в бытовой уклад — в самое сердце нации.

Герои

Кто же они?

В последние десять-пятнадцать лет общество увлекалось то одним, то другим астрологическим гением. Павел и Тамара Глоба, безусловно, самые запомнившиеся медийные фигуры. Сколько лет прошло, как распался их союз, а рутина известности все не отпускает супругов. Уж известность идет не на пользу: не то что бы супруги исписались — их адепты исчитались. Последние из прогнозов Павла Глобы касаются Москвы — он так или иначе видит угасание столичной гордыни: «Москва останется бизнес-центром России, но правительство будет перенесено в какой-то другой город, может быть, Клин или Тверь».

«Новый системный кризис в России случится в 2012 году. До 2019 года нам придется затянуть пояса, вытаскивать Россию из кризиса будет глубинка. Сразу после кризиса столицу перенесут из Москвы в Нижний Новгород или Самару, и только после этого население России начнет снова расти». Обидела чем-то Москва великого человека.

Яркой звездою взлетел легендарный Алексей Фролов, петербургский астролог, предсказавший за год до 11 сентября американскую трагедию. Утверждают, что он не только предупреждал о возможности нападения, но именно назвал объекты атаки — здания Пентагона и Всемирного торгового центра.

Интернет — великое хранилище бесполезной информации, но информация полезная ему, ей-богу, не дается. Не достается. Великий прогноз Фролова уже не сыщешь — подтверждением победы служит лишь тот немаловажный факт, что работает Алексей нынче в Вашингтоне. Что же он говорит о российских делах? «В ближайшие годы Валентина Матвиенко с успехом окончит начатые проекты и войдет в историю города как один из лучших губернаторов столетия, но после ухода ее политическая звезда закатится. Возможно, она уедет жить в Грецию, в страну, где прошла ее молодость, где по-человечески Матвиенко была счастлива. Не исключено, что в православной Греции она обретет душевный покой, а в 2013 или 2015 году уйдет в монастырь. Ближайшим преемником на посту питерского губернатора будет нападающий „Зенита“ Андрей Аршавин. Президентом России в 2008 году станет Медведев. Он легко выиграет выборы и займет кресло Путина. Тем не менее, в 2011 году, на пике успеха, сложит свои полномочия раньше окончания срока, по личным соображениям». Ну что тут можно сказать? Боже, храни Америку!

Астролог Марина Бай не столько прославилась, сколько запомнилась своей любопытнейшей попыткой призвать к суду NASA (Национальное аэрокосмическое агентство США). Она потребовала возмещения морального ущерба в размере 310 миллионов долларов в связи с бомбардировкой кометы Tempel-1, ибо эта акция «посягала на систему ее духовных и жизненных ценностей, а также на природную жизнь космоса и нарушала естественный баланс сил во Вселенной».

Можно ли не упомянуть о бытовании Школы научной астрологии Культурного Центра Вооруженных сил РФ (единственной в России астрологической школы «на базе государственного учреждения федерального уровня»)?

Гороскоп Кока-колы, созданный одним из основателей школы, Сергеем Дмитриевичем Безбородным, — потрясающее чтение. Кока-Кола (покровитель — Плутон), главный напиток 20 века, символ эпохи демократического, протестантского потребления, уходит; в двадцать первом веке должен появиться новый фаворит. Которому, разумеется, суждено философию и атмосферу потребления перевернуть. От того, будет ли этот напиток алкогольным или безалкогольным, зависит судьба века.

А генерал-майор Георгий Рогозин? Имеем ли мы право не вспомнить о нем? Легендарная фигура. Исполин. Первый заместитель начальника Службы безопасности президента до 1996-го года, двигающий взглядом дубовые столы. Дело прошлое, однако в астрологическом сообществе принято считать, что именно он спас президентские выборы летом 1996-го года: день проведения перенесли с воскресенья на среду, потому как та среда была единственным (на все лето) благоприятным днем в гороскопе Ельцина.

Наконец, Татьяна Борщ, одна из лучших астропсихологов и газетных прогнозистов (12 астрологических календарей, публикации в «Совершенно секретно», «Версии», «Большом городе») предсказала финансовый кризис 1998 года, бегство Березовского, политические волнения в республике Кыргызстан, новую любовь Наташи Королевой…

Алданов писал: «Известны имена не менее как пяти женщин, на руках которых скончался Шопен». Исполнившиеся предсказания — важная часть портфолио каждого астролога. Татьяна-то Борщ как раз из угадчиков, а вот видели бы вы послужные листы ее менее удачливых коллег.

Игорь Фрадкин, например, предсказал все. Все содрогания Ойкумены. Даже смерть президентской собачки.

В последние годы окончательно определились астрологические специальности — практическая или бытовая астрология, астропсихология, финансовая, политическая и прогностическая астрологии.

«Человека могут „завлечь“ к астрологу четыре причины — повседневное любопытство, желание получить бизнес-прогноз, беда и тайна. Причины-желания перечислены по восходящей, — говорил мне прогнозист Григорий Мамонов. — Поэтому мы разделились по специальностям, чтобы не упустить ни одного клиента».

Повседневность, бизнес, беда, тайна

Проще всего начать с любопытства. Оно удовлетворяется самым простым способом — посредством чтения газет и журналов. Из всех усвоенных мною гороскопов больше всего мне понравился «автомобильный», дышащий святой серьезностью: «Близнецы! — было написано в нем. — Начнется эта неделя, без сомнения, за здравие. Чтобы она не закончилась за упокой, достаточно соблюдать рядность и не превышать скоростной режим».

Решив хотя бы десять дней подряд сверять свои будни с сокровищницей астрологического предвидения, я задумала маленький, но забавный журналистский эксперимент. Решила руководствоваться сразу всеми гороскопами, какие только сумею отыскать. Мне казалось, если я попытаюсь следовать десяти, если не двадцати прогнозам одновременно, неизбежна путаница, неразбериха, комедия положений, веселье, бурлеск.

И что же? Никакого шутовства не получилось. Бытовые газетные гороскопы — это очень мягкое, очень рекомендательное, очень добродушное чтение, практически исключающее интригу несовпадения: добрых советов много не бывает.

«Одинокие люди могут опять наступить на те же грабли, что и в феврале этого года» — лукаво, неопределенно, мило; «устройте разгрузочный день на отварном рисе» — дело повсеместно полезное. И противоречий такому безупречному совету не сыщешь: уж мы давно выучили, что главный враг человека — обсыпной эклер, а день следует начинать с чистого листа салата.

И ведь нигде, ну нигде не напишут: «А сегодня, дорогие Близнецы, съешьте килограмм жирной свинины и выпейте бутылку водки в одну калитку». Жалость какая… Зияет над твоей головой звездная бездна, нависают крупные небесные тела, клубится материя — и что там в бриллиантовом ковше? Ложка вареного риса. Звезды вообще строго следят за порядком: «Выкройте время, чтобы заняться давно отложенными бытовыми делами — зашейте брюки, почините выключатель». Следует ли понимать совет таким образом, что обыкновенно Близнецы проводят свои досуги в дырявых штанах и кромешной тьме? Марс его знает! «Женщина в ярких бусах даст ценный совет». Симпатично, почти как у Довлатова: «Бойтесь дамы с вишенкой на шляпе». «Вспомните, когда вы занимались сексом в течение полуночи»; «Помогите своему организму справиться со стрессом — проведите очистные процедуры». «Течение полуночи» и «очистные процедуры» — это что-то такое же занимательное, как и знаменитое «остекленение балконов»; сопротивляется космос русского языка носителям модной профессии. Что там дальше, в гороскопах-то? «Возможно, партнер или родители предоставят вам полную свободу». Тут сразу и не сообразишь, чего именно тебе наобещали. Потому что когда папа и мама предоставляют полную свободу отроковице — девушка рада без памяти, а вот когда муж предоставляет полную свободу сорокалетней растерянной матроне — это, как любят говорить практикующие психологи, тревожный звоночек. Перед нами пример настоящего мастерства — в одном нейтральнейшем предложении благая весть совмещена со зловещим предостережением. В науке примирения противоречий составительницы гороскопов достигли горних высот.

Порукой тому «домашний гороскоп» из журнала «Лиза» (журналы «Лиза» и «Отдохни» каждый год выпускают по специальному нарядному приложению с гороскопами; хлопотунья Лиза не отдыхает): «Если при обустройстве дома вы будете учитывать законы астрологии, вы создадите по-настоящему уютное гнездышко». Какие же законы нужно учитывать?

«Кухня — это территория Огня, который ассоциируется с Марсом — планетой бурных страстей. С Марсом соотносятся красные и оранжевые оттенки. Антиподом Марса выступает нежная Венера, значит, стоит добавить ее любимые тона — розовый и голубой». Это что же у нас выйдет — красные стены, голубые шкафчики, и оранжевые занавески в розовый цветочек? Это что, уютное гнездышко? Это памятник бесстыдному конформизму.

Куда как честнее популярные «мобильные» гороскопы. Перед нами симпатичный пример чистого и вполне невинного вранья: «Чем темнее и мрачнее цвет вашего телефона, тем более удачным для вас будет сегодняшний день». Или: «Ваш мобильный нуждается во внимании, чаще берите свой телефон в руки»; «Вашему мобильнику сегодня будет необходим уют. Приложите все усилия к тому, чтобы обеспечить его этой малостью».

До чего же уютная, сентиментальная понесуха — телефон как маленький друг. Дружок. Телефон — тамагочи. Малыш-смартфончик снес эсэмеску. Честертон писал, что человечество не изобретает ничего нового, кроме новых друзей и новых врагов.

Итак, газетные гороскопы в большинстве случаев — «чтение для развлечения», дамское рукомесло, собрание милых безделушек и изящных сувениров. Только одним своим свойством газетные прогнозы могут оказаться полезными внимательному читателю: небесные тела в гороскопах ведут себя совершенно как офисные интриганы. Имитируют все тонкости служебной игры, бывают расположены и не расположены; благоволят, покровительствуют, сулят, предостерегают, отторгают, входят в противофазу, затмевают друг друга.

И уж если так случается, что офис действительно становится подобен небесному своду, на помощь призываются астрологи следующих по списку специальностей — асторопсихологи и финансовые астрологи. Хотите поговорить об этом?

Григорий Мамонов так описывает один из своих «вызовов»: «Когда я зашел в офис, на меня пахнуло такой обреченностью банкротства, что невооруженным взглядом было видно — требуется психолог, астролог или любой другой представитель хелперской профессии». Прекрасно сказано! Астрологи работают как лайф-коучи (профессиональные советчики) и считают себя более успешными работниками, нежели «простые» психологи, ибо могут составить астральные карты всех членов коллектива, астрологическую карту офиса, гороскоп конфликта — и осветить перспективу.

— Людям кажется, что выхода нет, — бодро говорит Мамонов, — а я-то вижу, что тут транзит Урана по натальному Солнышку, и все можно будет пережить. Я вот не очень люблю давать прогнозы на финансовые сделки — эманация денег мне как-то не дается. Я знаю, многие астрологи, работающие с финансистами, составляют карту на вопрос, а я всегда составляю карту на деньги. Нет, с людьми работать значительно легче!

Татьяна Борщ составляет карту «на вопрос». — Я не смогу вам объяснить, как это делается, — говорит она мне, — это слишком сложно. Мне задают вопросы: вернутся ли деньги, удачна ли будет сделка, и даже — выиграет ли любимая команда, я составляю астрологическую карту на время заданного вопроса — и считываю ответ.

Татьяна — искренний человек. Она написала книжку «Записки астролога», и честное слово — это искренняя, интересная книга, много дающая любознательному скептику.

Смотрите, как чисто написано: «Я хорошо помню свои первые консультации и первых клиентов, и, наверное, не забуду их никогда. Дебют астролога невероятно сложен, поскольку здесь требуются знания, ответственность, умение слушать и понимать, да еще и определенная толика веры в себя. Мне повезло (сейчас, по прошествии двенадцати лет я четко понимаю это) — мои прогнозы сбывались, и мои клиенты радовались этому вместе со мной. Выглядело это совершенно по-детски — я помню случай, когда женщину уволили с работы, а она появилась с радостным, даже счастливым лицом: «Вы были правы! Меня действительно уволили!» — «Господи! Чему же вы так рады?» — «А как же, вы же сказали, что у меня будет другая работа, там я встречу свою любовь, выйду замуж — значит, все это действительно состоится!»

О знаменитой гадалке г-же Ленорман писали: «По-видимому, ее пророческий дар терял силу на бирже: она потеряла на спекуляциях значительную часть того, что заработала на человеческом легковерии». А Татьяна Борщ, принимая меня в своей крайне недурной квартире (в одном из домов Донстроя), сказала: «Одно время я увлекалась биржевыми прогнозами. И вот — заработала на квартиру… Потом остыла». То есть для нее астрология, безусловно, «работает». Накоплен опыт закономерностей: «Когда у мужчины появляется женщина, рожденная под тем же знаком, что и жена, это почти всегда приводит к разводу»; «Если в гороскопе есть указание на несколько браков, то они обязательно состоятся»; «Изменить будущее можно только меняя себя, а это самая тяжелая работа на Земле».

Григорий Мамонов не согласен: «О, я не думаю, что можно что-то изменить. Я люблю в астрологии математическую предрешенность. Моя самая любимая клиентка подарила мне на день рождения открытку с прекрасными словами: „Можно подумать, что в миг моего рождения планеты нарочно выстроились таким образом, чтобы в небесах сложилось мерцающее слово „жопа“».

«Бездны черные, бездны чужие, звезды — капли сверкающих слез… Где просторы пустынь ледяные, там теперь задымил паровоз». Это шуточные стихи из романа братьев Стругацких «Страна багровых туч» — и как, однако, велика провидческая правда добротного литературного текста! Ох, как бодро дымит астрологический паровоз; как споро кипит работа, сколько словесной руды перетаскивает он с какой-нибудь венерианской орбиты в московские банки и офисы. Таскать — не перетаскать; и никогда не убудет клиентов у астрологов, пока существует главная астрологическая приманка, главная тайна — «работа с будущим».

Теплота и свет: битва титанов

Периферийные литобъединения популярны как никогда

Заткни кадык онучею…

В уездном городе Буе в краеведческом музее под вечер зажигают лампы; уютом и покоем дышит вся экспозиционная обстановка. И чучело лося (самое крупное чучело в области), и купеческий интерьер XIX века, и кожанка ходока Налетова, в которой ворвался он в кабинет к Владимиру Ильичу Ленину с революционной просьбой: «Велите отгрузить Буйской республике оружия!» Ленин, согласно местной легенде, принял Налетова очень приветливо, но оружие посоветовал изыскать на месте… Светлана Смирнова, нешумный музейный подвижник, говорит прекрасные слова: «Это у нас резной буфет большевика Теленина с двойным дном. А это местный хорек, единственная жертва строительства Костромской АЭС».

Но что за праздничный шум слышится в том зале, где выставлен макет трона Тутанхамона, «сработанный» буйским мебельным гением Валерием Беловым?

По воскресеньям в музее собирается весь цвет городской интеллигенции — на еженедельное заседание литературного объединения «Буйские голоса». Кипит электрический самовар, рубиновые огни бродят в варенье. Председатель собрания — литератор Вячеслав Михайлович Дробышев — настолько похож на Познера, что не может отказаться от соблазна это обстоятельство обыграть. Часто повторяет: «Я своего двойника не перевариваю, телевизор пятничными вечерами не смотрю». Вот Дробышев собирается прочесть собственное стихотворение «Офицерская жена», где, конечно, будут рифмы «должна», «одна», «у окна» и «стакан вина». И Сергей Высоков — человек просвещенный, коллекционер (столь крупный, что известен и в Москве), безвозмездно отдавший все собранное в музей (восемь тысяч единиц хранения, и «таких икон, как у него, нет и в Ипатьевском монастыре»), мистик, сочиняющий таинственные «городские рассказы»… Короче, Сергей Высоков, конечно, усмехнется про себя, но стихи выслушает с приличествующим выражением лица. Дробышев — самая что ни есть городская элита, а вот Высоков Буем не оценен, числится чуть ли не в чудаках (и уж точно в умственных чужаках), но обоим трудно обойтись без еженедельных встреч.

А в городе Краснознаменске, в библиотеке, дамы подсаживаются ближе к печке. Здание старое, печка действующая, и заседания литературного клуба «Чистый родник» зимой славятся уютом необыкновенным. Подоконники украшены бумажным кружевом, выставка «Родимый край» оформлена с учетом всех требований, библиотекарь Вера Васильевна Широкая говорит: «Популярность ЛИТО во многом упирается в вопросы „прикаянности-неприкаянности“ и „успокоенности-неуспокоенности“ городской интеллигенции». Оп-па. Прямо скажем, Вера Васильевна производит на неподготовленного человека чрезвычайное впечатление. Ради такого рода впечатлений Агата Кристи создала свою последнюю героиню, третьего (после Пуаро и Марпл) великого детектива — мисс Силвер, даму недюжинного ума, внешне неотличимую от скромной эдвардианской гувернантки.

Библиотекарь Широкая тоже любит фраппировать публику. Платок на нашей Вере Васильевне вязаный, кружева на окнах бумажные, а Вера Васильевна говорит: «Интеллигенты, как грибы, размножаются спорами», или: «Периферийная поэтесса — совершенно не обязательно пьяная дама с облезлой собачкой. Вот у меня собачка здоровая и красивая», а то и: «Богатый человек служит переносчиком культуры, даже если сам некультурен — как крыса, которая переносит заразу, даже если сама не больна. Самый глупый богач все едино привезет с собой дизайнерские вещи, модные привычки и новые праздники». Или: «Как груба жизнь, как груба! Я всегда говорила, если тебя послали на три буквы, почему обязательно послали „на хуй“? Может быть, тебя послали к фее. Пошла ты, тетка, к фее!»

Вера Васильевна написала преинтересный фантастический рассказ («политический фельетон») под названием «Розовые каски» — о войсках российских мифотворцев, стоящих в предгорьях Кавказа и пытающихся возродить из старых легенд советско-романтический образ горца (кепка, блондинки, гвоздики, коньяк). А ее программные стихи полны прелести: «В лосинопетровской мытище, в краснознаменской глуши». Эта «мытища» мне, конечно, очень понравилась — но разве же только мне? Вы думаете, у Веры Васильевны в кружке мало народу? Библиотека лопается. Из Дубны к ней ездят.

Долгое время я считала себя крупным знатоком провинциальных поэтических объединений, давним собирателем стихотворных нелепостей — словом, старой кружковкой. Как многим неофитам языкового хаоса, мне казалось: чем больше смешных строчек я соберу, тем всем будет веселее. Разве что Диану Коденко я согласна была считать подругой по интересам: молодая поэтесса, старательница авторской песни Диана (прошедшая школу краснодарских и новочеркасских поэтических кружков) опубликовала в одной из южнорусских газет часть своей личной коллекции:

«Дай, обниму тебя, Жучка.
Морду целую твою.
Верная, милая сучка
Руку лизнула мою»;
«Иные в тюрьмах песни пишут
Огрызками карандашей,
Хотя душа на ладан дышит
И кровь сочится из ушей»;
«Заткни кадык онучею,
Не лай, как подворотник! —
Октавою могучею
Сказал один охотник».

Последняя цитата слишком хороша, чтобы быть правдой, как и всякая настоящая правда. Что же касается моего собрания, в нем лидерские места занимают самые простые строки. Поэзия должна быть грубовата. Вот, например, из «ветеранского» цикла:

«У солдата в штанах есть заветное место. / Это место солдату важнее всего. / Это место — карман. А в нем — фото невесты. / Что в далеких краях ожидает его».

Или из молодежной поэзии: «Мне восемнадцать исполнилось лет, / Тотчас без слов и придирок / Прокомпостирован мой билет / На восемнадцать дырок».

Уж я ли — думалось мне — не видала поэтических кружков? Неприкаянная дама, печальный чудак, бодрый умник — вот костяк всякого ЛИТО (Коломбина, Пьеро, Арлекин) — и так ли уж важно, какого качества пишутся стихи? Важно, что они вообще пишутся. Важна встреча, ожидание встречи, теплота.

Но я ошиблась. Типичные «периферийные литературные объединения» за последние год-два совершенно изменились. И, изменившись, они переживают сегодня пик популярности.

Свет и тепло

Дорога. Темнота. Затерянность. Сотня-другая километров темноты и тишины. Что там впереди? Тверь — в высокую духовность дверь. Мы торопимся посетить заседание тверского поэтического объединения «Роса», что собирается по вторникам в библиотеке имени Герцена. По бокам дороги — еловая тьма, полевая тоска, метельная поземка, сквозная автомобильная скука. Изредка мелькают вдоль дороги дощатые домики — скудная защита от лихой трассы, темной ноченьки. В ином оконце теплится огонек. Этот самый «теплящийся» огонек много лет и считался простейшей метафорой провинциального поэтического сборища; собрания уездных ли, губернских ли интеллигентов — это светлячок, очажок, островок культуры. «Очаговый характер культурного развития провинциальной России, — уютно пишет социолог Снегирева, — растет из такого феномена общественной жизни, как усадьба, исполняющего притягательную роль небольшого регионального центра, служащего соединительным мостом между культурой города и деревни, обслуживающего поэтическую функцию „присутствия одного времени в другом“».

А как тепло, нарядно принято называть ЛИТО! «Рассветная звонница», «Виктория», «Серебряная лира», «Чистый родник», «Близкие голоса», «Буйские голоса», «Зеленая лампа». «Зеленый шум», «Заря», «Гнездо», «Старица», «Горница», «Горлица». «Серебряное перышко», «Глубина», «Ивушка», «Иволга», «Струны души».

Теплые и светлые названия. Однако именно в последние годы стало очевидно, что «тепло» и «светло» — качества далеко не однородные. Литературные объединения как раз и разделились на те, что «свет» и те, что «тепло». Ох, какие это, оказывается, отличные друг от друга вещи! Многие думают, что мотыльки летят на свет. А они летят — на тепло.

Свет — это студенческие, молодежные, просвещенные, работоспособные, продуктивные литературные образования. Они высветляют путь, открывают дорогу, дают путевку в поэтическую жизнь. Да и просто — путевку в жизнь: опыт поэтической студии ныне приравнивается к опыту студии актерской — те же навыки, почти те же переживания. Это светлая, открытая, прозрачная школа стихосложения, со всеми новомодными выкрутасами: публичными турнирами, слэмами, поэбоксами (поэтическими «боксерскими» схватками), рейтингами, привычной для «детей интернета» мгновенной обратной связью, с атрофированной застенчивостью, с жестким хамством оценки всякого лирического текста. И никаких вам «воспаленных нервов творца» — бизонья шкура нарастает у этих творцов вместе с первыми робкими рифмованными опытами, выложенными в интернетовский дневничок.

Тепло — это традиционное ЛИТО. Это горизонтальная жизнь, ответ на свирепое городское равнодушие. В провинциальном городе человеку некуда пойти. Негде найти единомышленников. Поэтическое объединение — одно из тех мест, где всегда приветят. Теплится огонек. Хочется укрыться, угреться. Найти близких, родных людей — которые не обидят. Разница между «старым» и «новым» поэтическим кружком — это разница между убежищем и ристалищем.

Жжение души, или Тверской феномен

С тверским литературным объединением «Роса» мы познакомились в неудачный денек: руководитель клуба Александр Владимирович Демченко на заседание не явился. По личным причинам. На прошлой неделе Демченко проиграл поэтическую дуэль. Проводился турнир в той же «Тверской Горнице», где обычно заседает объединение. Это нарядное помещение, убранное в этнографическом стиле, но в данном случае родные стены не помогли — победила молодая поэтесса Диана Мун из студии Тверского университета. Так что «Роса» — типичнейшая «теплая» студия, с тринадцатилетней историей, со своими чудаками — прикоснулась к новому. Испила из громокипящего кубка тверской поэзии.

А кубок поистине громокипит. Одних молодежных поэтических студий в Тверской области не менее десятка.

Татьяна Ивановна Лобачева, старший библиотекарь Тверской областной библиотеки им. А.М. Горького, считается в городе главным знатоком «действующей» поэзии. Она перечисляет самые громкие поэтические объединения:

— «Рассветная звонница» в нашей библиотеке — одно из самых сильных. Руководитель — Евгений Игнатьевич Сигарев, член правления Союза писателей. Евгений Игнатьевич добился учреждения молодежно-поэтической премии Тверского отделения Союза писателей «Родник». Проводится и другая важная работа: почти у всех студийцев уже вышли сборники. На базе Медицинской академии есть прекрасный поэтический клуб «Голоса». Руководитель — Максим Страхов, в недавнем прошлом студент, ныне преподаватель. Именно у Страхова занимается Виктор Кмедь — по общему мнению, один из самых перспективных молодых поэтов поколения. «Иволга» — это университетское литературное объединение на базе филфака. Там руководитель — кандидат искусствоведения Владимир Николаевич Бобковский. И можно ли не упомянуть о ежегодных Каблуковских чтениях? Каблуково — это село близ Твери, где в средней школе директорствует Владимир Ильич Львов, популярный тверской поэт: он поэтические посиделки в своем гостеприимном деревенском доме умудрился сделать важным губернским мероприятием! Приезжают к нему двести поэтов, триста гостей! «Каблуковская радуга» — это теперь и чтения, и конкурс, и альманах! Выдаются премии и дипломы, имеется жюри, а в этом году свою премию вручал губернатор области Зеленин! Кстати, студия «Роса» (вы ведь именно ее посетили?) наименее интересна.

— Татьяна Ивановна, — спросила я, — а не кажется ли вам, что в таком подъеме интереса к поэзии есть нечто особенное для провинциального города?

— Я работаю в библиотеке тридцать два года, — помедлив, ответила Лобачева. — Конечно, мне приятно думать, что в этом «подъеме интереса» есть и наши заслуги. Библиотеки — своеобразные культурные центры во всяком почти провинциальном центре. Мы привечаем, холим и лелеем всякого творческого человека. Но действительно, нынешний интерес к поэзии — один из самых заметных. Что ж, это не впервые: интерес к стихам возникает всякий раз, когда молодежь не находит чего-то важного для самореализации в других областях.

«Молодой провинциальный поэт» — действительно, интересный психологический тип. В прошлом — штафирка, пиджак, сохраняющий по отношению к жизни гигиеническую дистанцию. Если речь идет «о ней» — то она, конечно «училась на филфаке, сдувала с фолиантов пыль»… Провинциальный поэт — маленький человек с необеспеченными амбициями. Амбиции не обеспечены оттого, что довольно высоки. Наш герой — не русский Чаплин, не неудачник, не чудак. Он благополучный юноша. И если власть более или менее научилась справляться с голодными бунтами, ей придется сообразить, что бывают сытые бунты. Это предельное недовольство молодых людей, которые достигли пусть совсем немногого, но перед которыми не стоят вопросы пропитания. Зато стоят вопросы абсолютной невостребованности их потенциала. Эти люди готовы исповедовать здоровый национальный эгоизм, жаждали бы (будь на то условия) гражданской деятельности. Ну, не в «нашисты» же идти…. Амбициозные молодые люди уходят в поэзию. Действительно — не в первый раз.

Поэтические разговоры

Поэты не склонны отзываться друг о друге хорошо. Творец живет ради красного словца; доброе же слово — роскошь непозволительная! Что ж тут остается делать случайному наблюдателю-журналисту — ну, не ссорить же людей… Поэтому позвольте вместо трансляции заседания клуба «Роса» набросать фантазийную сценку.

Поэтесса: Как же мне надоела эта «Рассветная задница»! Правда же, что «Рассветную звонницу» все называют «Рассветной задницей»? А Сигареву сто лет в среду, он пограничник, рифмует патриотические стихи со скоростью автоматной очереди и покупает своих кружковцев надеждой на премию.

Поэт: О да, о да! А правда, что в Тверской области — 386 непрофессиональных поэтов, самодеятельно пишущих людей, а членов Союза писателей — три тысячи?

Поэтесса: Увы, правда!

Поэт: Детка, а я слышал, как поэтесса Ольга Сергеева (кажется, она подписывается Сергеева-Аполлонова из соображений исключительной красивости, или ОСА) читала что-то невыносимо-высокое: «О, не фальшивь, тебя я умоляю. Молчи и слушай. И душа проснется!» Ты знаешь, я написал на нее эпиграмму: «Оса. Как жаль, что не пчела: ужалила бы раз — и умерла».

Поэтесса: А тебе не кажется, что наша Дама в сиреневом похожа на Раневскую? Смеется басом: хю-хю-хю, радуется собственным стихам, читает их довольным контральто: «Мы лучше как один умрем, и в рай нагрянем косяком»?

Поэт: А разве не хороши ее стихи «Поэты гонят самогон»?

Поэтесса: Хороши. А ты знаешь, на Каблуковских чтениях поэтесса Анна Кулакова проводила мастер-класс и до слез довела своих учеников, а сама двух слов толком срифмовать не может.

Поэт: А ты на Каблуковских чтениях заняла, кажется, тридцатое место? Чего же ты боишься?

Поэтесса: Я боюсь этого интернетовского свинства, этих бессмысленных отзывов, этого чрезмерного внимания, этой бессмысленной любви.

Поэт: Не понял?

Поэтесса: Я боюсь равнодушия.

Тверская горница

Владимир Анатольевич Адрианов, один из старейших членов поэтического объединения «Роса», смотрит на своих соклубниц с немалым скепсисом.

Владимир Анатольевич знает, что могут дать стихи: «Мой приход сюда, — говорит он, — связан с гибелью дочери. Жена-библиотекарь замкнулась — книги, телевизор, узкий круг подруг. А меня успела вытолкнуть сюда. Стихи помогают при любых обстоятельствах: в лагерях поэты выживали почти так же успешно, как „религиозники“, не считая, конечно, Мандельштама. Иногда мне кажется, что я не сам пишу, что мне помогают. Стихи вообще мне помогают».

Владимир Анатольевич поднимает важнейшую тему. Тему терапевтического воздействия «небольших» стихов и губительного действия — «больших».

Большие поэты чувствуют, что стихи, приходящие к ним, их же и разрушают: «Пробочка над крепким йодом, как ты быстро перетлела. Так же и душа незримо жжет и разрушает тело». А «обыденные» стихи, напротив, абсорбируют внутреннюю жизнь. Помогают, лечат, преобразуют жидкость несчастья в ласковый гель. «Маленькие стихи» и «большие стихи» коммуницируют друг с другом как лекарство и передоз.

Очевидно, механизмы поступления в свет «плохих» и «хороших» стихов — это два совершенно разных движения. Одно — здоровое, второе — нет. Плохие стихи полезны, хорошие вредны.

Поэтому никогда не победит прозрачная, гламурная, «светлая» поэтическая студия — ведь она априори предназначена для здоровых плохих стихов. А вот в теплой, старомодной, даже затхлой — еще можно на что-то надеяться.

Щит над домом

Свекровь и теща: женская дедовщина

Невестка и свекровь

«Господи, господи, господи, господи!» — именно таким возгласом (я бы сказала, воплем) должны, по мнению девиц, регулярно посещающих сайт «Свекруха. ру», начинаться отворотные записочки, какие всякая разумная невестка засовывает в свой бельевой ящик.

Записочки варьируются по степени льстивости, лояльности, грубости…

Позвольте привести примеры: «Светлана Сергеевна, зачем Вы копаетесь в моих трусах? Вот представьте себя со стороны — Вы, взрослая 50-летняя женщина, залезли в ящик с бельем к 20-летней девушке. Вы же умная женщина, Светлана Сергеевна, образованная. Вас уважают на работе и дома. Давайте Вы сейчас возьмете эту записку, закроете ящик и пойдете по своим делам, а я буду воспринимать Ваше молчание как извинение и обещание больше не заниматься подобной ерундой. С уважением, любящая Вас Александра». Или: «Уважаемая Марина Александровна. Надеюсь, мое интимное белье — это мое интимное белье. Не лазьте сюда, пожалуйста». Или просто: «Пошла отсюда вон, старая клептоманка».

Эти «отворотные записочки» — новость, понравившаяся мне необыкновенно. Уж и не чаяла, что можно придумать что-то новехонькое в великом, вечном, древнем, архаичном, азиатском, всегда новом и всегда свежем противостоянии «невестка — свекровь».

И вот, однако же, свежатинка. Вообще, интернет придал перчику поднадоевшим отношениям молодых и стареющих дам — тему «моя свекровь» во всей своей полноте и прелести можно обнаружить на следующих сайтах: «Свекруха. ru», «Будущие свекрови — журнал мам и пап мальчиков», «Материнство», «Маленький ангел», «Детишки. ru», «Натали» и «Марина», сайт «Солнечные зайчики» — да что там скрывать — весь женский интернет пышет и дышит этой темой!

И сколько интересного можно прочитать в дамских дневничках!

«Надо. Жить. Отдельно. Всегда» — девиз дамского портала «Марина». Очень грамотно написано. Очень основательно, с замахом в вечность. Так и хочется дописать по-простому, по-набоковски: «Дуб — дерево. Роза — цветок. Россия — наше Отечество. Смерть — неизбежна».

А вот лучшее из избранного. Маленький цитатник — специально для вас. «Всякий раз, когда свекровь приезжает ко мне домой, она несет такую хренотень, что у меня от злости пропадает молоко. А она всегда приезжает с кефиром „Малютка“. Типа супербабушка вновь спешит на помощь. Я не знаю, как ей объяснить — МАМО, когда вас нету, молоко есть. А когда ВЫ есть — молока нет. Сидите дома и сами пейте свой сраный кефир!»

«Мы должны осознать, что среди нас живут женщины-подлецы, предательницы своего пола — это свекрови, матери наших мужей».

«Если бы вы заранее знали, что ваша свекровь именно ТАКАЯ и будет вести себя ВОТ ТАК, как сейчас — вы бы вышли замуж за своего мужа?»

«Те, у кого никогда не было свекрови, не поймут тех, у кого она была».

«Ну, это, девочки, еще обычное поведение свекрови — так сказать, третий уровень сложности».

«Можно сколько угодно вить веревки из нашей семьи, тем более что столько „поводов“ перед глазами: и мятые штаны, и невкусный гарнир, и все что угодно, как в том анекдоте: — Мужик, дай прикурить! — А вам спички или зажигалку? — Да хоть паяльник, все равно п. ды получишь!»

«Будущая свекровь, увидев меня голой, сказала сыну: „Судя по грудям, у нее была куча мужиков!“ Чем это ей мои сиськи не понравились? Висят? Ну, если из-за того, что висят, то саму свекровь тогда имела вся планета».

«Свекровь меня спросила: «А почему простыни без рисунка? Как-то неинтересно!» Я говорю: «А что должно быть нарисовано — Микки-Маус в позе рака?»

«Кошмар!!!! Это ужасно!!!! У нас со свекровью один шофер на двоих!!!» (Это из жизни богатых — очень интересная запись.)

«Мне свекровь говорит: чего с тобой спорить, когда ночная кукушка всегда дневную перекукует. Муж у меня работает в ночную смену. Я лежу одна, кукую и думаю: а чтой-то свекруха имела в виду?»

«Свекровь, вчера: „Я тут вам на завтрак яйца сварила, 10 штук“. Спрашиваю „Зачем все 10-то?“ А она мне: „А чего они валяться будут?“»

«Недавно поняла свекровь! Моя бабушка мне призналась, что внуков от дочки она любит больше, чем внуков от сына и что, на ее взгляд, это совершенно естественно. „Почему, бабуль?“ — спрашиваю. Она объясняет — ну понимаешь, вот тебя моя дочка прямо рожала, ну а там, ну подумаешь, мой сын чего-то „сделал“».

«Мужчинам проще, их свекрови любят!»

Долгие годы я увлекаюсь темами «свекровь-невестка; теща-зять» и должна сказать, что такой обильный материал, который сейчас влегкую получает всякий социолог, давший себе труд заглянуть в ЖЖивотрепещущие дневнички, раньше собирался годами. Я и собирала. И с каждым новым годом все больше и больше понимала свекровей и тещ. Я все больше понимала бесконечную тягость обыденности (когда становится очевидно, что «удалась» жизнь и «не удалась» — это почти одно и то же), потому что главная — биологическая — война проиграна.

Бабий век короток. А вот женский век, дорогие братья и сестры (сыновья, доченьки, невестки, зятьки), будет для вас длинным и трудным. Потому что наступает женская эра. И протяженность женского века отомстит за кратковременность бабьего. В чем приметы наступающей женской эры? Согласно статистическим данным, средний россиянин — это женщина сорока с лишним лет, имеющая профессиональное образование и одного ребенка, мальчика школьного возраста. Т. е. потенциальная «свекруха».

Я даже не буду говорить о том, что женщин, зарегистрировавших в 2007 году свое дело (свой бизнес), больше, чем мужчин; ни слова не скажу о суммах, потраченных в только что минувшем ноябре на «женские» покупки (а они меж тем рекордные). Я хочу сосредоточиться только на этой нашей статистической россиянке. На этой исполинской фигуре.

Почему женщин не пускают во власть? Ну, отчего ж не пускают… Любой мужчина боится толстой сорокалетней бабы — куда уж ему ее выбирать… Плотная женщина «в возрасте» в России не то что бы отлучена от власти. Она и есть власть. Она и воспитательница в детском саду с горшком в руке, на котором масляной краской написано «Мальчики. Дезинфицировано», и первая учительница, и первая официантка, замучившая юнца презрительным немигающим взором, и врачиха в военкомате, не бесстыдная (тут может слышаться теплый эротический подтекст), а не ведающая стыда — с простым холодным подходом, игнорирующим чужую неловкость. И паспортистка в ЖЭКе, и первая бухгалтерша…

Теща и свекровь властвуют над своими детьми, потому что делают «женскую работу», сидят с внуками. Еще и еще раз повторюсь — власть равна любви. Власть — это работа. Быть начальником — тяжело. Брать на себя ответственность — непросто. Кроме того, русская «викторианская» женщина — она ведь почти бессмертна. Она являет собой безотходное производство. Пока дедушка (если русский Бог дал ему долгих лет жизни) пишет мемуары и гуляет по осеннему лесу, русская бабушка работает по женской части вплоть до паралича.

Тёща и зятёк

«Однажды я купил книжку великого американского коммивояжера, которая называлась „Как продать безногому коврик для вытирания ног“. Суть книжки была вот в чем: „Стань этим ковриком, и поверь мне — безногий найдет способ вытереть об тебя ноги…“ Таким точно образом я построил свои отношения с тещей — и поверьте, друзья, стратегия сработала. Я любимый зять!» Это самый милый (на мой взгляд), интернетовский «зятьковский» комментарий.

Отношения «свекровь — невестка» и «теща — зять» отличаются кардинально. Это открытая и скрытая трагедии. Теща и зятек — публичная опереточная пара, герои анекдотов, шуток и телевизионной рекламы. Они — «общепризнанные» антагонисты, и, следственно, их противостояние значительно более мягкое, поверхностное, игривое, игровое. Вот невестка и свекровь — это воплощенный ужас, живая смерть, а зятек и теща — это так, посмеяться. Обыденность социальной гигиены. Тому и фольклорные подтверждения — есть ли анекдоты про свекровь и невестку, есть ли частушки? Конечно, нет. Их и быть-то не может. Смех изживает, избывает страх. Вот я недавно нашла прекрасное подтверждение этой нехитрой мысли в книжке «Ритуальные и религиозные обряды коми-народов»: «Смех у коми нередко использовался в ритуальных целях. Так, например, обряд „лудик петкодом“ применялся для выведения клопов. Когда в доме появлялись клопы и никакие средства не помогали, домочадцы ловили одного из них, усаживали в центре стола и начинали хором над ним хохотать. Считается, что клопы не могут снести такое оскорбление и должны немедленно покинуть дом». Каково, а? Вот так бы свекровь посадить посреди комнаты и посмеяться….. Но со свекровью русский фольклорный гений боится связываться.

Вот с тещей — пожалуйста: «Тещенька как-то пошла в туалет;// Знала ль она, что ему сотня лет?// Треснули доски, чавкнула бездна,// Ясно, что тещу спасать бесполезно». Или: «Теща милая моя родом с Долгопрудного.// Знал бы, не было б уже города паскудного». Или: «Папа, а бабушка точно этим поездом поедет? — Этим, сынок, этим. Ты не разговаривай, откручивай гайки».

Вот поглядите, насколько разнятся две новости, только сегодня одновременно найденные по теме «теща, свекровь».

«Ульяновские краеведы предложили сделать День тещи официальным праздником в один из дней масленичной недели. „Теща в наши дни демонизирована, поэтому необходимо изменить понятие о теще, чтобы наладить отношения в семьях“, — заявил краевед, преподаватель философии Ульяновского государственного университета и инициатор праздника Сергей Петров. Кроме того, он предложил поставить памятник теще». Мило, нелепо, неважно, нестрашно.

«Зарегистрирован сайт «сорокалетних холостяков», девиз сайта: «Пусть всегда будет пиво; пусть всегда будет вобла. Пусть всегда будет МАМА. Пусть всегда буду Я!» Ничего ужаснее я давно не читала.

Наши мужчины, разумеется, тещ не любят. При этом придают своей нелюбви самую элегантную интонацию: «Главная буква в слове теща — это, конечно, „щ“. Все слова, начинающиеся с этой несимпатичной буквы, имеют хозяйственное значение. Раньше бы это называлось „подлым“ значением — от забытого уже понятия „подлое сословие“», — пишет писатель Костюков. Что ж, это правда. Я — будущая теща, но согласна. Слово — несимпатичное. Роль — неинтересная. Буква — воистину хозяйственная. Щетка, щавель, щи. Щелочь, щепа, щетина, щупанье. Щеткодержатель. Щеколда. Щепоть. От двусмысленной «щели» несет казармой. Щиколотка когда-то была предметом вожделения прыщавых, подглядывающих за девицами юнцов.

Все щебечешь? Ничего, придет зима и будет тебе укорот. На брюхе шелк, а по брюху-то щелк!

Из «культурного» — щипковый инструмент, отсылающий к сырой сцене деревенского дома культуры. Два единственных приличных слова, в которых неприятная буква имеет важное значение, — щедрость и пощада.

Но и тут, и тут возможны варианты. Вот, допустим, зрелая теща Тамара Ивановна Буздяк, бухгалтер райсобеса, празднует на работе свой юбилей. И подруги, тоже зрелые тещи, встают и говорят тосты: «Спасибо вам, Тамара Ивановна, за вашу душевную щедрость!» Зато дома Т. И. Буздяк — беспощадна.

А почему? Потому что теща — всегда права. Она, как писал Толстой, является нравственным барометром дома.

Матрона сорока пяти — пятидесяти лет, благополучно избегнувшая соблазнов скомкано прожитой молодости, бегущая абстрактной мысли, знает жизнь досконально! Она знает, что если муж поехал на рыбалку с друзьями, то пойманной им щуке будет тридцать лет, и она окажется разведенкой с неполовозрелым отпрыском. И, скорее всего, щучка любит носить кофточки леопардовой расцветки и протягивает к мужу щупальца.

Так же она знает, что если дочь заперлась в комнате со своим кавалером, и из-за двери доносятся взвизги, то это не от щекотки. Долой щеколду! Ты что же, щенок, щупаешь девицу на халяву? Еще щетина не выросла, а туда же! Чего сощурился да ощерился? Кто я такая? Выйти из комнаты? Щас! Я тебе будущая теща. А если нет — вон, вон отсюда!

Дочкины ухажеры делятся на гуся щипанного, опять же щенка, щеголя и щелкопера (ненадежные товарищи) и щедрого пацана со щемящими словами. Но разве же только от желания прищучить и ущемить, так ведет себя теща? Нет, она держит щит над своей семьей! Она воин, солдат, герой. Она совершает главный в своей жизни подвиг. Она хочет дочке щастья! О, Господи. Написала, и самой страшно стало.

Любовь и ненависть

«Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным, — так думал Левин про свою жену, разговаривая с ней в тот вечер».

Отношения «свекровь — невестка», «теща — зять» — это отношения неразумных, это область бытовой, патриархальной, добродушной России. Это Россия-2 — вечная простая страна, со всегда стыдной массовой культурой, со всеми своими апиными и зверевыми, с фабриками звезд, сериалами и ситкомами, с беззащитным срамным мягким брюшком.

«Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша хата? Наша хата, где жена брюхата — вот где наша хата!»

В этой стране издают глянцевые журналы, где пишут чудовищные глупости: «Никогда не попадайтесь ей на глаза в застиранном халате и стоптанных тапочках. Сынок тут же будет оповещен о том, что его жена неряха, и никакие борщи, сверкающие полы и натертая до блеска посуда не смогут убедить его в обратном. Не тратьте драгоценного времени на готовку и уборку, а отправляйтесь в парикмахерскую или тренажерный зал. Идеальным вариантом будет поход в эти заведения вместе со свекровью. И вы увидите, как после этого она станет нахваливать сыну ваш супчик, приготовленный из пакетика».

«Мать-одиночка — самый неподходящий вариант на роль свекрови. Но какой бы сложной ни казалась задача, смягчить сердце этой женщины можно. Переступите через себя и появитесь на семейном ужине в старомодной блузке, сшитой свекровью специально для вас. Поинтересуйтесь, поженились ли герои мексиканского сериала Хуанита и Хосе. Подарите ей духи „Быть может“, и постепенно отношение к вам переменится. Вы станете для свекрови светом в оконце».

«Главное чувство, которым вам следует проникнуться к свекрови, — это благодарность. Благодарность за самое дорогое в ее жизни — за ее сына».

Журналисток глянцевых журналов нужно стылым, серым, зимним утром вывозить за город, в промзону, на пустырь — и расстреливать из водяного пистолета. За феноменальный идиотизм.

Николай Рыжов, знаменитый журналист и историограф шестидесятых годов позапрошлого века, в своей книге «Кликуши и оглашенные» приводит чрезвычайно интересные цифры. Он считает, что большинство кликуш в России — деревенские молодые бабы, измученные чудовищной бытовой жизнью в семье мужа. Свекровь и сестры мужа видят в молодухе не только бесплатную работницу, но и фигуру для развлечения. Жизнь ее настолько беспросветна, что молодая жена бессознательно находит выход в публичной истерике. По свидетельствам Рыжова, кликушеством были заражены целые области России. Стоило одной молодухе зайтись в церкви (а ведь это единственное место духовного отдохновения, место, где могли бы «пожалеть»), как практически все молодые бабы в деревне становились кликушами.

С тех пор прошло сто пятьдесят лет. Кликуш вроде бы стало поменьше. Или это только кажется? Или в самом деле духи «Быть может» играют свою благотворную роль?

Бархат, серебро, огонь

Шуба: история желания

I.

В середине 80-х годов в Москве было мало шуб. Попадались в продаже — и тотчас, конечно, расхватывались — афганские дубленки: жесткие, сухие, с буйными нечесаными воротниками, с обильнейшей вышивкой. Дамы старшего возраста по старой привычке называли их «трофейными» — и печальные то были трофеи. От дубленок несло пустыней и злобой, вышивка маскировала обязательные изъяны: кривые строчки, заштопанные потертости, расползшиеся швы. Казалось, их и шили-то в маленьких угрюмых афганских деревнях только для контрибуции, для покражи, для врага — чтобы чужие люди поскорее отобрали эти ненужные, нелюбимые вещи и подальше с ними убежали. За дубленками стояли очереди.

А о шубах мы читали книжки, иной раз и в тех самых очередях. Правда же, русская словесность замечает шубу, видит ее, не ленится окинуть благосклонным поощрительным взглядом. Вот самый что ни на есть скромный, на скорую руку составленный список литературных шуб.

Заячий тулупчик. Бекеша Ивана Ивановича: «А какие смушки! Фу ты, пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Взгляните, ради Бога, на них… сбоку: что это за объедение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь!» Аж мороз по позвоночнику, как писано: бархат, серебро, огонь.

Морозная пыль на бессмертном бобровом воротнике. На воротнике барском, фланерском. А ведь есть еще чиновные шинельные бобры (положенные офицерству и чиновникам высших четырех классов) — и если сначала шел Акакий Акакиевич по улицам с тощим освещением, то ничего величественного и не видел, «а как улицы становились сильнее освещены, то и пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники». Красавица Натали Львова в белой собачьей ротонде нетерпеливо ждет Левина ехать в концерт, а ведь еще совсем недавно молоденьких сестер Щербацких водили на прогулку на Петровский бульвар — причем Долли была одета в длинную атласную шубку, Натали в полудлинную, а Кити в совершенно короткую. Так что ее статные ножки в туго натянутых красных чулках оказывались на полном виду. Как бы не замерзнуть! «Власть и мороз. Тысячелетний возраст государства. Зябнет и злится писатель-разночинец в не по чину барственной шубе. …И нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература — зверь. Скорняк — ночь и зима… Я пью за военные астры, за все, чем корили меня, за барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня». Запихай меня лучше, как шапку, в рукав. Но это потом — в рукав.

Да, и есть же еще пленительнейшая история любви, в которой экстатический миг озарения подчеркнут «сменою шуб» — это, конечно, бунинская «Ида».

«Как вам описать эту Иду? Расположение господин чувствовал к ней большое, но внимания на нее обращал, собственно говоря, ноль. Придет она — он к ней: „А-а, Ида, дорогая, здравствуйте, здравствуйте, душевно рад вас видеть!“ А она в ответ только улыбается, прячет носовой платочек в беличью муфту, глядит на него ясно, по-девичьи (и немножко бессмысленно): „Маша дома?“»

И — после метаморфозы: «А господин наш вполне опешил еще и оттого, что и во всем прочем совершенно неузнаваема стала Ида: как-то удивительно расцвела вся, как расцветает какой-нибудь великолепнейший цветок в чистейшей воде, в каком-нибудь этаком хрустальном бокале, а соответственно с этим и одета: большой скромности, большого кокетства и дьявольских денег зимняя шляпка, на плечах тысячная соболья накидка…»

Только умилишься, представив драгоценную зимнюю шляпку, как тут же на память придет другая литературная дама, другой вечер. Годика этак всего через три после встречи «нашего господина» с Идой на станции, где «уже с неделю несло вьюгой», а «оказалось весьма людно и приятно, уютно, тепло». Вечер, повторюсь, совсем, совсем другой — и неприятный, и неуютный: «Вон барыня в каракуле к другой подвернулась: „Уж мы плакали, плакали…“ Поскользнулась, и — бац — растянулась! Ай! ай! Тяни, подымай!» Александр Блок. Поэма «Двенадцать».

Ну, что ж. Поплакала, встала, отряхнулась. Что там впереди? Впереди долгая жизнь. Возможно, все и наладится. Советская барыня в каракуле — исполинская фигура. Именно она более полувека будет царить, определяя философию советской шубы.

II.

То были годы, когда нарядные слова «стильный», «гламурный», «культовый» и «топовый» еще не успели вылупиться из глянцевого яичка, и в ходу были определения поосновательней: «богатый», «эффектный», «благородный», «солидный». Богатый сак. Эффектная чернобурка. «И главное, голубушка, крой такой благородный! Так все просто и вместе с тем солидно!»

Благополучные матроны носили каракулевые манто, жакеты, пальто и полупальто. Актрисы носили горжетки и палантины из чернобурки. Девицы на выданье из чиновных семей носили котиковые или кроличьи полуперденчики. Часовые носили тулупы. Лейтенанты — бекеши. Доха выдавалась сторожам в комплекте с берданкой. О дубленых «романовских» полушубках в деревнях все еще говорили с извинительной интонацией: «Шуба овечья, да душа человечья». Дешевые саки из «крота и суслика», отрада пишбарышень, пропали к началу шестидесятых — сусликов истребили пионеры в рамках общенародной компании «по борьбе с грызунами на полях».

В комиссионке на Большой Никитской девушка с невозможным для сегодняшнего времени именем Елка Сперанская однажды видела ценник «Шуба из морзверя». Искусствовед, историк моды Ирина Сумина писала: «Сколько лет выручала меня мамина коротенькая кроличья шубка силуэта „трапеция“! Тогда (середина шестидесятых годов — Е. П.) носить меховую шубу полагалось при полном отсутствии головного убора, с нарядными туфельками на шпильке — несмотря на лютый мороз. И обязательно глубоко запахнув полы и спустив воротник низко за спину. Точь-в-точь, как это делали героини западных фильмов — Мишель Морган, Дани Робен, Сильвана Пампанини. О, по нашему потребительскому рынку можно изучать историю поколений!»

Это правда — вещи наплывали волнами, и всякий из нас помнит чередование зим, каждая из которых была отмечена Главной вещью сезона, массовым объектом желания. Чешские дубленки с воротниками-стойками и «гусарской» застежкой на шелковых шнурах. ГДРэшные дубленки (рыжие с белой овчиной), чрезвычайно модные после кинокартины «Мужчина и женщина», но дошедшие до Москвы лет через десять после фильмовой премьеры. Венгерские пальто с меховыми воротниками, крашенными «в тон» пальтовой ткани. «Аляски» — синие куртки с оранжевым изнутри капюшоном, отороченным мехом молодого шакала — униформа младших научных сотрудников и начинающих комсомольских активистов. Незабвенный период китайских пуховиков и кожаных курток. Рыжие собачьи шубы в пол, и одновременно первые песцовые жакетики из лапок и хвостиков («с Рижского рынка»). И (опять же одновременно) на Тверской появились первые настоящие ШУБЫ.

Все, время пошло. Товар попер. Счетчик заработал. Я запомнила день, когда последний раз видела красивую, бедно одетую девушку. Это было поздним летом 1992 года. С тех пор таких красивых девиц я видела только в собольих шубах (летом они мне вообще больше на глаза не попадаются: у нас миграционные пути разные).

Тут нужно, конечно, объясниться, что я имею в виду, употребляя жалостливое выражение «бедно одетая».

Сейчас — это когда молодуха носит недорогие вещи вызывающего вида, вещи-имитанты. А тогда — это когда на девице, например, откровенно старые, стоптанные туфли. Девушку я приметила в полупустом троллейбусе, и была она так хороша, что троллейбусные пассажиры как-то подобрались, заговорили громче обычного, этак, знаете, заиграли «на публику». Есть такие молчаливые отроковицы, в присутствии которых хочется говорить умно и долго.

— А ведь сегодня, помните ли, Яблочный Спас, — мечтательно сказал господин средних годов (душеспасительные темы в то время были в чрезвычайной моде).

— Неужто такой большой урожай? Что ж, дело хорошее. Яблоки и впрямь спасать надо! — бодро откликнулся его спутник, публично проваливаясь в бездну откровеннейшего конфуза.

III.

Чудесные названия у нынешних меховых магазинов! «Шубкин дом», «Встреча с шубой», «Любимая женщина», «Венера», «Мехград», «Меха от Мэри».

И реклама у них чудесная: «В России лучшие друзья девушек — меха»; «Шуба — это не только ценный мех, это витрина вашего благополучия»; «Мы рассчитываем на разные классы общества, поэтому Вы найдете то, что ищете. Будет ли это норковая шуба „на каждый день“ или парадная соболья — решать только Вам»; «Надоело испытывать дискомфорт от того, что деньги есть, машина есть, квартира с евроремонтом есть, а шубы у жены нет?» С начала девяностых минуло каких-нибудь пятнадцать лет, а сколь многого отечественная буржуазка достигла за это время! Если верить хищным рекламщикам, «средний класс уже наелся недорогими норковыми шубами ценовой категории до трех тысяч долларов», шуб-туры в Грецию не только не в моде, но уже и дурной тон, «наконец-то покупательницы поняли, что настоящая стильная шубка покупается не на всю жизнь, а максимум на два года», «настоящие модницы носят шубы от Fendi за четыpеста тысяч доллаpов из дикого соболя — именно из дикого, потому что уникальные свойства этого меха во многом теряются, если животное разводят в неволе».

Ну, нас-то то разводят не в неволе, а в большом городе под названием Москва, но разводят умеючи.

И если не верить рекламщикам, этим мифологам и мистагогам, а оглядеться окрест самостоятельно, что мы увидим собственными-то глазами? Увы, мы увидим, что представляем собою лакомую и легкую добычу.

Мы увидим, что шуба имеет чрезвычайную важность для всякой русской женщины. Это желанная вещь, и ее «принято» хотеть. При этом «ценовая категория» не так и важна — важна сила желания. Пускай одна девица вожделеет шубу из новомодной свакары (Swakara — фирма в Южной Африке, выделывающая специальную каракульчу с рельефным хребтовым рисунком), а другая согласна на позорную греческую норку — велика ли разница? Эти девушки не встретятся в одном магазине, разминутся на улице, буде познакомлены, разойдутся с улыбкой на устах и убийством в глазах — но они сестры по духу, и близость их бесконечна.

IV.

«Вопрос не в том, куда я буду в ней ходить, — взволнованно пишет в своем живеньком журнале молодая супруга, объясняя подружкам причину ссоры с мужем (ссорились из-за шубы), — я просто хочу, чтобы она была. Чтобы я могла ее трогать, гладить руками. Я говорю ему — ты будешь меня в ней фотографировать. А уж куда в ней пойти — найду, можешь не сомневаться».

И фонтан сочувственных комментариев: «Нет, им не понять этого никогда — они не гладят рукав и не разговаривают с ней. Они не закапывают щеки в теплый мех и не начинают чувствовать себя от этого защищенными! Им вообще ничего не нужно, кроме того, чтобы спать в трусах…» «О, шуба — великое дело, так же, как и каблуки».

«Объясни своему мужу, что шуба для тетки — это то же самое, что „Мерседес“ для дядьки».

Что ж, девушки правы. Они «нащупали» главную дихотомию нового времени — машина и шуба суть одно и то же. И вовсе не потому, что и то, и другое — инструменты тщеславия. Нет: и то и другое — защита, броня. Это внешние границы «социального тела», и границы эти должны быть укреплены. «Шуба выгодно подчеркнет Ваши достоинства», — пишет глупый креативщик. Разве же в этом главное? Главное, что она скроет недостатки! В мире, где достаток — бог, недостаток чего бы то ни было страшен.

Шуба — это покров. Что говорит человек, признающий свое поражение, не знающий, что делать? Он говорит: «Нечем крыть…» Стыдно, когда видно — а что видно? Что не все сложилось, как хотелось, что жизнь уже почти прожита, что у соседей щи погуще и бриллианты покрупнее. Мы скорее спрячем, укроем от посторонних глаз не сокровище, а то обстоятельство, что никакого сокровища у нас нет.

Скорее, скорее накинуть на себя спасительный покров, пахнущий мездрой и покоем! «Когда я в шубе, — говорила мне актриса Вера Могилевская, — меня меньше толкают в автобусе…»

V.

Недавно я наткнулась на интереснейшую книжку — сборник городских, посадских, мещанских пословиц. Одна из них несет в себе заряд такой эпической силы, что впору ежиться, как от сквозняка: «Не дай Бог владети смердьему сыну собольею шубой». Но вообще-то ничего нет нового даже в самых новых временах! Некоторые пословицы удивительно подходят к теме: «Поживем, шубу наживем, а не наживем, хоть скажем, что нажили!»; «Зимой без шубы не стыдно, а обидно».

Одна из моих собеседниц, благополучнейшая молодая женщина, супруга веселого удачливого клерка, говорила мне:

— И однажды я почувствовала — меня прет на шубу. Вот если в этом году не куплю, буду всю зиму на улице чувствовать себя неудобно, неловко.

— Но у тебя же удобный дорогой пуховик…

— Вот я в удобном пуховике буду чувствовать себя неудобно. Не в своей тарелке. Перестану любить себя. Буду ходить и чесаться от неловкости. Неужели это непонятно?

Не менее благополучная тележурналистка (я старалась собрать как можно больше свидетельств) пришла к выводу, что шуба — это род паранджи. Скафандр. Кокон.

— Если на мне шуба, — говорила она, — я могу выйти из дома ненакрашенной. С шестнадцати лет такого себе не позволяла. Но тут, чувствую — шуба все спишет! Никто меня в такой шубе не осудит.

— Лена, — спрашивала я ее, — а вот существует такое тривиальное размышление, что если женщина хочет шубу, значит, ей недостает тепла. Это высказывание такое — «Мне холодно. Меня ничего не греет».

— Шуба — не батарея, — строго сказала Лена, — она не греет, она сберегает то, что есть.

Ну что ж — женщины большой, равнодушной холодной страны мечтают о шубах не потому, что им холодно, а потому, что им страшно. Они боятся растерять то, что у них уже есть. Они натягивают греческую норковую шубейку и идут на работу. Маловата кольчужка, но все ж какая-никакая защита. Следом от подъезда отъезжает муж на боевом «Ниссане» — внешние границы его социального тела защищены. И только ребенок бежит в школу в курточке на рыбьем меху, оскалившись от холода и ветра. Ему страшно. У него все впереди — строить и строить ему еще свою маленькую крепость.

Дед Мороз Егоров

«Хороший» начальник: изобретение деревенской идеологии

I.

Сельский священник отец Григорий Королев уже более трех лет председательствует в колхозе «Колос» Даниловского района Ярославской области. По его мнению, стоять на страже деревенского добра самое естественное занятие для священнослужителя. В Белгородской области отец Михаил Патола энергично руководит сельскохозяйственным предприятием ООО «Благодатное» (название-то какое духоподъемное). Оба клирика оказались успешнейшими кризис-менеджерами.

В нынешнем году зам. главы сельской администрации в селе Балахта Красноярского края был избран Иван Андрухович, милиционер, признанный в 2005-м голу «Лучшим участковым инспектором МВД». Александр Егоров, бывший повар вагона-ресторана поезда «Россия», ныне директор молокозавода «Нетребский», прославился на всю область нетривиальным решением проблемы сельского пьянства: он бесплатно раздает «воздержавшимся» колхозникам телевизоры и холодильники.

Председателем колхоза «Путиловка» Ибресинского района Чувашии в 2001 году была избрана Людмила Павлова — сельский библиотекарь. Также взялись за руководство колхозами (по настойчивым просьбам селян) актриса Татьяна Агафонова и музыкант Роман Суслов (группа «Вежливый отказ»). В последних трех случаях, впрочем, ничего толком не получилось — никакого благорастворения воздухов, а именно что суета, празднословие и желчная радость районного начальства.

Их становится все больше и больше — пришлых, несельских людей, которых сами деревни зовут «на царство».

Безусловно, сколько-нибудь известный человек в руководстве — символический капитал, последний ресурс разоряющегося сельскохозяйственного предприятия. Но не это главное. Главное — неосознанная мечта о розановском «гражданине по найму», который, обладая отличным от деревенского жизненным опытом, придумает, зачем и чем можно жить в деревне.

II.

Александр Владимирович Егоров — владелец и директор молокозавода «Нетребский» (молоко, кефир, ряженка, сыр «Домашний»), двадцать лет служил, как уже было сказано, поваром в вагоне-ресторане поезда «Россия». Это знаменитый поезд. Девять тысяч километров идет он по подбрюшью страны из Москвы во Владивосток, и нет, пожалуй, больших знатоков человеческих слабостей, чем поездные бригады «России».

Пока Егоров варил в бидонах (чтобы по ходу поезда не расплескивалась) фирменную русскую уху с исконно славянским названием «Загадка Посейдона», его родные — и дочка, и сын, и супруга, и матушка — благополучнейшим образом проживали в селе Нетребское, откуда и сам Александр Владимирович родом. Видеться удавалось неделю в месяц, что немало мучило Егорова.

Наконец, семь лет тому назад его «позвала деревня».

Беседовать с Егоровым — редкое удовольствие. Он дружественный, светский человек, щедрый рассказчик, привыкший находить интерес во всякой случайной беседе. Профессионал дороги.

Спрашивает меня «для затравки»:

— А ты знаешь, что такое станция Сковородино?

— Знаю.

— Тогда поймешь. Там местные, знаешь, как говорят? «Бог создал Ялту и Сочи, а черт — Сковородино и Могочу». Только минуешь станцию — и на много часов пути вокруг один снег, темнота и тишина. И эти огромные черные заснеженные елки. Открываешь дверь в тамбуре — такая тишина, что даже стук поездных колес не может ее нарушить. Тайга съедает этот стук, и если долго стоишь, то становится так страшно, так страшно. Некоторые проводники не выдерживали, в воздух начинали палить.

— Из чего?

— Из рогатки. Ну, не могу я рассказывать все, что перевидал: железная дорога организация, мне не чужая. Хотя все уже, кажется, понимают, что в девяностые годы много чего было. Ну, бывало, отнимешь у психованного пассажира какой-нибудь там пугач — значит, из него. Помню, приехал я как-то в деревню на побывку, сел свои байки рассказывать и говорю матери: «Я видел эту жизнь без прикрас!» А она мне отвечает: «Что ты, сынок, ты так интересно живешь! Это мы тут видим жизнь без прикрас». И я понял — она ведь права. В деревне жизнь голая, не украшенная ничем. Такова, какова она есть, и больше никакова. Утро — вечер. Работа — домашняя работа. Завтра все сначала. Ничего никогда не меняется. Людям скучно друг с другом — не перед кем фасон держать. Тем более что в деревне уверены — они никому не нужны, никому не интересны.

Какие-то сиротские настроения — а, все равно никто не придет и не похвалит. Зачем тогда быть хорошим? Новый человек встряхивает село, возбуждает его — перед ним деревенские начинают фигурять, как-то обнажаются механизмы жизнеустройства (во всей, между прочим, своей бедности); все смотрят друг на друга как бы свежим взглядом, глазами чужака, и думают: ничего себе, какие мы красавчики! Вот этот разговор с матерью — это был первый толчок к возвращению. А второй случился под Новый год. Чтобы не соврать, под 1999, потому что в 2000 я уж деревенским жителем стал. В общем, первый раз за несколько лет выпала мне пересменка на Новый год. И приехал я к своим в Нетребку. Привез с собой костюм Деда Мороза — у нас в вагоне-ресторане всегда устраивался праздник в новогоднюю ночь, ну а я, значит, Дедом Морозом. Все для чужих скоморошничал, а нынче, думаю, сына порадую. Дочка уже взрослая была, а Ване было пять лет.

И вот тридцать первого, как стемнело, зову Ваню и специальным таким голосом говорю:

— А сегодня вечером к тебе придет особенный гость!

Он аж на табуретку присел, весь дрожит от счастья:

— Кто, папа?

— Угадай! — говорю. — Он одет в длинный голубой заснеженный халат, с длинной бородой. И у него мешок за плечами. С чем, как ты думаешь?

А Ваня мой нахмурился, засопел носом и отвечает:

— С чем, с чем… С комбикормом. Это же дядя Фролов! Только зачем он нам, папа?

Я, признаться, опешил:

— Почему Фролов, какой Фролов? Ты чего, Ваня?

А жена смеется и объясняет:

— Да зоотехник же, ты забыл? Он каждый день, как стемнеет, нашим огородом домой идет. В голубом халате, между прочим, и с бородой. И всякий раз несет мешок ворованного комбикорма.

То есть вы понимаете, деревенская жизнь сызмальства так строит людей, что ничего чудесного вокруг нет и быть не может. Что даже в новогоднюю ночь только зоотехник с мешком огородами бродит!

А когда уже я навсегда в Нетребское перебрался, решил Дедом Морозом к младшеклассникам на елку прийти. Предупредил: учите, детишки, стишки и песенки, ждите — явится к вам волшебный гость.

Так там тоже девочки спрашивают: «А как же он доберется? Он из райцентра машину возьмет?» Ведь и телевизор смотрят, все эти новогодние чудеса, а не верят, что и к ним, деревенским, этот серпантин может иметь какое-то отношение.

В общем, после этой истории с Ваней я понял: все. Надо возвращаться. Так дело не пойдет. К тому же от колхоза уже ничего не осталось. Деревня на глазах начала превращаться черт знает во что. Мальчишки-старшекласники корову колхозную голодную убили, маленькие это видели. Хлебом ее заманили. А сил зарезать как следует не хватило, в общем, не хочу рассказывать.

Тем более что все это прошло уже. Кануло.

…За окном егоровского дома — густая деревенская темень; фонарей в селе нет. Если, конечно, не считать центральной площади, где полукругом стоят правление, магазин и еще один магазин. Клуба не имеется — Нетребское село небольшое, дом культуры и в самые расточительные советские времена не был положен по чину.

— И в гости друг к другу не ходят, — говорит с неожиданной силой Егоров, глядя в окно, — только к родственникам на именины. Ну вот что сидят, что сейчас делают?

— Телевизор смотрят.

— Они еще не знают, что такое телевизор смотреть, — загадочно высказался Егоров, — я им такой телевизор в самом скором времени покажу!

Председателем колхоза Александр Владимирович не стал (хотя шли о том разговоры), тем более что председательствовать было решительно не над чем. Зато он купил и привез в деревню молокоприемный модуль, потом линию по разливу молока и кефира, потом сыроваренный цех. За семь лет превратился в хозяина вполне процветающего молочного заводика. Взял в аренду колхозные фермы, потом покосы; комбикорм покупает хороший, белгородский — так что коровы у него никак не голодают. Работой обеспечил сто двадцать односельчан — и, наконец, решил заняться главным, ради чего вернулся. Идеологией деревенской жизни. Тем более что и возможности появились — в этом году егоровского зятя выбрали главой сельской администрации. Прекрасное, плодотворное кумовство!

То есть идеологическую работу Александр Владимирович проводил и раньше, но, как он сам утверждает, бессистемно.

Работа была такая — он начал привозить в Нетребское новые вещи. Потому что считает само понятие обновки важным инструментом в борьбе за нравственное оживление деревни.

Телевизоры, холодильники и видеомагнитофоны он раздавал бесплатно семьям своих работников, но с условием. Условие — не пить. Если рабочий запивал — вещи у него отнимались. Если же условие было соблюдено, по истечении года чудесные предметы оказывались в полной собственности трудолюбивого односельчанина.

Деятельность эту Егоров называет отложенной премией.

— Ну а сейчас, — говорит Александр Владимирович, — я должен создать систему и — для начала — провести несколько заветнейших своих идей. Тут очень важно, что благодаря молокозаводу мы меньше ограничены в деньгах, чем главы соседних поселков и деревень. Во-первых, я хочу поставить памятник своей первой учительнице.

— Возле правления?

— Около школы. Но памятник чтоб был настоящий, красивый, не из гипса. Между прочим, ничего нелепого тут нет — учительницей Мария Сергеевна Проклова была прекрасной, выпускники нашей деревенской школы в Воронежский университет играючи поступали. Есть среди нас, ее выучеников, и капитан рыболовного сейнера, он в Мурманскую мореходку поступил, и журналисты, кстати, есть. Она умерла в 1993 году, а по ее конспектам до сих пор детишек в нашей школе литературе учат. Светлый человек, много сделавший для села, для колхоза, для всего района, — почему она не заслуживает памятника? В деревне должны быть свои герои. Следующий шаг — я должен сформулировать образ врага.

— Господи, Александр Владимирович, — вскричала я, — какого врага?

— Врага нашей деревни, — четко сказал Егоров. — И я не настолько прост, чтобы назначить врагами перекупщиков, или московских чиновников, или неведомых нам олигархов. Тут надо тоньше работать. Но без врага ведь нет общности, правда? Эх, жаль у нас не картофелеводческое хозяйство! Я б из колорадского жука такого монстра сделал — народ бы от ненависти дрожал. Скорей всего, придется обойтись образом соперника — договориться с успешным хозяйством неподалеку (тут имеются несколько приличных акционерных обществ) и совместно устроить какие-то конкурсы, соревнования, что ли. Чтоб молодежь говорила: «Эк мы этих сделали!» Или: «А почему такие-то лучше нас живут?» И последнее: хочу свое сельское телевидение! Под Воронежем есть деревня Малая Верейка — у них собственная телестудия. Зарегистрированная, между прочим, в Москве как электронное средство массовой информации. У них такая же лицензия, как и у ОРТ. Это они затем сделали, что у них однажды областная власть телевидение-то закрывало. Люди в Верейке живут в живейшем интересе друг к другу и делам колхоза. Весной выпишу сам себе командировку и поеду туда перенимать опыт.

III.

Телестудия в Малой Верейке (Семилукский район Воронежской области) и в самом деле работает изумительно. Вещание — ежедневное… До недавнего времени каналом руководил Виктор Степанович Фоменко, учитель английского языка в верейской школе. По понедельникам телевидение поздравляет именинников; затем выступает председатель верейского колхоза имени Карла Маркса Олег Григорьевич Лепендин. Лепендин молод, однако председательствует с 1989 года; до этого тридцать лет колхозом управлял его батюшка, руководитель известный в свое время, даже знаменитый. Сам Олег Григорьевич человек просвещенный, кандидат экономических наук, и нужно сказать, изо всех сил он старался сохранить хозяйство в приличном состоянии. Живота не жалел — в этом году под следствие попал. Между прочим, не корысти ради совершил он «бестактную банковскую операцию», а чтобы колхоз остался колхозом. Один чрезмерно урожайный год (цены на зерно упали вдвое) и один совсем не урожайный в пыль стерли полувековой труд Лепендина-старшего и Лепендина-младшего. Нелегко пережить такой удар. И гордость колхоза — единственная в России сельская телестудия с центральной лицензией — ничем тут не может помочь. Но что делать, жить-то надо. Работать-то надо — и по вторникам телеканал поздравляет именинников. Потом зачитываются рекламные объявления. Следом идет новостной блок, потом острокритическая рубрика «Сегодня у нас в запое…», а после нее библиотекарь Нина Ивановна Лепендина делает обзор центральной и региональной прессы. В среду опять поздравляются именинники, читаются объявления, далее идет острокритическая рубрика «Сегодня у нас в запое…» — и эфир предоставляется заведующей сельским медпунктом. Познавательный рассказ о том или ином заболевании. Полезные советы. Но заканчивается передача всегда одинаково — в очень жесткой форме селянам напоминают о вреде пьянства. В четверг (после поздравления именинников и острокритической рубрики «Сегодня у нас в запое…») транслируется самая популярная передача телестудии: «Герой дня». Запись передачи проходит в колхозном баре. Это симпатичное помещение с несколько брутальным дизайном. Бар открыт сравнительно недавно; выступая на открытии, Олег Григорьевич Лепендин говорил, что желал бы утвердить в колхозе традиции культурного пития. Героем всякий раз избирается колхозник, отличившийся трудовым энтузиазмом в последнюю неделю. Беседа ведется непринужденно, так как колхоз выделяет герою и его интервьюеру бутылку водки с закуской. Высокий градус откровенности придает разговору остроту и интригу. В пятницу телеведущий поздравляет именинников, транслирует острокритическую рубрику «Сегодня у нас в запое…», и в эфир выходит передача «События и судьбы». Передача эта — вторая по популярности после «Героя дня», это рассказ «о судьбах и сегодняшнем дне» заслуженных жителей села. Телевизионщики приходят к своим героям домой; помимо всего прочего, они говорят о доходах и расходах, о хозяйстве, о новых покупках. Фантастическая по своей увлекательности программа!

Ну а в субботу и воскресенье сельское телевидение поздравляет именинников.

Ну и как такое вещание может не быть популярным? Затаив дыхание, смотрят передачи в Малой Верейке и еще в четырех населенных пунктах, куда, благодаря возвышенному положению антенны, доходит сигнал. Прав, прав Егоров: умело работающее маленькое телевидение мощный инструмент самопознания деревни.

IV.

— Александр Владимирович, — спрашиваю я, — а церковь вы не хотите в деревне построить?

— Тут уж надо выбирать, — отвечает мне Егоров, — либо церковь, либо телевизор. Нет, мне бы еще тротуары и фонари. Я недавно прочел про участкового Андруховича, который стал поселковым главой. Представь: Красноярский край, тайга, а они в свое село 320 фонарей привезли. Контейнеры для мусора расставили. А теперь собираются возле поселка парк разбить. Со скамейками, с лимонадом и мороженым, с оркестром! Знаешь, что он говорит? «Тротуары могут изменить жизнь!»

Я читала про Андруховича. И много чего о нем знаю — например, то, что он искоренил в своем районе преступность самым заманчивым для Егорова способом: начал снимать на видеокамеру сельскую криминальную хронику и транслировать ее по местному телевидению.

Они, надо полагать, похожи — Андрухович и Егоров. Уж точно один тип — социальные изобретатели.

Работа эта государственной идеологической машиной безнадежно запущена. Нет образа праведника и маленького героя, не понятно, с кого брать пример, какую именно модель жизни следует считать эталонной; к какой из форм благополучия следует стремиться самому простому, самому тихому русскому человеку, живущему в сердце России, и какие практики следует использовать, чтобы достичь желаемого. Много работать? Но в деревне все много работают. Научиться довольствоваться малым в стране, которая изнемогает от страстного желания довольства?

А Егоров, глядя в темное окно, мечтательно бормочет:

— Отделиться! Замкнуться на себе! Свое телевидение даже лучше, чем свободная экономическая зона — это свободная идеологическая зона! Научиться завидовать друг другу, а не кобыле с ОРТ. Да заинтересоваться друг другом, наконец!

Судьба продавщицы

Иллюзия обладания

I.

«Нередко приходится слышать о „продавщицах“. Но их не существует. Есть девушки, которые работают в магазинах. Это их профессия. Однако с какой стати название профессии превращать в определение человека?» Вот так бы и начать свою заметку — деловито, но с душой, и не без уместного морализма. Но так начинается рассказ «Горящий светильник» О?Генри, писателя, который, собственно говоря, и сделал тип продавщицы совершенно бессмертным. «Горящий светильник» — героическая ода. Продавщица О?Генри — это простая и честная девушка, не боящаяся жизни. Досконально изучившая женщин и взявшаяся за изучение мужчин; открыто признающая магазин филиалом музея, эдема и брачного рынка. Она не стесняется своей жажды разбогатеть, но умеет учиться у дорогих вещей благородству. Такова версия одописца — аристократические вещи облагораживают; мещанские шмотки — губят. Иллюзия обладания недешево стоит маленьким продавщицам: не каждая справляется с хищным напором нехороших вещей.

Совсем не русский, и уж вовсе не советский тип: ведь какая картина встает перед умственным взором соотечественника, когда он слышит бакалеистое, мясо-молочное, мануфактурное слово «продавщица» — стоит ли трудиться перечислять детали?

Юная дебютантка, задавленная горой безжалостного товара (все больно), или безжалостная ражая тетка возле голой полки — разница, согласитесь, имеется. Но время идет, вещи заваливают Москву, приезжают в нее молодые девушки, считающие всякий дорогой магазин филиалом музея, эдема и брачного рынка. Кто такие? Чего хотят? Недавно полоумные резиденты Камеди клаба мило пошутили: «Кто знает, куда деваются постаревшие секретарши и продавщицы бутиков»? Наши продавщицы бутиков еще не успели постареть. Неплохо бы узнать о них побольше — пока они еще не стали «типом».

II.

«Лу и Нэнси были подругами, — так писал О`Генри, — они приехали в Нью-Йорк искать работу, потому что родители не могли их прокормить. Это были хорошенькие трудолюбивые девушки из провинции, не мечтавшие о сценической карьере». А наша героиня Лиза выросла на окраине Москвы, на периферии города. Грозно, днем и ночью, горели капотненские факелы в окнах ее квартиры, сеяла пороша, во дворе было нехорошо; и Лиза решила, что если она не вольна в выборе жилья, то уж работать обязательно будет в центре Москвы. И, по возможности, с красивыми людьми или красивыми вещами. В 1997 году Лиза получила диплом Московского педагогического института (учитель английского/французского языков); а в 1998-м устроилась на работу продавцом-консультантом. В бутик. Десять лет подряд работает она в модных лавках Москвы и, будучи девушкой очень и очень наблюдательной, служит для меня неисчерпаемым источником специальных знаний.

— Расскажите, Лиза, что это такое — быть продавщицей бутика, — прошу ее я.

И Лиза рассказывает:

— В девяносто восьмом году я работала в меховом бутике «Гренландия» — в то время очень модном и чуть ли не самом дорогом. Красивый был магазин, что-то в нем брезжило от старосветского шика — ковры, кресла, кронштейны-плечики деревянные.

И вот однажды вечером входит в магазин компания денежных мужчин — все высокие, полные, веселые, в дорогих дубленках, с дамами; такая вокруг них атмосфера шампанская. С мороза, румяные, шумные, коньячком запахло, жареным-пареным… Обычно, когда входит многообещающий клиент, продавщицы ведут себя как таксисты в Шереметьеве — если не твоя очередь обслуживать, а ты вперед поспешаешь, то могут и на прическу плюнуть. Бывало, бывало такое — особенно десять-то лет тому назад, когда все только начиналось.

А тут, гляжу, все продавщицы исчезли. Пустой зал. Последняя в двери для персонала застряла, трепыхается. А меня-то в этой «Гренландии», как новичка, еще на варежках держали. Продавала я только перчатки. Я подумала, что-то в магазинной подсобке случилось, и тоже побежала. А в коридоре стоит директор и говорит мне ужасным шепотом:

— Быстро в зал. Если ты сумеешь обслужить сургучей, получишь премию.

И пошла я назад. Иду и думаю: «Сургучи — это, наверное, название преступной группировки. Сейчас им что-то не понравится, и они меня убьют». Вот этот день я и считаю своим профессиональным крещением.

— Да что ж вы, Лиза, на самом интересном остановились? Что там дальше было?

— Ничего особенного не было. Сургучами, как я в тот же вечер выяснила, в некоторых магазинах называли покупателей из Сургута — людей широких (особенно по тем годам), нетерпеливых, любящих чрезвычайный почет и подчеркнутое уважение. Справляться с ними тяжело — помню, дама из той компании муфту себе на голову натягивала, в уверенности, что имеет дело с оригинальной меховой шапочкой в стиле «труба». А заказ был такой: «Одень мне блондинку!» Заставляли своих девиц мерить шубы и ходить как по подиуму. Но дамам это занятие даже нравилось. Ну, задержали на час закрытие магазина. Этим все и кончилось. А директор из своего кабинета так и не вылез.

А потом уже я работала в бутике итальянской одежды; продавали мы несколько очень даже известных марок. Там прошла настоящую школу. Директором работал такой говорливый умник и зануда — Сахар Медович. А главным менеджером — молчаливая Гиена Уксусовна.

Медович обучал теории. «Вещи, — говорил, — должны казаться недоступными, а быть доступными. А продавщицы — казаться доступными, но быть недоступными».

И еще: «Отгадайте загадку: какая дама до могилы остается девушкой, даже если у нее дети есть? Зря кощунствуете; отгадка — продавщица».

А Гиена Уксусовна на каждую просьбу об отгуле или робкую претензию (почему обеденный перерыв всего полчаса?) отвечала: «Напишите письмо на адрес Фронта освобождения садовых гномов, там вам помогут», и запрещала нам улыбаться.

— Почему запрещала? Общее мнение, что в бутиках должны работать именно что улыбчивые продавщицы.

— То-то и дело, что общее мнение. Корректная улыбка, сопутствующая слову «здравствуйте» — и это все. Потом — открытое доброжелательное лицо и никаких улыбок. Ни в коем случае не шутить — смех в торговом зале так же недопустим, как в спальне. Всякому кажется, что смеются над ним. Запрет на тонкие улыбки при общении с клиентом — обязателен. Продавщицы, хихикающие друг с другом — вон из профессии!

Вообще же про бутики пишут чаще всего ужасные глупости — я не имею в виду, разумеется, специальные издания, которые профессионально занимаются фэшн-критикой.

Но если что-то бытовое — то исключительно в стиле «она работала в бутике в Бирюлево, пока ее парень не выкинул с работы». И все, главное, пишут об одном и том же: каждая продавщица мечтает выйти замуж за богатого покупателя. В дорогих магазинах продавщицы ведут себя так высокомерно, словно сами зарабатывают столько же, сколько их клиенты. Или: невозможно терпеть, когда навязчивый продавец ходит за тобой по пятам и дышит в затылок, как будто боится, что ты что-нибудь украдешь.

Или — тошнит от таких продавцов, которые хотят обслуживать только тех покупателей, которые «точно что-то купят». И уж обязательно — запретите продавщицам спрашивать «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»

— Но ведь действительно очень раздражает, когда продавщица тихо ходит за спиной и каждые пять минут спрашивает: «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?»

— А вы знаете, что в девяноста случаях из ста нам отвечают одно и тоже — «Помогите деньгами»? И ничего, кушаем. А ходит продавщица за покупателем оттого, что показывает таким образом своим коллегам, что вы — ее клиент, чтобы продажу записали на нее. И подчеркнутое равнодушие к праздному зеваке будет только в том магазине, где работники живут на проценты с продаж. В магазине же, где продавцам платят стабильную зарплату, зеваку обслужат так же вежливо, как и постоянного клиента. Так что все, что вас раздражает в бутиках — это ошибки не продавцов, а менеджеров. Я никогда не работала ни в Третьяковском проезде, ни в Столешниковом переулке, я служу в заведениях, которые принадлежат, так скажем, к высшему сегменту среднего уровня, и видела такое количество глупых менеджеров, что уму непостижимо.

Чего от нас только не требовали! Один мой начальник считал, что любым способом нужно наладить с покупателем эмоциональный контакт. Создать интригу меж собой и клиентом. Но нельзя использовать флирт или откровенную лесть — это самый низкий уровень интриги. А вот нужно сделать так, чтобы покупатель тебе нахамил! И отреагировать на хамство с кротостью пешего голубя. И все — покупателя невольно охватит чувство вины, а вину он неосознанно захочет загладить покупкой.

Кстати, старший менеджер того же бутика вычитал в неведомо каком американском исследовании, что вероятность покупки кроссовок на 84 процента выше в магазине, наполненном цветочными ароматами. Какая тут закономерность? Не понять. Но с тех пор мы плавали в ландышах и незабудках. Во многих «приличных» магазинах на работу стараются брать более или менее обеспеченных девушек и еще дополнительно воспитывают в них «чувство собственного достоинства» — потому как считается, что и неласковость, и навязчивость — следствие плохого воспитания, зависти и нищебродского образа жизни. Целыми днями девушкам говорят: вы должны полюбить наши вещи. Это НАШИ вещи. Вы все про них знаете. Вы не продавщицы — вы фэшн-консультанты. Вы — знатоки моды. Вы — хранительницы сокровищ, бла-бла-бла. А потом удивляются, с чего это хранительницы с ленивым прищуром смотрят на скромно одетую покупательницу. Вообще скромно одетый покупатель — мощный мифологический герой всякого бутика. И мифы эти прекрасны — в каждом магазине тебе обязательно расскажут про сивовласую старушку в ветхом шушуне, которую охранник было отказывался пускать в магазин и которая скупила всю новую коллекцию Akira Isogawa. Или про женщину в драных штанах, которая оказалась Анной Винтурой в отпуске. Или про мужика в грязных джинсах, который утром первого января по всей Москве искал ювелирный бутик, где ему продадут бриллиантовые запонки за восемьдесят тысяч долларов. Это моление о чуде, фильм «Красотка» в русских снегах.

— Но, Лиза, между прочим, ситуацию вы описываете хрестоматийную, из учебника, из базового курса продаж: «Одна из типичных ошибок магазинов, начинающих работу в высшем сегменте, — определение продавцами статуса покупателя по одежде и внешнему виду». И там же задачка: «Вы приезжаете в офис к клиенту, и в кабинете вас1909 ждут два человека — один в костюме, в накрахмаленной рубашке и при галстуке, а второй — в джинсах и свитере. Кто из них начальник?»

— Ну да, да. Все знают, что на одежду смотреть нельзя, и все смотрят. Потому что джинсы и свитера тоже разные бывают, и опытная продавщица с точностью до евро назовет стоимость вещицы. Ну, а неопытная пусть верит в чудо. Но все равно, если подсчитать, кто кого больше обижает — продавцы покупателей или покупатели продавцов, мы окажемся в минусе. Нас обижают чаще. Самая гибель — это, конечно, вот какая тема: девушка и размер.

Приходит красавица и меряет десять пар штанов 28-го размера. У нее — классический тридцать второй. Естественно, штаны малы, но она с диким кряхтеньем их застегивает, и потом долго себя рассматривает.

Всякий раз мне говорит:

— Нет, не подошли! Крой неудачный — жмут в бедрах.

Вожусь с ней два часа. Конечно, хочу, чтобы она что-то купила: ведь видно, что и штаны ей нужны, и деньги есть, и только одна заминка — мозгошмыг насчет размера. Ну, не выдерживаю, говорю со всей аккуратностью:

— Позвольте, принесу такие же штанишки на один крошечный размерчик больше?

Ну и, естественно — не хотите ли, мусью, нашу русскую кутью:

— Вы меня плохо слышите? Я ношу 28-й размер, а ваши штаны плохо скроены. Вам понятно?

А потом садится на кушетку и полчаса беседует по телефону — жалуется на магазины и продавцов: «Обегала весь Столешник, только на хамство нарвалась». При этом, повторюсь, в Столешниковом переулке я никогда не работала. То есть сидит, врет, а нас как будто тут и нету. Да, вот еще беда — концепция «cost per wear». Кто ж ее придумал на нашу голову? Я вам сейчас попробую объяснить, что это такое: это когда высчитывается стоимость каждого отдельного ношения предмета одежды.

— Отдельного ношения, Лиза?

— А как еще по-русски сказать — поноски? Короче — висит жакет за тысячу евро. Ты объясняешь покупательнице, что перед ней жакет такого высокого качества, что его можно будет с удовольствием надеть сто раз. Следственно, цена одного ношения — десять евро. А рядом висит почти такой же жакет за триста евро, но его можно будет надеть — ну, раз двадцать, и стоимость одного ношения равна пятнадцати евро. Значит, по концепции «cost per wear» трехсотевровый жакет дороже тысячееврового. Понятно?

— Не особенно.

— Вот и покупательницам моим не особенно. Недавно одна дама слушала меня, слушала, а потом и говорит:

— Да вы что, голубушка, спросонья? Я и шубу-то свою сто раз не надену.

— А вот если бы вы, Лиза, потратили свое время на более скромную покупательницу, она б вас не обидела.

— А более скромная покупательница и жакет за триста евро наденет больше пятнадцати раз, так что вся арифметика к черту летит. Но за эти прелести отдельное спасибо нужно сказать нашему любимому менеджменту. Тут, может быть, клиент не слишком и виноват: сами на рожон лезем. Но зато как же мы боимся покупательниц, которые стресс заедают шопингом! Убили бы, убили всех негодяев-психоаналитиков, гораздых присоветовать даме снимать нервные нагрузки в магазине. Проблемы в семье? Успокойтесь, прошвырнитесь по бутикам, купите себя что-нибудь случайное, внезапное, необязательное, чего не купили бы в другое время. Потратьте деньги на себя! Удавить горе-советчика, только и всего. Приходит такая дама в магазин, и начинается техасская резня бензопилой. Товар — залежалый и зависелый. Платья с талией под сиськами перестали носить сезон назад, а ей нагло врут, что в магазине новая коллекция. Сумки — с Черкизовского рынка. Продавщицы — дуры. Дерзкие насмешницы. Вот эта беленькая должна быть немедленно уволена. Где менеджер зала? И, между прочим, если покупательница — постоянная клиентка, мы стоим и молчим. А менеджер бегает и утешает. Бывает, что и говорит нашей «беленькой» — вы, мол-де, милочка, уволены. Покиньте зал! Смотришь, покупательница и успокоилась. А «беленькая» просто-напросто — самая красивая девушка в магазине. Ее так увольняют по два раза в месяц. Потом она от этих постоянных клиенток в подсобке прячется. Тут уж невольно догадаешься, какие именно у наших покупательниц «нелады в семье».

— Лиза, а ведь вы же не любите покупательниц…

— А вы любите продавщиц?

— Я их пока не понимаю. Например, точно ли всякая продавщица хочет выйти замуж за богатого покупателя?

— Я бы сказала так — каждая продавщица хочет выйти замуж. Почему бы и не за покупателя? Прекрасно, если он будет богатым.

III.

«Поскольку пресыщенное поколение повсюду ищет тип, Нэнси можно назвать „типичной продавщицей“, — пишет в познавательнейшем своем рассказе О?Генри, — ее лицо, ее глаза, о безжалостный охотник за типами, хранят выражение, типичное для продавщицы: безмолвное, презрительное негодование попранной женственности, горькое обещание грядущей мести. То же выражение можно увидеть в глазах русских крестьян, и те из нас, кто доживет, узрят его на лице архангела Гавриила, когда он затрубит последний сбор. (…) Немногие, я думаю, сочли бы большой универсальный магазин учебным заведением. Но для Нэнси ее магазин был самой настоящей школой. Ее окружали красивые вещи, дышавшие утонченным вкусом. Если вокруг вас роскошь, она принадлежит вам, кто бы за нее ни платил — вы или другие».

Это правда — продавщицам принадлежит вся роскошь мира. Они профессионалы обладания. Но это обладание без победы. Без вкуса победы.

Вот, наверное, поэтому две продавщицы из бутика элитных вин попались недавно на странном поступке. Они сняли с полки коллекционный коньяк за пять тысяч долларов и выпили. После чего налили в драгоценную бутылку значительно более дешевый коньяк, армянский. За армянский внесли деньги в кассу и выбили чек. Пятитысячедолларовый же сосуд с приблудным содержимым постарались уместить обратно на полку. Не учли, однако, всех степеней защиты. Были уличены… Руководство винного бутика, фраппированное случившимся, спрашивало девиц только об одном: зачем? Девушки были на хорошем счету, обе — непьющие красавицы. Так — шампанского, мартини… Продавщицы сказали, что захотели представить себе, что испытывает человек, выпивший бутылку коньяку стоимостью в пять тысяч долларов. Интересные девушки, любопытно бы было с ними познакомиться. Действительно — что? Ну, во-первых, он испытывает похмелье — приблизительно такое же, как если б он выпил бутылку водки «На бруньках». Каким барином ни будь, все равно в гроб покладуть. Черчилль говорил, что социалисты учатся равенству у смерти и потому мало приспособлены к жизни. В таком случае адепты драгоценного коньяка учатся неравенству у жизни и мало должны быть приспособлены к смерти. Но девушек заинтересовал, вероятно, более прикладной вопрос: вкус? Эмоциональный букет в самый момент употребления? Профессионалы чужого богатства утверждают, что в эти секунды все двадцать веков земледелия и рефлексии салютуют пьющему. Да и что, в сущности, коньяк за пять тысяч. Что вы скажете о ленивом (без особенного удовольствия) упивании вином за двадцать семь тысяч долларов бутылка? Пьешь, по большому счету, однокомнатную квартиру в Воронеже, да еще со всей мебелью. Первый этаж, сортир совмещенный. И даже не вставляет. Так что продавщицы, в сущности, удовольствовались малым. Или нет, не так. Они узнали главную тайну обладания — распробовали вкус победы.

Нимфомания

Духовно богатая дева и гламурзик: война на брачном рынке

I.

Ценность интеллигента на брачном рынке невысока. Интеллектуала и тем более интеллектуалки — исчезающе мала. Я, разумеется, имею в виду элитный брачный рынок — ведь есть же обнадеживающее понятие: сделать хорошую партию. Понятие есть, а надежды нету — за богатых выходят замуж специальные девушки, нимфы. Но чем плоха духовно богатая дева (ДБД) и уж, тем более, девица с богатым внутренним миром (БВМ)?

Нужно сказать, что всякая ДБД (в юности несколько угрюмая от застенчивости и гордыни, а к зрелости приобретшая ухватки «гранд-дамы» — чтобы скрыть гордыню и застенчивость) втайне знает, что она исключительный, эксклюзивный подарок. Что лучше нее жены нет и быть не может, что ДБД вообще лучшие жены в мире. На чем основывается эта тайная уверенность? Вот на каких размышлениях. Она дает мужчине главное — свободу быть самим собой. Ирония и самоирония — спутники всякой жизни, покоящейся на книгочействе и пронизанной хорошим тоном, хранят семейную атмосферу — главную роскошь интеллигентского дома. Она соратник, а не сообщник. Она не смотрит на своего мужчину снизу вверх и сверху вниз одновременно, а готова глядеть ему честно и прямо глаза в глаза, как грешник на грешника. Исконная потребность быть или казаться «хорошей» заставляет ее по мере сил обуздывать свои низменные желания. Одно из которых — инстинктивная, могучая жажда благополучия. ДБД сознает свои слабости и не считает возможным или справедливым судить слабости мужчины. С ней чаще всего можно договориться — ибо она понимает и ценит слово. Она не сентиментальна, но сострадательна — что где-то к годам тридцати-сорока становится неоценимой добродетелью. Потому что жизнь идет, молодое ликование уходит в песок (пусть даже в песок Лазурного берега), а то, что остается, почти всегда достойно дружеского молчаливого сочувствия. ДБД не боится стареть, зато, как мужчина, боится смерти. (Нимфы же, напротив, панически боятся старости, зато в смерть не верят, как дети. Но что это я забегаю вперед — о нимфах еще ничего толком и не сказано! Вот так бывает, пользуешься удобствами чужой терминологии, и даже забываешь, что неплохо бы ее разъяснить непосвященному.)

Духовно богатая девица редко признается самой себе, что все перечисленные добродетели имеют несимпатичные и даже более того — опасные стороны.

Привычка все время смотреть на себя самое со стороны губительна для супружеского ложа — ибо постельные игрища (на отстраненный взгляд) — довольно смешная и пафосная возня. Тяга «все на белом свете» обсуждать и обговаривать, «забалтывать» любое решение или дело, приводит к страшной девальвации слова. Слова на каком-то этапе совместной жизни не стоят уже ничего, так что приходится немотствовать, а другой инструмент близости уже притупился. Ирония прекрасна, но в быту это оружие неудачника: «приходится всякий раз, прежде чем открыть рот, забегать перед собой, чтобы успеть себя высмеять раньше, чем рассмеются другие». Деньги и альков смеха не любят. Я знаю пару, разместившую в изголовье кровати красиво выписанное тушью шутливое четверостишие: «Бывали дни, когда в лихих лобзаньях мешали на подушке мы дыханья. Настало время дружества — и что ж!? Мешаем под периной свой пердеж». Мило, ничего не скажешь, мило, но трудно отказаться от мысли, что тут происходит легкое интеллектуальное насилие: искрометно веселое подталкивание супруга к уютнейшему и покойнейшему гнездышку ранней импотенции.

ДБД самодостаточна. Ее сдержанность в оценке жизненных достижений супруга чаще всего оказывается не смирением и душевным целомудрием, а бережным отношением эгоистичного человека к чужому эгоизму. Она не взваливает на спутника ответственность за свою жизнь, но и не берет на себя ответственность за свою, мужнюю или чью-либо еще. Она не строит мужчину, но не строит и себя. ДБД себя ищут, а нимфы себя делают. Конфликт странника и штукатура-отделочника. Поиски вполне могут затянуться — и тогда в жизни ДБД происходят события, описываемые меткой кухонной присказкой: «Много начинки, пирожок и разваливается».

Таким образом, духовно богатая дева как бы изначально готовит себя к браку с себе подобным — так, по крайней мере, было до самого последнего времени. Межсословные же союзы считались рискованным предприятием. Механизатор или милиционер будет сердиться на жену-учительницу, что она вечно ходит «как овца, с унылым лицом»; богатеюшка раздосадуется на то, что супруга лишена внешнего честолюбия и никак не витрина. Да, есть еще один поведенческий нюанс, делающий супружество профессорской дочки и немудреного богача малоперспективным. Вертинский любил рассказывать о любопытнейших жалобах, которые пьяненьким вечером обрушил на него состоятельный парижский парвеню: «Сначала ты женишься на очаровательной умной русской девушке, — говорил он, — и платишь ее личные долги. Потом долги батюшки. Деньги батюшке нужно давать с тактом, иначе старый гиппопотам обидится. Потом ты устраиваешь на работу гордого брата, который играет желваками, ничего не умеет делать и смотрит мимо тебя. Потом ты наймешь шофером князя Неразберикакого, потому что „князь такой несчастный, у него нет ни копейки, а в России он был бы сановником“. А потом ты застаешь свою жену с этим князем, а она поджимает губы и восклицает: „Подите прочь, животное. Неужели вы думаете, что купили за свои деньги наш внутренний мир?“» А вот Нимфа никогда так не ответит. Потому что знает — да, купили. И правильно сделали.

II.

Противостояние нимф и ДБД стало темой разговоров и размышлений благодаря просветительским трудам двух интереснейших девушек. Сама классификация «Нимфы и Духовно Богатые Девы» создана журналисткой Настасьей Частицыной (в ЖЖ-миру широко известной как corpuscula), а пропагандистом теории и, собственно говоря, практиком, стала Божена Рынска — ЖЖ-юзер becky_sharpe, а в миру светский обозреватель «Известий». Божена лично прошла путь от ДБД до нимфы и достигла впечатляющих результатов. Красавица и светская дама, она своим примером доказывает преимущество метаморфозы.

«Нимфа знает, что предпочитают мужчины, и хочет быть предпочтенной, — пишет она. — В нимфе есть загадка и кокетство. У нимфы по-другому сориентированна голова. Сколько Новодворскую в „Кошино“ не ряди, ДБД есть ДБД. И сколько Цейтлину не ряди в мешковину, нимфа есть нимфа. Задача нимфы — нравиться всегда и везде и исторгать гламур, как молюск перламутр». И чуть дальше: «Клан ДБД как мафия. Толстые дьяволицы очень не любят выпускать из своих лап бывших адептов. Уничтожить, сбить бывшую соратницу, а ныне тощую дьяволицу, эту паршивую нимфу-новобранку». Ну что ж, нам брошен вызов. Более того, знающие люди утверждают, что впечатляющее количество юных ДБД переквалифицируются нынче в нимфы — а это значит, наши дети в опасности. Постоим за родные семьи, толстые сестры.

Все что говорит и пишет Божена, практически неоспоримо. У каждого свой мед и своя сгущенка, говорит она, и это правда. Моя сгущенка — это Цифра, и цифра защищает, скажет Божена, и ты с ней согласишься. Золотистой сгущенки струя из кувшина текла так тягуче и долго, что нимфа на пилинг успела. Божена мельком бросит, что сапоги за 1000 долларов лучше, чем за сто, что они очень хорошие, эти сапоги — и любой признает ее правоту. Серебряный чайник лучше керамического. Бриллианты удобны в носке и очень полезны в лихую годину. На Лазурном берегу очень красиво.

Но что же нужно сделать девице, что бы заслужить этот покой и эту красоту? Ей нужно покой потерять, а за красоту пострадать. Фасадные работы non stop и доля великосветской содержанки.

Блестящие журналы склонны рассматривать само понятие «содержанка» в самом скудном умственном контексте — как побочную или «добрачную» спутницу богатого мужчины. Ну, явление гораздо шире собственной репутации. Я, например, знаю женщину, являющуюся содержанкой грузчика продуктового магазина. В любом случае, содержанка — это девушка с Мечтой. А гламурная содержанка — девушка с Большой Мечтой.

III.

В прошедшем году в изобилии начали появляться на прилавках текстовые документы — книжки, писанные нимфами. Пафос одинаковый: «Слепой гламур, в меня пустил стрелу ты, и закипела молодая кровь…» Если это becky_sharpe научила нимф говорить, пусть она их заставит замолчать. Хотя чтение, конечно, поучительное.

«Женский щебет умиротворяет, — писал Гандлевский. — Словно лежишь на лугу и малая птаха трепещет над тобой и лепечет, лепечет». Лепет лепету рознь. Иную птичку хочется собственноручно занести в Красную книгу. Вот Лана Капризная, даром что из нашего же брата-бумагомараки, но девушка просто с тульским пряником в голове.

Типичный богач у нее — «кошелек на ножках», толстый папик, ростом с сидящего кота; брянские и сибирские нимфы — шлюхи; нимфы, до тридцати с лишком не вышедшие замуж, — «ваганьковские». То есть радует читателя корпоративным фольклором третьей свежести. Интонации самые доверительные: «Б…дь, а ведь завтра в Куршевель лететь!.. Я старожил Лазурного берега». Подпускает сентенций: «Внешние данные сегодня ценятся неизмеримо выше, нежели интеллект или внутреннее содержание… Скажу честно, меня никогда не интересовали хмурые мужчины с гардеробом времен расцвета капитализма, без копейки в кармане, которые постоянно рассуждают об экзистенциальных страданиях, а потом напрашиваются на дармовой обед». Вводит несколько трогательных новых терминов, например, «пустое кольцо» — это подарок без предложения о замужестве. В финале героиня книжки — надо полагать, альтер эго автора, находит свое счастье в лице богатеюшки беспредельной прелести: это атлетический красавец в очках и с ноутбуком, разместивший свои денежные активы за границей, с пятикаратным обручальным кольцом в длинных пальцах. Прекрасна судьба содержанки — провести добрачный период за счет одного, плохого мужчины, и подождать на его деньги любви. Про это хорошие женские стихи есть: «Я гадала, вышло крести — изумительные вести. Мол, знакомые в отъезде осчастливили ключом. Я лежу на новом месте — ах, приснись жених невесте! А мужик, который в ванной, совершенно ни при чем». Cristal rose (еще одна пишущая нимфа решила подписаться сетевым псевдонимом — и, если кто не в курсе, Cristal rose — марка дорогого шампанского) являет собой еще один тип гламурной содержанки. Перед нами нимфа-неврастеничка, влюбленная в пронзительную красоту богатства. У нее последняя стадия светской зависимости.

«Мир, мягкий, как кашемир — уютный и теплый… Хочется писать о маленьких принцах на белых BMW», — пишет Cristal rose. «Устаешь от щемящей нежности к чужим детям, неуверенно топчущимся на лилипутских лыжах по учебным склонам…» Завораживает избирательность нежности. Интересно, когда наш Розовый кристалл видит ребенка, неуверенно топчущегося в собственных лилипутских соплях в марьинской песочнице, ее тонкая душа тоже трепещет?

А вот она об интеллигентах: «Мужской интеллект сам по себе, в чистом виде, никакой практической ценности не имеет. Вне сочетания с силой характера, трудолюбием, настойчивостью и уверенностью в себе он являет собой что-то вроде мощного компьютерного процессора, прихотью конструктора-недотепы заключенного в корпус с устаревшими или неисправными комплектующими». Ох, как хорошо сказано! Вот вам, наши любимые статистики Говядины. А дальше о правильных мужчинах: «Это их дар — заставлять землю крутиться, а нас — замирать в восторге. И когда я вижу окна твоего кабинета, лучащиеся мягким светом в начале одиннадцатого вечера, над затихшими московскими переулками, я захлебываюсь от гордости, нежности и восхищения». Cristal rose девушка внезапная. В апреле у нее фешенебельная болезнь — легкие приступы социофобии. Утром ей иногда хочется дорогого шампанского. До утра ей порой хочется сидеть на кухне с большой чашкой зеленого чая, зябко уткнувшись в колени. И думать, думать, думать: «О, это такая сложная наука для русской души — жить, не упиваясь собственными страданиями!»

Значительно более известные нимфы, живущие открытой светской и публичной жизнью, Ксения Собчак и Оксана Робски, тоже написали новую совместную книжку: «Замуж за миллионера». Эти девицы куда как классом повыше, однако в попытке стать Верховными Нимфами успешно избавляются от последних остатков постылого образования. «Ты — вовсе не циничная тварь с калькулятором, а сизокрылая нимфа», — бодро сообщают они своей юной жадной читательнице.

Невольно кажется, что буква «к» в слове «сизокрылая» совершенно лишняя — дело в том, что нимфы — не феи и не серафимы. Они не летают. Крыльями их голозадые греки позабыли снабдить. Ксения и Оксана не забывают о ДБД — они предполагают, что (чем черт не шутит) есть олигархи, способные заинтересоваться девушкой с книжкой. Но вот в чем прелесть — они даже в уме не держат, что ДБД может успешно прикинуться нимфой — зато они советуют нимфе поиграть в игру «Пелевин и очки». Нужно «…расположить свою сумочку так, что бы из нее торчало … что-нибудь из Бродского — очень даже полезно». Так же распространено убеждение, что сам тип красоты, который в состоянии заинтриговать богача, может нести в себе нечто духовное. Например, есть же тип Одри Хепберн. Для таких девушек, буде они появятся на брачном рынке, уже готовы прозвища — «тюнингованная газель» и «Олененок Ремби».

Хорошее слово — нимфа. Всякой дебютантке приятно почувствовать себя не девочкой Тусей, а трепетной Дриопой. Вот сидят на своей «Веранде у дачи» Кокитида, Тритонида и Стильба. Неведомой силой, мгновенным кинематографическим рывком, винтом, сквозняком (будто бы) читатель приникает к сверкающему столику, и что же он слышит?

Кокитида: А я ему говорю — ты телебоньку-то помыл?

Стильба: А мне тигрик новый Биркин купил! И когда дарил, приговаривал: «Как это у вас называется? Пустячок, а подружкам неприятно?»

Тритонида: Противный!

И смех. Серебряный, трогательный, звенящий, пленительный смех.

IV.

Ну и, собственно, что? Нимфы глупы? Тоже, открытие. По теории, глупы — специально. Вот Божену два часа подряд в течение элегантной телевизионной передачи пытались уговорить, что она умная и талантливая. Отбивалась, как могла. Перед нами девы, отказавшиеся от разума во имя любви. Они носят сословные одежды — это условие их проникновения в зачарованный мир. Быт светской бездельницы предопределен, как быт крестьянина, и так же нелегок. Страх терзает их, ибо градус жизни понижать ни в коем случае нельзя. Они работают, как грузчики, добиваясь своих мужчин. Ежедневно грузят их своими желаниями и чаяниями. Вы знаете, сколько взмахов крыльями в секунду делает колибри, когда порхает? У нее сердечная мышца накачана, как у слона.

Так что же в нимфах плохого? Только одно — они опошляют разумную, хотя и не самую волшебную мечту. Маленькая группа красивых волевых девушек неправильно воспитывает богатых мужчин всей страны. Играют на понижение. И просвета не видать — ведь они своим тигрикам еще мальчиков нарожают, и сами же примутся их растить и наставлять. Их красота бессмысленна, потому что стоит так дорого, что почти ничего уже не стоит.

Вот почему из всех заслуженных нимф я больше всего не люблю Волочкову. Она самая правильная из всех неправильных нимф. Она свой тернистый путь ни за что не признает ошибочным — применительно к себе она рассуждает только о труде, красоте и любви. Даже раскрасавицу Машу Кравцову я еще способна пережить, хотя история ее благородства ужасна. Представьте, одна из самых пленительных девушек Москвы на глазах у товарок предпочла любовь богатству. Какой урок, какая наука! Но — она влюбилась в резидента Камеди Клаб Павла Волю. А это чудесный юноша с беспредельно распущенным выражением лица и в постоянно спущенных штанах, которые он прилюдно подсмыкивает пятерней, схватившись за свой эбеновый катетер. Король офисной гопоты. Ладно, перетерпим.

Но Волочкова со своей чистотой и белизной делает что-то уж совсем невообразимое. Она пытается доказать, что поддельное — подлинное, и у нее это почти получается. Вот посмотрите на нее — она молодая, красивая, здоровая и богатая. Она не какая-нибудь содержанка — она балерина и законная супруга уважаемого состоятельного человека. Всего добилась сама.

Вот стоит она, облитая блеском, в своих излюбленных кристаллах Сваровски (ну, бриллиантов у Нимфы Нимфовны тоже предостаточно, но кристалл Сваровски — важное для нее украшение: на одном свадебном платье их было 70 тысяч штук). Перед нами — вроде бы как балерина, в платье, расшитом вроде бы как бриллиантами. Но ведь нет! Это Волочкова, обклеенная стразами Сваровски. Вещи названы своими именами. Что в этом поддельного? В «ненастоящем» чувствуется что-то удивительно настоящее.

Например, знаете, как Анастасия познакомилась со своим супругом? Она летела в самолете и положила свои ноги в красных носочках на спинку переднего кресла. Говоря прямо, на голову незнакомому человеку. А что в этом такого? Ножки устали у девушки. Лебедь белый, куда бегал? Незнакомец обернулся; гримаса сменилась улыбкой, слово за слово, комплимент за комплиментом, и вот сложилась молодая прекрасная пара. Господи Боже, почему в переднем кресле сидела не я? Почему самые сладкие мечты никогда не исполняются? Случись такое, какими заманчивыми заголовками пестрели бы издания легкого жанра: «Трагедия в воздухе»; «Кто натянул носок на голову балерине?»

Но, повторюсь, мечты редко сбываются. Посмотрим на ситуацию по-другому. Волочкова не просто задрала ножки; газеты, описывая знакомство «на небесах», с жеманными смешками объясняют поведение красавицы пользой и правомерностью всякого физического упражнения: «Балетных учат проводить тренировки для ног в любых условиях», «Балерина делала зарядку для пяточек». То есть Волочкова проявляла качества подлинной драгоценности — силу, твердость, цельность, самодостаточность. Конечно, тут же и некоторая ограниченность (искренне не понимает, отчего кому-то не нравится такая святая процедура, как зарядка), но ведь ограниченность — вообще наиглавнейшее свойство драгоценного камня. Огранка, последняя степень жесткости и твердокаменности — добродетель бриллианта.

И у хрустальных бриллиантов Сваровски имеются все качества подлинной драгоценности — цельность, твердость, сияние. Что не так? Если и Волочкова, и стразы есть подлинные драгоценности нового времени, то мы должны сообразить, чем они отличаются от привычных. Предположим, так: в них нет чувства трагедии. Кристаллы Сваровски нельзя представить зашитыми в корсаж. В лохмотья, в лифчик. Они не для смуты. Не для беды, не для войны. Вообще — не для жизни. Они — декорация. Безусловно, это подлинные ценности, но они, как оправа, обрамляют главную драгоценность — жизнь, которая удалась. Жизнь, которая настолько удалась, что страшно становится смотреть на эту нечеловеческую удачу.

Голь на выдумки

Пока голодный — не скучно

Граф Александр фон Шенбург потерял работу газетного колумниста, а с ней вместе и стабильную зарплату. К потерям этот блестящий аристократ привык не то что бы даже с детства, тут имеет смысл говорить о генетической памяти — семья фон Шенбургов теряла земли, деньги и влияние века с восемнадцатого. «Моих родителей, — пишет граф, — уже можно было назвать высококвалифицированными бедняками. Поэтому собственный опыт позволяет мне утверждать, что определенная степень обеднения и правильное отношение к нему могут способствовать формированию собственного неподражаемого стиля». Два года назад фон Шенбург написал свою нашумевшую книжку «Искусство стильной бедности», а в этом году она была переведена на русский язык. Книга заинтересовала меня чрезвычайно. Пафос-то ее несложен: амбар сгорел, стало видно луну, но практические советы граф дает изумительные.

Прежде всего, он советует пожалеть богатых людей.

Мысль графа в общих чертах такова: бедность интереснее богатства; бедняк живет увлекательнее богача. У него есть возможность «жить не как все», в то время как богатеюшка вынужден влачиться унылой проторенной колеей достатка. У миллионера нет ничего своего; его мечты, цели и желания — общего пользования. Состоятельный человек — невежда, жертва идеологической войны. Ну не может же быть такого, чтобы у всего населения земли после двадцати веков раздумий и рефлексии осталась одна единственная цель на всех — разбогатеть. Как-то даже неловко так думать. Тем более что богачество не всем к лицу. Купающийся в деньгах клирик — фигура немного стыдная, профессор-миллионер избыточен, как фонтан, работающий в дождливый день.

Трудно не согласится с Шенбургом. Богатые и бедные люди не понимают друг друга, но до сих пор принято считать, что это нищеброд не в силах понять миллионера. Все не так — это миллионер не в силах понять бедняка.

Проигравшая нация умнее победившей (по крайней мере — мудрее), отчего же принято думать, что проигравший человек глупее удачливого?

Бедняк мудр.

Стильный бедняк (по Шенбургу) умеет играть со своей бедностью, и жизнь его — дорога к миру и покою.

Есть ли в России стильные неимущие? Конечно, сразу лезет в голову мысль, что стильным бедняком может быть только человек образованный, но мы ее отгоним. Не только.

Потому что самая стильная бедность, на мой взгляд, это бедность российских городских окраин.

Льняная рубашка

Честертон видел зияющую пропасть между журналистикой и писательством в том, что писателю неимущий интересен, а журналисту — неинтересен. Но при этом и писатель, и журналист уверены, что видят бедняка насквозь.

Почтенного возраста иллюзия. Предполагается, что богатый человек сделал какую-то важную работу над собой и стал Иным. А бедняк никакой таинственной работы не делал, все его житейские механизмы обнажены, все-то его печали понятны. Гол как сокол, ковыряет наст китайским лаптем, бедности стыдится. Серо живет, скучно. Однако ни один человек по большому счету не считает свою жизнь скучной — сам себе каждый из нас очень даже интересен.

Мало литературных дел мастера за бедняками подглядывают. Что ж это только бедным заглядывать в богатые окна? Сколько раз нищие юнцы замирали возле хрустальных стекол, полных блеска и вихря чужого праздника — но можно же представить и совсем другую сценку. Вот пьяненький богач, обиженный партнерами, впавший в немилость. Все рушится вокруг него! Лучший друг отшатнулся, испугавшись подхватить чужую неудачу, жена сбежала, послав истерическую эсэмэску. Дети, перепорученные нянькам и боннам, дичатся отца. Вон из Москвы! Гулять в редколесье и думать, думать, думать. Но вот возле самого МКАДа ломается прекрасный автомобиль, и никто-то не остановится, никто не поможет. Тысячедолларовые ботинки промокли в талых снегах, согнутый больной печенью и лютой печалью, гонимый ветром, бредет богач к пятиэтажкам, и, привлеченный светом и теплом небогатого жилья, приникает к окошку. Что же он видит? Медовое, золотое, теплое пространство доступно его взгляду. Он видит семью за столом — румяные детские мордашки, чай-пряники; мать с тихой улыбкой шьет возле лампы, отец строгает сынишке лодочку, и супруги должны еще переглянуться, мельком улыбнуться друг другу. А то еще и молитва перед едой. Плакать, только плакать остается богачу, схватившись рукой за жестяной подоконник. Пленительная картинка. Американская писательница Мэри Додж, автор уютных дидактических «Серебряных коньков», была великая мастерица на подобные моралистические, диккенсовского замеса, сценки. Культура величавой, порядочной бедности — вот ее серебряный конек. Если исходить из ценностей Додж, то беда наша не в том, что страна не прошла периода честного богатства, а в том, что не прошла науки честной бедности. Не знали мы простого доброго труженика, который «перед самим королем может высоко держать голову».

Не знали или знать не хотели? Стиль окраинной бедности нужно научиться разбирать.

Выглядит-то все, правда, негламурненько.

Действительно, серость и серость, оплывший снег. Весной, а по нынешней погоде и всю зиму, во дворах не то что бы красиво.

Помню, идет по Гольяново старушка, оглядывает следы собачьего выгула, и завистливо бормочет: «Какие гОвны, какие гОвны! Я столько не ем!»

Если посмотреть на типичный гольяновский дом и уж тем более — заглянуть в подъезд, перед нами Гарлем; но если поглядеть на машины, припаркованные возле подъезда, тут у нас Беверли-Хиллз. О, я знаю, что манера ценой неимоверных усилий приобретать автомобили, стоимость которых превышает годовой доход семьи, — это один из главнейших признаков бедности. Так же как избыточная полнота домочадцев, любовь к пышным свадьбам и пышным одеждам. В окраинных домах живут толстые женщины, не ведающие отпусков, мужчины, мечтающие о дорогих машинах, и веселые дети, обучающиеся в плохих школах. Иной раз эти самые дети позволяют себе предаться занятиям самым необаятельным — подобно мифическим ребятишкам из школьного диктанта, который в окраинной школе вернулся к учительнице на проверку с общей для всего класса прелестной ошибкой: «Дети выли, пили снежную бабу». А откуда им, сорванцам, плезира набраться, когда их учат очень нескучные учительницы. Одна учительница из школы Восточного округа выглянула как-то в окошко и говорит пострелятам, подзадержавшимся на продленке: «Вон какой-то дядя пьяный валяется. Дети, посмотрите, не ваш ли это папа?»

Но ни о какой лености, ни о каком обморочном бездействии небогатых людей не идет и речи. Окраины кипят — это плавильный котел нации. В их бедности, безусловно, есть стиль, драйв, умысел и игра.

Главная задача небогатой семьи — распределять семейный бюджет таким образом, чтобы семья жила и выглядела достойно. Речь идет не об успехе, а о достоинстве — это важное отличие от «мира богатых». Богачи нашим героям, сообществу бедных семей, вовсе не нужны. По-настоящему их интересует только свой семейный круг, соседи и ближнее окружение. А вот успешники без бедняков и дня прожить не смогут — как без референтной группы-то? Не бедные подражают у нас богатым, а богатые копируют вкус бедных — и не только потому, что все вышли из одного подъезда. Русским богачам важно оставаться в рамках одной эстетики с бедняками — иначе кто же поймет и оценит их удачу? Но вернемся к «достоинству» бедняков.

Настоятельную потребность в поддержании «достоинства» приметил еще Адам Смит в своем «Исследовании о природе и причинах богатства народов»: «Я вынужден признать, что порядочному человеку даже из низших слоев не пристало жить не только без предметов потребления, объективно необходимых для поддержания жизни, но и без соблюдения любого обычая, принятого в его стране: строго говоря, льняная рубашка не является жизненной необходимостью, но сегодня порядочный работник не появится без нее на людях».

Граф Шенбург считает, что в 1966 году «льняной рубашкой» был радиоприемник, а в 1986 — телевизор, в 1998 — компьютер. Что сейчас «льняная рубашка» для окраинных жителей, моих соседей? Железная дверь. Пластиковое окно. Мобильный телефон для ребенка.

Работа по грамотному перераспределению скромного бюджета требует стальной воли, но и способности к игре.

Игра

В задней комнате окраинного клуба «Аистенок» разговаривают друг с другом несколько опытнейших женщин, давних подруг. Они встречаются каждый месяц и делятся технологиями игры. В былом они составляли костяк Общества взаимной помощи матерей-одиночек. С момента организации клуба прошло десять лет, девушки меняли свой семейный статус, выходили замуж, разводились, вновь создавали семейные союзы. Рождались вторые дети — словом, жизнь не стояла на месте. Одно оставалось неизменным — постоянная умственная и душевная работа, необходимая для того, чтобы при небольших средствах поддерживать достойную жизнь семей и детей.

Перед нами — военный совет, совещание глав государств.

— Если хочется купить что-нибудь этакое, чего вы позволить себе на самом деле не можете, про себя повторяйте: «Нафиг нужно, нафиг нужно!» И легче станет. Проверено на себе.

— А я, когда иду в магазин, вкладываю себе в кошелек записки. Например, пишу сама себе так: «Что, дура, слюнки потекли? До зарплаты жить еще две недели!». Очень помогает! Иной раз прочту, начинаю «лишнее» откладывать прямо у кассы — очередь ругается. А я себе повторяю: так тебе и надо, так тебе и надо, в следующий раз не будешь шарить по полкам глазами завидущими. Недавно у мужа в портмоне нашла записку: «Не пей больше двух бутылок пива зараз!» Это он себе сам написал. Я так смеялась!

— Я своего мужа не пускаю в магазин вообще. Приносит все вроде и нужное, а с переплатой. Ума не приложу, где он отыскивает пакеты под продукты за 15 рублей. Не понимает, что пятнадцать рублей — ощутимая потеря. Вы не подумайте, что мы так мало получаем, просто контроль должен начинаться с рубля. У меня в голове калькулятор не выключается! Поэтому муж в денежных вопросах поражен в правах. Но я веду себя с ним аккуратно, без хамства — только такт, нежность, забота и стальная воля.

— А у меня ненависть развилась к большим магазинам. Такой неприятный случай был в торговом центре! Пошли мы в дорогой продуктовый магазин перед днем рождения ребенка. Стоим на кассе, расплачиваемся. И вдруг гляжу, какая-то дама все наши продукты в пакеты к себе засовывает. Сначала творог кладет — ну, думаю, творог у нас одинаковый. Потом колбасу — может, это ее колбаса. А затем вижу, она уж точно наши конфеты (полчаса выбирали!) в сумку тащит. Я мужа толкаю, он пакеты у дамы хвать, и говорит: «Что это вы делаете? Это же наши продукты!» А она с доброй такой улыбкой отвечает: «Знаю, что ваши. Я помощник кассира, помогаю клиентам упаковывать покупки». Мы чуть со стыда не сгорели! А как пришла домой, разозлилась — навалено все кое-как, тот же творог помялся. Зачем нужна такая услуга? За нее только деньги в цену товаров добавляют. Мы эти понты оплачивать не хотим. А успокоилась вот как — поняла, что это судьба меня отводит от лишних трат.

— А я хожу в магазин только плотно наевшись. Хлеба поем, если дома ничего нет. Тогда меньше хватаешь всякого лишнего «вкусненького».

— А я знаю рецепт чудодейственного средства для мытья посуды! Fairy отдыхает. Всего-то нужно взять банку силикатного клея и кальцинированной соды. Все это ссыпать-слить в бак и кипятить кастрюли и сковородки. До белого блеска отмываются. Жаль, мыть тарелки этим средством нельзя.

— А ты пробовала?

— Пробовала.

— И что?

— Минус две тарелки.

— Да, тогда действительно нельзя.

— Ну, слушайте же дальше — у меня метод экономить деньги такой: я каждый день хоть десять рублей, хоть пять, а иной раз и двадцать-тридцать прячу в разные тайники и про них забываю. Я так играю — что будто бы забываю. Место каждый месяц нахожу новое, забавное — то карман старой куртки, то старая сумочка. Коробка с елочными игрушками. Однажды в варежку детскую складывала, которая уж давно мала ребенку. И никогда оттуда ничего не достаю. Только раз в год припоминаю все заначки и произвожу сбор денежки. Вот так можно накопить за хороший год до тысячи долларов!

— И мы так же делаем! Только складываем ВСЕГДА в елочные игрушки. А под Новый год наряжаем этими денежками елку, и у нас получается денежное дерево! А в новогоднюю ночь пересчитываем и делим.

— А мы кидаем мелочь в аквариум к рыбкам. Вы не думайте, им даже нравится, они эти монетки любят. Они у нас всегда накормленные и понимают, что монетки — это такая игра. А чистим мы аквариум тоже раз в год, когда рыбкам уже не в радость эти монетки. Каждый раз получается две-три-четыре тысячи рублей! Дети очень ждут этого дня, потому что мы устраиваем праздник «золотой рыбки» — идем куда-нибудь на эти деньги, или покупаем много вкусной еды.

— Я тоже играю с собой в игру «Спрячь и на время забудь». Но только не с деньгами, а — не смейтесь — с супом. Я на черный день замораживаю бульон. Варю, когда дома есть мясо или курица. А потом половину бульона как бы незаметно для себя отливаю в пластиковый контейнер или пакет. Кастрюлю доливаю водой — но бульон все равно получается хороший, крепкий. А «заначку» ставлю в холодильник и замораживаю. Так что у меня всегда есть в холодильнике два или три «куска» бульона. Это очень успокаивает — знаешь, что дети никогда не останутся недокормленными.

— А я бумагу собираю. Не специально, а всякий раз, как вижу газету старую, рекламные листки ненужные. В подъезде соберу, на работе собираю. Я работаю секретарем в школе. Так что бумаги много выходит. От принтера очень много использованных листков остается. Каждый день в отдельной сумке бумагу эту приношу. А раз в неделю сдаю в пункт вторсырья. Макулатура очень дешевая, мало платят, но все же я на двадцать-сорок рублей всегда сдаю. А часто и больше — если коробки попадаются. Можете сказать — мелочь, но мне ведь несложно. Эти деньги идут на карманные расходы моего мальчика. Он еще маленький, ему на конфетку-булочку-жвачку хватает. Но он ничего не знает, что это «бумажные» деньги. Они как будто бы ниоткуда — это ему важно.

— Девочки, никогда никому не говорите, что у вас нет денег! Если в кошельке лежит хотя бы одна копейка, значит, у вас ЕСТЬ деньги. Еще нужно делать несложные ритуалы «на деньги»: всегда ставить веник вверх метелкой, всегда закрывать крышку унитаза и ничего не ставить на сливной бачок. И нельзя класть свою сумку, в которой приносите домой зарплату, на пол! И нельзя, чтобы она была пустая. И еще: заведите дома денежное дерево (толстянку, ее еще называют котлетным деревом), желательно в красном горшке, и чтоб стояло оно на северо-восток. Хотя у меня самой в синем горшке и стоит на запад, и вроде как тоже помогает.

— А хотите, я вас научу делать завиванцы из субпродуктов?

— Завиванцы! Надо ж такое придумать. Нет, вы как хотите, а меня выручает соя… Если муж хочет мяса, мясо очень легко сделать из сои. Сою отварить, затем пожарить на сковородке с луком, затем добавить резаную морковку и потушить. Можно пожарить муку, добавить в сою с морковью и залить молоком. И на вопрос: «Что это?» отвечай: «Вкусняшка!»

За окном уже давным-давно темно, а дамы не рассказали и половины своих приемов и способов уберечь семью от опасностей нищеты и развала.

Шенбург в своей волшебной книжке предлагает учредить Зал Славы Героев Бедноты. Был бы он знаком с нашим обществом взаимопомощи матерей-одиночек, разве счел бы он его недостойным Зала Славы? Впрочем, у меня есть еще один безусловный герой стильной бедности.

Герой

Это Валерий Леонов, человек, доведший умение рассчитывать свой бюджет до астрономической точности. И до алмазной твердости отточил он свое равнодушие к чужим излишествам. Рассказ его о себе — один из тех документальных свидетельств, которые едва ли нуждаются в комментариях.

— Мне сорок три года, — говорит обстоятельный Леонов, — и я инвалид. Инвалидность я заработал в армии, по большей части потому, что нас не кормили. Еды давали ровно столько, чтобы мы не умерли. В день — одна картофелина, немного вареной капусты, почему-то с огромным количеством красного перца. Сахар забирали сержанты, потом несколько кусков кидали в толпу. Так как было еще и холодно, я заболел инфекционным артритом. Советские, добрые времена — а вот такое со мной случилось.

Это было довольно давно, но я помню каждый армейский день, как вчерашний. Говорят, что боль легко забывается. Боль и любовь. Было, испытывал, мучался, а что именно испытывал, память тела не сохраняет. Но голод забыть нельзя. Потому что голод — это предельное напряжение всех сил в рассуждении, чего бы еще покушать. Все время ищешь глазами еду, а голова как будто не верит, что совершенно все вокруг несъедобно. Так что голод запоминается не как переживание, а как тяжелая умственная работа. Еда уже сыграла в моей жизни огромную роль, и эта тема продолжает меня волновать до сих пор.

Моя инвалидная пенсия без всяких надбавок и льгот составляет две с половиной тысячи рублей (надбавки я стараюсь копить на обновление бытовой техники). На свои деньги я не одеваюсь. Благотворительной одежды последние годы появилось столько, что можно выбирать, и неленивые малоимущие одеваются очень и очень неплохо. Конечно, хорошо попасть на импортную гуманитарку, и лучше всего на канадскую — но это особая удача. Есть три точки в Москве, освоенные мною — «Армия спасения» в Крестьянском тупике; «Каритас» на Мясницкой (одно из лучших мест, там католики одежду раздают), а можно и на дезинфекционную станцию сходить в Сусальный переулок — мы не гордые. Итак — одет я хорошо, а мои две тысячи пятьсот остаются в неприкосновенности. Из них 600 рублей я отдаю маме на коммунальные нужды — мы живем вдвоем в двухкомнатной квартире в панельном доме и платим за жилье поровну. Стараемся платить как можно меньше — например, отказались от радиоточки. Это всего 25 рублей, но эти 25 рублей — лишний большой пакет майонеза в месяц.

Еще 200 рублей уходят на непреодолимые потребности — это бытовая химия, носки и прочее. Итого остается по шестьдесят рублей на день, которые надо разложить с наибольшим удовольствием для организма. Каждый месяц после получения пенсии я отправляюсь по оптовым ярмаркам и другим известным мне местам, чтобы закупить продуктов. Мои основные продукты питания таковы. Голландские куриные окорочка. Их я покупаю на продуктовом рынке «Измайловский», потому что там они дешевле всего. Конечно, американские окорочка еще дешевле. Но с опытом приходит понимание, что из них вытапливается слишком много жира и воды, так что голландские выгоднее по съедаемому весу. Свиную голову мне отдают на Черемушкинском рынке по 35 рублей за килограмм. Как постоянному покупателю. Для других — 50 рублей килограмм. Я покупаю две головы, их хватает на месяц.

Все это хранится в моем холодильнике. Но — переработанное. Свиные головы, распилив предварительно ножовкой, я укладываю в кастрюлю и варю четыре часа. С перцем, лаврушкой, солью и т. д. Получается как бы зельц. Горячим укладываю его в пластиковые бутылки со срезанным горлом. И храню в холодильнике. К концу месяца, когда зельц не лезет, я перерабатываю его на гороховый суп.

На завтрак и на ужин я ем по одному яйцу с чаем. Это на шесть-семь (яйца все время дорожают) рублей в день.

Еще у меня есть подруга. Тоже, как и я, на инвалидности. Впрочем, она работает. Работает на заводе и живет в рабочем семейном общежитии. На целый подъезд там нет ни одного мужчины. Только женщины и дети. Поэтому, когда я прихожу, моя подруга меня прячет. Чтобы я не показался ее подругам чрезмерной роскошью. С пустыми руками прийти неудобно, но особенно-то и не разгуляешься. Собрав и сдав двадцать пустых пивных бутылок, можно купить пару полных. Поэтому перед свиданием я ухожу в лес и собираю бутылки возле Кольцевой дороги. У меня и дом-то стоит от МКАД недалеко. А чем же может угостить меня моя подружка? Вообще-то она это делает неохотно. Ее фирменное блюдо — как бы картофельный суп на основе того же окорочка. В стиле: «Дешевле — только ворованное». На мой вкус, пресновато. Заглянуть в чужой холодильник — может быть, то же самое, что прочесть чужое письмо. Но я заглядывал. Обнаружил толстую ледяную шубу на морозильнике и ничего интересного. Там была початая бутылка дешевой водки, которую спрятала ее соседка от своего пятилетнего сына. Не то чтобы он уже тянется к алкоголю, а просто во избежание недоразумения. А ведь моя подруга получает помимо пенсии еще и зарплату! Правда, ей надо на одежду тратиться. Ведь ей еще замуж выходить.

Так говорит Валерий Леонов. Безупречный стиль! Спокойствие, достоинство, мир.

Гулявник

Львиная доля удовольствия от обладания — наслаждение чужой завистью. Зависть кажется Шенбургу грубоватым словом, пусть вместо нее будет «общественное признание». Робинзон Крузо, излюбленный Шенбургом литературный герой, представляется ему блестящей иллюстрацией этой нехитрой мысли. Нуждается ли одинокий островитянин в платиновом «Ролексе»? Стал бы он счастливее, вскапывая огород лопатой, инкрустированной бриллиантами? Какую радость от своего состояния может получить богач, если на него не устремлены жадные взоры толпы? Ему мягко, тепло, сладко, не скучно? Бедняку, улегшемуся на диван с пряником в руке и скептически глядящему в телевизор на богача, уж точно тепло, мягко, сладко и нескучно. «Мы, небогатые люди, — восклицает Шенбург, — гораздо больше нужны богатым, чем они нам. Если мы перестанем обращать на них внимание, мир рухнет. Их мир рухнет. А мы продолжим беседовать с друзьями, сидя на балконе».

Безупречный неимущий, по Шенбургу, снисходительно прощает имущему его навязчивость, но границы своей частной жизни охраняет от заразы богатства со всей строгостью: только дайте гулявнику волю, и вы от него больше не отделаетесь!

История гулявника прекрасна. Шенбург нашел идеальную метафору экспансии богатства. Гулявник, подобно фантастическим триффидам, оккупировал немецкие поля, вытесняя оттуда простую честную картошку и простого честного крестьянина. Искусственная ценность побеждает ценности реальные. Сорная-несорная, но довольно среднего вкуса и умеренной полезности травка росла себе кое-где на немецких огородах. Германия — не Италия, и немецкий бедняк относился к гулявнику спокойно — можно съесть, а можно и не есть. Ну, не все же любят, скажем, салат из одуванчиков. «Потом кому-то пришло в голову назвать гулявник руколой, и все теперь в Германии подается «с руколой» и «на руколе», — воклицает Шенбург.

Попробуйте теперь кому-то сказать, что вы не любите руколы — и вас сразу сочтут воинствующим неудачником: «Вы просто не можете ее себе позволить». Соглашайтесь, сразу соглашайтесь с успешным киборгом. Не позволяйте себе руколы. Не ешьте гулявника — богатеньким станете.

Жрицы

Жописы как идеальные жены

Мечта

«Я с самого детства мечтала быть женой писателя, так же, как девочки мечтают стать врачом или балериной. И все мои мечты сбылись: любимый писатель, дочка, внуки, дом в писательском поселке напротив дома-музея Булата Окуджавы», — так говорит Наталья Ивановна Полякова, жена Юрия Полякова. И как хорошо она это говорит: мечты сбылись, у меня есть любимый писатель. Я как никто понимаю Наталью Ивановну — поскольку принадлежу к последнему поколению девиц, мечтающих выйти замуж за Писателя.

На дворе стояло жаркое лето 85-го года, по Москве бродили орды жидколягих восточноевропейских студентов (второй, неудавшийся московский Фестиваль молодежи близился к концу), а возле университетских дверей толпились юные любительницы изящной словесности со своей глубоко личной мечтой. Поступление на филфак виделось началом сверкающей лестницы наверх, к чудесному будущему: а кто же это стоит в берете возле колонны? О, а вы и не знаете? Это такая-то, литератор, жена литератора.

В холщовых сумочках лежали тетрадки собственных стихов, хотелось попасть в салоны, в круг лучших людей своего времени, дурная голова кружилась.

Да и чего большего можно было желать? Культурная жизнь все еще была литературоцентрична, а литературная среда — фаллоцентрична: вот и вертись, как хочешь

Нужно сказать, что наши первые и, как показала жизнь, непродуманные попытки выйти замуж за гения изобиловали неудачными стратегиями: романы с гениями молодыми никакой пользы не приносили. (Как говорит умница Ирина Шишкина, бывшая жена Михаила Шишкина: «Какого черта я первая жена писателя! Хорошо быть последней женой, а еще лучше вдовой»).

Но между тем даже простейший флирт с каким-нибудь студентом Литературного института уже требовал от девицы определенных навыков и умений, приближая ее к ужасной мысли: а так ли уж хорошо быть писательской женой?

Итак — филфаковка и начинающий литератор. Начало флирта. Для этого с самого начала следовало стоически пережить первую фразу молодого литературного бузотера: «А теперь я тебе покажу СВОЮ Москву». Москву эту, прямо скажем, мы не раз видали — чаще всего показ кончался в затейливой подворотне, а то и в каком-нибудь действительно прелестном кафельно-чугунном подъезде (кодовых замков город тогда не ведал) — и хорошо еще, если всего-навсего бутылкой сухого вина. Начинался же поход обыкновенно паломничеством к архитектурной чудинке: горе-горельефу на одном из зданий по улице Герцена, где лженеофитке, на ее натужную потеху, очередной раз демонстрировали пролетария-онаниста. Действительно, имеется там и горельеф, и всем уже известный ракурс, в котором бронзовый рабочий, сжимающий знаменное древко, глядится совершеннейшим охальником.

На втором свидании искательница получала для изучения томик святителя Игнатия Брянчанинова. На следующем — жизнь подвергалась явственной опасности. Следовало в темноте тащиться на второй, уже, собственно, не существующий, этаж какого-нибудь руинированного замоскворецкого особнячка. Тут нужно было вовремя вострепетать, угадав, чем именно тебя собираются угостить. Угощением чаще всего служила особо поэтическая картинка: какой-нибудь романтический переплет стропил, балясин или перил, фоном для которого обязательно должна была служить луна, звезда или темная тучка.

В ассортименте имелись также следующие развлечения: торопливые глумления над районной доской почета, бдения на Чистых прудах, неожиданная поездка на электричке в никуда, с целью выброситься из тамбура на незнакомый перрон, прельстившись прелестью пейзажа. Далее традиция предписывала уйти в некошеное разнотравье и ночевать в стогу. Если же юному литератору и приходила в голову нелепая мысль переночевать под крышей, девицу ждали следующие испытания: побег юнца в одном белье к письменному столу, блаженное его около стола мычание и последующая бурная декламация.

Итогом этих испытаний становился серьезный разговор о прозе и поэзии: высокий мужской мир пришел в столкновение со значительно более низким женским миром; естественное желание девушки свить гнездо из первых попавшихся под руку материалов приводило начинающего литератора к мысли, что вьют гнездо именно из него, ибо он и попался под руку. От искательницы требовалось либо смирение и растворение, либо (что предпочтительнее) участие в мощной и плодотворной работе медленного печального расставания. Ну и пожалуйста. Музой быть уже не хотелось. А кем быть хотелось-то?

Выбор оказывался широким. Вот перечисленный в порядке убывания величия список литературных женских типов. Писательская вдова, литературная старуха, подруга, муза, жопис, поэзобарышня, женщина-мотиватор и профессиональная жена (последними определениями нас подарили Сергей Лукьяненко и Юрий Поляков).

Отдельно стоят литературные и окололитературные дамы — тип, многажды и со вкусом описанный. «Две средних лет литературные дамы, с грязными шеями и большими бантами в волосах, жевали бутерброды у буфетного прилавка», пожевали-пожевали, и, подобравшись под корсетами, отправились отлавливать большого поэта; а лет этак через шестьдесят, глядишь, эстафетная палочка принята и сохранена: «В просторном балахоне бедуинского толка, артистически рассеянная, прикуривающая одну сигарету от другой, Арина сиживала, случалось, в заднем ряду поэтической студии и нагоняла страх на желторотых лириков игрою бровей, выпячиванием нижней губы, красноречиво-отсутствующим видом, с которым она в случае особенно провальных выступлений принималась пускать дым кольцами».

Далее идут определения юных искательниц: кипридки, коктебелочки, поэтки. Позже, когда заманчивая атмосфера ЦДЛ уже рассеивалась, знаменитый ресторан дорожал, буфет лишался своих вольностей, а литераторы-каламбуристы познали радости заграничного отдыха, появилось новое прозвище девиц и дам, коротающих досуги в легендарных стенах. Их стали называть «завсегдатайки» — простенько, но не без фривольного подтекста. Имелось в виду, что возможен завсегдатайский массаж.

Увы, по прочтении списка становилось ясно, что девушки нашего поколения хотели быть жописами и только жописами. Не случайно именно после крушения писательского союза как касты (сращения профессии и образа жизни), красавицы, готовящие себя к карьере профессиональной жены, перестали мечтать о литераторах.

Итак — кто же такие жописы? Это ироническое наименование писательских жен, давно обдуманный и описанный тип. И чем больше я проникала в историю жописов, тем глубже становилась моя уверенность, что передо мной — лучший, наиболее честный, чистый и милосердный образ литературной жены. И почти не смешной.

Над чем смеемся?

По мнению людей знающих, словечко это придумалось в Коктебеле, на дачной веранде, в салоне (если позволите) Марии Николаевны Изергиной. На веранде собирался блестящий кружок, цвет литературы, писательский андеграунд. То-то было веселья и смеха: «Вон пошли на пляж жописы, сыписы, писдочки и мудописы (жены, сыновья, дочери писателей и мужья дочерей писателей)».

Так что жопис родилась из пены волн — вошла в море простая добрая дородная писательская жена, прозвенело на белой веранде удачное словцо, и вышла на берег розовоперстая Жопис.

Да и трудно, наверное, было удержаться, когда на твоих глазах к шезлонгам выходят юные авантюристки — обязательно с книжками в руках и поэтическим выражением на лице, а жены (почти что все) идут на море с биноклями. Будто бы обозревать черноморский окоем. О мужьях типические жописы говорили и говорят по-особенному, в «мамочкином» стиле: «мы заболели», «мы написали рассказик», «мы получили гонорарчик».

Забота о супругах практикуется самая свирепая: есть такая профессия — мужа защищать.

Тут иной раз столкнешься с истинной силою: «Ужасно львицы пробужденье, ужасней — тигров злой набег. Но что все ужасы в сравненье с твоим безумством, человек!»

Вот, например, сценка, подсмотренная Бенедиктом Сарновым: «Во внутреннем дворике писательского дома гуляли дамы, жены писателей с собачками. Собачки резвились, и, естественно, время от времени радостно взлаивали. Вдруг отворилось окно второго этажа, и высунувшаяся из него дама, явно тоже принадлежавшая к категории жописов, обратилась к коллегам с такой речью:

— Послушайте! Ведь сейчас — самое золотое время для творческого процесса. Мой муж работает, а ваши собаки своим беспрерывным лаем мешают его творческой мысли. Не могли бы вы найти другое место для прогулок? Ведь вы же интеллигентные люди, вы должны меня понять!

Одна из гуляющих дам смерила говорившую презрительным взглядом:

— Что же это там у твоего мужа на ниточке висит, если мой Кузька гавкнет, и это все у него пропадает?

Трагедия: собачницы-супостатки усомнились в величии защищаемого писателя!

Вот в этом «сомнении в величии» заключается и скромный комический эффект, и подлинная трагедия жизненных трудов жописа.

Впрочем, великий труд жены ни в каком случае не теряет своей подлинности и силы.

«Быть женой писателя — значит любить его дело, а для этого нужен талант самоотвержения, — так говорит интервьюеру Людмила Леонидовна Бубнова, вдова Виктора Владимировича Голявкина, детского писателя, автора теплых и светлых повестей „Мой добрый папа“, „Боба и слон“ и более девяноста „взрослых“ и „детских“ книжек, — литература — это мучение на всю жизнь, и для нас не было разницы, детская она или взрослая. Для нас это был бесконечный труд, без передышек. Сейчас можно слепить ГарриПоттера и срывать аплодисменты с отравленных рекламой читателей, а Голявкину хотелось брать искренностью, любовью». «Мой писатель, — дальше рассказывает Людмила Леонидовна, — очень хотел быть художником-живописцем. Академические неустройства, несовпадения с определенными жесткими требованиями 50-х годов вывели Голявкина из большой живописи. Он ее оставил для души. Уходил в нее, когда было тяжело, когда возникали литературные междоусобицы. (…) Голявкин приблизил литературу к ребенку, сделав его очаровательным. Вы не представляете, сколько у него появилось эпигонов! Одно время какой журнал ни откроешь — все под Голявкина. Что касается рядового читателя… Неудобно жаловаться… Казалось бы, в год выходило по 2–3 книги в советское время, и это при том, что Голявкин, в отличие от многих, ни литературным, ни государственным деятелем не был. Его полюбил читатель. И в то же время… За эти годы выросло новое поколение, не знающее Голявкина. Поэтому я поставила своей задачей популяризовать имя Виктора Владимировича. В журнале „Нева“ за 2001 год вышел роман „Стрела Голявкина“, где я рассказываю о моем писателе». Какие добрые, прекрасные, искренние слова! Хорошая жена — бесконечная удача для всякого литератора.

Вот почитайте: «У писателя Гора тесно, мешают дети. И вот он садится за стол, берет палку в левую руку, и, не глядя, машет ей за спиной, отгоняя детей, а правой пишет». Это не анекдот никакой, это выдержка из документа, представленного в Литфонд! Вот что получается, когда семьей руководит плохая жопис!

А вот что такое хорошая жена: «Мы все относимся к Юре с огромным уважением. Когда он заходит на кухню, на всякий случай „рассыпаемся“ в разные стороны, чтобы ему было комфортно. Если видим, что Юре не пишется, стараемся ему помочь — создать идеальные условия. Когда муж выходит из кабинета, я все вижу по лицу. Если он не написал ни строчки — классик недоволен, а когда все состоялось — Юра всех погладит по голове и всему будет рад. Пока Юра пишет, в кабинет никто не заходит. Если у меня возникают какие-либо вопросы, я стараюсь их запомнить. Если их, судя по его лицу, можно задать — задаю, а если нет — спрашиваю позже» (из интервью Натальи Ивановны Поляковой).

И вот что такое хорошая: «У него не было близких друзей в Риге. Ему их заменяла я. Он работал ночами, я — днями. Когда ложился спать, писал мне записки. По ним я определяла, какое у него сегодня настроение. Если он употреблял в отношении меня ласковое словечко, значит, все нормально. А если называл по имени — Антонина, то у него было какое-то поручение — сходить в магазин или на почту. Поэтому, когда я просыпалась, первым делом бежала смотреть записочку», — рассказывает Антонина Ильинична Пикуль.

И вот что такое хорошая: «Часто по утрам она сидела в гостиной с вязаньем и вышиванием совершенно одна, ей не с кем было и словом перемолвиться, потому что муж ее имел обыкновенную привычку запираться после завтрака в кабинете и писать часов до двух пополудни, а она не смела и не хотела мешать ему, запрещая и прислуге шуметь и беспокоить барина понапрасну. Весь дом ходил на цыпочках!» Это Александра Арапова, дочь Наталии Николаевны Гончаровой от второго брака, вспоминает рассказы своей матушки о первых месяцах ее первого замужества.

И, в довершение, замечательный гимн во славу жениным трудам — теплые слова Михаила Пришвина о второй своей супруге, Валерии Лебедевой: «Зову Лялю Балдой за то, что она, как Балда в сказке Пушкина, все делает: и рассказы мои подсочинила, и корректуру правит, и в очередях стоит, и белье стирает, — настоящий Балда».

Типология

Отличительная черта жопис (если подойти к делу поосновательней) такова: она всегда лучше самого писателя знает, что именно нужно писателю.

Лучшая жена и сама не чужда творчества, имела в прошлом собственные литературные опыты. Софья Андреевна Толстая, как известно, в девичестве написала повесть. В повести ее два героя — Дублицкий (средних лет, непривлекательной наружности, энергичен, умен, с переменчивыми взглядами на жизнь) и Смирнов (молодой, с высокими идеалами). Оба героя влюблены в Елену, молодую девушку с черными глазами. Не в силах выдержать зрелища душевных страданий обоих героев, девушка задумывает уйти в монастырь. Повесть эту Лев Николаевич читал в период своего жениховства и был несколько уязвлен: «„Необычайно непривлекательной наружности“ и „переменчивость суждений“ задели славно. Я успокоился. Все это не про меня».

Что говорить, даже Наталия Николаевна Гончарова писала стихи: «Стихов твоих не читаю. Чорт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе, о своем здоровии».

Знание механизмов писательского труда сближает опекающую и опекаемого.

Именно по признаку разной степени опеки поэт Константин Ваншенкин предпринял попытку классификации жопис:

«Первое — просто жены… Верные, преданные. Порою тоже пишущие, по большей части безуспешно, хотя мужья помогали проталкивать. Жены, воспринимающие работу мужей как специальность, которую вполне можно освоить, к тому же домашнюю и выгодную. Они желали быть такими же надомницами. С мужьями никуда не выходили и не ездили — ни в писательские дома творчества, ни даже в ЦДЛ.

Второе: жены-секретари. Перечитывающие рукопись, звонящие и отвозящие ее в редакцию, держащие корректуру. Кокетничающие с главными редакторами журналов и директорами издательств — для пользы дела. Следящие, чтобы все нити постоянно были в их руках. Его дело — только писать. Сопровождающие мужа по возможности везде — и в поездках, и уж, во всяком случае, в ресторанах. Цель: не давать пить или пить вместе.

Третье: жены-консультанты по вопросам общественного поведения мужа, налаживания его связей, отношений, карьеры. Все знают, необыкновенно деловые. Писатели же ценят жен «за понимание и замечательный вкус». А суть понимания вкуса одна: хвалит!»

Разница между вторым и третьим пунктами «женоописания» у Ваншенкина, как кажется на первый взгляд, невелика. А между тем между женой-секретарем и женой-консультантом лежит пропасть. Это пропасть между самодисциплиной и внешним управлением. Жена-секретарь помогает мужу, жена-консультант берет руководство на себя. Еще в 1936 году при Союзе писателей был создан «Совет жен писателей», призванный «помочь преодолению пережитков мелкобуржуазной анархистствующей богемы в литературной среде и активизировать борьбу за высокоморальный облик „инженеров человеческих душ“». В 1950 году Совет жен возобновил свою работу. В чем же нерв борьбы? В бражничестве «ряда советских писателей». Тот же Ваншенкин писал о послевоенном поколении мужественных алкоголиков. Перечислял: Недогонов, Наровчатов, Луконин, Самойлов, Соболь, Львов, Левитанский, Глазков, Дудин, Орлов. Вся жизнь жописа-руководителя оказывается плодом продуманной и героической стратегии. Она не просто жена, она кризис-менеджер проекта «Литератор советский, благополучный». И кто осудит такую благороднейшую женщину, даже если некоторая жесткость присутствует в ее манере управления? Ведь даже заявки на командировки приходится даме писать самой! Нужно сказать, стиль прошений в Секретариат СП и Литфонд за время существования этих организаций существенно менялся — вместе со стилем самого времени. В тридцатых годах было принято использовать эстетику погибели: «Если никто не поможет мне за это время, я погиб» (заявление писателя Б. Агапова). Послевоенные прошения, напротив того, эксплуатировали некоторую победную беззастенчивость («на хапок», «а вдруг»). Так, руководитель ленинградского отделения Союза советских писателей А. Прокофьев однажды публично процитировал поступившее в аппарат ССП заявление некоего известного литератора, с просьбой дать ему творческую командировку на июль и август в Сочи и Гагры, с оплатой суточных. «Цель командировки, — зачитывал Прокофьев, — посещение мест происходивших там воздушных боев». И вот одна из добродетельных жопис, жен-управленцев, пишет заявку: «Прошу командировать меня вместе с супругом в города Ереван и Нахичевань для написания повести „Солнечные камни“. Своевременное поступление первого варианта повести гарантируем».

Женская мудрость

Не всякая женщина может стать настоящей жопис — все-таки это совершенно особенный женский тип. Душечка, конечно, но особой, высочайшей квалификации. Всю душечку из любимого писателя вынет: не пропало ли чего, не оскудело ли, все ли там в рабочем состоянии? Жопис живет иллюзией совместного владения даром. А что такого? У супругов все имущество общее. Всякая жопис старается стать мужу интимным другом. В идеале — единственным, чтобы никаких других друзей и близко не было. В ее жизненных практиках друзья куда опаснее врагов. Жизнь, конечно, нужно посвятить русской словесности, а именно — мужу. Распыляться никак нельзя. Личные амбиции не полезны: каждая женщина знает, что пока галантерейщик идет брать Бастилию, братья по оружию идут брать его галантерею.

Вот Наталья Ивановна Полякова на дерзкий вопрос интервьюера: «В романе „Замыслил я побег“ герой все время пытается уйти от своей жены к молоденькой любовнице. Написано очень убедительно…», отвечает не без прекрасной величавости: «Писателям некогда жен менять. Они книжки все время пишут». Ох, золотые слова. Вышить бы их золотыми буквами на золотом знамени каждой писательской жены. Но ведь есть, есть в речах Натальи Ивановны и своя тайная правда: от подлинных жописов не уходят. Велика земля русская, а отступать некуда.

Это потому, что подлинную литературную жену отличает совершенно особое отношение к повседневности. Ведь что такое быт? Быт — это совокупность неисторических, недуховных, невыдающихся происшествий повседневной жизни. Внеэстетический материал. Только богатство знает способ эстетизировать этот материал; путь наверх — дорога от будней к празднику. Но имеется еще один великий путь победить повседневность — и его знает подлинная жопис. Надо придать будничной жизни эпическую высоту. Быт жопис — это совокупность исторических, духовных и выдающихся происшествий повседневности.

— Муж пишет стихи, а я сижу и плачу, — говорит мне замечательная девушка, жена многообещающего литератора Б.

— Отчего же плачете?

— От счастья. Понимаешь, я ведь тоже пишу стихи — только похуже. Но у меня ведь тоже есть этот орган, которым стихи принимаются, только не такой разработанный. Как бы у него приемник получше, а у меня похуже. Он принимает информацию, а я так, белый шум. Но от этого шума у меня такое умиление, такое волнение на душе — сижу и плачу, сижу и плачу!

Жописами накоплен великий опыт деятельного супружества — а вот передать науку почти что и некому. Жена писателя — немодная профессия. Гордыня и тщеславие, разделенное на двоих, преломленное двоими — слишком скудная пища для нынешних литературных барышень. Им бы самим — в великие писательницы земли русской. А лирические их приятели чтобы шли в мужописы. Что ж, и такой опыт имеется. Как говаривал работящий мужичок, ладящий забор на известной переделкинской даче: «Сам писатель Веринбер, ничего не скажу, хороший человек. А вот с женой ему не повезло: стерва стервой».

Воскресная шляпка

Особенности приходской жизни

Воскресное утро вступает в свои права. «Оживление царит в церковном садике; дамы и мужчины парами и группами прогуливаются среди кустов сирени. Да и в доме полным-полно; веселые лица выглядывают из настежь раскрытых окон гостиной — это наставники и попечители, которым предстоит сейчас примкнуть к процессии. Возглавить же праздничное шествие учеников приходской школы должна мисс Килдар»; ей к лицу пышные розы, украшающие ее шляпку. Громко звонят церковные колокола, в тени колокольни стоят нарядные женщины. «Он подходит к окну посмотреть, как люди в отутюженных костюмах идут в известняковую церковь. Цветы на шляпках их жен как бы превращают невидимое в видимое».

«С Вязовой мы повернули на Порлок, где стоит наша церковь, наша старинная церковь с белой колокольней, целиком спертая у Кристофера Рена. Наш семейный ручеек ‹…› влился в полноводную реку, и теперь каждая женщина наслаждалась возможностью разглядывать шляпки других женщин». И как не разглядывать, когда в этих еженедельных смотринах заключено одно из главных приходских удовольствий!

«Мисс Мерридью уже было надела черную шляпу с пучком анютиных глазок, неизменный атрибут каждого воскресного утра, однако в последний момент решительно вздохнула и направилась к комоду — нет, сегодня службу будет вести новый пастор, а новый пастор, безусловно, заслуживает новой шляпки. Она вспомнила, что и жена причетника, и дамы из комитета по убранству церкви цветами собирались сегодня принарядиться».

Приходская жизнь Англии и Новой Англии течет по старому руслу; Шарлотта Бронте, Апдайк, Стейнбек, Агата Кристи (а бытописательница Агата Кристи поистине недооцененная) отправляют своих героев на праздничную службу с той же уютной обязательностью, с какой, надо полагать, посещали ее и сами. Старинная церковь, белая колокольня, нарядные дамы. Феномен воскресной шляпки. Эта отрада европейской прихожанки несет в себе и на себе все, чем щедра традиционная, давно устоявшаяся приходская жизнь. Воскресную шляпку украшают цветы упорядоченного добронравия, флер обычая и привычки, плоды честной общественной работы, пурпур достатка, филантропические кущи, пух и перья добрососедской злонаблюдательности, гроздья праведного гнева, нежный муар религиозного волнения.

Территориальная, муниципальная, общественная жизнь пересекается с жизнью духовной, горизонталь пространства пересекается с вертикалью времени; в точке пересечения стоит церковь и церковный приход. Перед нами центр местности, и, помимо всего прочего, еще и средоточие оправданного интереса к чужой жизни. Не таким ярким светом озарен престол английской королевы, как паперть деревенской церкви. Старинная эта пословица — о свете деятельной и неутомимой социальной любознательности.

У той же Агаты Кристи читаешь: «Где ты успел побывать? Благотворительный базар… воскресная служба… поместье… Да ты не терял времени даром в этой деревушке!» Ее же перу принадлежит обширнейшая галерея портретов приходских дам. Властная филантропка, гроза пастората. Честная, но недалекая энтузиастка, гордящаяся членством во всех имеющихся в приходе комитетах. Профессиональная христианка, столп добродетели. Всё это мягкие, иронические образы (хотя однажды, ведомая криминальным сюжетом, Кристи позволила одной из дам-патронесс отправить нескольких почтенных соседок на тот свет — и лишь оттого, что соседки эти, соратницы по приходу, отказали монструозной активистке в месте распорядительницы палестинской корзинки).

***

— А вы как чистите облачения, Валентина Ивановна?

— А «Ванишем» для ковров лучше всего, Дашенька. Очень удобно: разводишь в воде по инструкции, взбиваешь пену и губочкой, губочкой. Епитрахиль и поручни — в стиральной машине, только, конечно, в сеточке для деликатных вещей.

— А меня батюшка благословил перед стиркой полоскать облачение в тазу, чтобы в воде этой растворилось все то, что осталось на нем из церкви. А воду из таза благословил сливать на землю, но только в те места, где никто не ходит, не топчет. В траву лью, в снег. Спаси Господь. А правда, Валентина Ивановна, что наша матушка волосы покрасила?

Так говорили меж собой приходские активистки, стоя возле нарядной московской церкви. Воскресное утро вступало в свои права.

Церковь свежеокрашенная, сливочная, невысокая. Бледное золото купола слепит глаза. Приходской дом к Рождеству покрыли черепицей, на первом этаже — актовый зал, офис приходского совета, воскресная школа. На втором этаже живет настоятель храма. За домом на веревке сушатся детские колготки. Храм многоштатный, из крепких, благополучных, славится обширным баптистерием, новым иконостасом, одним из самых мощных в округе приходов. Облик прихожанок (Валентина Ивановна работает в просфорне, помогает матушке по хозяйству; Дарья убирает храм и поет на клиросе) дышит благочестием. Темные юбки, на головах — ладные платочки. Ничего лишнего, никакой косметики. Вид положительно не светский.

— Что ты, что ты! — удивляется Валентина Ивановна — Наш благочинный больше всего не любит, когда красят волосы. И особенно, мне рассказывали, если в цвет «красное дерево». Зовет таких женщин «свеклами», а на исповеди такую прихожанку обязательно спросит: что с вами случилось? Та пугается: а что? А благочинный: вы голову в борще полоскали? Они краснеют до слез — так им стыдно становится!

— Ну а если седина — в свой цвет тоже нельзя? Мне одна наша же прихожанка говорит: трудно зимой совсем без косметики, кожа портится.

— А я губы мажу мазью, сваренной из воска с лампадным маслом. Рецепт простой: 100 граммов лампадного масла, 40 — пчелиного воска, 5 граммов сахара. Все прокипятить, процедить, перелить в баночку, и в холодильник. А еще можно добавить маслице с мощей.

Между тем к началу занятий в воскресной школе начали приводить детей. Даже в толпе прохожих сразу узнаешь «приходских» детишек — на девочках поверх комбинезонных штанишек надеты юбки. Ох, эти детские одежки — на форуме «Простой разговор» (прекрасное, кстати, чтение, светлый и почтенный форум, на котором жены священников обсуждают тяготы и радости приходской жизни) этому маленькому вопросу отведено немаленькое место. Как правильно одевать девочек зимой? Вот прихожанка пишет: «Нам в храме сделали замечание — мол, понятно, что мороз, но надо в юбку одевать девочку. Ну неужели православного человека смутит детский комбинезон? Или поступать как мои знакомые — одевать поверх штанов юбки? Матушки, милые… жалкое зрелище! Как цыганята. А потом моего ребенка чучелом обзовут невоцерковленные дети. А дети ведь скажут, что взрослые смолчат».

А более сознательная форумчанка отвечает: «Недавно мы ездили с воскресной школой в паломничество, так батюшка в монастыре отказался помазывать всех девочек в комбинезонах. И очень пристыдил родителей. И мне досталось за трехлетнюю дочь в комбезе. Крайность, конечно, но я задумалась. На следующий год буду дочь одевать в пальто».

К чему о таких мелочах? К тому, что они не мелочи. И если говорить о разнице меж европейским и российским приходом — то все дело в шляпке. Европейская прихожанка, надевая воскресную шляпу, предъявляет общине свои верительные грамоты. Она — как все. Она поступает так, как положено. Европейский приход социализирует новообращенного, помогает ему укорениться в местном обществе. Новичок, наряжаясь к воскресной службе, присягает на верность общепринятой традиции повседневности.

Отечественный же приход, напротив того, новоначальных православных из привычной повседневности вырывает. Воцерквленный человек и выглядит-то иначе, не как все.

И когда протоиерей Максим Козлов говорит: «Мы решительное меньшинство в социуме», а протоирей Аркадий Шатов: «В приходе начинается здоровая жизнь. И если вокруг нас много греха и грязи, в приходе появляются ростки новой жизни», то очевидно, прихожанин должен рассматривать церковь не как центр общественной жизни, а как центр «другой» жизни. Пусть даже и бесконечно более правильной, но — другой.

Обстоятельства эти делают приходской быт для людей светских закрытым и таинственным. Дух захватывает от щекотного любопытства, когда читаешь в «Простых разговорах» беглое описание вечера в семье молодого священника: «Сейчас планирую на Престольном облачении Крест подшить. А батюшка мой мелочь считает».

***

Протестантский священник больше чиновник, организатор, соционом. Православный — молитвенник, духовный отец и вдохновитель. Ну, предположим. Но меня-то по обыкновению интересует младшая реальность, без мистических экстазов. Как строится бытовая жизнь прихода? Какую такую мелочь считает батюшка, сидя поэтическим вечером в домашнем своем кругу? Тарелочный сбор пересчитывает? Выручку церковного ящика? Плату за совершение треб? Нужно сказать, финансовая сторона приходской, храмовой жизни никогда не была более закрыта, чем сейчас. Опытные люди рассказывают, что «спичечный» доход (речь идет именно что о церковном ящике, о продаже свечей), довольно ощутимый в советские годы, сейчас составляет ничтожную часть церковного бюджета («не хватает на зарплату сторожа»). В Москве тарелочный сбор прекратился повсеместно, но в провинции все еще обносят паству тарелкой — «и редко когда попадется бумажка старше пятидесяти рублей». Плата за совершение треб во многих приходах считается личным доходом батюшки, совершившего богослужебный обряд. Иной раз, в многоштатном храме, с помощью треб настоятель поддерживает молодого священника, образовывающего семью — благословляет его освятить (по приглашению верующего автовладельца) машину, обвенчать состоятельную пару. Однако для небогатых прихожан требы в большинстве храмов совершаются бесплатно. В сельских приходах в ходу натуральный обмен: «Однажды я видел в маленькой деревенской церкви бочку засоленных крутых яиц». Финансово епархии не поддерживают храмы — наоборот, храмы отчисляют часть дохода на нужды епархий. Новоназначенный «в руины» батюшка, пока приход не укрепится, освобождается от этой обязанности. Храмы живут на спонсорские пожертвования, «в отдельных областях и районах» помогают местные власти, аккумулируя и перераспределяя предназначенные на благотворительные нужды средства подначальных предприятий. Поиски спонсора — тяжелое испытание для застенчивого или созерцательного батюшки. Отец Михаил Панкратов рассказывал мне: «Я понимаю причину своеволия состоятельных людей. „Мое дело“ — это звучит гордо. Но разве „моя служба“ — менее важное занятие? Я иногда призываю своих собеседников к смирению. Говорю, что, казалось бы, в русском языке слова „дело“ и „работа“ почти синонимы. Но почему же тогда такая разница в понятиях „обработался“ и „обделался“? Наверное, для снижения пафоса». Бывает, что молодой клирик, посланный «на стояние перед народом», не справляется с поиском денег, приход не складывается (случается, приходской совет набрать не из кого, старосты церковного нет, матушка одна-одинешенька стоит на клиросе) — что ж, тут ничего не поделаешь, батюшку отзывают… Это самая грубая, самая приблизительная схема, но даже из нее понятно, насколько важен храму приход.

Собственно говоря, храм без прихода существовать не может, а приход без храма — вполне. В Екатеринбурге община во имя Святого Архистратига Михаила и всех Небесных Сил бесплотных уже несколько лет как сложилась и зарегистрировалась, а молитвенного помещения у общины все нет. Проводят Литургии под открытым небом, в парке. В праздничные дни проходят Крестным ходом по улицам микрорайона Заречный.

В округе, живущей все больше плотскими устремлениями, молитвоходцев, нужно сказать, прозвали «общиной небесных сил беспилотных», и склонны поглумиться. Но житие екатеринбургского бездомного прихода — истинное подвижничество, а из чего же обыкновенно складывается внебогослужебная жизнь общины? Что, помимо чаепитий после литургии, чаще всего объединяет прихожан? Социальное служение — совместное посещение, или (в лучшем случае) волонтерская работа в больницах, детских домах, интернатах. Воскресная школа или православная гимназия, родительский клуб при школе. Богословские чтения. Иногда — детские спектакли, очень редко — благотворительные базары. В лучших воскресных школах, кроме Закона Божьего, преподают иконопись, пение, рукоделие, иконографию, историю церковного зодчества. Чрезвычайно популярны паломнические поездки.

Для физиономии прихода огромное значение имеют личные пристрастия, склонности и умонастроения батюшки.

Вот поглядите: Александр Салтыков, настоятель храма Воскресения Христова в Кадашах, в былом музейный работник. И важное «социально-культурное» служение прихода — церковный музей. Благочинный Барышского района Ульяновской области Игорь Ваховский — человек с безусловной хозяйственной жилкой, за что прозван бумагомараками «градообразующим батюшкой». Бригада его церковного прихода уже отреставрировала несколько храмов, построила четыре дороги, два моста и гостиничный комплекс в селе Ханинеевка. Исключительные деловые качества свойственны бывают клирикам и самым высокопоставленным. Например, митрополит Астанинский, Алма-Атинский и Семипалатинский Мефодий в недавнем прошлом возглавлял Воронежскую-Липецкую епархию. Запомнился как хозяйственник исключительных способностей. После его отъезда в городе по-мирски дерзко, но с добрыми намерениями говорили: «Нашего архипастыря хоть в голую степь высади, он у сусликов деньги соберет и храм с подворьем построит».

Отец Михаил Панкратов пишет стихи — стоит ли удивляться, что в его приходе учреждена православная литературная студия? Настоятель Екатеринославского прихода отец Никандр увлекается кролиководством, и приход увлекается вместе с ним кролиководством; настоятель храма святой Троицы отец Тимофей Фетисов носит под рясой камуфляж и, согласно своим предпочтениям, основал православный центр военно-патриотической подготовки молодежи Таганрогского благочиния.

Ну, а атмосфера приходской жизни зависит от матушки.

Отношения же между матушкой и прихожанками складываются внешне благолепно, но не без подводных течений.