/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Тихоходная барка "Надежда" (Рассказы)

Евгений Попов


ТИХОХОДНАЯ БАРКА "НАДЕЖДА"

РАССКАЗЫ

МОСКВА "ВАГРИУС" 2001

УДК 882-32

ББК 84Р7-4

П 58

ДИЗАЙН ЕВГЕНИЯ ВЕЛЬЧИНСКОГО

ОХРАНЯЕТСЯ ЗАКОНОМ РФ

ОБ АВТОРСКОМ ПРАВЕ

ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ

ВСЕЙ КНИГИ

ИЛИ ЛЮБОЙ ЕЕ ЧАСТИ

ЗАПРЕЩАЕТСЯ

БЕЗ ПИСЬМЕННОГО

РАЗРЕШЕНИЯ ИЗДАТЕЛЯ.

ЛЮБЫЕ ПОПЫТКИ

НАРУШЕНИЯ ЗАКОНА

БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ

В СУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ.

ISBN 5-264-00427-7

(c) ИЗДАТЕЛЬСТВО "ВАГРИУС", 2001

(c) Е. Попов, АВТОР, 2001

СОДЕРЖАНИЕ

ТЕТЯ МУСЯ И ДЯДЯ ЛЕВА

Отчего деньги не водятся

Как мимолетное видение

Страдания фотографа Ученого

Свиные шашлычки

Пять песен о водке

Горбун Никишка

Голубая флейта

Тетя Муся и дядя Лева

ВО ВРЕМЕНА МОЕЙ МОЛОДОСТИ

Душевные излияния и неожиданная смерть Фетисова

За жидким кислородом

Мыслящий тростник

Отрицание жилета

Это все химия

Насчет двойников

Откройте меня

Пространственный эффект многомерного пространства

Во времена моей молодости

КТО-ТО БЫЛ, ПРИХОДИЛ И УШЕЛ

Во зле и печали

Младший Битков и старший Клопин

Иностранец Пауков

Стыковка

Старая идеалистическая сказка

Глупо, тупо и неумно

Полет

Статистик и мы, братья славяне

Столько покойников

Сила печатного слова

Признания флейтиста

Унынье

Реализм

Метаморфозы

Под солнцем

Одеяло Сун Ятсена

Влечение к родным деревьям

Тихоходная барка "Надежда"

Контакт с югославскими комсомольцами

Малюленьки

Облако

Водоем

Вкус газа

Белый теплоход

Полярная звезда

Мелкие приключения Орла Орлова

Темный лес

Кто-то был, приходил и ушел

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РАССКАЗ О КНЯЗЕ КРОПОТКИНЕ

Пивные дрожжи

Вне культуры

Любитель книг Александра Дюма-старшего борется с плакатом

Хочу быть электриком

Там в океан течет Печора...

Запоздалое раскаяние

Золотая пластина

С чего начинается рассказ о князе Кропоткине

ТЕТЯ МУСЯ И ДЯДЯ ЛЕВА

Отчего деньги не водятся

- Да? Ну и что? Ну, пьяный. А вы мне, извините, подавали? Нет? Вот так. А вам я что сделал? Раскачиваюсь и на ногу наступил? Да нет, не нарочно я... Уж вы извините, извините, я немножко заснул. Я - поезд. Я электричку жду до Кубековой. Вы извините, я просто, не потому, что я - пьяный, я просто спал, а сейчас проснулся, вы меня извините, я не хотел вам сделать ничего дурного...

Обычная, милая сердцу российская картина. Мужик в мятой шляпе и мятых брюках, проснувшийся в зале ожидания пригородных поездов. Сосед его, интеллигентненький мужчина, хранящий брезгливое молчание. Бабы, мужики, девки, длинноволосые их хахали, с транзисторами, лузгающие семечки и время от времени вскрикивающие в метафизическом восторге:

- Ну, ты меня заколебал!..

Да и сам зал ожидания - со знаменитыми жесткими эмпээсовскими диванами, вековым запахом карболки и громаднейших размеров фикусом, "фигусом", который наряду с еще больших размеров картиной из жизни вождей мирового пролетариата должен, видимо, по хитроумному замыслу станционного начальства, эстетически воздействовать на буйных пассажиров, смягчать страсти, утишать расходившиеся сердца.

- Да! А все виноват был тот самый беляшик, - сказал мятошляп, хотя чистый сосед его, уткнувшись в газету,

отвернулся и всем своим видом давал понять, что лишь по значимости своей в жизни и некоторой даже доброте не выталкивает он опустившегося за те большие двери, крепко ухватив его за шиворот, а то и хряпая по тощей шее жирным кулаком.

- Беляшик, беляшик, - монотонно повторял проснувшийся. - Кабы не тот беляшик, так оно, может, все и по

катилось бы по-иному, что ли?

Спрашивающий задумался.

— Хотя... черт его знает, черт его знает, - бормотал он.

— Эй! Пахан-кастрюля, чо хипишишься? Курить есть? - окликнул его высокий парень с гитарой.

— Дак а почему нет? - рассудительно сказал "пахан".

— Товарищи! - оторвался было от газеты культурный человек. Но, увидев крутой лоб присевшего на корточки

любителя легкой музыки и протянутую за папиросой "Север" мощную длань, татуированную воспоминаниями все о той же далекой части света, лишь только мелко выдохнул, а потом брезгливо в себя вдохнул, стараясь не улавливать ядовитый лично для его здоровья, равно как и других трудящихся, табачный дым этих дешевых мерзких папиросок.

— Ну, дак ты расскажи, ты чо там плел-то? - рассеянно обратился к старшему товарищу курящий мужественный юноша.

- Дак я вот те о чем и говорю. Меня беляшик и погубил, а они мне дали самый последний шанц.

- Да какой же такой "беляшик"- то и какой "шанц"? - вскричал нетерпеливый молодой человек.

- Ты говори, что ли. Ты что нищему бороду тянешь? А?

— Да я ж тебе начинаю, а ты тут стрекочешь! - раздражился мужик. - Хочешь, так слушай. А не хочешь -

вали кулем!

— Ну, слушаю, - сказал юноша.

И полился ровным потоком строгий рассказ мужика:

- Вот. Это началось в прошлые шестидесятые годы нашего столетия. Я, тогда находясь на ответственной работе снабжения с хорошим окладом, зарвался и, получив головокружение от успехов, стал сильно пить коньяк и спирт, потому что оне тогда были маленько дешевле, чем сейчас, ну а денег у меня всегда было предостаточно.

Вот. И товарищи, и начальство обычно предупреждали меня, что дело рано или поздно может кончиться хреново при таком отношении, но я им безнаказанно не верил, потому что имел удачу в работе всегда, а это очень ослабляет.

Но время показало, что они стали правые. Ибо ввиду пьянства у меня начались различные служебные неудачи, не говоря уже о личных, поскольку моя жена вскоре после всяких историй от меня совсем ушла. А служебные ужасы запрыгали один за другим, как черти. В частности, вот на такой же скамейке Савеловского вокзала города Москвы, где я в пьяном виде коротал ночь, не имея гостиницы, у меня неизвестные козлы и вонючки украли моток государственной серебряной проволоки, за которой я был послан самолетом в город Сызрань, так как у нас вставал из-за отсутствия этой проволоки цех, а у меня ее украли. Сам знаешь, что за это бывает...

— Понимаю, - сказал парень.

— Ну, то, что я выплачивал, это - как божий день, хотя и тут нарушены были правила. Они не имели меня

права за этой проволокой посылать. Эта проволока должна пересылаться спецсвязью, потому что она - серебряная.

Но я сильно не возникал - у них на меня и другие материалы имелись.

Ну и вот. И таким образом я, совершенно пролетев, предстаю недавно пред стальные очи Герасимчука, а тот мне и говорит: "Ну, вот тебе, Иван Андреевич, последний шанц работы на нашем предприятии. А нет - так давай тогда с тобой по-доброму расставаться, потому что нам твои художества при неплохой работе уж совершенно надоели, и мы завалены различными письмами про тебя и просьбами тебя наказать, что мы делаем весьма слабо. Так вот тебе этот твой шанц. У нас истекает срок договора с теплично-парниковым хозяйством, и если нам не продлят договор, то этот чертов немец Метцель ставит нам неустойку. И мы плотим пять тысяч. А немец нам точно вставит перо, потому что он - не русский и никакого другого хозяйства, кроме своего, понимать не хочет. К тому ж он очень сердитый: у него парники, и к нему всякая сволочь ездит клянчить лук, огурцы, помидоры и редиску, имея блатные справки от вышестоящих организаций. А поскольку справки высокие, то немец их должен скрепя сердце удовлетворять, чтоб его не выперли с работы. И он их удовлетворяет, разбазаривая свое немецкое парниковое имущество, отчего он очень стал злой, и ты точно увидишь, что пять тысяч он с нас обязательно слупит..."

— А что же мне тогда нужно сделать? - спрашиваю я, дрожа и догадываясь.

— А тебе нужно сделать, - нахально усмехается Герасимчук, - чтобы он нам договор пролонгировал на полгода, и нам тогда пять тысяч не платить.

— Это что такое значит "пролонгировал"? – обмирая и снова догадываясь, спрашиваю я.

— А это значит, чтоб он нам срок его исполнения продлил, дорогуша, - все так же усмехается Герасимчук. -

И мы тогда не станем платить пять тысяч.

— Дак а что же он, дурак, что ли? - вырвалось у меня. - Зачем он будет продлять договор, зная, что он с

нас может получить пять тысяч?

— А вот за тем мы тебя и посылаем, - нежничает этот дьявол. - Вот это тебе и есть твой шанц последней работы на нашем предприятии. Выполнишь - орел, сокол, премия, и все прошлые дела - в архив. Не выполнишь – ну уж и сам понимаешь, - сокрушенно развел он руками.

— Дак это вы что же, как в сказке, значит? – лишь тихо спросил я.

— Да, как в сказке, - подтвердил Герасимчук. И я от него так же тихо вышел, тут же решив совершенно никуда

больше не ехать.

Потому как ехать мне туда было совершенно не к чему. Ибо немца этого я знал как облупленного, равно как и он меня. Сам я с ним и заключал вышеупомянутый договор о поставке продукции. Причем немец совершенно не хотел его подписывать, а я клялся и божился, что все будет выполнено в срок на высшем уровне аккуратизма и исполнительности.

Так что ничего хорошего от моего дружеского визита к немчуре, за исключением того, что он просто велел бы вытолкать меня в шею, мне ожидать не приходилось. Отчего я и пошел к стенду около "Бюро по трудоустройству" искать новую работу.

Ну и там смотрю, что везде "требуется, требуется", а сам и думаю - черт с ним, съезжу, авось как-нибудь там это и пронесет - вдруг этот немец уже совсем сошел с ума и все мне сейчас сразу подпишет хохоча. А мне терять нечего.

С такими мыслями я и являюсь в это образцовое блатное хозяйство. И, гордо задрав плешивую голову, следую между рядами освещенных изнутри теплых стеклянных теплиц, полных огурцов, луку и помидоров для начальства. После чего и оказываюсь в кабинетике, где с ходу, не давая ей дух перевести, спрашиваю наглую от постоянных просителей секретаршу:

— Владимир Адольфович у себя?

— У себя, - нахально отвечает она.

— Я к нему.

— Одну минутку! - вопит она, но я уже делаю шаг, открываю кожаную дверь и вижу, что там сидит мелкое

совещание. А во главе его ораторствует какой-то мужик, но он далеко не тот мой друг, бравый камрад Метцель, а какой-то совсем другой начальствующий мужичонка.

- Извините, - говорю. - Помешал.

И делаю шаг назад.

А там секретарша Нинка на меня бросается, что, дескать, куда это я лезу, что Метцель действительно у себя. Но он у себя дома, потому что он месяц назад вышел на пенсию и сейчас сидит дома от обиды, что его на пенсию послали.

— А если вы насчет луку или огурцов, то у нас их нету, они будут в марте-апреле, а мы сейчас только лишь

произвели посадку этих культур, - говорит мне Нинка.

— Милая Ниночка, - отвечаю я ей. - На кой же мне они сдались, ваши огурчики, свеженькая ты моя, когда я

к вам совсем по другому делу, связанному сугубо с производством, а не то чтоб все жрать да разбазаривать.

— Ну это тогда совсем другой коленкор, - успокаивается Нинка. И мне говорит: - Вы подождите, у него товарищи из Норильска. Они скоро закончат, и он вас примет.

— А я и жду, я и жду, - отвечаю. А сам думаю: - Господи! Да неужто уж и спасен?

Ну, часа всего полтора и прождал. Они все оттуда выходят, как из парилки. А я к оратору:

— Товарищ! Товарищ!

— Что? Нет! - гаркнул он. - Я! Мы идем обедать.

Луку нет, огурцов нет, помидоров нет!

-Да я...

- Нету луку! Нету огурцов! Вы прекратите эту порочную практику, понимаешь! Что у вас? Письмо? Откуда?

И он берет в ручки свои мою бумаженцию и долго в нее смотрит, ничего совершенно не понимая.

А тут Нинка-умница, чтобы свой ум доказать, хихикая ему говорит:

— Да нет, Мултык Джангазиевич, оне совершенно по другому вопросу. Насчет продления договора о поставке...

— А-а, - смягчился новый начальник. - Что ж вы сразу мне не сказали?

Вынимает свою шариковую ручку, а у меня аж сердце захолонуло.

— Где расписаться-то? И что же вы это, товарищи, нас так со сроками подводите? - журит он меня, держа мой

документ и свою авторучку вместе.

— Да мы... У нас реконструкция. Всего на полгода и продлить-то, - лепечу я.

И смотрю - о господи! - деловой этот замечательный человек, красивый этот Муллюк Минаретович, стоящий

ныне, как скала, на страже государственных огурцов и луку, быстро мне все подписывает, а Нинке говорит:

- Шлепнешь печать. Мы пошли обедать.

После чего и уходит прочь с нетерпеливо топчущимися, как стоялые кони, норильчанами.

И - о господи! - спасен! Крашеная Нинка, все еще хихикая, ставит мне печать, я дарю ей приготовленную шоколадку "Сказки Пушкина" и действительно, как в сказке, на крыльях Радости и Победы вылетаю за дверь этого нервного предприятия.

- Спасен, - думаю. - Спасен! Прогрессивка - моя, премия - моя, а все прошлые дела - в архив!

А в это время в кабинете звонок. Я притаился за дверью.

- Да, да. Нет, нет, - говорит Нинка. - Уже ушел, одну минуточку - я посмотрю.

Выбегает. Я притаился за дверью.

- Товарищ! Товарищ! - кричит она в лестничный пролет.

Ха-ха! Нету там для тебя товарищей!

Она и возвращается, понурая, говорит в телефон:

- Нет, он уже уехал, наверное.

Из телефона же - ругань с акцентом, даже за дверью слышно.

- Ага, - думаю. - Опомнился? Ну, да поздновато, брат. Подпись-то на месте. И печать там же.

И на уже упомянутых крыльях лечу дальше. Солнце светит ясное, здравствуй, страна прекрасная! Небо - синее, скоро - весна, уж и теплом повеяло, и я - вон он я какой молодец! Все свои интересы соблюл, включая и интересы родного предприятия.

А только жрать мне сильно захотелось, а времени уж ровно оказалось два часа. Я - туда-сюда, и везде, нигде нету для меня питания. Потому что - где и совсем закрыто на обед с двух до трех, а где стоят хвосты таких же, как я, гавриков. И торчать мне там нет никакого навару, теряя время.

И тут-то вот и появляется на сцене этот проклятый беляшик, из-за которого я погиб.

А то, что жрать-то мне охота. Ну я и купил у этих двух, две заразы стояли на остановке с алюминиевым бачком, из которого валил пар. И эти заразы кричали:

— С пыла, с жара, 38 копеек пара!

— Свежие? - спрашиваю.

— Сегодняшние... С пыла, с жара...

— Рыбные, что ли?

— Како рыбные? Настоящие, мясные. 38 пара, - с гордостью отвечают мне эти две лживые толстухи в нечистых белых куртках поверх ватных телогреек.

И тут я мгновенно пропадаю. Потому что лишь купив два рекламируемых беляша и доедая уже второй, я лишь тогда понял, в чем дело. А дело было в том, что они, видать, пролежали у них там где в витрине, засохнув, а потом они их пропарили хорошенько и швырнули на улицу для таких дурачков, как я. Сразу меня, конечно, и замутило. Но я не растерялся, потому что на всякий замок есть отмычка. Я тогда - бац! - вынул из портфеля читушку (а я всегда ношу с собой читушку), насыпал ей в горлышко соли, размотал и для сокращения желудочного жжения взял да и выпил ее всю из горла. А дело это было уж в какой-то, не помню, "Закусочной".

И вот тут, ну вот честное слово, я ведь не знаю, за что меня осуждать? Ведь и мой папаша всегда так делал. У него два лечения было. От простуды - водка с перцем, от живота - водка с солью. И дожил бы он наверняка до многих лет, коли не убили бы его на фронте все те же проклятые фашисты.

Так что за что меня осуждать-то? И говорить, что я был в состоянии алкогольного опьянения. А подлецы эти, что уже наверняка позвонили мне на работу, что я был в состоянии алкогольного опьянения, подлецы эти совершенно все врут, что я был в состоянии алкогольного опьянения. Потому что когда я у них был, то я еще не был в состоянии алкогольного опьянения. А когда я им потом в состоянии алкогольного опьянения звонил, то они не могут по телефонному проводу видеть - в состоянии я алкогольного опьянения или не в состоянии алкогольного опьянения. А то, что они сказали, будто у меня язык заплетается, так это они тоже по злобе совершенно все врут. Вовсе он у меня и не заплетался, а просто им обидно стало, что я их умней и вроде как их обманул, - вот они и решили со мной разделаться. Эх, и влип же я!

А влип я вот как. И ведь точно - как только я эту водку выпил, то у меня все жжение сразу прекратилось. Но, уж если всю правду до конца говорить, сильно мне захотелось в туалет.

А уж и стемнело. Туалет же этот, будучи самым настоящим сортиром, куда я тогда сразу пошел, около вокзала, мне сразу не понравился. Потому что там было уже темно, потому что уже стемнело, а там свету нету. И мужики заходят, и слышны всякие грубые шутки, которые я не решаюсь повторить, типа того, что... и другие грубые шутки. Я тогда брезгливо тоже там сел и крепко задумался.

Я тогда задумался - что вот же она какая странная жизнь, какие странные все эти ее взлеты и падения. Ну вот кто я был утром? Кандидат на выгон. А кто я есть сейчас? Мудрый работник, блестяще выполнивший ответственное производственное задание, несмотря на все трудности.

А только, видимо, от водки, что ли, или от предчувствий, а что-то мне вдруг стало очень страшно. Вода потому что рычит там, гудит подо мной. И страшно, во-первых, и как сама вода гудит, а вдобавок мне еще и видение - а что, думаю, вдруг да какая подводная рука да как сейчас меня хватит снизу!

Быстренько я свое болезное дело справил - и наружу.

И вот тут-то меня и хватило кирпичом по башке! Да чем же ты подтерся-то, гад?! Ты ж Договор пустил в эту страшную, рычащую воду!

Аж и застонал я, покрывшись мелкой испариной, и сразу бросился звонить в этот пригородный теплично-парниковый бардак. А там мне сообщают, что я, дескать, пьяный, что я обманом подсунул тов. Начальнику на подпись бумагу, которую он, не будучи еще окончательно введен в курс дела, подписал. И опять, что я-де был в нетрезвом состоянии и что, значит, уже бежит-катится на меня в родное учреждение капитальная телега за двумя подписями свидетелей.

- С Норильска, что ли, эти ваши ворюги-свидетели, - лишь огрызнулся я и бросил трубку, предварительно обложив их, за неимением другого оружия бороться со свинцовыми мерзостями жизни, густым матом.

Ну, а дальше? Дальше что? Дальше - что мне терять? Меня же все еще беляшная интоксикация яда грызла, поэтому я тогда - еще водки с солью. Короче говоря, упал я на улице, но привозят, слава богу, не в вытрезвитель, а в неотложку. А там врач Царьков-Коломенский, вот честное слово, не совру, сам еле на ногах держится, толстый, бородатый, как кот, и урчит:

— Как только тебя семья терпит! Из-за вас вот таких семьи разрушаются!

— Ах ты хряк! Сам косой вдугаря, а туда же! – не стерпел я, блюя. Ну и оттуда на меня тоже телега поехала.

А сейчас я и сам собственной персоной качу. Не то вслед за ними, не то - вперед... Вот так-то, сынок!

Говоривший открыл глаза, закрытые от волнения в самом начале рассказа, и обнаружил, что зал ожидания почти пуст. Исчезли бабы с мешками, девки с чемоданами, мужики с бабами, и гражданин с газетой ушел, и лишь татуированный юноша сладко спал, положив свою кудлатую голову на круглый кулак.

— Эй, кент! - тряхнул его рассказчик.

— Ну ты чо, ну ты чо? - забормотал во сне юноша.

- Вставай! Вставай!

Появилась строгая уборщица.

— Чего разорались, бичи? - крикнула она, гордо опираясь на высокую швабру.

— Мы... мы ничего, - оробел мужик. - Мы электричку ждем. До Кубековой.

— До Ку-бековой! - сардонически усмехнулась уборщица. - Давно ушла ваша электричка до Кубековой, освобождайте помещение, я мыть буду.

— А мы, - еще пуще оробел мужик. - Мы, можно, тетенька, следующую подождем?

— А следующая, племянничек, - ехидно сказала баба, - будет утром, следующая ваша электричка до Кубековой.

— Ну и ничего, а мы до утра, - предложил мужик.

— А вот этого ты не видел?

И баба показала мужику обидный шиш. Проснулся гитарист.

— А ну, что за шум! - гаркнул он. - Ты что, бабка, нас заколебала совсем? Щас как дам по кумполу!

— Я, я милиционера позову, - завизжала, отступая, эта пожилая женщина.

— Не надо, ой не надо милиционера! - вскрикнул мужик, как раненый.

— Это точно ты говоришь, батя, - снисходительно согласился юноша. - Милиционер нам вовсе ни к чему. По

шли отсюда, батя.

— А куда?

— Да куда-нибудь пошли. Куда-нибудь придем.

— Но куда ж все-таки?

— Да... пойдем споем... отчего деньги не водятся.

- Ну, идем, - сказал мужик.

И они куда-то пошли.

Как мимолетное видение

Однажды в ресторан "Север" забрел оборванец. Открылась дверь, и в вестибюле появился гражданин, которому здесь появляться явно не следовало бы. Драный пиджачок неопределенного цвета, бумазейный свитер, ботиночки с обгрызанными шнурками, немыслимые брюки.

Не место, и он сам мог бы это понять, если б имел хоть каплю здравого разума.

Потому что в ресторане "Север" росли кадочные пальмы; рок-ансамбль исполнял по вечерам популярные мелодии, а за чистыми столиками хорошие люди в чистом кушали вкусные и дорогие вещи.

Не следовало бы. Конечно, не следовало. Ну, проголодался. Это понятно, не ты один. Так и шел бы куда-нибудь - в пельменную, пирожковую или на колхозный рынок. Зачем ты сюда-то приперся?

Швейцар товарищ Корольков был очень строгий человек. Мало того - он был очень важный человек. Он был очень крутой человек. Если он ласково говорил ханыге: "Ты куда же это, японец, лезешь без галстука", то ханыга мгновенно рвал когти, ибо твердо знал: ничего путного ему от швейцара после таких слов ждать нечего.

Строгий человек! Даже тогда, когда он приобретал пьяницам выпивку за их же кровные, лицо его сохраняло гордую неприступность. Чистый адмирал, а не швейцар! Адмирал швейцарской гвардии товарищ Корольков. Он, кстати, как адмирал Нельсон, был одноглазый.

Вот. Единственным своим глазом адмирал Корольков с изумлением и ужасом смотрел на вошедшего. Неужели несчастный не знает, какая горькая участь ожидает его, если он попытается проникнуть в заведение общепита первого разряда в таком виде?! Совершенно не важно, что на улице день и главное гуляние еще не началось. Ведь тут хорошие люди кушают, а также могут быть иностранцы, потому что развился туризм.

Корольков хотел сказать: "Ты куда?", но оборванец его опередил.

— Места есть? - спросил он.

Швейцар остолбенел.

— Ты чо, оглох ли, чо ли, дядя Ваня?

Как в дурном сне.

- Ну и стой, молчи, раз ты такой молчун, - резюмировал оборванец и прошел в зал.

Дядя Ваня хотел коршуном кинуться за ним вслед и победить, но вдруг почувствовал, что силы оставляют его тело и он сейчас свободно может хлопнуться в обморок, чего с ним не бывало в течение шестидесяти лет долгой и трудной жизни. От оборванца исходило такое ужасное магнетическое влияние, что Королькову безумно захотелось старательно вычистить щеточкой всю его гнусную одежду. Причем вычистить бесплатно, а этого Корольков не допускал до себя даже в самые горькие дни своей жизни, когда служил в шашлычной около Речного вокзала. В шашлычной, весь коллектив которой в одно прекрасное время отправили за хорошие дела куда надо.

- Господи Иисусе, - прошептал сходящий с ума швейцар.

А оборванец уже сидел между тем за столиком близ окошечка, и на него оглядывались. Подошла официантка и тоже хотела что-то сказать, но он ей и рта раскрыть не дал.

— Здравствуйте, девушка. Как поживаете? – вежливо осведомился оборванец.

— Ничего, - мямлила официантка, не понимая, что такое происходит.

— А как вас зовут?

— Анюта.

— Так вот, дорогая Анюточка. Я тут меню посмотрел, и что-то ничего мне, это самое, не подходит. Скажите, вы сегодня обедали?

— Обедала, - шептала официантка.

— Вот и отлично. Принесите мне все, что вы сегодня ели, плюс грамм триста коньячку.

Официантка попятилась и споткнулась о ковровую дорожку, шикарно устилавшую проход между столиками. Она попятилась, споткнулась и упала, отчего ее юбочка несколько задралась и показались краешки комбинации.

Оборванец ловко выскочил из-за стола, ловко подал потерявшейся официантке руку с обглоданными ногтями и любезно поинтересовался:

- Что это с вами? Устала, бедненькая. Попробуй-ка за нами за всеми поноси.

И возвратился за столик, крикнув Анюте вслед: "Сигарет еще, "Столичных" или "Варны"".

А высунувшуюся комбинацию он приметил. Комбинация была не простая, а красно-зеленая, в полоску.

Естественно, что к такому чучелу никто не подсаживался, и оборванец скучал. Он барабанил пальцами по столу и хмурился.

А время было действительно дневное, и главное гуляние еще действительно не началось, почему и метрдотель Марья Михайловна отсутствовала. Глядишь, будь она на месте, все бы обернулось по-другому, а так Анюте и посоветоваться оказалось не с кем. Все девочки бегали, а с поваром советоваться было бесполезно, ибо повар являлся натуральным дураком и мог насоветовать разве что какую-нибудь чушь.

Поэтому она нагрузила поднос едой и обреченно вышла в зал.

Оборванец сидел по-прежнему один, но уже где-то подстрелил закурить. Он пускал дым колечками, и кольца, надо сказать, у него получались замечательные - тугие, плотные. Он их надевал на палец, и они на пальце таяли.

- Полсолянки, люля-кебаб и компот, - сказала бедная Анюта.

- И коньячку, и сигарет.

Анюта молчала.

— И что-нибудь к коньячку: лимончик, семги принесите.

— Семги у нас нет никогда.

— А что есть копченое, вкусненькое?

— Теша нототении.

— Эх, тащите хоть и эту вашу тещу, - сострил оборванец. - А вообще-то я не ожидал, что официанты так

обедают.

— Как так?

— Скудновато, скудновато.

- С нас же высчитывают.

Оборванец засмеялся.

- Я так отсюда голодный уйду. Мяса! Дайте мне больше мяса!

Произнося последние слова, он несколько повысил голос, и слова получились немного визгливые. Но официантка не вздрогнула.

— Хорошо. Шашлык будете есть?

— Буду, буду. Отлично.

И она принесла. Оборванец вкусно обедал, выпивал и покуривал. Он очень наслаждался жизнью.

Но когда Анюта подала счет, странный посетитель решительно отложил бумажку в сторону.

— Нет! Не говорите мне о деньгах! Мне больно! Этого не измерить деньгами. Лучше скажите, когда вы заканчиваете работу.

— В двенадцать, - отвечала ошалевшая официантка. - Но я еще полчаса считаю выручку.

— Все ясно, - усмехнулся оборванец. - Все понятно.

Выручка. Дайте-ка мне ваш домашний адресок. Я приду к вам сегодня ровно в час ночи.

Хотите верьте мне, хотите нет, но официантка дала ему свой адрес. Вывела мертвой рукой на том же самом счете, где значились съеденные оборванцем двенадцать рублей сорок восемь копеек.

- До скорой встречи, - сказал оборванец и исчез, почтительно сопровождаемый швейцаром, который взял под

козырек и долго смотрел ему вслед.

Он ушел, а куда ушел - это нам неизвестно.

Зато все известно про официантку Анюту.

Она работала. Она разносила, принимала, подавала, считала, улыбалась, а потом пришла в свою пустую однокомнатную кооперативную квартиру и стала смотреться в зеркало.

Нового ничего не увидела. На нее глядела женщина страшненькая, сухонькая, лет тридцати, с золотым зубом. Начинающаяся сеточка морщинок. Тонкие губки накрашены перламутровой помадой.

- Чушь, - сказала Анюта.

И часы пробили час.

- Чушь, - повторила Анюта через пять минут. -Чушь. Чушь.

И начала переодеваться.

За стенкой развлекались. Слышалось пение "Хмуриться не надо, Лада".

- Не надо, - сказала одинокая официантка, снимая синее форменное платье, развязывая черный галстук с

широким узлом, распуская волосы.

И тут прозвенел звонок. Анюта накинула халатик, открыла. И сразу поняла, что оборванец порядком пьян.

- Пардон. Задержался в одном месте, - объяснял он, покачиваясь.

Та же гаденькая одежда, то же гаденькое все.

— Уходите. Вы пьяны! - с тоской сказала Анюта.

— Ну, пьян. А почему я должен уйти? - возражал оборванец. - Пустите меня, и я ничего вам не сделаю.

Официантка молчала.

— Ну чо ты? - оборванец обнял Анюту.

И она его впустила.

— Только не подумайте, что я... - сказала она.

— А я и не думаю, - сказал оборванец.

— И не надейтесь, что я...

— А я и не надеюсь.

— Будете пить чай?

— Буду.

Они молча пили чай. Тихо тикали часы. Они молча пили чай.

- Вкусный чай, - сказал оборванец.

- Вкусный чай, - повторил оборванец и обнял Анюту.

Вкусный чай...

— Не надо, - сказала Анюта.

— Нет, надо, - сказал оборванец.

— Ну не надо, - шептала Анюта.

— Надо, надо. Ох, милая! Надо, надо.

— Я тебя очень прошу. Погоди! Постой!

И она села в постели. Оборванец лег на спину. На полу валялась одежда: красно-зеленая комбинация, халат и оборванцевы тряпички.

— Давай покурим, - сказала официантка, и у ней что-то пискнуло в горле.

— Ну, давай хоть покурим, - горько сказал оборванец. - Это что за черт? Неужели я и отсюда уйду голодный? -Это что же за черт?

Они закурили. В окно светил ясный месяц. Алели точечки сигарет.

— А где твой муж? - полюбопытствовал оборванец.

— Муж - объелся груш, - туманно пояснила Анюта.

— Ага. Понятно. Бельишко у тебя шикарное.

— Французское.

— Ну? - оборванец привстал.

— Да ну? - повторил он. - Врешь!

— Чего это я буду врать.

— Вруби свет.

И при свете действительно оказалось бельишко французским. Марка имелась- фирма "Карина".

— Во дает, - сказал оборванец.

И потушил свет. И к ней.

— Давай, давай, давай!

А она:

— Я, ох, милый ты мой, хороший, я, ох, милый ты мой, лапушка ты моя ненаглядная, я сегодня никак не

могу, не могу, ну ты понимаешь? не могу я сегодня, ну не могу, ну не могу.

— Вот так дела, - сказал оборванец, остывая. - Совсем как в том анекдоте.

— Расскажи анекдот, - попросила Анюта.

— Анекдот? Слушай. Это мужик приходит домой, а жена ему говорит, вот как ты мне сейчас. А он: "Вы что все, сговорились сегодня, что ли?"

— Ты что? Ты уже сегодня был у какой-то женщины? - вспыхнула Анюта.

— Ты чо ты, чо ты, - испугался оборванец. - Это же анекдот, я к слову.

- Смотри у меня, - надменно сказала Анюта.

Оборванец засмеялся и опять стал к ней приставать.

— Милый, лапушка. Я ж тебе сказала. Я правда не вру. Вот ей-бог.

— А тогда давай как-нибудь по-другому, - лукаво сказал оборванец.

— Это как еще по-другому? - помолчав, спросила Анюта.

— По-французски давай?

— Это как?

И оборванец объяснил, как, по его мнению, протекает французская любовь.

— Подлец! - Анюта выпрямилась. - Ишь чего захотел! Подлец! Я тебе щас всю морду расцарапаю! Подлец!

— Почему подлец? - мирно оправдывался оборванец. - Я читал в научной книжке, мне один давал. Там

написано, что это вовсе не извращение, а все в порядке, если партнеры любят друг друга и чистые.

— Подлец! Подлец! Я к нему, как к порядочному, а он - вон оно что! Подлец! Убирайся!

— Ну чо ты, чо. Ну уж ладно.

Анюта заплакала. Она поплакала и уснула.

А оборванец опять закурил. Он встал, походил по комнате и разглядел в темноте все: добрый шифоньер, телевизор, радиолу, трельяж.

- Богатая, - пробурчал оборванец. - Официанты все богатые. Они нас обкрадывают.

И возвратился в постель. И тут наконец увидел он лицо Анюты - страшненькое, и тут наконец увидел он тело Анюты - бедное, детское. Она лежала, съежившись, и тихонько посапывала.

- И какой-нибудь мальчик босой называть будет "мамочка" гимназистку с пушистой косой, - тихо спел оборванец.

Бедное, детское.

Оборванец застонал. И выругался.

Он застонал, выругался и тоже уснул. Они оба спали. Страшненькая Анюта и оборванец. Во сне они обнялись, а в окошко все светил и светил ясный месяц.

Когда Анюта проснулась, то было уже утро, а оборванца, наоборот, не было. Зато имелась записка. "Анюта! Я тебя очень полюбил. Ты мне запала в сердце. Я тебя буду вспоминать, а через два дня приду. Будь дома. Целую. Твой Юра". И внизу подписано: "Я у тебя взял в сумочке четыре рубля. Я потом отдам. Целую еще раз. Юра".

- Как же! Отдашь! - сказала Анюта и в сердцах изорвала записку.

Эти два дня она как раз не работала. У них был такой график, что сутки работаешь, а потом два дня отдыхаешь. И два дня она не находила себе места.

Была у Вали, у Кати. Отстояв очередь, приобрела в ЦУМе пальто джерси. И шло время, и не шло время, и шло, и не шло. И прошли два дня, и прошли три дня, и прошли четыре дня. И она работала, и она отдыхала, и снова работала, а он все не появлялся

По вечерам смотрела телевизор. Жила же раньше, жила и теперь. Смотрела телевизор.

И вот как-то раз, кстати в пятницу, она увлеклась передачей под названием "02", которую организовывает милиция.

Анюта с интересом смотрела, как они кого поймали. И как ничего нельзя написать, а потом зачеркнуть, потому что есть очень специальные приборы, которые все это дело просекут. Милиционер, как фокусник, велел одному мужику что-нибудь написать и зачеркнуть, а потом немного повозился и объявил: "Здесь было написано "проба пера". "Правильно, - сказал мужик. - Правильно. Вы, Иван Иванович, угадали совершенно правильно".

Анюте захотелось чаю. Она пошла на кухню, а когда вернулась, то сердце у ней упало. С экрана на нее глядел Юра. Крупным планом. Глядел, а потом план сменился, и она увидела, что он понуро сидит за столом, лейтенант задает вопросы, а Юра отвечает.

— Что ж. Нам все понятно, - сказал лейтенант и повернулся к телезрителям.

— Перед вами Климов Юрий Михайлович, 1935 года рождения. Нигде не работает. Последнее место работы не

помнит. Говорит, что служил в цирке, а иногда, что был пожарником, сторожем.

— Что ж, циркач он знатный, - пошутил лейтенант. - Основная специальность гражданина Климова - облапошивание слишком легковерных граждан, а в основном - гражданок. Он, пользуясь доверием неопытных

женщин и вымогая у них деньги, колесил по Союзу. Таких в народе зовут трутнями. Этот бич, то есть бродяга,

как мимолетное видение появляется то там, то тут. Ночует где попало, а на что живет - я вам уже объяснял. Последнее место жительства гражданина Климова... Аня замерла.

— Туалет железнодорожного вокзала, - выдержав паузу, сказал лейтенант и строго обратился к оборванцу: -

Как думаете дальше жить, Климов?

— Я исправлюсь, - глухо пообещал трутень.

— Что ж, я думаю, у вас будет для этого достаточно времени, - сказал лейтенант и твердо заявил: - Гражданин Климов осужден по статье... И назвал статью. Бродяжничество, тунеядство, то, се. - ...на год и шесть месяцев исправительно-трудовых работ.

Анюта как в чем была, так и выскочила на улицу. А на улице, по случаю завершения трудовой недели, гуляли и пели люди.

- У нас сейчас, наверное, тоже поют, - мелькнуло у Анюты. - Мальчики играют, Жора в барабан бьет, а гости поют, пляшут.

В телефонной будке, к счастью, никого не оказалось. Аня набрала "09".

— Да, алё.

— Как можно позвонить на телевизор?

— На какой еще телевизор?

— Ну, на телевизор, где показывают.

— Что вы говорите такое?

— Ну, телевизор, где показывают.

— На студию телевидения, что ли?

— Ну.

— Выражайтесь яснее, - буркнула телефонистка. - А то - телевизор.

И через некоторое время сказала:

— Два – двенадцать - двадцать два.

Два и двенадцать и двадцать два.

— Алё, это студия телевидения?

— Да. Вас слушают, - раздался веселый голос.

- Мне нужно Климова. Скажите ему, что Анюта, мол, зовет. Он знает.

— Климов? Сейчас я посмотрю.

Посмотрел.

— Климов? Но позвольте, у нас нет такого.

— Мне Климова надо.

— Послушайте, вы, Анюта, какого вам нужно Климова? Вы куда звоните? У нас нет Климова.

— Есть. Там у вас "ноль-два" идет. Он там. Ему дали полтора года. Если нельзя, так пусть хоть под конвоем

приведут. Мне ему надо сказать. Ой, дяденька! - официантка вдруг заплакала. - Ой, дяденька, ну я очень прошу, ну очень. Позови, сделай, а я в долгу не останусь. Честное слово.

Дяденька растерялся.

— Эй! Эй ты там! Не плачь. Да не плачь же ты. Не могу я его позвать.

— Не можешь, гад! Ничего вы не можете!

— Да не могу я. Правда! Эта передача, которая сейчас идет, она идет в записи. Понимаешь?

— Как это в записи?

— Она была записана, а сейчас идет.

— Куда записана?

— Куда. На пленку записана, вот куда. Ее записали, по-моему, где-то примерно неделю назад. Сейчас я посмотрю.

— Посмотри.

— Да. Неделю назад примерно. Шесть дней.

Слезы у Анюты высохли.

— Где же мне теперь его искать? - спросила она.

— Не знаю, - человек понес чепуху. - Не знаю, откуда мне знать. Я не в этой редакции. Я дежурю.

— Так где же?

— Не знаю. Вообще-то в милиции, наверное. Или в этой... как ее, в тюрьме.

И наступило молчание. И продолжалось молчание.

— А вы ему кто будете? - осторожно спросил голос.

— Никто, - ответила Аня и повесила трубку.

И снился сон. Будто бы - черный диск, и на том диске многие.

— Бойся! Бойся! - говорит лейтенант. - Бичи – это огромная разрушительная сила. Если сто человек сибирских бичей запустить, например, в Голландию, то они ее всю покорят и обратят в православную веру.

— А зачем нам, чтобы они были православные, - удивляется Корольков в галунах.

- Совершенно верно, - говорят музыканты.

Цветок растет в скале.

— Вот я об чем и предупреждаю, - нелогично отвечает лейтенант. - Моральный уровень поведения женщин. Аккуратность в этих вопросах.

— Ура! - кричит кто-то.

— Но мы же из другой редакции, - возражают ему.

— Бойся! - итожит лейтенант.

- И несколько поколений голландских детей будут ботать по фене, - неожиданно вступает в разговор Юра. Юра, Юрочка, лапушка ты моя, гражданин Климов.

Страдания фотографа Ученого

Ученый Григорий Гаврилович с давних лет воевал в рядах бойцов идеологического фронта, а попросту говоря, работал фотокорреспондентом в нашей газете "К-ский комсомолец" и был в свое время очень даже известный человек не только в городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, но и за пределами его окрестностей, так что все кругом, даже дети, звали его по имени-отчеству и лишь иногда, по делу - товарищ Ученый.

А странная фамилия досталась Григорию Гавриловичу при дележе наследства старого мира.

Или, вернее, от дедушки по имени Иван, отчеству Иванович, а по фамилии Сученый, которую он получил от барина своего, средней руки господина, за то, что служил на псарне и сам непосредственно занимался вопросами случки сук, за которых непосредственно и отвечал. Барин же, когда холопу гадкую фамилию придумал, немного развеселился от грусти тогдашней жизни и вызвал Ивана Иваныча, Ивашку, в белокаменные палаты, чтобы новые биографические данные ему сообщить.

И даже хотел компенсировать моральный ущерб рублем на водку, но Иван Иваныч от суммы отказался, потому что его жег классовый гнев. Тогда барин послал слугу на конюшню, где стихийного борца крепко вспороли, после чего тот упился в трактире купца Мясоедова немедленно, но уже на свои трудовые деньги.

А чуть-чуть погодя, после того как царь Александр Второй, тот самый, что однажды продал американцам Аляску, якобы освободил в 1861 году крестьян, жизнь Ивана Ивановича стала немножко лучше, но фамилию ему менять все равно никто не стал, потому что не то это было время, чтоб менять фамилии всем простым людям.

И тогда родился у него сын по имени Гаврила. Родился он на не сжатой еще к тому времени полосе, в полуденный зной, во время горячей жатвы. Мать просто бросила серп и отошла на самое короткое время в сторонку, а вернулась уже не одна, а с ребенком, которого крестили потом в светленькой деревенской церкви (события-то все, надо сказать, сначала происходили на европейской части территории России, ибо переезд семьи Сученых в Сибирь произошел в незафиксированный момент одного из социальных катаклизмов, время от времени сотрясающих Державу).

На крестины явился из любопытства даже барин, который к тому времени очень иссох и посинел от постоянной грусти и пьянства. Он опирался на клюшку, скалился и подарил новорожденному "на зубок" рубль, впоследствии оказавшийся фальшивым. Очевидно, и тот рубль, который ранее предлагал эксплуататор верному псарю, тоже был из неучтенного металла, так что Иван Иванычу нужно было очень радоваться по такому случаю, но он вскоре умер, заснув зимой не там, где надо.

А сынок его Гаврюша незаметно укрепился на земле и достиг такого благополучия, что даже ходил одно время в хороших смазных сапогах и "антиресном таком" спинжачке, и картузик у него завелся, ясно, с лаковым козырьком, и двумя черненькими пуговками. Говорили, что он обделывал одно время какие-то темные делишки, но не по своей вине, а по причине, что барин на крестинах сглазил. Но это факты непроверенные, и стала их уже проверять полиция, когда грянула империалистическая бойня 1914 года, отчего Гаврила Иваныч Сученый угодил в царские окопы, где и встретил Великую Октябрьскую социалистическую революцию 1917 года совсем немолодым человеком.

Из горнила революции он вышел заметно помолодевшим и без заглавной буквы "С". Просто "Ученый". И характер его занятий тоже немножко изменился.

"ТИР- УЧЕНЫЙ. 10 ЗАЛПОВ ПО ВРЕМЕННОМУ ПРАВИТЕЛЬСТВУ" - свидетельствовала зазывная надпись над дощатым заведением около городской бани, которое он открыл незамедлительно после объявления нашей партией курса "Новой Экономической Политики".

Один художник-реалист, а по тогдашним временам - безработный, красиво нарисовал Гавриле Ивановичу за небольшую мзду портреты девяти министров и еще зачем-то - царя Николая. Так что за мелкую копейку всяк мог в них стрельнуть, а также это развивало глаз. Художник любил нанимателя и часто приходил подновлять пробитые мелким свинцом полотна, пока его не взяли рисовать с натуры каких-то важных людей. Гаврила Иванович первое время функции реставратора исполнял сам, и вскоре физиономии угнетателей приобрели такие фантастические очертания, что поток любителей меткой стрельбы значительно схлынул. А беда, как известно, одна не приходит, подружку за собой ведет - вскоре Гавриле Ивановичу при случайном выстреле случайно поранили глазное яблоко, и он окривел. Одноглазым Гаврила Иванович существовать не захотел и вскоре умер, оставив после себя на земле сына Гришу, основного героя моего рассказа...

...который я пишу ночью на кухне, уложив жену и ребенка Альфреда спать, и собираюсь рассказать я эту историю обстоятельно и подробно, потому что она не только интересна, но и поучительна, как интересно и поучительно все то, что изменяет жизнь человека в лучшую или худшую сторону. Правда, сам я не профессиональный писатель в полном смысле этого слова, а молодой рабочий, но я довольно культурный, если не сказать больше, и историей страданий фотографа Ученого занимаюсь потому, что это мое "хобби", а сейчас у всех есть свое "хобби", что по-английски значит "вторая профессия" или "желание", и когда я полностью закончу описание страданий, то пошлю его в какой-нибудь толстый журнал и попрошу совета, как дальше жить, а когда мне редактор пришлет ответ в фирменном конверте, где будет отвергнута просьба о напечатании, то я эту часть своей переписки покажу знакомым только потому лишь, что отказ будет вежливый и они ничего не поймут, а меня зауважают и будут со мной по разным интересным вопросам советоваться, а я на основании этого, глядишь, еще один рассказик накатаю, и у меня будет уже два рассказика, и я пошлю их в другую редакцию, и опять получу красивый конверт, и у меня накопится много-много красивых конвертов, и это будет - коллекция, а следовательно, еще одно "хобби", а чем больше "хобби", тем богаче духовный мир человека. Но "тсс", - как читал я в книге, - "наш герой заждался нас...".

...так вот. Младший Ученый получился совсем не таким, как папаша, по нэпачеству не пошел и все заведение с портретами продал некоему столяру, у которого было три жены и ни одного ребенка. На вырученные деньги он приобрел на барахолке самую лучшую фотокамеру, а именно аппарат фирмы "Кодак", построенный в далеко зареволюционные годы. Именно благодаря этой камере, а также стараниям бывшего владельца фотоателье "ГРАФ РИПЕР-ПИПЕР" Замошкина Ученый превзошел науку фото, побегав годик в фотомальчиках.

Ну, а потом прошло много-много лет, и вот воля моя как рассказчика переносит цепь событий прямо в фотолабораторию "К-ского комсомольца", освещаемую изнутри красными фонарями. 1959 год. Первое апреля. Сидит на кожаном стуле Григорий Гаврилович Ученый и строго смотрит на приказ об увольнении по собственному желанию. И, конечно же, в жизнь бы не поверил Григорий Гаврилович в такой приказ, потому что он читал в книжке "Золотой теленок", что так шутят. Но, увы, это оказалось жестокой правдой. И уволили его не за пьянство какое-нибудь и не за аморальное поведение, и не за прогулы даже, а по одной простой причине - больно паскудно стал Ученый за последнее время фотографии лепить, прямо безобразие: даже иногда глянцевать не заботился, ну как же так можно? И черт его знает, почему раньше это сходило, а теперь вдруг ни в какие ворота не полезло.

И не поверил Григорий Гаврилович в такой приказ и пришел на следующий день в редакцию газеты "К-ский комсомолец" и там встретил молодого человека с голубым университетским ромбиком на лацкане пиджака и желтого цвета журналом "Юность" в руках. И сказал молодой человек такие слова:

- Поверьте, это мне так немного неприятно, что как-то так, быстро, не спросясь, не поняв, не подойдя. Видите...

И держал он себя очень стеснительно по причине двойственного своего положения.

— Нет-нет, не огорчайтесь, - задумчиво отвечал Ученый, - вы - молодежь, у вас в нашей стране впереди великая дорога, а мы, старики, должны помогать вам и выручать вас по мере сил и способностей.

— Не огорчайтесь, - еще говорил Ученый, - ибо древние писали, что неприятность - это скорлупа ореха,

скрывающего неудовольствия. А впрочем, я за вас не боюсь и думаю, что вы с моим делом управитесь.

А ведь и верно. Что бы было молодому человеку с университетским значком и вправду не управиться с делом Григория Гавриловича, продукция которого, подобно говядине, разделанной в торговой сети, четко делилась на сорта и категории?

Был у него портрет, то есть лицо человека различной профессии. А также групповой портрет, где фотокор из хитрости в один ряд никого не ставил, создавая глубину изображения, чтобы не обозвали халтурщиком.

И еще этюды на четвертой полосе - "Славный денек" или "Объяснение" с подписями, содержавшими лирические многоточия. "В живописнейшем месте ельника под городом К., на берегу речки Игручая скоро расположатся светлые корпуса Дома отдыха колхоза им. Шеманского. Если его построят, то здесь отдохнут и поправят здоровье сотни сельских тружеников и членов их семей. Ну, а пока лес отдан... лыжникам, рабочим городских предприятий, студентам, пенсионерам. Ведь сегодня... воскресенье!"

Итак, было уже второе апреля, и Григорий Гаврилович вышел на апрельский тротуар и задумался, а так как пиво у нас в городе К. очень трудно достать, почти невозможно, то изгнанник отправился на колхозный рынок, где человек неизвестной национальности по фамилии Иванов из среднеазиатского колхоза "Первый Май" успешно торговал в розлив сухим вином.

И вот там-то Ученый и встретил давнишнего друга, которого все звали Сын Доктора Володя, или Фазан. С ним они когда-то давно вместе изучали хитрое дело мастера Дагера.

Друзья обсуждали разные мелкие проблемы, например полное отсутствие всякого пива в городе К. Фазан сказал, что это все потому, что умер Карл Францевич, наступила преждевременная кончина Карла Францевича, старшего мастера пивзавода.

— Хороший человек был, царство ему...

— Немпо он был ведь, да? Немец Поволжья?

— Угу. В сорок первом к нам попал...

...И я на секунду прерываю свой рассказ, чтобы почтить Карла Францевича, кудесника К-ского, точно, хороший он был человек, хотя и утверждал непосредственно перед кончиной, что является побочным сыном Санценбахера, того самого, что еще в Одессе пиво варил, что чистой неправдой оказывалось, если рассудить.

А также поговорили они и о том, как меняются времена. Вот совсем недавно торговали в городе К. вином а-адни грузины, а теперь ведь и не найдешь их при спиртном - все ушли в строительные организации.

— Веление времени, - растрогались фотографы.

— А ведь меня, Сын Доктора, тоже "ушли", - честно сказал Ученый.

Фазан немедленно заказал еще вина.

- Не могу смотреть, как эти мальчишки... - невысказанная сердечная боль заставила старого бойца махнуть

рукой.

— Может, Гриша, ты кого не того снял? - робко допытывался Сын.

— Да не в этом дело, - уже суетился Ученый.

...И действительно, дело было не в том, а в чем - я логического вывода сделать не могу, и в этом моя слабость, хотя в качестве оправдания я могу выдвинуть две причины: первую - что я мало читал классиков, а вторую - что мой сын Альфред неожиданно проснулся и хочет писать. И обе эти причины можно ликвидировать только по истечении некоторого времени...

И грустные друзья долго еще беседовали в окружении винных бочек, пока не решили, что Ученому лучше всего остаться здесь же, на базаре, в фотографии, где суют голову в дыру и которой в последнее время заведовал драгоценный Фазан, он же Сын Доктора Володя, он же Гунька, он же Гурий Яковлевич Сыбин.

И хотя далека была эта работа от родной, газетной, - Ученый и здесь не огорчался и слегка даже нашел себя.

Потому что имелись в базарном фотоателье различные увлекательные композиции: дева у колодца, казак на коне, тройка, а также синее море, на берегу которого в беседочке миловалась пара, освещаемая зеленой луной, а вдаль тем временем уплывала неизвестная морская посудина по названию "Стелла". Все эти заманчивые пейзажи писались масляной краской на холсте, и посетителю нужно было только голову в дыру, специально для этого вырезанную, совать. А впрочем-то, зачем я вам подробно так объясняю устройство фотографии той? Ведь вы же бываете иной раз в наших маленьких городках, когда у вас нет срочных дел, и сами все прекрасно знаете и видели. И новое место работы моего героя вовсе вам не в диковинку, не правда ли?

Ну, поперву дело хорошо шло, а все потому, что Ученый, от природы выдумщик, изобрел две новые необычные композиции. Одна из них являла собой необъятные сельские просторы, засеянные не то соей, не то кукурузой на всю свою площадь. И на фоне этих растений существовал неизвестный человек в белом пыльнике и белом картузе, с портфелем под мышкой, в коричневых штиблетах. Кто он? Агроном ли? Председатель ли? Или просто русский администратор - не знал никто из людей, этим во" просом интересующихся.

Но очень эту композицию полюбили приезжие, не председатели, конечно, упаси бог, а рядовые колхозники, сбывающие излишки сельскохозяйственной продукции, колхозники, которых за такие операции в то время не очень-то жаловали, как это недавно выяснилось.

А вторая тоже хорошая композиция была, со знаменем. Собирались в одном месте представители трудящихся разных видов и национальностей: сталевар с клюкой, дед с пшеничными усами, много горняков, а также пионер с барабаном, делающий салют, - изобретено это все было для семейного фото.

И сама фотография под конец стала представлять в некотором роде идиллическое предприятие, олицетворяющее абстрактный гуманизм и связь прикладных изделий с народом.

Молчаливо уважали колхозники Григория Гавриловича, который, накрыв голову черной шалью и строго отставив зад, кричал про вылетающую птичку, выражали ему свое одобрение и торговки ливерными пирожками, расположившие свои сундуки по радиусам во все стороны от фотоателье и тем собравшие немало покупателей и бродячих псов, рассчитывавших на легкую поживу. И воробьи копошились там в прели, выклевывая овсяные зернышки из навоза. И даже некоторые наши поэты-романтики забегали, чтобы что-нибудь подсмотреть, а потом написать стихи о святой простоте и утраченных идеалах.

И так хорошо все шло, что в скором времени наверняка назначили бы Григория Гавриловича заведующим фотографией колхозного рынка.

Но нет ничего вечного на земле. Нету. Кончились однажды и счастливые деньки базарной фотографии.

А все из-за зловредного этого "К-ского комсомольца", который, таким образом, вторично обидел Григория Гавриловича. Напечатали они статью под названием "Суррогат искусства", где было говорено на фотографию много упречливых слов, после чего все композиции и их радетеля убрали из фотографии вон.

И опять отправился товарищ Ученый к человеку неизвестной национальности по фамилии Иванов, где и повстречался в новый трудный для него час с Сыном Доктора Володей, который к тому времени был переведен из фотографии на какую-то большую должность при кладбище от горкоммунхоза.

— Что, Гриша, годы идут, а нас все... – засмеялся Сын.

— К месту говоришь, хорошо, правильно, - одобрил Ученый.

— Пошарили, ли как?

— Точно. По статье.

— Газетной?

— Угу. И по собственному.

А Иванов крутил, крутил крантик винный, крутил, а потом больно осуждающе на друзей смотрел, потому что их деньги карманные уже все к нему перекочевали, а эти люди нехорошие знай стоят рассуждают, без совести, без стыда совсем, понимаешь, качаются, и милиционер на них смотрит, а это позорит, потому что и так начальство про ларек сомневается, и про Иванова сомневается, вот какие дела, уй, лучше б шли вы домой, люди, раз друг друга больше угощать не можете!

А Гунька, верный друг, уже предлагал Ученому занять скромную, но почетную должность фотографа по мертвецам.

И выкатилась слеза из правого глаза Григория Гавриловича, и обронил он только: "Эх, Фазан, многим я тебе обязан, старый ты дружище мой!"

Фазан тоже плакал, не стыдясь своих слез, но неискренне. "Эх-ма, жизнь - тьма, а держаться человека надо..."

И тогда отдали они неприступному посланцу солнечных стран ручные часы "Победа", принадлежавшие Ученому, и на них выпили столько вина, что началась первая весенняя гроза, и грохотал гром, и шумел воздух, а они шли по улице и пели, и ливень хлынул, и влюбленные уже прятались в телефонные будки, стеклянные телефонные будки, по которым вились водяные жгуты, а друзья шли простоволосые, шли и спрятались в подворотне, где и нашли меня. А так как давно не ценили меня за гордость и сочинительство, то после короткого разговора набили мне морду.

Уважая товарища Ученого, как концентрат жизненных метаморфоз, я подал-таки на суд, чтоб им с товарищем дали по пятнадцать суток.

Но Григорию Гавриловичу выдали всего трое. Вот и хорошо сделали, потому что человек он уважаемый, а также - герой моего рассказа, и вмешиваться в его судьбу я не имею никакого права. Жаль только, что подлец Сыбин почему-то опять вышел сухим из воды, но, с другой стороны, - кто ж будет с мертвецами всякие административные действия проводить? Так вот посмотришь на Божий свет и увидишь, что всякая тень имеет свои светлые крапинки.

Итак, вступил Ученый в свою новую должность, предпоследнюю. А должность эта заключалась в том, чтобы заснимать усопших прямо в гробах, придавая им с помощью фотографии вид торжественный и суровый, и чтоб скорбные родственники тоже горевали на снимке; на одном жена, на другом детишки, на третьем жена и детишки вместе. А если была у покойного мать жива, то Ученый и с ней делал снимок, но матерей обычно не было, потому что они умирают раньше тех, кого родили.

А отцы и подавно.

Кстати, помог Ученый и мне в трудный для меня час - запечатлел папашу моего, когда тот распрощался со всеми земными делами. И я на фотографию эту не могу смотреть без рыдания.

- Эх, - думаю, - и пес же ты, Григорий Гаврилович, хорошо ты меня изобразил - суровости и печали у меня

во взоре много. - Да и от бати ему тоже спасибо. Знал бы батя, что такой солидный внушительный Министр из него получился после смерти, так он, наверное бы, даже раньше умер.

Однако в моральном отношении здорово сдал Григорий Гаврилович, а все потому, что связался с лабухами, музыкантами, которые за гробом идут. Очень уж они через свою профессию стали большие циники и скептики. Именно от них шло множество слухов не только про покойников, но и про живых людей, а именно: что мертвецов часто потом в гробах находят живыми, дескать - рвались-рвались на свободу они, а потом только и померли. И я раз сам слышал, как некто Зуев оттуда же, с кладбища, объяснял в магазине объединившимся с ним на троих грузчикам из Росбакалеи:

- Точняк я говорю, не свищу, ну - падла буду. Не верите вы, не верите, а вот на моих глазах было в сорок девятом году. Тащим мы жмурика по проспекту Сталина.

Петя тогда у нас работал, которого машиной в високосный прошлый год задавило вместе с заведующим аптеками. На корнете играл Петя - светлой памяти был человек, поняли? Несем по городу, чин чинарем. Родственники плачем на тротуарах народ останавливают - все по порядку. И вдруг покойник встает и говорит: "Откуда?" И материт с гроба в гроба мать и мать и дочку и жену и всю общественность.

Ох, уж и радости-то было! Позвали и нас, музыкальную команду, на поминки, на воскрешение, значит, и напоили допьяна, а уж и играли мы в тот день лучше оркестра кожзавода. Вот. Единственный раз мы людям радость доставили и сами развеселились до скончания веков.

И вот эти-то люди и повлияли на доселе безупречного Г.Г. Ученого, что и с ним всякие темные дела стали твориться. Одна история даже в газеты попала, хотя случай был так же прост, как и темен. Пришел Ученый на квартирку одну, в глухом флигельке, на хулиганской улице расположенную, и когда заснял старушку-пеструшку покойницу, то она восстала из гроба и говорит товаркам своим: "Аи ли увидим теперь, какая я в гробу скоро лежать буду в белых тапочках. Побачимо!" И товарки тоже выражают свою радость и одобрение этому факту, а Ученый смотрит в зеркало и видит, что волос его сед весь до корня, а ему кричит старушка, чтоб он с фотографиями не тянул.

С этого дня совсем на нет сошел товарищ Ученый, и уже стал он тоже называть покойников "жмурики", и уже грустно глядел на него из-за кладбищенской ограды Сын Доктора Володя, прикидывая - куда это катится человек, и стал уже люто ненавидеть Григорий Гаврилович халтурщика-фотолюбителя, обычно из студентов, который крался за похоронной процессией косогорами, возникал около заборов и трансформаторных будок и, щелкая ФЭДом, зарабатывал себе на брюки и кусок мяса с подливкой. Но и это еще не все: дошел герой повествования нашего до того, что как-то проехал на колбасе городского трамвая с барабанщиком Колей, которому было ровно шестьдесят два года, проехал, хотя это совсем уж ни в какие ворота не лезло, потому что Коля был бородатый и притачал к спине огромный свой инструмент. А Григорий Гаврилович увешан был камерами и блицами, а день был воскресный, хотя с утра дождливый, и народ стоял по тротуарам в столбняке, видя такую фантастику, в таком стоял столбняке, что трамвай, если бы захотел, мог забрызгать грязью самое лучшее в городе К. шевиотовое пальто. И Бог весть что бы еще приключилось с товарищем Ученым, если б не настал декабрь 1962 года и сам Н.С. Хрущев не зашел случайно в московское отделение Союза художников и не увидел бы там всякие неправильные картины. А как услышал наш город его простые слова об идеологии и прочих писателях с художниками, тут-то и Григорий Гаврилович очнулся от своей плохой жизни и сказал сам себе: "Ученый, разве ты не слышишь, как задушевно и тревожно Никита Сергеевич говорит, ведь он вроде бы как под знамена собирает старых бойцов идеологического фронта - самого ответственного участка борьбы с империализмом. Так, что ли? В стороне? Не-е, шалишь, мы мирные люди, но наш бронепоезд..."

И, напевая про себя еще другую песню, ту самую, что пели у нас на городском смотре художественной самодеятельности:

Звериной лютой злобой Пылают к нам враги. Гляди, товарищ, в оба, Отчизну береги! -

направился в редакцию "К-ского комсомольца", где не был уже ровно сто лет.

И пришлось ему в редакции шапку снять по жуткому совпадению: восково-пихтовый запах окутал помещение, и на редакторском столе стоял гроб соснов, а в нем покоился тот, чьи черты еще недавно принадлежали молодому обладателю ромба, молодому читателю желтой "Юности", в общем, ой-е-ей - фотокор, фотокор газеты лежал безвременно почивший перед своим кладбищенским коллегой.

— Почему, почему, молодой ведь такой, - дрогнули уголки губ Ученого.

— Несчастный случай соколика нашего Женечку погубил, - объясняя, плакали уборщицы, - с парашютом, бедолага, неправильно прыгал.

А Ученому внезапно мерзко и страшно сделалось. Он покружил по комнате и понял, что дышать становится все труднее, что на дыхание теперь потребно больше воздуху, просто больше воздуху, и он подошел к окну, и распахнул его, и увидел громадный океан пустоты, да, пустота была кругом, и он не мог понять, существует ли город К., и существовала ли вообще когда его жизнь, фотографа Ученого.

Но себя немедленно превозмог и все-таки заснял товарища. И все немедленно поняли, что он опять будет работать в родной газете. Этому способствовали и другие факторы: например, что он здорово насобачился на мертвецах и от этого повысилась его фотографическая техника, а также, что он совершенно за последнее время изменил свой быт и ничего плохого от себя не допускал...

Вот и подходит конец сочинению моему, писанному фиолетовыми чернилами по белой бумаге. Дальше даже как-то скучно становится сочинять мне, коренному рабочему незначительного разряда и поэту в душе. Умер и Григорий Гаврилович в один прекрасный день, как умерли все люди, жившие до него, и как рано или поздно умрут все люди, жившие после него, в том числе и мы с вами, дорогой читатель. Хоронили Григория Гавриловича со знаменем. Я сначала хотел написать, что за гробом шли только общественность и Фазан, но потом вспомнил, что Гурий Сыбин умер как-то до этого. А-а, вспомнил я, что за гробом среди прочих шел сынок Григория Гавриловича, которому как раз исполнилось шестнадцать лет и который совершенно не знал, что из него в конце концов получится.

Свиные шашлычки

Разные люди посещали уютный ресторанчик при станции Подделково Московской железной дороги, разные люди просиживали там минуты, часы и дни, разные, но хорошие.

И станция тоже была ой-е-ей какая красивая - прямо завитушечка. Имела станция начищенный, средних размеров колокол, медный, в который никогда не колотили, числились там старинные часы с жесткими стрелками и выпученными цифрами, а также дежурный в красной шапке - строгий и нелюдимый, а вот, напротив, станционный милиционер Яшка - синяя фуражка был очень простой и общедоступной личностью: он даже иногда детям грецкие орехи рукояткой револьвера колотил.

И канал Москва - Волга настолько близко к станции подходил, что летом видна была палуба теплохода, полная веселых оптимистов, и пустое верхнее пространство проходящей баржи, где трепыхалось по ветру матросское белье, и босоногие фигуры, устроившись в штабелях колотых дров, исполняли на полуаккордеонах популярные песни и танцы - чаще всего "Я никогда не бывал", ту самую, что поет оперный и эстрадный певец Муслим Магомаев.

И электрички - вжик-вжик - серые длинные крысы серые тени на серый заасфальтированный перрон лепят; пс-пс-ы - резиновые двери и ту-ту-ту бу-бу-бу-ву-ву - покатили на Москву.

Да, да. Именно на Москву, и ни в какую другую сторону, потому что была эта станция для электричек конечная, так что если кто и хотел ехать еще дальше от Москвы, то обязан был сесть в простой поезд с проводником, кипятком, паровозом, трубой и дымом, и народ действительно садился - все больше с фибровыми чемоданчиками да котомками - и отправлялся неизвестно куда - не то к Питеру поближе, не то к Воркуте: северная, в общем-то, оказывалась дорога, а не в теплые страны.

Вот так. А район-то, который к станции прилегал, сам по себе корнями уходил в дикую древность, когда татары были сильнее русских и от них строили крепости с монастырями, валами, рвами и крепкими воротами. Строили как крепости, понятно, напрасно, но польза вышла через несколько веков в виде памятника древней культуры "Крепость-монастырь Подделково охраняется государством" и расовой принадлежности жителей Подделковского района, в которых, как в капле, частично отражался спорный тезис некоторых товарищей, что русских в России больше не осталось и мы все метисы, а кто называет себя русским и утверждает, что его родила русская женщина, так тот нахально врет или заблуждается, хорошо не продумав существа вопроса или вовсе не обращая на него внимания.

Ясно, что район, имевший в центре и повсеместно сумму памятников старины русской, не может быть так уж сильно развитым в промышленном отношении, но наш район брал своей ученостью: кроме научно-исследовательских институтов в подвалах церквей, где копались архивариусы, окончившие Московский историко-архивный институт, здесь функционировала крупнейшая атомная станция для мирных целей, которая заменяла торф, уголь, бензин, соляр и дрова, а требовала только воду, графит и немножко урана-235. А макробиологическая станция с морскими свинками, дельфинами, черепахами и собаками настолько была известна всему миру, что часто улицы древнего, а оттого и несколько скучного городка оживлялись иностранцами - совсем похожими на нас людьми, но ничего не понимающими по-русски.

Техникумы, ФЗУ, институты, ШРМ - об этом и говорить не приходится. И так ясно, что куча их у нас. Упомяну только, перед тем как перейти к основным событиям моей грустной истории, еще об одной достопримечательности района - психоневрологической лечебнице полузакрытого типа на тысячу двести мест. Она тоже прогремела на весь Союз именно потому, что там применяли новые лекарства, новые методы лечения и общежития больных, и еще - воздух, неповторимый по акцессорным химическим элементам подмосковный воздух, лес и близость спокойной воды мигом выпрямляли слишком искривленные мозги людей, страдающих, увы, очень распространенным в наше умное время недугом.

А из методов - вот, например, последнее, что там придумали ученые-врачи: ОСБ, или Общественный Совет Больных.

И больные от этого так обрадовались, что сразу же затеяли выпуск стенной газеты в двух экземплярах под названием "За здоровый ум", где осторожно, но смело критиковали отдельные грубые действия отдельных санитаров, а после выпуска газеты пошли еще дальше - сами, весело, с песнями заново отремонтировали всю больницу и покрасили ее в лазурный, глаз радующий цвет, так что психоневрологическая лечебница стала одним из приметных, красивейших зданий станции, но ведь не это важно - важно, что труд многих постоянных обитателей больницы вылечил совсем, вчистую, так что их даже стало немногим меньше, чем тысяча двести, и имелись свободные койки; да и на оставшихся труд наложил особую печать мудрости и спокойствия, что позволяло им легко переносить свое ненормальное состояние. Вот какое целебное действие оказалось у лечения Общественным Советом и трудом!

Сам видишь, друг и недруг читатель, какое обилие тем и сюжетов предлагают начинающему литератору станция Подделково и прилегающий к ней район. Но не буду я писать ни о волшебном действии атома, ни о морских свиньях, ни о старине, ни о сумасшедших. Мне бы чего-нибудь попроще, как в песне поется, читатель! Ведь еще до сих пор не перевелись, к сожалению, грустные случаи, которые рождают грустные истории, подобные ниже описанной, а когда они все переведутся, то и про это напишу, и про архивариусов, и про веселых студентов. Поэтому не сердись, а прочитай, как послушай, мою грустную историю про ресторанчик при станции Подделково под названием "Подделково", про драматические события, происходившие в его стенах и в зале районного суда, в зале с выездной сессией, прокурором, тремя корреспондентами различных газет и массой взволнованной публики.

А ресторанчик этот непосредственно на железнодорожном вокзале и помещался. Нужно было толкнуть тугую вокзальную дверь и пройти через комнату с желтыми деревянными скамейками, где полуспали путешественники, где, кроме всего прочего, висел телефон-автомат, из которого можно было за 15 коп. позвонить прямо в центр, в Москву - сердце России. А потом нужно было открыть еще одну дверь, стеклянную, со швейцаром, и пройти за стол и сесть и нюхать запах того кушанья, отведать которого все сюда и приходили, - блюдо "Свиные шашлычки" - гордость и изобретение ресторана, или, если быть точным и объективным, директора его - незаменимого и талантливого Олега Александровича Свидерского, о котором я все расскажу, но немного позже, потому что нужно сначала рассказать про шашлычки: из-за них ведь весь сыр-бор загорелся.

Среди множества основных достоинств шашлычков резко выделялись главные: относительно умеренная цена порции и незабываемый вкус. Ну вот вы сами посудите, чудаки, где ж еще поблизости от Москвы вам выдадут на шестьдесят четыре копейки столько соблазнительных по виду и запаху натуральных кусков мяса, да еще и политых острейшим оранжевым соусом, да еще и с лучком, да еще иногда и с лимончиком! Эх! При простом перенесении на бумагу воспоминаний об испытанных вкусовых ощущениях рот пишущего эти строки наполняется высококачественной густой слюной.

- Главное здесь то, что порция приличная, ой приличная - прямо на удивление, - нервно говорили понимающие люди, говорили, влажным глазом контролируя правильность сгружения официанткой Нелли стальных тарелочек да со стального подносика да на нарядный стол, разукрашенный пивными бутылками и прибором СГП - соль, горчица, перец.

А нервными понимающие лица стали не от объективных причин, а оттого, что пили казенную, а не ресторанную водку, ибо, как известно, ресторанная водка в ресторане необычно дорога. К тому же если представитель администрации в лице официанта заметит подмену ресторанных интересов казенными, то немедленно, хотя и незримо, потребует оплаты за нейтралитет в сумме полтинника или целкового.

Ах, что там водка. Это грустно. Я лучше еще про шашлычки: источали они тонкий земной мясной дух, хрустели и таяли на зубах и языке едоков, были они совершенным воплощением приготовленного свиного мяса. И не зря ведь и не раз захмелевшие почитатели свиных шашлычков вызывали аплодисментами директора и чудесного изобретателя Свидерского раскланяться, поговорить и выпить с трудовым народом, проводящим свой досуг в ресторанчике и тем самым на практике решившим острую проблему свободного времени, не раз, но никогда выполнить это не удавалось, потому что жил Свидерский своей работой где-то в глубине ресторана, за котлами, плитами, кастрюлями, автоклавами, сундуками, в кабинете, среди шуршащих счетов, накладных, фактур, среди почетных грамот, сейфов и красного вымпела, говорящего о первом месте.

Всех видели - официанток Нелли, Римму, Шуру, Таню и Наташу, буфетчицу Эсфирь Ивановну, сменных швейцаров-друзей Кемпендяева и Козлова, даже поваров иной раз видели, а вот директора - никогда.

Ну и ладно.

И знали посетители - тихо, хорошо, деловито и прохладно в заведении, а вот какая напасть мучает слаженный, дружный, сработавшийся с точностью часового механизма коллектив - никто этого не видел, никто об этом не знал, какое "знал", никто об этом и не догадывался даже.

А суть напасти была в том, что ресторанные возчики всегда попадались "Подделкову" как на подбор: отборные пьянчужки, матерщинники, ворюги, бабники - кто во что горазд, а в общем, отборные дряннейшие образцы человеческой породы.

Поведение последнего из них, некоего Ордасова, повторяло и дополняло поведение его десяти предшественников: лошадь его зазеленела и качалась от голоду и от побоев. На кухню забежит Ордасов, сразу нужно схватить ему первый попавшийся шампур с шашлыком, пива требует одну бутылку, вторую, третью, а если выйдет на двор по нужде или по делу судомойка или другая какая женщина, так обязательно начнет Ордасов хватать ее за, места и делать ясные предложения, в которых фигурирует чердак ресторанной конюшни и сено, которое там хранится, и мягкость этого сена. А если по каким-либо причинам соблазнительные дела ему не удаются, то Ордасов немедленно пускает в ход мат и обидные прозвища - в частности, он придумал унизительное в наших условиях слово "ложкомойка" по отношению к трудящейся женщине.

Хотя, может, это кой-кому и не понравится, но коллектив явно вздохнул с облегчением, узнав, что возчик Ордасов продал наконец кому-то на сторону куб сливочного масла, а деньги пропил, за что и был взят под стражу работниками ОБХСС, на допросе рыдал, во всем признавался и вскоре отправился куда положено.

И вот в ясное погожее утро, когда пробуждается природа, когда только защебечут птички, когда роса все еще увлажняет асфальт, когда в ресторане уже начинали суповую закладку, а соусник Витя уже застегивал желтые пуговицы своего белого халата, когда все только начинается, - все отметили внезапное появление во дворе неизвестного молодого человека неизвестной, высокой и печальной наружности. Одет он был странно, но не очень: техасские штаны московского производства, добрые туристские ботинки за шесть рублей и серая лавсановая рубаха, правый рукав которой был расстегнут.

Все удивились появлению печального незнакомца, а молодой человек, покопавшись в штанах, вынул кнут, подошел, постучал кнутовищем в окошко и сказал:

- Аггы? Угу!

Все замерли, видя необычайное поведение, слыша странные слова, а молодой человек покружил еще по двору, потом пинком доброго ботинка растворил тяжелую дверь конюшни, вывел лошадь Рогнеду, выкатил телегу на две оси - ив мгновение ока хомут уж на вые, телега за Рогнедой - в общем, ходовая часть ресторана на ходу.

- Это возчик новый! - крикнул соусник, и все сотрудники высыпали во двор.

И зеленела трава, зажелтели уж одуванчики, и даже Рогнедин навоз весьма видимо выпускал теплый пар, а новый возчик уже знакомился с новыми товарищами по работе.

— Я Аникусця, и я буду у вас восцык, на лосцадке буду во-о-сцы-цек, на лосцадке буду "тпр-р - но". Аггы?

— Угу, - отвечали растроганные.

А потом новый возчик сделал вот что.

Опустил ворот рубахи на правое плечо, так что расстегнутый рукав полностью закрыл его правый кулак, затопотал на месте и запел:

— Паровоз путь идет, не путяди куда дёт! - И крикнул: - Бабы! Мято, мято!

— Убогонький он, вот что, убогонький он у нас, - так поняли жалостливые официантки эту сцену.

— Ну что, Аникуша, работать пора, - раздался ласковый и вместе с тем строгий голос.

И все взвихрилось, и все засуетилось, и все побежали к котлам и автоклавам, к кастрюлям, шампурам и сковородкам, к картофелечисткам, теркам, сифонам, соусникам, мясорубкам, дуршлагам - потому что Свидерский Олег Александрович, сам товарищ директор, вышел на железобетонное заднее крыльцо ресторана.

И подошел, четко ступая, к Аникуше, и сказал ему следующие слова:

- Аникуша! Работай хорошо и не воруй, и ты будешь жить хорошо.

Так сказал Свидерский, и Аникуша опустил голову, загрустил, но через секунду обрадовался, накидал полную телегу пустых ящиков и торжественно выехал через зеленые ворота работать.

Вот когда ресторан достиг наконец настоящего расцвета, когда боевая обойма коллектива была укомплектована качественным новым патроном с хорошим капсюлем и достаточным количеством пороха, с боевой, хотя и маленькой, свинцовой головкой.

И даже шашлычки стали еще вкуснее, еще совершенней, и неуклонно ширился круг их любителей, и за короткое время в ресторане станции Подделково перебывало множество народу.

Были физики с атомной станции. Строгие, в очках, в нейлоновых рубашках с короткими галстучками и, по сути, очень простые ребята: анекдоты рассказывали, а один из них, наверное, молодой, да ранний, спел довольно сомнительную песню, хотя глаза его оказались чудесными и оказывали явное доверие нашим идеалам, просто молодой был паренек, не устоялся еще в идеологическом отношении... Ели и хвалили...

Были макробиологи, и от них почему-то нисколько не воняло животными, а ведь разнообразные черепашки имели с учеными непосредственные связи и были ими чрезвычайно любимы. Хорошие люди, но какие-то больно мягкие, ласковые, все точно как дама из ихней же компании, которая сказала такие слова:

- Это надо же. Нет, вы представьте себе. Товарищи! Витя, Алик - это же надо - в такой глуши, за восемьдесят километров от Москвы, и такая кухня, такой сервис! Вы знаете, что я русская, но я приехала в Москву из Баку и там ела шашлыки. Так вот: я вспоминаю свою солнечную родину и, кажется, готова заплакать и раскрыться, как лилия под дождем.

И друзья ее - Витя, Алик с лысой башкой, Эммочка и Эммануил - чокнулись со звоном казенной "Московской" и ели и хвалили.

Были и заезжие студенты из Москвы, представители нового поколения отцов и детей. Зашли, отведали, ахнули, ели и хвалили, а сами настроили электрогитары, а сами были уже без бород, но уже с длинными волосами и в расклешенных брюках и в японских свитерах. Ну а когда они слаженно заиграли "биг бит", все тогда узнали, что ни за что за это их осуждать не надо и что не только штанами и прическами определяются качества человека, как об этом писал когда-то поэт Евтушенко. И что джаз тоже очень хорошая вещь, ибо он не вредный, а и классическую музыку мы тоже знаем и уважаем, но в определенном применении к модерну, нет, нет, вы не подумайте, что категории наизнанку, нет, вовсе не так, ведь мы живем в эпоху новизны, в период физматов и ф. м. ш., во время физиков, которые все понимают и ироничные. Вот как примерно играли заезжие студенты, как потом выяснилось - студенты-геологи, и народу на их игру набежало видимо-невидимо, и все ели и хвалили.

И даже председатель ОСБ, больной Лысов, изобретатель вечного двигателя, отпущенный как-то теплым летним вечером врачом, ему сочувствующим, на свободную прогулку, забежал в ресторанчик и в углу, за столиком, где слева зеркало, а справа копия с картины Сурикова "Боярыня Морозова", беседовал с незнакомым физиком о прошлом и будущем своего изобретения. Был сам Лысов невысок, и с залысинами, и с усталым лицом глупого человека. Он в психбольницу не сразу попал, а через полушубок. Он полушубок украл на базаре. Он бы до самой смерти своей двигатель разрабатывал и вводил философское доказательство его существования, потому что жизнь вокруг он и раньше понимал как уже действующий вечный двигатель. И не знал только, двигатель какой у такого вечного двигателя. И он делал свою модель после работы, мастер, надо сказать, хороший был Лысов, но он потом спер полушубок на базаре и получил несколько месяцев, а там уж он стал кричать и нести всякую чушь; в частности, и про двигатель всем рассказал, администрации, и его тогда направили на принудительное лечение, простив ему полушубок, и тут Лысов сделал карьеру, венцом которой был почетный и приятный пост председателя Общественного Совета Больных.

Крепко поспорили сумасшедший и физик, и говорит физик больному Лысову:

- Слушай, старик, ты же умный человек, старик, ты же знаешь, что идея вечного двигателя бессмысленна и на ней ошибались лучшие умы, ты же где-то не можешь не понимать своей малости перед лицом мировой науки.

Заплакал председатель Лысов, обнялся с физиком и признался наконец во всем, в том, что двигатель он хоть и построит, это точно, но сам в его длительные и существование и работу не верит по одной простой причине, потому что детали и приводные ремни изотрутся и нужно будет ставить новые, и, следовательно, двигатель хотя и заработает, но уже не будет вечным. Говорили они, плакали от жестокости и суровости науки, но ели и хвалили.

А возчик Аникуша сидел во время этого расцвета на кухне и, раздвинув глубокомысленно рот, объяснял любопытным, как он любит сильно кошек, собак, рыбок, птичек, а также цветочки и траву. В свободное от работы время носился по предприятию, прыгал, скакал, блеял, причем забегал в самые заповедные уголки - кладовую, холодильник, да что холодильник: он в святая святых забегал, в директорский кабинет, и тоже там прыгал и скакал, даже если Свидерский был с посетителями - и странно: не очень-то сердился Олег Александрович на Богом обиженного своего сотрудника, хвалил его, ласкал. Вот ведь как один маленький человек может помочь понять обществу другого, большого. Все вдруг увидели, что очень добрый, немолодой и усталый человек директор ресторана Олег Александрович Свидерский, много повидавший в жизни, где-то в чем-то пострадавший от нее, вот почему ставший мудрым и нелюдимым и все-таки остающийся своим, родным и талантливым.

А усерден был Аникуша не в пример прежним возчикам: работал с утра до полуночи, даже на ночь иногда умещался у себя в конюшне, и не баловался, не пил, не крал, в карты не играл, не сыпал на раскаленную плиту перец, не жмался по углам, так что даже странно было видеть такое хорошее поведение у обыкновенного дурачка.

И еще. Замечали некоторые, что иногда исходит от Аникуши странное сияние. Не такое, как, скажем, от Христа или от угодников - постоянное и от головы. Нет - прерывистое, напротив. И не от головы вовсе, а от пупка. Р-раз - и мелькнет. Да-да. Прерывистое такое и откуда-то снизу, ну от пупка, что ли. Но на это явление внимания не обращали: мало ли что непонятного может происходить с блаженным человеком, да и мало ли что привидится, если простоять целый день у раскаленной плиты, да повертеть свиные шашлычки проклятые на шампурах, да посуды гору перемыть - тяжелая работа по обслуживанию, что ни говори, и мало ли что может почудиться усталому человеку.

Но как же изумились все, когда все кончилось и объяснилось очень даже просто.

Приехала милиция. Запечатала ресторан, и Свидерский, бедный-бледный-белый, окинул прощальным взглядом детище свое и шагнул в беспросветную темь "черного ворона", где уже дожидался его некто с пистолетом на боку. И повез "воронок" директора по засыпающим улочкам прямо в изолятор, где побрили его, облачили его и разоблачили его, гражданина Свидерского, 1915 года рождения, русского, не имеющего, нет, не участвовавшего, привлекавшегося, - разоблачили в ужасном и омерзительном преступлении, а именно: оказалось, что известные всей округе шашлычки и не свиные вовсе, а из обыкновенной собачатины. Жучки, тобики, пальмы, рексы, джеки, тайфуны, белки - всех взял Свидерский Олег Александрович, всех переработал в мясной концентрат.

Нет, ты это можешь представить себе, дорогой читатель! - маразм сей и мерзость сию, чтоб на таком большом году существования Советской власти этот сукин сын, этот седоватый подлец в компании с подобными себе гнусными, омерзительными личностями, окопавшимися в милом подмосковном ресторанчике, с тобиков шкурки снимал и мясо - е-мое - собачатину, пакость - в разделку пускал, негодяй!

И еще стыд один, что гурманы-то наши, любители вкусных ощущений, в заблуждение были введены. "Шашлычки, шашлычки", а коснись что, так они и кошек, наверное, за милую душу бы слопали, только подавай. Тоже ценители - свинью от пса отличать не могут.

Хотел было я в утешение обманутой публике поведать историю, которую мне одна бабушка на базаре в городе К. рассказала о себе, как она собачьим салом щенка Кутьки за зиму от харкотинки-чахотинки пять человек избавила и что вообще от туберкулеза собачьим салом лечат, но когда увидел на суде, какие у свидетелей-мордоворотов морды, то от такой идеи сразу и начисто отказался, опасаясь насмешек, а может быть, и побоев от таких сильных людей, которые взрасли на собачьих шашлычках и ничего не боятся.

И Аникуша тоже исчез. Сначала думали, что он правая рука был у главного шашлычника, а потом поняли - он Свидерского за руку поймал и глотку ему стальной милицейской лапой зажал. Конечно же, он оказался старшим лейтенантом милиции Взглядовым. Поймал, изобличил и сфотографировал даже отдельные темные дела на микропленку с микровспышкой. Вот откуда сияние-то шло таинственное, эй вы, охламоны-жулики, куриная слепота.

Был, конечно, громовой процесс в старом здании суда, на старой улице, со старым прокурором во главе. Сбежалось пол-Подделкова, и также иногородние приехали, любители шашлыков.

Каялся Свидерский и плакал сучьими слезами, но и тени сочувствия не появилось в глазах публики. Кто-то требовал для него высшей меры наказания - расстрела, и хотя ясно было с самого начала, что под вышку человек за собачек никогда не пойдет, всем очень нравилась эта идея.

И даже адвокат и тот зачем-то все время заостренной спичкой в зубах ковырял. И что хотел он этим сказать - неизвестно, но можно догадаться, если хорошенько подумать: защищаю я тебя, Свидерский, усердно, но потому лишь, что это моя работа, такова моя грустная должность на нашей земле - защищать такого подонка от заслуженной кары.

И получил Свидерский и не много и не мало: как раз столько, сколько полагается по нашим законам, и сгинул злостный изобретатель под всеобщий шум, и великие семена смуты и скепсиса посеял он в беззаботных сердцах безобидных гастрономов.

А ресторан, между делом, давно распечатали и обновили крепкими работниками. Появился официант Боря, сорок пятого года рождения, белобилетник, любивший рассказывать посетителям, как он три года подряд поступал в Московский геологоразведочный институт им. С.Орджоникидзе, новый экспедитор, новый кассир, новый возчик, ну и без нового директора, конечно, не обошлись, по фамилии - Зворыкин. Не в пример прежнему был весел, шумлив, любил, распустив вислое брюхо, присаживаться к посетителям, почтенным гостям и потчевать их историями из собственной зворыкинской жизни.

Но вот шашлычки при нем ну совершенно в упадок пришли. Стали они слишком серые, слишком бурые, слишком тусклые и гораздо меньше стали, как будто съежились от позора за внешний вид. И не хотелось их даже и в рот-то брать, а спрашивается, куда деваться? - приучил Свидерский так народ, что он без шашлыка и дня прожить не мог.

А нового директора вскоре тоже замели, что звучит очень странно, особенно если учесть, что бомба два раза в одно и то же место никогда не падает. Случайно выяснилось, что с каждой порции он имел 4 грамма мяса себе в карман и из этих граммов составил себе состояние в много тысяч. Правда, при обыске их нашли всего две, но не исключена возможность, что он остальные тысячи тоже где-нибудь пристроил: может, просто взял да и закопал в саду под яблонькой, а вернется поздоровевший от физической работы, крепкий и скажет, что я, дескать, пойду червячков для рыбалки накопаю, и выкопает, и заживет в уединении, спасая душу размышлениями о несовершенствах человеческого характера - жадности и глупости. Тоже гусь хороший!

И вот наступило новое лето. 1967 года. Зелень. Сирень городок затопила. Цветение сирени, море - крыши только и торчат, а люди, подобно неведомым морским личностям, шныряют в тинной прохладе улиц.

Окна распахнуты настежь в ресторанчике "Подделково" при станции Подделково Московской железной дороги, распахнуты и затянуты марлей от мух.

Вентиляторы жужжат, сидят люди, вентиляторы жужжат, и под это жужжание люди уже который месяц разбираются, который из двух директоров хуже был. За Свидерского обычно заступался сцепщик Михеев, который стал частым посетителем ресторанчика после того, как получил в соцстрахе хорошие деньги за сломанную на работе ногу. Вот и сейчас его голос вырвался из вентиляционного шума и перекрыл ресторанный гуд:

— Я считаю, что Свидерский хоть и сучара был, язва, прости господи, собаковод, но кормил он прилично - и

много было, и вкусное, а тебе не все равно, кто пес, а кто свинья?

— Зворыкин тоже гад, вор, прямо сказать надо, так ведь он давал настоящее мясо, хоть и мало.

— А, много ты знаешь...

— Да уж...

И неизвестно, чем бы в конце концов кончился этот нелепый спор, но тут как раз вентиляторы жужжание свое прекратили, потому просто, что их выключили для небольшой экономии электроэнергии ввиду понизившейся температуры в зале, и из динамика грянули звуки новой, только входившей в моду песни, которую исполняли под аккомпанемент различных электровеселых инструментов молодые люди-67, в расклешенных брюках и в пиджаках без воротников, звуки песни, которая, по образному выражению радиодиктора, стала гвоздем сезона, символом-1 нашего яркого лета, лета молодых, лета-67:

Возвращайся. Я без тебя столько дней! Возвращайся. Трудно мне без любви твоей.

И т.д. Про сирокко. В общем, знаете вы эту песню, конечно. И, окажись вы - чудом - в тот момент в ресторанчике станции Подделково, вы немедленно бы стали подпевать невидимым радиопевцам, как это сделали все спорщики, немедленно позабыв о преступных директорах, двух негодяях-67, а может, к ним только и обращаясь. Все пели серьезно, вытянув шеи и втянув животы, самозабвенно пели, не жуя и не занимаясь, кроме пения, никакими другими делами, и на этом мы грустно прощаемся с развеселым рестораном и удаляемся от него, чтоб рассмотреть удивительные дела, которые творятся в других уголках нашей Родины, а то вот, например, в Якутии, на севере, тоже удивительная история приключилась: упал человек, кочегар с пивзавода, в пивной чан да и пролежал там без малого месяц, пока его не заметили, а как узнало об этом население, так целый месяц не только пиво, но и водку не пило, опасаясь встретить там умершего в растворенном виде и тем самым оказаться причастным к людоедству. Ну разве не удивительно!

Надо бы написать и об этом, да, боюсь, трудно будет напечататься.

Пять песен о водке

Излишне предупреждать вас, уважаемый читатель, что песни, которые вы прочтете вслед за моим и еще одним предисловием, принадлежат перу замечательного, покойного Николая Николаевича Фетисова и составляют ничтожно малую часть его громадного литературного наследства. Это вы и сами поймете по блестящему стилю, форсированию действия песен и по исключительной актуальности затронутой покойником темы. Николай Николаевич как бы говорит нам: "Да! Действительно еще есть у нас люди, которые злоупотребляют оказанным им доверием. Есть, но скоро их уже не будет".

Евг. Попов

ДОРОГИЕ МОИ! ХОРОШИЕ! ПРЕДУПРЕЖДАЮ ВАС, ЧТО ИЗЛОЖЕННЫЕ МНОЙ ПЯТЬ ПЕСЕН О ВОДКЕ НАПРАВЛЕНЫ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ПРОТИВ АЛКОГОЛИЗМА, ДЛЯ БОРЬБЫ С НИМ. А ЕСЛИ КТО УСМОТРИТ В ПЕСНЯХ ЕЩЕ ЧТО-ТО, ТО ЭТО ЕГО ЧАСТНОЕ ДЕЛО. И ЛИШЬ В ТОМ СЛУЧАЕ ЧАСТНОЕ, ЕСЛИ ОН НЕ ПРЕДАСТ СВОИ "УСМОТРЫ" ОГЛАСКЕ. ТАК КАК Я ТЕРПЛЮ, ТЕРПЛЮ, А КОГДА-НИБУДЬ И ПОДАМ НА КОГО-НИБУДЬ В СУД ЗА КЛЕВЕТУ. И ЭТОТ ЧЕЛОВЕК БУДЕТ КАК МИЛЕНЬКИЙ ОТВЕЧАТЬ ПЕРЕД НАРОДНЫМИ ЗАСЕДАТЕЛЯМИ И МНОЙ. ПОРА НАКОНЕЦ ПОЛОЖИТЬ КОНЕЦ ПОДОБНОМУ СИМВОЛИЗМУ И ВЫИСКИВАНИЮ ИЗЮМИНОК МЕЖДУ СТРОК МОИХ РАССКАЗОВ. КРОМЕ ТОГО, ПОРА ПЕЧАТАТЬ МЕНЯ БОЛЬШИМИ ТИРАЖАМИ И ПЛАТИТЬ МНЕ ЗА РАБОТУ ХОРОШИЕ ДЕНЬГИ. ИЗЮМИНКИ ПОХОЖИ НА КЛОПОВ.

Ник. Фетисов

СТУЛ СТУЛ ТАБУРЕТОВИЧ

Один человек, ужасно любящий водку, однажды выпивал следующим образом: он купил очень большую бутылку водки, взял стакан и стал пить из бутылки и стакана.

После приема некоторой ее порции этот самый человек почувствовал, что жить ему стало значительно веселее.

И он пересел с маленькой табуреточки, на которую любят ставить ноги старухи. Он сел на стул, который нынче имеется в каждом доме и даже в каждой избе. Нынче везде есть стулья и табуреты.

Он сел, и настроение человека все улучшалось. И низок ему стал стул! Мало ему стало стула! Он поставил на стул табуреточку и, взгромоздившись, продолжил питье из бутылки и стакана.

Но ведь всем же известно, что смысл жизни в том, чтобы никогда не останавливаться на достигнутом. Ведь всем же известно, что если бы человек останавливался на достигнутом, то он бы вернулся в первобытное состояние и плясал голый вокруг костра.

А так на сегодняшний день мы почти совсем не имеем пляшущих вокруг костра. И наоборот: турбины дают электрический ток, и вся страна освещена его волшебным сиянием.

Поэтому мужик пошел на кухню и принес красный стул о трех ножках, сделанный в городе Риге Латвийская ССР.

На обычный стул он поставил красный стул, на красный стул - маленькую табуреточку и сверху сел сам, твердо помня, что есть у него еще одна очень большая бутылка водки.

Воодушевленный, он взирал со своего насеста на имеющуюся вокруг обстановку, заработанную собственными руками. Торшер он заработал собственными руками. Пианино дочурке, уехавшей в пионерлагерь, он заработал собственными руками. Немецкую тахту он заработал собственными руками. А также, не боясь последствий, отправил жену отдыхать в Сочи.

- Надо бы мне еще ковер купить, палас. Вот жинка вернется, мы с ней пойдем к Иван Иванычу в магазин и там его купим, - сказал мужик.

Увы! Увы! Как часто наши желания не совпадают с быстрым ходом реально текущей жизни! Не успел пьяница произнести эти дельные слова, как все его сооружение зашаталось, и наш Стул Стул Табуретович со страшной силой рухнул на пол и вонзился в последний рогами, согласно закону всемирного падения вниз в пьяном виде.

От падения у Стул Стул Табуретовича очень разболелась голова. Он принял пирамидону. Пирамидон не помог. Он пошел к врачу, и врач сказал ему, что у него в результате травмы сдвинулся мозг.

Отчего мужик и скончался, оставив жену и дочь рыдать над его глупым телом. Перед смертью он опустился и пропил всю обстановку, кроме пианино.

Всем ясно, что и доча и жена Стул Стул Табуретовича не пропадут у нас в Советском Союзе, несмотря на отсутствие обстановки... Доча закончит школу и, может быть, даже станет профессиональной пианисткой. А если и не станет - не велика беда. Жена найдет себе другого, потому что красивая.

Но ведь это же безобразие! Вы представляете, как им обидно было видеть своего дорогого пьянчугу не за обеденным столом, а в гробу.

Вы представляете, что будет, если все пьяницы станут падать со стульев и умирать? Ведь для неокрепших детских душ их детей это может оказаться таким сильным потрясением, что они свободно могут запить сами, и пьянство, таким образом, получит цепную реакцию.

ДИКАЛОН

Любо-дорого было смотреть на четкую и слаженную работу токарного цеха завода резинотехнических изделий. Лица рабочих суровы и напряженны. Колечками вьется стальная стружка. Весело бежит белая эмульсия. А лишь перерыв, то сразу - шутки, смех. Стучит домино, и каждый рассказывает, что он видел в жизни.

Больше всех в жизни повидали токари Петров и Попов. Их все всегда с удовольствием слушали и окружали всеобщим почетом и уважением.

Потому что они не только много повидали в жизни, но также и перевыполняли норму на большое количество процентов.

А ведь люди они были совершенно разные. Попов - веселый толстяк, пил исключительно пиво, и только по праздникам.

Петров же - наоборот. Тощий, длинный. Не имел правой почки, которую вырезали. Нервный. Пил не только по праздникам, но и по воскресеньям. И по субботам он тоже пил. А также неоднократно хвалился в пьяном виде, что любит пить не водку, а обычный "тройной" одеколон.

— И что ты находишь в этом одеколоне, дурак? - говорили ему коллеги

— Я нахожу в нем все, - важно отвечал Петров и пил вместо водки одеколон. Однако работал он прекрасно, повторяю это.

И тут так случилось, что в цехе сильно развернулось соревнование за лучший труд.

Все работали не покладая рук. Были сделаны важные почины. Развернулась борьба за экономию материалов. Впереди, конечно, шли Попов и Петров.

Работая, они подзадоривали друг друга, и работа двигалась полным ходом.

Настало время подведения итогов. И тут случилась удивительная вещь. И у Петрова и у Попова показатели оказались совершенно одинаковыми. По всем статьям. И по выработке, и по экономии. Стали судить и рядить, кому из них должно быть присуждено первое место, но не пришли ни к какому выводу.

- Может быть, можно дать кому-нибудь из них второе место? - предлагали люди, желающие все утрясти.

А другие люди, желающие все утрясти, возражали:

- Как же так? Почему один из них должен страдать, а другой за его счет получит первое место?

Интересно было бы вам посмотреть на виновников спора. Если бы это было где-нибудь в другом, менее спаянном коллективе, то они, может быть, и дулись бы друг на друга, а возможно, даже и подрались. А тут - нет. Спокойно и размеренно точили они детали и лишь изредка поддевали друг друга необидными остротами.

Так, например, однажды Попов заявил:

- Это товарищ Петров потому так прет, что у него внутре карбюратор. Он на одеколоне работает.

Тут-то всех и осенило. Сразу же один товарищ другому говорит:

— Я чувствую - мы не можем присудить первое место товарищу Петрову, потому что как же мы можем присудить первое место товарищу, который жрет одеколон.

— И вдобавок этим кичится, - поддержал его товарищ, к которому обратились.

Вот какие разговоры пошли по цеху. И, услышав их, Петров изменился в лице.

- Нет. Дикалон ни при чем, - говорил он в курилке. - Я не понимаю, при чем тут дикалон. Я работал честно, а что я пью дикалон, это - мое дело. Ты вот квас пьешь, я ж к тебе не лезу. А я пью дикалон, и ты от меня

отвали.

Но подобная нахальная пропаганда мерзкого напитка только усугубила его вину. И товарищи, сурово посовещавшись, поставили вопрос круто: они не только лишили Петрова первого места, но также изобразили его в стенгазете в гнусном виде, как он прыщет себе в рот из пульверизатора. Прыщет одеколон.

А Попову заказали его собственную фотографию размером восемнадцать на двадцать четыре и повесили фотографию на видном месте с надписью, поясняющей заслуги Попова.

Многие в тот день смотрели на Петрова. А у того личико стало совсем тощее, головой он вертел как волк и тихо говорил:

- Не понимаю я это. Это - непорядок. Зачем я честно работал? Чтобы меня нарисовали, как курву? Я не хочу так. Я так работать не договаривался. Так нечестно. А я все равно буду там висеть.

Вот тут-то бы и обратить внимание товарищам на эти его довольно странные слова. Все-таки действительно они поступили несколько бестактно. Надо, надо было наказать Петрова и разъяснить ему вред употребления в пищу одеколона. Надо было, но не так же круто. Надо было как-нибудь помягче.

Многие так подумали, когда утром следующего дня заявились в цех и обнаружили следующую дикую картину, висевшую до прихода милиции и "скорой помощи".

Висел. Он висел. Петров повесился на собственном ремне. Повесился на том самом видном месте, где была фотография его конкурента. И, повесившись, заслонил собой фотографию своего конкурента.

Когда к нему подошли, то врачей и милиционеров сильно удивило, что от висельника попахивает одеколоном. Но им все объяснили, и врачи успокоили взволнованный коллектив тем, что Петров, будучи законченным алкоголиком, покончил с собой в состоянии алкогольной депрессии. И коллектив, таким образом, не несет за его патологические поступки никакой ответственности.

СВОБОДА

Один юноша, желая видеть свою любимую девушку, поджидал ее, как было договорено, у здания Театра музыкальной комедии, где девушка работала реквизитором, а в этот день была выходная.

Девушка опаздывала, и юноша задумался. Он думал и не мог понять: почему девушка не хочет по-настоящему любить его, несмотря на то что они уже несколько раз пили вместе водку и три раза лежали в постели голые.

Зрители клянчили друг у друга лишние билетики. Подкатила на такси веселая компания. Вышли. Кудрявый и лысый дяденька сказал своим спутницам:

— Знаете что, девочки?

— Что? - спросили девочки, младшей из которой было сто лет.

— Ну ее, эту самую комедию муз, - сострил дяденька. - Двинем-ка мы лучше в шашлычную. Я вас там по

знакомлю с одним грузином. Мой лучший друг!

— Хочем знакомиться с грузином, - решительно заявили девочки и стали охорашиваться.

Кудрявый и лысый мгновенно реализовал билеты, и компания исчезла.

— Так твою мать, - пробормотал юноша.

— При чем тут мои родственники? - перебил ход его мыслей голос возмущенного человека.

И сам человек появился перед ним. Стоял покачиваясь. Юноша отвернулся.

- Ты харю не вороти, - с укором сказал покачивающийся, который был одет в потертые одежды. - Ты - тунеядец, а я - рабочий человек. Я - столяр, а меня замдира щас взял за шкирку и говорит: "Иди отседа, хамло.

Завтра напишешь объясниловку, почему ты напился на работе".

Юноша посмотрел на часы.

- Не придет, сволочь, - пробормотал он. - Как обещал, так и сделаю ей, падле.

А обещал он ей вот что. Он позвонил ей на работу и сказал:

— Я к тебе завтра приду.

— Не приходи, - сказала реквизиторша, которая жила на улице Засухина в бараке.

— Я к тебе завтра приду, и если тебя не будет дома, то перебью тебе все стекла и скажу соседям, кто ты такая.

— А кто я такая? - оживилась реквизиторша.

- Сама знаешь, - угрюмо отвечал влюбленный.

После чего ему и была назначена встреча на семь часов тридцать минут. Перед началом спектакля.

- Мне нужно кой о чем посоветоваться с подругами, - объяснила реквизиторша. И обманула. Сволочь

— Все. Все стекла переколочу, - ярился обманутый.

— Это вы можете, - сказал пьяница. - Это вы можете. Ломать, драть. Меня кто прошлую неделю ограбил?

Читушку отобрали около магазина. Всё вы. Дали вам свободу, подлецам, молодежи, так вы и куражитесь. А мне кто даст свободу? Меня замдира взашей выкинул, а жена меня будет сегодня не иначе как бить. Она - хитрая.

Я настелехаюсь, а она меня - скалкой. Я утром думаю, что сам где упал, и ее не бью за это. Она меня обманывает.

— Ты Дуньку-реквизиторшу знаешь? - поинтересовался юноша.

— Знаю, почему не знать. Она моя коллега. А у меня деньги-то есть. Ты не думай, что я - бич. Я - рабочий

человек. У меня есть деньги.

И пьяница вынул из мятого кармана эти нелепые бумажки.

— Ты пойди сходи, позови ее, - сердясь сам на себя, попросил юноша.

— А я один не пойду, - закуражился столяр. – Если за компанию, то я пойду. Пошли вместе. Пива выпьем.

Мы в служебном буфете выпьем пива.

Тоскливо стало юноше. А также любопытно - каков он из себя, служебный буфет. И есть ли там живые артисты. Юноша сильно уважал живых артистов. Он и с Дунькой познакомился по той же линии. Ему ребята говорили:

— У тебя баба есть?

— Есть, - отвечал юноша. - В театре работает.

— Сука, наверное, - говорили ребята, имеющие о многих вещах превратные мнения.

И юноша хохотал.

Зашли по служебному входу. За столом сидел пожилой человек, похожий на петуха.

— Ты куда прешь? - сказал он столяру, который выделывал ногами вензеля.

— А вот юноша ищет свою сестру, - сказал столяр, подмигивая юноше.

Тому стало жарко, но их пропустили.

— Ты мне Дуньку найди, и я пойду, - бормотал оробевший юноша.

— Щичас, щичас, - сказал его провожатый, который уже очень плохо стал говорить по-русски. - Щичас. Пивка выпьем.

Так попали в буфет. Буфет оказался как буфет, за исключением публики. Публика была - дай боже! Ковбой сидел, играя различными револьверами. Красавица обмахивалась здоровенным веером. Зажглась красная лампочка над входом, и ковбой проворно ускочил. Откуда-то издалека раздался его измененный голос:

- Я убью тебя, ничтожество! Ты отравил мне жизнь.

О Мэри, Мэри! Моя прекрасная Мэри.

Юноша беседовал со столяром о своей любви.

- Побью, побью гадюке стекла, - говорил он.

И при этом угощал работника театра.

А тот уже совершенно осовел. Он совел, совел, а потом вытянулся и запел:

О, дайте! Дайте мне свободу!

После чего рухнул на пол и встать больше не мог. Буфетчица и публика с интересом ждали, как отнесется юноша к падению своего собутыльника, потому что юноша весь был сам собой чистенький, приглаженный, в свитерочке.

Но он просто-напросто взял вместо пива бутылку вина и просто-напросто стал пить в одиночестве.

- Смотри-ка, вон столяру нашему свободы захотелось, - громко сказал один румяный актер одному бледному актеру.

А тот был не в духе и ответил злобно:

— А человеку и не нужна свобода. Это он так, для видимости, что ему свобода нужна. Ему иллюзия нужна, а не свобода. Дай нашему столяру иллюзию, и он будет рад и доволен. А дайте ему свободу - он разрушит все, и в первую очередь самого себя.

— Это что же, Василий, тебя такой философии в театральном училище научили? - захохотал румяный актер.

— Мое здоровье, - громко сказал юноша, поднимая стакан.

А в это время его разлюбезная Дунька сидела неподалеку на ящике для костюмов и болтала ногами. Подруги уже передали ей, что видели в буфете ее пьяного сердитого хахаля. Дуньке было страшно и сладко. А еще ей хотелось коньяку и конфет "Птичье молоко".

НЫРЯЛЬЩИКУ СНАЧАЛА ВЕЗЕТ, А ПОТОМ ОН ПРОПАДАЕТ

Один пьянчуга справлял в маленькой компании Международный день защиты детей. Пьянице ведь что ни день - все праздник.

А компания действительно была маленькая, но интеллигентная. Доктор, приезжий артист и какие-то две неизвестные девушки. Алкоголик был без пары, отчего и грустил немножко.

И разговор тоже велся очень хороший, актуальный. Доктор и артист высказывались по вопросу о вмешательстве прогресса в живые силы природы.

— Ты извини, но тут я никак не могу с тобой согласиться, - говорил доктор, пуская дым колечками.

— Нет. Нет и нет, - твердил артист. - Ты меня прости, но - нет. Все же это - хорошо. Ты представляешь -

было пустое место, скалы, а сейчас - ГЭС.

Выпили водки. Алкоголик молча.

— Эх, артист ты мой, артист, - сказал порядком опьяневший доктор. - Ты человек приезжий. Тебе легко рассуждать. А у меня тут дедушка жил, бабушка жила, прадедушка жил, прабабушка жила. Оно, конечно, - я против ГЭС не спорю. Ни-ни. - Сделал жест рукой. – Но ведь ты понимаешь. ГЭС. ГЭС можно строить, а можно и не строить. Можно придумать какое-нибудь там... атомное, что ли, топливо. А как ты построишь ту красоту, которая исчезла? Лес? Скалы?

— Послушай, лес же весь вывезли, вырубили.

— Весь? А ты был на море? Видел, как там у берегов?

Это ж чистый сюр. Деревья. Верхушки торчат, а ныряешь к корню. Жутко нырять к корню, а? Впрочем, вру. Я не нырял.

— Нет. Там можно нырять, - заступилась девушка. -

Там тепло, а вот в самом Енисее - нельзя. Четыре градуса вода круглый год.

— Почему так? - изумился артист.

— А потому что донная вода идет через бьеф плотины и до города не успевает прогреться, - объяснила ученая девушка.

Алкоголик молчал. Зато вступила другая девушка.

- А я дак лично и в море не стану нырять. Там, во-первых, может быть зараза. Скот чумной раньше закапывали, вот тебе и зараза. А во-вторых, я раньше в районе жила, у меня там папочка похоронен, и он сейчас под водой. Как же я стану нырять над папочкой?

Девица прослезилась и выпила единым махом. Доктор тоже растрогался и, желая утешить, сказал следующее:

- А вот тут вы ошибаетесь. Заразы не должно быть.

Там были сделаны бетонные козырьки. Заразы не должно быть.

- Над всем чумным скотом козырьки? – усомнилась девица.

Доктор обозлился.

- Пойми ты, дура, что не в скоте дело, не в скоте. И не в кладбищах даже. А - в красоте! Красота исчезает под

напором прогресса... хотя, впрочем, кладбище... да... тоже аргумент, - забормотал он.

От таких резких слов девица струсила. И артист уже не спорил. Его подруга сидела в свободной позе, и он заметил у ней на ноге синюю жилку в форме буквы "М".

— Метро. Мужчина, - сказал артист.

— Что, что? - переспросили его.

А алкоголик все молчал, и молчал, и молчал. И он домолчался.

Когда все стали спрашивать "что, что", алкоголик поднял буйну голову и сказал совершенно не к месту:

- Это что за обывательские разговоры, товарищи? Почему нельзя нырять? Очень даже можно нырять.

После чего разбежался во всю длину однокомнатной квартиры второго этажа и нырнул в окно, пробив двойные рамы.

Остальные пьяницы с ужасом бросились и увидели, что алкоголик лежит в газоне, на свежевспаханной земле.

- Надо скорей бежать вниз, посмотреть, что с ним! - крикнули пьяницы и бросились вниз смотреть, что стало с

ныряльщиком.

Но внизу они не обнаружили ныряльщика, равно как и следов какой бы то ни было катастрофы. Случайные прохожие не могли им дать никакого объяснения. Они просто-напросто шарахались в сторону от взволнованных пьяниц. За поисками незаметно настала ночь, пропавший пропал без вести, и они возвратились в дом, где незаметно заснули.

А ныряльщику сначала очень повезло. Он упал в пахоту и, очнувшись, очень обрадовался тому, что жив. Он со страхом ощупал свои конечности и увидел, что они у него есть. А страх не проходил. Тогда пьяница вскочил и полетел в ближайший травматологический пункт, где стал просить лекарств. Его всесторонне осмотрели и велели не нести ахинею про падения со второго этажа.

Но пьяница клялся и божился со слезами на глазах и с жаром в душе.

Да! В затруднительное положение попали бы медработники, если бы кто-то из них не догадался взять у пьяницы алкогольную пробу.

Ныряльщик дыхнул в трубку и мгновенно пропал. Его попридержали, и через некоторое время он был доставлен в медвытрезвитель № 1, где его раздели и поставили под холодный душ.

Ночь он провел скверно. Приводили пьяных. Двое подрались, и их сильно увещевал милиционер. Одного тошнило.

А утром пьяницу оштрафовали на тридцать рублей, а также сообщили по месту его работы. Пьянице пришлось держать ответ перед своими товарищами. Он стоял перед ними и мучился.

РОМАША И ДЖУЛЬЕТТА

Один совершенно спившийся алкаш по имени Ромаша, которого вдобавок еще и очень сильно любили девушки, пришел с одной из них к себе домой, где стали пить водку из бутылки и стакана.

Да! И девушка пила, совершенно забыв про свою девичью честь. Пила, как будто бы и не знала, как вредна водка для ее неокрепшего юного организма. Пила, будто бы никогда не читала газет, и не слушала радио, и не видела телевидения!

Бедная девушка! Пожалуй, она поступала так нехорошо от любви. Ведь она так сильно любила алкоголика Ромашу.

А его и было за что любить. Он был очень умный, пока окончательно не спился. Он знал наизусть, кто когда родился и умер из великих людей, и любил поговорить о том, как их мучили. Она его любила.

А Ромаша, между прочим, тоже ее очень сильно любил. Он начал ее любить еще тогда, когда пил только по вечерам и совсем немножко. А она тогда была красивая и только смеялась над ним, когда он ей что-нибудь предлагал.

А это приводило его в такое отчаяние! Она смеялась, а он от этого помирал. Он однажды разбил кулаком окошко, а также приучился пить.

Изначально слабый был человек, как видите, но от пьянства заимел какой-то суррогат твердости. Дерзил, острил. Девки-дуры вешались ему на шею, а он их всех ублажал. Он нахальный и странный стал.

И вот же ведь как дико устроена девушка! Лишь она увидела, что ее бывший дружочек жрет водку, как конь, что он не пропустит ни одну юбочку, так она сразу же - и срочно, и мгновенно - полюбила его сама.

И она стала приходить к нему на квартиру. А он сначала ничего не мог понять. Он думал, что девушка над ним издевается. А когда понял, то задохнулся от радости и, задыхаясь, стал любить девушку, когда только было у них свободное время.

А времени свободного у них было много, потому что Ромаша докатился до того, что рисовал на кладбище желающим таблички про покойников. А девушка она и есть девушка. Она всегда свободное время найдет. И вообще - у девушек всегда все есть. У них всегда деньги есть непонятно откуда, и они всегда могут дать мальчику на бутылку.

Слюбились, значит. Вот тут-то и остановить им, глупым, мгновение. Ведь оно было у них очень прекрасно.

Но пьяница никак не мог забыть, как она раньше его водила за нос. То есть сверху-то он давно забыл, а вот там, внутри... Там, внутри, знаете, как темно?

И девушка тоже - ей было стыдно перед людьми и собой, что она как ни крепилась, а все же полюбила такого

ничтожного, который не имеет будущего, денег, власти, сильных друзей и автомобиля.

По этому случаю - водка у них лилась рекой, а табличек Ромаша писал все меньше и меньше. Зато он сочинил стихи и прочитал их девушке.

Сказала мне одна алкоголичка,

Что она - католичка.

Теперь я знаю: средь алкоголичек

Есть небольшой процент католичек.

Так прочитал он. А девушка вяло посмотрела на него, сходила в ванную и, возвратившись, принялась за водку.

- Налей и мне, - попросил Ромаша.

Девушка снова вздохнула, снова посмотрела, но налила.

И пришла к нему, лежащему в нестираной постели.

— Милый, - сказал она. - Милый. Ты - мой.

— Я обожаю тебя, - сказал он. - Я обожаю, я обожаю тебя. Ты меня погубила, но я обожаю тебя. Я тебя обожаю.

— А я тоже пропала, - ответила Джульетта. - Я хотела за кандидата каких-нибудь наук, но я пропала. Я не

могу выйти за кандидата каких-нибудь наук. Ты – мой маленький, радость ты моя.

И они выпили водки, и они были близки, а когда все кончилось, алкоголик лег на спину. Он глядел в потолок и думал об истории человечества и знал, что рядом лежит она: рост один шестьдесят восемь, гулко бьется сердце, перегоняя семь литров крови, голубая жилка на запястье.

- Милый, - шептала девушка, задремав. - Милый.

Ты - мой маленький, сильный и храбрый. Давай выпьем еще водки, хочешь?

И тут алкоголик наконец решился. Лицо его озарилось тихим сиянием. Он взял девушку на руки. Пухлые губы ее были влажны, и волосы заливали лицо.

И он взял девушку на руки, и он вышел на балкон шестого этажа, глядя на раскинувшийся внизу город.

И он внимательно посмотрел на раскинувшийся внизу город. Девушка слабо обнимала его. Он перегнулся через перила и выпустил девушку из рук. Она не вскрикнула. Послышался глухой удар. На асфальте расплывалось темное пятно. Алкоголик стоял на балконе.

И на всю эту безобразную картину падения нравов, оцепенев, смотрели доминошники, забивавшие козла под тенистым тополем. Они работали на комбайновом заводе и, оцепенев, не знали, как истолковать случившееся. Алкоголик стоял на балконе.

- Эй, а ты че же! - крикнул один доминошник.

Алкоголик не слушал его.

- Подожди. Не спеши. Я - сейчас, - бормотал он, после чего и сам выбросился с балкона. В полете он познал

всю мудрость мира. Но, к сожалению, люди, познавшие всю мудрость мира, уже никому не могут о ней рассказать.

На них не было никакой одежды. Доминошники закрыли тела принесенными из дому простынями и стали дожидаться представителей власти и медицины, разгоняя жадную до зрелищ толпу грубой бранью.

ДОРОГИЕ МОИ! ХОРОШИЕ! ЗЕМЛЯЧКИ! НА ПРИМЕРЕ ИЗЛОЖЕННЫХ ПЯТИ ПЕСЕН О ВОДКЕ ВЫ ЯСНО ВИДИТЕ, ЧТО ЛЮДЯМ, КОТОРЫЕ ТОНУТ В МОРЕ ВОДКИ, ПРИХОДИТСЯ ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ ТУГО.

Но ХУДО ДОЛЖНО БЫТЬ ТАКЖЕ И ТЕМ, КОТОРЫЕ ПЛЫВУТ ПО ЭТОМУ СПИРТОВОМУ ПРОСТРАНСТВУ В БЕЛОСНЕЖНОМ ЛАЙНЕРЕ. СТОИТ СЕБЕ, ОПЕРШИСЬ НА КОРМУ, СУКИН СЫН, ОДЕТЫЙ В АККУРАТНЫЙ ФРАЧИШКО, И СЛУШАЕТ, КАК КОРАБЕЛЬНАЯ МУЗЫКА ИГРАЕТ "ПРО-ЩАНИЕ СЛАВЯНКИ", А В РЕСТОРАНЕ ПОДАЮТ КРАСНУЮ ИКРУ.

Стыдно ЕМУ должно БЫТЬ, ТАКОМУ ЧЕЛОВЕКУ! ЕМУ ДОЛЖНО

БЫТЬ ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ СТЫДНО, ЧТО ОН НЕ БОРЕТСЯ С МОРЕМ ВОДКИ, ЧТОБ ОНО ВЫСОХЛО РАЗ И НАВСЕГДА. ЕМУ ДОЛЖНО БЫТЬ ОЧЕНЬ СТЫДНО!

НО ЕМУ, НАПРОТИВ, НИЧУТЬ НЕ СТЫДНО. МАЛО ТОГО, ОН НАВЕРНЯКА БУДЕТ ИМЕТЬ ПРЕТЕНЗИИ КО МНЕ ЗА ТО, ЧТО Я СОЧИНИЛ ИЗЛО-" ЖЕННЫЕ ПЯТЬ ПЕСЕН О ВОДКЕ.

А КАК МНЕ НЕ СОЧИНЯТЬ ПЯТЬ ПЕСЕН О ВОДКЕ, КОГДА Я СЛЫШУ

ВОПЛИ РАСПАДАЮЩИХСЯ СЕМЕЙ И ВИЖУ ДЕТИШЕК С ПЕРЕКОШЕННЫ

МИ ОТ ВОЛНЕНИЯ ЛИЦАМИ.

И ВЕЗДЕ - АД. И ВЕЗДЕ ЭТА ВОДКА, ВОДКА, ВОДКА!

ТУМАН! БОЛЕЗНЬ! МРАК! ЧУВСТВУЮ - СКОРО БУДЕТ ОСЕНЬ. УТРОМ ВЫСУНУСЬ ИЗ ОКНА И УВИЖУ, ЧТО АЛКОГОЛИК ИДЕТ ПО СЕРЕБРЯНОМУ ОТ ИНЕЯ РЕЛЬСУ НЕИЗВЕСТНО КУДА.

Горбун Никишка

А расскажу я вам лучше короткую историю любви горбуна Никишки, который служил продавцом в кондитерском магазине "Лакомка" и некоторое время жил в нашем дворе на улице Засухина близ Покровской церкви. Во флигеле, увитом плющом, с тенистой черемухой перед маленьким окошком.

Как продавец Никишка был уникальным явлением не только в нашем городе, но, пожалуй, и далеко за его пределами. Вежливость Никишки не имела границ.

Подходит, например, к его прилавку полоумная старуха Марья Египетовна, а он ей и говорит, лишь слегка возвышаясь над витриной в своем белом халате и туго накрахмаленной продавцовской шапке синеватой белизны, он ей и поет, сверкая жемчужной улыбкой чистых мелких зубов большого рта:

- Добрый день, уважаемая, рады снова видеть вас в нашем магазине...

Старуха, выпучив слезящиеся глаза, долго смотрит на него, не зная, как оценить создавшуюся ситуацию. А он тогда сам приходит к ней на выручку.

— Могу предложить вам что-либо подходящее из нашего широкого ассортимента. Вот конфеты производства

кондитерско-макаронной фабрики, "Клубника со сливками", абсолютно свеженькие, мяконькие, сам вчера за вечерним чайком ими, хе-хе-хе, баловался. Это - "Ласточка", "Пилот", "Счастливое детство". Все абсолютно свеженькое, мяконькое...

— Мине подушечек свесь на десять копеек, - говорит наконец старуха.

- П-пжалуйста, дорогая! - мигом откликается Никишка.

Взвешивает, мурлыкая модную песенку, ловко свертывает кулек, машет длинной рукой и кричит вдогонку:

- Благодарим за покупку!.. Приходите к нам еще, не забывайте нас!..

На Никишку приходили смотреть.

- Это невероятно, дорогая Шура. Такое обслуживание мы с тобой, помнишь, имели последний раз, помнишь, тут был на углу красный купец Ерофеев в двадцать пятом году...

И какая-то старуха все тыкала и тыкала сухим пальцем в облезлую шубу собеседницы. И Шура соглашалась, что - действительно. Действительно приходили они к Ерофееву в юнгштурмовках и холщовых блузах, "кушали", отставив мизинчик, его мелкобуржуазный кофий и даже слегка еретически горевали, когда прикрылось наконец его частное заведение в связи с изменением общей экономической обстановки в стране...

Но были у него и враги.

— Сволочь! - с отвращением глядя на продавца, резюмировал свои впечатления сантехник Епрев, нетрезвый

мужчина чалдонской культуры. - Сволочь, иначе не может, что ли, чем так выстеливаться?

— Нет, почему?.. Все-таки это определенная вежливость, Сережа. Со старух-то ему какой материальный на

вар? - возражал Епреву его вечный оппонент и собутыльник Володя Шенопин.

— А зачем он тогда весь в кольцах золотых?! - истерично вскрикивал Епрев.

— А может, у него выпало в жизни наследство какое?..

Вот у меня был же ведь такой случай...

И Шенопин начинал длинно врать про какое-то письмо из Франции, найденную им в дровяном сарае серебряную ложку с вензелем В.Ш., таинственную встречу на станции "Библиотека Ленина" Московского метрополитена. Концы с концами не сходились, Епрев морщился, а вскоре приятели и вообще покидали заведение, потому что Никишка уже кричал им тоненьким голосом:

— Товарищи! Товарищи! Давайте все-таки не будем распивать в местах, которые не для этого созданы. А то

ведь можно и с милицией довольно близко познакомиться.

— Это он, гад, вежливостью свою натуру компенсирует, - говорил тогда образованный Шенопин, и приятели

уходили на берег реки Е., где напивались окончательно и плакали вдвоем, жалея бедную речную воду, быстро и безвозвратно текущую в холодный Ледовитый океан, жалея Никишку, жалея себя, жалея весь белый свет.

А вскоре он появился и у нас во дворе, потому что в него влюбилась продавщица Ляля Большуха, и он переехал к ней жить, в ее флигелек, весь увитый плющом, с тенистой черемухой перед маленьким окошком.

Эта Ляля Большуха была знаменита по городу тем, что являлась одной из главных героинь исторического фельетона "Плесень", который возвестил миру о появлении в нашем городе первых стиляг. Была она в то время приезжая девица броской южной красоты, но красота ее быстро потускнела - может быть, от невоздержанной жизни, может быть, от сибирского климата, а может, и вообще просто - поблекла красота, и все тут. Так что к моменту знакомства с одиноким Никишкой она представляла собой довольно еще сохранившую все формы, но - суховатую, птичьего облика, ярко накрашенную тридцатилетнюю даму. С серьгами и тоже всю, кстати, как и ее избранник, в золоте.

Предыстория их любви неизвестна никому. Ляля скоро уехала в Норильск, а Никишка при всей его словоохотливости никогда на эту тему не распространялся. Если его о чем-либо подобном спрашивали, то он либо молчал, презрительно оттопырив нижнюю губу, либо откровенно смеялся вопрошающему в лицо, отчего тот терялся и умолкал.

Но я все же один раз слышал вечерний, на лавочке близ этого флигелька, увитого плющом, невидимый разговор Ляльки Большухи с ее закадычной подругой, известной в городе по кличке Светка Халда, тоже героиней упомянутого фельетона.

— Послушай, вот ты скажи, только честно скажи, тебе не стыдно с ним? А?

— А я тебе скажу, что совершенно мне на это... (тут Лялька произнесла грубое слово), что стыдно мне или не

стыдно. Он - такой, он, я тебе скажу, что - мне... мне, ты мне не поверишь, а мне, честное слово, никого больше

не надо. И потом - с ним, знаешь, как интересно? Он мне всякие научные истории рассказывает... Да он мне прикажет, я ему буду ноги целовать, я тебе натурально говорю. Ты-то ведь меня знаешь?

Подруга коротко хихикнула.

А у Никишки была машина, маленький, первого выпуска, латаный-перелатаный "Москвич". Епрев с Шенопиным однажды строго допрашивали продавца на предмет выяснения происхождения его личного транспорта.

- Вы, разумеется, слышали куплеты певцов по радио, Шурова и Рыкунина, - прищурившись, сказал Шенопин.

А Епрев исполнил:

Скромный завмаг приобрел неожиданно

Дачу, гараж, две машины и сад.

Где это видано, где это слыхано,

Если зарплата пятьсот пятьдесят.

— Старые тут деньги имеются в виду, - уточнил Шенопин.

— Вы, я вижу, ребята, комсомольцы-добровольцы? - оскалился Никишка.

- Какие еще добровольцы? - опешили приятели.

Но Никишка не стал ничего объяснять. Он сказал:

- Наука говорит о том, что был такой француз Талейран Шарль Морис и он тоже обладал кое-какими физическими недостатками, что не мешало ему быть весьма ловким дипломатом, как об этом написано в энциклопедии...

- Нет, мы вовсе не об этом, что физические недостатки, - запротестовали друзья. Но Никишка сел в свою латаную машину и куда-то важно укатил, по каким-то своим частным делам.

А потом была ночь. Мы сидели на лавочке и почти все слышали.

— Я уйду от тебя! - взвизгнула Лялька. - Ты меня обманул!..

— Ну, это, во-первых, еще никем не доказано, - спокойно возражал Никишка.

— Я не про то, что вы там с Жирновым заворовались.

Это мне на это наплевать - растрату мы покроем. Но то, что вы там с ним бардак развели, вот уж это ты - подлец, подлец ты, Никифор! - кричала Лялька.

— Тише ты! - Никишка подошел к окну. - Там, кажется, кто-то есть.

— А мне плевать, есть или нет. Урод, а туда же! По бабам!

— Урод? - недобро спросил Никишка. И мы услышали звук хлесткой пощечины.

— А-а, ты меня избивать вздумал?! - завыла Большуха.

— Тише ты, не ори! - прикрикнул Никишка.

Но Большуха выбежала в одной комбинации во двор. Никишка за ней. В таком порядке они добежали до водопроводной колонки, где он ее все же изловил и возвратил, рыдающую, в дом. Подобные сцены были часты на нашей тихой улице и особого удивления не вызвали. Ну, посудачили бабы, и вообще - население Ляльку же потом и осудило, мистически приписывая ей вину за все, что случилось потом.

А случилось вот что. На следующий день мы выдумали дразнилку, которой и встретили появившегося во дворе Никишку.

Никишка-горбун

Большуху надул.

Никишка-шишка.

Никишка-шишка.

- Ну-у, злые дети, ведь это же нехорошо - так дразнить живого человека. Чему вас, в таком случае, учат в

школе? - почему-то совершенно не обиделся Никишка.

Наутро он потерял свой вальяжный вид. Волосы его были всклокочены, лицо опухшее, щеки небритые, глаза набрякшие. Мне кажется, что он, наверное, всю ночь не спал: плакал или пил. Кто поймет человека?

- Никишка-шишка!

- Никишка-шишка! - кричали мы.

Никишка лениво погрозил нам кулаком и вдруг неожиданно рассмеялся.

- Злые дети, - сказал он. - Вы себя плохо ведете, злые дети. Но я на вас не сержусь. Я вас сегодня покатаю

на машине.

- Ура! - закричали мы и полезли в его драндулет.

Мы ехали за город, мы уехали далеко. Далеко позади остался наш двор, наш город с проспектом Мира и магазином "Лакомка", где на двери белела бумажка "Учет", Покровскую церковь обогнули, кладбище мы проехали, свалку, старый аэродром, березовую рощу, и выехали мы в открытую степь, в чистое сибирское поле.

Ах, как хорошо было в поле! Я и сейчас помню! Было жарко. Высоко стояло солнце. Жаркий ветер, пахнув, приносил дыхание сосен, луга, нагретой травы. Стрекотали кузнечики, летали маленькие мушки. Хохоча, мы катались по траве, тузили друг друга, прыгали, кувыркались. Никишка, улыбаясь, следил за нами. Бросил в кого-то репейником, веселья ради прокукарекал, кувыркнулся и замер, глядя в синее небо.

Сорвал ромашку, растер ее тонкими пальцами.

- Ах, как хорошо, - сказал он.

А потом быстро поднялся и пошел к машине. Мы и опомниться не успели, как он сел за руль и укатил.

Мы сначала думали, что это он шутит и скоро вернется. Но время шло, а Никишки все не было и не было.

— Сволочь, правильно папка говорит, что он - сволочь! - выругался сын Епрева, Витька.

— Нарочно завез, - догадалась Любка-Рысь.

— А-а, как мы домой пойдем? - захныкал Володька Тихонов.

— Ну, мы ему устроим, козлу, хорошую жизнь, - сказал хулиган Гера, главарь нашей компании.

И всю обратную пешую дорогу мы строили самые разнообразные планы мести этому проклятому обманщику.

Ну, а когда, пыльные, измученные, злые, наконец появились мы на нашей тихой улице, то выяснилось, что горбун Никишка час назад врезался в двадцатипятитонный самосвал и умер на Енисейском тракте, не приходя в сознание. Лялька билась в истерике. Женщины отпаивали ее валерьянкой.

На панихиду и вынос тела собралось немало народу. Хмурые торговые работники. Множество старух. Старухи плакали и крестились. Плакали две или три красивые женщины, злобно глядевшие на Большуху. Епрев с Шенопиным после поминок беспробудно пили неделю. Ляля Большуха скоро завербовалась на Север. И опустел флигелек, весь увитый плющом, с тенистой черемухой перед маленьким окошком.

Голубая флейта

Как-то раз судьба забросила меня на станцию С. Восточно-Сибирской железной дороги по трассе Абакан - Тайшет. Электричка моя уже ушла, и я понял, что мне придется одному коротать эти томительные ночные часы до утреннего автобуса.

Со скуки я огляделся. Станция как станция. Деревянные жесткие эмпээсовские скамейки, пыльный фикус, бачок с кипяченой водой, и щербатая кружка на толстой цепи, и жестяная мусорная урна - и КАРТИНА!!! Я вдруг увидел КАРТИНУ!!! Громаднейших размеров, писанная маслом, она занимала почти всю главную стену зальчика ожидания. Тесня прочую наглядную агитацию, состоящую из цифр, лозунгов, призывов, обещаний и рукописной газеты "Брюшной тиф".

И там, на этой волшебной картине, исполнила вдохновенная рука художника, что где-то там, вдали, близ изумрудных гор, пасутся веселые пестрые коровы, в лазурном небе пролетает радостный самолет, а на центральной, выходящей прямо на зрителя чистой поляне нежно расположились среди высоких трав, венки сплетя, Он и Она возраста Дафниса и Хлои, но одетые.

Он, имея алую рубашку, мечтательно следит большими глазками за уверенным полетом самолета, а она в красном сарафане играет ему на голубой флейте какую-то неведомую журчащую песнь. Внизу подпись белым - "Приходи, сказка!".

— Да кто ж это написал такую замечательную картину? - невольно воскликнул я.

— А что? Нравится? - раздался встречный вопрос с такой же скамейки напротив, где сидел средних лет чело

век, одетый во все черное, в черной кепке блином и с подвязанной небритой щекой.

— Нравится, - искренне сказал я. - А кто ее нарисовал?

— А ее нарисовал Митя Пырсиков, - сказал этот человек, которого, как потом выяснилось, звали Виктор Парфентьевич, слесарь мехмастерских. - Он дал обет, и вот он нарисовал эту картину, а сам потом уехал на БАМ.

— Обет? - спросил я.

— Обет, - сказал Виктор Парфентьевич.

— А сам уехал на БАМ?

— На БАМ вместе с женой, - подтвердил Виктор Парфентьевич, вновь ухватившись за ноющую щеку.

— Вам, может быть, водочка поможет, - сказал я. - У меня тут есть немного.

— А, давай, может, в самом деле утихнет, проклятая, - сразу же согласился Виктор Парфентьевич.

Мы выпили из щербатой кружки, аккуратно занюхали выпитое корочкой, и он начал свой рассказ.

- Вот же ты, е-мое, и правда утишился этот проклятый зуб. Надо же - никогда не болело в жизни, а тут началось. И все оттого, что проклятый зуботехник Сережа Малорубко мне неправильную пломбу поставил, совсем спился проклятый зуботехник Сережа Малорубко, а ведь был неплохой молодой специалист. Ну да водочка с девками кого угодно деквалифицируют, хоть и самого блестящего спеца.

Вот. Ну, а я тебе и говорю, что когда во Дворце бракосочетаний нашего города К. происходило сочетание известной пары рабочих, то никто тогда еще не знал, чем дело кончится, чем сердце успокоится. И даже наоборот - многие считали, что все выйдет очень складно, и уж, разумеется, никто и не подозревал, что Мите придется потом ехать в Ленинград, обет давать и так далее.

Потому что оба они, и Митя Пырсиков и Маша Хареглазова, были крайне во всех отношениях приятной парочкой для той комсомольской свадьбы. Оба имели не только высокий рост, румянец и красоту, но обладали также и другими статями - добились высоких производственных показателей, активно участвовали в общественной жизни предприятия.

Наш-то землячок Митя, он еще в ГПТУ сильно выделялся среди остальной прочей буйной ватаги фэзэушников относительной кротостью нрава и прилежанием. О чем его ныне покойной матушке писал сам зам. по воспитательной работе этого ФЗУ. Ну, например, Митя никогда не фигурировал в драках заборными досками с блатными качинскими мужиками, которые эти мужики сильно имели претензии к будущему рабочему классу за гуляния, обжимания и прочие хорошие дела среди прибрежных качинских кустов. С их, мужиков, женами, подросшими дочерями и просто девками. Все остальные участвовали, а Пырсиков не участвовал, потому что он и в обжиманиях не участвовал, и в гуляниях и прочих делах. Он вечерком вместо разбуженной плоти рисовал что-нибудь красочками на картонке в кружке художественной самодеятельности или сидел тихонько в библиотеке, изучая труды профессора Патона по сварочному делу.

Там в библиотеке и состоялась эта юная встреча Мити Пырсикова и Маши Хареглазовой, тоже читающей девушки роман писателя Дюма "Королева Марго". С пушистыми косами и пятнадцати лет от роду, она тоже тихонько листала страницы до закрытия в десять. После чего и отправлялась домой в дом, который называется "Общежитие. Женский вход". И там тихонько засыпала в чистенькой постельке, где на стенах фотографии актеров и голуби целуются. Засыпала, ничуть не волнуясь волнениями своих тоже очень лихих подруг. А когда те ее напрямик спрашивали: "Ну а ты-то что?", то она прямо и без смущения им улыбалась, открывая пухлые губы, и говорила: "Да я- ничего. Я об таких глупостях не думаю..." Кроме того, она сильно своей фамилии стеснялась.

Ну, у Мити, надо сказать, фамилия тоже не генеральская. Он, когда они познакомились, долгонько ей эту фамилию не мог выговорить, а когда наконец решился, то она ему и преподносит: "Я ее давно знаю, мне твоя фамилия нравится".

Провожал. Он ее провожал до дому, и там они долго стояли у "Женского входа", косясь на мимопроходящих, - Маша Хареглазова, вся опушенная ночными снежинками, и предупредительный Митя Пырсиков. Стояли, а потом расходились по своим входам. Там, к слову сказать, так было устроено, чтобы разнополые, упаси бог, не оказались вместе. Для чего и существовали "Женский вход", "Мужской вход". А в двенадцать ночи их - тот и другой - запирали. Так что кто если шатался, то потом лез в окно, и то окно было всю дорогу разбитое.

Мимопроходящие, подружки-товарищи горели от любопытства узнать, что это там шепчет Митя своей Маше. И пытали на этот счет и Машу и Митю, не веря их правдивым ответам. А он ей и взаправду ничего такого особенного не говорил. Он ей обычно рассказывал что-нибудь из трудов профессора Патона или какие-нибудь смешные случаи из жизни талантливого руководителя изокружка художника Петра Ильича Салтыкова. Маша слушала и смеялась.

Ну и понятно, что случилось дальше. А дальше оба они, закончив училище отличниками, были направлены на один и тот же громадный орденоносный завод, славящийся производством важного алюминия для нужд нашей страны и заграничной промышленности. На один и тот же завод, но в разные бригады.

И там оба они благодаря своему трудолюбию скоро выдвинулись и были оба назначены бригадирами этих смежных бригад, конкурируя с переменным успехом в социалистическом соревновании.

Много там было полезного и важного. Были, конечно, ¦",,

и деловые контакты, и обмен передовым опытом, и развернутое Красное знамя часто делилось между этими бригадами, пока чья-то светлая голова не додумалась до такой умной идеи.

Эта светлая голова вызвала Митю к себе в кабинет и там, покалякав с ним о том о сем, вдруг напрямик рубанула:

— А что, парень, однако, и жениться тебе пора?

— Да я как-то об этом пока не думал, - засмущался Митя. - Рановато, однако. Я еще армию не отслужил.

— А это ничего. Как говорится - не плачь, девчонка, пройдут дожди, - засмеялся высокий товарищ. - Ну, а

невеста-то есть на примете?

— Да есть, - сглотнул слюну Митя. - Только я не знаю, как она. Мы с ней на эту тему не говорили.

— А ты возьми да поговори. А хочешь, и я ей за тебя словечко замолвлю, сватком, так сказать. А? - все улыбался и улыбался товарищ.

Ну после чего и поехала телега неуклонно к финальному старту, то есть к комсомольской свадьбе двух передовых бригадиров. Свадьбе с привлеченными корреспондентами и щедрыми подарками - как материальными, так и символическими, состоящими из торжественных обещаний коллективов обеих бригад еще больше повысить производительность труда и добиться других успехов на благо пятилетки. В общем, хороший вышел новый обряд.

И вот уж - все! Уж отговорены были все речи, и плакал старый ветеран дядя Федос, и духовые оркестры гремели, и танец летка-енька в исполнении красивых рабочих был заснят на кинопленку, после чего молодые Пырсиковы поселились наконец в предложенной им заводом прекрасной однокомнатной квартире Дома Нового Быта. Квартире, имеющей комнату 25 кв.м., кухню - 18 кв. м., электропечь, сушильню, алюминиевые шкапчики для посуды, встроенные стенные шкафы, прихожую-коридор 11,2 кв. м., и это если не считать глубокой лоджии! Так что сами посудите, что это означает, что означало для двух молодых людей, которые всю свою сознательную жизнь мыкались по общежитиям или снимали всякие там углы на Каче и в Николаевке...

...О, дорогой друг, дорогой ироничный друг-читатель. Прости за отступление, но я так и вижу, что...

— Так, - усмехаешься ты. - Далее все понятно, голубчик. Далее вы вместе с этим твоим "Виктором Парфентьевичем" угостите меня хлестким фельетоном на тему, как все это искусственно организованное счастье лопнуло к чертовой бабушке и высыпались из него слезы, склока, раздел квартиры, о чем мы иногда имеем возможность прочесть в тех разделах газеты "Комсомольская правда", где бичуется формализм, обезличка и бездушие комсомольской работы с живыми душами. Так, да?

— Нет, не так, - отвечу я.

— Ага! - догадаешься ты. - Тогда дело еще кислей.

Да неужто ты и в самом деле собрался завернуть мне этот самый бородатый, тупой, мерзопакостный анекдот, что-де вызывает его начальство по жалобе жены и велит, чтоб он мог. Да?

- Эх, если бы это, дорогой друг. Тогда все было бы гораздо проще, - вздохну я. И продолжу печально, потому

что тут начинается самое главное...

Потому что на самом деле - что? потому что и на самом деле - они весело въехали в чудную свою квартиру и сначала стали очень весело жить, постепенно отходя от шума и литавр свадьбы, привыкая медленно к новоступенчатой обстановке. И не помышляя сначала в суете и работе ни о каких таких глупостях, кроме безвинных поцелуев, трепетных касаний, нежных поглаживаний.

Но все ж в один прекрасный момент вдруг взяла да и наступила та решительная минута, когда вся подаренная мебель уже была расставлена по нужным местам, и телевизор по случаю ночи уже прекратился, показав хорошую погоду на завтра, и Маша уже прибирала себя на ночь в ванной комнате: расплетала и заплетала тяжелую косу, снимала и надевала все это свое - нежненькое, тоненькое, розовое, Так что когда она из ванной вышла, то Митю внезапно вдруг это так ожгнуло, и он эдак к ней так по-о-тя-нулся, что она даже отступила, испуганная.

— Ты что, Митя? - спросила она.

— Милая, - проглотил комок Митя.

— Давай спать, - сказала она.

— Давай... скорее, - сказал Митя.

Ну а потом, когда все кончилось в темноте и он, расслабленный, гладил ее в темноте и касался шелковой кожи жаркими губами, она вдруг беспокойно завозилась.

— Ты что? - шепнул Митя.

— Я, я сейчас.

Она высвободилась из постели и, уже включая на кухне свет, уже из кухни сказала виноватым голосом:

— Я тебе рубашку забыла погладить.

— Да черт с ней, с рубашкой. Иди сюда, - хрипло сказал счастливый Митя.

— Ну как ты завтра в мятой-то? Нехорошо...

— Да черт с ней, черт с ней, - все еще ничего не понимал Митя.

- Нет, ну как же? В мятой нехорошо, - все упрямилась она.

И уже нагрела утюг, и видно было из темноты комнаты, как она, низко склонив голову, водит им по белой материи, как бы бессмысленно водит - туда-сюда, туда-сюда.

— Ты что? - крикнул Митя.

— Я ничего, - сказала она.

— Да ты что? - поднялся Митя.

— Я ничего, - отвечала она.

Но когда он, обнаженный, обнял ее сзади почти одетую, то вдруг холодная слезинка льдом прошила его горячую руку.

— Ты что? Ты плачешь? - потерялся Митя.

— Нет, я не плачу, - отвечала она, глотая слезы.

— Так... А почему ты плачешь? - спросил он.

— Да я же совсем не плачу, - отвечала она. Но тело ее одеревенело в Митиных руках. И он с ужасом понял,

что - холодно, холодно ей, и вовсе не жарко, вовсе не сладко, как ему, а ему - о Боже ты мой! - как ему жарко

и как ему сладко было с ней и есть, и как хочется делать это снова и снова, каждую минуту, каждую секунду, триста раз, четыреста раз, каждый миг - с ней, с ней, с ней - никто больше в мире этого дать не может.

Эх, да что тут говорить! Вот и покатились такие их развеселые ноченьки! Сказать, что она его не любила? Да у кого ж на такую глупость язык повернется? Она его любила. Она страшно любила. Она любила варить ему суп и вкусную кашу, ей нравилось стирать его рубашки, она просто обожала покупать ему носки, которые он однажды швырнул в стену, а она заплакала. Она любила.

А он исходил. Он темнел. У него стала дергаться щека. Он как-то раз выпил с одним шибко умным по фамилии Кунимеев, и прощелыга Кунимеев ему и говорит в ответ на его всего лишь намеки, только намеки:

- Да чего там лирику жевать - пошли лучше в женскую общагу на улицу Засухина.

- А и пошли, - сказал пьяненький он.

И они пошли в женскую общагу на улице Засухина, имея с собой три по ноль восемь "Розового" портвейна. Красивые девочки окружали их, и все там было красивое - и хороший разговор, и пение хоровое, и последующее уединение, в самый разгар которого он зачем-то пристально всмотрелся в игривую Любу Крюкову и вдруг ей страшно прошипел:

— А ну пошла отсюда, мразь!

— То есть как это я отсюдова пошла, когда я здесь прописанная? - сильно удивилась эта веселая Люба. Но когда вгляделась в его белеющее жуткое лицо, то лишь шептала, ослабнув: - Да ты что, мужик? Ты что?

А он с ненавистью оттолкнул ее, быстро оделся и побежал, спотыкаясь и оскальзываясь, туда, где в тревоге ждала его, и не спала, и несколько раз чай подогревала, и прислушивалась к ночным шагам его любимая жена Маша.

— Митя, что ты? - тоже прошептала она, когда он все с той же странной улыбкой появился перед ней - спутанные волосы липнут ко лбу, глаза съежились, потухли.

— Что? - переспросил он. - А вот что!

И с силой ударил кулаком. "А-ах", - выдохнула Маша. А он бил, бил, бил. Потом высадил раму и вылетел вниз головой с их первого этажа.

Когда она пришла к нему в больницу, то у нее все уже почти зажило. Круглые синяки под глазами она тщательно запудрила, там, где была ссадина, осталось лишь маленькое розовое пятнышко. И она почему-то явилась такая бодренькая, даже веселенькая.

- А вот смотри, Митенька, что я тебе принесла, - сказала она. И, хлопоча, стала выгружать из хозяйствен

ной сумки всякие эти шанежки, печеньице, вареную курочку.

Неподалеку возвышался санитар. Митя тихо сидел на бетонной скамейке рядом с каким-то лысым стариком, заросшим до глаз седой бородищей.

- Дай пожрать, - внятно выговорил старик, потянувшись к авоське.

Маша струхнула.

- Дай. Это - маршал Жуков, - криво ухмыльнулся Митя.

Маша приободрилась.

— Митька, выкинь ты это дело из головы, - убежденно сказала она. - Вот подлечат тебе нервы, выпишешься, - знаешь, как мы с тобой заживем?

— Да уж знаю, - опять ухмыльнулся Митя.

Он в больнице, между прочим, тоже как-то отмяк. Вот даже хмыкать стал. А Маша все жужжала, убежденная:

— В конце в концов, разве любовь заключается в том, чтобы лишний раз сделать ночью это? И потом - ты выписывайся скорее, у меня есть для тебя маленький сюрприз.

— Что еще за сюрприз? - нахмурился он.

— А ты выписывайся скорее и скорее узнаешь, - улыбалась она.

— И не совру! - вдруг завопил Виктор Парфентьевич тоненьким голосом. - И пускай я буду подлецом и мерзавцем, коли совру! Пуская я никогда больше не встану с этой желтой скамейки, на которой мне мозолиться до утра, коли совру! Но дальше было вот что. Дальше им помог коллектив! Не совру!

— Виктор Парфентьич! Виктор Парфентьич! - осторожно сказал я. - Ты что-то, брат, уж совсем... того. Ну

как это так, ты сам подумай, как это "помог коллектив" в таком щекотливом интимном вопросе? ты что-то уж вроде это совсем... того... Мне даже стыдно за тебя.

— Не совру! - упрямился Виктор Парфентьевич. - Один писал, что воля коллектива - сильнее богов, да ты и

сам это прекрасно знаешь. А если принять, что Любовь тоже есть Бог, то вот и смотри, что из этого следует. Не

совру. И не перебивай меня больше, потому что скоро моей истории выйдет уже полный конец.

А дело в том, что Митя еще лежал в больнице, когда Маше понадобилось зайти в контору, в фабрично-заводской комитет по вопросу оплаты его листка о нетрудоспособности. Там ей все быстро оформили, что нужно, но она почему-то замешкалась, и с ней ласково заговорила случайно оказавшаяся там сама Светлана Аристарховна Лизобой.

- Ну что, девонька, плохо дело? - напрямик спросила она.

Маша и расплакалась.

— Ну, ну, чего хныкать-то? Слезами горю не поможешь, - нарочито грубенько сказала Светлана Аристарховна и проводила ее в свой кабинет, где она, работая главным бухгалтером, одновременно исполняла еще и общественную обязанность председателя женсовета этого предприятия.

— Нуте-с, так что у нас там случилось? - опять обратилась она к Маше.

И та, глянув в ее участливые глаза, вдруг, сама того не ведая, взяла да и рассказала ей буквально все.

Светлана Аристарховна нервно закурила папиросу "Беломорканал".

- Черт, а ведь так я примерно и думала, - вырвалось у нее. - Мне про тебя уже разное нехорошее шептать ста

ли, но я тебе верила. Эх вы, молодежь, молодежь! Ну что бы вам раньше в коллектив за помощью не прийти!

Маша потупилась.

— Эх вы, молодежь, молодежь! - еще раз повторила Светлана Аристарховна. После чего вынула из письменного стола какую-то официальную бланк-бумажку и сказала, весело поблескивая ставшими вдруг озорными глубокими синими глазами старой работницы-ткачихи:

— Это - направление. Поедете вместе в Ленинград.

Там есть один знаменитый профессор. - Она назвала фамилию. - И он вам непременно поможет. Поняла?

— Поняла. Да стыдно-то как! - прошептала Маша, спрятав лицо в ладони.

Но Светлана Аристарховна смущенное ее лицо из этих ладоней высвободила, ласково ее обняла, и, кажется, они даже там и всплакнули обе немножко, Светлана Аристарховна Лизобой и Маша Пырсикова, в разгар рабочего дня в кабинете главного бухгалтера, исполняющего одновременно и общественную обязанность председателя женсовета этого предприятия. Важную обязанность!

Вот так они и оказались в этом призрачном городе на Неве, который, ведя существование от Петра Великого, весь нынче одет в гранит, мрамор и бронзу. По туманным ленинградским улицам пробраться к светиле действительно оказалось не так уж и просто. Но бумажка со множеством печатей и подписей взяла свое, и в назначенное время профессор принял их в своем высоком просторном кабинете "фонарем", где уютно горел сливочный свет, а за зелеными плотными шторами узенько виднелась какая-то ленинградская вода, и плыл маленький пароходик, и маленький матрос, перегнувшись через поручни, ожесточенно плевал в эту воду. Им в кабинете очень понравилось.

А вот профессор им совершенно не понравился. Это был какого-то совершенно стильного вида моложавый человек, волосами редеющий, но длинноволосый, в джинсах-раструбах, красных махровых носках и башмаках на платформе, что совершенно не вязалось с его безукоризненно белым халатом и золотыми круглыми очками.

И он явно скучал, этот лысеющий доктор, он скучал, морщился, курил, положа ногу на ногу, и вот так, скучая, морщась, куря, он и слушал все более и более запинающуюся Машу, искоса поглядывая на совершенно окаменевшего Митю.

— Разденьтесь, - сказал он им наконец.

— Совсем? - дрогнул Машин голос.

— Ага, - равнодушно сказал профессор, качая модным башмаком.

Они и разделись, сгорая от стыда. Сухощавый профессор неожиданно бойко поднялся, осмотрел их и велел одеваться. Сам молчал, углубившись в какие-то бумаги.

- Ну и что? - не выдержала Маша.

Профессор поднял голову и улыбнулся.

— Можете идти, - сказал он.

— Нет, ну а что с нами?

— С вами? - удивился профессор. - А с вами ничего, дорогие вы мои передовые рабочие. Вам многие граждане

могут только позавидовать. Вы - идеальная пара, совершенно нормальные и здоровые люди.

- Так ведь... - сказала Маша.

Но профессор перебил ее.

— Нет уж, позвольте! Я уже не раз об этом в прессе выступал, а теперь и вам повторю, коли вы подобную

прессу не читаете. Вы просто совершенно друг друга не изучили, мои юные друзья. Это - элементарное следствие отвратительного полового воспитания.

— Так а нам-то что делать? - растерялась Маша.

— А я скажу...

И профессор будничным тоном вдруг стал говорить им такие удивительные гадости, что Маша, не веря своим ушам, заалелась, как маков цвет, а Митя молчал-молчал да вдруг как гаркнет на профессора:

— Да замолчите вы! Постыдились бы такие вещи при девушке говорить!

— Вот уж и не знаю, милостивый товарищ, - профессор иронически развел руками. - Что вам с девушкой

важнее: стыд или здоровье?

МИТЯ. Маша, идем отсюда!

МАША. Постой, Митя! Товарищ профессор...

МИТЯ. Да что там профессор! Профессор кислых щей!

ПРОФЕССОР. А ведь век меня благодарить будете и телеграмму пришлете.

— Ага, щас, - сказал Митя. - Прямо, прислали...

— Может, поспорим? - прищурился профессор.

— Ну да, спорить еще, - сказал Митя.

И вот тут-то он, по-видимому, и дал сгоряча обет - рисовать на родине картину и ехать на БАМ.

Но они вышли. Дул свежий ветер с Невы, по которой плыли неизвестно куда ладожский лед и обыкновенный

мусор. Степенные ленинградцы аккуратно несли свои модные авоськи. Они стояли на мосту. Дул свежий ветер с Невы. И он растрепал кудрявые Митины волосы и плотно наполнил красивую Машину юбку. Дул свежий ветер с Невы. И Митя невидяще глядел вдаль, где Петр Великий на коне со змеей прорубал окно в Европу, где бухала пушка бывшего Петропавловского каземата, и золотился купол Исаакиевского собора, свидетеля великих потрясений, и гордо реяли чайки.

Они стояли на мосту.

И вдруг Митя грубо обнял Машу. Маша ойкнула.

МИТЯ. Маша, ну что же делать-то нам? Может, бросимся отсюда вниз головой? Ведь ты любишь меня?

Маша молчала.

МИТЯ. Если действительно любишь, то - давай! За что? Почему? Зачем такая жизнь? Ведь ты любишь меня?

- Давай, - шептала Маша, обмирая со страху, видя,

что и на помощь-то некого позвать, потому что уж и вечер сгустился, и нет кругом ни одной живой души, не говоря про санитара. Да и зачем звать-то? Может, правда лучше так умереть? Так спокойно, так быстро, так красиво...

А он вдруг в беспамятстве обхватил ее, потому что мелькнула где-то в небесах лисья морда профессора, и с хрустом поцеловал и вдруг резко развернул ее, и она мертвой хваткой вцепилась в чугунные перила моста, слушая его прерывистое дыхание.

И вдруг - белый свет сначала померк в ее глазах, а потом разгорелся, и - зеленая вспышка, зеленые вспышки в такт его движениям, и сладкий стал свет на воде, будто кто-то шел по воде, и от него стал свет, и свет нарастал от того, кто шел по воде, а потом - атомный взрыв света. Ослепительный свет взорвался и поглотил все живое вокруг. Он взрывался больно и блаженно. Он взрывался блаженно-о...

— О-о-о, - сказала она.

— Что? - хрипло спросил он.

— О-о-о, - говорила она.

- Что? - спрашивал он.

Она оглядывалась, она оглядывалась и все ловила, ловила воздух открытым ртом.

— Что? Что? - все спрашивал и спрашивал он.

— О-о-о, милый, я люблю тебя, - наконец сказала она.

Вот так, дорогой друг, на такой высокой ноте и закончил Виктор Парфентьевич свое правдивое повествование. После чего, схватившись за щеку и требуя еще водки, стал нести уж и совсем несусветную чепуху, что он-де и есть этот самый Митя. А когда я ему напомнил, что Митя уехал на БАМ, то он закричал, что он тоже едет на БАМ, что все туда едут, у кого есть совесть, в отличие от меня, который больше не дает ему водки. И тут только я, зачарованный его таинственным рассказом, догадался, что он под шумок выпил всю нашу оставшуюся водку. Я страшно возмутился, обвинил его в нечестности и сказал, что таким, как он, в хорошем месте крепко бьют морду.

Он тогда заплакал, прикрывшись татуированной рукой, и сказал из-под руки примерно следующее:

- Да Бог с ней, с бутылкой, бутылок много на земле.

А я дак вот так думаю, сынок. Я думаю, и ты, наверное, не станешь возражать, что - знай: ты не выбираешь себе бабу, как не выбираешь родителей, например. Она у тебя или есть, твоя баба, или ее у тебя уже нет. Как есть или ты уже похоронил своих родителей.

Я к тому времени уже окончательно смирился с потерей водки, и меня эта мысль даже как-то тронула.

- И баба тоже не выбирает тебя. У ей тоже аналогичные условия, - все бубнил и бубнил Виктор Парфентьевич.

И я опять с ним согласился. Он что-то там еще бормотал, но я думал уже совершенно о другом.

А я думал о том, дорогой друг, я думал о том, что вот мы смотрим на мир и мы не знаем - что? где? как? Вот, например, вроде бы гнусная эта, вышеприведенная история, что она - циничная обывательщина или, наоборот - светла, добра, свята? И добро, и зло, и гнусь, и святость, и... и голубая флейта? Может быть, действительно все это вместе? Может, это и есть вся полнота мира?

Вот о чем думал я, дорогой друг, той томительной ночью, когда судьба забросила меня коротать тягучее ночное время на станцию С. Восточно-Сибирской железной дороги по трассе Абакан - Тайшет.

Все спали кругом. Виктор Парфентьевич заснул, привалившись ко мне острым плечом. Зевая и вглядываясь, прошел неслышный милиционер с круглым мальчишеским лицом и затейливыми усиками. Окна полнились рассветом. Пастушка играла на дуде.

Тетя Муся и дядя Лева

Медитация в универсаме Теплого Стана

БОРМОТАНИЕ ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Теплый Стан и прилегающие к нему окрестности - это есть очень замечательный сектор столицы. Тут можно встретить знаменитых московских людей: они запросто гуляют по асфальтовым его тротуарам и тенистым просекам. Я лично сам видел из окна автобуса № 552 философа Ваткина, неоднократно пил чай у своего друга Корифеева Вик., исключенного по не зависящим ни от кого обстоятельствам, гостил у концептуалиста Дмитрия Александровича Пирогова, и тот сообщил, что неподалеку прописан поэт Беничамский, не печатающийся за границей, ехал в метро с комиком Шевченко. Шевченко расхвастался - у него, дескать, недавно ночевал на полу сам Андрон Фитов, ленинградский интеллектуал, ныне осевший в Москве... Поэт Курбчевский, историк культуры Ханчев, эрудит Каверинцев, уезжающий Гробе - все здесь живут, так уж получилось, в кооперативных девятиэтажках, почему- не знаю...

И знать не хочу. Человек - бедный. Функция - бормотать. Выводов, обобщений - не надо. Баба в чистом белом халате с багровым шрамом через всю щеку, очень милая, наступающий день Советской Армии, югославский магазин "Ядран", пьяная морда на углу - вдруг акценты расставишь неточно и опять скандал. Уж и ругали, стыдили, а кто поверит, что таил нервное измученное сознание, упорно боролся с психастенией отчуждения, творил мир более высокого энергетического уровня, сам будучи робким до идиотизма, малоконтактабельным. Но в тридцать три года, когда слез с печи, как Илья Муромец, зачем, допустим, описывать плохое, хоть и в целях наилучшего устройства, когда опять скажут, что развел порнографию духа, зло воспевает, являясь цветком его... На хрен мне это надо?

И ОКРЕСТ ГЛЯДЕЛ, и взору предстало изобилие, от коего зарябило в зрачках. Надписи синеньким по белой пластмассе, соответствующие содержанию: "Мясные товары", "Молочные товары", "Бакалейные товары", "Рыбные товары", "Овощи", "Фрукты", "Прохладительные напитки". Автобусы с инообластными номерами: тверскими, калужскими. Есть? Есть. Правильно? Правильно. Рассказ без вранья, но и без обобщений, ибо кто множит познание - множит скорбь. Как объясняли недавно в одном учреждении, куда залетел по не зависящим ни от кого обстоятельствам. А товару хватит всем.

И окрест глядел и задумался, стоя в небольшой очереди перед большой кассой. Тетя Муся, жена дяди Левы, крематорий № 2, где сожгли тетку сырой осенью 1977 года, - громадное железобетонное здание, построенное по последнему слову немецкой науки и техники, напряженная дорога по кольцевому шоссе из Химок Московской области, где супруги проживали в однокомнатной квартире на улице Маяковского, дом 28. Непосредственно перед кончиной одного из них, т.е. тети Муси... Вспомнил, вспоминал, но при отсутствии суммарной совокупности знаний и ясной идеологии мысли путались, рвались, тем более что дядя Лева после смерти тети Муси куда-то начисто исчез, а номер его телефона тоже был утрачен и тоже по не зависящим ни от кого обстоятельствам, как ни грустно в этом признаваться.

Путались, рвались, однако фрагментарно медитировалось, как дядя Лева, перепив за ужином в 1976 году, велел тете Мусе достать с верхотуры зеркального шкафа пыльный баян и заиграл, и запел какую-то щемящую сердце советскую песню, после чего вдруг страшно заскрипел зубами и принялся озлобленно ругать "бериевских бандитов", из-за которых он, как это следовало из ругани, оказался на Дальнем Востоке. Параллельно дядя Лева излагал свою концепцию известных событий новейшей истории: во всем виноваты троцкисты, руководимые Троцким, настоящая фамилия которого ни больше ни меньше как Бронштейн, что учение Бронштейна - страшная опасность для всего прогрессивного человечества, ибо связано с китайским гегемонизмом, корни свои ведет от международного сионизма и тайных масонов, которые нынче вознамерились захватить весь мир. Тетя Муся напряженно улыбалась и прислушивалась к болям в желудке. На стене висел фотографический портрет тети Муси в военной форме, и это было непонятно тогда, осталось загадкой и до сих пор - тетя Муся, по ее словам, служила "экономистом", чего-то там в бухгалтерии всю жизнь подсчитывала... Может, она служила экономистом по какому-нибудь военизированному ведомству и именно таким образом познакомилась в 1949 году с дядей Левой, который был в Магадане "вольнонаемным". Он утверждал, что не сидел, а был вольнонаемным, это тогда, при уточнении генезиса его крайне радикального высказывания про "бандитов", тогда, непосредственно после баянной игры и лекции о Бронштейне, тогда, в 1976 году...

ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Ах, непременно скучны все эти мышиные подробности бытия, и свидетельствуют они лишь об окончательной утере мною ориентиров и полном неумении сшить чего-либо из богатого материала. Но что поделаешь - материал хоть и богатый, да гнилой, расползается по швам... Ерунда какая-то, возвращающая к отчаянию.

КОНСТРУКТОРОМ... Вообще-то дядя Лева служил конструктором в проектном бюро, и они до 1970 года проживали в различных коммуналках. Во время войны у дяди Левы имелся пистолет "ТТ", дядя Лева говорил, что "был связан с авиацией и ездил на фронт", - он и тогда жил в коммуналке, будучи родом из города Харькова, и уже развелся со своей первой женой, платя ей алименты на сына Витю, которого никто никогда не видел. Дядя Лева приезжал с фронта в нетопленую комнату, где, выпив спирту, ложился спать один, укрываясь поверх одеяла шинелью и разложив на столе паек. И в этой военной комнате у него завелась крыса. "У меня была одна знакомая крыса в 1942 году", - начал однажды, хитровато улыбаясь, дядя Лева, и студент невольно подумал: да уж не умен ли дядя Лева безгранично? Может, он все знает - о мире, об этой жизни? Знает, но таит свои знания, совершенствуя и шлифуя их в сложном быту коммуналки, где и несчастные выпивающие соседи, и больная жена, и шесть штук электросчетчиков на кухне вертится... Уйдя, удалившись от мирской суеты в свою таинственную проектную работу, за которую, судя по всему, ему неплохо платили: в зеркальном шкафу у него торчали изысканные вина по шесть-семь рублей бутылка, не переводились шоколадные конфетки, икорка случалась, телевизоры дядя Лева менял по мере их модернизации, студенту всегда ссужал пятерочку- десяточку "взаймы". Дядя Лева и тетя Муся считались у нас в семье "богатыми", хотя тут вкрадывается в медитацию неточность: не были они "у нас в семье". Они, ну как это сказать? - американские родственники были они для нас, сибирских обитателей: присылали к праздникам посылки - чудные конфеты "Мишка на Севере", московскую карамель, орехи фундук. Они были бездетные.

И вот дядя Лева-то и говорит (в 1967 году): "У меня была одна знакомая крыса в 1942 году. Она меня очень

раздражала, поскольку, лишь стоило мне заснуть, выпив спирту и укрывшись поверх одеяла шинелью, она сразу же начинала ходить, цокая крысиными когтями, и шуровала на столе в целях попытки прокусить консервное железо, потому что крысы - умные. Я приезжал с фронта и, не выдержав, резко включал свет, засыпая, а она сначала тут же убегала, мелькая серой отвратительной шкурой, а потом, и вовсе обнаглев, стала у стенки вставать нахально и внимательно глядела на меня отвратительными крысиными глазами. Я, не выдержав, однажды выхватил из-под подушки пистолет и трижды в нее выстрелил, не попав. Крыса пришла в испугавшую меня ярость. Она прыгнула ко мне в постель, трижды обежала вокруг моей головы, лежавшей на подушке, касаясь моей кожи своим отвратительным нечистым хвостом. Я, не выдержав, как был босой, в кальсонах, прыгнул с пистолетом на холодный пол и снова в нее выстрелил, и опять не попал. А крыса, расставив ноги, с шипеньем помочилась прямо мне на подушку и исчезла навсегда, я ее больше никогда не видел..."

Так рассказывал дядя Лева, после чего велел тогда еще практически здоровой тете Мусе достать с верхотуры зеркального шкафа пыльный баян и заиграл, и запел какую-то щемящую сердце советскую песню ностальгического содержания. Воспевающую нашу Родину с таким подъемом и рыданием, как будто бы ее, нашей милой Родины, уже давным-давно у нас нет, хотя всякий знает, что наша милая Родина была, есть и будет на горе и зависть всем ее хитромудрым врагам!.. 1967 год.

ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Что касается насчет ностальгичности целого ряда современных советских песен, то обобщение принадлежит не мне, а моему приятелю Сашке Клещу, с него пускай и будет спрос, хотя ничего идейно-ущербного или клеветнического в этом его наблюдении, на мой взгляд, нет, о чем и свидетельствую, пока не поздно.

ЗАЧЕМ ЖИТЬ? Этот вопрос задал недавно в телевизионном фильме для глухих (с субтитрами) один пионерский вожатый, но ответа от его подопечных не последовало, увлеклись саженцами и сусликами. Я же скажу, что разгадка тут простая, потому что жить - это не зачем, а почему. И вяло зашепчу, пугливо озираясь по сторонам: "Жить нужно. Продолжать жить нужно, раз начал. Хоть и потерпевши крах, крушение, ломку ценностей... Ведь жизнь - прекрасна, ее дал нам наш Отец Небесный, и каждый вопрос - умен, каждый вопрос - Божий, это ответы могут быть глупыми, глупых вопросов не существует. А лично я толкую о том, что это счастье - вообще жить, и что возжелавший жить, да еще и хорошо жить - испытывает терпение Его... Хоть и с язвой в печенке, но не бездушным же минералом? Но, может, и у минерала душа есть, а с язвой в печенке - это уже и не жизнь вовсе, а натуральная смерть? Кто знает? Я не знаю.

И ЭКО ЖЕ ЗАНОСИТ!.. Из добродушной этой, плоской болтовни явствует, пожалуй, одно: не следует человеку мнить себя выше других, живя на цыпочках, а должно ему оставаться самим собой. Осел - так осел, мудрец - так мудрец. Однако сознающий свое ословство является мудрецом, а тип, думающий, что он всех научит, непременно окажется идиотом, о чем и братья Карамазовы предупреждали. Таков угрюмый смысл бессмыслицы, и медитирующему лучше бы не ловить рыбу в мутной воде псевдотеологических и ложнофилософских умозаключений, а лучше бы взять да описать свой первый визит к тете Мусе и дяде Леве, состоявшийся в 1955 году.

Но можно и его понять: возьмется он про 1955 год толковать и опять кому-нибудь не угодит. Опять скажут, что сравнивает времена, возвеличивает одних за счет других, а суммарно опять глумится и зубоскалит. А он, помилуй Бог, никогда не зубоскалил, ну разве в совсем еще юном возрасте, когда писал "юмористические" рассказы, печатавшиеся на 16-й полосе газеты "Наша Литература" у Никодима Чайковского и Ильи Цузлова, первый из которых стал сейчас большим начальником и ездит на машине, а второй тоже ездит на машине, но держит в Кливленде аптеку. Да и тогда - хотелось многомерности, желалось объемности, инвариантности, реалистичности. Ну и ладно, поехали дальше, ибо нет в мире невиноватых.

А в 1955 году ему было девять лет, и он учился во втором классе начальной школы № 1 имени В.И.Сурикова. Папа-покойник привез его в Москву, и они там видели Царей - пушку и колокол, и ели эдакое замечательное мороженое: парочка вафелек кругленьких, а между ними - вкуснейшее в мире советское крем-брюле. Остановились у тети Муси с дядей Левой, столичных жителей, прописанных в Химках Московской области по Ленинградской железной дороге, справа от железнодорожного полотна, если ехать из Москвы.

И вот - до сих пор неясен и еще один вопрос. А что, правда раньше мороженое было вкуснее или это только сейчас так кажется? И шумная площадь у трех вокзалов за два года до Международного фестиваля молодежи и студентов, добродушная милиция в белых кителях - вкуснее это было, чем сейчас, или опять - заблуждение, аберрация? Не могу, не могу понять, не могу, и такая тоска от этого берет! Боже ты мой, такая тоска, что хочется сжаться, ужаться, пригнуться, возвратиться, покушать мороженого и остаться там навсегда. Ударили б в 1955 году кирпичом по башке, стал бы кретином и навеки поселился в 1955 году, бойкий, веселый, в вельветовых штанишках, пионерском галстуке. А был бы счастлив-то? Неизвестно. И снова вопрос, и снова ничего не понятно... А на сердце - тоска. И уж извините, начальники, не подумайте чего дурного - не клевещу, выводов, обобщений не делаю, но не могу же писать "веселье", когда на сердце - тоска. ЛИЧНО НА МОЕМ СЕРДЦЕ - ТОСКА. Я ГОВОРЮ ЛИЧНО ПРО СЕБЯ, а не про кого-нибудь другого, и это - мое дело, тосковать мне или веселиться!

РЕПЛИКА ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Я хочу печататься в СССР.

СОРОКАЛЕТНИЕ БЕЗДЕТНЫЕ РУССКИЕ, тетя Муся и дядя Лева. У дяди Левы в Харькове воспитывался сын Витя от первого брака. Дядя Лева утверждал, что сам он по национальности русский, русак, так сказать, родом из Харькова, а первая жена у него была еврейка, потому что "жидов в этом южном городе великое множество, и всегда можно ошибиться...".

ГОЛОС ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Это дяди Левины проблемы, паши он их конем, старый хрен! Я в Харькове был проездом на пути в Крым майской ночью 1979 года. Болел, лежа пластом на заднем сиденье зеленой "Волги", номера не помню. Так что не видел "в этом южном городе" ни русских, ни евреев, за исключением двух своих дорогих товарищей.

Повеселились, а? "Витек- отек, Васек- засек". Ре-мембе? Ночевали на Байдарах, купались в Ласпи, танцевали в Ялте, выпивали в Коктебеле. Усталые, но довольные. А то, что выперли по не зависящим ни от кого обстоятельствам, так что же делать, если за все нужно платить, и разве это беда, коли мелких нету и лакей получает червонец вместо полтинника? И объясните вы мне наконец, дорогие соотечественники, кто в нашей стране русский, а кто - еврей. По мне -- русский ты, еврей, плевать я хотел, ты мне текст подай хороший, а кто его написал - чуваш, китаец, англичанин или принц Нородом Сианук, мне все равно. Я все путаю. Я - русский интернационалист. По мне - слово "жид" если и имеет право на существование, то отнюдь не как уничижающее определение семитской национальности. Поясняю примером - ТЕЗИС: некто - русский; АНТИТЕЗИС: сам по-русски писать не умеет и другим не дает; СИНТЕЗ: недавно читал советскую книжку, как эсэсовец застрелился, узнав, что он не ариец. Этим я тихонько намекаю, что и сам дядя Лева, возможно, был...

СОРОКАЛЕТНИЕ БЕЗДЕТНЫЕ РУССКИЕ, тетя Муся и дядя Лева, повторим мы, терпеливо дождавшись конца авантюрной тирады медитирующего. Богатые русские - за два года до начала Международного фестиваля у них имелся приличный холодильник, кресла "модерновые", спали они на деревянной кровати, выделив гостям раскладушку и раздвижное кресло, тетя Муся носила шелковый халат (с птицами), угощала мальчика вишней, сливой, арбузом, дыней. Папа-покойник тоже не чурался радостей жизни: зайдет в шалман, стаканчик портвейна спросит, пивком запьет, конфетой закусит и - ходу в Кремль, смотреть Царей. В Зоопарк также ходили. Мальчик сделал бумажный пропеллер на палочке и бегал по химкинскому двору, отчего пропеллер весело кружился. Его остановили столичные дети обоего пола. Они сказали: "Давай играть. Ты откуда?" - "Из Сибири. Я хочу с вами играть..." - "Только - чур, чур трусов с меня не сымать", - деловито договаривалась девочка. Ее товарищи грубо расхохотались, а приезжий был сладостно изумлен - как это можно? посметь?! снимать трусы??!! Дети очень долго играли вместе - и бегали с пропеллером, и прятались, и скакали, и кричали: "Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, все равно тебе голить..." Трусов не сымали.

БОРМОТАНИЕ ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Неужели годы учебы в Московском геологоразведочном институте им. С.Орджоникидзе (1963-1968) являются лучшими годами моей жизни? Я жил тогда в общежитии на улице Студенческой, играл на гитаре, пел песни Б.Ш. Окуджавы, пил водку, вино, пиво, читал в Ленинской библиотеке роман Дж. Джойса "Улисс", потому что все редкие книги выдавались тогда кому попало, то есть и мне тоже. Занимался науками - геодезией, картографией, кристаллографией, минералогией, математикой, физикой, теорией научного коммунизма и др. Боже мой! Да я ведь получаюсь довольно образованный человек! Напротив моего дома строят Палеонтологический музей, красный, кирпичный, очень красивый! Как только его достроят, наймусь туда сторожем. Мне к тому времени, если Господь даст, будет около сорока, так что самый возраст настанет идти мне в сторожа, если, конечно, не выпрут меня с моей нынешней работы раньше, чем я думаю, и мне тогда раньше придется идти в сторожа, не дожидаясь завершения палеонтологической стройки... Если со мной и еще что-нибудь не случится, связанное скорее с Дьяволом, чем с Господом... Не уверен, что "дьявол" пишется с большой буквы, не знаю, в каких отношениях находятся дьявол и Господь, знаю, что умру и на могиле будет расти лопух, а что станет с душой - не знаю...

Не знаю. Не знаю. Не знаю.

Не знаю. И знать не хочу.

(Стихи сибирского поэта А.Т.)

СТУДЕНТ. Платили стипендию в размере 45 руб. в месяц, и следует подчеркнуть для реализма, что кабы не пьянствовал, то денег хватало бы вполне, несмотря на то, что отец умер в 1961 году, а мать получала пенсию то 36 руб. 75 коп., то 42 руб. 50 коп. (в зависимости от группы инвалидности). Но осуждать нельзя - пьянствуя, много повидал разных людей и еще больше наслушался от них разных историй. И жизнь была вполне сносная - носил "техасы" за 5 руб., башмаки на микропорке (12 руб.), демисезонное пальто из перелицованного габардина, за общежитие брали 3 рубля, комплексный обед из трех блюд стоил 35 копеек, каждое лето зарабатывал на практике по 300-500 рублей (высокооплачиваемые геологические работы в условиях Крайнего Севера), руководимый и вдохновляемый лучшим другом и компаньоном жизни Борисом Е., овладел серией денежных шуток (спорим на бутылку, что встанем оба на расстеленную газету и ты меня рукой не достанешь?). То есть средний прожиточный доход молодого человека приближался к семидесяти ежемесячным рублям, что совсем недурно для его лет, учитывая, что предел низкой оплачиваемости составлял тогда в нашей стране 60 руб., а самая дорогая водка стоила 3 руб. 07 коп. Совсем недурно, и нечего ему прибедняться, нечего корчить из себя сироту.

И все же наступал тот день, когда им понималось (не "он понимал", а "им понималось") - пора...

Пора ехать к тете Мусе и дяде Леве. Во-первых, навестить родственников, во-вторых, пообедать, в-третьих - денег занять, потому что их опять нету. Нумерация причин важности визита - произвольная.

Он деньги всегда занимал с дрожанием сердца, будто в воду холодную бросаясь. Готовился на кухне, когда тетя Муся котлетки жарила, а он ей докладывал о своих успехах в учебе, с дядей Левой телевизор глядя, уже подбирал слова, которые окончательно оформлялись во время обеда, когда он старался есть, а не жрать. И все же страшно потом, почти на пороге, вдруг им выпаливалось:

- Да, тетя Муся, я совсем забыл. Вы не могли бы мне одолжить до стипендии рублей десять?

Честные, правильные люди! Ни насмешки, ни порицания, ни излишней важности...

- Мария, дай! - ровно и достойно говорил дядя Лева, не отрываясь от телевизора.

Тетя Муся, исхудавшая, бледная, но все еще практически здоровая, ковыляла в шелковом халате (с птицами), открывала створку зеркального шкафа и, покопавшись, доставала из его глубин красную бумажку.

- Возьми, племянник, - спокойно говорила она.

Студенту становилось жарко и весело. Он чуть ли не хохотал. А денег он не отдавал никогда. Дядя Лева угощал его на дорожку коньяком.

- Мария, налей племяннику, он молодой, пускай выпьет, - говорил дядя Лева, не отрываясь от телевизора.

ПОРА ПРО ТЕТКИНУ ПОДРУГУ.

Сцена разворачивается тоже в Химках, тоже в коммуналке, но совсем другой - на улице Московской, близ аптеки, слева от железнодорожного полотна, если ехать из Москвы. Там в соседях Анька жила, которая была "техничка", то есть уборщица. А муж ее, по циническому русскому выражению, "объелся груш" - пьяница, значит, - был изгнан, вместе не жили. Мальчонка подрастал, бледный, голодный, талантливый. Дядя Лева его любил и гордился его успехами в учебе. Дядя Лева был хороший человек: по Анькиному заказу он мальчонку порол ремнем, потому что нужна была "мужская рука". (Чего-то там этот мальчонка вечно бедокурил, невзирая на талантливость, и драли его как Сидорову козу.)

Но Анна Евграфовна отнюдь не была теткиной подругой. Она была тоже "бедная", и ее угощали калиновым пирогом. (Вранье! Тетка сама ничего не пекла, и сладкий модерн тех лет, вафельный торт, например, с орехами, покупала в магазине. Это Анька скорее могла бы ей пирожка поднести - пышного, капустного, демократического, с румяной коркой...)

А дяди Левы в тот день не было дома, и вечером он тоже не пришел. Значило ли это, что он был в командировке? Не значило. Вполне возможно, что он возвратился домой ночью, но студент к тому времени уже уехал на электричке в Москву, вдосталь нашатавшись по химкинской платформе, снедаемый романтическими пьяными планами захвата подруги с целью любви. И дальнейшей совместной поездки с нею на станцию Сходня, где она проживала в собственном домике, будучи вдовой.

Чушь и глупость! Если тете Мусе было тогда лет пятьдесят, то и подруге соответственно было пятьдесят два. Студент помнит седые пряди ее черной прически и твердо знает, что ему в то время только что исполнилось девятнадцать.

Его накормили, ему поднесли коньячку, несмотря на отсутствие дяди Левы, и он с голодухи сильно опьянел, так что едва-едва успел занять денег. Окружающий мир плавал в глазах его, и ему стало чудиться, что с подругой у него сегодня же и получится. Он, покраснев, нечто бормотал, пересел к подруге, тянулся целоваться, лез рукой и приговаривал громким шепотом: "Давай скорей сейчас отсюда уедем и поедем к тебе. Ты понимаешь меня? Тихо, а то нас услышат".

Наутро он валялся на общежитской тюфячной койке и обмирал со стыда и с похмелья. "Боже мой! - пугался и путался он. - Ведь они все видели и слышали. Слышали, как шептал, видели, как за пазуху потной лапой лез... Боже мой!.." Но ведь если фактически разбираться, то ОНИ - это тетя Муся и ОНА, то есть собственно предмет страсти, ее подруга... Почему же эти две, прямо скажем, пожилые женщины не остановили распоясавшегося юношу? Почему тетка не сделала племяннику резкого выговора, замечания? Не предложила, в конце концов, покинуть ее хлебосольный дом, превращаемый им в вертеп? Подруга зачем не вспыхнула, обозлившись, не прикрикнула, не поднялась, роняя стул?.. Тайна?

Да, тайна, с чем приходится согласиться и ныне, по прошествии почти 20 лет после описываемого случая. Несомненно, что там наличествовала какая-то тайна! Поведение юноши вполне объяснимо: он в то время пробавлялся связями, про которые пишут на плакатах в вендиспансере, то есть редкими и случайными, имел в Сибири "невесту", которая дожидалась, когда он закончит институт, - с ним все понятно. Но почему столь сонно восприняли его безнравственный поступок обе подруги? И тени неловкости не испытали они - тетка продолжала угощать-потчевать, денег дала, подруга не чуралась поцелуев и объятий! Почему? Кто ответит? Кто? Тетка комсомолка была, потом - беспартийная большевичка, в военной форме висела на стене и часто поднимала тост за родное правительство, три четверти желудка у ней вырезали... Подруга- солидная дама, не иначе как вместе служили, тоже должна была нравственность блюсти и утверждать мораль. Почему?

Тайна.

И все варианты ее решения - серая чушь, не имеющая отношения ни к жизни, ни к искусству. Робкая надежда - может, были бабы частично глуповаты, частично развратны, частично он все перепутал (наврал по пьянке Борису Е., так потом и в голове отложилось), - робкая эта надежда опровергается совершенно. Студент помнит, что лез к пятидесятидвухлетней молодой старухе, и та его не отталкивала, и что тетка (на стене - в военной форме, в жизни - шелковый халат) его за это не порицала. И что потом все как-то незаметно расстроилось, несмотря на удачный дебют. То ли любовь должна была следом выйти, но не вышла, и он напрасно ждал ее в подъезде и метался по серой платформе, встречая и провожая чужие электрички... Или даже вроде бы снова поднялся он в квартиру, и дверь ему открыла Анна Евграфовна, а потом вышла тетя Муся и сказала, что подруга давно ушла, и сильно удивлялась, глядя на взволнованный студенческий вид...

ЗАВЫЛ ИЗ ОЧЕРЕДИ: - Боже мой! Боже мой! Я на 100% точно знаю, что я ТОЧНО поднимался в квартиру и тетка ТОЧНО удивлялась, глядя на меня. Ответьте же тогда, что значит вся эта дьявольщина? Ангелы ль они были? Суки ль? Или просто животные, растения, минералы? Корифеев, скажи, ответь, разве тебя зря выперли по не зависящим ни от кого обстоятельствам? Дмитрий Александрович, дай концепцию! Ваткин, отзовись ренессансом! Комик Шевченко, развей мою печаль! Фитов - приведи пример из собственной жизни, ведь ты старше и умнее меня, кто мне теперь будет опорой? Поэт Курбчевский, историк Ханчев, Каверинцев, Гробе, уезжающий, да помогите же вы мне!.. Сводня и Сходня? Ангел? Херувим в военной форме и шелковом халате? Дура? Не сметь оскорблять! Руки прочь от тети Муси!..

МОЛЧАТ ВЕЛИКИЕ ТЕНИ.

Жаль, что дяди Левы дома не было. При нем студент вряд ли посмел пускаться на подобные штуки, а тогда и тайны никакой не было бы. С другой стороны - есть что вспомнить, стоя в очереди, в расцвете, тьфу-тьфу-тьфу, так сказать, сил, когда - тошно и "чем случайней, тем вернее". У тебя есть тайна, следовательно, ты существуешь. Мышиные серые мелочи жизни! О, как прекрасны вы! Разум не способен понять, что же все-таки произошло тогда, летним ли, осенним вечером почти что двадцать лет назад, когда он бегал по туманному перрону станции Химки Октябрьской железной Дороги, и уже сгущалась окончательно тьма, плотная, как туман, и зажигались ночные фонари, высвечивающие воздушную и земную слякоть, мертво ухала приближающаяся электричка, разрезая световым ножом плотное кисель-но-туманно-дождливое перронное варево!.. Тайна, и все тут!

А ТЕТКИНА ЖИЗНЬ ШЛА К КОНЦУ.

Она лежала в больнице, шаркала шлепанцами, размахивала немеющей рукой и в 1971 году решила съездить на родину, в сибирский город К.

К тому времени студент закончил учебу и возвратился в город К. Мама его умерла в 1970 году, о чем он неоднократно упоминал во многих своих произведениях, которые были, а теперь сплыли, потому что он их нес в редакцию печатать, да по дороге и утратил, как Хемингуэй, по не зависящим ни от кого обстоятельствам. Невесту сначала он бросил, а потом и она его. Жил он тогда совершенно один, то есть в постель пускал, в душу - никого, возможно, и сам не понимая, что это означает - душа. Излишне говорить, что по обширной его квартире шатались девки, катались пустые бутылки, по утрам пьяницы чай пили в простынях за большим овальным столом, крытым скатертью в меленький горошек. Ведя разгульную молодую жизнь, он неплохо зарабатывал и практически ничего не боялся, не то что сейчас, когда стал он теоретическим трусом, бормочущим по очередям.

Но в то утро, когда пришла тетка, у него, к счастью, оказался дома полный порядок.

Он только что выгнал пьяниц и вымыл полы, и дул ветер с реки Е., наклоняя балконную штору, и лето, и жарко, а тут тетя Муся пришла, и с ней тетушка Ирина с внучком, и еще кто-то, а у него, как на грех, ничего нет в доме покушать. Он страшно смутился, полетел в гастроном, купил хлеба, колбаски, рыбных консервов, варенья. Тетя Муся была важная, в крепдешиновом платье, она была из Москвы и сильно гордилась перед своими сибирскими родственниками. Он подумал - не дать ли ей денег, рублей 100-150, и не дал, потому что такой суммы у него в наличии не имелось.

Да ей и не надо было! Да и что там говорить - все это давным-давно прошло, все прошло, походит и пройдет, и Бог знает, зачем только и жили люди на земле, если они занимались такими мелочами.

И вот он переезжает на постоянное жительство в окрестности города Москвы, столицы нашей Родины. Наносит визит химкинским родственникам и становится свидетелем неприятного инцидента, разыгравшегося во время обильного обеда в их однокомнатной квартире на улице Маяковского, дом 28, за кольцевым шоссе, если ехать из Москвы.

Неприятный инцидент. Дело в том, что дядя Лева, выйдя на пенсию, то ли выпивать стал чаще, то ли пьянеть больше. Наполняя рюмочки и стаканчики, он вдруг сплел целую речь, тезис которой заключался в том, что в процессе разрушения телесной оболочки человека духовная любовь к нему исчезает, вернее - замещается. Замещается жалостью, каковая вовсе не является синонимом любви...

Что и вызвало немедленную вспышку гнева у тети Муси. (Нахохлившийся больной воробей прыгает косовато по асфальту, а на следующий день серая тушка валяется, и ты брезгливо отворачиваешься, спеша на работу...)

— Значит, ты теперь меня не любишь? - все твердила и твердила тетя Муся.

— Мария! Не пори горячку! Подай-ка мне лучше баян! - приказал дядя Лева и, широко разведя мехи, запел:

Это русские картины,

Это - Родина моя...

А тетя Муся вскоре умерла.

СМЕРТЬ.

Мы ехали средь русских картин по кольцевому шоссе из Химок в крематорий № 2. светлая память тете Мусе и вечный покой: автобус комбината ритуального обслуживания, лента напряженного шоссе, огибающего столицу, в разных концах которой торчат толстые серые конусы теплоцентрали. Молчание. Дядя Лева - вдовец. Кто-то закурил, погасил. Закурили.

Мне непонятен обряд кремации, и я утверждаю, что это - похороны без катарсиса. Дьявольские штучки - органист во фраке, высокие потолки, здание светлое, просторное в центре - плита, куда ставят гроб, и он медленно уходит в пустоту под траурную музыку, по последнему слову немецкой науки и техники. И хочется броситься вслед, но металлические створки смыкаются, смыкаются, смыкаются. Сомкнулись. Конец? Нет, что вы... На кладбище хорошо, там земля шуршит и комки осыпаются, а в земле живет червь могильный, но человек умирает один раз, а хоронят его дважды. И - урна вместо гроба. За что?..

Поминки. Русские поминки. Женщины хлопочут и возятся на кухне, мужчины постепенно напиваются. Ладно, мы так устроены, и некому нас за это судить.

А только дядя Лева на поминках сильно струсил. Как тут же выяснилось, он трусил будущего праха тети Муси, который следовало получать через неделю. Дядя Лева отвел меня в сторону и начал издалека. Он сказал, что всегда относился ко мне как к родному, что он уже окончательно стал стар, что у него расстроены нервы, что он многое видел в жизни и жизнь обошлась с ним неласково. Далее он попросил меня забрать урну с прахом покойной и "пока подержать ее у себя дома". До оказии. До того времени, кода я или еще кто-нибудь не поедем на родину, в наш город К., и не свезем туда урну, ибо это и было основное желание покойной - "лежать в родной земле". Пьяненький дядя Лева врал и не глядел мне в глаза, но сообщил, что все расходы по кремации уже оплачены, что я - человек молодой, а он стар, болеет, нервы у него изношены и что он просит об этом как о личном одолжении.

Через неделю я отправился в крематорий № 2, где за столом, под табличкой "ТЕХНИК-СМОТРИТЕЛЬ НИШ", сидел рыжий малый в черном сатиновом халате и каракулевой шапке пирожком. Он бессмысленно глядел в стекло, что лежало на столе, прикрывая табель-календарь, вырезанный из какого-то западного журнала. Рядом стояла небольшая очередь, но не к нему, а к окошку с надписью "ВЫДАЧА ПРАХА". Там орудовала, и точнее слова не подберешь, миловидная дама, вся в золоте, красивая, пухлая, в модных одеждах. У окошка внезапно разыгрался скандал. Одна шумела, что ей дали "не тот прах". Выдавалыцица сначала закричала, чтобы не мололи ерунду, "поскольку это исключается автоматически". Но потом, увидев действительное несовпадение номеров в квитанции и выданной урне, слегка смутилась и ушла искать настоящий прах. Рыжий малый внезапно распахнул уличные двери и, напустив холоду, стал что-то быстро мести веником. Я уверен, что он заметал зеленых чертей. Потом он обратился к очереди:

— Ну, у вас, значит, все в порядке?

— Где же в порядке, если вы прах перепутали, мерзавцы? - завизжала близкая к истерике женщина.

— Ну и хорошо, что все в порядке, - резюмировал малый. Вернулся на свое рабочее место и открыл дверцу

стенного шкафчика, где я углядел у него початую и заканчивающуюся поллитру водки. Он и выпил из стакана.

Я разинул рот от удивления. Пришла толстуха, сказала, что все действительно в порядке и прах перепутала не она, а ее сменщица, которая "сильно пьет". Дала адрес, куда посоветовала обратиться немедленно, потому что перепутанный прах увезли лишь сегодня утром, "вот-вот перед вами" и, наверное, не успели еще захоронить.

Без каких бы то ни было скандалов я получил урну с прахом тети Муси и, сличив номера, убедился, что действительно получил урну с прахом тети Муси. Уходя, я вновь залюбовался рыжим смотрителем, который разложил на столе большой лист ватмана с фотографиями, где веселые девчата в джинсах, а также мужики и богато одетые бабы сгребали граблями мусор, жгли его, подметали асфальт и мыли окна. И прилежно выводил поверх фотографии красной тушью плакатного пера "МЫ НА СУББОТНИКЕ". Я от души пожелал ему успеха. Он мне не ответил. С этого дня я решил ходить в церковь. Я думал, что если мне сначала будет совестно креститься и подпевать, то я буду хотя бы стоять в сторонке, слушая, как трещат догорающие свечи, бормочет служитель культа и вздыхают граждане, верящие в православные обряды. Урну я свез в горд К., а дядю Леву с тех пор не видел.

— Алена! Алена! Дрянь ты эдакая! - услышал вдруг медитирующий чей-то страшный голос. Он обернулся. Какая-то растрепанная женщина в дубленке искала свою дочку, которая, играя, пряталась меж высоких штабелей минеральной воды, в залежах капусты, средь ровно уходящих вдаль мириад консервных банок.

— Гражданка, не надо так кричать. Вы испугаете девочку. Таким своим криком вы можете испугать не только

детей, но и взрослых, - мягко обратился я.

Женщина, прищурившись, ничего мне не ответила, а девочка приблизилась и, враждебно на меня посмотрев, высунула маленький красный язык.

Тут и моя очередь подошла. Я отдал за товары 17 руб. 54 коп. И остался этим весьма доволен. Ведь теперь у нас с женой будет в доме изрядный запас еды и нам не нужно будет завтра снова стоять в очереди. В доме воцарится мир, согласие, покой и начнется новая светлая жизнь, близкая к наилучшему устройству.

- Господи, дай силы жить и не уставать к вечеру! - прошептал я и направился к выходу.

ВО ВРЕМЕНА МОЕЙ МОЛОДОСТИ

Душевные излияния и неожиданная смерть Фетисова

1

"Сам я, представьте себе, очень простой человек, несмотря на избыток в виде высшего образования, а если есть который, кто скажет, что он еще проще, чем я, то пускай этот человек становится со мной на одну доску, на ней места хватит многим.

Я, надо сказать, настолько давно закончил институт, что даже забыл, как учился. Я теперь уже давно работаю на производстве. На производстве хорошо, потому что мне там очень нравится. Я работаю на производстве каждый день с вычетом субботы-воскресенья и два раза в месяц получаю зарплату: тринадцатого числа - 60 рублей, а двадцать пятого - 52 рубля.

А также иногда получаю премию в размере от 20 до 45% месячного оклада. Вот, например, мог я премию получить и в прошлом месяце, рубликов 25, но, к сожалению, пропустил два рабочих дня по причине, которую не мог объяснить как уважительную нашему, не в укор сказано, довольно бесчувственному руководству.

Видите ли, все дело в том, что у меня в квартире по нескольку раз на день гаснет свет, а почему это происходит - я понять никак не могу.

Я запрещенного с электричеством ничего не делаю - Боже упаси!

Я не так, как некоторые, что ставят в электросчетчик всякие вилки, палки, пленки, чтобы счетчик их не крутился, или есть еще такие специальные отматыватели, чтобы воровать.

А я запрещенного с электричеством ничего не делаю - ну, чайник где скипячу или рыбки себе на плитке поджарю, так ведь это же можно и не должно караться, это ведь даже приветствуется, а у меня что ни день - трык, погас свет, и все, хоть волком вой во тьме кромешной.

Сижу себе, бывало, и жду, когда какой-нибудь знакомый или незнакомый придет ко мне и пробки починит, потому что сам я их боюсь.

Мне многие говорили:

— Ну почему ты, Василь Константиныч пробки боишься?

— Я ее боюсь, - я отвечаю, - потому что от нее может ударить током, и я упаду с табуретки.

И правда - потухнет свет, так я чтоб к свету притронуться - не, никогда. Я уж лучше в темноте, я лучше у окошечка посижу, я в окошечко погляжу лучше: там звездочки ясные, там прохожие гуляют, там молодежь друг дружку обнимает, милуется, а свет мне, можно сказать, и ни к чему - все равно его рано или поздно кто-нибудь придет и починит.

Вот и сижу. Тихонько так.

Я что - я и на работе себя тихо веду.

У меня, например, на моем рабочем столе уже полгода как лежит конфета "Ласточка". Сам я конфет и других сладостей не ем нигде и никогда, а "Ласточку" держу исключительно для гостей.

А гости же, или, правильнее сказать, "посетители", чаще всего тоже не те, кто ест конфеты и халву, им тоже чаще всего подавай каких-нибудь членистоногих раков да с пивом да с водкой.

Такие, надо сказать, между ними гады и язвы иногда попадаются, что даже стыдно об них писать на бумаге. Об них надо писать на чем-нибудь другом, на песке, например, чтобы набежавшая морская волна уносила написанное в море, растворяя в свой пучине, а от них чтобы оставалась на песке гладкая поверхность.

Конечно, это плохо характеризует меня как бойца, что мне стыдно заклеймлять их на бумаге, - ведь именно эти

люди, которые, войдя к нам на производство, чего-то там требуют, о чем-то там кричат или шепчут - ведь именно они зачастую сеют в коллективе, сработавшемся до точности часового механизма, раздор, неурядицы, сплетни и, свары.

Я вот раз прихожу на производство и хочу идти на второй этаж. А на второй этаж у нас ведет замечательная деревянная лестница.

Хочу идти, а со второго этажа слышится женский задушевный свистящий шепот:

- Это - сволочь. Он приходит, когда захочет, а уходит сразу после обеда.

Я остолбенел - неужели, думаю, это говорится о ком-либо из моих будущих друзей из высшего общества? Ведь это же черт знает на что похоже тогда.

Я остолбенел, а тут заскрипели, заиграли ступени, и величественной походкой спускалась вниз какая-то дама, показывая необычайной красоты ноги и края кружевных панталон.

Кто она, эта дама? Я не знаю этого, и не узнаю никогда, и знать не хочу. Ей, может, и не нужно раков с пивом, а нужно конфету "Ласточка", но разве я могу дать ей "Ласточку", если она разводит сплетню, называет сволочью и тем самым рушит коллектив?

Нет и никогда. Да будь хоть кто угодно, хоть добрый-раздобрый, а "Ласточку" я ей не отдам, и я думаю, что вы на своем месте согласитесь со мной, а на моем поступили бы точно так же, как и я, то есть не стали бы приглашать ее на свое рабочее место, то есть за стол, и не стали бы ей предлагать различные сладости в виде конфеты "Ласточка"..."

2

Все вышесказанное - душевные излияния Фетисова, человека, не попавшего в высшее общество.

Он много врет, Фетисов. Врет он все. Он про себя все всегда врет, когда говорит. Он - тихий? Да-да. Теперь он

тихий, теперь он, разумеется, тихий, тише даже многих, потому что помер. Вот он, например, говорит, что он, Фетисов дядя Вася, давно уже, дескать, закончил институт. А ведь неправда это. Это - ложь. Никакого института он не кончал, кончал техникум, причем геологоразведочный. Я не хочу вдаваться в подробности, но все то, что говорит Фетисов про свое высшее образование, это - ложь, а то, что говорю я, это - правда. Верьте мне...

Или про электроосвещение квартиры Фетисова.

Всем соседям прекрасно известно, что он пользуется отматывателем электроосвещения, отчего у него и свет тухнет. Ему ребята на телевизорном заводе сделали прибор, который в час скручивает на 30 копеек. Он, может, забыл, как у него через этот прибор провода загорелись, а он метался и боялся пожарника вызвать, чтобы не оштрафовали.

А уж про прогулы, про сладости "Ласточка", про пиво и водку, про раков я даже молчу, потому что что тут еще сказать, когда и так все ясно.

Замечу все же еще раз, что мир вокруг полон простых людей. Простые люди сложны, непонятны, таинственны и загадочны.

Я вам точно говорю, истинно говорю вам - все достижения науки и техники лишний раз доказывают, что прогресс касается только машин и механизмов. Человек же, каков он был, таким он, голубчик, и остался. Он и не хорош. Но он и не плох. Он - человек, и все тут.

Возьмем, к примеру, Фетисова. А впрочем, куда уж его теперь брать, это неудобно даже как-то говорить: "Возьмем-де Фетисова", когда он помер. Он кем-то уже, наверное, взят. Он теперь в другом мире, если другой мир есть, он теперь - кто его знает, кто он или что он сейчас есть. Он - мертвый.

Он - Василий Константиныч Фетисов - помер при довольно странных обстоятельствах, если учесть, что он всю жизнь чурался начальства и устраивал против него акты. А под конец устал и хотел поехать в высшее общество, но не был допущен туда совокупностью не зависящих ни от кого обстоятельств, отчего и помер.

Человек он был действительно простой, проще некуда, и хороший и добрый и, может быть, и вежливый - как для кого.

Сам же я, в свою очередь, очень плохо разбираюсь в окружающей обстановке и часто не могу понять, что к чему.

И не в силах осмыслить произошедшее, не в силах дать ему правильное литературное истолкование, вывод, что ли, какой, я ограничусь тем, что слабыми смазанными штрихами нарисую - что, где, когда и как, а почему и отчего - это уже не моего ума понимание.

И еще раз скажу - истинно - он и не хорош, он и не плох. Он - человек, вот и все тут. Он был действительно прост и действительно добр, иногда - вежлив. Как для кого.

Да и услышь сейчас дядя Вася Фетисов про себя такие замечательные слова, он бы, несомненно, заплакал и сквозь слезы попросил бы у меня три рубля, и ведь точно получил бы их, потому что я, вспомнив о Вечности и о Смерти, покрылся бы, в свою очередь, весь слезами и дрожащими руками передал зелененькую в его рабочие руки.

Спи, дорогой дядя Вася. Я тебя сейчас всего опишу, а также расскажу, как ты умер.

Не сердись, что я под конец своего авторского вмешательства стал звать тебя развязно на "ты" и говорю о тебе вроде бы как-то неуважительно. Знай: перед лицом смерти все равны - это раз, а во-вторых - с тобой все ясно, потому что ты умер, а вот что будет со мной - это пока неясно, потому что мне еще жизнь жить.

3

Обличье Фетисов всегда имел самое порядочное, но одеждой раньше походил на военного дезертира со всех фронтов эпохи: яловые сапоги, синие с красным кантом галифе, серая полутряпичная шапка без кокарды и зеленая куртка, из-под которой выглядывают помятый лацкан коричневого пиджака и волосатая грудь, - вот он весь.

С ним всегда происходило достаточное количество нелепых, неприятных и поучительных историй.

Но все они не идут ни в какое сравнение с историей предсмертной, с историей о том, как тяга к искусству довела Фетисова до печального исхода, да перед этим еще Фетисов опоздал в высшее общество, куда давно хотел войти.

То есть общество было, конечно, не то чтобы наивысшее, но все-таки высшее и состояло из приличных людей, с которыми Фетисов давным-давно мечтал установить дружеские отношения.

Вот. А к тому времени, кстати, Фетисов нежданно-негаданно получил вдруг довольно большую для его масштабов премию - 128 рублей, и из них он еще 2 рубля отдал на профсоюз и рубль старушке из планового отдела, которой собирали на подарок по случаю ее ухода на пенсию.

Нежданно-негаданно потому, что хотя Фетисов и знал и надеялся на премию за квартал, но он еще знал или казалось ему, что что-то он в бухгалтерии еще должен, какую-то крупную сумму, и эту сумму у него из премии вычтут, так что она полностью премию покроет и премии ему, Фетисову, не видать.

Но - обошлось. Аи, не ожечься бы Фетисову!

Вот он уже покупает себе венгерский костюм фирмы "Модекс", с жилеткой, вот он уж и в новых ботинках фабрики "Цебо" и в новых носках и в рубашке, и едет Фетисов в высшее общество, и остается от старого Фетисова только что? Только зеленая куртка и тряпичная серая шапка без кокарды, а так - совсем новый человек едет в высшее общество, держа у горла нечто, завернутое в бумагу, - подарок, потому что в высшем обществе сегодня именины.

В хронически воспаленном мозгу Фетисова мелькали картины его сегодняшней будущей жизни в высшем обществе.

Вот он, сидя за столом, скатерть накрахмалена, тянется вилкой к коробочке подцепить шпротинку, вот он заводит с замдиректора Минеевым разговор о размороженных трубах отопления в их ведомственном жилом доме и о взаимоотношениях Объединенной Арабской Республики с государством Израиль.

Вот он встал, и все замолчали, а он постучал вилочкой по графину и сказал. Вот он... Вот он едет в троллейбусе в высшее общество.

И пора было ему выходить, чтобы вовремя попасть в высшее общество, потому что он и так уже из приличия немного опоздал.

А передняя дверь, в которую по закону полагается выходить проезжающим в троллейбусах, как раз как назло не открывается.

Грустящий уже Фетисов вежливо постучал водителю в небьющееся стекло, а водитель, который оказался женщиной, водительшей, отвечает в таком роде, что, дескать, она-то здесь при чем, коли дверь сама по себе не открывается из-за собственной неисправности?

Со словами "Что же мне тогда делать", бормоча такие глупые слова, Фетисов направился к заднему выходу, но в это время троллейбус мягко и плавно и быстро тронулся и пошел дальше по начинающим темнеть улицам, потому что и водителю и кондуктору и спешащим пассажирам не понравился Фетисов и его суета, и его неумение быстро выйти в какую-либо из двух троллейбусных дверей.

Озлобленный Фетисов неожиданно громко по-хулигански крикнул:

- Ты куда? А ну останови, сука!

И попал в милицию, потому что спешащие пассажиры, которым не надо было выходить, ужасно возмутились таким его нетактичным и невыдержанным поведением и троллейбус остановили около милиции, а какие-то два товарища, оставив свои срочные дела, не поленились пойти, чтобы вместе с водителем и кондуктором подписать акт о фетисовском хулиганстве.

Продержали Фетисова в отделении не очень долго, но ровно столько, что опоздание в высшее общество окончательно превратилось в неявку Фетисова на день рождения в высшее общество.

Потому что Фетисов, собираясь в высшее общество, все свои расчеты основывал на том, что он сразу же выпьет много водки и тогда заговорит со всеми, всем все расскажет, объяснит и его все полюбят и примут за своего в высшем обществе.

Он, конечно, к примеру, мог бы и сейчас еще в высшее общество пойти, но тут было слишком много рискованных вариантов. Во-первых, водки могло не остаться, а во-вторых, водка могла остаться, но накачавшееся высшее общество еще неизвестно как встретило бы трезвого Фетисова, находящегося на гораздо более низком энергетическом уровне, тем более что и зван-то Фетисов был не особенно, а так как-то, случайно, по случаю.

Но он все-таки дошел до того дома и увидел окна квартиры - все такие желтые, уютные, с тенями людей за шторками, и услышал музыку и крик: "Ну, еще, ну, еще... где еще?"

Он даже несколько взыграл духом и хотел все же зайти, несмотря на позднее послеполуночное время, но тут из широкой форточки высунулась какая-то пьяная голова и стала блевать на улицу.

Оробевший Фетисов попятился и завороженный глядел, как жидкость, извергаемая из головы, не шлепается на тротуар, а остается чудесно на стене, распространяясь в виде ореола.

Он тогда сразу же ушел домой, а подарок по дороге продал, потому что подарок был гастрономический, кулек содержал в себе "Столичную", "Советское шампанское", "Скумбрию камчатскую натуральную", шоколад "Аленка" и немного конфет - до того твердых, что они звенели стукаясь.

Купили же подарок некие молодые люди с прическами "Битл" и в расклешенных брюках с цепями, желавшие выпить, но, к их сожалению, опоздавшие в места общественной распродажи спиртных напитков по причине позднего времени.

Дома Фетисов лег, не снимая ботинок, на двуспальную кровать, на которой он спал один после ухода жены с негодяем, и заснул.

И снился ему такой сон.

Будто бы он, Василий Фетисов, 1929 года рождения, беспартийный, но ежедневно читающий все газеты, очень полюбился высшему обществу. Из-за того, что стал большим спецом в области настенного искусства - живописи. Стал таким другом, стал таким спецом и авторитетом, что к его мнению в вопросах искусства прислушивается все высшее общество.

А так как оно всегда связано с каким-либо художником, то однажды Фетисова повезли, повели Фетисова смотреть одну картину одного художника - друга высшего общества.

Пришел на выставку человек.

Висит перед ним картина.

И увидел человек картину, осмотрелся.

- Это же, это идеологическая диверсия, - в каком-то

забытьи, все больше бледнея, шептал он.

Потом он упал, и его увезли туда, где он, не приходя в сознание, скончался.

И никто так и не узнал никогда, что же нехорошего и идеологически диверсионного было в картине. Никто не узнал и не мог понять, что к чему и чем же она нехороша. Тайну унес с собой мертвый Фетисов.

- И очень жаль, - думали многие, - что наша медицина пока еще не в состоянии делать такую операцию на

сердце, чтобы Фетисова оживить. Он бы тогда встал из гроба, все рассказал и посоветовал - чего еще остерегаться...

Грустный человек, грустная история, грустный сон и грустнее всего - финал, грусть которого отражена и в названии рассказа.

Дело в том, что Фетисов в эту же ночь умер. Умер он после своих слов во сне "это же, это...", а все остальное - видение. Падение, суета и горючие думы многих являлись продуктом затухания его деятельного мозга.

Да. Он умер в своей комнате на первом этаже ведомственного дома, лежа в ботинках и венгерском костюме и в английских носках и в полотняной рубахе, одинокий, так и не попавший в этот день, а следовательно, никогда - в высшее общество.

Мир праху твоему, Фетисов!

Опечаленные тополя, роняйте последовательно пух, а потом зеленые, а потом и желтые листья на его бедную могилку!

Снег и метель - заметайте ее!

И ведь не придет Фетисов, не придет и никогда больше не попросит денег взаймы.

И я говорю, скрывая рыдания:

- Приходи, дядя Вася Фетисов. У меня как раз есть для тебя три рубля.

За жидким кислородом

Вот-вот. Так оно и было. Утро, зима, паутина белая на деревьях, скрл-скрл снег, мороз щеки драит, холод под пальто зябкое лезет.

А у нас хорошо. Жарынь такая разлилась: лампы паяльные - пламя синее гудит, горелки газовые фырчука-ют - волнами тепло ходит. Абиссиния прямо.

И надо быть совершенной свиньей, такой, как наш начальник товарищ Тумаркин, чтобы погнать нас на мороз, да и не за теплым предметом каким, ну вроде свиных вареных сарделек либо пол-литры. Нет! За жидким кислородом он нас послал в сорокаградусный мороз, он, человек, задница которого уже сейчас насквозь прогрела мягкое и удобное кресло кожаное, с подлокотниками.

Грустно мне делается, когда высветится на экранчике мозга моего этот бидон проклятый, то есть баллон кислородный, синей краской крашенный (нарочно синей, чтобы холоднее было. Это и наука доказывает).

Ах, что бы теплое было. Хоть котенок, хоть каши горшок, а то ведь в этом жидком кислороде температуры отрицательной раз в десять, наверное, больше, чем на улице сейчас.

Я-то отлично помню, как принесли в класс такой кислород на урок химии, и полила им учительница тетя Котя живую веточку березовую, и стала она (веточка) такая уж хрупкая, ломкая, а нам так грустно сделалось, что и посейчас в нас эта грусть как остаточная деформация.

Конечно, он может, Тумаркин-то, собака, что кресло свое уже проплавил сейчас насквозь, напрочь; может гонять за четыре квартала в мороз сорокаградусный. "Чш-чш, - говорит, - вы члены нашего маленького коллектива", а сам, поди, думает: "Лаборанты вы есть и сучары без высшего образования". Наш НИИ хитрый такой. Другие есть - проволокой опутанные колючей в три ряда, собаки кругом по кольцу, как троллейбусы, бегают, тихо бегают: не лают, не играют, цепью не бренчат - ученые: только свист легкий и выдает их - трение, значит, кольца о проволоку.

У нас такого и в заводе нету. Прямой наш-то, без заплотов колючепроволочных, без собак. Так себе: стоит флигелек, а кругом студенты бегают - философы, историки да прочая шваль, а во флигелечке этом институтик наш научно-исследовательский, простой совсем, открытый, так сказать, всем ветрам. Только зайти туда постороннему человеку никак невозможно, а почему - это уж, извините, секрет, гостайна, а я подписку давал о неразглашении.

А так-таки дрянной наш институтик, заваль завалящая. Был бы порядочный, так дали б нам с Сашей машину или мотороллер, на худой конец, чтоб мы четко и слаженно - одна нога здесь, другая там - доставили кислород в жидком агрегатном состоянии для использования в мирных целях.

Конечно, будь мы хоть какого к науке касательства - совсем бы другое к нам и отношение. Вон есть заочники студенты у нас в лаборатории. Они умные все, лица у них добрые, очки выпуклые - во блеск!

Только я не хочу таким быть, и Саша тоже не хочет. От аналогичных, говорит, занятиев человека плешь да чахотка одолевают.

Мы с Сашей как в шестом классе сели за одну парту, так с нее же и вылетели вместе на первом курсе Технологического института, когда началась та путаница с преподавателями, когда разразилась над нами гроза и "беспрерывно гром гремел".

А все из-за Куншина. Был у нас в школе такой малый. Сын мясника с колхозного рынка. Ходил всегда в черном френче, на котором имел накладные карманы, и физиономия его уже тогда, это в восьмом-то классе, спокойно тянула лет на двадцать пять, на "с толком прожитые" двадцать пять, когда и морщины страдальческие на лбу, и под глазами пустоты синие.

А в институте у нас все математики менялись. Сначала был Аркадий Иванович, который усы носил рыжие и до беспамятства любил логарифмическую линейку и график "игрэк равняется синус эн альфа". Нас не обижал, но исчез быстро: месяца не проучил. Тогда поставили нам злого человека из Тамбова. Только-только этот человечек какой-то университет окончил. Молодой был, а уже холодный: все боялся, что мы у него невзначай те несколько лет сопрем, что нас в возрасте различают. Ух и лютовал! Ты ему "вы", а он тебе "ты". Мы его за тупость да за упрямство тамбовским волом всегда звали.

А третий долго не появлялся. Мы уж было совсем заволновались, а может, совсем пропали математические педагогические кадры. Ой беда, аи нехорошо!

Только видим, что в один прекрасный день заходит в аудиторию не кто иной, как наш старый приятель Куншин. "Давайте познакомимся, - говорит. - Я ваш новый", - говорит. И прочее, что в таких случаях полагается.

- Что за черт, - я Саше докладываю, - как же это может быть Куншин, когда Куншин в двадцатой школе два раза на второй год оставался и из болота мелкой науки, стало быть, еще не выбрался, а уж про университеты и говорить нечего.

И Саша тоже - глаза вспучил, кадык гоняет и понять ничего не может. Накатилось беспамятство на нас. Понимаем ведь, что не Куншин это. Куншин лодырь был, да еще тупой-тупой. А новый-то наш - пиджачок снял, а под пиджачком у него рубаха белая, рукава на резинках, и формул на доске, о господи, мириады, прямо больше, чем алкашей в отделении на седьмое ноября.

И с этого дня пошла наша жизнь студенческая вкривь и вкось. Ходит Куншин проклятый и учит нас дифференцировать да интегрировать. Уж и светом зеленым у нас в глазах близить стало от неведения, когда не выдержали мы, поприжали его в темном углу и спрашиваем:

— Ты Куншин или нет?

— Какой-такой, - говорит, - Куншин?

— А вот такой, обыкновенный, - говорим, - а ну-ка сними рубаху, у тебя на спине шрам должен быть.

Тот брыкаться стал. Хоть парень и крепкий был, но в несчастном беспамятстве своем стянули мы с него рубаху белую, разодрали при этом малость случайно и видим: елки-палки - есть шрам!

Вот тут-то и опешили мы:

- Так ты, стало быть, Куншин все-таки!

А он шумит, грозит. Народ криком собрал, голосом нас выдал. Отвели нас в деканат. Собрание на другой день сделали. Треугольник группы - староста, комсорг да профорг - вето на нас наложили, и полетели мы из вуза, едва крылышки расправить успели.

Да, дела. И главное, спрашивают нас и удивляются: зачем да почему скандал учинили? Может, пьяные были: тыры-мыры, тыры-пыры. Нет, вот и не пьяные. Тогда почему же? Э-э-э-э-э-э, а просто все это, дорогие товарищи, просто, как, извиняюсь, колумбово яйцо, просто они - хулиганы и лодыри. Хотели его они, понял, советского преподавателя запугать, чтоб он им быстро-ловко зачетик поставил, а только не вышло у них ничего, потому что подонки современные они. Он их, плесень...

Ну, а мы-то уж молчали. Неловко как-то признаваться было. Ах ты распроклятый Куншин, что второй, что и первый. Сотрудники сатаны.

После этого печального события стали мы думать, как нам армии избежать. Вы уж извините нас, подлецов, но больно неохота три года "ать-два" делать и "налево", "кругом", "марш" тоже. В общем, как ни крути, а у меня мать-старушка, у меня на иждивении, а я соответственно ее кормилец, а у Саши случайно чахотка появилась, даже раз кровь горлом шла, а все от недоедания и переутомления в науках.

И стали мы совслужи за семьдесят рублей в месяц минус всякое к нам уважение ввиду нежелания продолжать каким бы то ни было путем систематическое высшее образование.

И вот шли мы улочкой морозной за кислородом проклятым и что-то повеселели.

Черт с ним с морозом, когда рукавицы с шапкой есть и кровь молодая. Аи да черт с ним! Я Сашу толкнул, а он отскочил, ногой трах-тарарах по дереву, и клочья мне за шиворот - белые, колючие, холодные. "Ой, хи-хикс!" Раздовольнехонький. Тут уж я тепло больше экономить не стал. Снежок лежалый из сугроба выхватил и Саше прямо в харю. Призадумался он.

Так-то вот с шуточками и прибауточками народными добрались мы до подстанции, где газы жидкие в неограниченных количествах по безналичному расчету выдают.

Девушка там работала. Нина. Ее нехорошие люди проституткой звали, но нам такая формулировка ее поведения ой-е-ей как не нравилась. Дура-то она была, это уж точно. А все остальное от глупости: пергидроль, мушка самодельная на физии, клипсы - чего не натворишь. Так он же потом, кобель, закурит немецкую сигаретку с фильтром. "Да, вот какая-такая она стервь", - говорит, а глазоньки-то уж блядские у него, у него самого. А остальные, что слушают, что рты поразевали: "Ну-ну... Это ж нужно... Прямо тсс, как не комильфо..."

Вот убивал бы гадов таких из автомата без малейшей жалости.

Я Нинке галантно говорю:

- Здорово, полупочтеннейшая скиадрома.

А Саша губами "сип-сип-сип".

А Нинка:

- Ой, я усохну.

- Не сохни, - отвечаю, - кислород давай по безналичному для нужд.

А Саша:

— Да, э-э... девушка...

А она:

— Ой, я совсем усохну.

Кран открыла, шланг в баллон, дымится кислород. Дым белый, шип змеиный от кислорода идет, а она и не смотрит и не слушает она, на нас взирает, какие мы молодцы-петушки, Васи Теркины с мороза. И мы уже уходили, уже баллон с двух сторон за стылые ручки взяли, а она вдруг на крыльцо выбежала. Шаль набросила, рукой машет, а мне вдруг так горько стало, так больно. Думаю, пропадешь ты зазря, дура красивая, пропадешь...

Но я себя одернул, отнеся причину этой тихой грусти за счет тяжести баллона, за счет сорокаградусного мороза и вообще за счет этого чертова дня.

И тронулись дальше, захрустели по снегу. Молча идем, что-то думаем. Думающие люди-то мы, слышь? На все можем "нигил" начепить, а можем и не начепить. Это уж как нам возжелается.

Но смех-то смехом, а холод кусает, гадюка. Ручки эти будто в отрицательном пламени грели, прямо совсем отрицательно раскаленные, и, чтоб не нанести повреждения наружному кожному покрову, зашли мы погреться в гастрономический магазин, и Саша сел на баллон, чтобы не смущать народишко, который знай себе и знай снует и снует по магазину. Подходит мужичок в шапке. Одно ухо вверх, другое - вниз, как у овчарки нечистых кровей.

— Чо несете, ребята?

— А то несем, что тебе знать не положено.

— Тогда давай по рублику, что ли?

— Мы, может, сегодня масштабом выше, - закобенились мы поперву.

— Не свисти, - строго заметил мужик, и нам пришлось согласиться, что ж делать, не обижать же человека.

Саша хотел "гитлера" - емкость в 0,75 литра. "Я, видите ли, вина давно не пил. Хочу. А то все водка да водка".

Но мы с мужиком его устыдили. "Ты русский, - говорим, - или турок? Сейчас мороз, и надо водку пить, кто водку не пьет - изменник прямо идеалам".

Внял Саша. Приобрели "гуся" за два восемьдесят семь и на пять копеек закуску "хор Пятницкого", или, по-официальному, "килька маринованная". И ходу в столовую напротив, туда, где вывеска висит: "Спиртные напитки распивать строго воспрещается". Я стаканы организовал и два "лобио". Это - блюдо такое кавказское: фасоль, подливка жгучая, перец черный сверху, и все-то удовольствие стоит одиннадцать копеек.

Хватили мы по граненому, потыкали лобио, размякли, и начал мужичок свой рассказ:

- Я раньше сапожник был частный, потому что инвалид с войны. Имел коло висячего моста мастерскую - будку фанерную под заголовком "МАСТЕРСКАЯ ЗАРЕЦКОГО. МОМЕНТАЛЬНЫЙ И ПОДНЕВНЫЙ РЕМОНТ ОБУВИ", имел инструмент сапожный и гармонию, собственноручно вывезенную из города Берлина в сорок пятом году, когда вы, значит, на свет-то и повылазили.

После множества событий в жизни нашего общества стал я вольнодумом: на одной стене повесил портрет Хрущева, на другой - Мао Цзэдуна и любил, сев в уголок, подмигивать то тому, то другому: знай, мол, наших.

И жил я безбедно и безоблачно, пока в один прекрасный день не явилась поутру дамочка с красными губками и заплаканными глазками, и туфелечка у ей в шпилечке сломана.

Но виду я не подал. Набрал в рот гвоздей медных, голову наклонил, набычился. Ремонтирую. А вот когда уж готово все было, тут я ее и осмелился. Спрашиваю ласково: "Где же вы так туфельку подпортили?" А она и до этого мрачная была, а при словах вопросительных вдруг как зальется слезами: "Ах, все равно он негодяй, мерзавец..." Дала мне пятерку и убежала. А я-то с нее хотел один рубль поиметь...

И вот высунулся я в дверь, распрямился. Вижу, цокает она далеко-далеко. Косыночка развевается. Грустно так стало. Запер предприятие, взял гармонь, мужику по морде дал, который хотел меня заставить в такой грустный для меня час его вонючие ботинки чинить.

Водки взял. Пошел в рощу березовую. Иду меж дерев, наигрываю. Тихо. Пиджак на одном плече, душе сладостно так, аж плачу, сам себе играю, сам и плачу. Хорошо было. Ни о чем не жалею.

И дошел я до какой-то стены и стал там жить. Хлеб да огурцы на газету положил, водочку попиваю да наигрываю. Только не дали мне спокою там. Под самую ночь пришел какой-то и погнал меня к маме - хотел вообще брать, да видит - калека, отпустил.

Я тогда на опушку пошел и там уснул, а утром солнышко пригрело, взбодрилась душа моя, рванул я мехи и выхожу с опушки, потому что магазины в восемь открывают. Туман стелется еще. Солнце в нем дыры делает, и посреди этой обстановки встретил меня поэт один, мигом про меня стихи сочинил, воодушевившись, и мне же их прочел. Что-то помню, чушь там какую-то:

- И вся Россия как гармошка...

Так вот, гулял я неделю и все спать приходил к той самой стене, и сказали мне добрые люди такие слова, что за этой стеной атомный завод, а я, значит, через месяц умру, оттого что у меня кровь свернется. И испугался я, потому что у меня тысяча двести скоплена на сберкнижке, а умру я через месяц. И раскинул я себе гулять по сорок рублей в день. Как гулял - не буду вам рассказывать, не дело это перед смертью, а только сегодня последний денечек мой. Была взята еще водка, но лобио мужик есть отказался.

- Последний день мой, - завопил он, - желаю патиссонов.

И сильно пнул баллон с кислородом.

Выпили. Соляночки похлебали с маслинами. Сорок копеек проклятая стоит, но раз уж последний день - можно человека уважить.

И неизвестно откуда музыка взялась. Заиграла, запела. Я не удивился. У меня всегда так: как выпьешь, музыка сразу "трень-ди-брень". Это я объясняю гипнозом алкогольного состояния, локальной ослабленностью организма в башке.

Мужик стал грустный и добрый.

- Давай споем, что ли? Ребята, а? Робертину Лоретти.

ЖИ-МАА-А-Й-КА!

И мы с Сашей подпевали, а потом взяли еще бутылку и, кажется, еще одну, и у буфетчицы выросли усы, а вскоре исчезли, и Саша все удивлялся - когда ж она побриться успела, вроде и не уходила никуда, а бутылки, тарелки, ложки и стаканы сами собой написали слово "МИР", а если прочесть назад, то получилось "РИМ". Появилось множество знакомых лиц, и главное из них - Куншин с академическим портфелем, Куншин, который попил с нами кофе, рассеянно почитал газету, но потом исчез так быстро, что я забыл спросить с него объяснения за давешние штуки с преподаванием математики.

Мужик-то все просил, чтоб ему гармонь дали "да на ангела моего, жизнь мне переменившего и тем убившего, посмотреть". Он немного порыдал, сокрушаясь о своей близкой смерти, но затем вдруг стал сухим, желчным и раздражительным. Высокомерно так заявил:

- Но, но, но, молодые люди, я знаю вас, молодые люди.

У вас в баллоне не что иное, как атом. Тот, кто познал атом через забор и привез из Берлина гармонию, может разгадать вас, сопляки.

И тут я встал и в восторге рыдающем сказал:

— Врешь, отец. Ты - отец, мы - дети. Это есть не атом, а величайшее благо, газ жизни - кислород.

— Э-э, нет, - упрямился мужичок, - мне пятьдесят пять лет, а меня никакая физика, никакая химия не

возьмет...

— И я даю этот газ жизни всем присутствующим, включая дам, - галантно добавил я.

И все стали во фрунт: и буфетчица, и судомойки, и кассирша, и посетители, и ложки, и стаканы, и бутылки пустые, и бутылки полные - все замерло.

А правофланговым был Саша.

Достал я наш синий баллон, р-раз, р-раз по крантику - и повалил белый кислородный дым, и разрумянились лица. "Ура, - все кричат, - слава", - все кричат. Целуются все.

Армию я свою взял, всех, кто во фрунт стоял. Бутылки, буфетчицы, низкорослые вилки, мусорные урны, два районных битла - все в движение пришло.

Только одно по сердцу резануло: Нинки нет с нами. Она ведь не дура теперь, раз такая армия, а впрочем...

Позабудь, позабудь, солдат, про дом, ать-два!

Участковый, участковый нынче пущен на дрова!

Армия и Саша-ротный.

А мужик взводный.

Дошли мы до НИИ нашего, армию в окопы, а сами вызываем Тумаркина - начальника. Я ему говорю:

- Во избежание пролития давай с тобой один на один, как богатыри, по принципу Куликова поля.

Тот понимает, что конец ему и всей его лавочке настал, такую чепуху мне порет, кулачонками грозит. Тут уж осердился я:

- Ах, ты так! Тогда смотри: вот нас три колдуна. Мы руками трогать не будем ни тебя, ни заведение твое, которому так кислород требуется, а для чего - это мы и сами знаем.

— Да-а, - высунулся мужичонка, - никакая физика, никакая химия...

— Трогать не будем, а скажем лишь три слова, из которых одно нецензурное, и ты увидишь, что будет.

И мы сказали три слова, из коих одно - нецензурное, и зашатался дом, и молнии хлестать крышу стали, и все кирпичики, перекрытия разные стали превращаться из атомов в одну огромную молекулу, и я с радостью увидел, что это - этиловый спирт. А сотрудники - все, кто хорошие, - превратились в голубей и полетели парить, напевая про себя песню Исаака Дунаевского "Летите, голуби, летите", а кто были плохие- превратились, стыдно сказать даже, в дерьмо, и Тумаркин был, извиняюсь, самая большая кучка. Новый удар, гром, Куншин появился, построилось в каре наше войско, я рукой махнул да вдруг и упал бездыханный.

Ох, как башка-то утром разламывалась, господи боже ты мой! Мать плачет, ты, говорит, совсем дурной сын стал, непослушный. Раньше ты не такой был. Ну, я слез мамашиных выносить не могу, ведь и у меня сердце есть, огромное сердце, я говорю: "Это, мать, ничо, это так, случайно". А у самого аж помутнение в глазах, ничего не понимаю.

Надел штаны, пальто и вышел на улицу. Трудовой народ кувать идет, и я вместе с ним. Только вдруг что-то как закружит меня, как толкнет.

- Ага, - соображаю, - остаточная деформация.

Народ на меня не то что с опаской смотрит, а вообще доброжелательно, как на родного.

А навстречу мне и сам Саша. Важный, степенный, в очках. Деформация у него всегда пластическая. Остановились мы и так хорошо заговорили, что все беды за экран, за море-окиян уплыли - и безденежье хроническое, и бедокурство наше. Вот мама только все упрямилась, головой качала седенькой, укоряла нас да потом и сама развеселилась: "Черт с вами, ребята. Ох, и озорники ж вы мои". И так хорошо мы о чем-то заговорили, что народ даже шаг притормозил: завидно ему стало, что не спешим мы кувать, а вот стоим, по-человечески беседуем и в трамвай не лезем, пуговиц своих-чужих не рвем и не суетимся...

И, чтоб не смущать народ, пошли мы туда, где еще вчера наш НИИ стоял, где мы лаборантничали за семьдесят пять рублей минус всякое уважение.

Смотрим, аи, а он и сегодня на месте. И зазывает начальник Тумаркин нас к себе в кабинет, где кресло его, задницей вчера окончательно расплавленное, за ночь закристаллизовалось в форме того же кресла, и зачитывает нам приказ об увольнении по статье 47 КЗОТ за халатное отношение, нетрезвый вид и прочие каверзы.

Тут мы с ним немножко поборолись и добились, чтоб он изменил формулировку на "по собственному желанию", отчего и друзьями с Тумаркиным расстались, руки нам жал, напутствовал.

И вот идем по улице, думаем, куда пойти - учиться? Или работать? Кто его знает... А может, к сапожнику в пай? Он-то, поди, не умер еще, его ведь никакая физика, никакая химия не берет.

Легок на помине и сапожник появляется, вполпьяна уже, а может, и на старых дрожжах, со вчерашнего... Сообщает:

- Русский народ, вишь, по двум законам живет. Один - бу сделано, а второй - ... с ним. "Пить не будешь больше?" - "Бу сделано". - "Уволим, ежели что еще такое". - "А ну и ... с ним". - "Холодно. Пальто надо купить". - "Бу сделано". - "Эх, холода настали, а нету пальта". - "Ну и ... с ним". Поняли, пацаны? Мы-то пока по второму закону поживем, а потом можем и по первому, это уж как возжелается. И идем мы той же улицей, что вчера за жидким кислородом шли. Потеплело малость, снежок реденький стелется. А я все думаю: ну вот уволили нас - это ладно, но - НИИ-то наш, распроклятый научно-исследовательский, взрывался вчера или нет - хоть убей не помню.

А больше никто об этом не думает.

Поэтому одинок я на свете, как штык проигрывателя посредине черной, черной, чернющей пластинки.

Мыслящий тростник

Сам я - милиционер. Я был милиционер, я есть милиционер, и я буду милиционер, пока не умру или не наступит коммунизм, когда меня как должности уже будет не надо.

В чем мне довольно сомнительно, чтобы меня когда-нибудь было не надо как должности. Порядок всегда должен соблюдаться и всегда может нарушаться. Вдруг человек, допустим, сорвет цветок с коммунистической клумбы? Впрочем, этот пример у меня неудачный, а более удачного я не могу придумать, потому что не могу представить, какие нарушения могут быть при коммунизме.

Из этого вы можете подумать, будто я не верю в коммунизм. Но тут вы ошибаетесь: было бы очень глупо с моей стороны не верить в коммунизм. Просто мне иногда очень трудно представить, как все будет: ну вот, например, насчет нарушений. Но я верю, что не за горами оно - это наше светлое будущее, ради которого рождались и погибали различные светлые умы.

Так что я - милиционер. Нравится это кому или не нравится. И работаю я хорошо. Может, это у кого вызовет веселое зубоскальство, но я вам еще раз твердо повторяю: "Я работаю хорошо". Если я веду алкаша в коляску, то я его веду хорошо в коляску. Вы, конечно, можете смеяться надо мной, что я хорошо веду алкаша в коляску. Ну, а почему вы его сами не ведете в коляску, допуская лежать на виду у всех, обмочившись и облевавшись, испуская нецензурную брань? А?

Или вот вы можете обидеться на меня, что я вывернул хулигану руку. Да так, что у него там что-то хрустнуло. А что как если он перед этим намахивался финским ножом и кричал, что выпустит мои кишки? Как вы думаете, мне нужны кишки или я могу перебиться без кишок? Нет, шалите. На все ваши претензии я отвечаю твердостью и на этом разговор о своей профессии прекращаю, потому что не об этом разговор.

А о том, как я получил новую квартиру и что из этого вышло.

Вообще-то мне противно все это ворошить. У меня даже кровь вскипает, особенно когда я вспомню, как они говорили: "Давайте решим это по-джентльменски". Нашли англичанина. У меня уже перед этим раз было по-джентльменски. Ну ладно. Начну.

Это было два года назад. Начальство мне сразу сказало, что новую квартиру мне не дадут. Я очень возмутился, говоря, что служу уже шесть лет и все питаюсь ихними завтраками. А начальство мне говорит:

— Ты бы особо не рыпался, товарищ Горобец! Семья у тебя немногочисленная...

— Как же немногочисленная? - кричу я. - Когда моя жена Людмила ждет ребенка, и мы с ней уже седьмой год

живем у чужих людей в деревне, откуда я час и восемь минут еду на внегородском автобусе?

— А тут по документам указано, что частное владение, где вы прописаны, принадлежит твоей матери. Это как же так, Горобец?

— А вы видали это частное владение? Да знаете ли вы, что это - развалившийся сарай, где мы живем уже седьмой год. А мамочке моей, разве ей не хочется под старость лет пожить в благоустроенной квартире? Поехали ко мне, посмотрим.

Но они - ни в какую. Новую квартиру мы тебе не дадим, говорят, потому что дело твое по документам запутано донельзя. Старую дадим. А ехать мы к тебе и не хочем даже, некогда нам.

Да я и сам тут особо не настаивал, потому что маменька моя домик имеет, прямо надо сказать, неплохой для старушки. Но стоит этот домик действительно в деревне, и от него до города ехать действительно час восемь. Вот в чем вопрос.

Вы можете сказать, что зачем я приехал в город, а не жил в деревне? На это я могу вам ответить, что приходите ко мне, и я вам дам для маменьки записку, и она поселит вас у себя бесплатно до коммунизма и дальше: любуйтесь природой, нюхайте навоз. А я буду жить там, где хочется жить мне, а не вам.

Вы тут рассуждаете, как моя Людмилочка, а она - большая дура. Это я вам сразу скажу. Она не потому дура, что вся в веснушках и коротконогая. Как известно, у нас ум человека вовсе не определяется его внешними данными. Говорят, артистка Мэрилин Монро тоже была большая дура. Нет, моя дура потому дура, что она - деревенская.

Тут вы, конечно, можете после такого заявления сразу же от меня отвернуться, тихо назвав меня тоже дураком. Но я далеко не дурак, мне и инженеры говорили, что я не дурак.

А она - деревенская, и я еще раз это повторяю. В ней все отрицательные деревенские черты. Вот именно. Не колхозные, а деревенские.

Если б она мечтала о жизни в новой преображенной деревне, тогда - другое дело. А ей хочется в грязи сидеть и ходить по субботам в баню. Хлеб ей печь охота. Я когда инженерам об этом рассказал, то они хохотали и говорят, что это - естественная тяга. А по-моему, это не естественная тяга, а естественная глупость дуры. "Давай в деревне останемся, Василек". Инженеры-то, поди, при естественной тяге отхватили себе двухкомнатную, а я остался с носом.

А вообще-то она у меня хорошая, Людмилочка. Всегда меня слушается. Правда, выше меня на голову, но мы с ней от этого не страдаем. Это я вам честно скажу.

Ну и вот. Значит, два года назад начальство мне сказало, что новую квартиру мне не дадут, а дадут старую, когда она освободится после двух инженеров, когда им дадут новую.

Я тогда, естественно, пошел сразу к этим самым двум инженерам по указанному адресу.

Было утро, и они оба очень удивились моему появлению, хотя ничего удивительного тут нету: просто пришел человек посмотреть, чтобы его не накололи.

А они мне оба сначала показались какие-то довольно подозрительные. Один, несмотря на раннее утро, спал в постели, вовсе не собираясь на работу. А второй и того чище - варил на электроплитке манную кашу.

Я много видел чудес, но чтобы здоровенный парень жрал с утра манную кашу, этого я, признаюсь, не видел.

Однако все объяснилось довольно просто. Тот, которого я разбудил из постели, оказалось, имеет отгулы, почему и спит без продыха. А варитель манки, оказалось, варит ее для мамаши, которую я впопыхах не заметил.

Сидела тихо на табуреточке, такая седенькая старушка, почему я ее и не заметил. Довольно милая на вид старушка, но тоже возбудила у меня подозрение, однако уже по другому поводу.

А что как, мне подумалось, ее битюги с квартиры съедут, а старушку тут оставят? У подлецов тогда будет две квартирки, новая и старая, а Горобец опять жди.

— Значит, решили от мамаши отдельно жить, - вроде бы пошутил я.

— Почему? - удивился битюг-кашевар. - Дом построят, и все уедем.

— А рад бы, Женька-подлец, от меня избавиться? - подала голос старушка.

-А то еще! Найду-ка я тебе какого старого хрена в женишки, хочешь? - отвечал подлец, снимая с плитки кашу.

— Неужели же вы хотите бросить свою мать в таком преклонном состоянии? - спросил я дрожа.

— Еще не на то способен. Ему бы только девок водить, - ввернул второй инженер, вставая с постели.

— Яду мне хотел купить, - сообщила старушка.

Вот тут-то я и понял по природной сметливости, что граждане шутят.

Я мгновенно поддержал шутку, а инженеры стали: один кормить мамашу, а другой - жарить на плитке колбасу, которой и меня угостили.

Я ел колбасу и осторожно осматривал квартирку, прикидывая, где мы что с Людмилочкой поставим. Огорчало, конечно, отсутствие теплого туалета. А так ничего себе была квартирка: батареи, вода холодная. Ничего, думаю, на первый раз. Потом увидим, а сейчас - ничего.

И инженеры мне понравились. Славные ребята. Они хоть шутки-то шутят, а я все равно к ним ходил каждый день. Шутки-то шутками, а вдруг найдется какой смутьян. Смутит их, подкинет деньжонок и - прощай хата Горобца.

Потому что питались они довольно скудновато. Утром к ним придешь, а они картошечку жарят. Или колбасу. Я их спросил, а они говорят:

— Мы из института первый год. Еще не взошли.

— А ты чего, Саша, опять спишь? - спрашиваю я.

— У меня отгул.

— Что-то много у тебя отгулов.

Обозлился Саша.

— Сколько надо, столько и есть.

— Ну-ну, я же - ничего.

А сам думаю, что, очевидно, он порядочный лодырь.

Но я опять не о том, опять отвлекаюсь.

Им должны были дать в новом доме, а дом все не сдавали. Мы все ходили смотреть на их новый дом. У них уже и ордер был. Только там все строители мудрили - то того нет, то другого. А я все опасаюсь - как бы меня эти молодые специалисты не накололи. Время от времени поднимал разговор. Я уже в открытую с ними стал.

- Так, значит, мамашу вы ни в коем разе не оставляете?

Женя сердился.

- Ты же видишь - она больной человек, куда она одна?

— Мыслю, понимаю, - отвечал я, успокоившись.

— Мыслящий тростник, - говорил Саша. Этот был в очках и на еврея маленько смахивал.

— Почему тростник? - спросил я всего один раз.

И Саша мне объяснил какую-то чепуху религиозного содержания.

- Ты, может, баптист? - сказал я просто так, чтобы поддержать разговор.

- Нет, я православный, - пошутил Саша.

Большие они оба были шутники.

Но - все-таки съехали. Построили ихний дом. Съехали. Мамашу забрали. Я их и спрашиваю - а как вы мамашу-то потащите на пятый этаж? Вы бы просили второй. Как она у вас гулять будет?

А мамаша отвечает:

- Э-э, милый, мне теперь разницы нет. Второй, пятый.

Я все равно ходить не могу. Я на балкончике посидела - мне и хорошо. А потом до пятого этажа мухи не долетают.

Очень мне им стало завидно, но я сдержался, зная, что рано или поздно и сам буду иметь подобную жилплощадь.

Короче говоря, стали они справлять новоселье. И меня пригласили. Мы так договорились - они как переедут, один сразу же возвращается и дает мне ключ.

Один тогда сразу возвратился, дал мне ключ и зовет отпраздновать новоселье.

И я послал жену Людмилочку за бутылкой водки, а сам остановил легковушку и велел нас везти.

Водитель нас и повез, а инженер удивляется как дурачок:

— Это как же он так тебя везет за бесплатно?

— А вот так, - отвечаю я и смотрю на инженера, видя, что хоть и умный он человек, а сроду не поймет того, что я понимаю.

Славно гульнули. Один инженер играл на аккордеоне. Девки ихние тоже были хорошие. Они в эмалированном ведре сварили свиную голову с картошкой. Довольно вкусная. Порезали маленькими кусочками - и с лучком. Вкусная.

Второй инженер танцевал с моей Людмилочкой и даже к ней довольно прижимался, но я не возникал, потому что уверен в Людмилочке на всё сто. Тем более что она такая дура на этот счет, каких свет не видел. Ничего не понимает насчет этого самого дела. Со мной понимает, а больше ни с кем не понимает.

И все было бы прекрасно, кабы не случись два несчастья.

Одно - из-за свиной головы. Они с нее мясо срезали, а свиная кость, вроде бы как челюсть, осталась.

А мы к тому времени уже были сильно пьяные, так что я никого не виню. Я, например, дошел до того, что предлагал Саше ключи от их старой квартиры и кричал, что поеду в деревню к мамаше жить на вольный воздух. А Саша сам хотел на вольный воздух и кричал, что все должны вернуться в леса. Хорош фрукт!

Но дело не в том. Дело в том, что когда я ослабел и Людмилочка поволокла меня домой, то я, как человек самостоятельный, от нее вырвался и пошел вперед. А в это время кто-то из них сбросил с балкона свиную челюсть, и она меня ударила по голове с пятого этажа.

Хорошо еще, что у меня крепкая голова. Хорошо еще, что я закален и челюсть просто от меня отскочила, набив шишку, а я рухнул на тротуар и был определенное время без сознания.

Но вовсе не от челюсти - в этом я уверен так же, как и в том, что они сбросили не нарочно. В этом я тоже уверен. Они не такие ребята, чтобы бросать в живого человека челюсть. Они - добрые ребята. Они бы обругать меня могли, да и то не ругали.

Так что я встал, и Людмилочка меня повела. Но когда она меня привела, то я с ужасом увидел: пока я пировал -

милую квартирку мою нахально заняли чужие люди, сломав дверь.

То есть потом выяснилось, что они были многодетная семья и исподволь присматривались, собирая сведения.

А как только все совершилось, они спокойно поломали дверь, затащив туда все свои манатки и многих детей.

Я прямо охрип. Я им до утра стучал в дверь и совестил их. Признаюсь, что допускал и нецензурные выражения. Но вы поймете меня - кусок был под носом, а его жрет другой подлец.

В суд, естественно, в суд. У меня ведь ордер на руках. Прокурор, председатель, весь суд на моей стороне, а они не уходят.

Я и к ребятам обращался, чтобы они показали, будто у них в занятой квартире осталось какое имущество. Я, например, говорю:

— А вы все оттуда забрали?

— Пиджак там старый в подполе валяется.

— Костюм?

— Пиджак.

— А ты скажи, что костюм, будь другом.

— Как же я могу сказать, что костюм, когда там пиджак.

Так мы с ним и поговорили, с интеллигентом. Интеллигент-то интеллигент, а квартирку отхватили двухкомнатную, и хоть бы хны.

Короче говоря, и суд присуждал, и прокурор грозил, а они - ни в какую, нахалы. Детей выставят и держат круговую оборону. Я им тоже дверь хотел сломать, но их много, и дома всегда обязательно кто-нибудь есть. А мы с Людмилочкой оба каждый день на работе - кто нам поможет бороться?

Пришел я к начальству, и, честное слово, никогда такого не было, в каких только переделках не бывал, наручные именные часы имею, а тут заплакал.

И начальство, надо справедливо признать, оказалось справедливое и пошло мне навстречу.

- Ладно, пускай этот наглец живет. А тебе мы дадим

благоустроенную квартиру в Академгородке.

От этих слов слезы на моих глазах высохли, но я заплакал вторично. В этот раз уже от радости.

Правда, если честно говорить, плакать и тут тоже было особенно не от чего, потому что Академгородок отстоит от города хоть и не на час и восемь минут, но минут на тридцать отстоит. Это точно.

Зато женушка моя была рада. Воздух, лес кругом. Да и я тоже: все-таки воздух, лес кругом. Не то что в городе. Там копоть оседает на легкие и могут быть легочные заболевания.

Короче говоря, стали мы ждать опять. Шло время, и дом наш рос. Он рос очень быстро. Это раньше дома строили по двадцать лет. Строят, строят, строят. А чего там строить? Правильно, что придумали дома лепить из блоков. Некоторые, правда, ворчат, что сквозь стенки, говорят, все слышно. Да и пускай слышно - чего скрывать, когда все кругом свои. Зато строят, как на дрожжах, и скоро все будут иметь свои отдельные квартиры. И это - точно.

Строят, строят, строят, но вот и у нас настает торжественный день, когда в бюро по распределению жилплощади мне дают натуральный ордер, где написано, что я сам, моя Людмилочка и мамаша имеем право въезда и проживания в отдельной двухкомнатной квартире площадью 28,5 кв. м.

В пять часов вечера мне дали эту замечательную бумагу! Другой бы тихо ждал утра или вообще какого-нибудь удобного дня, но я уже ученый и переученый, почему и не стал делать подобной глупости.

Тем более что шмотки мы увязали давным-давно. И лежали наши милые шмотки и ждали, когда я подгоню машину и запихаю в нее все наше барахло.

А барахло у нас неплохое. Все, что надо, имеем. Из очень ценных вещей - холодильник "Бирюса" и телевизор "Рассвет". Стиральная машина, торшер, трельяж- это само собой разумеется. В общем, когда мы приехали с машиной прямо из деревни прямо в Академгородок, была уже слаболунная ночь, а освещение еще не включили.

— Как же мы будем таскать обилие вещей? – оробела моя Людмилочка.

— Утащим, слышишь, как люди таскают, - направил я ее на верный путь.

И действительно - не одни мы нашлись такие умники. В слаболунной ночи во многих подъездах раздавалось сопенье и кряканье. Подъезжали грузовики, тихо переговаривались люди. Вселялись.

Ну и мы тоже. Шофер помогал. Я не имел возможности угостить его водкой по случаю темного времени. Но и наглеть мне тоже не хотелось. Я ему дал пять рублей, и он остался очень доволен.

Со шкафом очень намучились. Потому что там какие-то расставили по всей лестнице этажерки, а спросить, кто - невозможно. Свечки не горят, лампы не включены. Одно слово - темнота.

Свалились спать на узлах. И вот утром я просыпаюсь и смотрю на дорогие моему сердцу мои стены. Стены как стены. Белого цвета. Я смотрю на дорогой моему сердцу мой потолок. Потолок как потолок. Низкий. Я смотрю на дорогие моему сердцу мои двери. Двери как двери. Открываются и закрываются.

И я подхожу к дорогому моему сердцу моему окну, и тут меня охватывает от непонимания обстановки некоторое беспокойство.

Дело в том, что квартиру нам выдали на третьем этаже, а я смотрю из окна и вроде бы как-то высоковато. Потолки вроде бы низкие, так что вроде бы как-то высоковато для третьего этажа.

Я вышел на лестничную площадку и увидел, что интуиция меня не обманула. Попутали мы в темноте этажи. Вместо двадцать второй влетели в двадцать шестую квартиру.

Я тогда спустился вниз, чтобы прояснить, как обстоят дела в квартире двадцать два. В частности, может быть, там еще никого нет, и мы спокойно, без скандала туда въедем.

Ан нет. На двери уже висит табличка "А.Н. Пидколодный". И ниже: "Н.А. Пидколодный, Ф.Х. Пидколодная".

Оказалось, муж с женой и ихний папаша. Рабочая династия.

Я им говорю:

— Простите, но как вы попали в мою квартиру?

— Это наша квартира, - отвечают Пидколодные.

(В жар тут меня бросает, естественно.)

— Вот у меня ордер.

Показываю.

— У нас тоже ордер.

Показывают.

(Вроде бы ни хрена не понимают.)

— Так у вас же ордер на квартиру двадцать шесть, четвертый этаж. А вы заняли двадцать вторую, третий.

— Темнота, знаете ли, - нервно засмеялись Пидколодные. - Попутали

— Придется освободить. У меня старушка мама. Она не может жить на четвертом этаже.

— А у нас - старик отец. Он тоже не может жить на четвертом этаже.

— Ничего подобного. Пускай живет согласно ордеру.

— Может, вы все-таки останетесь в двадцать шестой квартире? Площадь-то ведь одна и планировка тоже.

— Нет, граждане, давайте выметайтесь. Коммунизм еще не наступил, чтобы я совершал такие поступки.

— Давайте, а, молодой человек?

Это я-то молодой человек?

— Давайте, молодой человек, а мы вас отблагодарим.

— Что? Взятка?

- Почему взятка? Решим это по-джентльменски. Коньячку выпьем. А жены - шампанского. Шоколаду купим.

Тут и Людмилочка подает сверху измученный голос:

- Может, черт с ними, а? Пускай живут.

Меня снова в жар бросило. Да что это за несчастья?

- Запихайте, - говорю, - этот ваш шоколад знаете куда?

И тут Пидколодные, сбросив фальшивую маску любезности, нахально заявляют:

— А мы не уйдем.

— Это как же так? - опешил я.

Хотя с моим опытом не хрена было бы удивляться.

— А вот так - не уйдем, и все. Мы просили пониже.

Мы право имеем.

— Права граждан определяют специальные организации, - парировал я. - Я на вас на суд подам.

И я подал на них в товарищеский суд при домоуправлении. Я выиграл дело, но они не ушли. Я подал в районный суд, но они не ушли. Я подал в городской, но они не ушли. Я им лил керосин в щели. Я повесил им с балкона дохлую собаку. Но они собаку срезали и даже не поморщились, а мне за это как-то всю ночь стучали в свой потолок, который у меня является полом.

Очень меня это огорчает, что химиков подобных развелося полный город. Ну как с ними дальше жить? Я грущу. Я тут как-то встретил инженера Женю.

— Как дела, Женя, как там Саша?

— Уехал Саша, в командировку уехал Саша.

— Хорошо. А как здоровье матушки?

— Умерла. Умерла мама, - отвечает Женя, и голос его дрожит.

Жалко мне его стало до ужаса.

- Да, дела. Ну - хоть отмучалась. Как говорится - как ни болела, а все ж померла, правда?

(Это я чтобы его подбодрить. Это вроде как шутка.)

А он вздохнул и ушел.

А я решил, что подам на захватчиков и в Верховный суд, если это потребуется. До каких пор мы будем поощрять нахальство? Пускай горит земля под ногами нахалов. Пускай их судит Верховный суд!

А если и Верховный суд их не выкурит, тогда я выброшусь из окошка и оставлю записку, где напишу, что это они меня столкнули, Пидколодные. Ну это я, конечно, шучу, но я своего добьюсь. Они у меня еще попляшут. Это я вам точно говорю.

Отрицание жилета

...и надо сказать, что раньше я очень и очень верил в жилет. Я искал в жилете остатки человеческого разума, отзвуки гуманистических идей. Сам вид жилета успокаивал меня: длинный ряд пуговиц, отсутствие рукавов, шелковая спинка, хлястик, милые остренькие полы, витая массивная цепь серебряных жилетных часов.

Вспоминал Чарли Чаплина с его тросточкой и малолетним Джекки Куганом. Как, покачиваясь, он раскуривает сигарку около мусорного ящика на дне жизни, роняет дырявые перчатки, тщетно чиркая спичкой, пытается уловить какой-то ускользающий смысл.

Ну, а в тот день потери веры в жилет я сначала тихо и спокойно ехал в первом вагоне пригородной электрички.

Там было много народу. Все куда-нибудь ехали. Вечерело. Ехали домой грибники с полными лукошками - все женщины, дети, мужики, девки, бабы, малые ребята.

Я, уткнувшийся в многостраничный номер "Недели" - воскресного приложения к известной газете "Известия", поглядывал на грибников с уважением и подобострастием, сознавая их превосходство. Они встали в 4 часа утра, ходили босиком по росе навстречу солнцу, их ели кровососущие насекомые, а я спал до 12 часов дня, потом пил чай с клубничным конфитюром, потом лежал на берегу, на песочке. Ленился.

И, говоря по совести, я еще боялся, что ежели случись что, то они - грибники благодаря своей энергии окажутся жизнеспособнее меня, а я погибну.

Слышались слова: "Мы собирали грибки", слышались слова: "Маслята", "Опята", "Белые", "Обабки", "Грузди". Из транзистора неслось пение:

Непогоде вопреки валят лес сибиряки. Ча-ча-ча...

А я ехал из гостей, с чужой дачи и сидел на желтой и жесткой вагонной скамье. И одет был по случаю гостей

неплохо. В хороших башмаках и неплохом венгерском костюме фирмы "Модекс", с галстуком и жилетом, конечно.

Ехал, читал "Неделю".

И напротив меня, тоже на желтой, тоже на жесткой, находился какой-то мальчик Он что-то все вертелся, крутился, поглядывал на грибы и грибников. Поглядит, осмотрит, а потом возьмет да и черканет что-нибудь в своей записной книжечке.

Я хотел с ним разговориться. Вот и говорю:

— Мальчик, ты, наверное, юный натуралист?

— Нет, я просто натуралист, - ответил мальчик, - я - юный писатель. Я - вундеркинд. Критики обвиняют

меня в чрезмерной психологической заостренности. Утверждают, будто я нахожусь под влиянием Золя и французской киногруппы "Авангард".

— О! Это очень интересно. А я - молодой писатель. Мое имя тебе ничего не скажет.

— Очень приятно познакомиться, - сказал мальчик.

Ехать стало гораздо веселее. Мы с мальчиком беседовали на литературные темы. Мальчик сказал, что он терпеть не может "Золотые плоды" Натали Саррот и вообще из всей современной литературы признает только "Трансатлантический экспресс" Роб-Грийе, который он, к сожалению, еще не читал.

Я его горячо с этим поздравил, но в глубине души был слегка уязвлен.

— Ну, а как же Сартр, - сказал я, испытующе глядя на юного писателя.

— А что Сартр? Сартр, Сартр, - ворчливо ответил мальчик и стал ворчать: - Сартр. Сартр. Носятся с этим

Сартром как с писаной торбой. Я англосаксов люблю и на них делаю ставку. Сартр. Носятся с ним, с Сартром. Совершенно потеряли всякое чувство меры.

— Ну, а Камю? - спросил я, теряя последние надежды.

— Ка-мю?! - озлобился мальчик. - Да если хотите знать, меня лично совершенно не устраивает его теория безысходного отчаяния, ведущая к космическому пессимизму. Пассив. А я хочу активных действий. Если говорить образно, тот вот на вас жилет, а рукавов на жилете нету. Так вот: философия Камю - это рукава от жилета настоящей философии.

— Какой настоящей?

— Ну настоящей. Вы что, не знаете, какой, что ли?

Настоящей философии.

От таких слов я заробел, и неизвестно, чем бы кончился наш спор, но тут к нам подсел еще один пассажир, бывший солдат. Он донашивал военное обмундирование, то есть был в полной форме, но без погон и звездочек.

Чайный домик словно бомбоньерка

В венчике своих душистых роз, -

запел солдат, закурив.

- И мой вам совет, - сказал мальчик, - так жить на земле, как живете вы, - нельзя. Нужно либо повеситься,

либо начать жизнь по-иному. Вот скажите, вы уже написали роман?

Я тут приободрился.

— Э-э! Нет! Видишь ли, пузырь, настоящий роман сейчас написать невозможно. Это раз. А во-вторых, если еще подумать, сколько времени уйдет на роман - полгода, год, два, три, то становится страшно. Поэтому я пишу короткие рассказы, а также потому, что больше я ничего писать не умею.

— Вот. Вот. Вот вы и пожинаете плоды своих увлечений и философий.

— Но, помилуй, кто тебе дал право...

— А почему мне не нравится ваш разговор, - нежиданно вмешался солдат, - да потому, что я в нем ничего не

понимаю.

— Боитесь все, боитесь, а чего бояться, - пилил меня мальчик.

— А также потому мне он не нравится, что он мне что-то напоминает. И я даже могу сказать, что, если хотите.

— Нужно не клонить голову долу, а смело смотреть жизни в глаза, - наставлял мальчик, и на этом наша дискуссия о литературе, ее творцах и философах закончилась.

Мы начали слушать солдата, так как тот уже стал тяготиться нашим невниманием. Он заорал: "Тихо, вы - змеи, романы. Дайте и человеку наконец слово сказать".

Дали.

- Я в жизни много видел безобразия, - начал свой рассказ солдат, - но такого, какое я повстречал в городе

А. Якутской АССР, вы не найдете нигде, точно вам говорю.

Я, ребята, стоял в очереди за вермутом разливным, или, как говорят у нас в народе, за "рассыпушечкой". Мне что? Мне лишь бы рассыпушечка была, а дальше я проживу. И ведь уже почти достоялся, когда вдруг теребят меня за робу две подруги, ладные такие дивчины, и одеты неплохо, и сами ничего себе, все покрашенные. Теребят и говорят: "Солдат! Возьми нам по стакану рассыпухи, а мы тебе обои за это заплатим натурой".

Вы понимаете, что это значит? А это значит, что за стакан рассыпушки они уже на все согласные.

И тут солдат на минуту замолк, чтобы перевести дух. Я с удовольствием смотрел на его говорящее лицо, а мальчик в пол.

- Вы, конечно, знаете, как я люблю заложить за воротник. Вы знаете, потому что я вот, например, и сейчас

уже под газом. Но это гнусное предложение глубоко возмутило меня, как гражданина, как бойца и как мужчину.

Я вышел из очереди, где мне оставалось два человека до продавца. Вышел, чтобы круто поговорить с девчонками и, может быть, даже направить их по правильному пути.

Вышел я, значит, из очереди, и что же я, братцы вы мои, вижу? А вижу я, что эти две профуры, они обои стоят в углу с какими-то поросятами и вино они дуют без моей сторонней помощи.

Я подошел к ним, чтобы что-нибудь сказать, может быть, посоветовать, я все-таки постарше их буду, но только мне один барбос из этих вдруг как с ходу звезданет по рогам! Он мне выбил зуб.

И солдат открыл рот, указав пальцем на пустоту в своей челюсти, и, достав красненькую в горошек тряпочку, размотал, вынул, предъявил нам желтый кривой зуб.

— Что было дальше? Профуры было заржали, но я их ним хмырям мигом накидал таких пачек, что развратницы заткнулись и стали их утаскивать из магазина. Вино кончилось. Я был маленько побит. Через месяц демобилизовался в чине ефрейтора. Вот и весь мой рассказ.

— А вы бы лучше постыдились рассказывать такие гнусные истории при ребенке, - взорвался мальчик, перестав смотреть в пол, - впрочем, я чувствую, что Лена Мельникова из нашего класса тоже когда-нибудь падет до подобных степеней. Она уже сейчас слишком хороша собой и целуется с кем попало. Ее на переменках всегда жмут в углу. Я тоже жал.

— Вот это мужской разговор, сынок, - одобрил солдат. - А ты что скажешь, жилет? - обратился он ко

мне. - Напялил жилет и заткнулся. Ты лучше что-нибудь скажи, расскажи или спой, на худой конец.

— Я? Ладно. Я хотел промолчать, но раз вы просите, я скажу. Я вам вот что скажу, дорогой мой товарищ. По моему глубокому убеждению, всякая рассказанная история служит лишь для того, чтобы сделать из нее какой-либо вывод, резюме. Подвести черту. Это - моя теория. Это - мое глубокое убеждение. А из вашей истории адекватного вывода сделать нельзя, так как слишком сомнительно ваше благородство и моральное превосходство над теми хмырями, слишком слабо обрисованы хмыри и профуры, слишком неясна расстановка сил добра и зла в вашей истории. И все это вдобавок при многозначительной простоте вашего рассказа. Ложная простота! Ложная многозначительность. Ложь и ложь! Совокупность двух видов лжи!

Ваш рассказ не может существовать без чего-то главного, резюмирующего. Понимаете? Как мой жилет без пиджака...

— Это верно! - волнуясь, воскликнул мальчик. – Это настолько верно, что я, по моему мнению, должен присоединиться к высказавшемуся товарищу.

— Да что уж там. Это все хреновина, пустое, - добродушно улыбаясь, оправдывался солдат, - я и сам не понимаю, что к чему. Зачем я к ним полез? Подумаешь! Может, эти хмыри были их законные мужья. А слова профур, обращенные ко мне, являлись женской шуткой. Может так быть? Может быть вполне. Э-эх, и всю-у-то мне жизнь не везет. В школе я курил махорку, в Якутии мне выбили зуб, и вот вы с пацаном сейчас меня ругаете. И правильно ругаете, наверное. Между прочим, может быть вполне, что и зуб мне правильно выбили. За дело. Не лезь в чужие семьи. Э-эх! Дай-ка я лучше глотну, - сказал он, вынимая из кармана бутылку. Поднес ее ко рту и хотел пить.

И совершенно точно стал бы пить. Тут и сомнений никаких быть не может. Это, извините за каламбур, как пить дать, если бы не приключилось вдруг нижеописываемое ужасное событие.

А в вагоне действительно случилось вдруг нечто ужасное: защелкало, зашелестело, зашевелилось, засуетилось, забегало, задвигалось.

Как бы это вроде - гром с ясного неба на ошарашенную местность, и ветер, со свистом рассекающий дотоле спокойные купы деревьев.

— Щелкунчики, - побледнев, сказал мальчик.

— Яковы? - глухо отозвался бывший солдат, проворно пряча недопитое.

А это контролеры железных дорог в этот именно день и на этом именно поезде устроили вдруг внезапную проверку проездных документов.

Работая компостерами, они шли по двое с двух концов вагона. Зловеще мерцали алюминиевые звездочки на обшлагах их форменных пиджаков. Жалобно стонали гонимые ими огрызающиеся безбилетные. Охали сердобольные грибники.

И вот они уже дошли до нас, и вот они уже встали молча над нами. Встали молча, а потом и говорят в четыре голоса:

- Ваши билеты!

И безбилетники тоже, огрызаясь, перепихиваясь, кривляются:

- Ваши проездные документы.

Нахалы.

Мальчик тут тотчас же встал и присоединился к безбилетной толпе, предварительно объяснив всем, что он - дите.

Бывший солдат сделал вид, что очень устал от жизни и давно спит, но ого разбудили и тоже присоединили.

А я искал по всем карманам - в одном кармане, в другом, в третьем, в четвертом, в пятом, в шестом, в седьмом, в восьмом - нету!

- Черт побери! Где же он?!

— А вы его, наверное, забыли взять с собой, - сказал один контролер.

— Он его, наверное, потерял при входе и выходе пассажиров из вагона, - сказал другой контролер.

— Вы, наверное, очень опаздывали на электричку и не успели взять билет, - сказал третий

— Его билет был, наверное, у товарища, а его товарищ сошел на предыдущей станции. Большая жалость, - сказал четвертый.

Потом все четверо некоторое время укоризненно молчали. Зато не умолкали наглые безбилетные:

— Он его оставил дома на рояле.

— Около белого телефона.

— Совершенно случайно.

— Простите его.

— Помилуйте, товарищи, - возразил я, - неужели вы меня принимаете за студента или лицо, не отвечающее за

свои поступки? Ведь у меня, несомненно, должен быть билет. Я купил его за двадцать пять копеек в кассе пригородной станции.

- Если бы у вас был билет, то он был бы, а так его у вас нету, - справедливо возразил контролер и сделал резюме: - Жилет одел, прохвост, а билет дядя за него покупай.

И он был бы совершено прав, этот человек, если бы это было действительно так.

Таким образом, и меня они сняли с места, и меня поволокли вместе со всеми прочими в голову поезда, вымогая по дороге три рубля штрафу.

— Нет у меня три рубля. За что я вам буду давать, когда я уже брал билет за двадцать пять копеек? Я не студент, не ребенок. Я отвечаю за свои слова и поступки.

— Нету у нас три рубля. За что мы вам их будем давать, у нас нету три рубля, - ныла и толпа, пытаясь раздробить зловещее молчание контролеров.

Эти люди загнали, нас в самый передний тамбур, а сами куда-то исчезли.

И наступила тишина, и наступило молчание. Тамбур позванивал и шатался. Сбившиеся в кучу, мы грели друг друга. Нас было человек около дюжины. Не было среди нас веселых, но солидных грибников, не было среди нас обладателей трех рублей.

Малодушные скребли мелочь по карманам, надеясь подкупить неподкупных. Мальчик тихо плакал, заметно повзрослев. Он плакал, но все-таки писал в книжечку карандашиком при никудышном тамбурном освещении. Солдат же глотнул, наконец, и заснул стоя - тихим сном счастливого подростка.

И на его одухотворенное лицо упала уже окончательно наступившая вечерняя темь.

Пошли шепотки.

— Ой! И что с нами будет?

— А будет то, что стащут в милицию и оштрафуют как надо.

— А может, по дороге отпустят? Меня раз отпустили.

— Отпустят, жди.

— Ой-ой-ой.

И тут меня взорвало. Меня, тихого человека.

— Товарищи! Ну вы-то хоть мне верите, что у меня был билет? Вы понимаете, что я - жертва роковой ошибки?

У меня есть билет. Я его брал. И вообще. Мы дожили до счастливых времен, а не верим друг другу, что у нас есть билет. И вообще. Это безобразие - не верить мне, что у меня есть билет. Вы понимаете это?

— Понимаем, понимаем, - закивали товарищи, не веря мне, - как же тебе быть без билета, коли на тебе

жилетка с часами.

— Это - безобразие! - опять вскричал я. - Я чувствую, что даже вы, мои невольные товарищи по несчастью, не верите мне. Но я докажу. Клянусь своим жилетом, что докажу... пустите меня! - окончательно разошелся я. - Я докажу. Я докажу. Я сейчас на ходу выйду из поезда. Из-за такой незначительной вещи, как билет.

Я сейчас на ходу выйду из поезда, а вы убедитесь, что на земле есть еще честный человек, и этот человек - я!

— Да верим мы тебе. Верим. Мы даже видим, что у тебя легкоранимая душа. И жилету верим, - удерживали меня сердобольные безбилетники, поняв мой план и решительность.

Но и удерживая, конечно же, не верили. Укоряли:

— Постыдились бы так делать. Ведь на вас же жилет.

— Бессовестный самоубийца.

— Нехорошо.

— Это не выход! - кричал мальчик. - В любой ситуации надо оставаться человеком.

— Ты противоречишь себе, - холодно заметил я. – Ты требовал активных действий. Вот они.

При этих словах я вырвался, с невесть откуда взявшейся физической силой раздвинул пневматические вагонные двери и, пнув кого-то напоследок, на ходу вышел из поезда.

Вы никогда не выходили на ходу из поезда? О! Сейчас я вам расскажу, что из этого получается.

Я попал под откос. Я летел, как птица, падал, как самолет, и катился, сметая в инерционной агонии пригородную траву, кустики, консервные банки, бутылки, костры туристов и другие мелкие предметы. Потом закон инерции перестал использовать меня в качестве иллюстрации собственного существования, и я затих, лежа в неизвестной, крайне болотистой, вредной для здоровья местности.

Тут-то я и потерял веру в жилет.

Выйдя из поезда, на ходу, с подранной штаниной, с пустотой души и ломотой в членах, я хотел узнать хотя бы, который сейчас час. Полез за часами в карман, а там, ясно, и лежит тот самый билетик, из-за которого загорелся весь сыр-бор. В кармане жилета, жилета, подло, неожиданно и мерзко предавшего меня

А надо сказать, что раньше я очень верил в жилет. Искал в нем остатки человеческого разума, отзвуки гуманистических идей, сам вид жилета успокаивал меня.

А теперь - все. Лежа в неизвестной мне болотистой, крайне вредной для здоровья местности в жутком виде, в жутком состоянии, отдыхая после совершенно несвойственных мне активных действий, я, разумеется, после небольшого размышления, пришел к полнейшему отрицанию жилета.

Подлый предатель! Мой бывший милый, а ныне отрицаемый жилет! Какой там длинный ряд пуговок, отсутствие рукавов, шелковая спинка.

Что теперь все это для меня значит, если я окончательно потерял веру в жилет и пришел к полнейшему его отрицанию, когда исчез мой милый островок спокойствия? Грустно мне. Пойду, пойду, скорей пойду по белу свету, посоветуюсь с трудящимися. Может, хоть они подскажут, во что мне теперь начать верить.

Это все химия

Вот тут некоторые говорят, что в наше время нет настоящей любви. "Нету, ее нету", - утверждают они. А я говорю наоборот.

Как так нету? Есть! Есть она, единственная и неповторимая. Единственная и неповторимая в жизни. Есть. Вернее, была. У меня была любовь, а ее погубила химия. У меня была любовь, ее сгубила химия, а я стал тем, кем я сейчас являюсь. То есть - никем.

Вот слушайте.

Но только снимите, пожалуйста, шапки. Снимите шапки, ибо я буду рассказывать тра-а-гическую историю из собственной жизни.

...Влюбился я раз. Сижу в театре ТЭЗ, где дают Шекспира.

И чувствую, что чем-то воняет.

- Галя, - говорю я своей невесте. - Галя, тебе не кажется, что здесь чем-то воняет?

А она не отвечает, увлеченная произведением гения. Что ж, и в этом мы с ней сошлись. Я тоже, можно сказать, без ума от Шекспира. Если бы он сейчас жил, то я любил бы его, наверное, даже больше, чем родного брата. Но Шекспир умер, а брата у меня нет. Я жил один и дожился до того, что влюбился в Галю.

- Галя, - говорю.

Не отвечает. Увлеклась, голубушка. Ах, как я ее любил. А на сцене все актеры скачут. Как черти. Кувыркаются и поют песни на музыку Высоцкого, а также квартета "Битлз", а также французского ансамбля "Компаньон де ля шансон".

А я чувствую, что в зале чем-то воняет.

- Галя, - говорю я. - Чем же воняет? Не то бензином, не то еще каким соединением? Что это такое? В чем

дело, спрашивается?

Молчит моя Галя, потому что на сцене монах вдруг пустился в не запланированный Шекспиром вокальный монолог о том, что героям всего по четырнадцати лет и как-де отнесутся к этому факту последующие и грядущие изнеженные поколения.

Я терпеливо дождался конца монолога и, когда монах ударился в пляс, под шарканье его театральных подошв снова обратился к невесте:

- Галя! Тебе не кажется...

При этом я ее сильно потряс за плечо, так что она была вынуждена обратить на меня внимание.

— Что ты говоришь?

— Тебе не кажется, что в зале воняет бензином?

— А? Нет. Нет.

— Или какой-то еще химией?

— Да нет же, нет, - отвечала Галя и в знак того, что мы скоро поженимся, провела ладошкой по моей щеке.

После чего вновь погрузилась в разглядывание похождений лихих веронцев, один из которых взял да и натурально влез по канату в тюзовские небеса. Гул одобрения прошел по залу.

— Как это смело! Как это по-хорошему хорошо! - воскликнула сидевшая рядом поэтесса Нарециссова.

— И не кажется мне, а на самом деле есть. Воняет, -

пробормотал я и стал проситься вон из театра.

И мы с несколько недовольной Галей вышли на улицу, где снежинки, совершая плавные вращения, падали на землю. Сквозь падающие снежинки полупросвечивали вечерние фонари, и я взял Галю под руку, и мы пошли как бы навстречу новой жизни, а в частности, к ней домой.

Квартира Гали, где она проживала со своими престарелыми родителями, имела высокие потолки и уходящие вверх стены.

В прихожей висели лосиные рога и прекрасная длинная вешалка со специальной длинной дубовой доской.

Кстати, этой доской, кроме меня, никто не пользовался, а все почему-то предпочитали вешать имеющееся на крючок или на рога.

Я же люблю дуб, являющийся олицетворением строгости и простоты. Я где вижу дуб, так сразу обращаю на него внимание.

Поэтому я аккуратно положил шапку на длинную дубовую доску, и мы прошли в Галину комнату, где предались мечтам о будущем счастье, мечтам, что уж тут скрывать, прерываемым поцелуями.

А престарелые родители ее тем временем смотрели в другой комнате (их у них было всего три) телевизор.

Но они как бы незримо присутствовали рядом с нами, поскольку их выцветшие фотопортреты украшали стенку над Галиным девичьим диванчиком-кроватью.

— А еще мы поедем в Крым. Куда-нибудь по местам писателя Грина и его Ассоль. Хочешь, я буду твоей Ассо

лью?

— Хочу, - хотел сказать я, но вместо этого воскликнул: - Да что за черт! Опять!

-Что "опять"? Что?

— Химия. Запах. Галя, тебе не кажется, что и здесь тоже чем-то воняет? Тоже вроде бы как бы этот. Запах.

Химикаль. Химия.

— Во-первых, не воняет, а пахнет, а во-вторых – ты все выдумываешь, потому что ты - мой выдумщик.

— Но неужели ты сама не чувствуешь, милая Галя, - сказал я, начиная сердиться.

— Нет.

— Значит, ты дура.

Галя обиделась и долго не хотела со мной разговаривать.

Я и сам был сконфужен и лишь с трудом объяснил ей свое нелепое положение. Все кругом пахло химией, а никто этого не замечал.

- Вот понюхай мою руку, любимая. Понюхай.

И я сунул в нос Гале локоть, выпростав его из рукава. Невеста втянула носом воздух и заявила:

- Выдумщик! Ой, выдумщик. Он пахнет "Шипром".

Это - противненький одеколон. Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты купил немецкий "Фигаро". Даже "Крымская лаванда" и то лучше, чем твой этот противный "Шипр". Купи "Фигаро", противный мальчик.

И она ухватила меня за ухо.

- Дитя, право, - подумал я. - Или "Шипр", или я переутомился.

Поэтому, наскоро поцеловав любимую, я рванул в баню. Там я тер себя щетками, мочалками, мылил мылом и колотил веником, который мне одолжил один инвалид. По выходе, счастливый и распаренный, я купил в аптечном киоске этот самый немецкий "Фигаро", облил им себя дома с головы до пяток, наодеколонил простыни и лег спать, видя счастливые сны из нашей будущей прекрасной жизни.

Всякий человек знает или знал, как влюбленный спешит к своему милому предмету.

С трудом дождался я следующего вечера, чтобы полететь к Гале на крыльях любви. Вот я и прилетел.

— Какой ты сегодня славненький, - сказал Галя, пытаясь не давать мне пытаться ее поцеловать.

— Какой ты сегодня свеженький, хорошенький, - продолжала любимая и пришла в неописуемое волнение.

— А я был в бане, - сказал я и хотел добавить, что я очень-очень люблю Галю, но тут раздался стук в дверь.

Это оказались престарелые родители невесты, которые пригласили нас смотреть телевизор.

Программа была, как обычно, очень разнообразная и интересная, но я ее не запомнил. Что поделаешь - любовь! Потом я оделся и попрощался, обняв любимую. Взял с полки шапку и ступил правой ногой за дверь, держа шапку в руке. Потом я умильно оглянулся на крепкую дверь квартиры и помахал рукою в глазок-смотрелку от воров, в которую (это уже стало у наг традицией) смотрела, проводив меня, Галя. Потом я еще раз попрощался с Галей через смотрелку, послав ей воздушный поцелуй. Потом я надел шапку, потом я стал спускаться вниз по лестнице. Потом...

...О! Дальнейшее мое "потом" все, как в бреду. Да, как в бреду. Все дальнейшее мое погружено в смысловой химический туман. Помню, что вышел на улицу. Колебались огни, ездили машины, но все было погружено и окутано зеленым химическим туманом.

Слышались голоса:

— Химия-химия.

— Химичат все, химичат, подлюки.

— А чего химичить?

— Я вот к ним вчера прихожу и говорю: "Вы кончайте химичить".

— Малая химия.

— Большая химия.

— Бытовая химия.

Ка-ак в бреду! Тр-а-агическая история!

Помню, что лишь спустился по лестнице вниз, как опять пополз и поплыл этот проклятый химический запах, преследующий меня с перерывами уже вторые сутки.

Я заметался Я обнюхал стены и перила. Они пахли химией.

Я обнюхал руки - они пахли химией. Все-все пахло химией. Я снял шапку. Она воняла химией, она прямо вся лоснилась от химикаля. Господи Иисусе! Как в бреду. Был в домах, на улице, в залах и комнатах, видел каких-то людей, все пахло химией, все воняло химией, несло химией, тошнило от химии, промаслилось и обмусолилось химией. И прохожие кричали хором: "Химия! Хи-ми-я!" Я хотел умереть.

Но не умер. И, как видите, с ума еще не сошел. Вот рассказ пишу. Все, конечно, объяснилось, а то как же иначе.

...Уж и не помню, как и когда попал я наконец к Гале. По-видимому, была ночь, я разбудил не только ее, но и родителей, из чего Галя заключила, что я пьян.

— Ты пьян, - сказал она. - Ты мерзко пьян. Уйди.

— Нет, Галя, - сказал я, с трудом ворочая языком. -

Я попытаюсь тебе все объяснить.

И ослабевшей рукой пытался положить шапку на полку. Но не мог.

- Я тебе все объясню. Я умираю. Вот смотри. Вот - дуб. Он - живой, а я умираю. Химия.

И я, забравшись на стул, хотел показать рукой на дуб, все объяснить и умереть.

И что же я там вижу, на этой прекрасной длинной дубовой полке, принадлежащей моей любимой и ее родителям?

А то я там вижу, что там лежит опрокинутый флакон с надписью "Крысид", вокруг которого растеклась и застыла липкая лужа, источающая преследовавший меня мерзкий запах. О ужас! Кроме флакона, там валялся пустой коробок спичек и неизвестно почему тонкая книжица на украинском языке "Питания використання календарного часу на химийных пидприемствах".

— Что это? - вскричал я.

— Видишь ли, - смущенно сказала невеста, - у нас были две крыски. Они грызли мой рояль, и мы их уничтожили. Крыски сдохли, а крысид остался.

— А питания використання?

— Не знаю. Это, по-видимому, что-нибудь по папочкиной работе, когда он еще работал.

— Питания. Крысид! Химия! А я шапку клал. Аи!

Умираю! - вскричал я еще раз и упал со стула.

Очнувшись, я заметил, что лежу на ее девичьем диванчике-кровати, а вокруг стоят все.

Я тогда тоже встал и сказал, кротко жуя губами:

- Я не могу вас любить. Ну вас всех к черту с вашим крысидом и химией. Травите себе сами крысок, грызущих

ваши рояли.

Она замерла. Я - тоже. Мы замерли. Молча и строго смотрели на нас ее престарелые родители, качая седыми головами, как цветы.

- Как же так? - прошептала она.

И я вышел, тихо притворив за собою дверь.

А ведь мог жениться и жить. Тра-а-гическая история.

Помню до сих пор. Химия. Нет, что тут ни говори, а есть, есть и есть. Вернее - была. Любовь. Пускай - крохотная, я ведь не спорю. Но единственная и неповторимая. Есть, и у меня была. Но ее сгубила химия.

Насчет двойников

Я просто удивляюсь, до чего же наконец дошла в наши дни наука. Она не только создала значительный ряд материальных ценностей и идей, не только построила вокруг чрезвычайно много различных полезных изобретений, приспособлений и устройств, но теперь вот взялась и за человека даже. И я ее за это хвалю.

А все дело в том, что я здесь как-то вычитал в какой-то серьезной газете или в журнале - не помню, что все люди якобы похожи друг на друга.

То есть не то чтобы похожи были все подряд. Ясно, что последнее - суть чушь, абсурд и невозможно. И мы все это ясно видим. А того, кто утверждал бы обратное, засадили бы в сумасшедший дом, а не печатали его слабоумные утверждения на таких уважаемых страницах, какие содержатся в вышеупомянутой веселой газете. Или журнале. Не помню.

Нет. Речь шла всего лишь о том, что нет непохожих друг на друга людей. То есть что у нас на Земле ужасно много народу, а непохожих друг на друга нет.

То есть что вот если ты, например, существуешь, то есть обязательно какой-то другой, и не один, и не два, а может быть, много, которые на тебя похожи как две капли воды на третью.

Идея эта очень взволновала мой ум человека думающего и читающего все газеты. Я, конечно, и раньше догадывался, что все люди на кого-то похожи. Но я думал, что они скорее похожи на животных, чем на других людей. Похожи на уток, гусей, свиней, обезьян, баранов, медведей и крокодилов. И многих прочих животных, что реально существуют на нашей планете и которых мы иногда видим. Об этом я тоже, по-моему, где-то читал, но вроде бы не у научного, а у какого-то писателя или поэта.

Впрочем, вполне допускаю, что это не так, а я смотрел людей, похожих на животных, во сне. Допускаю, потому что во сне можно и не то еще увидеть.

А я часто вижу сны.

И вот теперь вдруг выясняется, что я заблуждался. Что кругом полным-полно двойников, а я об этом даже и не подозреваю.

Я, конечно, полностью и охотно поверил веселой газете, только все же решил на всякий случай факты про похожесть проверить опытным путем, слегка опасаясь, что наука на этот раз дала маху и нахально врет.

Стал проверять, и надо сказать, что жизнь блестяще опровергла и рассеяла все мои сомнения и заблуждения.

Первый же, с кем я завел опытный разговор, объяснил мне, что да, он имеет трех двойников. Двоих из них он видел по телевизору на трибуне стадиона Уэмбли в Лондоне, в 1966 году, во время традиционного матча Ирландия - СССР. Это были королева Виктория и какой-то английский хулиган.

А третьего - в учебнике "История древнего мира", где изображен египетский писец.

Я пригляделся и увидел, что он действительно похож на писца. А ведь он не мог иметь к Египту никакого отношения, потому что фамилия его была Миляев, а имя - Вася. Он являлся бывшим инженером-сантехником, сейчас почему-то временно не работал и жил на иждивении жены-ветеринара.

Точно он был похож на писца. А королеву Викторию я не видел, равно как и других королевских особ и английских хулиганов. Русских видел, а английских нет. Это все потому, что я редко смотрю телевизор и не интересуюсь футболом.

Но Миляев ведь мог соврать мне. Или посмеяться надо мной. Я вообще-то нелюдим, но и до меня доходили слухи, что он человек легкомысленный и часто меняет места работ.

Так что я решил поговорить тогда с человеком более солидным, а именно с товарищем Гербертом Ивановичем Ревебцевым, старшим научным сотрудником одного из НИИ по строительству.

Я задал ему вопрос прямо в лоб:

- Герберт Иванович, что вы думаете насчет близнецов, двойников и прочих, которые похожи друг на друга как

две капли воды?

Герберт Иванович - очень вежливый человек, и он сказал так:

- А что, собственно, вас интересует, молодой человек?

Я немного обиделся. Ничего себе молодой человек.

Ведь мне уже тридцать четвертый год, у меня лысеет лоб, а за ухом были два седых волоска. Я их вырвал. Что из того, что я не женат? Это еще не дает оснований кому-либо принижать мой возраст. Я даже хотел сказать об этом Герберту Ивановичу, но постеснялся. Я пояснил свой вопрос:

— Герберт Иванович, вы не подумайте, что я что-нибудь. Я так, просто. Потому что все на кого-то похожи.

Вот я и решил спросить вас.

— А почему именно меня?

— Ну, вы человек, сами знаете, солидный. Я вот спрашивал Миляева...

— Этого тунеядца, - возмутился Герберт Иванович.

И далее в том же духе и не по делу. Но я все-таки добился от Ревебцева, что он тоже был раз похож. На некого вышестоящего, с которым они вместе участвовали в комиссии по обследованию одной недостроенной стройки. А поскольку тот товарищ еще не умер, стало быть, и у Ревебцева есть свой имеющийся двойник.

- Да это и неудивительно, - пояснил он. - Разве вы не помните, что немцы во время войны выискивали двойных людей и засылали их в разные страны?

И он пересказал мне содержание книги известного писателя Ивана Косцова под названием "Серьги мисс Бакст", где досконально описывался весь этот процесс высылки и засылки.

Я эту книгу не читал, поэтому заинтересовался.

— А они не родные ли близнецы по крови были, эти самые засылаемые? Или копии?

— Нет. В том-то и дело, что они являлись совершенно чужими людьми, молодой человек. И в этом вся соль. А вам бы я советовал поменьше водиться с Миляевым. Верьте мне, старому опытному волку, что это знакомство ни до чего хорошего не доведет.

И, торжественно махнув рукой, Ревебцев куда-то ушел. Наверное, по делам.

Сомнений в реальности существования двойных людей у меня почти не осталось, поэтому я решил уточнить еще раз всего лишь научную основу этого, теперь уже несомненного факта.

С этой целью я обратился к кандидату медицинских наук Сереже Горшкову, который, кстати, как и первые двое опрашиваемых, тоже жил в нашем доме.

— Да, - сказал Сережа. - Это правда. Это правда хотя бы потому, что двойники есть и у меня. Впрочем, я

шучу.

— Насчет двойников?

— Нет, что ты. Относительно двойников я абсолютно серьезно. Я насчет себя шучу.

— Что у тебя нет на самом деле двойников, да?

— Нет, у меня есть двойники. Я шучу, что доказываю правду тем, что это есть у меня. Понял?

— Понял. Ну, так и как там это все?

— Да это обычная генетика, старик. Хромосомы. Изоляды. Популяции. Мутации. Близнецы и двойники есть.

И их очень много. У меня имеются два двойника, которых я знаю. Но я слышал, что у меня их еще три или четыре. А как у тебя?

Тут я загрустил.

— Ты знаешь, Сережа, я только что узнал про двойников. Я про них раньше никогда не слышал. Я и до сих пор

в них путем не верю. Может, их все-таки нет?

— Что ты, старичок. Это просто у нас долгое время зажималась генетика, вот ты и не знаешь. А не зажималась

бы, так ты б знал.

Тогда я стал очень просить его объяснить, есть ли двойник ну вот лично у меня. А он сказал, что пусть я пойду в ГЕН-клуб, где мне все расскажут. И скажут, какого типа может быть мой двойник.

- А если тебе повезет, то могут сразу же назвать не только имя и фамилию твоего двойника, а даже и адрес.

Или же покажут его портрет, - сказал Сережа.

И тогда я отправился в этот самый ГЕН-клуб и удивился лишь тому, что он оказался расположенным в подвальном помещении пятиэтажного дома на улице Засухина. И состоял из комнаты, стола, стенного шкафа, стула и желтоголового старичка, на этом стуле сидевшего.

Старичок очень обрадовался моему приходу и сказал, ласково улыбаясь:

— Не иначе как насчет двойничков? А? Верно?

— Совершенно правы, папаша... - Я вкратце изложил старичку суть своего дела, а также вскользь поинтересовался, почему ГЕН-клуб расположен на улице Засухина в подвале, а не в помещении мединститута наверху.

— А это потому, что там, в мединституте, тоже занимаются вопросами генетики. Но их интересуют широкие и

разветвленные проблемы. А мы - сугубо узкие специалисты-общественники, - объяснил старичок. И добавил: -

Я, например, уже на пенсии, бывший бухгалтер. Но интересуюсь потому, что почти все годы двойницизм был моим хобби, а сейчас, как видите, стал профессией, за которую я почти не получаю ни копейки денег. Весь ГЕН-клуб - это весь есть я, а помещение - красный уголок ЖЭКа № 12, где я сижу, но лишь по определенным дням, в один из которых вы так удачно ко мне попали.

Впрочем, старичок не только болтал. Он ловко смерил циркулем и линейкой мой череп и другие органы моего тела, а потом сфотографировал меня комплектом фото "Момент", отчего мне стало неуютно.

- Черт! Завербует еще, старый хрен. В какую-нибудь "Интеллижент сервис". Достукаюсь я с этими двойника

ми, черт.

Так я размышлял. А старичок долго рылся в шкафу, щелкал на счетах, сверялся с таблицами. А потом вдруг неожиданно громко и страшно захохотал. А потом замолчал, да так замолчал, что у меня мурашки по коже полезли.

— Что, что? - вскричал я, потеряв обычное хладнокровие.

— А вот что, - торжественно и тихо ответил старичок после продолжительного молчания, - то, что вот у вас-то

двойничка-то и нету!!!

— А у всех остальных есть?

— Есть.

— А у меня нету?

— Нету.

Я разозлился.

— Почему же так? Что это за безобразие? Почему у всех есть, а у меня нету? Вы, наверное, определить просто

не можете, а мне тут крутите гайки. Что это за безобразие? Что вам тут, частная лавочка, что ли? Вы на работе.

Отвечайте, где мой двойник?

— И не лавочка вовсе, а вам сделано научное сообщение. А если не хочете, то не верьте, - обиделся старичок.

И хотел не желать со мной разговаривать, но я потребовал жалобную книгу и начал записывать, что старик грубиян и не знает моего двойника.

Тогда тот взмолился, что у него большая семья, и я, пожалев его, все переправил. Вышло, что старик прекрасный работник, а про двойника я умолчал. Это как бы само собой разумелось, что никаких претензий на этот счет я не имею.

Старичок благодарил меня, проводил до дверей и сказал, что он приложит все силы и постарается найти моего двойника, хотя это почти невозможно.

— Но ведь наука говорит, что он есть?

— Есть-то есть, а вот у вас его нету. Это странно, но это

факт. Но я постараюсь.

В прескверном настроении я вышел на улицу. В самом деле - все имели двойников. Миляев - королеву и оборванца, Ревебцев - вышестоящего, Сережа имел. Тот - того, тот - этого: королей, писцов, управдомов, милиционеров, такелажников, продавцов газировки, конькобежцев, космонавтов, артистов; все, все имели двойников. Лишь один я ходил как дурак.

Грусть душила меня.

Во мне начались те странные перемены, которые чуть было не привели меня к плохому исходу. Я как-то опустился. Дома у меня завелись тараканы, я стал плохо работать и почти потерял уважение коллектива.

Все ходил к старичку и спрашивал, есть ли у меня хоть слабая надежда.

- Надейтесь. Мужайтесь, - подбадривал меня старик. - Чем черт не шутит.

Но и по глазам его я видел, что дела мои плохи.

- Вот так наука. Двойничок-то мой тю-тю, - бормотал я, шатаясь по улицам.

И вот однажды, когда уж который я день не ходил на работу, когда я перестал бриться и покрылся весь легкой бородкой, когда я очень мало кушал...

...Когда я чрезвычайно похудел, вытянулся, когда я и не ходил уже, а почти летал, когда я стал невесом, мудр и мог бы, пожалуй, с горя пройти по воде как посуху...

Тогда я ехал как-то в троллейбусе, и там произошла нижеописываемая тяжелая сцена, имевшая для меня крайне важные последствия.

В троллейбусе поймали жулика, карманного вора.

А я за него вступился.

Этому жулику один говорит:

- Гражданин или товарищ, не знаю даже, как вас и называть. Зачем вы лезете в мой карман? Разве у вас нет

своего?

А тот, по-видимому, жулик, который был бритоголовый, нахально отвечает:

— Своего нету, а в ваш я не лазил. Вы врете.

— Как же так ты не лазил, подлюга, - ярится этот один, - когда ты лазил.

— Нет, не лазил. И нечего обижать бедненького, если он возвращается из местов заключения, - заныл бритоголовый.

Тут вмешался я и обратился к спорящим с туманной пропагандой:

- Братья! Зачем вы спорите? Зачем спор? Зачем вражда? Зачем суета? Вы лучше поцелуйтесь и простите.

Все остолбенели.

— Вот вы, - отнесся я непосредственно к жулику, - если вы взяли, то это - нехорошо. Это просто скверно.

Отдайте.

— А вы, - сказал я этому одному, - вы, зачем вы суетитесь, зачем вы ожесточаете ваше сердце? Помиритесь,

братья! Поцелуйтесь и разойдитесь с миром.

Вот тут-то и началось.

— Как же так я не видел, когда я видел, - закричал этот один, - и рубля у меня нету. Рубль пропал. А ты его

защищаешь, адвокат сукин.

— Чего я ему буду отдавать? Нету у меня. Я не брал.

Ты что ко мне привязался, барбос противный, - орал жулик.

Вот тут-то и началось. Шум и свалка. Все наскакивали друг на друга. Меня кто-то ударил по левой щеке, а потом по правой. Я его за это пнул. Жулика взяли за руки, и он стоял смирно-смирно. Троллейбус остановили, и многих из нас свели в милицию, в том числе первого меня.

В камере мы ночевали втроем. Мы ночевали и вздыхали. Жулик, тот один, а больше всех я. Несло перегаром, и хотелось курить.

Утром нас долго разбирали. Мне сказали, что я тоже был пьяный. Я вспылил и наговорил дерзостей. Жулик вилял, а тот один выразился непечатным словом.

За это нам каждому присудили по пятнадцать суток.

Днем мы все вокруг чистили метлами, а на ночь нас запирали в грустное помещение, носящее длинное и не совсем правильное в данном случае название камеры предварительного заключения.

Да. Через тяжкое испытание я прошел. Но надо сказать, что труд с метлой на свежем воздухе закалил меня и повлиял на меня в самом лучшем и прямом смысле. Я одумался, перестал бредить двойниками. Отчаяние и тоска исчезли. Их как будто и не бывало. Я опять стал как бы другим человеком. Спасибо и коллективу. Он не отвернулся и, зная, что я одинок, носил мне передачу - махорку, сухари и копченое сало.

Поэтому, отбыв краткое и полезное наказание, исполненный благодарности и одумавшийся, я вновь вернулся к исполняемым мной работам по изготовлению материальных ценностей с окладом 144 рубля в месяц.

Тихо и спокойно живу я. Тараканы из дому исчезли. Бреюсь. Читаю газеты. И верю - верю в науку.

Правда, один раз позвонил мне на работу тот старичок.

— Вы знаете, - говорит, - я с трудом нашел вас. Ваш случай до того заинтересовал меня, что я приложил все

силы.

— Ну и что, - говорю, - что вам угодно?

— А то, что я перерыл кучу вспомогательных материалов и нашел-таки вам аналога.

— Ну и что? - спрашиваю.

— Что, что. Неужели вам не интересно? Да слушайте же. Не удивляйтесь и не возмущайтесь, а знайте, что это,

это... Ваш двойник - Иисус Христос.

Голос старичка затрясся от волнения. Я развеселился.

— Да? Может быть, может быть... Но меня это, знаете ли, уже как-то мало интересует. Поздно, папаша.

— Как же так! - ошалел старичок. - А я изучал первоисточники. Я Евангелие прочитал: от Матфея, от Марка, от Луки, от Иоанна. У Матфея так прямо и сказано: "Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму".

— Бросьте вы это дело. Я-то тут при чем?

— Да точно-точно, - упорствовал старичок. – Ведь точно. И ваша левая рука не знает, что творит правая.

Ведь я помню, вы так хотели себе двойника, так переживали.

— Бросьте. И не отрывайте меня от дела. Тут вам не Библия, а Советский Союз. Мало ли на кого мы желаем походить. Бросьте. Поздно, папаша. Я занят. Все. Пока, - сказал я и бросил трубку.

Откройте меня

Окно в его комнате завешено замечательными шторами - тростник, некие аисты, узкие лодки, фанзы, черепичные крыши с приподнятыми углами и прочее, что позволило бы смело назвать пейзаж штор китайским, если б не мешающее этому обстоятельство одно: неизвестный художник тканевой фабрики зачем-то пустил поверх всего Востока какие-то значительных размеров окружности, поделенные грубым мазком на секторы, что сделало окружности похожими на деревянные колеса от обычной телеги, а также лишило рисунок наличия явных признаков национального колорита.

Плотные эти шторы были такой совершенной конструкции, что не пустили бы света солнечного в комнату и вовсе, но, видать, такой выдался солнечный радостный и развеселый воскресный денек - венец трудовой недели, что и шторы прекрасного изобретения ничего поделать не могли - лез свет дня воскресного в окно, и все тут.

И он тут понял, что окончательно проснулся, и со стоном потянулся, и пружинами заиграл, и на живот перевернулся, и на спину возвратился, заворочался, приготовился вкушать радости воскресного дня - заслуженного отдыха после трудовой недели, проведенной в архиве пединститута, где он честно трудился год уж не один и не другой, после работы шел домой.

Лежал же он на замечательной тахте, мягкой и квадратного облика, купленной по случаю у актера местного Театра музыкальной комедии, гонимого (по его мнению), изгнанного интригами и переехавшего на Дальний Восток.

Любил он жизнь, особенно вечернюю, ночную, и воскресенья.

А так как хотел, чтоб жизнь эта протекала в возможно наиболее мягких и удобных условиях, то за деньгами не постоял и выплатил актеру, который сразу понял родство их душ, всю требуемую им бешеную сумму, взяв большую часть ее в долг в кассе взаимопомощи своего производства.

Еще комната его украшена была неплохим ковриком на полу, по стенам - продукцией различных молодежных современных творцов, имелись - письменный стол, стул, кресло, часы, полки-стеллажи, платяной шкаф, радиоприемник с проигрывателем и альбом бытовых фотографий "Paris" для развлечения гостей.

По всему сказанному можно понять, что человек он - солидный, веселый, уважаемый, но, по всей видимости, неженатый.

Что ж, так оно и есть. Человек он, несомненно, солидный и деловой, потому что уже давно окончил Московский государственный библиотечный институт - МГБИ и, приехав в город К., некоторое время руководил Домом народного творчества. А когда Дом народного творчества сгорел не по его вине, а оттого, что был деревянным, и от неосторожного обращения с открытым огнем спичек, он был временно переведен в заведующие архивом пединститута, где прижился и задышал на новой работе полной грудью, невзирая на ее кажущуюся антиромантичность и архивную пыль.

Он полюбил свою новую работу трудной любовью, был отмечен, старался, за что и получил однокомнатную квартиру, а управление Домом народного творчества взял в свои руки его бывший заместитель, некто другой, который любил в послерабочие часы стрелять там же, это в Доме-то народного творчества, из воздушной винтовки в чучело белой совы - подарок одного из представителей творческой интеллигенции малых народов Севера.

Ну ладно. Понял он, что окончательно проснулся, пере-раз-другой - перевернулся, потянулся и пружинами заиграл, а на кухне вдруг слышит шум-стукоток: сковородочки, тарелочки - трах-стук-бах-тарара-трах-тарарах.

И немедленно дверь из кухни в комнату отворяется, появляется его красавица и говорит такие слова:

- А кто это из лежебок у нас окончательно проснулся?

А он не был готов к ее появлению и вопросу, отчего его неизвестно почему сковала злоба, и он замер, закрыв глаза и дыша подобно еще спящему.

- Спит, спит, он спит, разметался, ишь, - забормотала красавица и, тихонько притворив дверь, вернулась на

кухню для продолжения своих хозяйственных занятий.

А была она пока ему в действительности вовсе еще не жена, хотя они уже некоторый отрезок времени вели совместное хозяйство и собирались идти подавать заявление в Отдел Записи Актов Гражданского Состояния - ЗАГС, с тем чтобы их связь окрепла и жила годами.

Они знакомы были давно, а подружились только лишь на недавней вечеринке в честь Дня учителя, где было съедено много вкусных вещей и спето песен, и они танцевали, разговаривали, а оттого, что тела их в танце находились в непосредственной близости друг от друга, а речи их, обращенные друг к другу, были нежны, в их сердцах зажглась любовь, и они в тот же вечер, ночь пошли к нему в однокомнатную квартиру, имея целью вести совместное хозяйство, жить долго и умереть непременно в один день.

А он все же проснулся окончательно, лежал и не знал: отчего этот вопрос про лежебок так разозлил его?

По размышлении ему стало очень стыдно и совестно за зло, и, будучи благородным человеком, он застеснялся встречи с будущей женой, а так как все-таки вовсю уже существовало утро, то он осторожно, босиком, крадучись, пробрался в туалет.

И тут следует обратить внимание читателя на одну техническую подробность, которая, несмотря на свою крайнюю незначительность, существенно повлияла на дальнейшее развитие событий в это радостное веселое солнечное утро. Подробность эта касается двери туалета, который был строителями совмещен с ванной по недавней моде времени и относится даже не ко всей туалетной двери, а, скорее, к замыкающему устройству ее.

Дело в том, что дверь туалета запиралась не изнутри, как это требуется, исходя из житейского опыта и правил приличия, а снаружи, что привело к потере смысла предмета и вызвало казус, описываемый ниже.

Он был там недолго, но не успел еще и воду спустить, как будущая жена запела на кухне песню собственной импровизации:

Мой медвежонок спит,

а я пока не сплю,

ля-ля-ля-ля.

И спать не бу-у-ду!

А я схожу

ту- ру- ру - ру - ру – ру,

пока схожу

на рынок или в магазин,

куплю

чего-нибудь поку-у-шать.

Веселого нрава женщина, и хлопотунья в домашних делах, и аккуратная, и, ой, как бы это-то ее и не погубило.

Задвигала, застукала, зашуршала - хлоп, щелк, стук, свет в прихожей ля-ля-ля, ва-ва, щелк, стук - дверь наружная - хлоп.

Тихо.

Тихо, и тогда он, не крадучись уже, энергично дернул ручку унитаза, услышал шум бешеного и внезапного потока воды, вымыл руки и обратил внимание, что из зеркала смотрит на него лицо честного, открытого, благообразного человека, лицо с волевым подбородком и серыми внимательными глазами. Только вот волос поредел, постарел - на висках седина, на лбу залысины.

- Устаю, замета времени, - понимал он.

По щеке ладонью провел.

- Побреюсь, - решил он, - умоюсь, нет, лучше не умоюсь, а искупаюсь, потом побреюсь, я сейчас, я мигом.

Торк к двери.

А она, видите ли, закрыта.

И сами понимаете, снаружи.

Кем?

Ясно, что будущей женой, хозяюшкой, хохотуньей, плясуньей, певуньей, прекрасной производственницей и хорошей женщиной.

- Ну, ай-ай-яй, - огорчился он, - вот как нехорошо-то...

Загрустил. Но весело еще загрустил.

А зря.

Он подрасчитал сразу так: закрытый, он вымоется пока в ванне и потом побреется, а тут, гляди, и подруга его явится.

Открывает он замечательные ванные краны и ждет милого журчания, плеска, а вода-то - пл-пш-кол-кл-кл - зашипела, заклокотала и в ванну не идет.

Ах ты беда!

Но и это еще не все. Свет, электрический свет, друг и помощник человека в его начинаниях, замигал вдруг, зажелтел, лампочка пожелтела, и все желтей, желтей, желтей, и вот уж один волосок красный, раскаленный, обликом - буква "дабл-ю", "дубль-вэ", от лампочки, от света электрического остался.

Тьма, с полу и из углов поднимаясь, заполнила ванный санузел, и вот уж исчез во тьме красный волосок, и человек исчез во тьме, остался в темноте, завяз в темноте, залит темнотою и похож на продаваемый частниками южный сувенир - муху в искусственной смоле.

Вот так напасть. Вот так беда. Вот уж нехорошо-то как.

Постояв немного в темноте, в трусах и в майке, он озлобился до некоторой, совсем еще не высшей степени.

Он стал колотить в дверь кулаком и орать, чтобы открывали. Но, понимая, что, кроме милой, никто ему не откроет и, кроме милой, никто его не услышит, а милая ушла неизвестно точно куда и неизвестно точно на сколько, немного обмяк и сказал двери:

- Ну вот, я на тебе за это, дура и дрянь, никогда не женюсь, так ты и знай, - сказал он двери.

Да и вправду, думает, на фига мне такая женитьба, когда по уборным запирают? А как по утрам посудой гремит? Это ж ужас, громкий ужас! Конечно, вполне может быть, что она - не нарочно, а если и не нарочно, то он когда на ней женится, то она ведь может и нарочно, нарочно будет тарелкой об кастрюлю стучать и его будить, причем не намеками на лежебоку, а нахально - дескать, вставай, и конец тут всему. Я стучу тарелкой, а ты, значит, вставай и прибей вешалку в прихожей повыше, а ведь и такая она, что придет время, и физиономия у нее всегда будет несколько как бы заплаканная, хотя видеть это, возможно, будет только один он.

Дальше - больше. Мысли о минусах брачной жизни привели его в состояние крайнего уныния. Расстроенный вконец, он огляделся по сторонам, ища что-нибудь увидеть, а поскольку вокруг была тьма, то он в некотором мистическом озарении вдруг увидел свою, по его тогдашнему, в ту минуту мнению, загубленную и напрасно истраченную жизнь.

- Да что же это за жизнь, действительно, такая, - подумал он, - все течет, а ничего не изменяется, - что за

жизнь, я плюю на такую жизнь, - подумал он.

И начал свой бунт - результат озлобления уже окончательно высшей степени.

- Откройте меня, - завопил он, в ярости бросаясь телом на дверь, - откройте меня, откройте! Да что ж это

такое, в конце концов, откройте меня, вы что - с ума посходили все, откройте меня, - бился он телом о дверь в

надежде выбить замок и обрести желанную свободу, - откройте меня, - вопил он, - я хочу курить, я чаю хочу, я

хочу на тахту, я хочу почитать на тахте "Иностранную литературу" и не хочу и не могу сидеть здесь, где есть

темнота и я, а больше ничего нет, ни воды, ни света нет даже, а-а-а, откройте меня, откройте меня, откройте меня. У-у-у, откройте меня. - Так вопил он и лез в закрытую дверь до той самой поры, пока нечто очень сильно и тупо не ударило его по голове, по затылку, да так сильно и тупо, что упал он, ошеломленный и почти бездыханный, на мохнатый коврик, постеленный перед ванной с целью, чтоб не студить выкупавшемуся ноги о бетонный пол санузла, ставшего местом нечаянного и печального заключения персонажа моего рассказа.

Очнувшись, он увидел нечто, настолько поразившее его мозг, что он даже испугался немного.

Внимательно и доброжелательно смотрел на него с потолка какой-то старый и морщинистый азиатский человек.

Он сам, этот человек, был неживой, а вроде как бы вырисован тушью по потолочной известке - графическое изображение азиатского дедушки - одна голова.

Очнувшись, он приподнялся на локтях и видит - валяется-белеет рядом кусок штукатурки кирпичных размеров, как результат порывов его тела в дверь и бессмысленного бунта.

- Стало быть, и азиатский дедушка-китаец, он тоже не рисован серой тушью по потолку, а есть не что иное,

как сеть трещин, образовавшая в результате случайного стечения обстоятельств художественно правильное изображение, - понял он, - от порыва тела в дверь, то есть в результате моего бессмысленного бунта.

Очнувшись, он встал и очень робко потрогал дверь, но крепка дверь. Молчок, тихо.

- Значит, - понял он, - жизнь свою я должен продолжать и здесь, в столь неприятных и постыдных для

меня условиях.

Он, присев на унитаз, закрытый специально существующей глухой крышкой, безо всякой злобы или обиды вспомнил всех своих людей - друзей и знакомых, тех, которых он раньше иногда любил, иногда ненавидел, а теперь понял, что все они приятны и любезны ему, и что ему очень хочется к ним, пускай даже обидят они его, отберут у него деньги и красавицу, а вдобавок еще и надают по физиономии.

Он оглядел окружающую его обстановку, и обстановка тоже от души понравилась ему, несмотря на то, что сверху смотрел трещинный китаец, а от стенки над проклятой дверью, обнажив глину и желтую дранку, отлетел порядочный кусок штукатурки!

- Свет-то вот, видишь, зажегся ведь от ударов, - радостно подумал он, - а теперь, гляди, может быть, и вода

пойдет, чем черт не шутит.

Ванна его была столь хороша - со смесителем, с душем на гибком шланге, с пластмассовой полочкой над ванной, где находились различные средства и снадобья для чистоты тела и укрепления волос, - столь была хороша, что он, имея надежду и робкую уверенность, не выдержал, подошел, открыл-таки кран, но прежние ужасные звуки и клекот заставили его вернуться на насиженное место.

- Ну, не все сразу, - успокаивал он, - потом как-нибудь, дай-ка я лучше спою...

И он тихо запел, и звук собственного голоса настолько воодушевил его, что он, исполнив подряд все песни, которые знал когда-либо, стал рассказывать сам себе анекдоты, от души сам хохоча, сам краснея и радуясь от неприличных.

Один. Там. В тишине.

Дальше - лучше. Он поиграл на пальцах в очко и выиграл десять рублей, и проиграл тоже десять, потом он рассказал себе всю свою жизнь - как он учился в школе, в институте, как он работал, и прошлая его жизнь тоже стала мила и приятна ему.

Встав на четвереньки, он обшарил помещение и нашел под ванной, в углу, прекрасный длинный окурок от папиросы "Беломорканал". Он долго не знал, что можно с окурком сделать, потому что курить хоть и хотелось, но спичек не было.

Он даже собирался тот окурок жевать, но потом догадался и, продолжив поисковые работы, нашел настоящую

толстую спичку, он и со спичкой не знал, что ему делать, но потом вспомнил, натер спичку о голову и зажег ее, шаркнув о ванный кафель. Закурив, он залез в сухую, безводную ванну и, упершись ногами в стену, стал дремать.

Но шла жизнь, и шла его будущая жена, поднимаясь по лестнице и волоча авоську, в которой несла что-то вкусненькое.

А ведь она вполне могла не прийти и вообще.

Вы понимаете, на улице она встретила знакомого офицера артиллерийских войск, друга детства, который звал ее замуж и ехать с ним в Свердловск. Фамилия его была Ярцев, и он был сам очень хороший и веселый человек, хотя и разведенный, так что она даже заколебалась поперву немного, не зная, с кем лучше ей строить свою жизнь.

А вдруг бы она покорилась Ярцеву? Кто бы тогда спас от плена нашего героя?

Наверное, мудрые соседи, которые догадались бы, что если в однокомнатной квартире тихо и никто не заходит и не выходит, то там совершается или уже совершилось убийство. Высадили бы дверь и спасли. Никуда бы он, голубчик, не делся...

Пространственный эффект многомерного пространства

Нет, ну бывают же такие наглецы! Как вот тот один сволочь, который нахально поступил к нам работать в книжный магазин "СВЕТОЧ" в качестве МОПа, младшего обслуживающего персонала, а попросту говоря - уборщицей.

Удивительно, что уборщицей? А? А мне не удивительно? Мне тоже сначала стало удивительно. Лучше б я и сейчас все еще удивлялся, чем узнавать мне, старому израненному человеку, то, что я сейчас узнал.

А ведь вид его производил впечатление весьма, можно сказать, приличного молодого парня. Несмотря на молодость, не был он, к примеру, патлатый, как Тарзан. Напротив, голова его была гладенько обрита. Бородка, правда, тоже была. Я сначала чуть-чуть насторожился, увидев бородку, - не люблю я этого. Но потом разглядел, что и она - чистенькая такая, выступами. Да глядя на такую бородку, уверяю вас, никто бы в жизни не подумал, что этот человек способен лить воду на чью-либо мельницу. Вот и я ничего дурного не учуял. Совершенно на старости лет спятил я, бдительность потерял. Постарел я.

Я ему говорю: "Зарплата у нас вы сами знаете какая!" А он логично: "Я буду совмещать". Правильно, это законом предусмотрено. Ну и потом - у нас же книжечки. "Дефьсит", как говорит товарищ Райкин. Я его официально и строго предупреждаю, что если он поступает к нам с целью спекуляции всякой этой Кафкой и Жюлем Верном, то деятельность его мной всячески будет строго прекращена и ничего, кроме пятна биографии, он от такой преступной жизни не получит, поскольку он хоть и МОП, но все равно - работник культурного фронта, а спекуляция есть бескультурие и стыд.

А он, широко раскрыв в ответ свои лживые глазки, мне и отвечает: "Ой, да что вы! У меня и в мыслях такого нету. Я - просто. Работать. Ну, если мне что такое интересненькое с вашего разрешения продадут, то я уж буду очень довольный", и прочее, он мне много чего говорил.

И тут я прямо вопрос ставлю - а что ему, собственно, в нашем магазине надо? Может, он из ОБХСС, так пусть лучше прямо мне об этом скажет, мы друг друга поймем. Но тут он стал гулко бить себя в грудь и божиться. А по секрету мне таинственно сообщил, что хочет немного подработать на женитьбу - это раз, а во-вторых, желает укрепить свои слабые мускулы физической работой.

Не поверил. Не поверил я, конечно, а все же и взял его, дурак, на свою шею. Ну и потом, как мне еще было отказываться? Действительно, мы уже полгода уборщицу искали, заелись все кругом, никто тряпкой махнуть за семьдесят рублей не хочет.

И ведь как ловко скрывался! Мне еще тут нужно разобраться - не вошел ли он в преступный сговор со сторожем Чердынцевым. Тот его в пять утра впускал, а также в двенадцать ночи - в зависимости от дня недели. Подозревал я-таки, что он книжки хочет красть, сдавая их через подставных лиц в наш же букинистический отдел. А только целые были все эти книжки в торговой зале, да и вряд ли их взял бы наш умный букинист Сеидова, потому что затоварены мы ими до самых верхних полок.

Вот так он и втерся в доверие. Ибо магазин у него начал сверкать - в ночные эти и утренние часы ухитрялся довести его до адской чистоты и блеска. Причем и от интеллигентных наших покупателей совсем не стало слышно нареканий, что их в торговые часы мокрой тряпкой хвощут по ногам, гоняют из угла в угол под предлогом скорой уборки.

Но я-то, я-то растяпа! Мелькнуло ж у меня еще раз подозрение, последний раз, после чего я окончательно утратил всякую бдительность, соблазненный экономической эффективностью задумки.

Это когда он мне сказал (а он, к слову, довольно много болтал, когда мы встречались в день получки у денежного ящика, а только я мало что помню, к сожалению), это когда он мне сказал, что не позволю ли я ему немного оживить витрину.

А витрина у нас, следует заметить, отменная в магазине была. Вот именно - была отменная! Она у нас - вся современного интерьера, как говорил украшавший ее художник Убоев: по фасаду громадное цельнолитое стекло, пол засыпан байкальской галькой, на которой помещены красивые кашпо с цветами. А сверху нам художник Убоев вычеканил по трудовому соглашению различные чеканные лозунги, а именно: "КНИГА- ИСТОЧНИК ЗНАНИЙ", "МИР, ТРУД, СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО ВСЕХ НАРОДОВ". И другие. А также различные символы - устремленную вперед красивую дивчину с раскрытой книгой и склонившегося над ней (книгой) тоже очень красивого юношу. У нас все было очень красивое.

Ну и не совру, а этот "уборщица" нашу красоту сильно уважал. Он гальку постоянно мылил каким-то особым моющим составом и лозунги драил, что твой юнга, когда я на заре нелегкой жизни служил в Балтийском флоте.

И вот он мне и говорит: "Позвольте, Павел Егорович, я немного оживлю нашу витрину?" - "А ты можешь?" - спрашиваю. А он отвечает: "Могу. Я много витрин оживил". - "Так где ж они, твои живые витрины? Я хочу их посмотреть". - "Нельзя, - говорит, - они расположены в других городах".

А вид-то, главное, интеллигентный! Как я ему могу не верить? Я его и спрашиваю, помня рвача Убоева: "А сколько ты хочешь за это оживление взять?" Смеется. "Ничего", - говорит. "То есть как это ничего?" - "Ну, если вам понравится, то что-нибудь мне заплатите". - "А если не понравится? - спрашиваю. - Мне за тебя под суд идти, что ты мне витрину изнахрачил?" - "Да какое! - смеется. - Просто приведем тогда все в старый вид, и порядок. Я, - говорит, - любитель. Это, - говорит, - для меня радость вроде хобби".

А я возьми, да и согласись, старая плешь. Повторяю - интеллигентен он мне показался. Вот я по глупости бдительность-то и потерял.

Ну и он там недельку колдовал, что-то там возился, проводку даже новую проводил. Я ему - ты мне магазин спалишь, а он мне - не бойтесь, я в горсети консультировался. И вот он там недельку все колдовал, возился, а потом мне и говорит:

- Готово!

А было как раз без пяти десять до открытия. Мы все вышли на улицу. Я смотрю и думаю - да что же это за голый король? Как все было, так оно все и есть. Я ему напрямик говорю: "Ты, товарищ Химков, сказку про голого короля писателя Андерсена знаешь?" А он опять смеется, он все смеялся, подлец: "Давайте не будем делать поспешных выводов, давайте подождем немного". - "Подождем", - говорю.

А тут уж и посетители эти интеллигентные, как всегда, утром в магазин ломятся, стучат каблуками. "Подождите вы!" - кричу. А они- наоборот: лезут, ломятся, каблуками лупят, обещают написать в жалобную книгу. "Ну зачем вы стучите? - говорю. - Поступлений новых со вчерашнего дня не было и не будет, зачем стучать? В милицию захотели?"

Тут он мне и велит:

- Скажите, чтоб открывали.

И - господи боже ты мой! Лишь как дверь магазина открылася, то тут сразу же заиграла торжественная космическая музыка, отдаленно напомнившая мне "Марш коммунистических бригад". И все эти чеканные лозунги завибрировали космично, как показывают по телевизору, когда ракеты на дальние планеты отправляются И все быстрее и быстрее! И все громче торжественная музыка! А потом музыка стихла, и - о господи! - я гляжу, а они уже все на других местах, лозунги. Где, допустим, стояло "МИР", теперь- "РАВЕНСТВО", вместо "СВОБОДА" - "ТРУД". И лишь "КНИГА- ИСТОЧНИК ЗНАНИЙ" по-прежнему высоко сияло надо всем, начищенное уборщицей Химковым до блеска звезды.

— Ну и что? - спрашиваю я, обалдев. - Дальше-то что?

— А ничего, - смеется он. - Дальше каждые полчаса эти таблички будут менять свое местоположение. Этим

оживляется витрина и при скупых средствах выразительности создается сильное поле эмоционального воздействия.

НИ-ЧЕ-ГО! Ничегошеньки - я не стыжусь это признать, - ничегошеньки я не понял: хорошо это или плохо. И, слова ему худого не сказав, молча ушел в магазин думать - давать ему денег за такое изобретение или, наоборот, - денег не давать, изобретение демонтировать, из "Светоча" начисто выгнать.

А тем временем иль по городу слух прошел про нашу красивую витрину, или действительно она была красивая - я и до сих пор не знаю. А только повалил народ и - господи ты боже мой! - все больше молодой, странно это так, вроде как хиппически разодетые под художников, что ли? Но стоят тожественно и ждут тех самых полчаса, когда зазвучит торжественная музыка и лозунги станут космически скакать. И он среди них, важный такой, что-то объясняет.

Господи! Да это ж и на какое-то незапланированное сборище смахивает, думаю. Подкрался и слышу, как он объясняется с одной знатной горожанкой, дочерью одного знаменитого в нашем городе отца, одетой в рваные синие штаны и туфли на толстой подошве.

- Вот... А ты, дорогая, не верила в меня. Вот... худсовет отклонил... Но я одержал... Я добился. Вот он, мой

пространственный эффект многомерного пространства, поп-скульптурная композиция в замкнутом интерьере.

Символы - мир, труд, свобода, равенство, братство – не однозначны. Они - многомерны. Они насыщаются новой формой на основе старого содержания. Понимаешь?

- Понимаю, - шепчет эта размалеванная фря.

Худсовет отклонил??!!

Я тут же выскочил из укрытия и кричу:

- И я тоже все понимаю, гражданин Химков! Ваши документы!

А он это мне нахально смеется в старое лицо и говорит:

— Они же у вас в денежном ящике.

— Тогда пройдемте к денежному ящику, - говорю. - А вы, гражданка, останьтесь.

Говорю, а сам трясусь неизвестно отчего. Та надулась:

- Нет уж, позвольте, я тоже пройду.

А как ты ей не позволишь при таком папаше?

Ну мы и прошли в кабинет к денежному ящику. Я хоть и трясусь, но стараюсь сдерживаться. Я ему говорю...

Я ему говорю. Я ему вежливо говорю, меня никто не может упрекнуть, что грубо. Я ему говорю, что не напрасно мне Родина вручала ордена и медали. И поэтому мне не так-то просто впилить мозги. Я все понимаю, что означают эти крутящиеся "мир, труд, равенство и братство". Это означает - буржуазная эстетика правого уклона, вот что это означает, если говорить научно. И добро б, если бы у него на это было хоть какое-нибудь разрешение, а то ведь худсовет-то отклонил! Так, может быть, у него все же есть хоть какое-нибудь разрешение, говорю я, уже прямо обращаясь к знатной горожанке, дочери отца. А та гневливо:

- Да знаете ли вы, Павел Егорович, что настоящий талант не нуждается ни в каком разрешении! Настоящий

талант - творит! Настоящий талант доказал любимой, что ради нее он может добиться полета! - И на моих глазах целует веселого Химкова.

От этого ихнего поцелуя и у меня голова кругом пошла.

- Позвольте, - говорю. - А ваш папа в курсе ваших отношений?

Она опять губки надула, а Химков посерьезнел и эдак солидно объясняет:

- Ну частично, конечно, он в курсе, а скоро окончательно станет в курсе. Потому что мы, во-первых, сегодня

же подаем заявление в ЗАГС, поскольку я одержал наконец творческую победу, во-вторых, у нас скоро будет бэби, а в-третьих, я проверил себя и думаю, что теперь, когда мне будут созданы нормальные условия для работы, я смогу окончательно развернуться во весь свой творческий рост и осуществить многие свои задумки и мечтания.

Ну, про нормальные-то условия я понял, и про бэби тоже. Однако голова у меня еще пуще закружилась, и мне стало хотеться окончательной ясности.

— Так, а вы вот сказали товарищу, что выставили в окне какое-то новое содержание?

— Извините, извините, - поднял он ладонь. – Новая форма, а содержание по-прежнему остается старым. Тут я

ни с кем не расхожусь, даже с худсоветом.

Все окончательно поплыло у меня перед глазами. А вдруг он и в самом деле станет зять Лапынина? Что мне тогда будет? Все у меня поплыло, я и говорю:

- Что ж, присоединяюсь к поздравлениям вашего

творческого успеха.

Лезу в денежный ящик и даю ему пятьсот рублей. Он сильно удивился.

— Это что же, безо всяких документов?

— Почему безо всяких? - бодрюсь я. - Вы тут распишитесь, а трудовое соглашение мы потом составим, и вы

там тоже распишетесь. Я ведь теперь знаю, где вас искать!

И так это лукаво им обоим грожу пальчиком.

Он на нее глянул. Она бровкой шевельнула, и он мне:

- Нет, знаете ли, несолидно это как-то, так сильно

спешить. Оформим все в законном порядке, и если я имею право на вознаграждение за свой труд, то я это вознаграждение потому приму. Ваша воля. Ну, мы пошли.

И пошутил:

— Я надеюсь, мне можно идти? Свою работу я на сегодня выполнил. Магазин чист?

— Чист, - еле слышно отвечаю. - Желаю вам счастливо провести время.

И они ушли. А я вот сижу и думаю - ну нет, ну бывают же такие наглецы! Зачем? Зачем я его принял на работу? Хрен с ним, обошлись бы как-нибудь, как раньше обходились. Вон эту бабку Кузьмичиху можно было попросить или Чердынцева-сторожа. Они бы как-нибудь и прибирались бы тихонечко. Вот сижу я и думаю, и полная каша у меня в голове.

Ведь не должны же, не должны меня за это снять? За что меня снимать-то? План товарооборота я выполняю, идеологически выдержан, книг у меня в достаточном ассортименте, и покупатели всегда уходят довольные, я испытываю законную гордость за талантливого художника-самоучку, выросшего в моем коллективе. Не должны вроде бы.

А вдруг - снимут? А вдруг - ведь это ж часто бывает, что папаша вон какой почетный, а доченька крутится в сомнительных компаниях стиляг. Ну зачем, ну зачем, ну зачем я взял в тот свой горький час на работу эту нахальную бородатую сволочь?

Во времена моей молодости

Совершенно пишу. Хорошо пишу. Совершенно разучившись писать, пишу. Не нравится - не читай, говорю. Потому что типический, можно сказать идиот конца 70-х ХХ-го. В мыслях - сумятица, жуки и насекомые, пару много - хода нет. Но коли все с катушек поехало, как на ногах удержаться? Устанешь торчать: эти ТАМ маршируют, поп по ТВ кается, зачем-де я был, из канала Москва - Волга вынырнешь - на голове презерватив. А ведь во времена моей молодости,

когда я совсем молодым человеком был

и торговать картошкой сильно любил,

стоила она 2 рубля ведро,

большое, хоть и одно.

Ведро не маленькое, а большое отнюдь,

так я начинал свой жизненный путь.

С облупившейся эмалью, большое, высокое, зеленое, оно

стоило 2 (два) рубля ведро одно.

Насыпал картошку с верхом, а иногда

приходилось отдавать покупателям и за (1,5) полтора.

Зато вчера я купил у опрятной старухи из деревни Шишкин Лес 21 килограмм картошки. На троллейбусе, на плече мешок пер, а высыпав, обнаружил, что купленное составляет те же 2 (два) ведра, но обошлись мне эти два ведра в 7 (семь!) рублей. "Почем картошка, мамаша?" - "На рупь - три, сынок". То есть за 1 рубль мне продали 3 килограмма картошки, то есть стоит нынче указанная картошка 3,5 рубля ведро, небольшое, незеленое, не очень высокое, безо всякой там эмали... Нетрудно подсчитать, что

ЦЕНА КАРТОШКИ ВЫРОСЛА В 1,75 РАЗА!!! Очень красиво! Совершенно красиво, ежели особенно учитывать, что мы же ведь, как всем известно, успешно идем к:

А впрочем, плевать...

Плевать на картошку...

Чхать на нее...

Жрать ее меньше надо, а то ведь совсем, прости господи, разнесло нас - все пузы да титьки, и у "М" и у "Ж"... Начхать... Пущай... Мы лучше это... мы лучше так - бекон, яйцо, грейпфрут, тостики с пармезаном, чашечка чудного ароматного кофе. Пепси-колой новороссийской запьем, авось и выкарабкаемся из положения...

Плевать... И на пепси плевать, и на то, что 1,75. Потому что какая в принципе разница- 3,5 руб. или 2 руб., когда все с катушек поехало, да и я ведь - не "новый роман" пишу, а взялся рассказать вам о сладких временах моей молодости, когда, когда... тогда...

Вот.

Взялся рассказывать...

А раз взялся, то сейчас, стало быть, и начну - завою, заною, запою, заохаю...

- О молодость моя! О чистота! Молодость! Дряхлая молодость шестидесятых наших годов! И как тогда все было хорошо, как раньше все было прекрасно! Мясо стоило 1 руб. 40 коп. килограмм. В магазинах продавали свиную вареную колбасу, говядину, крабов и китайские мандарины. Камбала не помещалась на сковородке. Ярко светило солнце.

Идешь, бывало, по улице, а все одеты плохо. Пиджаки, платья, пальто, штаны перелицованы, ботинки худые, а то и сапоги на ногах сплошь дырявые. Но - старики глядят орлами, но - молодежь шутит, смеется, танцует фокстрот "Инесс", потому что в Москве состоялся мирный фестиваль молодежи и студентов, играла музыка, приехали негры. Американская также имелась выставка, где присутствовал и абстракционизм. Да... эта молодость... братство... пытливые умы... физики, лирики, рок-н-ролл "на костях", Академгородок, спутник, Лужники, Евтушенко Е. А.

Не согласен я с таким названьем "оттепель".

Это все-таки весна, хоть очень ранняя.

И не зря врагов берет сегодня оторопь...

И т. д. (цитирую по ослабевшей памяти).

ТО ЕСТЬ:

ВО ВРЕМЕНА МОЕЙ МОЛОДОСТИ

ВСЕ БЫЛО ГОРАЗДО ЛУЧШЕ.

ЧЕМ СЕЙЧАС.

1. Какие люди были! Они придумали экономическую реформу, чтобы совершенно поднять промышленность!.. Рассказывались народные анекдоты, пелись частушки:

Полюбила я... (фамилия),

Выйду замуж за него.

Но боюсь, что вместо... (неприличное слово)

Кукуруза у него.

2. Показывали фильм, где плясали отрицательные персонажи "бравые ребята - сорняки", а Кукуруза была совершенно сексапильная красавица... Прекрасная!.. Эх!.. Надежды какие... какие планы! Терешкова, Ландау, Мамай (Николай, знатный шахтер)...

ГИПОТЕЗА:

А все потому, что - молодость, молодость. Потому что из лагерей пришли. Их вернули. И вообще - все тогда было гораздо проще. Поэтам, писателям, например, совершенно не требовалось врать. Потому что из лагерей пришли. Их вернули. А раз так, то и дальше все как по маслу пойдет:

И вечно будет тут Москва 17-го, И не будет тут Москвы 37-го. Евтушенко Е. А. (неточно)

СЛЕДОВАТЕЛЬНО:

Зачем же тогда, товарищи, спрашивается, врать и изворачиваться, если "не будет"? Пиши, что было, пиши, что есть, пиши правду, только правду, ничего, кроме правды, - что честных коммунистов Сталин с Берией сажали, суки! А сейчас честные коммунисты возвращаются домой и Веры, представь себе, не потеряли, потому что "не будет", потому что Партия смело и честно сказала народу всю правду об имевшихся в прошлом отдельных ошибках, связанных с культом личности И.В. Сталина, когда честных, целиком преданных Партии коммунистов, людей с богатым революционным прошлым, людей, которые своими руками создали эту Советскую власть, Сталин с Берией - хвать за шкирку и на Колыму, где минус шестьдесят, или на Печору, где минус пятьдесят пять. Нехорошо!

Стыдно! Преступно! Но они, представьте себе, все равно там на ледяных нарах верили, создавали подпольные коммунистические ячейки, сторонились проклятых власовцев да недорезанных троцкистов. А уж после XX съезда, когда Партия смело и честно возвратила их из лагерей и они снова получили свои старые партбилеты, - зачем тебе тут-то, писатель, врать, умалчивать или приспосабливаться? Пиши как есть, ничего не скрывая, смело, честно! Даже можно и конфликт какой-нибудь пустить. Пример: засевшие еще кое-где "наследники Сталина" не хотят честному коммунисту восстановить прерванный партийный стаж, но внезапно выясняется, что один из "наследников" бывший "доносчик" и он не может смело и честно глядеть в глаза своим детям, физикам, после чего его куда-то гонят, а истцу восстанавливают партстаж, дают хорошую пенсию и квартиру в "десяти минутах ходьбы от метро".

Пиши как есть, пиши что хочешь, только не обобщай да краски не сгущай, тем более что атмосфера - здоровая, настроение - чудесное, парни и девчата едут в Сибирь, на целину и -

ЛЕГКО НА СЕРДЦЕ ОТ ПЕСНИ ВЕСЕЛОЙ НЕОДНОКРАТНО.

— Вы куда, ребята?

— Мы едем в город К., стоящий на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан! Ура! Ура! Загородим реку громадной плотиной, и будет для страны дешевая электроэнергия, которая осветит все ее отдаленные углы. Идем на "вы", река Е.!

— Здорово! А вы куда, ребята?

— А мы едем на целину. Ура! Ура! Ой, ты, дорога длинная, здравствуй, земля целинная! Соберем стопудовый урожай!

— Здорово! Мы тоже были такими же. Мы взяли Перекоп, разгромили банды Антонова и провели сплошную

коллективизацию, уничтожив кулака как класс. Наш паровоз, вперед, вперед лети!

— Но ведь были же и отдельные недостатки?

— Верно, были, но не на них нужно фиксироваться, ведь Партия уже сказала об этом всю правду. Мы с товарищем, например, отсидели на двоих сорок девять лет, но все равно во все верим!

— Здорово! Мы восхищены вами, мы хотим учиться у вас твердости, мужеству и выдержке! Мы хотим быть такими же, как вы, мы будем достойны славы отцов!..

Эх, как раньше в поезде было уютно! Едешь куда-нибудь по железной дороге, и ласково глядит сосед, и улыбается проводник в черном наглухо кителе. Пол чисто подметен, угощает проводник три раза в сутки чаем, сам строгий, но добрый. Перронные билеты продавали, один рубль (старыми). Как хорошо - в мягком едет генерал, в плацкартном - студенческая молодежь, в купейном - инженер. В общем вагоне тоже кто-нибудь едет. Китайский термос. Гитара. Песня. Робкий поцелуй. Хорошо! Хорошо!

ВЫВОД:

Раньше было хорошо ВСЕ!

В-С-Е!!

ЧЕГО НИ КОСНИСЬ!!

(И рождение, и свадьба, и смерть, и пища, и воздух, и лицо, и душа, и мысли - все...)

Раньше все было хорошо. Лишь один я был плох.

(Плох, мерзок, отвратителен, туп, ныть, выть, петь, ехать, уменьшить суммарное количество зла, ничтожная песчинка, катарсис, очиститься, катарсис.)

КАТАРСИС:

...Мой товарищ, Александр Эдуардович М., закончив, как и я, Московский геологоразведочный институт им. С.Орджоникидзе, жил в Москве, а я жил в городе К., но полгода работал в Мурманске на шахте, чего там делал - не помню, катался в июне на лыжах, лыжу сломал, взяла с меня стерва прокатчица штраф за две лыжи, я был тогда старшим научным сотрудником, выполнил объем своих научных исследований, собрался ехать в город К., летя через Москву...

А в Мурманске том, следует заметить, население, может, и не очень большое, но летом все жители скопом едут в отпуск на юг. И с шахт, и с рудников, и с островов всяких, не знаю, как их там и называть - Шпицбергенов или еще как. Короче, не продохнуть в июне в мурманском аэропорту, что расположен в полутора часах езды от города, и улететь куда-либо совершенно невозможно.

Полдня стоял притиснутый, а билетов все нет и нет, а рейсы все уходят и уходят, о чем я и сказал товарищу (Саше) по междугородному телефону, когда вышел перерыв в этих самых рейсах или когда уж совершенно бессмысленно стоять стало, не помню совершенно...

Не помню...

Сказал, трубочку положил и, вздохнув, задумался о жизни своей - зачем она такая глупая. Деньги есть, я есть, самолет есть, все есть, а улететь никак невозможно.

(А перед этим был и на железнодорожном вокзале. Там один какой-то пришел в камеру хранения чемодан получать, но, когда его попросили назвать фамилию, быстро повернулся и шустро побежал, потому что он был вор и вещевой жетон украл у честного человека.

Однако на поезде и подавно не уедешь. Поездов мало, мест в них быть не может. Да и если уж оказался в аэропорту, где самолеты и Москва под носом, то ведь очень обидно возвращаться назад в такую же неизвестность, но только железнодорожную...)

Глупо, но вспомнил, что пошляк со мной в очереди стоял. Золотозубый, дыша луком и хрустя деньгами. После чего говорит: надо лететь по "стеклянному билету", то бишь вооружиться двумя бутылками коньяку и шуровать, штурмовать трап!

"Стеклянный билет", - сказал, а самого уже и нету. И стало быть, уже улетел пошляк тот золотозубый, мещанин. (С мещанством тогда успешнее боролись.)

И тут - самолет из Москвы. И тут - я полез в самолетное брюхо, якобы там чего-то я забыл, а сам и говорю тихонько стюардессе:

- Девушка, возьмите до Москвы, совсем мурманский аэропорт заколебал, сутки ошиваюсь, командировочный, кандидатскую пишу...

— Прочь подите, прочь, - заволновалась красавица, со страхом глядя на меня, но я был унижен, согбен, и черты ее жесткого, вульгарного лица вдруг оттаяли, помягчели, она затянула меня в самолетный перед и внятно сказала:

— Командира дождись.

— Вот... - я протянул ей десять рублей.

— Да, - она положила деньги в форменный кармашек и исчезла.

И все исчезли. Я сидел на складном алюминиевом стульчике один, мог лететь в Швецию, Норвегию, глядел в окошко, где ничего не было видно, кроме реденького северного леса и заполярной зелени.

Пришли летчики. С маленькими новыми чемоданчиками. Двое избегали на меня смотреть, третий обратился:

— Сидишь?

— Сижу, - ответил я, чуя в нем командира.

— Иди билет бери, - сказал он, испытующе на меня глядя.

— Нету билетов, нету, - волновался я. - Командировочный. Билет есть обратный казенный, но он по безналичному расчету и даты вылета нету, что ими в кассе приравнивается, будто у меня совсем нету билета. Я там стюардессе дал, - понизил я голос.

— Дал-взял, - фыркнул летчик и научил: - Дату сам поставишь в своей липе и номер рейса поставь, у нас контролеры бывают.

— А штамп, печать? - испугался я.

— Штамп еще ему, - сумрачно ответил командир и скрылся за пластмассовой дверью.

Они везли меня - зачем? Стюардесса принесла мне журнал "Польша" и карамельку - почему? Да потому и затем, что были они хорошие люди и все вокруг было хорошо, а я один был подлец, мерзавец и скотина, несмотря на юный свой возраст. Я любовался карельскими синими озерами, вспыхивающими в иллюминаторе, сосал конфетку и читал "Польшу", где было написано про свободу, я все помню.

Вот уж и Москва оказалась. Летчики ушли, на меня внимания совершено не обращая. Чинно двигались пассажиры. Я остановился близ стюардессы и с чувством сказал ей:

— Спасибо!..

— Пожалуйста, - равнодушно ответила мне красавица, и длинные ресницы ее не дрогнули.

Что это? Почему не содрали с меня рублей по крайней мере двадцать - двадцать пять? Может, забыли про меня? Или каждый из них думал, что я с другим расчеты веду? Или... или чистые и честные они оказались люди, а я был негодяй и паршивец изверившийся, несмотря на юный свой возраст. Изувер...

Весь недоумение, я кликнул такси, которого не было. Однако тут же случился молодой человек в старом "Москвиче". Он отвернул дверцу и спросил:

— Вам куда?

— Здесь, близко, Юго-Запад, - сказал я. (Место начала трагедии - аэропорт "Внуково".)

— Я вас подвезу, - молодой человек тронул руль, я сел, где все было латано-перелатано, мотано-перемотано,

приклеено, переклеено, но оборудовано все чистейше, аккуратнейше, и сразу становилось видно, как владелец любит свою машину, как он любит машины вообще.

— Хотите послушать музыку? - любезно предложил водитель.

— Хочу. Вы позволите мне у вас в машине закурить? - спросил я, потому что был подлецом.

— Пожалуйста, курите, - разрешил он, потому что был хорошим человеком. - Пепельница вмонтирована в

подлокотник кресла.

Вскоре и приехали по полуночной Москве. Он подвез меня к самому указанному подъезду, и тут я ощутил стыдную неловкость, подумав, а предлагать ли мне или не предлагать ему деньги, ибо мерзок я был и не знал тогда, как достается человеку, ездящему на машине, его трудовая копейка. Но все же решил я предлагать и, выйдя из машины, дал ему полтора (1,5) рубля.

- Не слишком ли вы на мне сэкономили? - устало и печально спросил молодой человек.

Сердце мое сжалось, ибо рядом в кармане лежала у меня и пятерка (5 руб.), а трешки (3 руб.) не было. Пятерки было много и трешки - тоже, но трешка годилась, ведь на рубль он меня обслужил - музыку крутил, курить давал. Полтора рубля было мало, а пятерку я дать не мог. Схватил бы он мою пятерку, никогда б я ее не увидел, свою пятерку, а на пятерку в те времена можно было купить живого гуся.

- Не слишком, - грубо ответил я. - Каждую неделю езжу и всегда так плачу. Тут столько стоит. Тут пятнадцать километров, по гривеннику за километр.

Молодой человек тихо посмотрел на меня и тоскливо уехал, навсегда оставшись в моем сердце в качестве укора, ибо прошло с тех пор уже около пятнадцати лет, я совершенно изменился, но до сих пор помню эту напряженную и постыдную сцену, как ехал грустный молодой человек, не получивший имеющиеся у меня 5 рублей, хотя вполне мог бы их получить и положить на сберкнижку, будь я добрее, раскованней или пьянее. Мразь я!.. Паук!..

Я поднимался в лифте. Било полночь.

(Представляю, какую ненависть вызвал я у молодого человека. Ведь он наверняка принадлежал тогда к совершенно иному кругу знакомств, другие книги читал, слушал другие пластинки, быть может, водился даже с какими-нибудь известностями, рассказывал им ночью, выпивая, о повстречавшемся пошляке, жлобе жадном, конформисте тупоголовом, мещанине...)

Било полночь. Одно утешение, что он наверняка стал хуже за истекшее время, а я, возможно, стал лучше; быть может, мы уже сравнялись в благородстве: он денудировал, я возвысился, и мы идем с ним теперь в вечность ноздря к ноздре; быть может, я даже стал и благороднее его, а он нынче уже совсем подлее меня, хотя не исключено, что относительно я все же еще мерзее его. И во всяком случае, я думаю, что парень не пропал, купил "Жигули", построил дачу (оглянись в задумчивости - сколько вокруг красивых "Жигулей", сколько вокруг высоких дач!), а скорее всего, он уже давным-давно в Штатах, уж больно он был печальный. Он в Штатах, и я тоже приложил руку к этому ординарному факту эмиграции, не угостив молодчика своей пятеркой. А вообще-то и ну его к свиньям, этого типуса, и правильно я сделал, что дал ему полтора рубля, - у меня что, деньги лишние? Он теперь на Брайтон-Бич посуду моет, а я его тут вспоминай, мучайся, кайся, очищайся, в конторе служи, в очереди стой...

Да на кой он мне нужен, этот рвач? Не пошел бы он к черту?!

Я, конечно, никуда не поеду, некуда мне ехать из своего дома, но вообще - не пошло бы это все к черту: "Жигули", Брайтон-Бич, посуда, пятерка денег, художественное творчество, фирменная котлета "ЦДЛ"?

Хватит суетиться и хватит мечтать! Дедушка у меня был простой русский поп, папаша - простой советский работник органов. Я ничего о нем не могу сказать. Он умер слишком рано, чтобы что-то сказать мне. Вот и разберись тут попробуй! попробуй!

Да-с! русский поп о. Евгений и советский работник органов, мой папаша Анатолий, отказавшийся от своего папаши, моего дедушки. Времена, знаете ли, такие были, мля, дедушка помер в 1918 году, здоровенный пятидесятилетний русский поп неизвестно от чего умирает в разгар Гражданской войны, а папаша, естественно, этот факт в последующих анкетах скрывает, фигурируя, естественно, сиротой и приемным сыном работника Губнаробраза, времена-то...

ГОЛОС СВЕРХУ: ...сами знаете, какие!

Да-с! Вот так-с! И я ничего не могу о нем сказать. Он пил. Ходил "на работу". Дома никого не мучил. Посмотрите на фотографию - он сидит в клетчатой рубашке на диване, играет с котенком, и выражение лица у него, искренне говоря, добрейшее. А до этого он был профессиональным футболистом (времена, знаете ли... полюбился временам футбол да хоккей...) в команде, конечно же, "Динамо".

1936 год. Групповая фотография в бутсах, майках с буквой "Д" на груди: Костя Зыков, Ваня Маевский, Гунька Сыбин, папаша и другие.

1959 год. Хотели повысить в звании, но, опившись, потерял партийный билет. Коньяк, говорит, меня сгубил - надо было, как раньше, водку пить, тогда бы и не потерял я, говорит, то, что до слез дорого сердцу каждого честного коммуниста... (И удостоверение, и ключи от сейфа, заметим в скобках, а курсив - наш...) Играл, играл и доигрался. Я ничего о нем не могу сказать. Он умер слишком рано, чтобы что-то сказать мне. Он умер, когда мне было пятнадцать лет, и я никогда больше о нем ничего не узнаю. Ехал в командировку, доехал до вокзала и умер. Вот и разберись тут попробуй!..

...Било полночь. Я позвонил в звонок.

- Кто? - спросил Саша.

Я молчал.

- Кто там, кто там, кто там? - повторял и повторял Саша, отпирая двери.

А увидевши меня, в ужасе отшатнулся. Ибо еще совсем недавно я говорил ему из Мурманска, что не могу прилететь и буду только завтра, а он весь вечер читал толстую кретинскую книгу Карла дю Преля "Философия мистики", которую велела ему читать его идиотка подруга, с которой он тогда "жил".

— Ты что испугался-то? - испугался я.

Сашу трясло.

— Ты говорил, что в Мурманске? - еле выговорил он.

— А я взял и прилетел, - подмигнул я.

- Ты так больше не шути, не шути так больше...

(Прыгали губы...)

— Да что тут такого-то? - сердясь, удивился я.

— А ничего! Подлец, и все тут! - нелепо выкрикнул Саша.

П-Р-А-В!!!

- Ты что, уж сразу мне и "подлеца" совать?! - выкрикнул и я.

Надутые, мы немного постояли, друг на друга глядя, а потом сели выпивать. Отец Саши в давние годы поймал Колчака, учился в Институте Красной профессуры, строил Норильск, а в указанный период моей молодости умирал от рака. Сам Саша после смерти отца сильно пил, тусовался с мистической дурой, читал Бердяева и сидел в дурдоме. Сейчас он вполне положительный персонаж эпохи. Расставшись с ошибками молодости, женился, завел троих детей и купил за восемь тысяч летний домик под городом Малоярославцем Калужской области. Мистическая дура стреляла в него, а потом вышла замуж за шведа и уехала туда, где русские люди моют посуду. Сейчас она работает на радиостанции "Голос Родины". Я тоже с ней "жил". Аверочкин по спору себе палец топором отрубил в 1956 году. Теперь его зовут Вадим Николаевич. Он служит ГИПом, главным инженером проекта, помогает братской стране разрабатывать ее богатства и недавно рассказал мне, что современная технология научилась высасывать кофеин прямо из кофейных мешков, так что всякий кофе, который мы покупаем в магазине, - дерьмо. Лена Зайцева окончила Станкин. В девятом классе она декламировала со сцены: "Это внучка старой большевички, синие задорные глаза. За простую девушку-москвичку все собранье голосует "за"!" Ее любил однокурсник-белорус, а она его - нет, о чем мне говорила. Она вышла замуж за белоруса. Теперь у них двое очаровательных малышей, старшего уже в пионеры приняли. Николайчук издавал в 1960 году самиздатский журнал "Свежесть", за что был исключен из университета, но потом его восстановили. Он строил фанерный комбинат и прошел путь от молодого специалиста до главного инженера этого уникального предприятия. Ныне - ответственный партийный работник по линии фанеры. Похлопаем Николайчуку, он нашел свое место в жизни. А вот Молев, разбежавшись на 16-м этаже, бросился в окно, и его довольно долго не могли опознать. Задорников был заика. Чтобы выговорить, он вынужден был повторять: "Вот ы ну, вот ы ну..." Сын полярного летчика (и красавица мама в крепдешине). Для утешения поступил в Комсомольский Активный отряд (КАО), где малолеткою снимал допрос со шпаны. "Вот ы ну, - говорил, - признаваться будем или запираться?" Глава КАО получил двенадцать лет по случаю садизма, распутства и взяточных поборов, о чем была статья в газете, осуждавшая "примазавшихся к благородному делу охраны общественного порядка". Каовцев поразогнали. Задорников, по слухам, окончил специальное учебное заведение, нынче служит в Самой Грозной Организации и заикаться перестал совершенно. Овладел польским, чешским и венгерским языками, а также наречием пушту (говорит и переводит со словарем). Галямов-сын никаких учебных заведений не кончал. Накурившись анаши, ходил по Центральному телеграфу и всем встречным показывал краденые американские наручники. Будучи молодым человеком, спер полевую армейскую рацию и обменял ее на пистолет "ТТ". В тюрьмах сидел безвылазно, а как на секунду выйдет, тут же всех встречных зовет в ресторан или женится на продавщицах из продовольственного магазина. Кононович мальчонкой читал Кьеркегора, в возрасте тридцати двух лет стал антисемитом, написал книгу "Динамика расы" и убил свою еврейскую жену огромным русским топором. Молодца второй год лечат в казанской спецпсихушке... Вылечат, не извольте беспокоиться. Наталья Алексеевна писала стихи Николайчуку в журнал под псевдонимом Нота Ната, это ей один московский эстет такой псевдоним придумал. Нота Ната вдруг узнала, что Юлик, кроме того, и гомосексуалист, отчего ей пришлось выйти замуж за офицера Козлобородова. Козлобородов построил четырехкомнатный кооператив в Вешняках и в мае 1980 года погиб, "выполняя свой интернациональный долг". Рыдали у цинкового гроба... Уж выросла приемная дочка Козлобородова, Катя, уж заневестилась, озорница. Художник Слава Лучников изобрел новое течение в живописи под названием "лучизм", но выяснилось, что лучизм уже изобрели раньше. Тогда Слава не растерялся и научился делать экстерьерную мозаику "Родина зовет молодежь". Страшно разбогател, живет припеваючи. Мать у него малограмотная. Он был во Вьетнаме.

Поэт Беничамский служит сторожем в бывшей Олимпийской деревне. Он умеет читать и писать по-гречески. Эдуард Прусонов стал лауреатом премии имени Ленинского комсомола. Каблуковский теперь далеко. Лещева приняли в Союз писателей, а меня, напротив, оттуда выперли. Я раньше тоже очень сильно заикался, еще хуже Задорникова, но потом вылечился, принимая в геологических экспедициях громадные дозы водки, и не только вылечился, а чересчур даже стал болтлив, что меня и погубило (или погубит...).

О поколение!.. О молодость моя!.. О времена, когда премьер в украинской вышитой рубахе бросал в толпу пряники, конфеты и медные деньги!.. О годы, о времена, когда я картошкой торговал, работал на комбайновом заводе, учился в школе, в институте, ходил на занятия лит-объединения "Кедровник" при газете "Вперед", летал в Мурманск, пил водку, уважал девушек, считал на логарифмической линейке, читал журнал "Юность", жег в лесу костры и клялся с Николайчуком над скальным обрывом "сохранить все это"!.. О молодость моя! О молодость наша!.. Детей, внуков и правнуков той героической эпохи!..

Хохочу и плачу! Начал - веселясь, а теперь вот - плачу... Плачу... Плачу...

Но Москва слезам не верит, и правильно делает, что не верит, эта строгая Москва. Ибо нет в мире невиноватых. Выжил - значит, подлец. Жив - значит, виноват. А перед кем - не знаю, не знаю, не знаю. Ибо сам своей вины не чувствую. Знаю, но не чувствую. Следовательно, я и раньше плох был, а теперь еще хуже стал.

И хватит ныть, и хватит нюнить. Раньше времена были хорошие, а теперь совершенно лучше стали. Ибо на месте ничего не стоит, все движется, движется, уходит в вечность, идет за горизонт. Все движется, лишь ты один стоишь. Стоишь, повесивши голову, и гадаешь, есть ли что еще вокруг тебя или ты уже совсем остался один.

ТЫ (вспоминая). Не слишком ли вы на мне сэкономили?

ГОЛОС СВЕРХУ (грубо). Не слишком! Не боись!

ТЫ (устало и печально). Да я и не боюсь особенно-то... (Спохватившись, затягиваешь.) Подлец я, подлец!.. Подлец я, подлец!.. А все остальные граждане Страны Советов - хорошие...

ГОЛОС СВЕРХУ (удовлетворенно). Правильно, товарищи...

Жесткая жизнь, жестокая жизнь! Хотя б чуть-чуть была помягче, подобрее... Я был бы очень рад. Я был бы настолько рад, что вы б меня б и не узнали б! Я б совсем стал другой человек, совершенно. Встретили бы вы меня и не узнали. Я вам: "Здрасьте!", а вы меня не узнаете - такой бы я стал другой человек.

Поздно. Рассказ окончен.

КТО-ТО БЫЛ, ПРИХОДИЛ И УШЕЛ

Во зле и печали

Однажды одна кра-асивейшая дама заходила со своим мужем в троллейбус. А зашла она уже без мужа, потому что ее муж отстал от троллейбуса, оттиснутый.

И кричал издали. Но дама, не чуя этого факта, решительно просунулась вперед и крепко уселась на латаное кожаное сиденье. Как раз впереди Андрюши-Паука, который ехал неизвестно куда и мечтал где-нибудь подбить деньжат.

Радостная, возбужденная дама, не оборачиваясь, спросила своего, как она думала, мужа, а на самом деле Андрюшу-Паука:

- У тебя медные копейки есть?

Андрюша же в ответ сначала вздрогнул, а потом и говорит:

- Да иди ты, тетка, к БабаЮ на шестой килОметр мухоморы собирать аль на хутор бабочек ловить.

Изумленная тетка, услышав незнакомый голос своего мужа, все-таки обернулась, изучила Андрюшу и страшно закричала:

- Негодяй! Хам! Апполон! Апполон!

А все-то пассажиры, никто и не знал предыстории всей этой истории. Почему и чрезвычайно удивились, что бабу кроют матом, а она взывает к древнегреческому богу красоты, покровителю муз.

Но все стало на свои места, когда баба, несколько успокоившись и всплакнув, объяснила, что Апполон - это и не бог вовсе, а ее муж, который исчез. Апполон Леопольдович Иванов, начальник производственного отдела треста "Нефтегазоразведка". "И уж он бы не допустил. Он бы защитил..." Суровой мужскою рукою, потому что он от своей супруги без ума, старше ее на одиннадцать лет, хотя и настоящий мужчина.

- А больше я не вижу в салоне настоящих мужчин! - вскричала Апполониха. - Где вы, настоящие мужчины?

Как вашей слабой сестре плохо, так вы сразу и потерялись по кустам...

А троллейбус сначала шел вдоль берега, затем же поднялся высоко в гору. Природа вся находилась в состоянии полной гармонии. Осеннее солнце грело стекло. Слепила излучина реки. И белый теплоход незаметно плыл, и на островах росли деревья цвета киновари и охры. Природа находилась в гармонии. Кольца и броши опечаленной дамы сильно сияли.

- Мужчины вы, мужчины! - горько повторяла она.

Тут-то многие и покраснели для решительных действий. После чего стали хватать Андрюшу за телогрейку, желая и в троллейбусе восстановить покой, справедливость, эстетику.

- Убери руки, а то протянешь ноги! - огрызался Андрюша.

Но его все-таки выкинули. На остановке народ глядел с любопытством. Андрюша почесался спиной о бетонный столб, подумал и сообразил, что он ехал вроде не туда, куда надо, мечтая подбить деньжат. А если отправится сейчас в какую-нибудь другую сторону, то непременно там деньжат и получит. Хотя бы немного.

Он и пошел вниз под гору пешком. И вскоре обратился с мелкой просьбой о деньгах к славному человеку приятной наружности. Прося ссудить ему до лучших времен небольшую монету денег.

Однако человек ему в просимой сумме отказал. И даже' грубо отказал, и даже обругал его всякими словами, после чего бич уныло поплелся дальше

Но как превратны случаи судьбы! Ведь человек этот и был пропавший столь внезапно Апполон Леопольдович! Да, это был Апполон Леопольдович, начальник производственного отдела треста "Нефтегазоразведка"! И совершенно напрасно думать, что он не дал денег потому, что не верил в лучшие времена. Просто он как пропал, то сразу весело огляделся и нырнул в ближайшую пивную. Но там, в пивной "Белый лебедь", было ужасно много народу среди захарканных полов и неоткрытых пивных бочек. И при полном отсутствии знакомых начальник производственного отдела, прекрасный муж, вышел из пивного зала во зле и печали. Почему и был строг.

Что же? Встретились, поговорили, разошлись. И ничего тут нету удивительного. Что тут удивительного? "Это- жизнь. И это нужно понять и принять", - как сказал бы один из моих знакомых, с которым я недавно окончательно разругался.

Младший Битков и старший Клопин

Ему купили кеды.

Китайские кеды на рифленой белой подошве с белыми резиновыми кружочками по бокам, на которых кольца, стрелки, иероглифы - торговый знак фирмы "Два мяча".

Он стрелой летел через весь город, прижимая покупку к груди. Он застучал засовом в деревянную дверь, и ему показалось, что прошел уже век, день и час.

Пока где-то в глубине дома не завозились и на крыльцо вышел небритый мужчина, который очень обрадовался, увидев мальчика.

- Сынок, - сказал он, - фью-у-ить.

А перед этим, незадолго до этого теплого осеннего вечера, в ихнем маленьком городке случилось нечто неожиданное, взволновавшее умы и сердца граждан: в городке появились стиляги.

"Любимым развлечением этой компании являются танцы, причем не где-нибудь в клубе или на площадке, а

на квартире, где единственным освещением является шкала радиоприемника, исторгающего дикие звуки. На столе у них водка, лук и черный хлеб. Посмотрев на них, на их брюки-дудочки, на их тарзаньи прически, под которыми нет ни одной мысли, хочется спросить: "Откуда они?"

— Откуда они? - говорили жители.

— Откуда они? - строго глядя на притихший класс, сказал завуч, появившийся в их шестом "А", чтобы провести урок географии. - Так сказать! Так сказать! Вы, ученики, все читали в газете про плесень, которая, э-э, стиляги. (Пауза.)

Там, вы знаете, что там поминается Клопин, то есть Костя Клопин, выпускник этого года. (Пауза.)

А брата его Вадима, ученика шестого "Б", вы, конечно, знаете, чш-ш, и знаете, что это тоже большой разгильдяй. Видимо, старший братец уже научил его, так сказать. Я займусь. А вы должны сделать вывод: Костя Клопин уже совсем было поступил в Политехнический институт, потому что сдал на пятерки. Но комиссия, прочтя статью, сказала: "Зачем нам такой стиляга студент?" Аи, очень нехорошо. А вы бы стали делать, как стиляги? Ты бы, Битков, стал танцевать в темноте? - обратился он к мальчику.

Все посмотрели на него. А он вскочил, бодро хлопнув крышкой парты, и отрапортовал:

- Никак нет!

А потом долго и с удивлением слушал завуча, образный рассказ учителя по географии:

- Красавец сибирских лесов пятнистый тигр вышел

на беспредельный простор Поранойской долины...

Слушал и думал о том, что явление завуча на урок состоит из трех циклов: сначала самшитовая указка с выжженным "ПРИВЕТ ИЗ КРЫМА", потом- пузо, обтянутое синим пиджаком, а потом - большая умная голова, набитая знаниями и диковинными рассказами по географии.

- И тигр беспокойно нюхает воздух и думает – чем может поживиться он среди фауны Поранойской долины...

И что это за долина такая - он не знает. И где она - на Сахалине ли иль на Камчатке, - точно не знает, не знает и сейчас - ставьте ему двойку.

Ему купили кеды. Ему дали денег, он купил кеды и прибежал домой, а обрадованный, по обыкновению, слегка выпивший папаша встретил его на крыльце.

Но он не слушал папашу, он скорей в дом, он скинул худые свои рыжие ботинки, напялил кеды и рывком зашнуровал их - чудно и горизонтально, как видел однажды у баскетболистов в кинохронике.

Пьяненький папаша хотел ему рассказать.

Хотел рассказать ему про свои несчастья, что он купил бутылку портвейна, а тут пришел родственник Иван, шофер с мясокомбината.

И выпил полбутылки.

И съел еще столовой ложкой банку какао со сгущенным молоком, которую папаша приготовил для сына, съел, приговаривая:

- Кохве очень вкусное. Я это кохве всегда с удовольствием ем...

Шофер, вор поросячьих ножек с мясокомбината.

Но он не слушал, он шнуровал кеды, и папаша улегся на кровать. Прикрыл голову газетой и скоро захрапел.

А над комодом, на котором стояли духи, шк