/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Антология

Русская Фантастика 2006. Фантастические Повести И Рассказы

Евгений Прошкин

Необычное может подстерегать человека не только в глубинах космоса, не только в туманном будущем, не только в параллельных вселенных, но и за любым углом в родном городе. Вашими гидами по иным мирам, в которых не действуют обычные законы, готовы стать современные писатели, формирующие пространство русскоязычной фантастической литературы — те, чьи произведения вошли в очередной выпуск ежегодной антологии «Русская фантастика». СОДЕРЖАНИЕ: Игорь Алимов. Не там проснулся. Кирилл Бенедиктов. Птица цвета ультрамарин. Евгений Бенилов. На море и на суше. Андрей Бударов. Здравствуй, Дедушка Мороз! Андрей Дашков. Последние дни. Евгений Гаркушев. Жизнелюбы. Евгений Гаркушев. Жук. Сергей Герасимов. Кулинар. Сергей Герасимов. Ползущий Медленно. Василий Головачев. Соло на оборванной струне. Александр Громов. Всем поровну. Дмитрий Казаков. Последний путь. Василий Мидянин. Глобальное Телевидение. Юрий Нестеренко. Уплотнение. Олег Овчинников. Ротапринт. Вадим Панов. Круг любителей покушать. Геннадий Прашкевич. Подкидыш ада. Евгений Прошкин. Пересадка. Вадим Проскурин. Люди, черви и боги. Борис Руденко. Лиман. Александра Сашнева. Ложись! Александр Сивинских. У всякой зверушки. Сергей Туманов. Тупой.

РУССКАЯ ФАНТАСТИКА 2006

ИГОРЬ АЛИМОВ

НЕ ТАМ ПРОСНУЛСЯ

Видный критик Иван Концов в последний раз подмигнул приятным сновидениям и открыл глаза. Из окна прямо в рожу ему светило нахально не сдерживаемое занавеской яркое солнце, и Концов зажмурился на мгновение, а уж потом прикрыл глаза ладонью и приподнялся на разоренном в неге ночных мечтаний ложе.

За окном царила полнейшая, окончательная, бесповоротная, категорическая весна, явление которой уже с неделю день за днем предрекали самые точные прогнозы самых массовых средств информации. И вот — свершилось. Произошло. Настало. Эва!

То есть не так, чтобы уж сразу настало — но к тому давно и упорно шло: капель всякая, деревья задышали, птички все резвее карабкаться стали на ветки кустов, чувствительные к важным жизненным процессам коты начали бегать уж с вовсе непростительно откровенными лицами, да и вообще — потеплело. Как из подъезда ни выйдешь, вечно бряк — ив лужу. Но вот чтоб такое солнце с утра пораньше, чтоб сразу синее небо — нет, подобного в этом году еще не выпадало. А сегодня — на тебе, пожалуйста. Душа просто поет.

И Концов внутренне возликовал, нет, более того — он возликовал внешне, то есть испустил полный живого огня пробуждающейся материи возглас и, стремительно отбросив одеяло, единым волевым прыжком покинул кровать.

Прелесть какая, думал он, разглядывая свой мощный, переживший еще одну изнурительную зиму организм в большом зеркале в ванной. Какой же я, в сущности, красивенький! Живот — ну и что, у всех живот, зато — какой волевой подбородок и в очах какая неугасимая воля к победе! Да, да, этого мне не занимать, определенно, да и у кого, если задуматься, занимать-то? Ну вот представим себе — вот приспичило мне, ха-ха, занять эту самую волю, вот не хватает мне, и к кому я пойду? К этому, что ли, или к вон тому? Коллеги… Даже не смешно. Спору нет, ребята кое-что могут, но до настоящего и крайне несгибаемого Концова им еще развиваться и развиваться. Пусть сначала полностью изживут в себе пристрастия, склонности и симпатии. Все. Навсегда. Категорически. А тогда — поговорим, да-да, тогда и поговорим.

Концов ополоснул зубную щетку и вернул ее на место в высокий пластмассовый стаканчик с надписью «AM Roemerwall» — сувенир, попертый им из гостиницы в городе Майнце, дававшей кров и легкий завтрак не самым зажиточным гостям франкфуртской ярмарки. Можно сказать, боевой трофей, а не стаканчик. Да-да. Правда, на ярмарке Концов вынужден был зарегистрироваться под своей настоящей, наследственной, родовой фамилией, а именно — Кончиков, но ведь вы никому не скажете, потому как должен же быть у великого человека хоть маленький, но секрет?

Прогулявшись до почтового ящика и вспугнув обую-тившуюся у мусоропровода многоцветную облезлую кошку, Иван с газетой под мышкой вернулся в квартиру и в предвкушении прекрасного, исполненного работы дня устроился на кухне — дабы принять порцию утреннего питания (йогурт, бутерброд с сыром и чашка кофе) и уж потом с новыми силами наброситься на вышедший из-под пера очередного русскоязычного текстовика очередной роман, название и аннотацию которого ему вчера прислали из редакции по электронной почте. Судя по названию, романчик был вполне достоин бойкого пера Концова. Да что там, Концову всегда хватало названия. Что всуе мусолить мозг истинному таланту? Не будем писать много — так, пару абзацев, в генеральном ключе фирменного стиля: сначала про Гумилева, потом про Фоменко, а… надо еще про роман тоже, ладно, может, три их будет, этих абзацев, а внизу подпись: Иван Концов. (А представляете, если бы было написано: Иван Кончиков? Концов и — Кончиков. Ну? Чувствуете разницу? То-то!)

Покончив с йогуртом, а потом и с бутербродом, Концов вооружился сигаретой, вкусной такой сигаретой, с ментолом, и приступил к кофе. Легким, исполненным истинного изящества движением руки поднес к сигарете зажигалку, не прерывая движения, на лету прикурил и, неслышно уронив зажигалку на стол, прихватил дистанционный пульт от телевизора. Что у нас в мире делается?

А в мире — делалось.

— …Праздничные торжества по случаю выхода последнего, двести сорок пятого тома комментариев к академическому Собранию сочинений великого русского писателя Льва Николаевича Толстого, — ласково, легкой грустью акцентировав слово «последний», сообщила ему Маша Пашина, симпатичная ведущая новостей первого канала. И тут же ободряюще заулыбалась. — Как стало известно из сообщения пресс-центра Большой Академии русской литературы, всех истинных ценителей культуры еще ждет тридцать пять томов аннотированных указателей к комментариям, которые будут изданы в ближайшие полгода. — Концов замер, смотрел не мигая. Вкусная сигарета тлела в забвении. — Вчера поздно ночью на внеочередном заседании Государственной думы депутаты единогласно проголосовали за двенадцатую поправку к пятьдесят второй поправке к Закону Российской Федерации о Собрании сочинений Л.Н.Толстого. С репортажем из Госдумы наш специальный корреспондент…

— Что за хрень?.. — с трудом вымолвили онемевшие губы великого критика, утеряв при этом сигарету, и та, радостно дымя, упала на позабытую тапочку и начала тлеть и создавать очаг возгорания. — Что за хрень?! Не по-о-онял… Какой-какой закон?..

— …Который президент подписал еще ранним утром, — взахлеб делился с телезрителями новостью специальный корреспондент Иван Гайкин, ежесекундно поправляя на тонком носу невидимые очки и лучась неподдельным счастьем. — Как говорят в думских коридорах, президент сегодня ночью не ложился спать, ожидая решения думы по данному архиважному вопросу. Да, многие поволновались этой ночью…

Что за идиотские розыгрыши с утра пораньше?!

Чувствуя себя не совсем с собою, Концов судорожно ткнул пальцем в соседнюю кнопочку: второй канал.

— …Выстроенный за этот год на Воробьевых горах дворец-квартира Михаила Булгакова… — Незнакомый ведущий говорил исполненным глубокой гордости за себя и за страну голосом. — Ровно в полдень под залпы торжественного салюта из ста двадцати орудий президент лично перережет красную ленточку у входа в этот величественный храм культуры. — На экране появилось громадное, этажей в двадцать, блистающее огромными площадями окон и свежей позолотой лепнины величественное здание. Вокруг здания чинно росли аккуратно постриженные молодые дубки, а у широкой, мощенной мрамором подъездной дороги толпились нарядные зрители с плакатами неясного содержания и нестройно кричали хором здравицы. — Вы видите, как многочисленные москвичи и гости столицы заранее собираются, чтобы лично увидеть это дорогое для каждого жителя России событие…

— Стоп! — скомандовал себе и телевизору Концов и нажал на большую красную кнопку пульта. Телевизор мигнул и погас. Установилась тишина, нарушаемая лишь одуряюще счастливым чириканьем воробьев за открытой форточкой. Да одиноко тлела себе на полу, все больше самовозгораясь, тапка великого человека.

— Так… — Концов тупо посмотрел на струящийся к потолку дым, локализовал очаг и залил его остывшим кофе. — Я хренею… Это что такое? Или меня какой-то идиот подключил к кабельному телевидению… Да какое, нах, кабельное! Первый канал, фирменная бляшка ихняя у верхнем углу… Ну-ка. — Иван взялся за газету, развернул…

«Культура», — гласило название.

— Это в каком смысле? — спросил Концов у тапки, но та уже испустила последний дымок и теперь лежала совсем равнодушная, без огонька. Больше спросить было не у кого, и Иван, смирившись, перевернул газету жопкой, где обычно публиковалась программа главных каналов телевидения на день.

— Так, второй канал, двенадцать часов… Торжественное открытие дворца-музея… Дворца-музея!!! Булгакова!!! На Воробьевых горах!!!

Дальше второй канал предлагал тринадцатую серию «Преступления и наказания», «Амбивалентность русской культуры. Беседа с профессором Ноздреватым», игру «Своя книга», телемост с Чикаго под многообещающим названием «Мертвые души. Пятый том», передачу «Новые глыбы» (меленько разъяснялось, что ведущий Дубов сообщит зрителям о выходе в свет новых томов собраний сочинений Гоголя, Салтыкова-Щедрина и Маркеса), международное культурное обозрение, концерт по заявкам книголюбов, передачу для самых маленьких «Книжка за ночь», репортаж: с тридцать пятого всероссийского съезда молодых писателей в Чебоксарах и издательский круглый стол «Мир твоей свободы — НДС».

Программа первого канала была и того чище: «Русская идея в русской литературе», сериал «Лев Толстой как зеркало», Дисней-клуб «Уильям Теннесси и его друзья», итоги конкурса для старшеклассников «Почему мы любим книги», свежий американский боевик «Достать Апдайка» (режиссер П.Верхувен, в главной роли С.Сигал), ток-шоу «Читаем вместе» (ведущий В.Познер), «Золотые моменты книжного Сотби с»… Тут у Концова неожиданно закружилась голова, газета выпала из его ослабевших пальцев, в горле настала сухость: существенно не хватало воздуха.

Что же это? Что?! Розыгрыш? Провокация? Почему в почтовом ящике вместо привычного «Московского комсомольца» — какая-то, прости господи, «Культура»? Переворот?!. Догадки бились запертыми свободолюбивыми синицами.

«А нечего было на ночь Курицына читать, — вдруг пришла тяжелая, черная мысль, пришла и овладела бедным Концовым окончательно и бесповоротно. — Сколько раз давал себе зарок: не читать то, о чем пишешь!.. И вот — пожалуйста: глюки. И ведь не пил же ничего такого…»

Пробы ради Концов осторожно, нежно-нежно надавил на главную кнопку пульта и, как только телевизор мигнул, скоренько переключил на двадцать четвертый канал: там у него был евроспорт, принимаемый через спутниковую антенну.

— …Да, трудно, трудно будет нашим спортсменам одолеть команду соперника в нынешнем матче, — веско заговорил голос ведущего за кадром, а на экране забегали-запрыгали волейболисты. Концов вздохнул с облегчением, ощущая, как тягучий, страшный мрак предчувствия чего-то непоправимо ужасного на глазах отступает. — Китайский волейбол в последние годы стал очень сильным и жестким, но и наши не лыком шиты, ведь их генеральный спонсор — книжный концерн «Олма-Азбука», а «Олма-Азбука» — это триста двадцать пять томов собраний сочинений классиков в день… — Иван едва успел надавить на кнопку и провалился во мрак рассеяния.

…Очнулся Концов тогда, когда день уже клонился к закату, — он обнаружил себя на полу в кухне, а рядом валялся злосчастный пульт от телевизора, высохшая тапка и черная от кофе сигарета. Во всем теле царила какая-то вялость, от предвкушения радостного рабочего дня не осталось и следа, а в голове неясными облаками бродила тягучая муть.

— Ну и приснится же… — пробормотал Иван и уцепился за табуретку, поднимаясь. — Не, нах этого Курицына, где он там, в ведро его, в ведро! Где он, мерзавец? — Концов пробрался в спальню и, кряхтя, склонил мужественный торс к полу у кровати: принялся длинными пальцами шарить в темном углу, искать поганую книжку. — Сейчас мы его… Ага!

Ну точно — Курицын. Про матадора и все такое. Там еще ихние космонавты наших в гэобразной позиции прямо в скафандрах… Нет, ну вообще-то смешно, да-да, чистый постмодернизм, кондовый, домотканый, наш. Курицына кто ж обидит? Курицын говна не напишет. Так, может, не выкидывать? Мало ли чего приснится… Нет-нет, выкинуть-выкинуть! Такие глюки после него, будто грибов нажрался.

Концов извлек книжку на свет божий, перевернул лицом к себе…

«Вячеслав Курицын. Мой Пушкин»…

И ниже: «Модный журналист Курицын сделал всех на их же собственном поле, он показал и доказал, что нельзя знать про Пушкина слишком много или слишком мало, а главное — нельзя знать про Пушкина всего…»

Концов почувствовал, как холодный, мерзкий, противный пот сызнова струится по лбу.

Вчера! Тут! Был! «Матадор на Луне»!!!

Пушкин…

Видный критик Концов обессиленно опустился на разворошенную кровать и уставился на обложку.

Ладно. Предположим, я вчера съел чего-нибудь такого. Сволочи из «Кампомоса» подложили дерьмо какое-нибудь в колбасу, а сказали — сыр. Нажрался я этого сыра, и с утра у меня крыша поехала. Вижу фигню всякую, дворцы культуры и прочую хрень. Вон и Курицын — а туда же: мой Пушкин. Да… Хорошо, предположим. Значит, что? Значит — надо к людям! Люди увидят, что я какой-то не такой, и скажут: ну ты совсем рехнулся, мужик, у тебя, брат, не все дома. Люди — они подтвердят, они такие. Народ не даст соврать.

Надо сказать, что у видного критика Ивана Концова слова практически не расходились с делом. Концов был человек поступка. Поступка решительного и смелого. Он сам выстроил себя из совершенно никого, из простого, можно сказать, деревенского паренька с рабочей окраины, сам привил себе вкус к высокому, а уж потом и к постмодернизму, и если ниспровергал кого за бездарные писания, то решительно, бесповоротно и до конца. Не родился еще такой русскоязычный сочинитель, которого Концов бы не спихнул с прозреваемого пьедестала — уж коли за то взялся. Концову только дай, за глаза говорили знакомые. Редкий он человек, Иван Концов, эх, мало, по-настоящему мало еще у нас таких, как он.

Так и здесь: раз решил — кремень. Ноги в джинсы, руки в плащ, кепку на голову и вперед — к людям. К народу. Народ правду видит. Народ нутром чует.

Первые шаги за пределами родного подъезда давались Концову нелегко. Боязно было видному критику: а ну как кто из-за угла выскочит да и заорет что-нибудь про многотомные комментарии к записным книжкам Цветаевой или, не дай бог, выяснится, что посередь Москвы устроили заповедник «Тихий Дон» в натуральную величину. Глюки — они и есть глюки глюкавые. Рехнуться недолго.

Но нет, ничего, обошлось. Народ вокруг смирно спешил по своим делам, транспорт опять же исправно ездил туда и сюда, все выглядело привычно-обычно, ларьки у метро…

— А что, — подошел на пробу с вопросом Концов к румяному молодцу в аккуратной бороде, дежурившему рядом с заваленным книгами широким лотком, — нет ли чего из хороших, настоящих книжечек, ну там, «Больше Бена» или, скажем, «Низшего пилотажа»?

— Какого-какого пилотажа? — искренне заинтересовался торговец. — Если вам про авиацию, то вот есть про Талалихина подарочное издание, только с утра привезли пять штук, может, вы про эту? Или вот — «Пушкин в стратосфере». В коробочке и с тремя дивиди. Дорого, конечно, зато какая книга! Интерактивный Пушкин…

— Нет-нет, — безнадежным жестом остановил его Концов, — не надо интерактивного… — Пристально оглядел золоченые корешки солидных томов собраний сочинений и, заметив недоумение на лице румяного, срывающимся от отчаяния голосом подпустил туману: — А что, как там… дворец Булгакова, это… открыли? Вы… не знаете?

— А как же! — заулыбался торговец. — В лучшем виде! Президент был, Лужков, Селезнев, Жириновский… Да куда же вы?

Домой Концов возвратился крупной рысью. Сердце билось с перебоями, но видный критик, превозмогая пошлую немощь, единым духом взлетел к себе на пятый этаж и, лишь захлопнув дверь и прижавшись к ней спиной, позволил себе отдышаться.

— Талалихин… — бормотал он, закатив очи. — Пушкин… в стратосфере… Да у него даже Акунина нет ни одного! А Никитин?! Где Никитин? Куда делся?!.

Мир сошел с ума.

Концов, яростно сбросив плащ, ринулся к своим книжным полкам, стал хватать тома трясущимися руками.

— Ну пожалуйста… Ну хоть какая-нибудь Марини-на… Или Дашкова… Я же помню, было! Вот тут, за альбомом Дали прятал… Ну хоть листочек! Хоть что-то!

Но лишь ненавистная глазу великого критика мировая классика, такая простая и на раз понятная, во всех мыслимых и немыслимых обличиях сыпалась с полок, а посреди комнаты застыло, распластанное, роскошное издание Марка Шагала, раскрывшееся по злой прихоти судьбы на малоизвестной картине «Чехов в красном».

Но Иван Концов, как вы помните, был человек слова, стремительно переходящего в дело. И когда сумерки легли на город бледный, и утих весенний птичий гомон, и вдали стали так редки звуки автомобильных рожков победных, он, перекопав всю свою небольшую холостяцкую квартирку, нашел-таки на антресолях, в дальнем углу, траченный временем и забвением одинокий томик в потускневшей обложке, изображавшей выходящего из моря говна закованного в причудливую броню рыцаря с офигенной рыцарской принадлежностью в руках; томик, покрытый многолетней пылью и стародавней паутиной; томик, давно расставшийся со многими страницами; томик, каким-то невероятным чудом завалившийся между двумя потертыми чемоданами со старым и уже ненужным барахлом; томик — на обложке которого было написано: «Череп в голове».

Ночь Иван Концов встретил, глубоко зарывшись в одеяло. Он старательно жмурил глаза, призывая поскорее снизойти облегчающий сон, он жаждал чуда, и руки видного критика, еще слегка дрожавшие от напряженных поисков и волнения, крепко прижимали к груди книгу, в которой не было ни слова про классиков.

Иван Концов мечтал проснуться обратно.

КИРИЛЛ БЕНЕДИКТОВ

ПТИЦА ЦВЕТА УЛЬТРАМАРИН

1

Референт аккуратно положил на полированную поверхность стола крохотную телефонную трубку и, тщательно скрывая удивление, улыбнулся Андрею:

— Господин Лемберт вас примет. У вас есть десять минут.

Андрей выбрался из глубокого мягкого кресла, одернул костюм и повернулся к огромному, занимавшему всю торцевую стену приемной зеркалу. Пиджак ощутимо топорщился в плечах и под мышками. Купленный на распродаже галстук был завязан плебейским двойным узлом. Щеки, несмотря на утреннее бритье, отливали густой синевой. Больше всего человек, отражавшийся в зеркале, напоминал недавно закодировавшегося алкоголика.

Двери, ведущие в святая святых Восточноевропейской Инвестиционной Корпорации, распахнулись под мелодичный перезвон колокольцев. Андрей мысленно пожелал себе удачи и перешагнул порог.

— Здравствуйте, господин Лемберт, моя фамилия Царегородцев…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил его маленький круглоголовый крепыш, восседавший за столом размером с футбольное поле. — Переходите к делу, пожалуйста!

— Как вам будет угодно. Вам знакома легенда о Синей птице?

Лицо Лемберта окаменело.

— Что за чушь? В вашей заявке было написано, что вы хотите обсудить некий перспективный бизнес-план. Обычно такие вопросы решаются на уровне моих помощников, но вам, господин Царегородцев, необыкновенно повезло — для вас я сделал исключение. Видимо, я ошибся.

Андрей выставил перед собой ладони, будто пытаясь остановить натиск хозяина кабинета.

— Прошу меня извинить, но перед тем, как перейти к обсуждению бизнес-плана, я должен убедиться в том, что вы знакомы с темой — хотя бы в общих чертах. Итак, что вам известно о Синей птице?

— Что известно? — медленно багровея, проговорил Лемберт. — Черт возьми, да вы издеваетесь? Вы пришли поговорить со мной о пьесе Метерлинка? Вы что, театральный режиссер?

— Нет, что вы, — замахал руками Андрей. — Я орнитолог! Я изучаю птиц. Но вы упомянули Метерлинка — значит, вам доводилось слышать о том, что Синяя птица издревле считается существом, приносящим удачу? Помните, дети в пьесе поют песенку: «Мы дружной вереницей идем за Синей птицей»? Помните?

— Если вы в течение ближайших тридцати секунд не перейдете к делу, — зловеще пообещал Лемберт, — я прикажу охране вас вышвырнуть.

— О господи, как же можно быть таким нетерпеливым! Знаете, в нашей профессии терпение просто необходимо — чтобы подкараулить редкий экземпляр, приходится порой целыми днями сидеть в засаде. А пернатые так пугливы… Ладно, ладно, если уж вы настаиваете, я перехожу прямо к сути вопроса. Дело в том, что Синяя птица — не миф. Она существует и действительно способна приносить удачу…

Лемберт фыркнул и принялся быстро набивать что-то на невидимой Андрею клавиатуре. Несколько секунд он смотрел в большой плоский монитор, напоминавший подсолнух на тонкой ножке, потом хмыкнул и резким движением развернул экран к Андрею.

— Поисковая система сообщает, что Синей птицей традиционно называют колибри-медососа, обитателя джунглей Южной Америки. Если вы, господин Царегородцев, спешили сообщить мне эту информацию, то только зря потратили время…

— Это ошибка! — горячо запротестовал Андрей. — Медососы действительно очень красивые пернатые, и окрас у них вполне подходящий, но к Синей птице они никакого отношения не имеют! Медососы относятся к семейству Meliphagdae, а настоящая Синяя птица скорее может быть причислена к семейству Trichoglossinae, иначе попугаев-медоедов. Вы наверняка знаете представителей этого семейства, среди них особенно выделяются щеткоязычные попугаи, например лори…

— Вы — сумасшедший? — с искренним интересом спросил Лемберт. — Вы хоть представляете себе, чем занимается моя корпорация? Мы вкладываем деньги в бизнес, а вовсе не в попугайчиков!

— Ну погодите минутку! Сейчас вы все поймете… Я со студенческих лет верил в то, что семейство попугаев-медоедов изучено не до конца. Легенды не рождаются на пустом месте! Я искал Синюю птицу двенадцать лет! Клянчил гранты у всяких фондов… впрочем, это не важно… Одним словом, прошлой весной я нашел ее! На Ила-Палау, это небольшой остров недалеко от Новой Гвинеи. Там совершенно нет цивилизации, может, поэтому Синяя птица там выжила… местные жители считают ее могущественным духом и не приближаются к ее гнездовьям. Мне стоило большого труда увезти с острова нескольких птенцов…

— Поздравляю. — Лемберт выразительно оглядел Андрея с ног до головы. — И что, они действительно принесли вам удачу?

— Не «они». Она. Моя Принцесса. Понимаете, у каждого человека может быть только одна Синяя птица… это довольно трудно объяснить. Но мне и одной с лихвой хватает. Да вы и сами видите…

— То, что я вижу, значительно расходится с моими представлениями об успехе, — сухо сказал Лемберт. — Кстати, у вас осталось пять минут.

— Вы согласились принять меня, — возразил Андрей. — Без рекомендаций, даже не зная, о чем я стану с вами разговаривать. Вы же сами сказали, что мне необычайно повезло…

Лемберт хмыкнул и принялся листать ежедневник.

— Что же касается успеха, — торопливо продолжал Царегородцев, — то «успех» и «удача» понятия не тождественные. Последние месяцы мне необычайно везет, однако мои финансовые обстоятельства по-прежнему остаются… как бы это правильнее выразиться… неблестящими. Видите ли, я думаю, что каждая Синяя птица изначально имеет предрасположенность к какому-то конкретному виду удачи. Моя в основном приносит удачу в общении с людьми. Если бы вы знали, какой популярностью я пользуюсь у представительниц прекрасного пола…

— Вот что, — Лемберт прихлопнул короткопалыми ладонями по столешнице. — С моей точки зрения, вы — обыкновенный шарлатан и жулик. Никаких иллюзий в отношении вашего обаяния я не питаю. Так что либо вы немедленно предъявляете мне доказательства, либо отправляетесь оттачивать свои способности на представительницах прекрасного пола, раз уж это у вас так хорошо получается!

— Доказательство я принес. — Андрей махнул рукой в сторону двери. — Но охранники не позволили мне вой-ги с ним в вашу приемную.

— И правильно сделали, — пробурчал Лемберт и ткнул пальцем в кнопку переговорного устройства: — Олег, что там у тебя? Да, то, что принес этот… Царегородцев. Клетка с попутаем? Ладно, неси сюда.

— Единственный способ убедить вас, — сказал Андрей, — это подарить вам Синюю птицу. За ней не так-то просто ухаживать, однако результат, который вы получите, превзойдет все ваши ожидания…

Лемберт снова хмыкнул и приготовился ответить какой-то колкостью, но в этот момент в дверь постучали.

На пороге возник высокий охранник, державший на вытянутой руке накрытый цветастым платком предмет. Лицо у охранника было растерянное.

— Сними, — велел Лемберт, указывая на платок. Охранник послушно сдернул ткань, и предмет оказался клеткой. Внутри клетки на тонкой жердочке восседала ослепительно синяя птица с большим плоским клювом. Она недовольно взъерошила перья и внимательно посмотрела на Лемберта.

— Это Бонни, ваша Синяя птица, — торжественно произнес Царегородцев. — Ей сейчас год, а живут они долго, во всяком случае, не меньше, чем крупные тропические попугаи. Так что, если вам удастся заручиться ее расположением, удача будет сопутствовать вам всю жизнь.

Птица, не отрываясь, смотрела на Лемберта. Лемберт смотрел на птицу.

— Очень важно сразу же установить эмоциональный контакт, — пояснил Андрей. — Птица должна понять, что именно вы — тот человек, которому она должна приносить удачу…

— Помолчите, — хрипловато сказал Лемберт. Он выбрался из-за стола, подошел к застывшему охраннику и слегка постучал ногтем по прутьям клетки. Птица моргнула. — Чем они питаются?

— Я принес распечатку с рекомендациями по кормлению и уходу…

— Положите на стол. Олег, свободен. Нет, клетку оставь.

Когда охранник вышел, прикрыв за собой дверь, Лемберт обернулся к Андрею и снова смерил его взглядом с ног до головы.

— Она может приносить удачу в делах?

— Все зависит от того, к чему у нее есть предрасположенность. Вероятно, эти изначальные способности поддаются дрессуре, но я еще не успел…

— Если она не поможет мне в моем бизнесе, я вам ее верну, — пообещал Лемберт. — И это будет наша последняя встреча. Я не намерен тратить время на всяких шарлатанов…

Он осекся и посмотрел на птицу. Та склонила голову набок и принялась чистить перышки.

— У вас осталось две минуты. Может быть, вы все-таки сообщите мне о цели вашего визита? Хотя бы ради приличия?

Андрей извлек из кармана серебристый футлярчик и осторожно положил на столешницу.

— Информация здесь, на флэшке. Коротко говоря, я предлагаю заняться разведением Синих птиц в промышленных масштабах. К счастью, при соблюдении определенных условий они быстро размножаются в неволе…

— Зачем? Какой смысл в том, чтобы разводить попугаев, пусть даже и синих?

Андрей улыбнулся. Ради этого вопроса он и шел на встречу с Лембертом.

— Как вы полагаете, сколько может стоить удача? Не иллюзорная, зависящая от игры случая или расположения звезд, а самая настоящая, стабильная, гарантированная удача? Синие птицы могут продаваться по цене «Мерседеса», и их все равно будут покупать. Затраты на оборудование и персонал минимальны, по сути, речь идет об обыкновенной птицефабрике. А вот рентабельность такого производства будет на несколько порядков выше…

— Хватит, — оборвал его Лемберт. — Не нужно говорить о том, в чем вы не разбираетесь.

Он отвернулся от Царегородцева и подошел к большому панорамному окну, из которого открывался прекрасный вид на город.

— Через две недели состоится тендер по одному крайне выгодному контракту. Проводиться он будет, скажем так, не вполне честно. Шансов у нашей компании почти нет, и все это понимают. Мы участвуем в тендере в основном для поддержания реноме. Вопрос: ваша птица может помочь нам получить этот контракт?

— Поймите, Бонни не разбирается в экономике! То, что делают Синие птицы, — природный феномен, такой же, как способность некоторых попугаев повторять слова своих хозяев или, скажем, способность мексиканских собак ксолоитцкуинтли лечить ревматизм и артрит. Если вы отдаете всего себя работе, бизнесу, то и удача, скорее всего, придет к вам именно в этой сфере…

Лемберт нетерпеливо взглянул на часы.

— Сожалею, но ваше время истекло. Если птица действительно обладает некими сверхъестественными свойствами, мои помощники свяжутся с вами. Желаю удачи.

Андрей подошел к клетке и осторожно погладил ее прутья.

— Удачи и вам, господин Лемберт! Я уверен, что теперь она вас не покинет!

На самом деле никакой уверенности он не чувствовал. Бонни выглядела недовольной и напуганной. Судя по всему, ей не слишком нравился новый хозяин. «Ты уж постарайся, родная, — шепнул ей Андрей. — От тебя зависит будущее всего твоего рода. Не подведи, ладно?»

Птица открыла широкий клюв и показала ему похожий на маленькую щетку язычок.

Две недели спустя Лемберт позвонил Андрею на мобильный.

— Вы меня заинтриговали, Царегородцев, — сказал он. — Наша корпорация выиграла тендер и получила контракт, о котором я вам рассказывал. Кстати, Бонни последнее время стала выщипывать у себя чересчур много перьев. Я беспокоюсь, не подхватила ли она какую-нибудь птичью инфекцию. Предлагаю вам заехать и посмотреть, что с ней. Заодно обсудим детали вашего бизнес-плана. Я пришлю за вами машину.

2

— Дорогой, посмотри, какой милый попугайчик! Вот этот, в крайней клетке…

— Си-ень-кий, он си-ень-кий! Хочу си-ень-кого!

— Ксюша, они здесь все синие… Хорошо хоть не голубые…

— Дорогой! Дети…

— Мама, папа, а можно мы вот этого возьмем, у него хвост пышнее…

— Погоди, Дарья, не лезь к клеткам! Сейчас папа во всем разберется.

— Я хотел бы поговорить с менеджером. Да, насчет этих… попугайчиков… ну я знаю, что это синие птицы, просто похожи-то они на попугаев, верно?

— Это не более чем распространенное заблуждение. Что конкретно вас интересует?

— Да мы тут смотрим… на попугаев этих, на цены… попугаи вроде все одинаковые, а цены разные. Это почему так?

— Видите ли, все зависит от специализации той или иной птицы. Все птицы, продающиеся в нашем салоне, прошли курс обучения, что подтверждается сертификатом компании «ББ», единственной имеющей государственную лицензию на продажу Синих птиц…

— Си-их пиц! Си-их пиц!

— Да, Ксюшенька, синих птиц, не мешай папе, он разговаривает…

— Все, подчеркиваю, все наши птицы приносят удачу своим владельцам, но их специализация позволяет вам самостоятельно определить ту сферу жизни, в которой вы более всего в этой удаче нуждаетесь. Например, в тех квадратных клетках у нас экземпляры, ориентированные на удачу в бизнесе. Цены на них, разумеется, выше, чем на птиц с бытовой специализацией. Вон та самочка с хохолком — эксклюзивный экземпляр, выдрессированный для работы с ценными бумагами. Стоит… ну, в прайс-листе все указано… А эти, в углу, приносят удачу автомобилистам. Уверяю вас, ни один владелец такой птицы ни разу не попал в аварию — даже те, что до этого бились каждую неделю. На автомобильных птичек у нас, кстати, скидки — до двадцати процентов, очень выгодное предложение. Есть птицы, приносящие удачу в личной жизни… понимаю, вас это не интересует, у вас и так все замечательно… Вы ведь здесь с семьей? В таком случае могу предложить совершенно новую разработку — Синяя птица, приносящая счастье в дом. Да-да, не лично вам, а именно в ваш дом. Согласитесь, это необычно, ведь считается, что Синяя птица воздействует только на своего владельца, к тому же эти удивительные существа весьма ревнивы и не выносят сосуществования с себе подобными, так что каждый человек может одновременно обладать только одной Синей птицей. Здесь же, благодаря революционной технологии дрессировки, ваша Синяя птица будет оказывать положительный эффект на всю вашу семью — по крайней мере, на тех ее членов, которые постоянно живут с ней под одной крышей. Это особенно важно, если у вас есть дети, а они, как я уже вижу, у вас есть! Милые девочки, вам нравятся эти птички? А вы знаете, что если папа и мама купят вам такую птичку, вы забудете о том, что такое простуда, не получите «двойку» за забытую дома тетрадь и наверняка поедете летом на море? Знаете или нет?

— Пич-ку! Хочу си-юю пич-ку!

— Ксюшенька, помолчи. Вы уверены, что эффект будет именно такой? Я имею в виду болезни и проблемы в школе?

— Ну, разумеется, не только это! Здоровье, успехи в учебе, спорте, симпатии одноклассников — это лишь малая толика того океана удачи, в котором будут купаться ваши очаровательные детишки… К тому же вероятность несчастных случаев снижается почти до нуля. Вам не нужно будет бояться за своих девочек, когда они будут гулять во дворе или останутся ночевать у подружки…

— Ой, мамочка, а можно, мы купим птичку и я пойду на день рождения к Алеське? Ведь с птичкой ты уже не будешь за меня волноваться?

— Дарья! Кому сказано, не лезь к взрослым! И сколько же стоит эта ваша птичка для детской?

— Вот прайс. Цены колеблются в зависимости от природных способностей каждой птицы. Могу посоветовать вам вот этот экземпляр, он недешев, но идеально подходит для маленьких девочек…

— Ни хрена ж себе недешев! Прости, дорогая…

— Разумеется, у вас всегда есть возможность выбрать птицу подешевле. Вот здесь указаны цены на птиц, специально выведенных для помощи в учебе или в общении со сверстниками. Как видите, они гораздо ниже…

— Нет уж, если покупать птицу, то такую, чтобы от нее толку было побольше! Ты согласен, милый? Что ты молчишь?

— Думаю. Если мы сейчас купим птичку с универсальной специализацией, то про новую машину можно будет забыть…

— Ничего, поездишь и на этой. Для тебя всегда железки были важнее детей!

— Солнышко, давай не будем выяснять наши проблемы при посторонних… Ладно, мы берем эту, которая идеально подходит. Дарья, не хватай птицу за хвост! Вы карточки «Виза» принимаете?..

Няня неплотно прикрыла балконную дверь, и порыв теплого летнего ветра распахнул ее. Сидевшая в клетке Синяя птица встрепенулась и принялась чистить себе перышки. Клетка стояла высоко на комоде, взбираться на который детям строго-настрого запрещалось.

Но дети уже не проявляли к Синей птице прежнего интереса. Попугайчик и попугайчик, к тому же не говорящий. Дарья болтала по телефону с подружкой, а маленькая Ксюша сидела на полу, играя с куколками. Няня гремела на кухне кастрюлями — варила картофельный суп.

Распахнувшаяся балконная дверь заставила Ксюшу забыть о куклах. На балконе хранилось много интересных вещей, в том числе сложенные друг на друга колеса от папиной машины. Мама все время ругалась на папу, говорила, что колеса нужно отнести в гараж, но папа только отмахивался. Ксюше колеса очень нравились, по ним, как по лесенке, можно было взбираться до самого подоконника. А с подоконника было видно и узкую дорожку далеко внизу, и сновавших по ней крошечных человечков, и небо с облаками.

Ксюша бросила игрушки и подошла к двери. Ей запрещалось выходить на балкон одной, но сейчас никого из взрослых поблизости не было. Дашка хоть и не взрослая, но та еще вредина, как вцепится в свой телефон, ничего вокруг не видит. Ксюша перелезла через высокий порог и очутилась на балконе.

Карабкаться по колесам было несложно. Ксюша и сама не заметила, как уже стояла на подоконнике. Что за красота! Небо за окном было синим-синим, словно сидевшая на комоде птица… Правда, между Ксюшей и небом была еще и сетка — мелкая такая, почти незаметная, но очень противная. Это не Ксюша, это мама так говорит — противная сетка. Если бы не она, небо выглядело бы еще красивее, а так оно все будто черной ручкой расчерчено…

Ксюша изо всех сил толкнула пухлыми ручками противную сетку, отделявшую ее от неба, и та неожиданно легко поддалась.

Синяя птица склонила голову набок и посмотрела на возившегося на подоконнике ребенка. Моргнула раз, потом другой. Недовольно взъерошила перья. На застекленном балконе происходило что-то неправильное. Что-то совсем неправильное.

Легкая рама противомоскитной сетки, уже давно болтавшаяся на двух плохо закрученных болтах, выскочила из пазов и ухнула вниз с пятнадцатого этажа. Ксюшу шатнуло вслед за ней, она взмахнула ручками и, не успев даже пискнуть, вывалилась из окна.

Синяя птица закричала.

Голос у Синих птиц громкий, но противный. К счастью, кричат они редко. Тем сильнее эффект.

— Да замолчи ты, курица несчастная! — раздосадован-но шикнула на Синюю птицу Даша и швырнула в клетку подушкой. Подушка пролетела мимо, птица продолжала орать. И как бы вторя ей, откуда-то со стороны балкона раздался истошный визг насмерть перепуганной Ксюши.

Прибежавшая из кухни няня едва не потеряла сознание от ужаса. Трехлетний ребенок висел за балконным окном, зацепившись лямкой комбинезона за торчавший из рамы болт, и орал от страха, молотя ручками и ножками по воздуху. Няня крепко ухватила Ксюшу обеими руками, с нечеловеческой силой дернула на себя, порвав при этом лямку комбинезона, и втащила в комнату, где села на пол и горько расплакалась, к огромному удивлению ничего не понимающей Даши.

Наблюдавшая за всем этим с комода Синяя птица успокоилась и снова принялась прихорашиваться.

3

— Ну и что мне теперь делать? — тоскливо спросил Макс у телефонной трубки.

— Вешайся, — жизнерадостно посоветовала трубка. — Кончилась твоя «Транснефть», все, финиш. Я только сейчас оттуда, можно сказать, с места событий. Офис оцеплен, прокурорские уже в здании. Завтра ее акции будут стоить не дороже резаной бумаги.

— Мама дорогая, — застонал Макс, — я же неделю назад все в них вложил! Все, понимаешь? Дом на Кипре продал, квартиру на Кутузовском… У брокера с плечом один к десяти накупил этой «Транснефти». Меня же падение на эти десять процентов по миру пустит — продадут и деньги прикарманят… ведь обещали мне, что после контракта с англичанами «Транснефть» на сто пунктов взлетит…

— Сочувствую, — хмыкнул его собеседник. — Попробуй завтра с самого утра их слить, хотя, конечно, слухи быстро расходятся… Но, может, хоть что-то вернешь…

— Мне не нужно хоть что-то, — чужим, мертвым голосом сказал Макс. — Я ведь еще и в долги влез… Убьют меня, Шура…

В трубке помолчали.

— Тогда беги, — проговорил наконец Шура. — На билет-то деньги еще есть?

— Ага, — Макс зачем-то полез в бумажник. — На билет есть, хоть до самой Бразилии… Только что я там делать буду?..

— А то еще, — сказал Шура, — пойди да купи себе Синюю птицу. Знаешь, некоторым помогает. Не, че ты материшься, я ж серьезно!.. Я сам вон у нас в газете материал делал — «Синяя птица спасает ребенка»!..

Макс нажал отбой и прошел по мягкому ковру к зеркальному бару. Достал оттуда квадратную бутылку «Гленливета» и налил полный стакан. Выпил, не закусывая. Налил еще.

После третьего стакана он схватил мобильник и, путаясь в кнопках, набрал номер.

— Это салон «Блю Берд»? Да, мне нужна птица. Синяя. Да, блин, как синий-синий иней. Птица цвета ультрамарин, слыхал такую песенку, братан? Зачем? Удача мне нужна позарез. Пруха, да. Дела идут хреново, братан, хреновей не бывает. С чем дела? А твое какое… а, специализация! Так бы сразу и говорил… Фондовая биржа, братан. Акции-шмакции, голубые фишки. Скоко? Скоко-скоко? Ты не ошибся, братан? Ладно, понял. Слышь, братан, а вы ценными бумагами там не принимаете? Не? Напрасно, напрасно… а то у меня тут их целый чемодан… погоди-ка, где-то тут у меня наличными что-то было… слышь, а поменьше птички нету? Ну, не такую дорогую… мне ведь не обязательно, чтобы всегда везло, мне хотя бы один раз, вот завтра повезет, и все… я б ее даже в аренду у вас взял. Нет? Не работаете так? Давай договоримся, братан, я тебе даю все, что у меня есть, честно, мне все равно уже эти деньги не пригодятся, если завтра… ну, короче, ты понял. А ты мне привозишь эту птаху на одни сутки. Если не поможет, забирай ее, и деньги забирай, и мы в расчете, все равно мне вешаться. А если выгорит, я покупаю ее у вас по полной стоимости, и тебе еще пять штук баксов на карман. Ну? Давай, братан, решайся, я ж ничего противозаконного тебе не предлагаю, ага? Перезвонишь? Ну давай, звони, пока я еще не надумал себе пулю в лобешник пустить. Адрес? Ну, записывай, братан, записывай, улица Рябиновая…

«Кто стоит за паникой на фондовой бирже?

Текст: Александр Козлов.

Сегодняшние торги на фондовой бирже начались лавинообразным падением акций крупнейшего сырьевого холдинга «Транснефть», головной офис которого вчера подвергся настоящей атаке со стороны Генеральной прокуратуры. Стоимость акций компании, считавшейся одной из наиболее перспективных на отечественном рынке и заключившей недавно договор о совместной эксплуатации месторождений Восточной Сибири с международным гигантом «Бритиш Петролеум», к часу дня упала до критического уровня. Игроки начали массированный сброс акций, в результате чего рынок ценных бумаг в буквальном смысле слова залихорадило. Когда цены упали на 15 %, торги по бумаге были остановлены. В АДРах цены продолжали падать всю ночь, и к закрытию рынка в США цены по сравнению со вчерашним закрытием снизились на 75 %. Тем большей неожиданностью д\я всех стало телеобращение Президента, последовавшее в девять утра следующего дня. В нем глава государства предостерег Генеральную прокуратуру от — цитирую — «немотивированных наездов» на отраслеобразующие сырьевые компании. «Не нужно раскачивать лодку, — предупредил Президент, — в которой все мы плывем». Сразу же после этого сотрудники силовых ведомств были выведены из офиса «Транснефти», и компания возобновила работу в обычном режиме. К обеду стоимость акций «Транснефти» взлетела на двадцать пунктов по сравнению со вчерашним днем и продолжала расти до самого закрытия торгов. Остается только догадываться, чей заказ выполняли сотрудники Генпрокуратуры, деятельность которой в последнее время все больше напоминает другой, гораздо более древний промысел…»

— Шура, сукин сын, это Макс! Бросай все, приезжай ко мне! Как что делать? Пить будем, обмывать мою ненаглядную. Как кого? Птичку мою драгоценную, я ее знаешь как назвал? Фишка! Есть фишки голубые, а у меня синяя. Ты что, не понял, что вчера на бирже случилось? Нет? Это ж ты все сделал, точнее, я, точнее, птичка, которую я по твоему совету купил! Приезжай, борзописец хренов, а не приедешь, я за тобой сам прилечу, в голубом вертолете, блин! Я теперь хоть вертолет могу купить, хоть звездолет, ты понял?..

4

— Дела идут даже лучше, чем мы ожидали. — Лемберт отвернулся от монитора и подмигнул Андрею. — Знаете, кто покупает у нас больше всего птиц? Страховые компании. Пятнадцать тысяч особей только в последнем квартале. Если так пойдет и дальше, нам придется строить третью птицефабрику.

— Почему именно страховщики? — из вежливости спросил Андрей. Ему было скучно. Он пришел к Лемберту не для того, чтобы выслушивать отчет о развитии индустрии Синих птиц. Приближался сухой сезон, единственные три месяца в году, когда путешественник мог проникнуть во внутренние области Ила-Палау, и Андрею не хотелось терять зря время.

— Это же очевидно, — улыбнулся Лемберт. — Страховым компаниям выгодно, чтобы с их клиентами ничего не происходило. Некоторые включают Синих птиц в пакет предоставляемых услуг, другие — те, что похитрее, — подсылают к своим клиентам агентов, которые убеждают их купить Синюю птицу в ближайшем салоне «ББ». В результате выплаты страховых компаний по несчастным случаям сократились почти до нуля. Неудивительно, что они заказывают у нас все новых и новых птиц!

— Странная логика, — покачал головой Андрей. — Как только люди поймут, что Синие птицы действительно защищают их от ущерба, никакие страховые компании им уже не понадобятся.

Лемберт поцокал языком.

— Ну так они выдумают что-нибудь еще. В конце концов, это их проблемы. Главное, что продажи растут день ото дня. У вас светлая голова, Андрей! Кстати, я во многом отношу успех нашего предприятия на счет малышки Бонни. С тех пор как она со мной, дела идут все лучше и лучше. Представьте, мы даже ухитрились подзаработать на том жутком биржевом кризисе в прошлом месяце. А что нового у вас, в лаборатории? Как поживают наши фундаментальные исследования?

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Мне нужно понаблюдать за поведением Синих птиц в дикой природе. Хочу разобраться в механизме… впрочем, это не важно. Одним словом, я собираюсь организовать новую экспедицию на Ила-Палау. Соответственно, мне потребуются деньги. Я составил смету…

— Дорогой мой, — прервал его Лемберт. — Денег я вам с удовольствием дам. Не нужно даже никакой сметы. Мы ведь с вами партнеры, разве не так? Вопрос в другом — что вам делать на этом клочке земли? Кого вы там хотите наблюдать?

— Синих птиц, — терпеливо повторил Андрей. — Небольшую популяцию, которая осталась на острове после того, как мы… одним словом, после того, как был запущен наш проект.

Лемберт вздохнул и опустил глаза.

— Но ведь там никого не осталось, Андрей. Совсем никого. Неужели вы всерьез полагали, будто я могу пойти на такой риск? Оставить даже горстку Синих птиц конкурентам? Вы знаете, какой интерес проявляют к нашей индустрии на Западе? А какие предложения делают нам японцы? Нет, дорогой мой, мы вывезли оттуда всех птиц. На Ила-Палау не осталось ничего достойного вашего внимания.

Минуту Андрей молчал, переваривая услышанное. В памяти мелькнула картина: он стоит на корме сухогруза «Блю Берд», увозящего в своем трюме две тысячи вольеров с Синими птицами, и смотрит на тающие в морском мареве очертания острова. Тогда на Ила-Палау оставалось еще около трехсот птиц — вполне достаточно для выживания популяции. Неужели Лемберт вывез их втайне от него?..

— Разумеется, я не собираюсь отговаривать вас от поездки, — продолжал Лемберт. — Более того, я и сам подумывал предложить вам возглавить небольшую экспедицию, но не на Ила-Палау, а на близлежащие острова. Кто знает, вдруг вам посчастливится обнаружить Синих птиц и там. В конце концов, маловероятно, что они сохранились только на одном острове, не правда ли?

— Да-да, — рассеянно согласился Андрей. — Это маловероятно.

Он ослабил галстук, который теперь завязывал настоящим кембриджским узлом, и покрутил головой.

— Я думал, вы понимаете, почему мы пускаем на продажу только самцов, — ухмыльнулся Лемберт. — Самочки есть только у меня и у вас, дорогой мой. Не в наших интересах допустить утечку биоматериала. То, что происходит на рынке сейчас, — всего лишь прелюдия к безжалостным схваткам, которые начнутся в самом скором времени. Мы должны быть готовы ко всему — от промышленного шпионажа до давления со стороны властей…

— На вашем месте я не стал бы беспокоиться на этот счет, — устало сказал Андрей. — У нас есть колоссальное преимущество перед всеми нашими противниками.

Лемберт озадаченно уставился на него.

— А, вы имеете в виду Синих птиц! — рассмеялся он после минутного замешательства. — Но ведь Синие птицы продаются совершенно свободно, и никто не может запретить нашим врагам воспользоваться их чудесными способностями…

— Об этом я как-то не подумал, — пробормотал Андрей. — Противостояние двух невероятно удачливых противников… пожалуй, тут есть над чем поразмыслить…

— Вот и прекрасно. — Лемберт подошел к нему и крепко пожал руку. — Поразмышляете об этом по дороге в Новую Гвинею. Когда вы планируете выехать?..

5

Телеканал «Культура»

Программа «Инженеры человеческих душ» С писателем Ардалионом Заречным беседует журналист Александр Козлов.

— Ардалион Степанович, известность пришла к вам после выхода в свет романа «Мертвые глаза бессмертия», общий тираж которого к настоящему моменту составил более полумиллиона экземпляров. От души поздравляю вас с этим успехом!

— Спасибо, спасибо.

— Однако, насколько я знаю, это уже шестой ваш роман. Я не ошибся?

— Не ошиблись, не ошиблись.

— Шестой роман… а предыдущие пять выходили тиражом от трех до семи тысяч экземпляров, и славы вам, в общем-то, не снискали. Надеюсь, я вас не обидел?

— Не обидели, не обидели. Путь к славе, знаете, долог, долог и тернист. Пер аспера, как говорили древние, пер аспера ад астра, значит. Ад астра — это по-нашему «к звездам». К звездам, значит, пер аспера. Ну, это вы и сами должны понимать, что такое.

— Через тернии — к звездам, вот так звучит эта актуальная и в наше время пословица в переводе на русский язык. Чем же вы объясните тот шквал популярности и народной любви, который настиг вас именно после шестого романа?

— Чего здесь объяснять-то? Работать, работать надо! Не лениться, значит, и тогда все будет, и любовь, и, как говорится, тиражи. Я вот не ленился, работал, писал одновременно по два-три романа — и добился, добился, так сказать, успеха. И вообще, я вам так скажу, Александр — как умному человеку, как, что называется, коллеге по перу, — писать, Саша, надо лучше! И все у вас сразу будет!

— А вот злые языки поговаривают, что успехом своего романа вы обязаны не столько художественному мастерству, сколько пресловутой Синей птице, которую приобрели на прошлое Рождество в салоне «ББ» на Тверской. Представляете, Ардалион Степанович, нашлись свидетели, видевшие вас, бредущего с клеткой под мышкой по направлению к метро «Пушкинская». А пожелавшая остаться неизвестной девушка-секретарь из одного крупного издательства заявила, что незадолго до рождественских каникул видела на столе у редактора рукопись вашего романа «Мертвые глаза бессмертия» с пометкой: «ЧУДОВИЩНО». Что вы скажете в ответ на эти, с позволения сказать, высосанные из пальца обвинения?

— А почему я что-то должен на них отвечать? Я что, в суде, на скамье, понимаете, подсудимых? Молоть-то языком всякий может, а ты попробуй, попробуй написать такой роман, чтобы он полумиллионным тиражом разошелся! Птицу действительно покупал. Только не Синюю, а обыкновенного попугая. Голубоватой окраски. У меня с детства попугайчики жили, волнистые там, пятнистые, всякие. И хватит об этом, надоело мне уже про эту птицу рассказывать. Десятое интервью все только про птицу да про птицу! Вы вот лучше девушкой той поинтересуйтесь, поинтересуйтесь, пожелавшей, значит, остаться. Вот пойдите в издательство и спросите — а где, мол, эта неизвестная девушка? Нету уже ее там, как будто и не было никогда. Потому что нечего трепаться о том, чего не знаешь! Там у моего романа первое название было — «Чудовищно мертвые глаза бессмертия», а потом редактор предложил, значит, в коммерческих целях его подсократить. А кобыла эта безмозглая, ну, в смысле девушка, пожелавшая, она, не разобравшись, и ляпнула. За что и была уволена, как говорится, с волчьим билетом. Вот, Саша, и вся история.

— Благодарю вас за откровенные и исчерпывающие ответы, Ардалион Степанович. Больших вам творческих успехов и, конечно, больших тиражей!

6

Дневник Андрея Царегородцева

15 октября, Торресов пролив

Спутниковая тарелка, установленная на «Виктории», ловит сто пятьдесят каналов, так что информационный голод мне не грозит. Мы болтаемся в здешних водах уже второй месяц, время течет медленно, как патока, а в Большом Мире события, похоже, развиваются с головокружительной скоростью. Кажется, Лемберт был прав, говоря о том, что мы стоим на пороге перемен. Мои птички окончательно перестали быть игрушкой скучающих богачей и превратились в непременный атрибут типичного представителя миддл-класса. Пиарщики «ББ» стараются на славу. Счастливые обладатели Синих птиц каждое воскресенье рассказывают по телевизору о том, какие невероятно удачные случаи с ними происходят. Каскадеры выпадают из горящих вертолетов и приземляются в бассейны с шампанским. Домохозяйки выигрывают огромные призы в лотерею. Вся страна помешалась на Синих птицах. Когда пять лет назад я затевал этот проект, даже представить себе не мог, что так все получится. Главное, я совершенно не понимаю, откуда Лемберт берет такое безумное количество птиц. Клонирует он их, что ли? Мне всегда казалась смешной та секретность, которой Лемберт окружил коммерческую сторону нашего предприятия, но до недавнего времени меня это совсем не волновало. Работа в лаборатории отнимала все мое время. И только здесь, в тропических морях, я наконец задумался над тем, что скрывал от меня Лемберт. И почему так охотно согласился отпустить меня в эту экспедицию… Да что там — согласился! Своими руками выпихнул меня подальше от Москвы, от Синих птиц… Как хорошо, что моя Принцесса, моя первая и единственная Синяя птица по-прежнему со мной! Вот ее Лемберт не хотел отпускать! Пугал меня какими-то тайными агентами, которые пойдут на все, чтобы заполучить самочку Синей птицы… Зачем каким-то шпионам возиться с моей Принцессой, когда на птицефермах «ББ» тысячи таких самочек? Или Лемберт настолько уверен в своей службе безопасности?

25 октября. На траверзе острова Кивай

Я как в воду смотрел. Сегодня увидел в передаче ВВС из Москвы бледного, осунувшегося Лемберта. Пытался доказать журналистам, что никакого ограбления на птицеферме «ББ» под Звенигородом не было. Ехидная девчонка-репортер спросила его, повторит ли он это утверждение после того, как где-нибудь в Китае или на Каймановых островах начнут разводить своих Синих птиц. Лемберт не ответил и позорно бежал к своему лимузину. На майке у девчонки-репортера была изображена Синяя птица, больше похожая на ощипанную курицу.

2 ноября. Остров Кивай

Поиски гнездовий Синих птиц пока не дали результатов. До начала сезона дождей остаются считаные дни, а число островов, на которых теоретически могут находиться малые гнездовья, и не думает сокращаться. Если бы от моих так называемых помощников, навязанных мне Лем-бертом, была хоть какая-нибудь польза! Но они, кажется, приставлены ко мне совсем с другими целями. Особенно мне не нравится Ольгерд, этот молчаливый гигант с глазами убийцы. Но и другие хороши. Никто из них, разумеется, понятия не имеет о биологии, зато каждый превосходно владеет оружием. Впрочем, я все равно их не боюсь. Ведь у меня есть моя Принцесса.

10 ноября. Остров Каириру

Лемберт вышел со мной на связь и пытался уговорить вернуться. Зачем-то я ему стал очень нужен — подозреваю, что все дело в краже Синих птиц с фермы. Ответил ему в том смысле, что не собираюсь возвращаться с пустыми руками. Он вышел из себя, начал кричать и топать ногами. Под конец обвинил меня в том, что я подсунул ему некондиционную птицу — очевидно, имея в виду Бон-ни. Мол, настоящая Синяя птица уберегла бы его компанию от тех неприятностей, которые… Тут он спохватился, что наговорил лишнего, и резко замолчал. Я вежливо попрощался.

Начинается сезон дождей.

13 ноября. Остров Каириру

Какая-то подозрительная компания «Лаки Берд», зарегистрированная на Багамах, объявила о предварительном размещении заявок на так называемых «Блю Рашен Пэрротс». Первые птицы должны появиться в продаже не раньше чем через год. Цены совершенно запредельные. Представляю, как бесится Лемберт. Тот же день, позже

Ольгерд явился ко мне в каюту и заявил, что мы идем во Владивосток. Выражение лица у него было такое, что я предпочел не спорить. Просто сказал, что мне потребуется еще двое суток для того, чтобы завершить полевые исследования. В результате договорились, что «Виктория» задержится на Каириру еще на сутки. Когда он ушел, я запер дверь и сел на койку, обхватив голову руками. Ненавижу, когда на меня давят.

Почувствовав мое настроение, Принцесса слетела со своего насеста и удобно устроилась у меня на плече. Мне сразу стало спокойнее.

17 ноября, остров Каириру

Я сбежал. Удрал от Ольгерда и его головорезов. Унес с собой клетку с Принцессой. Без нее мне ни за что не удалось бы проскользнуть мимо моих так называемых помощников. Все они были вооружены и по очереди дежурили на палубе, не сводя глаз с моей каюты. Но на моей стороне была удача, и я обманул их.

Сейчас они рыщут по острову, мобилизовав в помощь себе все местные полицейские силы — комиссара и двух сержантов. Остров не так чтобы велик, но человеку, привыкшему к джунглям, затеряться здесь совсем несложно. К тому же местные полицейские ищут меня весьма своеобразно — уходят в ближайшую рощу и устраивают там пикник. Иногда я наблюдаю за ними в бинокль.

Думаю, скоро Ольгерд и его компания будут вынуждены вернуться домой. Начинает дуть северо-западный муссон, и стоящую в бухте «Викторию» болтает на волнах, как щепку. У меня складывается впечатление, что Лемберту действительно перестает везти!

1 декабря, остров Каириру

«Виктория», как я и предполагал, ушла обратно в Россию. Дожди выгнали меня из моего убежища, и я вынужден был спуститься в селение. Комиссар полиции — добродушный стосемидесятикилограммовый папуас — от души хохотал, слушая мои рассказы о жизни в джунглях. Кажется, мы подружились.

Жалею ли я о том, что остался на острове? Ведь за последние пять лет я добился на родине всего, о чем мечтал, — получил в полное распоряжение лабораторию с неограниченным бюджетом, солидный банковский счет, собственный загородный дом… А сейчас сижу в покосившемся бунгало, по окнам которого хлещут струи тропического ливня, пью дешевый голландский ром и чувствую себя совершенно счастливым…

Может, это из-за моей Принцессы? Кажется, ей здесь нравится больше, чем в Москве…

Единственное, чего мне здесь не хватает, — это спутниковой тарелки. Единственное средство связи на острове — допотопное радио, ловящее передачи из Порт Маресби, да и то с пятого на десятое. Что ж, поживу некоторое время Робинзоном, пережду здесь те самые «безжалостные схватки», о которых предупреждал меня смешной человечек Лемберт…

7

Неприятности начались, как вообще им свойственно, неожиданно.

И начались они вовсе не с похищения с подмосковной фермы двух дюжин самочек Синей птицы. Как раз с этим-то похищением Лемберт разобрался быстро. Подключил лучших в Западном полушарии адвокатов, Интерпол — и без особого труда съел всю компанию «Лаки Берд» с потрохами. Описывавшие имущество компании приставы все же недосчитались нескольких птиц, поэтому Лемберт решил упредить события и выйти на международный уровень. Офисы компании «ББ-интернешнл» открывались по всему миру. Дело ширилось и процветало, Бонни исправно приносила своему хозяину удачу. Сидевшие на тщательно засекреченной гормональной диете самки-производительницы неслись каждый месяц, полностью истощая свой биологический ресурс уже к пяти годам, но спецы из лаборатории исчезнувшего Царегородцева утверждали, что в ближайшее время сумеют продлить этот срок до семи-восьми лет. Специальности зоопсихолога и ветеринара твердо держались в десятке самых престижных профессий. Разброс цен на Синих птиц по-прежнему был очень широк и подвержен сезонным колебаниям, но экземпляры, выбракованные дрессировщиками, были доступны даже относительно небогатым людям. Над салонами ББ красовался лозунг, по слухам, позаимствованный пиарщиками компании у кого-то из классиков прошлого: «СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫМ!» Злопыхатели утверждали, что в оригинале у классиков фигурировало еще слово «ДАРОМ», но их, разумеется, никто не слушал. В бульварной прессе Лемберта окрестили Продавцом Счастья.

А потом начался чемпионат мира по футболу, и вместе с ним пришли неприятности.

Уже на встречах в одной восьмой финала ни одна из команд так и не смогла открыть счет в течение основных 90 минут. Назначенные дополнительные пятиминутки неизменно заканчивались со счетом 0:0, что не давало судьям возможность применить правило «Золотого гола». Единственным исключением стал беспрецедентный проигрыш команды Румынии, закончившей матч с Парагваем со счетом 0:12. После матча неизвестными был жестоко избит некий Раду Дуда, официально приехавший на чемпионат в качестве массажиста румынской сборной. Полицейское расследование показало, однако, что Дуда вовсе не массажист, а врач ветеринарной клиники в Тимишоаре. Журналистам же удалось разнюхать, что между собой румынские спортсмены ругали Дуду за то, что он, по их выражению, «загубил птичку».

В ходе разгоревшегося скандала выяснилось, что каждая сборная привезла с собой на чемпионат свою Синюю птицу в качестве талисмана команды. ФИФА приняла решение о том, что десятикилометровая зона вокруг стадионов, на которых проводятся матчи чемпионата, объявляется запретной для Синих птиц. На этом инцидент с чемпионатом мира вроде бы себя исчерпал, хотя требование румын о пересмотре результатов их игры с парагвайцами так и осталось неудовлетворенным.

Следующими почуяли беду страховые компании. Как и предполагал Царегородцев, люди, ставшие обладателями Синих птиц, перестали покупать страховые полисы. Вначале доля этих отказников была невелика, но по мере того, как число птиц росло, росли и убытки страховых компаний. Компании выкручивались, как могли: лоббировали законы об обязательном страховании и даже пытались страховать самих Синих птиц. Но время шло, и становилось ясно, что в мире, где всем сопутствует удача, страховой бизнес просто не нужен. Крупные страховщики, бывшие некогда самыми ценными клиентами Лем-берта, в одночасье превратились в его врагов.

Но самый тяжелый удар пришелся по фондовому рынку. Пока Синих птиц покупали только самые эксцентричные биржевые игроки, рынок держался, несмотря на необычайно резкие перепады котировок. А потом, в один прекрасный момент, в игре остались только обладатели Синих птиц — остальные просто не выдержали конкуренции. И рынок медленно сполз в состояние комы.

Схема биржевой игры не так уж сложна. У одних игроков прибыль зависит от падения котировок, у других — от роста. Кому-то везет, а кому-то нет. Однако если все игроки одинаково удачливы — курс акций будет стоять, не шевелясь.

Через какое-то время акции просто перестали продавать и покупать. На рынке остались только стратегические инвесторы, державшиеся до последнего, как солдаты на батарее Раевского. Последовало еще несколько судорожных рывков на длинных позициях — у кого-то из инвесторов не выдерживали нервы, и он начинал безудержно скупать все подряд — но это была уже агония.

Рынок впал в кому, а вместе с ним оказалась парализованной вся экономика страны, тесно завязанная на биржевую игру. Ряд сырьевых корпораций потребовал от правительства принять закон об уголовной ответственности за использование Синих птиц биржевыми брокерами. Закон был принят и немедленно отменен Конституционным судом, расценившим его как грубое вмешательство в личную жизнь граждан. Недоброжелатели объясняли такой шаг интригами Лемберта, но на этот раз могущественный Продавец Счастья был ни при чем — ведь и Восточноевропейская Инвестиционная, и даже сама ББ тоже пострадали из-за охватившего фондовый рынок оцепенения. А потом умерла Бонни.

8

— Что с ней такое? Почему она лежит на боку и дергает лапками? Где врач, черт побери? Где этот шарлатан? Немедленно вызовите его сюда! Быстро! Иначе я всех по-увольняю к чертовой матери! Вы что, не видите, ей плохо!

— Господин Лемберт, успокойтесь, прошу вас… выпейте воды, примите таблетку…

— Да идите вы со своей таблеткой! Где врач? Сделайте же хоть что-нибудь, идиоты! За что я плачу вам такие деньги? Моя птичка, моя Бонни умирает, а они стоят, как истуканы!

— А вот и врач, врач уже здесь, теперь все будет хорошо… Возьмите таблеточку…

— Что случилось, господин Лемберт?

— Это вы мне скажите, что случилось! Смотрите, что с моей Бонни! У нее из клювика пена идет… Она ножками вот так сучит! Ей больно, спасите ее, доктор!

— Погодите-погодите… дайте-ка я посмотрю… кажется, она подавилась… ей давали нешлифованные зерна? Нет? Странно… что ж, будем делать резекцию гортани.

— Сделайте, доктор, сделайте, иначе я сделаю что-нибудь с вами!

— Ну-ну, успокойтесь, господин Лемберт, не нужно мне угрожать… Лучше освободите помещение от посторонних. Мне понадобится ассистент. Ничего особенного, просто держать инструменты. Вот этот, здоровый, подойдет. Остальных попрошу выйти. И вас, господин Лемберт, тоже. Подождите в коридоре…

— …к сожалению, мы потеряли ее. Нет, она ничем не подавилась. У вашей Бонни был ураганный отек легких, смерть наступила почти наверняка из-за него. Она не простужалась? Ее не выносили на сквозняки? В таком случае позвольте мне провести исследование трупика. Да, возможно, она была отравлена. Да, это можно проверить. Я сразу же сообщу вам, господин Лемберт.

— Бонни… моя Бонни… моя Птица Удачи… как же я теперь без тебя…

9

Пожилой человек с очень загорелым лицом спрыгнул с велосипеда у крашенных серебристой краской металлических ворот. Прислонил велосипед к кирпичному забору и нажал кнопку переговорного устройства.

Вокруг было очень тихо, только едва слышно поскрипывали сосны в вышине.

— Слушаю, — раздалось из динамика. — Говорите.

— Добрый день, — вежливо поздоровался загорелый. Слова он выговаривал с каким-то странным, певучим акцентом. — Я хотел бы поговорить с господином Лембер-том.

— Господин Лемберт никого не принимает. Всего хорошего.

— Подождите, — торопливо проговорил загорелый. — Меня зовут Андрей Царегородцев, передайте, пожалуйста, господину Лемберту, что я вернулся…

Минуту динамик молчал. Потом что-то щелкнуло, и створки ворот начали медленно разъезжаться в стороны. Андрей ухватил велосипед за рога и завел его во двор.

Дом Лемберта ему не понравился. Он был очень массивный, приземистый, похожий больше на какое-то оборонительное сооружение. Впрочем, насколько он успел заметить, такой стиль архитектуры пользовался в России большой популярностью.

Встретивший Андрея у крыльца охранник быстро охлопал его широкими ладонями по бокам, но, разумеется, ничего не нашел. Ткнул похожим на гвоздь пальцем в деревянную коробку, привязанную к багажнику велосипеда.

— Что это?

— Подарок для господина Лемберта, — ответил Андрей. — Вы хотите, чтобы я его открыл?

— Откройте.

Андрей повиновался. В коробке, выложенной красным бархатом, лежал изогнутый кусок дерева, испещренный причудливыми знаками.

— Можете закрывать, — равнодушно сказал охранник. — Проходите.

«Так всегда, — подумал Андрей. — Совершенное оружие редко выглядит грозным. Если бы я хотел убить Лемберта, мне бы никто не смог помешать…»

Но он не хотел убивать Лемберта. Лемберт сидел в инвалидном кресле, очень старый, с трясущейся лысой головой. С первого же взгляда было ясно, что жизнь обошлась с этим человеком жестоко.

— Вы почти не изменились, Царегородцев, — проскрежетал Лемберт. — Тропики пошли вам на пользу. А я, как видите, стал развалиной.

— Я привез вам подарок, — сказал Андрей. Он шагнул к старику и положил ему на колени деревянную коробку. — Его сделал на моих глазах вождь по имени Палоа. Надеюсь, он вам понравится.

Узловатые, искалеченные артритом пальцы Лемберта откинули крышку. Некоторое время старик молча рассматривал подарок, потом засмеялся.

— Бумеранг, да? Остроумно, остроумно… впрочем, вы всегда были неглупым человеком, Царегородцев. Вы один догадались, что смутные времена лучше пересидеть в спокойном месте…

Андрей покачал головой.

— Поначалу я и не думал прятаться. Просто захотелось побыть одному, подальше от всей этой суеты. Когда же я узнал о том, что здесь у вас творится, то передумал возвращаться…

— Но вернулись же, — заметил Лемберт. — Да, в общем-то, и правильно сделали. Сейчас здесь уже спокойно. Жизнь понемногу налаживается. Даже меня уже почти перестали тревожить, а ведь еще лет пять назад от желающих расправиться с Продавцом Счастья отбоя не было…

— Но почему? Чем вы им так всем помешали?

Старик тяжело вздохнул.

— Сумасшествие, Царегородцев, это было настоящее сумасшествие. Все началось с того, что мою Бонни отравил этот подонок парикмахер… он дважды в месяц подстригал ей коготки и подравнивал перья. Кто-то — я так и не узнал кто — заплатил ему большие деньги за то, чтобы он уколол ее отравленной иголкой. Когда Бонни умерла, я почувствовал, что мир вокруг рушится. Я так привязался к ней, так привык полагаться на удачу, которую она приносила… Одним словом, это стало началом конца. Рынок в то время уже почти умер… дела вроде бы шли неплохо, но никакого удовлетворения не приносили. Ну как можно получать удовольствие от бизнеса, если вокруг везет абсолютно всем? Впрочем, когда Бонни не стало, для меня это везение, разумеется, закончилось. А вместе с ним закончилась и славная история компании «Блю Берд»…

Он закашлялся и замолчал, уставившись стеклянным взглядом куда-то за спину Андрею.

— Как раз к этому времени относятся первые Птичьи погромы. Толпы бедняков, люмпенов, просто озлобленных неудачников, которым не хватало денег, чтобы купить Синюю птицу, разграбили и сожгли две наши птицефермы. Погибло больше половины самочек, производство птиц резко сократилось, а цены, разумеется, взлетели еще выше… Мне не раз предлагали взять новую Синюю птицу, но я не смог переступить через себя. Все равно такой удачи, какую дарила мне Бонни, не принесла бы ни одна другая птица на свете…

Андрей вспомнил первую встречу Бонни и Лемберта много лет назад и едва заметно улыбнулся.

— Я продал свою долю в компании и уехал из страны, — продолжал старик. — Но и там творилось то же самое безумие. Синих птиц обвиняли во всех бедах мира — от стагнации мировой экономики до кризиса в литературе. Вы слышали о самоубийстве писателя Заречного? Его романы выходили миллионными тиражами… до тех пор, пока Синими птицами не обзавелись остальные писатели. Книжный рынок захлебнулся потоком бестселлеров, люди просто перестали покупать книги… Тогда Заречный свернул своей Синей птице шею, а потом повесился на шнуре от компьютера. И он был только первой жертвой этого ужасного времени… Синих птиц и их хозяев начали отлавливать и убивать повсюду. Счастливцы, птицы которых специализировались на личной безопасности, продержались дольше других, но, как только погибали их птицы, они становились такими же беззащитными, как и обычные люди. Появилась новая профессия — птицебой. Так назывались киллеры-виртуозы, которые убивали вначале Синюю птицу, а затем и ее хозяина. Понимаете, Царегородцев, людей истребляли только за то, что они были удачливее остальных! Удачливее толпы…

Последнее слово Лемберт произнес с явным отвращением.

— Казалось, на землю вернулись Темные века. Самое удивительное заключалось в том, что с истреблением птиц не пыталась бороться даже полиция! Впрочем, что ж тут удивляться — ведь на одного полицейского, владевшего Синей птицей, приходился десяток тех, у кого таких птиц не было… Естественно, их симпатии были на стороне толпы… Не прошло и двух лет, как «удача» стала бранным словом в большинстве цивилизованных стран, а те, кто сохранил своих Синих птиц, невзирая на всю свою везучесть, превратились в изгоев и подонков общества! Черт бы меня побрал, Царегородцев, если я понимаю, почему так получилось!

— Я думал об этом, — признался Андрей. — Там, на островах, у меня было достаточно времени. По-моему, все дело в том, что мы пытались сделать счастливыми слишком многих. Это как пытаться натянуть простыню на футбольное поле — все равно ничего не получится. Тех, кому не везет, в жизни всегда будет намного больше, чем счастливчиков, — это, видимо, какой-то фундаментальный закон природы…

— На эту тему написаны уже сотни исследований, — перебил его старик. — Особенно популярной была теория «благословенного хаоса», утверждавшая, что Синяя птица является неким артефактом, побуждающим все проистекающие поблизости от нее процессы распределяться только в сторону благоприятного исхода. Тогда большинство процессов неизбежно становятся детерминированными, и система — то бишь наш мир — постепенно перестает развиваться. Согласно этой теории, уничтожение Синих птиц — дело безусловно благое, поскольку отвечает глобальным интересам человечества. Иными словами, человечеству позарез необходимы неудачники, а счастливчики должны вечно оставаться крохотным меньшинством…

— И тогда их всех истребили, — горько сказал Андрей. — Я читал об этом. Кажется, последнюю Синюю птица торжественно сожгли на костре года три назад…

— Зато экономика снова на подъеме, — ухмыльнулся Лемберт. — Жизнь понемногу входит в прежнюю колею… Да и нравы заметно смягчились — видите, мне даже позволили вернуться на родину.

Он задумчиво повертел в руках бумеранг.

— Вы привезли мне хороший подарок, Царегородцев. Удача — тоже своего рода бумеранг. Если зазеваешься, она поразит тебя самого…

— Просто он очень красивый, — сказал Андрей. — А больше там ничего подходящего не было.

Лемберт внимательно поглядел на него.

— Кстати, — спросил он, понизив голос. — А что случилось с вашей Принцессой? Вы бы не прошли таможенный контроль…

— Я ее выпустил, — ответил Андрей и печально улыбнулся, вспомнив, как Принцесса, жалобно крича, описывала крути у него над головой. — Мне все-таки удалось обнаружить на одном из островов маленькую колонию Синих птиц, и я отвез ее туда. Она не хотела покидать меня, но я сумел ее убедить…

Минуту Лемберт молчал, сжимая в руке бумеранг, потом поднял голову и посмотрел на Андрея прозрачными старческими глазами.

— Уходите, — произнес он твердо. — Уходите и никому больше об этом не рассказывайте.

— До свидания, — сказал Андрей.

Он вышел во двор и забрал у охранника свой велосипед. Выкатил его за ворота, легко вскочил в седло и, не торопясь, поехал вдоль по тихой улице дачного поселка.

С ветки сосны за ним внимательно наблюдала сойка, синяя-синяя, будто зацепившийся за дерево кусочек неба.

ЕВГЕНИЙ БЕНИЛОВ

НА МОРЕ И НА СУШЕ

1

Я прихожу в себя и слышу громкий, ровный гул — открываю глаза и вижу песок. Он почему-то в сантиметре от моего носа. Ага, понимаю: я лежу ничком, уткнувшись лбом в подвернутую руку… кажется, на пляже.

На пляже?

Я поднимаю голову и вижу полоску желтого песка, отороченную вереницей шевелящихся на ветру пальм. Справа от меня бьются волны, выбрасывая длинные пенистые языки. Сверху висит темно-синее, южное небо. Яркое солнце жжет спину.

Я встаю на ноги и с удивлением рассматриваю свой купальник: красный треугольник внизу, два лоскутка наверху. Совершенно не в моем стиле… как я могла такое купить?

А где Димка?

Я смотрю по сторонам, но на пляже — до самого горизонта — никого. Оборачиваюсь, но моего жениха нет и там… зато я вижу Арабеллу. Стрекоза парит перед моим лицом: полуметровые крылья слились в кисейную пелену, в огромных фасеточных глазах блестят солнечные блики. Я хлопаю в ладоши, и она послушно садится мне на плечо… от прикосновения цепких лапок становится щекотно.

И тут, словно по волшебству, в памяти оживает целый пласт событий: вот мы с Димкой приезжаем на курорт, вот грузим чемоданы и клетку с Арабеллой в такси, вот селимся в отель…

Но как я оказалась одна на пустынном пляже?

На мгновение задумываюсь, и в памяти всплывает еще один пласт: мы уже неделю отдыхаем, таскаясь каждый день на городской пляж, — и вокруг люди, люди, люди… прямо как сельди в бочке. Тогда я предлагаю съездить в южную часть полуострова. Мы берем напрокат машину: Димка ведет, я смотрю по карте и говорю, куда ехать; Арабелла стучит крыльями в своей клетке. Наконец мы приезжаем на место, выпускаем стрекозу, оставляем машину на обочине и пробираемся по дюнам к пляжу. Купаемся у самого берега (нас предупредили, что здесь, на юге, водятся водомерки и прочая морская нечисть). Потом закусываем бутербродами, пьем холодный сок из термоса и идем гулять вдоль моря.

А что дальше?..

Арабелла трется о мою щеку, ласково покусывает за ухо. Ветер ерошит волосы, небольно бьет песком по ногам. Легкие перистые облачка летят по синему небу. Я в растерянности выдергиваю из памяти разрозненные картинки: вот Димка от избытка сил встает на руки и идет, оставляя на мокром песке смешные лапчатые следы. Вот он пытается научить меня ходить на руках: я отбиваюсь и пронзительно визжу — Арабелла мечется над нами, не зная, нужно ли защищать хозяйку…

А что потом?

Потом произошло что-то плохое…

Сердце мое замирает, словно сжатое чьей-то холодной, костлявой рукой, — я опускаюсь, почти падаю на песок. Арабелла взлетает, затем опять пристраивается мне на плечо.

Закрываю глаза, вспоминаю.

Взявшись за руки, мы с Димкой идем по пляжу, и вдруг на горизонте возникает точка. Мы подходим ближе — точка превращается в катер: он стоит у самого берега, с высокого борта на песок брошен трап. По трапу спускается статная высокая брюнетка в ярко-синем платье и идет навстречу. Взгляд ее прикован к Димке — я немедленно беру его за руку и, склонив голову, касаюсь виском его плеча (что на женском языке означает: «Руки прочь от моего жениха!»). Однако бесстыжая брюнетка продолжает таращиться на Димку. Я скашиваю глаза и обнаруживаю на лице последнего глупую ухмылку: рот до ушей, хоть завязочки пришей… ну, погоди — вечером на дискотеке назло пойду с тем спортсменом танцевать, что вчера домогался. Тут-то ты и сгоришь от ревности, женишок!.. Димка оборачивается ко мне, и я поспешно отвожу глаза.

Брюнетка приближается, так что я могу разглядеть ее как следует: надменное холеное лицо, длинная шея, шикарное платье (совсем простое, но видно, что стоит кучу денег); крошечные босые ступни с фиолетовыми ногтями тонут в песке. Руки она держит как-то не по-женски: левая прижата к телу, правая — за спиной.

А когда до нас остается метров пять, правая рука брюнетки выныривает из-за спины: я вижу направленный на меня пистолет. Вернее, не пистолет, а парализатор, ибо заканчивается он не дулом, а двумя электродами.

Мы с Димкой врастаем в песок… краем глаза я замечаю на его лице недоумение.

Тр-р-р…

С электродов парализатора слетает молния и ударяет меня в грудь: ноги подламываются, я валюсь вперед, лицом вниз. Слышу Димкин голос: «Вы что, рехнулись?..» Но тут еще один разряд бьет меня в спину, и поток воспоминаний обрывается.

Я открываю глаза, и мой взгляд натыкается на отпечаток ноги на влажном песке. Отпечаток больше моего: здесь ступил Димка. А вот еще один, поменьше… от злости у меня кружится голова. Проклятая брюнетка!.. Я иду по ее следу, как ищейка, — но вскоре тот теряется. Ага, здесь они поднялись на катер.

Я поднимаю взгляд, но катера нет: пока я валялась без сознания, тот, ясное дело, уплыл. Я всматриваюсь в море и вижу остров; рядом — маленькое белое пятно. У меня на глазах катер приближается к острову, сливается с белой полосой прибоя и исчезает. Наверное, причаливает к берегу.

Неужто брюнетка столь глупа? Неужели не побоялась, что я приду в себя и прослежу за ней?..

Наверное, она остановилась на этом острове ненадолго — ну, там подобрать сообщника или еще что-нибудь. А потом двинется дальше… надо немедленно оповестить полицию! Пока брюнетка не скрылась!

Но как я доберусь до полицейского участка? Ведь я не умею управлять машиной! И позвонить не могу — мобильный остался в гостинице… да и сигнала здесь, скорее всего, нет.

В глазах у меня закипают слезы: дура я, дура, дура, дура! Ведь предлагал же Димка научить меня водить!

Что ж, придется идти к дороге и голосовать.

Делаю несколько шагов… и останавливаюсь. Пытаюсь вспомнить, много ли видела машин по пути сюда, — две-три, не больше. Насколько я помню карту, в этой части полуострова селений нет.

В отчаянии валюсь на песок. Пока я буду мотаться за полицией, ненавистная брюнетка увезет моего жениха неизвестно куда. И убьет его, наверное… или соблазнит! Ведь мужики такие слабые: увидят смазливую бабенку и сразу пускают слюни, — отчаяние у меня сменяется злостью. Я представляю, как подкрадываюсь к гадине и, прежде чем та хватается за парализатор, вцепляюсь ей в волосы!..

Господи, на что я теряю драгоценное время?!

Я вскакиваю на ноги, пытаюсь оценить расстояние до острова — может, километр, а может, и все три: ориентиров нет, понять трудно. Ладно, разберемся — ведь я хорошая пловчиха, даже выступала за сборную МГУ… в любом случае выбора нет: если бежать за подмогой, брюнетка улизнет — и кто тогда спасет Димку?

Я подхожу к линии прибоя и пробую ногой воду.

2

Я открываю глаза и медленно, с усилием сажусь — в задницу впивается что-то острое. Внутри черепа бьют колокола… пытаюсь встать, но голова кружится, и я валюсь на бок.

Черт!.. Что со мной?!

Упираясь руками в битый кирпич, встаю на четвереньки. Справа от меня высятся развалины церкви, слеза — выгоревший сквер (от деревьев остались обугленные пеньки: видать, кто-то поработал огнеметом). Прямо по курсу я вижу кучу мусора и, на самой верхушке, муравья. Несколько секунд тупо разглядываю его… наконец понимаю: это — Чапай.

— Чапай! — зову я хрипло. — Иди сюда, насекомый!

Муравей подбегает и, негромко стрекоча, тычется мне в лицо.

Преодолевая головокружение, встаю, ощупываю череп. На лбу обнаруживается огромная шишка.

А где Нюта?..

С кряхтением сажусь на поваленный столб, закрываю глаза и массирую веки. Пытаюсь вспомнить… в голове мелькают лишь разрозненные картинки: вот мы с Серегой копаемся в развалинах музыкальной фабрики, вот находим почти не поврежденную арфу… нет, это было утром. Вот обмениваем арфу на мешок турнепса и двух копченых улиток… в памяти всплывают бородатые рожи крестьян и запах навоза — ага, это на Тамбовском рынке, ближе к вечеру, часов в пять.

Что было потом?

Потом наступают сумерки. Бездомные зажигают свои костры — если смотреть с холма, костры складываются в цепочки, повторяя сетку улиц. Мы с Нютой идем по Оружейной — Чапай то забегает вперед, то отстает, роясь в развалинах. Вдруг Нюта испуганно хватается за мою руку: «Дима, пойдем домой!» Из сумрака выступают смутные фигуры… я с удивлением чувствую исходящую от них угрозу. Что за чушь?.. Ведь мы у себя в районе, нас туг знает каждая блоха. «Не бойся! — я обнимаю Нюту, пытаюсь ее успокоить. — Ведь мы у себя в районе, нас тут знает каждая блоха». Мы подходим ближе: незнакомцев пятеро, все в темной, влажно блестящей одежде (кажется, резиновой), на головах — шлемы и сдвинутые на лбы защитные очки.

Дети подземелья!..

Нютино плечо дрожит у меня под рукой. Я хватаюсь за пистолет.

— Стоять!

В глаза ударяет луч фонарика, рядом с которым (так, чтобы я видел) — оружейное дуло. Прищуриваюсь, стараясь разглядеть, что находится позади фонарика, и вижу высоченного детину с «калашом». Ствол автомата направлен мне в живот.

— Федор, Кирюха!

Один громила забирает мой пистолет, другой хватает Нюту за руку и тащит в темноту.

— Дима! — истерически кричит девушка.

Я кидаюсь вслед… но тут же останавливаюсь, получив сокрушительный удар в лоб — очевидно, рукояткой пистолета. Мир озаряется снопом вылетевших у меня из глаз искр, а потом становится темно…

Стук мотающейся на ветру форточки в доме напротив возвращает меня в настоящее. Чапай растянулся на земле и грызет найденную в мусоре консервную банку — с легкостью прокусывает проржавевшую жесть, из банки лезет густая бурая масса.

«Вот ведь идиот! — кляну я себя. — Зачем полез на рожон?!» Досада и злость охватывают меня… нет, не только досада и злость — я ощущаю резкую, почти физическую боль в груди: у меня отняли Нюту! Что делать? Кого звать на подмогу?.. Судорожно перебираю в памяти знакомых и понимаю, что обратиться могу лишь к Сереге: остальные рисковать ради меня не станут. А к Сереге обращаться не хочу я сам — у него жена и трое детей; если с ним что-то случится, кто будет их кормить?

Достаю из ножной кобуры, не замеченной бандитами, второй пистолет. Проверяю обойму — вроде полная — и вскакиваю с поваленного столба. Чапай вопросительно поднимает голову. «Ищи! — говорю я. — Нюта!» Муравей носится зигзагами: голова опущена, антенны непрерывно шевелятся — ощупывают землю, пробуют на вкус воздух. Наконец он берет след и устремляется в темноту; я зажигаю фонарик и, спотыкаясь о битые кирпичи, кидаюсь вдогонку.

Поначалу Чапай бежит по улице, потом сворачивает в какую-то арку; мы оказываемся во дворе, окруженном непонятно как уцелевшими многоэтажками. В центре двора темнеет что-то большое. Следуя за Чапаем, подбегаю ближе и вижу памятник: одетый в борцовское кимоно президент гордо выпячивает усеянную орденами грудь. Рядом с памятником обнаруживается канализационный люк — муравей скребет его лапой.

Поводив лучом фонарика по земле, нахожу обрезок трубы и подцепляю крышку люка. Раздается скрежет. Мало-помалу крышка съезжает в сторону.

— Вперед! — командую я.

Чапай исчезает в темном отверстии. Светя себе под ноги, я следую за ним.

3

Я плыву уже с полчаса… а может, и час, не знаю. Пятиметровые волны то бросают меня в небо, то валят в узкие ущелья между гребнями. Арабелла висит в метре над водой и чуть впереди, я держу курс на нее — что очень удобно, ибо начинаются сумерки и остров с катером виден плохо. Брызги хлещут меня по лицу, соленая пена лезет в рот… с начала моего заплыва волнение заметно усилилось.

Хорошо хоть вода теплая — намного теплее, чем в северной части полуострова.

Или, вернее, плохо. Потому что в теплой воде водятся опасные насекомые… ощущение незащищенности покалывает мне пятки.

Перед тем как отправиться в путешествие, я подобрала обломок раковины с острым краем и спрятала в трусы (вспомнив, насколько те крошечные, озабоченно проверяю, на месте ли осколок, — слава богу, на месте). И все-таки непонятно, о чем я думала, когда покупала этот блядский купальник!

Меня выносит на очередной гребень и…

Склон следующей волны усеян ярко-красными пятнами: красное на синем — очень красиво.

Водомерки!

Я выхватываю осколок раковины и выставляю перед собой. На мгновение все вокруг застывает, как на снимке: висящая в воздухе Арабелла, летящие по ветру клочья белой пены, круглая луна, плывущая над темной горой острова. И водомерки: растопыренные лапы, лаково блестящие панцири — примерно метр в диаметре.

А потом…

Потом я переваливаю через гребень и, вытянувшись в струну, скольжу вниз — быстрее, быстрее… осколок раковины зажат в вытянутой руке. Водомерки расходятся веером (пропускают меня, чтобы напасть сзади)… я пролетаю сквозь их стаю и, сделав кувырок, поворачиваюсь — как раз чтобы успеть полоснуть раковиной по сунувшейся ко мне морде.

С распоротым глазом, водомерка заваливается набок и судорожно бьет ногами. Ее товарки отскакивают в стороны… но тут же бросаются на раненое насекомое. Раздается громкий неприятный хруст: жвалы раздирают хитиновый панцирь.

Однако досмотреть представление мне не удается: незаметно для себя я переваливаю через очередной гребень и, потеряв равновесие, падаю спиной назад. Волны крутят и вертят меня… я не понимаю, где верх, где низ. В нос набивается едкая, соленая вода.

А когда я выныриваю, то вижу летящую на меня водомерку — насекомое катится, как лыжник, по склону волны. Я отмахиваюсь раковиной, но попадаю в пустоту… вернее не в пустоту, а в широко разинутые жвалы. Ладонь прокалывает острейшая боль, раковина выскальзывает из пальцев. Две пары когтистых лап хватают меня за плечи и бока; к лицу приближается бородавчатая морда — превозмогая боль в прокушенной руке и отвращение, я пытаюсь морду эту оттолкнуть…

Но тут что-то большое падает водомерке на спину раздается хруст, лапы насекомого разжимаются. Меня относит в сторону, а водомерка, вздымая тучи брызг, погружается в воду. Я вижу в спине у нее дыру, в которой пузырится густая белая гадость.

Арабелла висит в воздухе и плотоядно щелкает жвалами.

4

Я осторожно спрыгиваю на пол и свечу по сторонам фонариком: коридор уходит в бесконечность. От стены до стены примерно четыре метра, от пола до потолка примерно три. По стенам тянутся ржавые трубы. Воздух едкий — у меня начинают слезиться глаза… здесь явно не помешали бы защитные очки.

Чапай стрекочет и гарцует от нетерпения.

«Ладно, пошли», — ударяясь о стены, мои слова вереницей уносятся в бесконечность. Муравей бросается вперед, я — за ним.

На раскисшем бетоне пола — лужи, на влажном бетоне стен — разводы плесени. Иногда в стенах коридора открываются боковые проходы, но Чапай бежит прямо. Равномерные движения его ног действуют на меня отупляюще. Острая боль из-за утраты Нюты чуть ослабела: вовлеченность в действие — вопреки логике — внушает ложные надежды.

Мои ботинки шлепают по лужам; лапы Чапая цокают, как подкованные.

Вдруг муравей останавливается и поднимает голову, не то прислушиваясь, не то принюхиваясь. Я тоже встаю — вокруг висит тишина… не знаю, как Чапай, но я слышу лишь собственное хриплое дыхание. Впрочем (жду еще несколько секунд), сзади доносится тихий гул. Я также ощущаю вибрацию: пол под ногами дрожит, будто сюда мчится стадо буйволов — если б буйволы еще водились на Земле, конечно…

Если мы останемся на месте, нас неминуемо затопчут.

Чапай возбужденно мечется взад-вперед; я пытаюсь вспомнить, когда мы миновали последний боковой проход… кажется, давно. Пробегаю вперед, но ответвлений нет и там — деваться некуда!

Неожиданно Чапай прыгает на стену и лезет вверх — долезает до потолка и повисает там вверх ногами. Он глядит на меня и тревожно стрекочет.

А куда прикажете деваться мне?

Топот бесчисленных ног становится громче — я уже различаю звуки отдельных шагов. Подо мной трясется пол.

По стене коридора тянется труба; я пытаюсь взобраться на нее, но проржавевший металл ломается, и я падаю. Пробую залезть в другом месте, но труба ломается опять.

На мгновение меня охватывает паника: по спине катится пот, сердце колотится в горле. Слушая нарастающий гул, я свечу фонариком в черную глубину коридора — луч выхватывает глазастую, усатую морду… еще одну… еще одну… Ноги тараканов сгибаются и разгибаются, как рычаги машин; трехметровые усы непрерывно шевелятся.

Сейчас они опрокинут меня — и тогда конец!

Я цепляю фонарь за пуговицу, бросаюсь к висящему на потолке Чапаю — подпрыгиваю и хватаюсь за него, поджав ноги. Истошно стрекоча, муравей вцепляется в изъеденный коррозией бетон… не дай бог насекомый разозлится и цапнет меня за руку!

И вот первый таракан проносится под нами… пара секунд, и они уже несутся непрерывным потоком. Десятки тонких дрожащих усов скользят по мне, ощупывая на ходу, под их прикосновениями тело мое медленно раскачивается. «Чапай, дружище, потерпи!» — умоляю я муравья.

Наконец последний таракан исчезает в глубине туннеля. Я разжимаю затекшие пальцы, спрыгиваю на пол. Рядом шмякается Чапай и, упершись передними лапами мне в колено, сердито стрекочет — ругается на меня. «Спасибо, насекомый! — я чешу у него под подбородком. — Спас своего хозяина!» Потом смотрю на истоптанный тараканами бетон пола и озабоченно говорю: «Чапай, след!»

Несколько секунд муравей щупает антеннами пол, а потом бросается в темноту туннеля.

5

Я плыву вдоль острова. Справа от меня ревут волны, разбиваясь о каменную стену, — от нее надо держаться подальше. Но и отплывать далеко тоже нельзя, иначе я не замечу проход внутрь острова, куда зашел катер. Солнце давно село; единственным источником света является луна.

Волны мотают меня вверх и вниз, в руках и ногах клубится усталость. Сколько я плыву — час? полтора?.. Прокушенная водомеркой ладонь быстро наполняется пульсирующей болью.

Проход в скалах открывается внезапно: он узок — метров двадцать, не шире. Сильное течение тянет меня внутрь — очевидно, сейчас прилив. Ага, понятно: прилив, наверное, и помешал брюнетке покинуть остров.

Я перестаю грести: течение само затаскивает меня в пролив; корректируя курс гребками, я несусь по узкому извилистому коридору и наконец оказываюсь в лагуне.

Волны и ветер стихают, будто их и не было.

Лагуна представляет собой круглое озерцо с крутыми скалистыми берегами. Выбраться на сушу можно лишь на дальней стороне — там виднеется цепочка фонарей… похоже на набережную. Откуда? Разве здесь кто-то живет?.. Удивиться я, однако, не успеваю, ибо замечаю катер: он пришвартован в дальнем конце набережной. В иллюминаторах горит свет.

У меня заходится сердце: цель близка, теперь все зависит от меня — стараясь не шлепать по воде руками, я плыву к берегу. Арабелла неслышной тенью скользит впереди. Лунные блики играют на воде.

Вдруг стрекоза притормаживает и поворачивается ко мне… нет, не ко мне — она смотрит на что-то позади меня. Я тоже оборачиваюсь: на поверхности воды, метрах в Десяти от меня, — длинный извилистый след.

Пиявка!

Я изо всех сил плыву к берегу… у меня есть шанс, ибо пиявки — тихоходы; если б я не вымоталась, то легко бы Уплыла от нее. Однако руки и ноги мои налиты свинцом, сил и дыхания почти не осталось.

Арабелла носится над водой — но что она может сделать? Вот если б пиявка показалась на поверхности…

Правой-левой, правой-левой — руки мои рубят воду, как пропеллеры. Цепочка фонарей на набережной быстро приближается… вот я уже вижу место, где можно выбраться на сушу: там к воде сбегает широкая лестница.

И в тот момент, когда я касаюсь нижней ступеньки, мягкие губы охватывают мою левую ступню, в кожу впиваются десятки мелких, острых зубов. Руки мои соскальзывают с мокрого мрамора — пиявка тянет меня в черную глубину. Глотнуть воздуха я не успеваю.

Не знаю, как мне удается сохранить присутствие духа… верно, потому, что рядом нет Димки и мне не нужно изображать из себя слабую женщину.

Извернувшись, я вонзаю ногти в скользкую массу, охватывающую мою ступню. Меня дергает вбок, потом переворачивает: пиявка извивается и бьется, пытаясь вырваться, — но я держу крепко! Держу до тех пор, пока она не разжимает зубов… задыхаясь, пробкой вылетаю на поверхность и барахтаюсь по направлению к берегу.

Я выбираюсь из воды, ползу, оставляя кровавый след, вверх по ступенькам и, оказавшись на набережной, валюсь в обморок.

6

Я сижу на полу, подложив под зад тараканье крыло и привалившись спиной к стене. На коленях у меня лежит пистолет. Как только я сел, Чапай канул в темноту, но, если его позвать или просто свистнуть, он немедленно прибежит.

Мы находимся в боковом коридоре, метрах в пятидесяти от выхода из туннеля. А может, входа в какое-то помещение, не знаю… так или иначе, там есть источник света и пост детей подземелья: два парня в резиновых комбинезонах. Слава богу, я заметил их раньше, чем они меня, и свернул в удачно подвернувшееся ответвление.

Пол вокруг меня завален разложившимися, полуразложившимися и совсем свежими тараканьими трупами — вонь стоит невыносимая… Панцири тараканов испещрены пулевыми отверстиями: видать, насекомые часто сюда лезут, а охранники их расстреливают. Между трупами неслышно передвигаются слизняки: сползлись на бесплатное угощение.

И что теперь? Может, охранников удастся обойти?

Несколько секунд я размышляю… нет, не получится. Если даже найдется обходной путь — он тоже охраняется. А если не охраняется и там можно пройти — то где Чапай будет искать Нютин след?

Может, сделать вид, что сдаюсь, — а как подберусь к охранникам поближе, тут я их и положу!

Несколько секунд размышляю… нет, не получится. Близко они меня не подпустят: изрешетят из автоматов, как таракана, — а потом будут разбираться.

Тук. Тук. Тук. Тук…

Вздрогнув, осторожно поднимаюсь на ноги. Сжимая в потной руке пистолет, подхожу к входу в главный туннель. Оттуда доносится громкий стук… я всматриваюсь в темноту и различаю лежащего на спине таракана: он монотонно бьет ногой в стену. Видать, недавно подстрелили. Я вспоминаю стадо, чуть не затоптавшее нас с Чапаем.

Вдруг муравей материализуется у моей ноги и застывает в позе кентавра: передняя часть туловища приподнята, передние лапы сложены на груди.

Он почуял что-то опасное.

Замираю, но слышу лишь стук тараканьей ноги по стене коридора и стук собственного сердца о стенки грудной клетки. Последний кажется намного громче… затем я различаю звуки шагов и голоса. По стенам коридора мечутся лучи фонарей.

Прижавшись спиной к стене, взвожу затвор пистолета — раздается громоподобный щелчок… я в ужасе приседаю. Но охранники щелчка не слышат: они минуют меня и останавливаются около недостреленного таракана. «Говорьил я тебье, мюдилла! — у того, что повыше, сильный французский прононс. — У менья ухо — альмаз». — «Не ухо, а глаз, — поправляет другой. — Учи русский язык, чурка парижская». Француз передергивает затвор «калаша», а я тем временем целюсь ему в спину.

Тра-та-та-та-та…

Выстрел пистолета теряется в автоматной очереди — как, собственно, и было задумано; француз без звука валится вперед. Наступает тишина. Второй охранник с удивлением таращится на мертвого. «Пьеруха, ты чиво?..» — Он осторожно касается лежащего ногой. «Не шевелись! говорю я, выступая из бокового туннеля. — Одно движение — стреляю». Парень застывает в неловкой позе. Я подхожу, стаскиваю с него автомат и вешаю себе на плечо: «Повернись». По-хорошему, его сразу б надо было завалить… вот только комбинезон портить неохота.

На физиономии охранника — насколько это позволяют разглядеть защитные очки — заискивающая улыбка. Голубые кудри выбиваются из-под шлема и липнут к потному лбу. «Не убивай! — молит парень. — Я никому не скажу!..» Тон его настолько жалок, что я теряю бдительность…

Тут-то он и кидается на меня.

Пистолет и фонарик вылетают у меня из рук, автомат слетает с плеча. Мы катимся по полу; тараканьи панцири хрустят под нашими телами. Я оказываюсь сверху и изо всех сил бью парня по скользкой морде — раз, другой…

Ох-х-х!!!

Получив удар в пах, я валюсь набок. Охранник оказывается сверху и хватает меня за горло — я пытаюсь отодрать его руки, но мои пальцы соскальзывают с потных запястий…

Вдруг хватка у меня на горле слабеет; парень падает вперед. Я сталкиваю его с себя и сажусь… в моей груди свистит и булькает воздух. Чапай стрекочет, ласково ощупывает антеннами мое лицо.

В свете валяющегося на полу фонаря я вижу, что жвалы муравья испачканы кровью.

7

Я прихожу в себя от холода: зубы стучат, ноги и руки — ледяные. Правая ладонь и левая ступня налиты болью… от жалости к себе я начинаю плакать.

Впрочем, для кого я плачу?.. Рядом — никого, никто не пожалеет!

Я вытираю глаза, сажусь, осматриваю раны. Прокушенная рука распухла, вокруг сквозного отверстия образовались темно-красные круги — причем с обеих сторон. \\е дай бог началось заражение… черт эту водомерку знает: может, она перед тем, как кусаться, дохлятины нажралась?

Впрочем, нога беспокоит меня больше: щиколотку, как браслет, охватывает цепочка небольших проколов — и из каждого течет алая струйка. Не сочится, а именно течет: я слыхала, что пиявки впрыскивают жертве какую-то гадость, чтобы кровь не сворачивалась… надо немедленно наложить жгут!

Несколько секунд размышляю, потом смотрю на свой купальник. Размышляю еще чуть-чуть. Выбора нет: снимаю верх купальника и перетягиваю щиколотку выше укуса. Кровь сразу останавливается, будто я завернула кран.

Я отжимаю волосы и встаю.

Передо мной — широкая улица, отгороженная от лагуны невысоким (мне по пояс) парапетом. Тротуар вымощен плитами, образующими красивый и довольно сложный узор. Противоположная сторона застроена двух-трехэтажными домами: внизу магазины и кафе, верхние этажи — очевидно, жилые. В ярко освещенных витринах стоят шикарно одетые манекены, ярко освещенные залы уставлены накрытыми столами. И ни одного человека…

Оставляя кровавые следы и дрожа от холода, я пересекаю дорогу, подхожу к первому попавшемуся ресторану, дергаю дверь — заперта. Внутри — ни души. Перехожу к соседнему зданию; там магазин женской одежды. В витрине — потрясающе красивое вечернее платье, с пучками сборок по бокам… очень оригинально, нужно запомнить. Справа и слева от платья стоят зеркала; я делаю шаг вбок и вижу свое отражение…

Господи, какой ужас! Вся в крови, волосы слиплись °т морской воды, голые сиськи мотаются… Передернувшись, я отворачиваюсь.

Ближайший ко мне конец набережной заканчивается памятником: одетый в борцовское кимоно президент гордо выпячивает усеянную орденами грудь. Стуча зубами от холода, я смотрю на него…

Господи, почему я теряю время?!

Я поворачиваюсь и решительно иду к катеру. Арабелла летит надо мной — ветер от ее крыльев холодит мокрую спину. Я хлопаю в ладоши, и стрекоза опускается мне на плечо. Воздух приходит в состояние абсолютного покоя; вокруг царят тишина и безлюдье. Вот ведь странное место!.. Ярко освещенная набережная, кафе, магазины — на пустынном острове. Бывает же такое!

До катера остается метров сто… мне становится неуютно: а вдруг гадина заметит меня? Однако выбора нет: набережную ограничивает сплошной ряд домов, не обойдешь. А в море я больше не полезу — пусть уж лучше меня застрелит брюнетка, чем утащит пиявка!

Последние метры я ползу на четвереньках, скрываясь за парапетом. Арабелла перебирается с плеча на спину и щекочет мне между лопаток. Доползаю до выхода на причал, осторожно высовываюсь: на палубе — никого. В будке на носу катера (кажется, она называется рубкой) горит свет, но людей не видно.

Я поднимаюсь на ноги и, пригибаясь, крадусь к катеру. На борт ведет узкий трап, и вот я уже на палубе. Миную вход в рубку и вижу еще одну дверь: она приоткрыта, позади — ступеньки вниз. Не прикасаясь к двери (та может заскрипеть), боком проскальзываю внутрь, спускаюсь по винтовой лестнице. Под моими ступнями мягко пружинит ковер.

Лестница заканчивается еще одной дверью, в центре которой — круглое окошко в блестящей медной раме. Стоя сбоку — так, чтобы меня не было заметно, — я осторожно заглядываю внутрь.

Передо мной — роскошно обставленная комната: слева расположена широкая кровать под бархатным балдахином, справа — красного дерева стол с резными ножками. На столе — остатки ужина: тарелки из тонкого фарфора, антикварного вида ножи и вилки; из серебряного ведерка торчит бутылка. У стола сидит одетая в узкое кружевное платье брюнетка — в руке у нее бокал шампанского… по сравнению с ней я чувствую себя грязной, полуголой дикаркой.

А в середине комнаты я вижу Димку.

Он стоит у колонны, поддерживающей потолок, и как-то странно вытягивает вверх руки… я не сразу понимаю, что он привязан к вбитому в колонну крюку. Мой жених все еще в плавках, босые ноги тонут в ворсе ковра.

Вдруг брюнетка встает, подходит к Димке, поднимается на цыпочки и… впивается ему в губы!

Сердце взрывается в моей груди; чтобы удержаться на ногах, я упираюсь рукой в стену. Чтобы не свалиться на пол, Арабелла вцепляется мне в плечо.

Поцелуй длится чуть ли не две минуты; наконец гадина отрывается от моего жениха… тот лишь молчит и тяжело дышит. Почему не плюет ей в лицо? Почему не пинает — ведь ноги-то у него свободны?

Чувство потери валится на меня, как груда камней. Оглушенная, я стою на темной лестнице.

Проклятая брюнетка ласкает Димкину грудь, рука ее спускается к его животу… затем, опустившись на колени, гадина резко спускает Димкины плавки.

Прежде, чем я успеваю отвернуться, я замечаю, что у моего жениха — чудовищная эрекция.

Несколько секунд я гляжу в стену… потом для верности еще и зажмуриваюсь. Арабелла щекочет мне усиками щеку. Я вслепую поднимаюсь на палубу — потом, открыв глаза, иду с катера прочь. Губы мои почему-то шевелятся… я вдруг понимаю, что монотонно шепчу: «Меня предали, предали, предали, предали…»

Но вдруг едкие, злые слезы брызгают из моих глаз; пальцы скрючиваются, будто вцепляются во что-то ногтями… Какого черта? Почему я без борьбы отдаю этой гадине своего любимого?!.. Мало ли, на кого у него эрекция… то есть не мало, конечно, — но с ним я разберусь потом!

Я поворачиваюсь и решительно иду к катеру. На земле валяется булыжник — я подбираю его, зажимаю в руке острым концом наружу… и вот уже, спустившись по лестнице, осторожно заглядываю в круглое окошко в медной раме. Но ни Димки, ни брюнетки не видно — лишь раскрытые наручники висят на крюке. В растерянности я рассматриваю комнату и вдруг замечаю, что балдахин вокруг кровати задернут…

Стиснув зубы и стараясь не думать о том, что происходит позади бархатного занавеса, я бесшумно открываю дверь и вхожу в каюту. Арабелла балансирует у меня на плече, толстый ковер впитывает звуки шагов. Я подкрадываюсь к кровати, рывком отдергиваю занавес и… вижу сидящую по-турецки брюнетку. На лице у гадины — злорадная ухмылка, в руке — парализатор.

Где Димка?.. Я в растерянности озираюсь по сторонам.

Но тут с электродов парализатора слетает молния, ударяет меня в лоб — я валюсь назад… пытаюсь встать, но не могу шевельнуться. Ковер колет голую спину, Арабелла бесшумно парит под потолком. По тому, как подобраны ее лапки, видно, что стрекоза готова к атаке и лишь ждет приказа — но я не в силах разлепить губы!

Брюнетка слезает с кровати, подходит ближе, презрительно глядит на меня сверху вниз. Потом поднимает парализатор и…

8

Комбинезон покойного охранника мне короток — сразу видно, что с чужого плеча, а сзади еще и залит кровью. Однако делать нечего… я выхожу из туннеля и оказываюсь в широком коридоре. Пол и стены здесь не бетонные, а земляные, потолок поддерживают деревянные колонны и балки.

Снятый с предохранителя автомат висит у меня на шее; мой указательный палец — на спусковом крючке. «Чапай, след!» — командую я, и муравей бежит вперед. Опасливо озираясь, я иду за ним.

Первое дитя подземелья встречается минуты через две: из бокового коридора вываливается коренастый бородатый мужик… оружия у него вроде бы нет. Пока я прохожу мимо, он подозрительно таращится, потом плетется следом — может, ему надо в ту же сторону? Некоторое время мы идем как бы в связке… спина моя покрывается испариной.

Наконец мужик сворачивает в боковой проход. Я облегченно вздыхаю.

Вскоре начинаются жилые помещения. Становится светло: в стены там и сям воткнуты горящие факелы — фонарик я прячу в карман. Вокруг снуют пешеходы и двигаются повозки, запряженные волосатыми коротконогими жуками; коридор расширяется и становится улицей. В стены вделаны двери (из тараканьих панцирей) и окна (из мушиных крыльев). На меня никто не обращает внимания: ну залита у мужика спина кровью — эка невидаль! А я верчу головой и глазею по сторонам: в подземных селеньях я раньше не бывал.

Чапай сворачивает в переулок, я — за ним.

Здесь народа меньше. На завалинках сидят изможденные старцы; они жуют губами и провожают меня подозрительными взглядами сквозь захватанные до полной непрозрачности стекла очков. В груде мусора роются два худосочных, паршивых муравья. Чапай угрожающе щелкает жвалами, и они бросаются наутек. Возле входа в продуктовую лавку стоят три парня: к отвисшим губам приклеены окурки, на щетинистых харях — очки с зеркальными стеклами. Они не шевелятся и смотрят перед собой, будто меня нет в помине, но когда я прохожу, отклеиваются от стены и тащатся за мной. Вскоре их шаги приближаются почти вплотную; я оборачиваюсь и, демонстрируя автомат, резко спрашиваю: «Что надо?» Повисает напряженная пауза: в зеркальных очках парней пляшет пламя факелов. Позади меня призывно стрекочет Чапай — мол, чего застрял?

Над нами с треском распахивается окно. Оттуда высовывается морщинистое старушечье лицо: седые патлы свисают неопрятными сосульками, на подбородке — тысяча и одна бородавка. «Чаво к человеку пристали, ироды?!» — слышу я. Парни подают назад… пятятся и исчезают в переулке. «А ты, касатик, иди своей дорогой пошустрей, — бабка шмыгает носом. — Неча наших вьюношей смущ-шать…» Я следую ее совету.

Чапай резво бежит вперед. Мимо плывут чадящие факелы, мутные окна; под ногами хрустит битое стекло. Сквозняк колышет полотнища паутины под потолком — но пауков вроде не видать.

Наконец Чапай тормозит возле какой-то двери и становится в стойку: тело вытянуто в струну, две правые лапы, передняя и средняя, подняты. Стараясь не хрустеть мусором, я подхожу поближе.

Это жилище выглядит богаче соседних: в окнах — крылья пчел, дверь — из панциря майского жука. Возле входа горит не факел, а толстая сальная свеча — яркое желтое пламя танцует на сквозняке.

Я машу рукой (Чапай отходит в сторону), пробую дверь (не заперта) и на цыпочках вхожу в холл. Здесь темно и жарко.

Осторожно прикрываю дверь и крадусь по коридору; Чапай следует за мной. Слева расположена лестница на второй этаж, впереди — дверь, под которой видна полоска света. Я подхожу и, сдвинув автомат за спину, опускаюсь на колени — к отверстию замочной скважины.

В поле моего зрения оказывается голый мужской торс: под жирно блестящей, смуглой кожей ворочаются мощные лопатки. Поджарый зад мужчины обтянут штанами из шкуры зеркального червя — в них отражается рой дрожащих огоньков: наверное, в комнате горят свечи.

Мужчина отступает в сторону, и я вижу Нюту… у меня перехватывает дыхание. Чапай нетерпеливо покусывает мою руку.

Щеки Нюты горят, под футболкой трепещет грудь. «Не надо…» — еле слышно лепечет девушка. «Надо!» — рычит мужчина и разрывает футболку от горла до пояса. «Не надо!» — еще тише шепчет Нюта, прикрываясь руками. Мужчина не обращает на ее писк никакого внимания: грубо обхватывает за талию и целует.

Нюта податливо обвисает в его объятиях; белые мягкие груди трутся о волосатую мужскую грудь. Женская ручка лежит на плече мужчины… я не верю своим глазам: кажется, она гладит его!

Несколько секунд сижу на корточках с закрытыми глазами.

Потом встаю, снимаю автомат с шеи и ставлю на предохранитель — стрелять нельзя, ибо на выстрелы сбежится народ. Чапай понятливо отбегает в сторону. Я отступаю на два шага и…

Дверь отлетает в сторону, я вваливаюсь в комнату. Оторвавшись от Нюты, мужчина поворачивается ко мне и получает прикладом автомата в лоб. Бабах!.. Тяжелое тело валится на пол.

Передо мной снежно-белое лицо Нюты.

«Димочка! — лепечет девушка. — Я ничего не могла сделать!» — в ее глазах смесь радости и страха. «Потом разберемся, — сухо говорю я. — Собирайся». Нютина куртка валяется на полу; путаясь в рукавах, девушка одевается.

Бух… бух… бух… бух…

Над нами раздаются тяжелые шаги: кто-то спускается по лестнице. Я осторожно прикрываю дверь и задвигаю щеколду; потом снимаю автомат с предохранителя.

«Смотри», — Нюта тянет меня за руку.

В противоположной стене — массивная металлическая дверь… черный ход? Стараясь не скрипеть половицами, мы пятимся к ней.

— Арнольд, пес тебя побери! Сколько ты будешь хороводиться со своей миледи?.. — Низкий хриплый голос сотрясает стены… мы с Нютой от неожиданности вздрагиваем, Чапай подпрыгивает на месте.

Металлическая дверь открывается беззвучно: замок и петли хорошо смазаны. Перед нами вертикальная шахта диаметром около метра; в стену вбиты скобы, образующие что-то вроде лестницы. Неужели мы сможем выбраться на поверхность?.. Нюта лезет вверх, я за ней. Чапай неслышно карабкается по противоположной стене (скоб там нет, но они ему и не нужны). Закрывая выходное отверстие, над нами висит полная луна.

Что произойдет, если побег будет обнаружен до того, как мы поднимемся? С ужасом представляю себе, как бандиты врываются в шахту и строчат из автоматов вверх — прямо мне в…

«Скорей! — шепчу я хрипло. — Нюта, скорей!» Наконец девушка заканчивает подъем и исчезает. Я выскакиваю следом, спотыкаюсь и качусь вниз по склону: перед глазами мелькают то звездное небо, то черная земля; ветки кустов хлещут по лицу. Вдруг ремень автомата за что-то цепляется — я медленно, с трудом встаю. Комбинезон мой висит клочьями, по щеке течет кровь.

— Дима!.. Димочка! — выскочившая из темноты Нюта виснет у меня на шее, утыкается лицом в грудь.

Я вдруг вспоминаю, как она прижималась к тому подонку, гладила его плечо; из-под ложечки поднимается волна злости. Я пытаюсь отстраниться.

— Прости! — рыдает Нюта, вцепляясь в меня. — По-жа-а-алуйста!..

Она поднимает заплаканное лицо и смотрит, всхлипывая, мне в глаза… моя злость растворяется без следа. Я наклоняюсь к девушке, целую ее дрожащие губы.

И тут со странным щелчком — будто кто-то перекинул тумблер — события останавливают свой ход: ночные птицы умолкают, кусты перестают шелестеть, ветер замирает. Нюта каменеет в моих объятиях… я пытаюсь встряхнуть ее, привести в чувство, но у меня не получается.

В чем дело?.. Почему мы не в силах двигаться?!

Мир вокруг меня подергивается извилистыми струйками и стекает вниз — как дождь по стеклу окна.

9

Я лежу в капсуле миро-имитатора. Окуляры уже сдвинуты с моих глаз — я вижу лунообразное лицо доктора Кузьмина.

— Как чувствуете себя, Дима?

— Хорошо! — Я снимаю наушники, отцепляю от висков липучки гипно-контактов.

В кабинете доктора, как всегда, включено радио: «Теперь, когда количество разводов достигло девяноста семи процентов, — гудит вальяжный баритон, — гипно-трени-ровка врачующихся имеет колоссальное значение!» Похоже, это интервью с новым министром семьи.

— Как я выступил, доктор? — спрашиваю я.

— Неплохо, молодой человек, очень даже неплохо! — Кузьмин подслеповато щурится и указывает мне на стул в углу кабинета. — Но это всего лишь первое, самое легкое упражнение. Дальше будет трудней.

Я вылезаю из капсулы и сажусь. «Самое важное в браке — это умение прощать и желание бороться за свою любовь, так что тренировке этих качеств мы будем уделять как можно больше внимания!» — гудит министр.

— А зачем понадобились все эти насекомые, развалины, подземелья?.. — спрашиваю я. — Почему нельзя было провести упражнение в нормальных условиях?

— Когда человек женится, он оказывается в абсолютном новом для себя мире — но при этом ошибочно полагает, что сможет там легко сориентироваться. — Кузьмин назидательно качает пальцем у меня перед носом. — Именно эти обстоятельства мы и моделируем, помещая пациента в непривычные условия и снабжая его лишь самой поверхностной информацией.

В противоположном углу кабинета стоит еще один миро-имитатор.

— А как дела у Нюты? — Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на экран монитора. Но тот повернут ко мне вполоборота… я различаю лишь смутное мелькание.

— Неплохо. — На лице доктора появляется одобрительная улыбка. — Она хоть и проиграла битву с воображаемой противницей, но, кажется, выигрывает войну за будущее вашей семьи!

АНДРЕЙ БУДАРОВ

ЗДРАВСТВУЙ, ДЕДУШКА МОРОЗ!..

Он нажал на кнопку звонка — в квартире раздалась весёлая трель. Послышались лёгкие шаги, и дверь распахнулась.

— С Новым годом! — сразу начал он.

— С Новым годом… — отозвалась молодая женщина. И удивилась: — Ой, а вы к нам?

— Да-да, к вам.

— Ой, а вы знаете, мужа нет дома. Но он вот-вот должен прийти.

Наивная! Ему было уже известно, что она не замужем.

— Я пришёл не к мужу вашему, а к Машеньке.

Женщина пыталась разглядеть его лицо, скрытое бородой и слоем грима. Даже если бы смогла, это бы мало что ей дало.

— А я могу узнать, кто вы? — наконец спросила она.

Ему пришлось лезть за пазуху. Длинный посох мешал, поэтому движение получилось неуклюжим. Пришедший вытащил письмо, на конверте которого значился адрес в Великом Устюге.

— Дед Мороз, — представился гость. — Вы мне писали. Позовите, пожалуйста, Машеньку.

— А… Хорошо, сейчас. Проходите, пожалуйста. Я сейчас её позову.

Он переступил порог и прикрыл за собой дверь.

Обстановка небогатая, но в доме чисто и уютно. А это самое главное.

Что-то бормотал телевизор. В приоткрытую дверь комнаты виднелся праздничный стол.

Молодая женщина, оглядываясь, подошла ко второй из двух комнат и, обращаясь к кому-то пока невидимому, мягко сказала:

— Машенька, к тебе пришёл Дед Мороз.

Девочка лет трёх-четырёх выбежала в прихожую и замерла напротив гостя. Засунув пальчик в рот, принялась внимательно его разглядывать.

— Здравствуй, Машенька, — ласково произнёс он.

Девочка молчала. Мама пришла ей на помощь:

— Машенька, что нужно сказать Дедушке?

— Драстуйте! — с чувством ответила Маша.

— Здравствуй, здравствуй, красавица. Ты писала мне письмо, Машенька? — Против традиций не пойдёшь, и с детьми следовало разговаривать именно так.

Девочка молчала.

Вмешалась мама:

— Машенька, помнишь, мы писали письмо Дедушке Морозу? Помнишь?

— Да-а.

— А что ты просила у меня в подарок на Новый год, Машенька?

— Что мы просили в подарок? — Мама, видимо, взяла себе роль переводчика.

— Котёночка, — немедленно отозвалась девочка. Она мечтательно улыбнулась.

— Да нет, Машенька, мы просили не котёночка, а кого?

— Щеночка? — спросила девочка неуверенно.

— Ну, вспомни, Машенька, мы же просили, — сказала мама, — ку-у… Ну же, ку-у…

— Куклу! — выкрикнула девочка, радуясь тому, что наконец-то поняла, чего от неё добиваются взрослые.

— Правильно, куклу! — тоже обрадовалась мама.

— Ты просила куклу, Машенька? — Этого вопроса от него требовали правила игры.

— Да-а.

Он прислонил посох к стене и хлопнул в ладоши.

— Вот тебе кукла, держи.

Внимание ребёнка целиком сосредоточилось на игрушке, неизвестно каким образом оказавшейся в руках Деда Мороза.

Он подал Машеньке куклу, и девочка тут же прижала её к себе.

— Что нужно сказать Дедушке Морозу? — спросила мама.

Девочка с большим сомнением произнесла:

— Драстуйте.

— Да нет же, нужно сказать «спасибо».

— Спасибо, — послушно повторила девочка.

Но Дед Мороз, улыбаясь в бороду, сказал:

— Нет, она права — пока благодарить не за что. Тебе кого больше хочется, Машенька, котёночка или щеночка?

— Котёночка…

— Ой, да не стоит, что вы, — испугалась мама.

— Ничего, ничего. — Он уже проверил: у девочки аллергии не было, а котёнок обязательно будет здоровым, в этом сомнений не возникало.

Дед Мороз открыл дверь на лестничную площадку и позвал:

— Кис-кис, кис-кис.

Почти сразу откуда-то сверху послышался тонкий жалобный отклик котёнка. Немного погодя появился и сам зверёк, с трудом спускающийся по ступенькам. Дождавшись, когда котёнок приблизится, Дед Мороз подхватил его одной рукой и, развернувшись, поставил перед девочкой. Мучительно перебирая в памяти кошачьи клички, он наконец нашёл подходящую и доверительно сообщил девочке:

— Его зовут Барсик.

— Барсик, — послушно повторила она, восторженно глядя на маленького зверька.

Котёнок побежал в глубь квартиры, и девочка, взвизгнув, бросилась за ним.

— Спасибо вам большое, — сказала мама. — Вы не представляете, как это важно для нас. Я и не надеялась ни на что, когда писала вам письмо. Только… Сколько я вам должна за… за подарки?

— Нисколько. Какие же тогда подарки, если за них нужно платить?

— Нет, ну не можете же вы работать бесплатно…

— А это не работа, — оборвал он её. — Это моя жизнь.

Но она не верила. Она всё ещё не верила.

Дед Мороз не стал дожидаться её следующей реплики и сказал:

— До свидания. Счастья вам, пусть Машенька растёт здоровой и красивой. Ещё раз с Новым годом.

— До свиданья, — успела сказать женщина до того, как он вышел.

Дед Мороз так торопился, что едва не оставил посох, но успел на ходу подхватить его левой рукой. И осторожно закрыл за собой дверь — чтобы она не хлопнула.

Он ещё постоял немного на лестничной площадке. Тусклый свет голой, без плафона, лампочки силился разогнать мрак. Без особого успеха. Позади осталась старая деревянная дверь, обитая потрескавшимся дерматином. Дед Мороз вздохнул.

А где-то в другом районе города не слишком бедный бизнесмен отдал очередное распоряжение своему референту. С первого дня нового года нужно было начать переводить небольшой процент от ежемесячных доходов фирмы по определённому адресу. И обоих не заинтересовало, кто станет получателем этих денег. Неизвестная ни бизнесмену, ни его референту маленькая семья, состоящая из молодой матери и маленькой девочки, её дочки.

Дед Мороз снова вздохнул. Его силы небезграничны, но пока они есть, нужно успеть кому-нибудь помочь.

* * *

Его долго не хотели пускать. Элитный дом, бдительная охрана…

Он совсем закоченел, стоя на одном месте в двадцатиградусный мороз. Даже Деду Морозу бывает холодно. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреться, пока охранники выясняли причину его прихода. Эта процедура затягивалась. Естественно, у него не было никаких доказательств, что он — Дед Мороз, а не киллер. А если учесть, что он явился без приглашения…

От холодной смерти его спасло появление хозяина. Дорогая чёрная иномарка тихо подкатила к воротам, и один из охранников приблизился к ней. Указывая на Деда Мороза, он почтительно обратился к человеку, сидящему на заднем сиденье:

— Владимир Борисович, этот — к вам.

— Правда? А что ему надо? — вальяжно ответил Владимир Борисович.

— Говорит, вашего сына поздравить пришёл, подарки принёс. Только почему-то у него с собой ничего нету.

Дед Мороз возразил ему:

— Как это — нет? Вот, пожалуйста, — и указал на красный мешок, лежащий у ажурной ограды.

Охранники недоумённо молчали, пытаясь осмыслить факт неожиданного появления этого мешка.

— Вы проверили деда? — спросили с заднего сиденья автомобиля.

— Ещё не до конца, — откликнулся один из охранников.

Дед Мороз демонстративно изобразил стойку футболиста, находящегося в «стенке» во время пробивания штрафного.

— Ну, в смысле ещё не закончили, — покосившись на него, уточнил охранник.

— Когда закончите, пусть идёт ко мне, — не допускающим возражений тоном сказали из автомобиля.

— Хорошо, Владимир Борисович.

Даже самый тщательный обыск не выявил ничего противозаконного. Но подозрительный мешок с подарками пришлось оставить у охраны.

Дед Мороз направился к зданию через аллею с заснеженными деревьями. В подъезде дома оказался ещё один пост охраны. Но здесь, видимо, уже знали о Деде Морозе, так что пропустили без особых проблем. Пока он стряхивал снег с валенок, лишь один из охранников наблюдал за ним. Второй не отрывал глаз от экрана монитора.

Огромный лифт с белым ковром на полу вознёс Деда Мороза на десятый этаж.

Дверь в квартиру была гостеприимно распахнута. Он вошёл.

И в нерешительности остановился. Снимать валенки? Здесь они были неуместны. Но Дед Мороз босиком вызвал бы чересчур сильное потрясение у ребёнка.

Появился приземистый полнокровный мужчина — видимо, хозяин.

— Заходи, заходи, чего стоишь в дверях?

Дед Мороз бросил взгляд на свою обувь.

— А, не беспокойся, — махнул рукой хозяин. — Пошли.

Он провёл Деда Мороза в гостиную.

Несколько тяжеловатая роскошь: мебель красного дерева, ковры, на стене — холодное оружие с искусной инкрустацией. И всё — вычурно, всё — напоказ, словно это музей. Жильём здесь и не пахло.

— Что пить будешь? — спросил хозяин, открывая дверцы бара.

— Водку, что же ещё? — вопросом ответил Дед Мороз. И пока хозяин не принялся перечислять содержимое своего бара, задал ещё один вопрос:

— Архипа уже позвали?

— Архип Владимирович сейчас придёт. Они разговаривают с отцом.

— А вы кто? — удивился Дед Мороз.

— Гувернёр. Ну, и охранник по совместительству.

Дед Мороз с осторожностью принял бокал со спиртным из рук гувернёра: озябшие пальцы плохо гнулись. Язык тоже, но нужно было поддерживать разговор:

— Когда-то вас называли бы «дядька»…

— Это называлось по-разному, — перебил его гувернёр. — Ты лучше пей, водку не греют в руках.

Дед Мороз глотнул из бокала. Процесс отогревания шёл уже потихоньку, и алкоголь ускорил его. Тепло стало расходиться по всему телу.

— А вот и Архип Владимирович, — сказал гувернёр.

Вошедший мальчик был тщательно ухожен и не менее тщательно упитан. Он рухнул в кресло и развалился в нём. На составные части. А состоял он из самодовольства и усталой скуки: ну, чем ещё вы меня хотите развлечь?

Пожалуй, такого не удивил бы и босой Дед Мороз.

Чувство превосходства сочилось из каждой щели. Издевательским тоном Архип сказал:

— Ну, что, Дед Мороз, стихи тебе почитать? Пожалуйста:

Здравствуй, Дедушка Мороз, —
Борода из ваты.
Ты подарки нам принёс,
…пархатый?

И зло засмеялся.

Дед Мороз тоже не выдержал — настолько неожиданной для него оказалась декламация. Особенно последняя строчка — она была совсем не к месту. Густой, мощный смех Деда Мороза без труда заглушил хихиканье мальчика.

Архип с недоумением посмотрел на него: высмеял человека, обложил матерными словами, а тот хохочет. Но смех Деда Мороза был настолько заразительным, что гувернёр — который так и не назвал своего имени — тоже засмеялся. И мальчик, переводя взгляд с одного на другого, улыбнулся нерешительно, а потом и его захватила волна веселья.

Когда все трое успокоились, Дед Мороз сказал:

— Спасибо тебе за стихи, Архип, — давно, ох давно я так не веселился! За это я выполню любое твоё желание. — Он ударил посохом в пол. Но толстый ковёр заглушил звук удара, украв ожидаемый эффект.

— Любое? — ехидно переспросил Архип. Он вновь скрылся в кокон усталости и пресыщенности. — Ты не сможешь. Дед-Морозов не бывает. Ты просто надел этот наряд и думаешь, что я поверю…

— Ты поверишь, — перебил его Дед Мороз.

— Почему это?

— Потому что я — настоящий Дед Мороз.

— Да-а? — Архип глумливо посмотрел на стакан в руке Деда Мороза. — Чем докажешь?

— У настоящего Деда Мороза — всегда борода из ваты. Если борода не из ваты — то это не Дед Мороз, а жалкая контрафактная подделка. Вот смотри, у меня борода — из ваты.

Мальчик слабо улыбнулся.

— А где тогда твоя Снегурочка?

— Снегурочки нет. Это фантастика.

Архип ухмыльнулся.

— Хорошо, тогда скажи, чего мне нужно?

— Легко. — Дед Мороз поставил стакан на стол и достал из-за пазухи письмо. — Ты сам написал. Что, зачитать?

В глазах мальчика мелькнул испуг. Архип властно приказал гувернёру:

— Выйди! — И резко кивнул на дверь.

Тот что-то пытался сказать, но мальчик прикрикнул:

— Немедленно!

Гувернёр вышел из комнаты.

Архип подался вперёд всем телом и тихо, но жёстко сказал Деду Морозу:

— Отдай письмо.

— Пожалуйста, — протянул ему письмо Дед Мороз.

— Зачем ты пришёл? Шантажировать меня?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Ты попросил меня в письме исполнить твоё желание…

— Забудь об этом.

— Нет, я могу тебе помочь. Но я бы предпочёл решить твою проблему другим способом. Почему ты хочешь посадить своего отца в тюрьму?

Архип метнул насторожённый взгляд на дверь.

— Я не хочу этого, с чего ты взял?

— В письме сказано, — указал на конверт в руках мальчика Дед Мороз.

— Я уже сказал, забудь об этом.

— А всё-таки? Что он тебе такого сделал, что ты хочешь…

— Замолчи! — перебил его Архип.

После долгой паузы он, уставясь в пол, начал говорить:

— Когда он сидел в тюрьме, мне кажется, он был… Ну, больше любил меня. И маму. Он всё говорил о том, что когда выйдет, мы станем жить вместе, гулять, веселиться… А сейчас… Приставил ко мне этого… — Мальчик кивком указал в сторону двери, в которую вышел гувернёр. — Мы видимся с папой раз в день, минут по десять, когда он приезжает домой. А с мамой он вообще теперь не общается. Я не знаю, зачем написал тебе письмо. Никак не думал, что ты появишься…

— Я могу помочь тебе.

Мальчик поднял лицо. На губах его играла скептическая усмешка.

— Да, я могу сделать так, чтобы твой папа стал больше с тобой общаться, помирился с мамой и уволил гувернёра. И не надо сажать твоего папу в тюрьму.

Мальчик недоверчиво смотрел на него.

Дед Мороз поднял глаза наверх, к глазку видеокамеры.

— Владимир Борисович, вы всё слышали? Я не буду вас заставлять — вы всё сделаете сами. Вы же любите сына. — Он закрыл глаза на мгновение. — У вас даже шифр сейфа — дата рождения Архипа. — А ты, — обратился он к мальчику, — будь осторожен в своих желаниях. Они могут исполниться. И береги своих родителей. Благодари судьбу за то, что они у тебя есть.

Дед Мороз помолчал, собираясь с силами.

— С Новым годом! — громко сказал он.

И ударил посохом в пол — как можно сильнее. Но ковёр опять поглотил звук. Зато поднялся снежный буран, который закружился вокруг Деда Мороза, полностью скрыв из вида его крупную фигуру.

Метель недолго бушевала в комнате. Когда прояснилось, Деда Мороза не было. Хлопья белого снега медленно кружились по комнате, тихо опускаясь вниз. Порывом ветра у Архипа разметало волосы. Мальчик смотрел на снежинки, которые таяли в его ладошках.

На улице тоже шёл снег.

Дед Мороз прислонился к стене дома в соседнем квартале. Он потратил слишком много сил, но люди обожают сильные эффекты. Лишь бы внезапный уход привёл к какому-нибудь результату.

Может быть, люди прислушаются к словам Деда Мороза.

Он медленно зашагал прочь, тяжело опираясь на посох.

* * *

Здесь ему долго пришлось нажимать на кнопку звонка, прежде чем хоть кто-то откликнулся. Дверь открыла тихая заплаканная старушка в синеньком халатике. Она взглянула на Деда Мороза и впустила в квартиру без вопросов.

— Проходите туда, — указала она в направлении одной из комнат. — Серёжа там.

Сама она отправилась в противоположную сторону. Дед Мороз посмотрел, куда именно.

Кухня. Темно — горела только одна газовая конфорка. Синенький халатик старушки почти полностью скрывал свою хозяйку во мраке. Наверное, она плакала.

Дед Мороз пошёл к Серёже.

Мальчик сидел спиной к двери, низко склонившись над столом.

— Здравствуй, Серёжа. С Новым годом.

— Кто вы такой? — спросил мальчик, не оборачиваясь.

— Дед Мороз.

Ребёнок резко повернулся.

— Вы… Дед Мороз? — переспросил он.

— Да..

— А мама с папой? Они тоже пришли?

Было тяжело разрушать прозвучавшую в голосе ребёнка надежду.

— Нет. Это слишком сложно.

— Тогда зачем пришли вы? — со злостью сказал Серёжа. — Если вы не можете вернуть их, зачем тогда сами появились? Я бы думал, что моё письмо ещё не дошло, и надеялся на их возвращение. И ждал бы, что когда-нибудь…

Он умолк на всхлипе. Повисло молчание. Лишь часы на стене продолжали своё вечное тиканье, отмеряя время, оставшееся до наступления Нового года.

— Я мог бы помочь тебе, — нарушил молчание Дед Мороз.

— Вот только не надо врать! Если бы могли — вернули бы маму с папой!

— Понимаешь, Серёжа, это не так-то легко сделать…

— Но ведь вы же — Дед Мороз! — с горечью возразил мальчик. — Вы можете исполнить любое желание, которое ребёнок загадает на Новый год!

— Да, это так.

Дед Мороз приблизился к столу, за которым сидел Серёжа. Бросил взгляд через плечо мальчика в круг света, отбрасываемый настольной лампой. Там лежал рисунок, выполненный в тёмных тонах.

— Я. Могу. Выполнить. Любое. Твоё. Желание. — Каждым словом можно было вбить гвоздь. Дед Мороз помолчал и продолжил: — Но… — Трудно было сформулировать мысль так, чтобы её понял ребёнок. — Пойми, жизнь — как рисунок. Можно что-то исправить, пока не просохли краски, — Дед Мороз провёл пальцем по бумаге, размазывая картинку. — Но понравится ли тебе то, что получится?

— Мне всё равно! Я хочу, чтобы вернулись мама с папой! — крикнул мальчик.

— Хорошо. Как скажешь, — устало произнёс Дед Мороз.

Он опустил плечи, слегка ссутулился, и оказалось, что его рост не так уж и велик. Фигура теперь выглядела не слишком внушительно. Тело словно бы уменьшилось. Да голос заметно изменился, когда мужчина сказал:

— Сынок, ты что, не узнал меня? Это же я, взгляни на меня. Это же я.

Мальчик поднял голову и неуверенно спросил:

— Папа?

Мужчина в костюме Деда Мороза присел и раскрыл объятия. Ребёнок бросился к нему.

— Папа. Папа! Папочка… — бессвязно бормотал мальчик, обнимая отца. — Я знал… Я…

Неожиданно Серёжа увидел через плечо своего папы ещё одного человека, вошедшего в комнату.

— Мама! — закричал мальчик. — Мамочка!

Он высвободился из объятий отца, подбежал к матери и обхватил её за талию, уткнувшись в мягкий живот. Мужчина подошёл к ним, одной рукой обнял жену, а другой потрепал затылок сына, аккуратно — так, чтобы не вытереть о его волосы палец, испачканный краской.

— Ну, вот мы и вместе. Все вместе.

Мальчик резко вскинул голову:

— А бабушка? — Он выбежал из комнаты, радостно крича: — Бабушка! Бабушка! Мама с папой вернулись! Бабушка!

Его папа в костюме Деда Мороза и мама в синеньком халатике обменялись недоуменными взглядами.

Серёжа вернулся в комнату, насупившись. Глядя исподлобья на родителей, он спросил:

— Где бабушка?

На листе бумаги, лежавшем на столе, подсыхали краски безнадёжно испорченного рисунка.

АНДРЕЙ ДАШКОВ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

С этой маленькой приговоренной планеты не сбежишь, будь ты хоть трижды крысой. Она казалась большой только до тех пор, пока у нее было неопределенное будущее. Вернее, пока будущее вообще БЫЛО. А теперь все свелось к тупой и неумолимой небесной механике: два камня с массами шесть на десять в двадцать первой и десять в семнадцатой тонн столкнутся на небесных своих путях, и произойдет это примерно через неделю. Момент столкновения уже рассчитан с точностью до минуты, но не будем мелочными — ведь мы растратили гораздо больше; время текло мимо нас, оно казалось бесконечным и неисчерпаемым: реки дней впадали в океаны секунд. Мы занимались серфингом для кретинов: скользили в прибрежных волнах на досках своей глупости, так и не познав глубины, так и не заглянув по-настоящему в бездну. Теперь иная бездна готова разверзнуться перед нами, перед каждым из нас. Мы рухнем в эту пропасть одновременно: семь миллиардов завороженных кроликов, ужаснувшихся нелепости своей смерти. Что ж, по крайней мере, на это еще осталось время. Время подумать кое о чем. Время сделать кое-что. В общем, время приготовиться к смерти.

Разве милосердие Божье не безгранично?

РОЗА

Ей двадцать пять. Ее зовут Роза. И будут звать так еще семь дней, если она не покончит с собой или не произойдет несчастный случай. Хотя словосочетание «несчастный случай» в данных обстоятельствах звучит забавно, не правда ли?

У нее отличное тело, которым она прежде зарабатывала себе на жизнь. Теперь выяснилось, что всего заработанного хватит с лихвой на всю оставшуюся. Роза не вульгарная проститутка. У нее утонченная душа, не чуждая искусствам. Своей утонченной душой она заработала не меньше, чем телом. Может, даже гораздо больше, ведь красивых тел в избытке, а при наличии денег рано или поздно начинает хотеться чего-то еще.

Роза сидит в самом шикарном клубе города. Она пьет коньяк и курит сигарету с легким табаком. В голове у нее ни одной связной мысли. Ее взгляд отрешенно блуждает по залу.

Завсегдатаев — раз-два и обчелся. Персонал сократился более чем на половину. Зато те, что остались, похоже, проводят в клубе дни и ночи. Им больше некуда деться. Роза это хорошо понимает. Она и сама чувствует себя так, словно из нее вынули потроха. Надутая воздухом, она готова плыть туда, куда подует ветер. Но, поскольку ветер не дует, она зависла на месте.

— Цветешь и пахнешь.

Голос за спиной. Она ощущает кожей дыхание мужчины. Это владелец клуба. Она несколько раз спала с ним. Ничего особенного, но им всегда есть о чем поговорить. Точнее, было. А теперь — посмотрим.

— Ждешь кого-нибудь?

Она криво ухмыляется и вместо ответа тычет наманикюренным когтем вверх. Туда, откуда приближается конец.

Виктор усаживается рядом с ней на полукруглый диван и раскуривает сигару. Он любит красивую жизнь и привык ни в чем себе не отказывать. Роза не сомневается, что и в день X он будет посасывать свою «Гавану», пока его «ролекс» будет отсчитывать последние минуты. Но не исключено, что она ошибается. Ситуация столь исключительна, что розы могут и не пахнуть розами.

И Виктор действительно удивляет ее. Мечтательно глядя в стену, он спрашивает:

— Что будешь делать, когда начнут стрелять?

— Допивать свой коньяк. Я за него заплатила.

— Можешь пить за счет заведения. С сегодняшнего дня у тебя неограниченный кредит… А знаешь, я и сам не прочь грохнуть напоследок парочку придурков.

Знакомая мысль. Роза думала об этом несколько дней назад. По телевизору она видела репортаж о парадоксальном снижении уровня преступности, хотя количество оставшихся в строю правоохранителей сократилось раз в десять. Но зато преступления, которые все-таки совершались, отличались необычайной, прямо-таки дьявольской жестокостью и громадным числом жертв. Например, один тихий бухгалтер зарубил топором всех тех, кто доставал его предшествующие двадцать лет и, видимо, как следует достал. Таких набралось двадцать восемь человек, включая жену, тещу, соседей, сослуживцев, начальника и — непонятно почему — продавца газет из ближайшего киоска. Вполне вероятно, бухгалтер этим не ограничился бы, не окажись на его пути парня с пушкой, который и поставил жирную точку на лбу народного мстителя.

Роза насчитала восьмерых кандидатов. Но у нее не было оружия, и, кроме того, по некотором размышлении она поняла, что не получит должного удовлетворения. Куда-то подевалась ее способность получать удовлетворение. Улетучилась внезапно, как легкий газ. И, по всей видимости, то же самое происходило со многими женщинами и мужчинами. Желающих утопить тоску в тотальных оргиях оказалось на удивление мало. То есть, конечно, хватало придурков, стремившихся наверстать упущенное, но знаменитые кобели повесили хвосты и члены. И те, кто ожидал большого пира во время чумы, тоже просчитались.

Чтобы проверить свое предположение, Роза сует руку Виктору в пах, умело поглаживает и разминает эту вялость в штанах. Реакция если и есть, то явно запоздалая. Животное еще живо, но оно обречено и потому пассивно.

Роза может подняться с ним в офис, чтобы попытаться расшевелить друг друга, но в этом акте ей видится что-то нарочитое, почти медицинское, как искусственное дыхание, а главное, не унимающее тошноты на грани физиологии и чувства — той отвратительной неодолимой тошноты, которая теперь сопровождает ее повсюду. Это тошнота смерти.

Роза выпила очень много, но не окосела ни на один градус. В голове у нее продолжает щелкать примитивная машинка желаний: она перебирает варианты, будто листает отрывной календарь на следующий год. Машинка щелкает, но желаний-то нет. Мелькают мысленные картинки — все доступно, весь мир на неделю в кармане, денег хватит, здоровья тоже. Кокаин, Тибет, Сейшелы, автогонки, секты, секс, яд, церковь, шоппинг на всю катушку, Бонни и Клайд, часть вторая — стоп, это мы уже проходили…

Что там еще осталось? А, ну да, развлечение, которое теперь доступно каждому, — многие обсерватории предоставляли всем желающим возможность полюбоваться приближающимся ангелом смерти. И благодаря Интернету это можно было сделать не выходя из дому. Роза видела дерьмовое маленькое пятнышко в небесах, вернее, на экране компьютера — еще более невзрачное, чем пятно на рентгенограмме, означающее раковую опухоль…

Роза напрасно ждет от Виктора, что тот подкинет какую-нибудь идею. Он не из тех, кто может заставить забыть обо всем. Незачем подталкивать спотыкающуюся беседу, не говоря об оставшейся жизни. Такое впечатление, что вино выдохлось, не успев обрести вкуса. Момент, когда надо было его пить, упущен навеки. Только уксус в бутылках, запечатанных сургучом одиночества, только уксус.

— Нелепо все это, — произносит он, словно угадывая обрывки ее мыслей. — И некого винить. Тот редкий случай, когда человеческая глупость ни при чем.

Другими словами, не на ком выместить злобу, подумала Роза, но не стала говорить этого вслух. Лень было цепляться к мелочам. Неужели наступили те благословенные времена, когда никому ни до кого не будет дела? Живи сам и не мешай жить другим.

Но и для этого слишком поздно.

ТУРИСТЫ

Они лежали, отдыхая после долгих исступленных занятий любовью. Близилась полночь. Их окружали невысокие старые горы. Небо было усыпано звездами. Холод постепенно охватывал головы и сердца.

Эти двое и раньше сбегали от городской серости и смога, забирались в отдаленные утолки на его мотоцикле, ставили палатку и жили как первобытные люди. Дыхание первозданной природы возвращало им силы. Они любили друг друга вот так же, под звездами, на виду у всей Галактики. Единственное, чего она никогда не забывала, это предохраняться. Считала, что еще не время заводить ребенка. Что ж, она оказалась права. Ребенок действительно был ни к чему.

Она и сейчас предохранялась. Он не спрашивал, какой в этом смысл. На сей раз они забрались очень далеко и не собирались возвращаться. Вернее, не смогли бы вернуться. На обратную дорогу просто не хватит бензина. Она подгоняла его, стремясь очутиться как можно дальше от цивилизации, будто речь шла об атомной войне. Это был невинный самообман. Ничем не хуже запоя.

Она лежала неподвижно, глядя на мигающую точку в небе. Звездный блеск отражался во влажных глазах. Он понял, что у нее на уме, раньше, чем она открыла рот.

— А вдруг уцелеют те, которые на станции? — медленно проговорила она. — Представляешь, каково им? Совсем одни в пустоте. А потом они начнут падать на Солнце. Долго они протянут? Полгода? Год?

— Все будем гореть в одном аду. Никто не выживет, — сказал он, а сам подумал: «Может, оно и к лучшему. Было бы чертовски несправедливо, если бы избранные говнюки из правительства отсиделись в каком-нибудь бункере или на орбите, а затем вернулись на все готовенькое и принялись делить новую, очищенную от скверны Землю».

— Ты злой, — сказала она, надув губки.

— Да, я злой, — согласился он. — Но не злее тех, кто отравил нам молодость и всю жизнь.

Она не вполне понимала, кто эти злодеи и о какой отраве идет речь, но верила в его превосходство. В конце концов, и это уже не имело особого значения.

— Страшно подумать, что от нас ничего не останется.

— Гнить в земле ничуть не лучше.

— Совсем-совсем ничего?

Он не стал повторять то, что было пережевано тысячи раз за последние пару месяцев. Яйцеголовые изощрялись, сочиняя все более реалистические сценарии катастрофы. И хотя мнения не всегда совпадали в деталях, ясно было одно: по крайней мере, все произойдет быстро. И закончится еще быстрее. Большой бабах — и разделенные на атомы девушки отправятся блуждать среди холодной космической пыли…

— Хочешь кофе? — спросила она.

— Выпьем вина.

Он встал и пошел в палатку за бутылкой. У них было припасено изрядное количество бутылок шампанского и хереса. Целый передвижной винный погребок. Хватит, чтобы отпраздновать вдвоем что угодно — хоть конец мира, хоть чудесное спасение. Но в такие чудеса никто не верит. Может воскреснуть один, могут спастись двое, трое или сотня, но даже самое вожделенное «чудо» не отменит тотального уничтожения, как не была отменена гибель десятков миллионов в войнах, от голода и болезней. А ведь они тоже надеялись на что-то, и вера многих была искренней и крепкой.

Они пили из одноразовых стаканов. Ему вдруг пришло в голову, что в жизни все должно быть одноразовым, чтобы не искажать подлинный смысл ложной перспективой. Чтобы не заслонять пустоту суетой повторений. Чтобы каждое мгновение приобрело ценность или бесценность последнего. Может, это и означало бы умение жить? Такой банальный рецепт, по которому, однако, уже не получишь лекарства ни в одной аптеке.

АПТЕКАРЬ

Он проснулся, как всегда, в шесть утра. Для этого ему не нужен был будильник. Он надел спортивный костюм, кроссовки, ветровку с капюшоном и, несмотря на дождь, отправился на утреннюю пробежку в ближайший парк. Он никогда не менял своего маршрута, как, впрочем, и всех других своих привычек.

Город казался вымирающим — и не только потому, что стоял ранний час. Общественный транспорт прекратил работу неделю назад. Машин на улицах было много, но лишь немногие из них двигались. Нередко попадались и брошенные владельцами посреди проезжей части; они были исправны, ключи торчали в замках зажигания. Город словно погружался на морское дно — звуки стали глуше, цвета поблекли, даль была неразличима и размыта струями дождя.

Аптекарь бежал трусцой, и об него разбивались тысячи летящих капель. Шлепки кроссовок по лужам отдавались в переулках. Огромное количество бродячих кошек и собак провожали взглядами бегущего человека. Ирландский сеттер, явно совсем недавно лишившийся хозяина, пристроился к аптекарю и некоторое время трусил следом. Потом отстал, потеряв надежду снова обрести дом. Аптекарь не позвал пса за собой. Он хотел умереть так, как и жил — в одиночестве.

Мокрый парк встретил его похищенной у ночи свежестью, почти холодом. На темных аллеях было совершенно безлюдно. Аптекарь бежал, отмеряя километр за километром. Когда-то компанию ему составляли люди, имен которых он не знал, зато все они издали различали друг друга по стилю бега, регулярности, костюмам и еще по десятку признаков, что делало их ежедневные встречи не вполне обычными. Можно было видеть человека каждое утро в течение пятнадцати лет и не знать о нем ничего, кроме того, что после двух километров в темпе сто сорок ударов в минуту он начинает слегка приволакивать правую ногу.

Аптекарь оказался единственным, кто бегал до сих пор. Он вполне отдавал себе отчет, что в этом нет ни малейшего смысла. За исключением, вероятно, следующего пустяка: он не знал никакого другого способа противостоять надвигающемуся хаосу. Хаос приближался не только извне. Хаос готов был воцариться и в его собственной душе. Что-то безликое стучалось в ветхую дверь, заглядывало в окна, ворочалось в подвалах и поднималось, словно черное зловонное тесто…

Что оставалось аптекарю? Продолжать жить по-прежнему, будто ничего не случилось. Быть самим собой, хотя скоро слепая смерть сотрет все, что ему дорого. Случай и хаос правили миром. Жизнь была исключением из правил, так что тут можно было возразить? Аптекарь не верил ни в бога, ни в дьявола. Он не верил также в человечность после того, как трое подонков убили его пятнадцатилетнего сына. Забили ногами в сортире. Жена не вынесла этого. В течение тринадцати лет он посещал ее в психушке, и с каждым годом ей становилось все хуже. Под конец она напоминала чудовище. Но он помнил ее такой, какой она была в молодости. Он познакомился с ней в этом самом парке. Она сидела на скамейке и читала «Утраченный свет». Он не сумел пройти мимо.

Аптекарь закончил последний круг. Физически он чувствовал себя прекрасно. Куда лучше, чем в двадцать лет. Из всех препаратов, которыми сам же торговал, он употреблял разве что поливитамины. Да, он был в отличной форме и мог бы прожить еще как минимум лет тридцать.

На обратном пути тот же сеттер проводил его тоскливым взглядом. Бывший одноклассник, толстый и обрюзгший, сделал ручкой с балкона. Женщина в белом остановилась, поглядела вслед бегущему и покрутила пальцем у виска. А другая женщина — в черном, — вообразившая себя Смертью, погрозила ему пальцем. Начинался новый день. Первый из шести оставшихся.

Вернувшись домой, аптекарь тщательно побрился и помылся запасенной водой. Пока брился, он слушал последние новости по радио. Генералы все еще готовились воспользоваться тем, что они называли «последним шансом». Речь шла о запуске сотни-другой ракет с термоядерными боеголовками в направлении космического бродяги с целью расколоть его на части или изменить траекторию. Но для этого он был слишком велик по любым оценкам, и хэппи-эндом в духе старого тупого фильма даже не пахло.

Аптекарь приготовил себе легкий завтрак: стакан сока, тосты, творог. Доставать продукты становилось все труднее. Не исключено, что последние дни придется голодать. Его это не волновало. Он надел безукоризненно выглаженную рубашку, строгий костюм и отправился на работу. Он не видел причины опаздывать хотя бы на минуту.

Без пяти девять он уже открывал дверь аптеки и отключал сигнализацию. Он понимал, что однажды может увидеть свою аптеку разгромленной (такая участь постигла несколько магазинов на той же улице), но пока до этого не дошло. Ровно в девять он стоял за стойкой, готовый помочь профессиональным советом любому, кто в совете нуждается. Ему не было скучно, несмотря на почти полную тишину и неизменный интерьер аптеки, где все было разложено по полочкам в идеальном порядке. Иногда он даже думал (наполовину в шутку, наполовину всерьез), не был ли Порядок для него единственной истинной религией?

Первый покупатель появился только около одиннадцати. Какая-то старушка зашла и попросила лекарство от головной боли. Она взяла столько таблеток, что хватило бы на пару лет вперед. Он не стал ее отговаривать. По-видимому, старушка жила в своем измерении времени, где неделя значила ровно столько же, сколько годы. Или не значила ничего.

В четверть первого напротив аптеки остановился скоростной двухместный автомобиль с нездешними номерами, из которого вылез здоровенный загорелый парень лет тридцати. На нем был дорогой костюм, надетый на голое тело, и розовые домашние тапочки — судя по всему, женские. Несмотря на эти маленькие нюансы, парень вел себя абсолютно уверенно. Распахнув дверь аптеки, он радостно сообщил с порога:

— Папаша, тебя мне бог послал. Я уж было подумал, что в этой дыре все аптекари передохли. А с другой стороны, на хрена теперь лекарства, верно? — Парень подмигнул и захохотал так, словно выдал анекдот года.

Аптекарь слушал его с вежливой улыбкой, ожидая, когда клиент перейдет к делу. Возможно, дорогие презервативы. Возможно, виагра. Возможно, что-нибудь по рецепту с красной полосой. Аптекарь навидался всякого. Но парень попросил:

— Слушай, глянешь на мою телку, а? Не пойму я, что с ней. Отключилась ни с того ни с сего, такая фигня.

Аптекарь не стал терять времени. Вдвоем они подошли к машине. Парень открыл дверцу со стороны пассажира. На сиденье полулежала очень красивая девушка лет двадцати пяти в платье, которое больше напоминало ночную рубашку. Аптекарь поднял ей веки, затем пощупал пульс. Посмотрел на парня внимательнее. Тот выглядел совершенно нормальным.

— Она мертва, — сказал аптекарь. — И уже довольно давно.

Парень искренне удивился:

— Вот блин! Плохая примета, правда?

Он деловито нагнулся, выволок девушку из машины и положил на тротуар. Полез во внутренний карман пиджака, выудил крупную купюру и сунул ее аптекарю.

— Это на похороны. Ее звали Роза, — бросил он напоследок, обошел свою тачку, уселся в водительское кресло и с шиком отвалил.

Аптекарь посмотрел по сторонам. За этой сценой наблюдали вороны, бродячие собаки, а также человек, шатавшийся по улице последние пару дней с плакатом на груди: «Покайтесь, ибо близится час расплаты!».

Аптекарь отлично понимал, что рассчитывать не на кого. Морги забиты до отказа, могильщики разбежались. Холодильник, в котором он хранил препараты, слишком мал.

Он вынес из аптеки старый халат и накрыл им труп. Отогнал ворон, которые уже проявляли заинтересованность. На его телефонные звонки никто не ответил, хотя автоматическая станция все еще работала. После шестого звонка он снова услышал шум двигателя на улице — довольно редкий звук в последнее время. Сквозь витринное стекло он увидел армейский джип, остановившийся перед аптекой. У аптекаря появилось вполне определенное предчувствие. И, как показало ближайшее будущее, интуиция его не обманула.

Вошли трое. Один в форме полковника, с лицом полковника, с повадками полковника. И двое тех, что выполняют любые приказы, — это также можно было прочесть по их лицам. Полковник улыбался, как белая акула. Он ткнул большим пальцем себе за спину и спросил:

— Это ты ее грохнул? Надеюсь, вначале хотя бы получил удовольствие?

Аптекарь слушал с непроницаемым видом, жалея лишь об одном. О том, что в этой стране запрещена свободная продажа оружия. Хотя за минувшие дни он запросто мог бы подсуетиться и обзавестись нелегальной пушкой. Но от своего фатализма отрекаешься только тогда, когда наступает фатальный конец.

Полковник скомандовал:

— Давай все, что есть по списку Д.

Аптекарь кивнул. Значит, список Д. Честно говоря, он думал, что все начнется немного раньше или до этого вообще не дойдет.

Он сказал вежливо и отчетливо:

— Полковник, как вам известно, я должен видеть приказ, подтверждающий ваши полномочия изъять препараты по списку Д.

Полковник посмотрел на него иронически. Солдаты ухмыльнулись. Полковник приказал тому, что стоял справа:

— Предъяви этой крысе наши полномочия.

Гора мускулов пришла в движение. Аптекарь получил удар прикладом в живот и осел на пол среди битого стекла, хватая ртом воздух. Когда он снова смог вдохнуть, солдаты уже взламывали замки и переворачивали складское помещение вверх дном.

Так хаос ворвался в его жизнь на целых пять дней раньше назначенного срока. У него украли пять дней жизни. Это не так уж мало, если верить старой басне, что примерно за такое же время был создан мир. Но все уничтожить можно еще быстрее.

Аптекарь с трудом поднялся на ноги. Он испытывал ненависть к слугам хаоса — чистую и сверкавшую в его мозгу, как первый снег. Полковник повторно удостоил его вниманием лишь тогда, когда он приблизился вплотную.

Это было роковой ошибкой старого вояки. Он слишком рано сбросил со счетов штатского слюнтяя. Тот полоснул его осколком стекла по горлу.

В полковнике оказалось много крови. Почти столько же, сколько дерьма. Но аптекарь этого, к своему сожалению, не увидел. Солдаты расстреляли его из автоматов, и он умер, получив сорок пуль в корпус. Его швырнуло на улицу через витринный проем, стекло в котором уже осыпалось, и он упал рядом с мертвой красавицей.

Им предстояло пролежать так оставшиеся пять дней. На третий день Роза уже пахла отнюдь не духами, аптекарь тоже не благоухал. А прежде их попробовали на вкус бродячие псы. Но не обглодали до костей. К тому времени еды для собак было вдоволь.

КРОЛИК В ЛАБИРИНТЕ

Проснувшись по звуку зуммера в одном из тупиков стеклянного лабиринта, Кролик позволил себе еще немного полежать и помечтать. Он мечтал о той жизни, которая начнется для него, когда эксперимент закончится и он получит причитающуюся ему кругленькую сумму.

Если не обманывал электронный календарь у него на запястье, совмещенный с другими хитроумными приборчиками, Кролику осталось провести в лабиринте еще двести шестьдесят два дня. В полной изоляции от внешнего мира. И в одиночестве — если, конечно, не считать Крольчихи, ради спаривания с которой раз в месяц ему приходилось изрядно напрягать мозги и мускулы, преодолевая трудности, которые создавал лишенный эмоций компьютерный мозг, управлявший огромным лабиринтом. А те, кто создал его, то ли в шутку, то ли всерьез называли мозг Минотавром. Кролик тоже так его называл.

Крольчиха, как и он, была добровольцем. Их отобрали для эксперимента из нескольких тысяч кандидатов. В желающих недостатка не было, ведь обещанных денег (уже переведенных на его счет в соответствии с контрактом) хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Кролик был доволен собой. Он заглядывал далеко в будущее и находил его безоблачным. Каких-нибудь двести шестьдесят два дня — и он на свободе с кучей денег. Здоровье у него отменное (что подтверждал приборчик на другом запястье, проводивший ежедневную диагностику организма), он еще молод и, судя по визгу, который издает Крольчиха, способен задать жару бабенке.

Кролик оказался идеальным обитателем лабиринта. Он с легкостью переносил сверхдолгую изоляцию. Его абсолютно не интересовало, что происходит снаружи. И даже не окажись в лабиринте Крольчихи, он не слишком огорчился бы. Мечты о том, как он заживет в будущем, когда получит желаемое, скрашивали скучноватое и однообразное настоящее, безликое, как стеклянные стены. Кролик будто положил свою жизнь на срочный вклад в надежный банк и надеялся извлечь ее на свет спустя несколько лет с огромными процентами.

Впереди его ждали все удовольствия, которые можно купить за деньги, но он был не чужд и более возвышенных материй. Он знал, например, что истинную любовь за деньги не купишь. У Кролика было вдоволь времени поразмышлять о духовных проблемах. Он читал все книги, которые подсовывал ему Минотавр. Особенно его утешил Лао-Цзы — ведь Кролик уже видел как минимум одно рисовое поле. Шопенгауэр возбуждал в нем такое отвращение к пошлому роду человеческому, что порой он чувствовал себя в своей стеклянной тюрьме счастливейшим из людей. Подобным образом он тешил тщеславие, зная, что вскоре сможет позволить себе общаться только с теми, с кем захочет общаться сам.

Итак, Кролик встал в отличном настроении, которое еще больше укрепили утренние размышления, и отправился размяться в спортзал — небольшое помещение, оборудованное всем необходимым для поддержания нормальных физических кондиций. Сегодня Минотавр слегка переконструировал тренажер-трансформер и подбросил Кролику пару снарядов, чтобы тот поломал голову над их предназначением.

Минотавр был неистощим на выдумки, круглосуточно совершая миллиарды операций в секунду для того, чтобы поставить в тупик Кролика с его менее чем средним образованием. И, надо признать, пото 8ар1еп.8 до сих пор с честью выходил из трудных положений, поддерживая равновесие в затянувшейся дуэли. Вот и сейчас, покрутив снаряды в руках, Кролик идентифицировал один из них как эспандер, а второй несомненно следовало приберечь для предстоящей встречи с Крольчихой, ибо с помощью этого предмета можно было внести приятное разнообразие в их сексуальное меню.

Завершив свои утренние упражнения, Кролик направился на поиски того места (всякий раз нового), где Минотавр выдаст ему завтрак. Несмотря на подобные ухищрения, Кролик крайне редко оставался голодным и вовсе не чувствовал себя подопытной крысой или (ха-ха!) кроликом. Он чувствовал себя полноценным участником эксперимента, хоть и имел весьма отдаленное понятие о его подлинных целях. Что-то связанное с колонизацией планет, а может, это было просто прикрытие, под которым вояки обделывали свои темные делишки. Кролика это мало волновало. Лишь бы не было войны. Таким образом он честно зарабатывал свои консервы и обещанную в будущем морковку.

По его мнению, обеспечивать себя подобным способом было ничуть не менее достойно, чем просиживать в какой-нибудь конторе с восьми до пяти, растрачивая по мелочам драгоценное время. Кролик знал об этом не понаслышке. Он вел такую жизнь целых десять лет. Окружавших его коллег интересовало только одно: как бы вкуснее пожрать и не одуреть со скуки. Ну и конечно, вялотекущая борьба за место под солнцем подразумевала необходимость исподтишка гадить друг на друга и лизать задницу начальству.

В общем, Кролик находил массу положительных моментов в своем нынешнем одиночестве, а зависимость от прихотей Минотавра и стоявших за ним умников он рассматривал как реализацию справедливого принципа: «За все надо платить».

Вот и сегодня ему пришлось изрядно попотеть, чтобы добраться до еды. Мало того, что лабиринт не был статичным, так еще и Минотавр, судя по всему, изучал бихевиористику. Порой Кролик разрывался между стимулами и раздражителями, стараясь уберечься от кнута и получить пряник. Свой завтрак, целиком состоявший из консервов, он съел только после того, как доказал, что способен к сортировке символов в соответствии с распределением Рипли.

Утолив голод, Кролик предвкушал встречу с Крольчихой, то есть утоление потребностей более высокого порядка. А еще он обнаружил приятный сюрприз — прикрепленный изнутри к крышечке пивной банки мини-диск с записями органных произведений Франка. Возможно, Минотавр просто вознаграждал его за внимательность, но не исключено, что хотел заодно проверить, насколько далек подопытный от скотского состояния.

Кролик оценил подарок. Он сунул диск в плеер и наслаждался музыкой до тех пор, пока за мутной преградой не появился соблазнительный силуэт обнаженной Крольчихи. Она плотно прижалась грудью и животом к сверхпрочному стеклу, возбуждая в Кролике самца, но после месячного воздержания это было излишне.

Однако с интимной встречей дело обстояло не просто. Минотавр умело использовал один из сильнейших стимуляторов, заставляя Кролика и Крольчиху проявлять чудеса изворотливости и изобретательности, чтобы добраться друг до друга. И главное, в случае отказа от активных действий им ничего не грозило. Все было как в настоящей жизни. Совокупиться не являлось самоцелью — случалось, Кролик и отказывался от удовольствия, если предложенная Минотавром задачка выглядела неразрешимой. Потом он понял, что дело не сводится к одной только физиологии. Проклятое «эго» вылезало из всех щелей и требовало удовлетворения амбиций — даже в том случае, когда единственным свидетелем было электронное чудовище, начисто лишенное антропоморфизма.

Сегодня Кролик действовал вдохновенно и уже через сорок минут воссоединился с Крольчихой, одолев со своей стороны четыре пятых разделявших их преград. Оказалось, у нее была очередная депрессия. С одной стороны, это огорчило Кролика, а с другой — он почувствовал неизбежное превосходство, ибо сам оказался куда более подходящим для уготованной ему роли.

И вот, пока он двигался, взяв Крольчиху сзади, она, стоя на четвереньках, спросила у него, обратил ли он внимание на цифры, выбитые на консервных банках.

Конечно, он обратил внимание и даже задумался над тем, что они означают. Консервы были трехмесячной давности. А раньше — недельной, не более. Не то чтобы это обеспокоило Кролика с точки зрения их пригодности к употреблению, но, прожив в лабиринте долгий срок, он приучился искать всему приемлемое объяснение.

Между своими вторым и третьим оргазмами Крольчиха сказала:

— Снаружи что-то не так.

У Кролика для столь радикального вывода элементарно не хватало данных. В большинстве случаев он руководствовался логикой — в отличие от Крольчихи, полагавшейся почти исключительно на интуицию. Судя по тому, что их результаты в тестах на выживаемость были примерно одинаковыми, оба способа заклинать реальность имели право на существование.

— Когда ты в последний раз получал свой «Астрофизический журнал»? — спросила Крольчиха, меняя позу и переворачиваясь на спину.

Итак, она помнила о его истинно мужских увлечениях, а он, в свою очередь, помнил, что последний полученный от Минотавра номер приблизительно соответствовал по свежести консервам. Он ощутил некий сбой в единой энергетической системе, которой сделались их организмы благодаря тантре. Кролик был весьма изощрен в полобных вещах, но Крольчиха окончательно испортила ему секс. Спустя несколько минут она произнесла убежденным тоном и с непроницаемым лицом:

— Мы НИКОГДА отсюда не выйдем.

И он ей поверил. Поверил до такой степени, что в его воображении раздался синтетический хохот Минотавра.

А потом в лабиринте погас свет.

ПРИЮТ

Они сидели полукругом и слушали то, что рассказывал им незнакомый человек в странной одежде, который появился после того, как ушли все взрослые и бросили их. Он поколдовал на опустевшей кухне и накормил голодных детей, успокоил самых маленьких, а тех, что постарше, сумел расположить к себе, сказав каждому не больше двух-трех слов. Зато теперь, ближе к полуночи, слова лились из него рекой — эта река была темной, вдобавок укрытой туманом фантазий; она затягивала в омуты тайн и поглощала внимание без остатка. Она текла неторопливо и все же словно вне времени. В ее водах отражались десятки завороженных лиц…

Спальня приюта напоминала церковь, где собрались прихожане, не имеющие понятия о грехе, религии и самом боге. А в следующую минуту она уже становилась кораблем, покинутым командой и носящимся по воле ветра и волн в штормующем море, и запертые в трюме рабы пели свои печальные песни в ожидании неминуемого конца.

Незнакомец умел наполнить тишину звуками неистовой природы, перестуком ветвей и звоном рвущихся проводов, тревожными криками птиц и ревом зверей, а в завывании ветра за окнами порой слышались голоса матерей, зовущих своих потерянных детей.

В какой-то момент незнакомец вдруг приложил палец к губам и сделал детям знак, чтобы они осторожно обернулись. Под потолком спальни кружил рой светлячков, отдаленно напоминая кольца Сатурна, а со стен смотрели красные глаза. В этом тусклом зеленовато-багровом свечении дети увидели крыс, которые тоже расселись кружком и внимали голосу (или жестам?) таинственного человека.

Незнакомец начал рассказывать о них, о повадках отдельных животных и об обычаях крысиного племени. Он знал об этом слишком много для существа, которое просто не могло бы протиснуться в крысиную нору. Он говорил так, словно провел всю свою жизнь среди крыс. А те сидели не шелохнувшись, плотным серым живым кольцом, будто понимали, что речь идет о них.

Незнакомец сказал, что крысы занимают сейчас неподобающее место, но если бы они были хоть немного крупнее, то стали бы хозяевами Земли и двуногий «венец творения» никогда не достиг бы своего нынешнего дутого величия. Потом он вышел за пределы малого круга, опустился на четвереньки, и… никто из детей не понял, что происходило во тьме. Странные звуки, шорохи, стук когтей… Возможно, незнакомец теперь рассказывал крысам о людях. Возможно, таким было его понятие о честной игре…

Когда ночь уже была на исходе и закрылись глядевшие из стен красные глаза, из спальни исчезли те, кого он увел за собой с обреченной планеты.

ЕВГЕНИЙ ГАРКУШЕВ

ЖИЗНЕЛЮБЫ

Циклопические черные блоки крепости, выросшей на огромной проплешине в тайге, казалось, подпирали низкое серое небо. Тонкие ленты дорог тянулись к цитадели рефандеров со всех сторон. Но дороги были пустынны. Только по одной из них, идущей с юга, шагал высокий темноволосый человек.

Системы слежения засекли пришельца, как только он вышел из-под деревьев. Но на таком расстоянии он не представлял угрозы — даже если под одеждой его скрывался целый арсенал или какая-то из конечностей была заменена протезом из сверхмощной взрывчатки.

Когда человек подошел к крепости на расстояние в полтора километра, створки широких ворот отворились, и оттуда вынырнули две восьмиколесные бронемашины. Низко ревя мощными двигателями, они устремились к незваному визитеру. Тот остановился, поднял глаза от земли и прочел надпись над воротами, выполненную метровыми буквами: «Цивилизация для всех. Жизнь священна».

— Жизнь священна, — повторил он. — Интересы цивилизации — выше интересов личности.

Спустя минуту бронемашины остановились возле человека.

— Даниил Светлов? — раздался мелодичный, слишком мягкий и вкрадчивый голос из динамика.

Его опознали мгновенно. Аппаратура у рефандеров прекрасная.

— Да. Я хотел бы поступить на службу. Служить делу прогресса и развития цивилизации, — тихо ответил человек.

— Ваше прошение будет рассмотрено. Суставчатая механическая конечность, практически полностью идентичная «руке» рефандера, вытянулась и бесцеремонно сгребла Даниила, швырнула в грузовой отсек и притиснула сверху. Загудел, защелкал, обследуя человека в поисках скрытого оружия, рентгеновский сканер. Но ни бомб, ни спрятанных под одеждой и в теле излучателей не нашлось.

Машины помедлили немного и рванулись к крепости. Путь назад был закрыт.

В глубоком бункере, отгороженном от остальной крепости метровыми слоями стали, бетона и углеродистых полимеров, Даниил провел две недели. Допросы длились по двадцать часов в сутки. С применением новейших психотропных приборов, традиционных наркотиков, генераторов виртуальной боли, при постоянно включенном детекторе лжи.

Еще больше похудевший, осунувшийся Даниил вновь и вновь рассказывал о своем желании служить делу распространения жизни. Рубашка его пропиталась потом, он то и дело сплевывал сочащуюся из десен кровь. Пусть его не пытали на дыбе и не засовывали ноги в «испанский сапог» — когда тело пронзают судороги самой настоящей боли, трудно не стиснуть зубы до хруста, чтобы сдержать крик, не дать животным инстинктам возобладать над тобой. Кровь часто шла носом и горлом…

— Вы на самом деле хотите служить жизни? Способствовать ее распространению по всей Галактике и еще дальше?

— Да.

— Вы решили выйти из рядов сопротивления?

— Да.

— Вы хотите прекратить борьбу против нововведений на Земле?

— Хочу.

— Вы ненавидите рефандеров?

— Нет.

— Вы собираетесь причинить вред цивилизационной базе?

— Нет.

— Вас раздражают такие методы допроса?

— Да. Дайте воды.

И так — дни и ночи напролет, с краткими перерывами на введение физиологического раствора с наркотическим дурманом и беспокойный сон, во время которого Даниила часто забывали отстегнуть от кресла, которое так и хотелось назвать «пыточным».

К исходу второй недели Светлов не хотел уже ничего — и честно в этом признавался. Он не желал бороться за продвижение жизни в Галактике. Не имел цели служить Координатору. Не собирался любить или ненавидеть своих врагов. Он мечтал лишь о сне и об отдыхе. О том, чтобы его оставили в покое.

Спустя пятнадцать дней, растянувшихся то ли в недели, то ли в месяцы сплошного кошмара, его вывели из помещения для допросов и поместили в отдельной камере.

Человек с вытянутой лисьей мордочкой и поросячьими глазками — очень странное и крайне мерзкое сочетание — посетил Даниила в «жилом блоке», куда его перевели после многодневного допроса.

— Миша, — представился он. — Психолог. Работаю на этих тварей. Они мне неплохо платят. Но я их ненавижу. Проклятые жизнелюбивые термиты! Однако нужно ведь как-то существовать? Чем-то питаться? Кормить детей?

— Нужно, — бесстрастно согласился Даниил. Он валялся на тонкой синтепоновой подстилке, покрывающей холодный бетонный пол. Мебели в камере не было. — Стремление к сотрудничеству — рационально. Неприязнь к любому разумному существу вредит общему делу.

Психолог всхрюкнул.

— Пытаешься выглядеть хомо сапиенсом нового образца? Таким, какими хотят нас видеть жизнелюбы? Брось, Даже дети из инкубаторов не обладают всеми нужными рефандерам свойствами. Человеческая природа бунтует. А уж любой, кто жил на Земле до их прилета, просто не может сочувствовать этой мрази. Они ведь термиты. Животные. Да какие там животные? Гнусные жуки…

— Соображают они, однако же, лучше нас, — равнодушно откликнулся Светлов. — И доказали свое превосходство не только на словах, но и на деле. Иначе ты бы на них не работал.

— Выходит, ты их любишь больше, чем людей?

Даниил попытался взглянуть в глаза психологу, но тот мгновенно отвел взгляд.

— Я не люблю их больше, чем людей. Это было бы странно и неестественно — относиться к чужому виду лучше, чем к своему. У людей есть свои сильные стороны. Но рефандеры могут быть отличными союзниками. Я хочу работать с ними. Распространять жизнь.

Миша крякнул.

— В Тибете тебе так мозги промыли? Я слышал, последние три года ты околачивался там? Медитировал, жил в монастыре?

— Я постигал мудрость Востока четыре года, — ответил Даниил.

— И что же? Просветлился? — перебил его психолог. — Овладел искусством всепрощения?

— Нет. Но понял, что все наши обиды нелепы и нерациональны.

Психолог присел на пол рядом с узником, понизил голос до доверительного шепота.

— Слушай, Светлов, ты же был не последней фигурой в движении сопротивления. И, хочу заметить, у тебя имелись все основания для того, чтобы мстить термитам Взять хотя бы случай с твоим младшим братом, который заблудился в тайге вместе с рефандером-туристом, любителем экстремальных ощущений. Эта тварь съела его — чтобы продлить свою жизнь! Ты забыл?

— Нет, конечно. Но интеллектуальный потенциал рефандера был гораздо выше, — не поднимаясь с синтепонового тюфяка, ответил Даниил. — Он обладал навыками и знаниями, которые нельзя было терять. Его жизнь была ценнее, чем жизнь Павла.

— Но он ел его по частям! Сначала отгрыз ногу, потом другую… Потом руку! И все это время твой брат был жив!

— Самому рефандеру, думаю, было не слишком приятно питаться своим проводником. Они очень ценят жизнь — ты прекрасно это знаешь. А питаются преимущественно протеиновыми растворами. Но он пошел на это, чтобы служить делу жизни. Пересилил себя.

— Какое самопожертвование!

— А вина за то, что рефандеры так долго не могли найти своего сородича, целиком лежит на отрядах сопротивления. Так что они тоже отвечают за смерть Павла… Но самое главное — стратегия рефандера оказалась верной. Если бы он убил брата сразу, то жертва оказалась бы бессмысленной. Рефандер не смог бы питаться тухлым мясом. Поддерживая жизнь моего брата, он смог дождаться прихода помощи. Если бы помощь подоспела раньше, могли бы спасти и Павла.

Казалось, Мишу сейчас вырвет.

— Тухлым мясом? — повторил он. — Это ты о брате?

— О его теле. Любого человека можно рассматривать как личность и как органический объект. В данном случае для рефандера были важны его питательные свойства.

— Наверное, ты не слишком-то любил брата?

— Я был к нему очень привязан. Поэтому и наделал много глупостей. Но сейчас понял — месть нерациональна. Так сложилась судьба. Рефандер все сделал правильно. Он принес делу жизни больше пользы, чем мог принести мой брат.

За полуметровым слоем бетона, в соседней комнате, беседу психолога и Даниила Светлова наблюдали пять членов экспертной комиссии. Два рефандера, аналитик и специалист-оператор детектора лжи, человек, работающий на новых хозяев Земли, бочкобразный дендроид и помещенный во вместительный бассейн шохр — похожее на спрута существо с сильными телепатическими способностями.

— Он говорит правду, — прощелкал жвалами рефандер-оператор, снимая показания с детектора лжи. — Его слова не расходятся с мыслями.

«Подтверждаю», — изменением окраски тела просигнализировал шохр.

— Я тоже вижу, что он искренен, — заметил человек. — Вижу, но не могу в это поверить! Даже при всей лояльности к вам, если бы с моим братом сотворили такое… Если бы его ели живьем в течение трех недель… Я бы не смог этого простить!

— Ненависть ведет в никуда, — прошелестел дендроид. — Жизнь священна.

— Только люди не достигли таких вершин самоотречения! — закричал человек. — Ему промыли мозги в Тибете? Или он так далеко зашел по пути Будды, что поверил в то, что вся жизнь — страдание, а избавление от страданий — отсутствие желаний? Но зачем он тогда хочет распространять жизнь по Галактике? Ведь это — умножение страданий!

— Пусть твой сородич спросит его, — прощелкал рефандер-аналитик.

Человек дал команду, и психолог Миша получил ее через крошечный динамик, вживленный в кожу головы за ухом.

— Жизнь ценна сама по себе. Другое дело — цели, которые она перед собой ставит, — отвечая на вопрос психолога, проговорил Даниил. Он сел на свой матрас в позу лотоса и прикрыл глаза. — Заселение космоса — достойная цель. Она кажется мне эстетически верной. Возможно, создав идеальное, развитое общество, мы избавимся от страданий. Обретем бессмертие. Я полагаю, что рефандеры далеко продвинулись по этому пути. Их общество сильно и непротиворечиво. Они доминируют в Галактике.

— Это дешевая философия! — прошипел Миша. — Выискался монах! Подвижник! Твою невесту забрали в тюрьму, изнасиловали, увезли в Центр размножения, где она будет заниматься только тем, что производить потомство! Эти термиты превратили ее в дойную корову!

— В племенную корову. Для них важен приплод, а не молоко, — возразил Светлов. — Дети в интернатах находятся на искусственном вскармливании.

— Насильников было трое! Грубые, неотесанные животные! Охранники с базы. Неужели ты можешь равнодушно относиться к тому, что они сделали с твоей девушкой? Ведь для них контакт с ней был просто развлечением! Они не любили ее — насыщали свою скотскую похоть!

Даниил открыл глаза.

— Согласно теории естественного отбора в трактовке рефандеров, для получения сильного потомства желателен контакт самки с несколькими самцами. Здоровью ее ничто не угрожало — самцы были проверенными. Девушка была под действием легкого наркотика, так что травмы психики тоже не произошло. Доктор-рефандер следил за процессом.

— Подающая надежда поэтесса, красавица… Ее цинично изнасиловали на глазах инопланетной твари!

— Поэзия ничего не дает для развития общества. Производя на свет здоровое потомство, Юля принесет гораздо больше пользы обществу, чем сочиняя самые гениальные стихи.

— Но у нее могли быть дети от тебя!

— Могли. Ну и что? И у меня, и у нее еще будут дети. Именно поэтому я хочу работать на рефандеров. Служить Координатору. Тогда и мое потомство вольется в ряды тех, кто осваивает дальний космос. Заселяет другие планеты. Неужели в это так трудно поверить?

— Ты — подонок и негодяй! — брызгая слюной, заорал Миша. — Сумасшедший! Ты — не человек!

— По-моему, подонок — это ты, — равнодушно ответил Светлов. — Я хочу служить тем, чьи достижения уважаю. Ты служишь тем, кого ненавидишь. Ты вдвойне нерационален. Потому что ненависть — порочное чувство.

Дверь в камеру распахнулась, на пороге появилась членистоногая туша рефандера. Он быстро защелкал, коммуникатор перевел его речь бесполо-сладким голосом:

— Мы берем тебя на службу. У тебя будет много возможностей. И много самок. Ты побываешь у других звезд.

— Я буду делать то, что нужно для развития цивилизации и продвижения жизни. Там, куда направит меня Координатор, — без особых эмоций ответил Даниил.

Триумф «воспитательной системы рефандеров» был налицо. Даниила показали по всем каналам телевидения и стереовидения, объявили, что ему прощаются все прегрешения, имевшие место в отрядах самообороны, и включили в группу технического обеспечения проекта Луна — Марс. Половина загнанного в резервации человечества проклинала нового героя официальных новостей, половина пребывала в глубоком недоумении и предполагала, что бывшему борцу сопротивления провели лоботомию, и лишь отдельные индивидуумы Даниилом восхищались. Сумел же приспособиться человек!

Сам он не искал встреч с журналистами, не пытался проповедовать и учить, а погрузился в работу на благо «дела жизни». Земля рассматривалась рефандерами только как перевалочная база, планета с хорошим климатом и богатыми ресурсами. Ближайшей задачей в Солнечной системе являлась колонизация Венеры. Температуру воздуха на этой планете предполагалось понизить до пятидесяти градусов по Цельсию. Проект находился в стадии реализации, рефандеры отвели на него каких-то десять лет. Технические средства позволяли.

На следующем этапе колонизации Солнечной системы планировалось создание новой планеты с использованием материала Марса и Луны. Орбиту Красной планеты относительно Солнца намеревались понизить — в первую очередь для улучшения освещенности поверхности планеты. А масса соединенных небесных тел позволяла создать полноценную атмосферу. Высвобожденную от торможения Марса энергию предполагалось направить на освобождение от сил земного притяжения и подъем на более высокую орбиту Луны.

Даниил, физик по образованию, старался быть полезным в проекте Луна — Марс. Но очень скоро стало ясно, что образования ему катастрофически не хватает. Он не Мог работать наравне с рефандерами — живыми вычислительными машинами. Даже самые талантливые земные ученые уступали им в скорости расчетов и построении математических моделей, выигрывая порой лишь за счет интуиции и изобретательности. К тому же несколько лет в отрыве от занятия любимым делом отрицательно сказались на квалификации Даниила. И через пару месяцев, как убежденный сторонник развития цивилизации, Светлов подал на имя Координатора рапорт с просьбой перевести его на другую работу — где силы его будут применены с максимальной эффективностью.

Координатор нашел возможность для личной встречи с некогда строптивым землянином. Одновременно он принимал еще две группы существ — специалистов по колонизации Венеры, рефандеров и дендроидов, и представителей марионеточного правительства Европы. Вычислительные мощности супер-рефандера позволяли общаться сразу с несколькими собеседниками.

Посланники Европы требовали особого статуса для некоторых исторических территорий и пытались отстоять развалины Колизея — их собирались снести, чтобы возвести в центре Рима новый завод по сборке полупроводниковых приборов. Однако было ясно, что европейцам время уделено лишь для того, чтобы соблюсти протокол и не накалять атмосферу еще сильнее. Рефандерам история была глубоко безразлична. Они жили настоящим и будущим, и понятие «архитектурный памятник» вызывало у них недоумение. Если конструкция устарела, ее нужно разобрать. Если какие-то руины мешают строительству промышленного завода — руины нужно снести и не вспоминать о них больше.

Каждая делегация находилась за прозрачной звуконепроницаемой перегородкой — чтобы реплики Координатора, обращенные к другим, не мешали думать над своей проблемой. Не все соображают так быстро, как зрелый рефандер, который, распараллеливая процесс обсуждения, экономит время и добивается хороших результатов.

Между пластиковыми кубами с делегациями и членистоногим телом Координатора помещались четыре охранника — два рефандера и два человека. Физической силой рефандеры превосходили людей. Но насколько быстро они думали, настолько медленно двигались. Человек в рукопашной схватке вполне мог одержать победу над рефандером. Другое дело, что до рукопашных схваток дело, как правило, не доходило. Техника чужаков настолько превосходила земную, что даже полноценной войны при захвате территорий и строительстве базы в Сибири не вышло. Чужаки сбили несколько самолетов и ракет, дезактивировали ядерные заряды, отразили лазерные пучки — и предложили подумать о мире…

— Даниил Светлов, мы счастливы видеть в вашем лице сторонника прогресса и защитника цивилизации, — прощелкал рефандер. Основные мысли его были заняты венерианским проектом, и большинство реплик адресовалось другим рефандерам и дендроидам, но люди этого практически не ощущали.

— Я бы хотел служить делу жизни с большей пользой, — заявил Даниил.

— Ваш пример показателен для землян. Мы рады, что взаимопонимание достигается — хоть и медленно. Поэтому мы дадим вам работу по вкусу.

— Координатору лучше знать, где мне следует приложить силы.

— Да, — согласился рефандер. — Я сделаю вам достойное предложение. Хотите ли вы стать начальником моей охраны — ее людской части? Это важный сегмент работы.

Светлов на мгновение задумался.

— Не слишком ли высока честь?

— Согласен, предложение нетривиально, — после небольшой паузы выдал Координатор — представители правительства Европы чем-то возмущались, размахивая руками за своей перегородкой, и рефандеру пришлось то дл уговаривать, то ли запугивать их. — Но доверие между людьми и рефандерами после такого шага выйдет на новый уровень. Все знали вас как борца против нашего присутствия на Земле. И уж если Даниил Светлов решил служить делу жизни, а мы решили доверить ему безопасность Координатора — это что-то да значит, верно?

— Верно, — согласился Даниил. — Но я хотел бы заниматься наукой…

— Лжете, — просто и безапелляционно ответил Координатор. — Вы и сейчас находитесь под контролем детектора лжи. И вам очень хочется стать начальником моей охраны. Только не могу понять, для чего? Не для того ли, чтобы убить меня?

— Нет.

— Это не ложь… Скажите, а сейчас вы могли бы уничтожить меня? Несмотря на охрану? Не так ли?

— Да, — согласился Даниил. — В Тибете я не только медитировал, но и постигал технику рукопашного боя. Я без труда мог бы нейтрализовать охранников-людей, обойти охранников-рефандеров и уничтожить вас — скажем, порвав артерии под жвалами. Апартаменты Координатора, насколько я знаю, не оборудованы скорострельными автоматическими устройствами — именно для того, чтобы затруднить покушение. Вы надеетесь на живую охрану.

— Киберсистемы можно захватить с помощью хакеров. Это проще, чем подкупить или запугать охрану, — согласился рефандер. — Но вы, имея возможность уничтожить меня, не поступаете так. Почему?

— Мне это не нужно.

— Может быть, вы ждете подходящего момента?

— Земля слишком много потеряет, если я уничтожу Координатора.

— Меня приятно поразила ваша искренность. Я подтверждаю решение назначить вас начальником людского сектора моей охраны.

— Благодарю за доверие.

В комнате со стальными стенами было тесно, пахло потом и мятой — охранники усиленно жевали резинку, так как курить им было строжайше запрещено. Как и пить, и употреблять наркотики, питаться слишком жирной пищей. Возможный вред здоровью. А за здоровьем людей, особенно тех людей, что работали на них, рефандеры следили.

— Я записался на следующую субботу, — заявил молодой парень, сплевывая жевательную резинку на пол. — Вопрос еще, конечно, какая телка попадется…

— Нам вот певица вчера досталась, — почти застенчиво протянул еще один юнец. — Голосок красивый такой, хотя разговаривали мы мало, конечно. И сама очень ничего. Она по стереовидению часто выступала… Я бы даже женился на ней. Но нет — на племенной завод обязательно. Зачем, спрашивается?

— Ты бы еще сказал — и жил бы с ней один, долго и счастливо, — скривил рот чернобородый мужчина со шрамом через всю щеку. — По закону не положено. А у термитов что главное? Закон. И брюнеточка эта наша чем-то согрешила, раз ее из общества изъяли. Это у них не просто так…

— Да, хороша была, чертовка… Горяча…

— Некрасивых женщин не бывает, — хохотнул охранник постарше. В волосах его белела седина. — Мне уже доверия нет. Не записывают, проклятые. Генетический материал подкачал, говорят. Приходится в бордель ходить. Но меня и там встречают отлично. С такими-то деньгами… Я вообще не понимаю, что за радость вам бесплатно производителями работать? Сексом групповым заниматься на виду у таракана? То ли дело, когда тебя несколько девчонок ублажают. А так — порнография одна… Извращение.

— Это ж не работа, а удовольствие, — начал юнец, когда в комнату дежурных заглянул Даниил. Лицо его помрачнело, нейрохлыст в руке дрогнул, и охранники посыпались с высоких стульев на пол, корчась и хватая ртом воздух.

— За что? — прохрипел седой.

— Непочтение к жизни и к темам размножения. Всякий, кто не прервал неподобающую тему, подлежит наказанию, — коротко бросил Светлов, отвечая сразу на все возможные вопросы. — Панченко и Шкуров — сменить пост номер два. Кузнецов — патрулировать периметр. Самсонов — заняться кондиционером. Воздух у вас, как в берлоге!

— Строг начальник, — прошептал молодой Панченко чернобородому Шкурову, когда они отошли от дежурной комнаты подальше. — Что же он лютует так? Девок ему не хватает? Или проблемы с этим делом? Уж у него-то возможностей…

— Бывший боец сопротивления. Скольких таких мы на соснах вздернули, по собственной инициативе, — неприязненно проговорил Шкуров. — Тараканы не разрешали их вешать, да. У них все с пользой должно быть. Не просто на сосну, а на корм молодняку, если уж кого удавить надо. Но это редко бывает. Жизнелюбы, что ты хочешь…

— А этого что ж на корм не пустили?

— Нецелесообразно. Рефандеры каких гадостей ему только не делали — а он на поклон к ним пошел. Выслуживается, гад. Не за страх, а за совесть.

— Да ну?

— Еще бы. Ему эти термиты теперь как родные, он им брата продал. Жрите его, говорит, только чтобы сами вы живы остались — это когда они все вместе в тайге заплутали. Нас он и за людей не считает, понятное дело. То есть именно что за людей. И люди для него — сор. Но терпеть надо. Полторы тысячи в месяц нигде тебе не заплатят. На самом лучшем заводе — двести рублей, и не Дергайся. А в частных лавочках и сотне рад…

После подавления мятежа в Японии Координатор официально назначил Светлова своим третьим советником. Никто из людей прежде не поднимался так высоко в иерархии рефандеров.

Усмиряя японцев и действуя при этом во благо жизни и в интересах развития цивилизации, Даниил согнал около двух миллионов человек в резервации на северных островах, пять миллионов выселил в Антарктиду, двести тысяч отправил укреплять грунт и бурить туннели на Луне. Безвозвратные потери — проще говоря, количество убитых — составили каких-то пару тысяч человек: тех, кто не оправился от ударов парализаторами и нейрохлыстами. Зато теперь острова стали спокойными и мирными. Никто больше не заикался о великой миссии Страны Восходящего Солнца. Миссия была одна на всех. И в жизнь ее проводили не люди, а рефандеры.

Третий советник оказался едва ли не в большем почете, чем первые два. Те слишком много болтали о приливной волне, которая смоет все постройки на берегу океана, если они не отстоят от берега на двадцать километров. Возможные потери жизни… Экая ерунда! Когда Луну начнут буксировать, людей предупредят заблаговременно, вывезут с островов, предоставят новое жилье. Сейчас этим заниматься недосуг. Главное — протянуть сверхпрочный трос из миллионов мономолекулярных нитей, соединяющий орбиту Марса и Луны, и позаботиться о его креплении. Просто за горку такой трос не зацепишь — нужно основательно изрыть Марс и пройти туннелями почти всю Луну — иначе она развалится на куски.

Координатор уделял Светлову все больше времени.

— Вы могли бы чаще выступать по телевидению, Даниил, — заметил он при очередной встрече, на этот раз один на один. — К сожалению, искреннюю поддержку нашей системы встретишь нечасто. Представители вида хомо сапиенс работают на нас из-за денег, но мало кто понимает, как это прекрасно — нести свет цивилизации и зерно жизни другим планетам.

Светлов покачал головой.

— Вряд ли мы изменим мироощущение значительного количества людей, сколько бы ни агитировали. Мне стоило большого труда занять свою нынешнюю позицию. Через десять-пятнадцать лет появятся первые взрослые питомцы «инкубаторов». С ними мы и будем работать. Они отправятся к далеким планетам, будут заселять их и нести свет жизни…

Рефандер потряс жвалами.

— Нет. К сожалению, люди слишком медленно размножаются. Их молодняк растет очень долго. Рефандер способен произвести в год до двухсот детенышей, в пору зрелости они вступают через четыре земных года, основные навыки приобретают через шесть лет, а через двенадцать лет это сформировавшиеся полноценные личности. Людям нужно как минимум вдвое больше времени, и более двадцати детенышей самка производит с трудом. Будущее Галактики — за нами. Но вы сможете стать отличными помощниками. Люди очень хорошо приспосабливаются к новым условиям, они изобретательны и живучи, у них отличная реакция. Во Вселенной им уготована хорошая роль. Хотя доминировать будет наш народ.

— Не исключено, — согласился Свелов. — Вас много. Вы умнее. Галактика будет принадлежать вам. Во всяком случае, некоторое время. Пока не появятся еще более выносливые, сильные, умные…

— Да, — не стал спорить Координатор. — Будущее в наших руках. Но жизнь может распорядиться нами так, как мы не предполагаем. Завтра — великий день для колонии. Ваши японцы, китайцы и сибиряки хорошо поработали на Луне. Туннели прорыты едва ли не лучше, чем сделали бы мы — строители от рождения… Верю, что первое испытание межпланетного троса будет удачным. Сдвинем Луну с места совсем немного. И будем ждать.

— Следующего противостояния Марса, — кивнул Даниил. — Завтра и правда великий день. Может быть, отдать приказ об эвакуации жителей с побережий?

— Нет, — ответил рефандер. — Это лишнее.

— Ясно, — кивнул Даниил. — Разрешите присутствовать при испытаниях?

— Желание нерационально, — заметил Координатор. — Но вы можете присутствовать. Если эстетическое чувство человека этого требует.

— Вы начали понимать наши эстетические чувства, — склонил голову Светлов.

— Рефандеры хорошо обучаются, — констатировал Координатор.

Трос между Марсом и Луной натянулся, спружинил. Компенсаторы погасили колебания, распределили силу тяги с помощью сотен подвижных блоков. Луна качнулась и поползла прочь от Земли. Планета вздрогнула. Слишком велики были задействованные энергии, чтобы не заметить движения.

Светлов стоял за пультом вместе с Координатором, лично управляющим процессом, десятком других рефандеров, несколькими дендроидами и людьми. Пусть это всего лишь испытание — чувствовалось величие момента. Четыре года, и Земля лишится спутника. Изменится траектория планеты, навсегда уйдут в прошлое приливы и отливы.

— Тридцать секунд до рассоединения троса, — сообщил Координатор. — Соединение устойчиво, тяга максимальна. Система работает.

Защелкали, одобряя искусство Координатора, рефандеры. Зааплодировали люди. Зашелестели псевдоконечностями дендроиды. Только Светлов, казалось, остался равнодушным. Он сделал шаг к Координатору. Еще один. И бросился на него.

Повалились под ударом нейрохлыста, включенного на полную мощность, люди. Медленно, очень медленно начали разворачиваться в сторону несущегося к Координатору человека рефандеры-охранники.

— Это нерационально! — прощелкал главный рефандер. — Нападение на меня противоречит делу жизни! Опомнись!

Светлову некогда было отвлекаться. Он оказался рядом с Координатором, одним движением руки порвал артерии под жвалами, чудовищным усилием скрутил голову рефандера. Ударом тренированного кулака Даниил пробил панцирь Координатора и вырвал его сердце. Потом сорвал с головы управляющий космической операцией шлем и надел его на себя.

— Принимаю командование операцией как помощник погибшего Координатора! Приказываю отключить компенсаторы! — До рассоединения троса оставалось двадцать три секунды, нужно было спешить. — Команда безусловна!

Системы блоков, регулирующие тягу, перестали замедлять движение троса. Несущийся с чудовищной относительно Земли скоростью Марс рванул Луну на себя. Гравитационный толчок был такой силы, что всех находящихся за пультом управления швырнуло на пол. По всей Земле рушились здания, падали люди, сходили с рельсов поезда… Землетрясения, поднимающие цунами, начнутся несколько позже — когда бушующая лава устремится в образовавшиеся в земной коре разломы.

Луна раскололась сразу на несколько частей.

— Случайная работа компенсаторов! — скомандовал Даниил, поднимаясь и удерживая равновесие на шатающемся полу. — Команда безусловна!

Уцелевшие компенсационные блоки на тросах вновь стали активны. Только ускорение каждого сегмента троса было различным. Луну, пронизанную мономолекулярными тросами, разрывало на куски, растаскивало в разные стороны.

Спустя пять секунд Даниил приказал:

— Отсоединение основного троса!

Марс, сорвавшись с поводка, понесся по слегка измененной орбите. Огромные куски Луны сталкивались, крошились, летели во все стороны — заволакивая пространство вокруг Земли плотным кольцом орбитального каменного мусора.

— Что ты наделал? — прошелестел один из дендроидов, устоявших на «ногах» — трех утолщениях снизу туловища. — Через двадцать три минуты огромные глыбы начнут рушиться на Землю… Погибнут миллионы людей! Будут замусорены все возможные орбиты! Ни один корабль не сможет пробиться сюда. Нам конец! Мы отрезаны от всех планет Галактики!

Даниил сорвал с головы шлем, с помощью которого отдавал команды, отшвырнул его в сторону и прошептал:

— Жизнь священна. Мы даже не тронем мерзких термитов и их прихвостней, хотя вы пытались поработить нашу планету. Но это в прошлом. Теперь мы будем жить так, как считаем нужным.

Рефандер-охранник пришел в себя, активировал вмонтированный в конечность излучатель и направил его на Даниила. Как ни быстро двигался ученик тибетских монахов, уйти от импульса он не успел. Тонкое багровое лезвие лазерного пучка вспороло плечо, задело шею. Правую руку человека отрезало. Светлов скрипнул зубами, попытался улыбнуться — но потерял сознание и свалился под ноги своих врагов.

Издали доносился грохот мощных ударов — силы повстанцев выбивали ворота цитадели рефандеров кумулятивными гранатами.

Небо, все в пляшущих звездах, было совсем близко. То и дело лес освещал яркий сполох от полета метеорита.

— Папа, но почему ты был уверен, что землю не испепелят с орбиты? Не скинут нам на головы крупные куски Луны? — спросил Никита Светлов, разглядывая с высокого валуна, упавшего с неба, перестроенную и приспособленную для нужд людей крепость рефандеров.

Даниил обнял сына здоровой левой рукой, пошевелил пальцами правой. Нет, рука все еще слушается плохо. Клонированная конечность не заменит настоящую…

— Хотя рефандеры бесцеремонно использовали людей, навязывали им свою волю и свои законы, жизнь для них священна. После катастрофы они должны были оставить нас в покое. Так и произошло.

— Но разве они не понимают, что мы воспользуемся передышкой с толком, попытаемся обогнать их?

— Может быть, это не имеет для них значения. Они способствуют развитию жизни, а не ее уничтожению. Прежде они хотели приручить нас, использовать так, как люди в древности использовали лошадей и собак — для охоты, перевозки тяжестей, охраны. Теперь мы многого добились и будем говорить с чужаками на равных. Пойдем своим путем. Никто не запретит нам помнить прошлое, чтить своих героев, сочинять стихи или слушать музыку — независимо от того, рационально это или нет. Потому что нам нравится так поступать. Мы будем свободны. Ведь для человека издавна высшей ценностью была не жизнь, а свобода!

Никита вгляделся в профиль отца, который гораздо чаще видел на монетах, чем в реальной жизни. Слишком много дел было у Координатора после полной изоляции Земли.

— Скажи, как тебе удалось обмануть детектор лжи? Ты ведь был готов на все, чтобы покончить с рефандерами… Каждый твой шаг вел к тому, чтобы Земля стала свободной!

— И Земля, и те несчастные, что томились в интернатах рефандеров, — нахмурился Даниил. — Через несколько лет дети потеряли бы человеческую сущность, унаследовав все таланты людей, — это была бы подлинная гибель нашей цивилизации. Поэтому надо было спешить. А детектор я не обманывал — неужели ты до сих пор не понял? Во мне не было ненависти к врагам — долгие годы в Тибете я учился именно этому. Поступив на службу к рефандерам, я делал то, что должно. Только и всего.

— Ты простил им убийство брата? Позор матери? Трагедии тысяч людей, которых загоняли в резервации, направляли на фермы, использовали как подопытных кроликов?

— Взорвав Луну, я погубил двенадцать миллионов человек. Они задохнулись под развалинами, утонули в море. сгорели в пожарах, которые начались после падения огромных метеоритов — кусков нашей Луны… Что наши личные потери по сравнению с этим? Но я сохранил уклад жизни людей. Спас человечество. Ненависть — плохое чувство. Термиты правы — ненависть нерациональна. Порой нужно пожертвовать чем-то, чтобы выиграть партию.

Даниил повернулся к крепости, построенной чужаками, спиной, щелкнул переключателем на коммуникативном браслете, и в метре от них возникла подрагивающая рябь портала, готовая перенести отца и сына из таежной ночи в яркий солнечный день Мехико, где базировалась сейчас резиденция Координатора. Никита собирался шагнуть в портал первым — бездельничать сейчас никому недосуг. Нужно учиться, работать, и снова учиться — чтобы превзойти своих учителей. Радиус действия порталов пока не превышал пятнадцати тысяч километров. А перед человечеством стояла великая цель — обогнать рефандеров на пути к звездам.

Уже сделав шаг, младший Светлов обернулся и задал вопрос, который никогда не решался задать дома:

— Если бы рефандер съел меня — как твоего брата? Ты бы все равно не чувствовал к ним ненависти? Или если бы моей жизнью нужно было пожертвовать для того, чтобы спасти человечество, — как бы ты поступил?

Небо вспыхнуло еще раз, и Никите показалось, что всегда бесстрастное лицо отца на мгновение исказилось.

— Я не хотел бы, чтобы передо мной встал такой выбор, сын…

ЕВГЕНИЙ ГАРКУШЕВ

ЖУК

Ветер то поднимался, принося шум листьев и отголоски остервенелого собачьего лая, то полностью стихал — и тогда явственно становились слышны пьяные крики автолюбителей, собравшихся по своим мужским делам в гаражах на окраине города. Светила почти полная, немного убывшая луна. Оксана цокала каблучками по асфальтовой дорожке. Рада бы не цокать, да туфли надела самые новые, модные, на высоком каблуке. И облегающая кожаная юбка, так выигрышно подчеркивающая достоинства фигуры днем, не для прогулок в таком месте…

Лариска стерва… Рома — алкоголик. О Саше и говорить нечего. К Саше у девушки имелись отдельные счеты, на него она затаила застарелую обиду. Пусть он никаким образом не был причастен к ее визиту в гости к замужней подруге — если бы они были вместе, то и пошли бы вдвоем. И не было бы этой страшной темной дороги, учащенного сердцебиения и желания спрятаться, скрыться от каждого шороха.

Но, по большому счету, виновата Лариска. Обещала, что не будут сидеть допоздна, что вместе с мужем они проводят подругу, а когда ее благоверный, напившийся в зюзю, предложил отвезти гостью на машине, грудью стала поперек ворот. И Оксану едва ли не силой вытолкала: «Тут, мимо гаражей, полкилометра всего. Ты быстрее дойдешь, чем объезжать через центр». Сама бы тут ходила, дрянь!

Тропинка вынырнула на шоссе, ведущее из гаражей в город. Хорошо, да не очень. На тропинке в роще поглядывай по сторонам да сторонись компаний. А здесь затащат в машину, и все… До жилых кварталов еще метров четыреста. Как ни кричи — никто не услышит. А и услышат — что толку?

Оксана взглянула на часики. Половина первого. Засиделась, что и говорить! Хорошо, если просто ограбят. Только в это и самой как-то не верилось. Что у нее взять? Часы? Телефон? Старую сумочку за двести пятьдесят рублей? Да и грабить девушку в такой юбке как-то неспортивно…

Сзади послышались шаги. Тяжелые, быстрые. Мужчина. Один. Большой.

«Не оглядывайся! — приказала себе Оксана. — Не показывай, что тебе страшно».

Только показывай не показывай — все равно страшно. Хоть мужчина и один. Даже потому, что один. Малолетние грабители да хулиганы ходят стаями. А вот убийцы и маньяки — по одному. А она даже баллончик газовый с собой не взяла. С просроченным сроком годности, но все же. Впрочем, баллончик этот — от честных людей. Любого пьяного подонка только разозлит.

Мужчина догонял. Оксана ускорила шаг.

— Девушка! Подождите, девушка!

Голос даже приятный. Не пьяный. Тем более настораживает. Но не убежать. На каблуках — никак не убежать…

Вот он уже в двух шагах. Сейчас протянет руку, схватит за шею… Или не схватит. Просто накинет удавку. Чтобы и пискнуть не успела.

Оксана резко обернулась, вскидывая руку — расцарапать ногтями лицо, закричать. Но царапать не стала. Приличный молодой человек. В светлом костюме, галстук немного приспущен. Порыв ветра донес аромат туалетной воды «Гуччи раш» — такая же была когда-то у ее бывшего. Дорогая…

— Что вам надо? — спросила Оксана, и сама удивилась, насколько хриплым стал голос. Как у старой курящей пьянчужки.

— Хотел вас проводить. Вижу — девушка симпатичная. Места здесь глухие.

— Это точно. Только нужен ли мне провожатый?

— Я машину поставил в гараж, домой иду, — не дожидаясь других вопросов, улыбаясь, заявил молодой человек. В руке звякнули ключи. В лунном свете блеснул брелок — эмблема «Мерседеса».

— Тогда проводите, — склонила голову Оксана. — Здесь страшно…

— Страшно, — почему-то криво усмехнулся мужчина. — Волки воют…

— Да нет. Собаки лают, — робко улыбнулась девушка. — Но я и собак боюсь. С детства.

Раздающийся с пустыря лай и правда был какой-то странноватый — с подвыванием.

— А вы можете отличить собаку от волка?

— Не знаю. Волк большой, серый…

Оксана шагала смелее. Нет, не может быть, чтобы этот молодой человек был маньяком. В дорогом костюме, ездит на «Мерседесе»… Впрочем, можно ездить и на «Москвиче», повесив на ключи любой брелок. Но все равно — ее провожатый не был похож на злодея.

Мужчина протянул руку, спросил:

— Не хотите опереться?

«Пристает, — с тоской подумала Оксана. — Хотя, с другой стороны, я сейчас одна… Если не на одну ночь — почему бы и нет? Даже, можно сказать, повезло. А если и на одну — он молодой, симпатичный. Не бедный, наверное. Хотя богатые — самые жадные…»

— Нет. Я не такая.

— Ну да. Ждете трамвая.

— Что? — изумленно подняла брови Оксана.

— Неудачно пошутил. Присказка такая есть, — не очень-то и смутился молодой человек.

Вот и самое опасное место на всем пустыре — недостроенный госпиталь. Начали строить в конце восьмидесятых, возвели четыре этажа, только крышу положить не успели. А потом денег не стало. Ни на строительство, ни на снос. Вот и стоит каменная громада, и всякая мразь в ней ютится. Вот уж куда попадешь — не выберешься.

Со стороны госпиталя раздался женский крик. Вопили отчаянно. И оборвался крик быстро, придушенно.

Оксана вздрогнула. Кому-то не повезло. Или пьяные разборки в компании бомжей? Лучше думать так. Спать спокойнее будешь…

— Сдается мне, женщине нужна помощь, — совершенно серьезно заявил молодой человек. — Пойдемте посмотрим, что там?

У Оксаны даже мурашки по спине побежали. Он что, сумасшедший? Ночью лезть туда… Одному…

— Я не пойду, — коротко бросила она.

— Тогда подождите меня здесь. Не бойтесь.

Пола пиджака молодого человека словно бы случайно приоткрылась, и Оксана увидела кобуру, из которой торчала рукоятка пистолета. Крутой или просто дурак? С газовым пистолетом в развалины соваться глупо. А с пулевым… Он что, собирается в кого-то стрелять?

— Это бомжи, — сказала девушка. — Ругаются между собой.

— Мне так не кажется.

И ломанулся через бурьяны к заброшенному госпиталю. И брюк светлых ему не жалко! Сумасшедший.

Оксана замедлила шаг. Бежать дальше одной? Ждать этого парня? Послушать, как будут развиваться события дальше? Остановилась. Прислушалась. Какой-то топот вдалеке. Ни криков, ни голосов… А спереди вдруг раздался вой. Тоскливый, леденящий… Не волк, конечно. Собака. Да только и с собакой такой встречаться не хочется. Сердце забилось, словно желая выпрыгнуть из груди. По телу побежали мурашки.

А вот и тропинка, ведущая к развалинам. На нее непременно должен выскочить молодой человек. По ней же он будет возвращаться. Наверное, зря она не пошла с ним. У парня все-таки пистолет. Позвать, что ли? Только внимание псов привлечешь. Да и не только псов. Совсем дурой нужно быть, чтобы орать…

Девушка сошла на тропинку. Сделала несколько шагов. Вой приближался. Выйдет сейчас навстречу тварь с оскаленными клыками, капающей из пасти слюной, опущенным хвостом. Бешеная. И бросится на нее. Она на любого бросится!

Идти к темной каменной громаде было страшно, стоять на месте — еще страшнее. И куда он запропастился? Даже не спросила, как его зовут… Обязательно надо спросить. Раз уж проводить разрешила, нужно познакомиться.

Недостроенный дом вырос перед ней неожиданно. Высокие бурьяны, кусты — и темная стена, черный зев прохода.

— Оксана! — послышался голос откуда-то сверху.

Девушка подняла голову, увидела в оконном проеме светлое пятно — мужчину в светлом костюме, хотела обрадоваться и тут же спохватилась: откуда он знает ее имя?

— Поднимайся сюда. Лестница справа. Не бойся, тут никого нет. Только девушке нужна помощь. Ей сильно досталось.

Оксана лязгнула зубами. Никого нет? Нужна помощь девушке? Какой такой девушке? Да и чем она ей поможет? Не медсестра, не доктор…

Только выхода все равно не было. Только вход… Чем стоять на виду у черных провалов окон, лучше укрыться в здании. Тем более там парень с пистолетом. А может, и с веревкой. И с ножом.

Внутри дома Оксана сразу споткнулась обо что-то мягкое. Взвизгнула. Запоздало поняла, что живой человек ее уже схватил бы. А мертвого и бояться нечего. И вообще, никакой это не человек, а старый, рваный матрас. От которого к тому же воняет… Луна заглянула в окно, и в темноте проступили очертания стен, валяющегося на полу мусора. Справа действительно была видна лестница.

Бежать, бежать отсюда. Да только куда убежишь? Снаружи лай, вой, да еще и чьи-то голоса послышались… Ругались хрипло, тяжело, с надрывом.

Не чуя ног, девушка начала подниматься по лестнице. Вроде бы и окна в доме всегда открыты настежь, и люди постоянно не живут, а пахло в доме неприятно. Запах был сырой, затхлый.

Второй этаж. Третий. Стало светлее. Луну не загораживали деревья и кусты. Бледный свет лился через дыры окон, освещал даже мелкие камешки, щебеночную крошку, валявшуюся на полу.

Мужчина в светлом костюме показался из входного проема третьей или четвертой по счету комнаты — лунный свет из таких проемов слабо освещал прямой, уходящий от лестницы коридор. Молча кивнул, словно приглашая — иди сюда. Оксана послушно побежала прочь от лестницы. Тем более что внизу возились, шуршали, переругивались какие-то люди. Она не просто боялась. Все ее чувства казались погруженными в липкий, беспросветный ужас. Как она очутилась здесь? В заброшенном, жутком доме? В такой странной компании?

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — прошептала Оксана, входя в четвертую по счету комнату. Говорить громко не было сил и желания.

Мужчина стоял у проема окна. Больше никого здесь не было.

— А ты меня не помнишь? — так же тихо спросил он.

— Нет.

— Вот и хорошо, что не помнишь…

Девушка лязгнула зубами.

— Ты говорил, тут кому-то нужна помощь.

— Уже поздно, — странно оскалившись и слегка повысив голос, заметил мужчина. — Теперь помощь нужна только тебе.

Оксана хотела закричать, но только захрипела. Горло перехватило — как в самом страшном сне.

Мужчина сделал несколько шагов, приближаясь. Но не вцепился ей в горло, не схватил за руки. Только занял место между девушкой и дверным проемом. Теперь Оксане было некуда деваться. Разве что выпрыгивать с третьего этажа на острые бетонные блоки и разбитые кирпичи.

— Что тебе надо? Что тебе надо?..

Парень опять оскалился. Подмигнул. Глаза его в лунном свете горели зеленым. Руки были странно бледными — словно призрачными.

— Делай со мной что хочешь… Только живой оставь…

— Что хочешь? — протянул он. — Не все, совсем не все можно сделать, чтобы ты осталась в живых… Да это и не входит в наши планы.

И правда, что она, с ума сошла? Решила подкупить собой эту тварь? Она не нужна ему как женщина. Только как жертва. Беззащитная, теплокровная жертва.

Оксана рванулась к окну. Она боялась бомжей, бандитов, пистолета, удавки? Какая ерунда! Лучше выпрыгнуть на камни, на стекло, на металлические прутья, вниз головой — чем быть в одной комнате с этим…

Руки мужчины начали удлиняться. Рот раскрылся в беззвучном крике — то ли угрозы, то ли торжества. В лицо было страшно смотреть — в нем уже не осталось ничего человеческого.

Каблук сломался, но на это было уже наплевать. Он не успеет дотянуться! Оступаясь, Оксана рвалась к окну.

Черный силуэт вырос перед ней, закрывая лунный свет, в последнее мгновение. Когда свобода умереть так, как хочется ей, была уже близка. Сильная рука отшвырнула ее в сторону, ударила о стену.

Захлебываясь рыданиями, Оксана пыталась куда-то ползти, но ползти было некуда. Дверной проем занимал мужчина в светлом костюме, окно загораживал другой — ниже ростом, широкоплечий, в темном одеянии. Лица не было видно — только длинный нос угадывался даже при слабом освещении.

— Пошел прочь, жук, — коротко приказал длинноносый тому, кто заманил ее сюда. — Раздавлю!

— Не отдам… — тоскливо проскрипел недавний провожатый.

— Отдашь.

Оксана перестала рыдать. Не пыталась ползти. Только сейчас она сообразила, что существо в темном никак не могло появиться со стороны окна на третьем этаже, кроме как прилетев.

Только одна мысль слабым лучиком надежды теплилась в душе — может быть, они подерутся? Может, под шумок ей удастся убежать? Или хотя бы выпрыгнуть из окна?

— За что ты нас не любишь? — почти заскулил мужчина в светлом. — Я к ней пальцем не прикоснулся. Она сама… Все сама!

— Пошел вон!

И недавний преследователь Оксаны ретировался. Отступил, по дороге словно бы тая в воздухе. Она осталась один на один с неведомым противником. Прижалась к стене. Тихонько заскулила от страха.

— Дура, — коротко бросил прилетевший с ночных небес мужчина. Он повернулся в профиль, словно демонстрируя свой длинный нос. Стало ясно, что это все-таки человек. Или кто-то похожий на человека. Темный пиджак, свитер под ним, ровно отглаженные брюки.

— Отпустите… Что вам надо?

— Плохого тебе не сделаю. Я только прогнал жука, — заявил мужчина. — Ты понимаешь, что купилась на уловку обычного жука-паразита? Он запугал тебя. Хотел сбросить на камни. Упиться твоим страхом и предсмертной агонией. И даже пальцем к тебе не притронулся. Ты все делала сама.

Действительно, как все просто! Жук… Это же надо, какое изящное и хорошее объяснение! Знать бы еще, кто такие эти жуки!

Оксана расхохоталась истерически. Пальцы ее царапали камни, ногти с красивым маникюром ломались один за другим.

— Истерика? — поинтересовался незнакомец. — Он уже высосал твой разум?

— Нет. Не понимаю, — всхлипывая, ответила девушка. — Кто такой жук?

— Зачем тебе? Всех врагов никогда не изучишь. А жуки не так опасны — если уметь с ними бороться.

— Сам ты кто? Чем отличаешься от него? Ты прилетел сюда? По воздуху?

— Тебе знать не надо. У жуков своя магия, у меня — своя…

— Но ты меня спас? Ты хороший?

Длинноносый засмеялся — словно закаркал.

— Я — хороший? Не знаю…

Оксана вздрогнула. На душе опять стало тоскливо.

— Спасать тебя не было моей главной целью. Я прогнал жука. Не дал ему размножиться. Тебе повезло. И довольно с тебя. Ступай домой.

— Значит, он все-таки хотел…

— Жуки размножаются не так, как люди. Гораздо более неприятно…

Оксана вгляделась в лицо мужчины. Он выглядел абсолютно равнодушным. Словно каждый день только тем и занимался, что гонял жутких, гипнотизирующих людей жуков в развалинах недостроенных домов. Как ни странно, девушке стало легче. Она поверила, что длинноносый пришелец не причинит ей вреда.

— Проводи меня… Пожалуйста!

Мужчина усмехнулся.

— Один уже тебя проводил… Почти.

— Слушай, скажи, что тебе надо? Все деньги тебе отдам. Вещи. Что тебе еще надо? Меня?

— Не надо так легко предлагать себя, — сурово заявил длинноносый. — Разные существа могут понять под этим совершенно разные вещи. А ты мне не нужна. Главное, что ты не стала добычей жука. Что будет с тобой дальше — мне безразлично.

Оксана поднялась на ноги. Коленки дрожали. Руки тряслись. На улице лаяли собаки — правда, без прежнего остервенения. Ругались какие-то темные личности.

— Собак натравливал он?

— Он только внушил тебе, что собак больше и лают они громче. Они это умеют — имитировать картинку, звуки, запахи… Чувствовать страх. Обычные жучиные уловки…

Девушка дрожащей рукой поправила волосы. С удивлением обнаружила, что так и не выпустила из рук сумочку.

— Значит, не проводишь?

— Мне от тебя ничего не надо.

— Но там, внизу, злые, отвратительные люди.

— Люди… Люди совсем не страшны, детка… Они могут только убить тебя. Может быть, помучить перед этим. Ты избегла куда более жуткой участи. Неужели тебя это не радует?

Девушка не ответила. Крадучись, она пошла к выходу из дома. Главное, не вести себя по-людски. Спрятаться в мокрой, вонючей канаве и переждать там пару часов. Ползти в кустах, где ее никто не найдет. Намазать лицо грязью — чтобы не белело в лунном свете. Выломать острый сук, который при случае можно вогнать врагу в глаз. Найти обломок трубы, острый камень!

Собаки — жалкие твари. Любой из них она порвет глотку. Зубами и ногтями. Да и жука она теперь раздавит без труда. Только не одни жуки выползают при свете луны. Оксана уже поняла это…

СЕРГЕЙ ГЕРАСИМОВ

КУЛИНАР

Честно говоря, Денис был архитектором. Это означает, что год назад он окончил архитектурный факультет Худпрома. С тех пор он безуспешно пытался найти работу. Архитекторы, как оказалось, были никому не нужны. Его дипломный проект циркулярного ярусного космодрома, расположенного в городской черте, так никого и не заинтересовал. Попробовал было заняться ландшафтным дизайном, но быстро получил по шее от конкурентов, еле ноги унес. Время от времени он подрабатывал, оклеивая цветной огнеупорной пленкой вагончики космического трамвая. Трижды устраивался на работу, имеющую отдаленное отношение к его профессии, и трижды увольнялся, не получив ни гроша, или практически ни гроша. Подрабатывал продажей сарделек, ввозил из-за границы контрабандный йогурт, носил мешки сахара и изготавливал колбасный фарш. Пытался наладить производство сосисок из баранины «Альдебаран». После года подобного труда у него в кармане остались последние сорок пять копеек, все вещи были проданы, а хозяин квартиры, краснолицый быкоподобный Василий, пообещал вышвырнуть Дениса из окна, предварительно переломав ему все кости, если за неделю он не найдет денег, чтобы расплатиться.

Положение было почти безвыходным, и Денис принялся звонить знакомым, знакомым знакомых и знакомым тех знакомых, которые были знакомы со знакомыми его знакомых, в тщетной надежде за что-нибудь зацепиться. Ничего конкретного он не имел в виду. Подошло бы любое жилье или любая работа, за которую дадут живые деньги, хотя бы маленькие.

И тут ему повезло. Один из дальних знакомых, как ни странно, вспомнил Дениса и сказал, что у него есть на примете место повара в туристическом лагере.

— Готовить умеешь? — спросил дальний знакомый.

— Имею кулинарную квалификацию, — ответил Денис. — Умею готовить фарш, разбираюсь в сортах йогурта. Целый год готовлю себе сам. Если надо, сварю борщ.

— Этого достаточно, — сказал дальний знакомый. — Подопечные твои будут непривередливы. Приезжай сегодня, получишь инструкции. — И он назвал адрес.

Дальний знакомый по фамилии Антошин имел вид классического прохвоста. Он говорил много и бестолково, широко разводил руками, с его лица не сходила дежурная, хорошо натренированная улыбка. Его любимой фразой было: «А это не важно».

— А это не важно, — сказал Антошин. — Еще неделю назад я сам работал менеджером по подъемному оборудованию. Теперь, видишь, управляюсь с турбазой для галактических туристов. Я тут отрекомендовал тебя как умницу и дипломированного кулинара. Документы спрашивать не будут, а если будут, то уверенно отвечай, что есть. Это все не важно. Я за тебя поручился. База у нас небольшая и новая. Завтра первый заезд. Прибывают космические туристы, детеныши переголотичисов с планеты Япус. Я навел справки: детеныши едят все. Проблем не будет.

— Все? — удивился Денис.

— Все и в любом виде. Так что можешь проявлять свой кулинарный талант. Расправляй крылья. Им понравится, что бы ты ни приготовил. Контракт на два месяца. Подписывай, второй экземпляр твой. Понятно, что сумма оплаты проставлена липовая, никому не хочется платить налоги. Насчет денег договоримся по-дружески. Зато бесплатная еда и жилье.

— Идет, — сказал Денис и подписал.

По дороге на турбазу он впервые подробно прочитал контракт и сразу обнаружил строки, которые его озадачили: «Детеныши переголотичисов едят все, кроме джюба. В случае употребления джюба необходимо как можно быстрее употребить ждимбутук, иначе последствия станут необратимыми. Джюб категорически запрещается предлагать в пищу».

База ему понравилась. Она состояла из семи голубых домиков с верандами, нескольких подсобных помещений и довольно большого прямоугольного здания столовой. Столовая была оборудована современной техникой, в том числе тремя роботами-помощниками, которые просто из оболочки вон лезли, желая в чем-нибудь помочь. Денис сразу же отправил их убирать территорию, а сам связался с Антошиным.

— Что такое джюб? — спросил он прямо. — Что ты мне подсунул?

— Это не важно, — ответил Антошин. — Верь мне как другу.

— Как это не важно? Почему в таком случае этот джюб внесен в контракт отдельным пунктом?

— Это просто формальность, там у них все помешаны на формальностях. Я совершенно точно знаю, что этот джюб на цивилизованных планетах не встречается. Нет у нас никакого джюба. Если хочешь, я транспортирую тебе брошюру.

Заработал нуль-транпортировочный коммутатор и выдал ярко-зеленую брошюрку, озаглавленную: «Общественная система и распорядок дня периголотичисов с планеты Япус».

Вечер этого дня Денис провел за чтением брошюры. Он узнал, что периголотичисы имеют разную форму и размеры, бывают трех основных и двух дополнительных полов, мужского, женского и бураж (но к почкованию способен только бураж), в качестве органов зрения используют наружные зубы и самой длинной их конечностью обычно является язык. Количество щупальцев изменяется в зависимости от температуры, из всех цветов предпочитают жесткий ультрафиолет. Четные ложноножки периголотичисов пахнут иначе, чем нечетные. Еще он узнал, что детеныши в возрасте до ста девяноста трех с половиной земных лет просто обожают джюб, который действует на них, однако, очень отрицательно. К счастью, джюб не водится на цивилизованных планетах. О том, что такое ждимбутук, не было сказано ни слова.

Кажется, о джюбе можно было действительно не волноваться.

Поздний вечер этого дня прошел в приятных хлопотах. Денис впервые за последний месяц хорошо поел, после чего хорошо поел второй и третий раз. Жизнь на полный желудок показалась ему довольно приятной штукой. Однако в час ночи в его комнату бесцеремонно вошли трое мужчин, включили свет и пребольно сбросили Дениса с постели.

— Просыпайся, сволочь! — сказал самый толстый из них, хотя невооруженным глазом было видно, что Денис уже в достаточной мере проснулся.

Побеседовав с вошедшими, Денис выяснил, что предыдущий повар задолжал им приличную сумму, так как не платил дань практически весь сезон, а потом ухитрился сбежать. Оказывается, вместе с должностью Денис получил еще и чужие долги. Ребята пообещали прийти через неделю и поклялись взять с собой утюг. Теперь Денису было не до сна. До самого утра он подумывал о том, не сбежать ли самому, пока не принесли утюг, но бежать ему было некуда, а утром он с головой ушел в работу.

Детеныши периголотичисов прибыли в девять утра, транспортировавшись по собственному нуль-каналу. Они оказались шумными ребятами, девочками и буражами, вполне соответствующими всему, что было сказано в брошюре. На завтрак Денис приготовил им вареную картошку. Детеныши съели все и потребовали добавки, выражая свои чувства нетерпеливыми взмахами щупальцев и ложноножек. На обед Денис приготовил салат из листьев лопуха, обильно сдобрив его вишневым вареньем. Детеныши съели все до последней ложки.

В следующие дни Денис готовил самую разнообразную пищу — все, что могло подсказать его богатое творческое воображение. Он смешивал землянику с землей. Он поливал металлическую стружку концентрированной азотной кислотой. Он варил толченое стекло вместе со строительной замазкой. Он заставлял роботов-помощников собирать живых червей. Он кормил детенышей дистиллированной водой и жидким азотом, кормил их селитрой и банками цветных чернил, арахисом в шоколаде и речным песком — детеныши поедали все и требовали добавки. Они были веселы и счастливы. Между тем приближался хот самый день, когда нужно будет отдавать чужой долг. И с каждым часом Денис становился все мрачнее.

Той самой, роковой ночью Денис не спал, прислушиваясь к звукам у домика, ожидая шагов. Шагов все не было, зато детеныши никак не успокаивались, мелодично булькая, что у периголотичисов есть признак хорошего настроения. Внезапно бульканье прервалось, и Денис услышал странный рев. Рев не прекращался еще минут десять, затем в комнату вошел один из роботов-помощников, предварительно вежливо постучавшись.

— Что случилось, Гасан? — спросил Денис.

— Безобразие, однако, — ответил робот. — У четвертого домика выбита передняя стенка.

— А что туристы?

— Туристы не спят. Только что все ушли в лес.

— Но они никогда не ходили в лес по ночам! Им это их вера запрещает. Я только вчера прочитал об этом в брошюре.

— Увы, хозяин, — ответил Гасан, — они обнаружили джюб. Им так хотелось отведать джюб, что они забыли заветы веры.

Гасан не только помогал на кухне, но также служил переводчиком.

— Ты уверен? — спросил Денис.

— Они только об этом и говорили. Сказали, что джюб нашелся, живой и настоящий, еще сказали, что это редкая удача — найти такой хороший и сильный джюб.

— Что теперь будет?

— Это мне неизвестно, хозяин. Я пока пойду чинить стену.

И он ушел. Денис включил освещение на всей базе и стал ждать. Детеныши появились только к утру. Они уже не булькали, а громко кричали, причем Денис различил несколько определенно агрессивных выкриков. По пути детеныши вывернули фонарный столб и без видимых усилий разломали его на несколько частей.

Денис попытался еще раз связаться с Антошиным. Довольно долго телефон не отвечал. Наконец послышался сонный голос.

— А, это ты, — сказал Антошин. — Можешь мне больше не звонить. Я уже два дня как уволен. К тому же завтра мне отключают телефон. Что еще я могу для тебя сделать?

— Они съели джюб! — закричал Денис.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— И что же?

— Они стали изменяться! Они иначе себя ведут!

— Я пришлю тебе все материалы, которые у меня есть.

Сразу же нуль-транспортировочный коммутатор начал выплевывать брошюру за брошюрой. Денис схватил первую попавшуюся и начал листать. «Ждимбутук нужно употребить в течение суток со времени поедания джюба, — было написано там, — иначе процесс станет необратимым».

Он лихорадочно стал листать страницы. В этот момент кто-то затарабанил в дверь. На пороге стоял детеныш периголотичиса. Кажется, это был мальчик — за прошедшие дни Денис кое-как научился их различать. Мальчик заметно вырос и теперь был выше Дениса на две головы. Мальчик сделал щупальцем гневный знак, означающий, что он голоден. Однако для завтрака было еще рановато: что-то около четырех часов утра.

— Сейчас, сейчас, детишки, — сказал Денис и отправился в столовую. Брошюрку он прихватил с собой. Сегодня на завтрак были трухлявые пеньки в соусе из шампиньонов-К счастью, все продукты Денис приготовил заранее.

Пока пеньки варились, Денис читал. Он узнал много полезного о расе периголотичисов. То, что он узнал, его не очень радовало. Как сообщала книжечка, раса периголотичисов была создана искусственно два миллиона япусских лет назад, причем с определенной целью: эти существа были чем-то вроде галактических сил быстрого реагирования. В те времена в Галактике водилось очень много джюба, который доставлял серьезные неприятности цивилизованным планетам. С появлением периголотичисов количество джюба стало резко уменьшаться. Вместе с уменьшением джюба стало уменьшаться количество терактов, убийств, разбоев, вымогательств, ограблений банков и всего прочего, чем обычно и занимается классический джюб. Всего за пятьсот тысяч лет джюб на цивилизованных планетах был полностью уничтожен. С тех пор периголотичисы превратились в мирную и добродушную расу. Но некоторые следы генетической памяти до сих пор сохраняются у маленьких детенышей. Стоит детенышу отведать настоящий джюб, как его нормальное взросление прекращается и он превращается в настоящего боевого периголотичиса, чья единственная цель — избавить Галактику от джюба. Все бы хорошо, но современные периголотичисы отличаются от своих древних сородичей так же сильно, как домашняя кошка от своих диких предков: они не умеют правильно охотиться. В результате трансформировавшийся детеныш обычно принимает за джюб большую часть населения той планеты, на которой он находится. Принимая во внимание громадную силу, жестокость и неуязвимость боевого периголотичиса, можно считать, что планета оказывается в серьезной опасности. Единственное спасение — вовремя принять ждимбутук.

В этот момент Денис услышал громкий рев. Детеныши были голодны. Денис помешал варево из пеньков и уверил периголотичисов, что похлебка скоро будет готова. Сейчас он уже приблизительно понимал, что такое джюб, и почему он не встречается на цивилизованных планетах, и куда делись вымогатели, которые обещали наведаться прошлой ночью. Ситуация становилась критической. Но где найти ждимбутук? Что это вообще может быть? Для начала Денис решил связаться с турагентством и рассказать о том, что произошло. Конечно, по головке его не погладят, но ведь это, в конце концов, не его вина. Кто просил этот проклятый джюб в количестве трех человек приближаться к детенышам периголотичисов?..

Как раз в этот момент в комнату вошел робот и доложил, что на базе оборваны все провода, вывернута антенна нуль-связи, разбита рация, уничтожено много дорогого оборудования, а на всех дорожках построены баррикады. Детеныши ведут себя так, будто готовятся к войне. Денис выглянул через раздаточное окошко. Как детеныши могут готовиться к войне и строить баррикады, если все они сидят в зале столовой и ждут порцию похлебки из трухлявых пеньков в шампиньонном соусе? Выглянув, он начал считать.

В зале сидело девять периголотичисов! Девять, хотя на планету прибыло всего семь! Они начали размножаться!

— Сколько их? — спросил Денис у робота-помощника. — Сколько же их всего?

— Пятнадцать минут назад было тридцать девять, — ответил робот. — Но они отпочковываются слишком быстро. Я не успеваю считать.

— Позови мне Гасана.

Когда Гасан пришел, Денис спросил его, чем, по его мнению, может быть ждимбутук. Гасан не имел ни малейшего представления.

— Очевидно, это еда, — задумчиво сказал Денис. — Но какая еда? Я ведь уже кормил их всем, что можно здесь найти. И все это не ждимбутук. Что же мне делать?

— Попробуйте размышлять логически, — сказал Гасан, — или разложите карты. Может быть, вы угадаете.

Денис раздал пеньки и принялся думать. Ждимбутук — это должно быть что-то такое, что нейтрализует джюб. Но что же может нейтрализовать воздействие джю-ба? Настоящего, сильного и злого джюба? Законодательство? Это вряд ли, но стоит попробовать.

Когда пеньки были съедены и детеныши начали орать, выпрашивая добавку, Денис скормил им несколько книжек из серии «Правовое образование». Книжки не произвели никакого эффекта, хотя были проглочены с видимым удовольствием. Итак, первая идея оказалась ложной.

После завтрака Денис прогулялся по территории. Он смотрел на действия трансформирующихся детенышей, пытаясь найти хоть какую-нибудь разгадку. Детеныши уже выросли настолько, что могли заглядывать в окна второго этажа. Они стали толстыми, мускулистыми и агрессивными. Они постоянно дрались друг с другом, хотя, с другой стороны, это могло быть просто военными играми. Вокруг лагеря детеныши возвели серьезные оборонительные укрепления. Но что может бороться с джюбом? Возможно, оружие? В сарае имелась охотничья винтовка. Денис решил проверить свое предположение. Он взял винтовку и подошел к ближайшему детенышу, оказавшемуся самкой. Самки сейчас сильно отличались от самцов: они были несколько меньше ростом, а их кожа была совершенно прозрачна. Щупальца и ложноножки самок стали невидимы.

Существо выхватило винтовку невидимой ложноножкой и начало ее осматривать. Осмотрев, удовлетворенно хмыкнуло и засунуло винтовку в ротовое отверстие. Ничего не произошло. Оружие не оказало на детеныша нужного воздействия. Но что еще, кроме оружия и закона, может противостоять джюбу?

Судя по всему, этот самый джюб был не столько человеком или другим живым существом, сколько некоторым проявлением антисоциальной агрессивности. Что может противостоять этому? Например, искусство. Почему бы и нет? Денис верил в силу искусства.

Денис отправился в библиотеку и собрал все сборники стихов, которые мог найти. Он уже сложил все книги в кучу, когда здание задрожало и сквозь пролом в стене ворвался огромный детеныш. Денис начал громко читать:

Уж вечер, облаков померкнули края.
Последний луч зари на башнях…

Шедевр не произвел на существо никакого впечатления. Денис бросил в чудовище книжкой стихов; оно поймало томик зубами на лету и принялось жевать. Увы, снова никакого результата. Чудовище погналось за Денисом, но остановилось у кучи поэтических томиков. Принюхалось и стало быстро их поглощать. Затем снова погналось за человеком.

В этот раз Денису удалось уйти. Он решил впредь быть осторожнее.

Он еще не совсем утратил веру в спасительную силу искусства. Может быть, просто стихи — это не совсем то, что нужно детенышам. Возможно, их спасет музыка или живопись. Он бросился в аппаратную и врубил на всю катушку что-то из классики. Через маленькое окошко он видел, что детеныши на время прекратили возню и с удивлением прислушались к незнакомым звукам, а затем преспокойно продолжили свое дело. Вскоре в аппаратную вошел Гасан.

— Приветствую вас, хозяин, — сказал робот. — У меня появилась идея. Кажется, я знаю, чем можно победить джюб.

— И чем же это? — поинтересовался Денис.

— Состраданием. Я проанализировал текстовую информацию, вложенную в меня, и нашел слова о слезинке ребенка. Кажется, слезинка ребенка может противостоять джюбу.

— Ерунда, — ответил Денис. — К тому же у нас нет ребенка.

— Может быть, слезинка взрослого тоже подойдет? Почему бы и не попробовать?

— Хорошо, — сказал Денис, — я попробую. Но не думаю, что сработает.

Как раз приближалось время обеда. На обед Денис решил приготовить салат из гравия, политый машинным маслом. Гравия в лагере было предостаточно, а большую бутыль с машинным маслом недавно разбил один из роботов, все равно продукту пропадать.

Порции были большими и тяжелыми. Роботы едва поднимали тарелки с пищей, каждая из которых весила около тридцати килограммов. Денис натер себе глаза луком и выдавил несколько слез. Затем развел драгоценное вещество двумя ведрами воды и полил каждую из порций полученным раствором. Теперь оставалось только ждать. И он дождался.

Детеныши съели гравий быстро, как, впрочем, и всегда, затем притихли. Казалось, с ними происходит некоторая приятная перемена. Они перестали кричать, а два или три из них принялись булькать, прямо как в старые добрые времена. Но это продолжалось недолго, всего минуты две или три. Затем бульканье прекратилось, вновь сменившись агрессивными воплями.

— Что вы об этом думаете, хозяин? — спросил Гасан.

— Думаю, что мы, кажется, почти угадали.

— Может быть, дело в том, что это были не настоящие слезы?

— Может быть. Но где же я возьму настоящие?

— Давайте я вас укушу, — робко предложил Гасан.

— Нет, спасибо. Может быть, слеза обиженного ребенка подошла бы, но это — нет. Это все не то.

— Но мы на верном пути.

— Да, на верном, — согласился Денис. — Просто у нас осталось всего несколько часов. Сдается мне, отсюда надо убегать.

Они выскользнули из здания столовой. Денис пробрался в свою комнату, взял документы. Робот следовал за ним.

— Я хочу убежать с вами, — сказал Гасан. — Я вам пригожусь, хозяин.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появились несколько крупных периголотичисов. Их массивные тела занимали всю широкую веранду.

— Джюб! — отчетливо произнесло одно из чудовищ, Указывая на Дениса зазубренным щупальцем.

— Джюб! — заорали все остальные.

— Уверяю вас, друзья мои, никакой я не джюб, — сказал Денис, а робот перевел его слова. Периголотичисы, казалось, пришли в замешательство.

— Вы уверены, что вы не джюб? — озабоченно спросил Гасан.

— Абсолютно. Я в жизни и мухи не обидел. Наоборот, каждая собака меня обижала.

— В таком случае вы и есть тот самый ждимбутук, который требуется этим малышам, — предположил Га-сан. — Если они съедят вас, то процесс остановится, и планета будет спасена.

— Ты хочешь, чтобы они меня сожрали?!

— Кажется, это единственный выход. Вы должны попробовать, хозяин. Это наш шанс.

— Черта с два! — ответил Денис и выпрыгнул в окно.

— Джюб! — заорали за его спиной. Это слово малыши произносили довольно четко.

На дорожке Денис столкнулся с небольшим буражем, то есть детенышем среднего пола, способным к почкованию. В отличие от мальчиков и девочек, буражи почти не увеличились в размерах. Видимо, постоянное почкование отбирало у них слишком много жизненных сил. Денис с разгону налетел на буража и сбил его с ног, точнее, со щупальцев. Бураж открыл пасть и произнес что-то недоброе. Денис зажмурился и всунул в пасть указательный палец. Бураж укусил его, и Денис взвыл от боли Существо пролепетало что-то невразумительное и отпочковало от своего тела еще двух детенышей мужского пола.

Денис, спотыкаясь, бежал в сторону стены. Детеныши периголотичисов неслись за ним следом. Они бежали не слишком быстро, скорее всего, быстрому бегу мешал плотный обед: ведь каждый сожрал как минимум по две порции гравия с машинным маслом и еще не успел все это переварить. Лишние шестьдесят килограммов веса лишали периголотичисов скорости и маневренности. Именно поэтому Денис успел вскарабкаться на стену и спрыгнуть с противоположной стороны. Робот прыгнул вслед за ним.

Они кубарем скатились по склону, встали на ноги и побежали вниз, цепляясь за корни. Лагерь был расположен на вершине холма, поросшего лесом. Внизу протекала быстрая река. Несколько раз Денис падал, но всегда удачно: пока он ничего себе не сломал, не вывихнул и не растянул. Детеныши бежали позади, но им нелегко было продираться сквозь плотный лес.

Вскоре Денис оказался на обрыве.

— На вашем месте я бы прыгать не стал, — сказал Га-сан и начал взбираться на дерево.

Денис прыгнул и оказался в воде. Не без труда он переправился на противоположный берег Периголотичисы прыгали вслед за ним, но гравий в желудках не позволял им плыть. Они камнем шли на дно, а затем с трудом выползали обратно на берег. Похоже, что им было не под силу одолеть реку. Один небольшой бураж все же доплыл до середины реки, а затем повернул обратно. Возможно, это существо пропустило сегодняшний обед, озабоченное постоянным почкованием.

Денис услышал крик. Крик был негромким, но жалобным. Бураж отпочковал детеныша прямо посреди бурной реки, и сейчас несчастное существо величиной с кошку захлебывалось в воде, из последних сил держась щупальцами за длинную ветку наклонившегося дерева. Ни один из периголотичисов, толпящихся на противоположном берегу, не мог помочь новорожденному детенышу.

Денис встал на колени и осторожно пополз по стволу дерева, которое наклонилось над поверхностью реки почти горизонтально. Детеныш вопил и протягивал щупальца к спасителю. Денис ни о чем не думал, он просто протянул руку и вытащил несчастное создание. Оно отряхнулось и обвило спасителя множеством тонких конечностей. Пасть детеныша открылась, и он громко произнес:

— Ждимбутук!

— Ждимбутук! — закричали периголотичисы, толпящиеся на берегу. — Ждимбутук! Ждимбутук! Ждимбутук!

В этот момент Денису показалось, что он понял язык представителей планеты Япус. Одно слово он понял, во всяком случае.

Неделю спустя, после того как инцидент был окончательно расследован, Денис вновь готовил обед в лагерной столовой. Гасан помогал ему.

— Все-таки что же означает слово «ждимбутук»? — спросил Гасан.

— Понимаю, но не могу объяснить, — ответил Денис. — В земном языке нет подобного понятия.

— Очень жаль, — сказал Гасан.

— Действительно, очень жаль, — согласился Денис. — Это большое упущение.

После всего случившегося ему выдали довольно крупное денежное вознаграждение из местного фонда планеты Япус. Кроме того, его наградили золотой статуэткой в сто семь граммов веса. Статуэтка имела название «Золотой Ждимбутук», но, к сожалению, название было выгравировано по-япусски. А сверх всего этого, по настоянию благодарных туристов, Дениса наградили дипломом почетного кулинара высшего разряда и даже выдали соответствующий диплом.

Он улыбнулся и приступил к приготовлению пищи. Сегодня на обед была сырая картошка в мундирах. Денис был уверен, что его новое блюдо, пусть слегка консервативное, но не без налета модерна, будет принято на ура.

СЕРГЕЙ ГЕРАСИМОВ

ПОЛЗУЩИЙ МЕДЛЕННО

Планета ничуть не напоминала Землю, поэтому никто не ожидал, что здесь можно обнаружить что-либо подобное. Безжизненный серый ландшафт, горы, словно слепленные из цемента, ветер, несущий сферические частицы алюминиевой пыли, реки из застывшего свинца, который когда-то извергался из раскаленных недр. Озера расплавленного олова, дымящиеся, розово светящиеся озера, подернутые тонкой пленкой, как пенкой на горячем молоке, атмосфера из ртутных паров. Разумеется, здесь не было никакой жизни. Ни намека на жизнь: ни бактерий, ни вирусов, никакой органики. Здесь и не искали жизнь, здесь искали всего лишь золото. И вдруг — нашли такое.

В последний день перед отлетом один из техников обнаружил нож. Большой нож, тяжелый, на сто процентов стальной, весь отлитый из металла, включая рукоятку, и лишь слегка тронутый ржавчиной — что не странно, если учесть, что уровень кислорода в атмосфере — примерно восемьсот молекул на кубометр. Нож лежал чуть в стороне от хорошо протоптанной тропинки, буквально в трех шагах от нее. Два с половиной месяца люди проходили здесь, но ничего не видели. И вдруг появился нож. Около него была неглубокая канавка — словно кто-то тащил нож по песку, если только эту полуметаллическую субстанцию можно назвать песком. Конечно же, вначале предположили розыгрыш. Вначале просто никто не верил, что можно найти нож на пустой мертвой планете.

Нож весил два килограмма и семь с мелочью граммов, что, конечно, слишком много для нормального ножа. Кроме того, ножи не изготавливают со стальными ручками, да еще с такими широкими и неудобными. Наверняка ручка предназначалась не для человеческих пальцев. На ней виднелись письмена, довольно разборчивые. Знаки скорее напоминали буквы, чем иероглифы.

Надпись, состоящую из сорока девяти знаков, сосканировали и ввели в центральный компьютер корабля, который обычно щелкал как семечки сложнейшие шифры. Увы, расшифровать ее не удалось. Машина объявила, что столкнулась с логикой и системой образов, аналогов которым на Земле не существует, а потому нож просто не мог быть изготовлен человеком. Это означало открытие. Пусть небольшое, но открытие.

Нельзя сказать, что подобная штука была найдена впервые. Шестнадцать лет назад экспедиция к системе Центавра обнаружила на одной из ледяных гигантских планет нечто напоминающее металлический пояс с двумя застежками. На поясе имелось шесть знаков, причем все разные. Шесть знаков — это слишком мало для расшифровки. В свое время газеты здорово шумели о той находке, появилось даже несколько фильмов о нашествии инопланетян, носивших стальные ритуальные пояса, но вскоре пояс был забыт и помещен в музей, где им мало кто интересовался.

Тот пояс оказался на редкость неинформативным. Просто кусок металла необычной формы, предположительно изготовленный иной цивилизацией. Вероятность последнего была примерно восемьсот к одному. Никакой внутренней структуры, никаких особенных функций, никакой скрытой загадки, А вот теперь — нож, найденный в совершенно другом секторе космоса, в сорока световых годах от системы Центавра. Нож — это все-таки кое-что. Нож означает, что существа, изготовившие его, умели резать или рубить, имели нужду в изготовлении ножей, а возможно, пользовались ими как оружием. Означает, что они были в какой-то степени похожи на нас. Компьютер рассчитал модель руки существа, которое когда-то держало рукоять этого ножа. К сожалению, анализ лезвия не позволил сказать, что именно резали этим предметом и резали ли им вообще.

Ползущий Медленно умел передвигаться со скоростью трех сантиметров в час в переводе на земные мерки. Это была его нормальная скорость, но при желании он мог бы и чуть-чуть прибавить. Как правило, в этом не было нужды. Обычно Ползущий Медленно не двигался вообще или неторопливо поворачивался, подставляя теплу светила ту грань, которая сильнее замерзла. Иногда его подхватывал камнепад или очередной разлив свинцовой реки. Когда все успокаивалось, Ползущий Медленно вновь выползал на поверхность, расталкивая валуны или разрезая мягкий тяжелый металл, умеющий долго хранить тепло. Он не спешил. Время для него не существовало: Ползущие Медленно живут вечность.

Впрочем, в этот раз ему пришлось поспешить. Он увидел, как в долине опускается металлическое полушарие космического корабля, опускается, опираясь на огненный сжимающийся столб, как на светящийся стебель колоссального цветка. Затем, с небольшим опозданием, он услышал грохот отдаленных взрывов. Вибрация грунта пришла значительно раньше. С ближайшего холма сорвался камнепад и едва не увлек Ползущего Медленно за собой. Камни скатились в долину, упали в озеро расплавленного металла и медленно поплыли в нем, подтаивая и переворачиваясь с боку на бок. Расстояние до корабля было маленьким, и Ползущий Медленно смог бы преодолеть его всего за семьдесят с небольшим лет непрерывного движения, но инстинкт подсказывал ему, что корабли пришельцев обычно не ждут так долго. Металлический корабль отлично смотрелся на металлической планете, он почти не отличался от ее мутно-блестящих холмов.

Ползущий Медленно всегда располагался неподалеку от месторождения какого-либо вещества, достаточно редкого на планете. Чаще всего он пользовался месторождениями золота или урана, так как известно, что любые пришельцы охотнее всего ищут то, что встречается редко. В том случае, если на планете не было месторождения редкого вещества, Ползущий Медленно специально его создавал, затрачивая на это несколько тысячелетий, собирая вместе атом за атомом. Так было и на этот раз.

Его нора располагалась в пятнадцати метрах от отличного скопления золота. Желтый металл выходил прямо на поверхность. Он был уверен, что пришельцы заметят его дар и воспользуются им, так же как пчела пользуется сладким нектаром цветка, специально накопленным, чтобы ее привлечь.

Как только пришельцы обнаружили золото, он начал ползти. Он полз только ночью и отдыхал днем. Он не хотел, чтобы пришельцы заметили его передвижение. Пришельцы обычно относятся с большой осторожностью к чужим жизненным формам. Убить его они не могли, но могли помешать процессу размножения — и тогда еще несколько миллионов лет оказались бы потеряны напрасно. Он отлично рассчитал время и появился у тропы именно тогда, когда было нужно. Неуклюжее, но очень быстрое двуногое существо подняло его и отнесло на корабль. Ползущий Медленно снова удивился той опрометчивости, с которой пришельцы принимают решения. За последние десять миллионов лет он не видел ни одного пришельца и успел основательно отвыкнуть от них.

На корабле над ним произвели обыкновенные процедуры, смысла которых Ползущий Медленно не понимал. Он знал, что так бывает всегда, что быстрые существа, летающие на быстрых кораблях, своими странными методами (всякий раз разными) пытаются разгадать его тайну, а также знал, что очень скоро все это закончится и его оставят в покое. Их терпение иссякнет так же быстро, как их любознательность и энергия. Тогда он займется своим делом, единственным делом своей жизни.

На корабле не было настоящей, хорошо оборудованной лаборатории для изучения подобных предметов, но всяческой аппаратуры имелось предостаточно. С ножа взяли микроскопический соскоб и провели точнейший молекулярный анализ. Вещество очень напоминало одну из земных марок стали, с относительно высоким содержанием никеля. Ничего особенного, совсем ничего, так казалось поначалу. Лезвие достаточно острое, такое же, как и у земных ножей.

На седьмой день полета инженер пришел к капитану и сказал, что собирается сообщить кое-что необычное.

— Я об этом ноже, — сказал он. — То есть о том веществе, из которого он сделан. Это не сталь. Сталь была лишь на поверхности.

— Вы же сами утверждали, что это обычная сталь, — сказал капитан. — Вы слишком быстро меняете свое мнение.

— Я продолжал исследования и попробовал испарить несколько глубоких молекулярных слоев с помощью криптонового лазера. Это стандартная процедура, но…

— И что же?

— Я неверно настроил лазер, но понял это слишком поздно.

— Вы повредили образец?!

— Нет! В том-то и дело, что нет. Но я должен был его повредить. Луч криптонового лазера прожигает толстые стальные плиты за доли секунды, а на поверхности ножа он не оставил ни царапины.

— Вы же сами сказали, что лазер был неправильно настроен.

— Я попробовал несколько раз, и с тем же результатом. В нашем распоряжении нет такого средства, которое могло бы повредить этот нож или хотя бы поцарапать его. К нам в руки попал материал бесконечной прочности.

— Это отлично, — сказал капитан. — Значит, мы заполучили суперматериал. Это будет технологическим прорывом. Он сможет выдержать взрыв кварковой бомбы?

— Я думаю, что сможет. Но я бы не стал везти это на Землю, — сказал инженер.

— Странная мысль, — удивился капитан.

— Ничуть. Этот предмет может оказаться чем угодно. Уже сейчас понятно, что это не нож, это лишь имитация ножа, изготовленная специально для того, чтобы привлечь наше внимание. Когда эта вещь окажется на нашей планете, мы не знаем, как она поведет себя. Мы не сможем ее уничтожить, если вдруг понадобится. Она выше наших технологий.

— Забудьте об этом, — сказал капитан.

— И все-таки.

— Приказываю здесь я. Мы привезем этот нож на Землю.

После четырех месяцев полета находка оказалась на Земле. Но уже тогда было понятно, что ничего по-настоящему интересного из этого ножа не вытащишь. Удалось лишь узнать, что его атомы связаны между собой с помощью ядерного взаимодействия. Для того чтобы изготовить такой предмет на Земле, понадобилась бы температура в десять с сорока нулями градусов.

После двух лет исследований, которые ничего не дали, кроме уймы необоснованных предположений, нож поместили в музей — в тот же самый, где уже восемнадцать лет хранился космический пояс. Оба предмета, естественно, попали в одну экспозицию. Два стеклянных ящика поначалу стояли всего лишь на расстоянии метра друг от друга. Затем пояс переместили на второй этаж, а нож остался на четвертом.

В этот раз сенсации не получилось. Газеты не уделили находке должного внимания. Может быть, потому, что в те неспокойные годы было немало других важных и интересных тем: мир жил как на вулкане, гонка квантовых вооружений совершала очередной виток, а в секретных лабораториях Европы и Сибири уже создавались первые кварковые бомбы.

Путешествия на кораблях пришельцев были для Ползущего Медленно нормальным этапом жизненного цикла. Обычно пришельцы привозили его на свои планеты, в большие города и через некоторое время оставляли в покое. Те существа, которые находились вокруг него сейчас, были особенно быстрыми, поэтому Ползущий Медленно сразу же, еще на корабле, начал изучать их язык и поведение. Он чувствовал, что прибытие на планету не за горами — нужно подождать всего несколько лет, а то и месяцев.

Язык пришельцев оказался довольно прост. Точнее, эти существа разговаривали на нескольких простых языках, и на всякий случай он выучил их все. Затем он заснул, не ожидая ничего интересного в ближайшие годы.

Ползущий Медленно проснулся в просторном полутемном помещении. Он лежал на мягкой подушечке внутри небольшого прозрачного ящика. Внизу, у его рукоятки, имелась надпись на местном языке. Пришельцев поблизости не было, скорее всего, была ночь, и они спали. Слева и справа имелись такие же ящики с различными предметами, не представляющими для Ползущего Медленно интереса. Ползущий Медленно знал, что помещение называется музеем — именно здесь может находиться то, что ему нужно. Он начал расширять область своего внимания, проникая сквозь стены и этажные перекрытия. На втором этаже он обнаружил то, что искал.

Спящее существо было самцом, поэтому Ползущий Медленно сразу же начал свое превращение в самку. Превращение заняло у него три года. Теперь он был готов к размножению. В одну из ночей он разбил стекло и свалился на пол. До утра он успел проникнуть в щель между плитками вещества, которым был покрыт пол, и дальше продолжал свое путешествие невидимым.

Пришельцы ни о чем не подозревали. Лишь однажды они забеспокоились — когда Ползущий Медленно случайно замкнул проводку и во всем музее стало темно. К счастью, электрикам потребовалось целых два часа, чтобы найти поврежденное место, а за это время он успел слегка отползти в сторону внутри стены. Через несколько месяцев или лет он оказался в точности над нужным ящиком, под пластиковым покрытием потолка второго этажа. Когда наступила ночь, он воспользовался тяготением планеты и упал на стеклянный ящик с самцом. Стекло разбилось, но сигнализация не сработала: ее Ползущий Медленно отключил заранее. Они любили друг друга до утра, а потом Ползущий Медленно ушел. Уставший самец вновь надолго уснул: теперь ему придется спать не меньше нескольких миллионов лет, ожидая, пока следующая самка окажется поблизости от него.

Было раннее прохладное утро. Синицын возвращался домой с полными сумками разного хлама, собранного в ближайших мусорных контейнерах. Весь остаток дня он проведет за чисткой и ремонтом собранных предметов, а также за чтением утренних газет. Утренних — это означало подобранных сегодняшним утром. Большинство газет бывали недельной давности, но порой встречались и пожелтевшие бумажные динозавры эпохи перестройки. В отличие от других представителей своей профессии Синицын практически не пил, разве что чуточку пивка. Он имел рак печени и знал, что не проживет дольше трех месяцев. Это не мешало ему интересоваться новостями.

По пути домой он решил завернуть еще к одному мусорному баку, и это решение изменило его судьбу. У самого бака он увидел некоторый предмет, который сразу привлек его внимание. Среди кучи грязных бумаг валялось нечто, напоминающее нелепый большой нож, выпачканный зеленой краской. Предмет оказался на удивление тяжелым. Синицын вытащил предмет из бумажной кучи, осмотрел и отковырнул грязным отросшим ногтем чешуйку краски. Под краской был блестящий металл.

Он осмотрел предмет со всех сторон, но не нашел ничего типа «Made in China». Это было хорошим знаком. Бросил предмет в сумку и отправился домой.

Дома он высыпал содержимое двух больших сумок на пол. Улов был обычным, не хуже и не лучше, чем всегда. Неожиданными вещами были: помятый, но еще вполне приличный глобус среднего размера да еще большой, запачканный краской нож. Синицын сел на коврик у холодной батареи (стульев в комнате не имелось) и принялся читать газету.

Ползущий Медленно выбрался на поверхность земли. Воздух был теплым. Судя по положению солнца, было примерно четырнадцатое мая по местному календарю. Максимум пятнадцатое. Рядом возвышалась емкость для сбора отходов, и Ползущий Медленно знал, что это место часто посещается людьми. За годы пребывания на планете он основательно изучил местную культуру, благо она оказалась не слишком сложной — не то что культура утонченнейших астроципусов, с которыми Ползущий Медленно имел удовольствие общаться семь с половиной миллионов лет назад.

Вскоре появился первый человек. Ползущий Медленно заставил заметить себя, а затем поднять и положить в сумку. Психика этого человека была мягкой и податливой, ни малейшего сопротивления Ползущий Медленно не ощутил.

Оказавшись в жилище человека, он осмотрелся. Обстановка была убогой даже по человеческим меркам. В комнате не было ничего, кроме коврика, стола и нескольких картонных коробок, заполненных различным мусором. К счастью, имелось радио, и Ползущий Медленно заставил человека положить себя поблизости от этого технического устройства. На установление связи ушло всего несколько минут — в радиоприемнике имелся динамик, который можно было использовать для имитации человеческой речи.

Все это время человек внимательно читал старую газету. Ползущий Медленно просканировал содержимое этих листков и убедился, что они не несут в себе ни бита полезной информации. Затем он заговорил.

— Встань! — приказал он.

Человек послушно встал. Он не выглядел удивленным или растерянным, и это говорило в его пользу. Существо, мгновенно принимающее идею чуда, обычно оказывается достаточно умным и способным, чтобы этому чуду служить.

— Подойди сюда!

Человек подошел.

— Это ты говоришь со мной? — спросил он без тени удивления и протянул руку к Ползущему Медленно.

— Это ты говоришь со мной? — спросил Синицын и протянул руку к ножу.

Голос доносился из радиоприемника, но это был особенный голос: он ввинчивался в сознание как шуруп. Синицын даже не был уверен, что слышит его ушами; звук, совсем не громкий, отдавался во всем теле.

— Кто ты? — спросил Синицын.

— Я Ползущий Медленно, — ответил нож.

— Что тебе надо?

— Ты ничуть не удивлен, — заметил нож.

— Я скоро умру, — ответил Синицын. — Ты знаешь, что значит умирать? По сравнению с этим уже ничто не имеет значения.

— Подойди еще ближе, — сказал нож. — Я хочу посмотреть, сказал ли ты мне правду.

Синицын взял нож в руки и поднес к лицу. Ему показалось, что нож шевельнулся.

— Так хорошо? — спросил он.

— Ты сказал правду. Ты уже умираешь. Больше месяца тебе не прожить.

— Я не думал, что так мало.

— Но ты мне нужен живым, — продолжил нож. — Я просмотрел твой мозг и убедился, что ты мне подходишь. Ты будешь жить до тех пор, пока будешь служить мне.

— Что от меня требуется?

— Мне нужны космические корабли, — сказал Ползущий Медленно. — Мне нужно много межгалактических кораблей.

— Сколько? — спросил Синицын.

— Чем больше, чем лучше. Не меньше ста тысяч.

— Прости, но у меня всего лишь семьдесят тысяч, — сказал Синицын, — да и те все заняты.

Он снова сел на коврик и принялся читать газету.

Ползущий Медленно отметил самообладание человека и примитивное чувство юмора. Это неплохие качества, они могут принести пользу при правильном подходе, подумал он.

— Ты создашь для меня эти корабли, — сказал Ползущий Медленно. — Ты построишь их.

Человек поднял глаза.

— У меня всего восемь классов школы, — ответил он. — Из восьмого меня выперли за то, что я забрался на стройку и воровал завтраки у рабочих. Моя мать пила, и в доме нечего было есть. У меня плохая наследственность. Я не вспомню даже таблицы умножения. За последние двадцать лет я не прочел ни одной книги.

— Но ты читаешь газеты.

— Это чтобы не сойти с ума. Но иногда мне кажется, что чем больше я читаю, тем больше схожу с ума. Как я могу создать космические корабли?

— Это несложно, — сказал Ползущий Медленно. — Я могу правильно настроить твой мозг. Я передам тебе свои знания и свою волю. И я дам тебе время — то, чего у тебя уже не осталось. Ты будешь жить. Для этого мне нужен прямой контакт.

— Что значит прямой контакт?

— Прямой контакт с твоим мозгом. Например, через зрительный нерв. Но при этом ты потеряешь один глаз.

— Я не хочу терять глаз.

— Потеря не велика. Месяцем раньше или месяцем позже…

— Я согласен, — сказал человек. — Но ты должен направлять мою руку. Иначе я могу промахнуться.

— Об этом не беспокойся, — сказал Ползущий Медленно. — Я делал это тысячи раз.

Подключившись к мозгу человека, Ползущий Медленно вначале навел порядок. Он стер ненужную информацию, а полезную привел в порядок, расставив все по своим местам. Это отчасти напоминало капитальный ремонт и уборку после него. Ненужной информации оказалось примерно две трети от общего объема. Личностные файлы он всего лишь слегка поправил, убрав склонность к запоям, раздражительность, агрессивность и негативное отношение к действительности. После этого занялся здоровьем. Убил раковые клетки, повысил иммунитет и настроил организм на то, чтобы он не старел в течение ближайших трехсот лет. Такого срока должно было хватить для постройки кораблей. В крайнем случае, через триста лет можно будет добавить еще пару столетий. Но не больше — человеческий организм оказался очень нестабильной структурой.

Исправив все, что мог, Ползущий Медленно прогнал несколько тестов и оказался доволен результатом. После этого начал писать на мозг человека свои собственные программы. Что-то ему все же не нравилось, но он не мог понять, что именно. Что-то было не так, как всегда. Он прогнал тесты снова и снова не обнаружил ничего опасного или необычного. Ползущий Медленно решил подумать об этом на досуге, лет через пятьдесят или семьдесят, когда процесс уже сам будет идти в нужном направлении. Потом он отключился.

Человек лежал без сознания, его лицо было залито кровью. Уровень местной медицины не позволит создать искусственный глаз, но можно прекрасно прожить и с одним. Ползущий Медленно заставил человека встать и умыться. Кровотечение уже практически прекратилось. Человек промокнул рану ватным тампоном, посмотрел в осколок зеркала и заявил, что хочет есть.

— Я хочу есть, — сказал Синицын.

— Ерунда, — ответил нож, и чувство голода сразу же исчезло. — Как ты себя чувствуешь?

— Так, будто у меня внутри взорвали бомбу.

— Это нормально. Теперь слушай и запоминай. На вашей планете пока нет ни одного межгалактического корабля. Для создания такой машины нужен двигатель, разгоняющий до сверхсветовых скоростей. Сегодня же вечером ты начнешь писать статью, в которой обоснуешь возможность создания такого двигателя. Я сделаю так, что статью опубликуют. Но для начала пойдешь и купишь авторучку и бумагу.

— Зачем тебе космический корабль? Ты хочешь улететь домой?

— Не совсем. У меня нет дома.

— Тогда зачем?

— Мне нужно место, чтобы разместить свои споры. Вначале будут созданы корабли, много кораблей. Чем больше, тем лучше. Потом люди полетят на них к далеким звездам и другим звездным системам. Чем дальше, тем лучше. Но в каждом из кораблей будут мои споры. Когда корабль окажется достаточно далеко, эти споры начнут расти, потребляя металл. Они прогрызут обшивку, потом съедят корабли и тогда станут взрослыми, такими, как я. Миллионы лет после этого они будут лететь в пространстве; некоторые погрузятся в жидкие недра звезд, некоторые вмерзнут в тела комет, некоторые упадут на планеты. Когда-нибудь существа, подобные тебе, ступят на поверхность этих планет и поднимут предмет, который покажется им интересным. Мы всегда принимаем одну из стандартных форм, которые интересуют быстро живущих. Это может быть нож, колесо, куб, крест, монета или что-то еще. Быстроживущие собирают нас в своих музеях, и там наши самцы встречаются с самками. Затем мы заставляем вас строить звездолеты, и все повторяется сначала. Так мы живем и размножаемся. Мой жизненный цикл повторялся уже тысячи раз и будет повторяться до бесконечности. Я бессмертен, уничтожить меня невозможно.

— Так, значит, ты просто космический паразит? — спросил Синицын.

— Я даю вам знания и технологии, а взамен беру совсем немного. Я двигаю ваш прогресс, я ускоряю ваше развитие. Это сотрудничество.

— А люди, которые полетят на этих кораблях?

— Они погибнут. Это плата, которую я возьму с вас. Это всего лишь несколько миллионов человек. Вы убиваете в ваших войнах гораздо больше, и без всякой пользы. Вы убили двести миллионов во Второй Восточной войне и уже затеваете третью. Я возьму на порядок меньше.

— Мне это не нравится, — сказал Синицын.

— Тебе не нравится что-то лишь до тех пор, пока я позволяю тебе иметь собственное мнение, — сказал нож. — Я пока еще не включил систему контроля. Вскоре ты станешь моим преданным рабом, ты будешь ловить каждое мое слово. Ты будешь любить меня, как пес хозяина, и с радостью отдашь за меня свою жизнь.

— Зачем отдавать за тебя жизнь? — спросил Синицын. — Неужели есть что-то, чего ты боишься? Если ты всесилен, то у тебя не может быть врагов.

— Ничего не может убить меня, но если люди будут вести себя неправильно, то исполнение моих желаний будет отложено еще на несколько столетий. Согласен, это немного, но я не люблю задержки. Поэтому ты уничтожишь каждого, кто будет мне мешать.

— Бессмертия не бывает, — возразил Синицын. — Вселенная бесконечна, а значит, всегда найдется что-то, что сможет тебя убить.

— В этой галактике ничего подобного нет, — возразил нож. — Хотя я слышал о том, что некоторые из подобных мне иногда гибнут. Очень далеко отсюда есть раса существ, Медленно Живущих, которые питаются нами и живут еще более медленно, чем мы.

— Как они выглядят?

— Я не знаю. Никто из нас не выжил, чтобы об этом рассказать.

— Тогда я расскажу тебе о них, — сказал Синицын.

— Вначале сходи за ручкой и бумагой.

— Вначале сходи за ручкой и бумагой, — приказал Ползущий Медленно, но человек не шевельнулся.

Человек не собирался выполнять приказ. Вместо этого он положил ладонь на радиоприемник. Его единственный живой глаз закатился, а нижняя челюсть отвисла. Кожа стала серой и потной. На лбу подергивалась жилка. Послышались скрежещущие звуки, которые постепенно слились в подобие человеческой речи. Но говорил не человек.

— Я расскажу тебе о них, — говорил голос. — Медленно Живущие охотятся на вас и уже уничтожили всю вашу популяцию во многих соседних галактиках. Теперь они проникли и сюда. Здесь вас еще очень много. Я один из них, и сегодня я тебя убью.

Ползущий Медленно попытался отползти, но незримая сила остановила его.

— Я обнаружил тебя еще тогда, когда ты летел в космическом корабле, — продолжал голос. — Я засек твое излучение. Я последовал за тобой на эту планету. Я все время шел за тобой и едва не настиг тебя в музее. Впрочем, мне повезло, там оставался еще один из вашей породы, и я его убил. После этого я стал искать тебя. Это было нетрудно, потому что я могу фиксировать твое излучение на расстоянии триллионов километров. Я внедрился в мозг человека и заставил этого человека найти тебя. Это было лишь делом времени. Как только ты появился, он тебя схватил, бросил в сумку и принес в свое жилище. Когда ты сканировал его сознание, я одновременно сканировал твое. Я подключился к тебе. Ты умираешь уже сейчас.

— Зачем вы убиваете нас? — спросил Ползущий Медленно.

— Мы питаемся вами. Разве не понятно? Мы вами живем.

— Но ведь нас так мало!

— Достаточно. Мы живем так медленно, что начинаем чувствовать голод не раньше, чем через двести тысяч лет.

— Но ведь ты недавно поел! — взмолится Ползущий Медленно. — Ты же совсем не голоден сейчас!

— Конечно, не голоден, — ответил голос. — Но ты даже представить не можешь, как вы вкусны.

Синицын очнулся на полу своей комнаты. Болела голова и то место, где раньше был глаз. Синицын осмотрелся и сел. В общем, он чувствовал себя неплохо. Исчезла постоянная боль в животе. Он чувствовал себя отлично отдохнувшим, не просто выспавшимся, а так, словно провел отличный отпуск на море.

Он встал и увидел нож. Коснулся его пальцами, и нож рассыпался в металлическую пыль. Ползущий Медленно уже не существовал. Его сверхпрочное тело превратилось в металлическую труху.

«Все не так уж плохо, — подумал Синицын. — Триста лет жизни плюс те нечеловеческие знания, которыми накачана моя голова, — совсем неплохой стартовый капитал. Что же, мы еще поживем и порадуемся жизни».

Он улыбнулся, открыл дверь и вышел во двор. Все еще улыбаясь, поздоровался с соседкой, а потом направился к ближайшему ларьку, чтобы купить карандаш и бумагу. Идея статьи о сверхсветовом двигателе вертелась в голове и не давала ему покоя.

ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ

СОЛО НА ОБОРВАННОЙ СТРУНЕ

1

Первый китайский космонавт — во всём мире их стали называть тайконавтами — совершил свой героический полет в две тысячи третьем году. После чего китайцы заявили, что к две тысячи десятому году они создадут свою собственную орбитальную станцию и запустят к Луне исследовательский модуль, а затем и построят на спутнице Земли жилой комплекс.

Поначалу программа китайского Космического агентства вызывала у журналистов и ученых лишь скептические усмешки и порождала массу колких анекдотов, смысл которых сводился к известной украинской поговорке: нашему теляти вовка б зъисты. Однако вскоре китайцы запустили ещё один «Волшебный корабль» (так назывались их ракеты — «Шэнь Чжоу» — «волшебный корабль», или «священная ладья») уже с тремя тайконавтами на борту, потом ещё и ещё, и в две тысячи одиннадцатом году действительно полетели на Луну.

К две тысячи пятнадцатому году Китай стал третьей державой мира, после России и США, имевшей собственные космические станции и поселение на Луне. А их корабли летали и на Марс, и на Венеру, и даже к Юпитеру, Для изучения его спутников. Мало того, китайцы даже смогли послать экспедицию к объекту Окурок, оказавшемуся своеобразной горловиной связи с иной Вселенной, и попытались отогнать от него российских и американских космонавтов, желая объявить Окурок собственностью Китая.

Какими усилиями достигались позитивные результаты тайконавтики, знали только спецслужбы ведущих государств мира, для обывателей же был важен сам факт небывалого успеха Китая в освоении космоса, поставившего целью завоевать в скором времени всю Солнечную систему.

Третьего января две тысячи шестнадцатого года космический корабль «Шэнь Чжоу-105» с пятью тайконавтами на борту, запущенный в пояс астероидов между орбитами Марса и Юпитера для поиска астероидов из чистого золота (существовала и такая китайская программа), внезапно обнаружил гравитационную аномалию, сбившую его с курса.

Командир корабля Ло Вейянь тотчас же включил двигатели маневра, пытаясь исправить возникшее расхождение между расчётной траекторией и реальным вектором движения, но это не помогло. Космолёт неудержимо влекло в сторону от курса, хотя на экранах не было видно ничего, кроме звёзд. Впечатление создавалось такое, будто наперерез двигалась невидимая протяжённая масса, обладающая гигантским гравитационным полем.

Ло Вейянь включил компьютер бортового исследовательского комплекса, но тот лишь констатировал факт появления гравитационной аномалии да нарисовал примерную конфигурацию поля, которая привела в состояние ступора весь экипаж китайского корабля. Космолёт сбила с курса прямая, колоссальной длины, но тонкая стена или лента, притягивающая к себе объекты, как массивная планета!

— Этого не может быть! — проговорил с дрожью в голосе тайконавт-исследователь Цзянь Ко Мынь. — Это же настоящая Китайская Стена!

— К дьяволу твои восторги! — рявкнул Ло Вейянь. — Что делать?! Нас сносит прямо на эту стену!

— Я не специалист по тёмным силам. Запроси рекомендации у Кормчего.

Кормчим тайконавты называли главный компьютер корабля.

— Он даёт только одну рекомендацию — развернуться и включить двигатель на полную тягу.

— Значит, это единственный правильный выход.

— Кормчий, твой совет принимается. Разворачивай ладью и врубай форсаж! Цзянь, попытайся определить, что это такое. Зря мы, что ли, тащили с собой телескоп и всякую исследовательскую хрень. Лю Чен — радио на базу, пусть там поломают головы, как обойти эту чертову стенку.

«Шэнь Чжоу» ощутимо упёрся в пространство максимальным выхлопом двигателя, по-прежнему не видя впереди ничего, что бы соответствовало представлениям экипажа о массивных объектах. На планету или рой астероидов эта странная тонкая «лента», или «стена», не походила уж никак. Но притягивала к себе корабль не слабее достаточно крупной планеты.

Тайконавтов вдавила в кресла сила инерции, равная пяти «g». Однако терпели, понимая, что ничего хорошего встреча с «китайской стеной» не сулит.

Скорость космолёта упала почти до нуля. Некоторое время длилось зыбкое равновесие в положении корабля. Двигатель остановил падение на «стену», однако его мощности не хватало, чтобы отвести корабль от необычного «гравитационного волновода».

— Двигатели маневра! — прохрипел штурман. — Почти тонна тяги!

— Нас раздавит как слизней!

— Есть другой выход?

Ло Вейянь думал ровно три секунды, дыша как вытянутая на берег рыба.

— Кормчий, маневровые на ось!

— Не рекомендую, здоровью экипажа может быть причинён…

— Запускай!

Но компьютер не успел включить двигатели маневра.

«Шэнь Чжоу» уже давно двигался в поясе астероидов. И хотя плотность небесных камней в поясе была невелика — можно пролететь его насквозь и ни разу не наткнуться на булыжник, — всё же камни эти имелись, иногда сбиваясь в струи и стаи, и один из них, размером с автомобиль, притянутый «китайской стеной», именно в этот момент и налетел на корабль, уже начавший удаляться от опасной аномалии.

Удар потряс космолёт!

Астероид свернул носовой обтекатель с антенной локатора, повредил следящие системы, сделал вмятину в корпусе, сломал верньеры маневровых ракет и разорвал лонжероны тангаж-крыла.

Двигатель отключился. Медленно кувыркаясь в пространстве, корабль устремился к невидимому, пролетающему мимо объекту, действительно имеющему сходство с тонкой и плоской стеной, но огромной длины — более четырёх тысяч километров, судя по оценке бортового вычислителя.

Странная сила начала скручивать космолет и всё, что находилось внутри: приборные панели, кресла, экраны, стены, тела людей. Тайконавты закричали.

— Кормчий… радио… на базу… — с трудом выговорил Ло Вейянь. — СОС…

— Выполняю, — отозвался компьютер.

В центре единственного работающего экрана обзора показалось какое-то мутно-белое пятно. Через несколько секунд оно заполнило весь экран, превращаясь в снежно-ледяную гору. «Шэнь Чжоу» крутанулся вокруг оси и врезался в гору кормой…

2

Собирались как по тревоге при объявлении войны.

Ровно в семь утра четвёртого января в Центре экстремального космического оперирования, располагавшемся на космодроме в Плесецке, началось совещание, на котором присутствовали шесть человек: начальник ЦЭОК генерал Зайцев, глава службы безопасности Российских войск космического назначения генерал Матвейкин, замминистра обороны Рагозин, командующий РВКН генерал-полковник Степчук, эксперт по космическим исследованиям, главный технический специалист профессор Черников и советник президента по науке Ферсман. Открыл совещание Матвейкин:

— Коллеги, мы только что получили оперативную информацию из Китая секретного характера.

— По закрытым каналам, я полагаю? — рассеянно заметил Ферсман, могучий, бородатый, с шапкой чёрных вьющихся волос. — Насколько мне известно, СМИ и открытые китайские каналы молчат.

Матвейкин пожевал губами, он не любил, когда его перебивали, но высказывать недовольство советнику не стал.

— Месяц назад китайцы запустили в пояс астероидов свой новый «Волшебный корабль» — для поисков астероидов из чистого золота.

— Они что, идиоты?

— Ну почему? — поморщился лысый, с огромными очками на пол-лица, профессор Черников. — Если в пространстве встречаются чисто железные метеориты и даже глыбы из дейтериевого и тритиевого льда, то почему бы в поясе астероидов не летать золотым метеоритам? Другое дело, что вероятность встречи с таким объектом чрезвычайно мала.

— Зато китайцы, судя по всему, встретили не менее интересный объект, — продолжил речь Матвейкин. — Четыре часа назад «Шэнь Чжоу-105» передал две радиограммы в китайский Центр управления полетами на Луне. В первой сообщается, что тайконавты наткнулись на невидимый массивный объект малого диаметра, но длиной более четырёх тысяч километров, из-за чего они и назвали его «второй Китайской Стеной»[1]. В последней радиограмме компьютер корабля доложил о столкновении с ледяной горой, возникшей на пути. После этого китайцы замолчали и молчат до сих пор.

Находящиеся в кабинете начальника ЦЭОК ответственные лица российского Космического агентства переглянулись.

— Вы считаете, что они разбились? — поинтересовался Рагозин.

— Возможно.

— Тогда зачем вы собрали нас здесь?

— Во-первых, в любом случае требуется спасательная экспедиция, и только мы можем её организовать.

— А американцы?

— И американцы. — Матвейкин усмехнулся. — Именно по этой причине надо отреагировать быстро, иначе они нас снова опередят.

— Китайцы просили о помощи?

— Нет.

Командующий РВКН исподлобья посмотрел на замминистра.

— Мы не имеем права…

— Есть и другой аспект проблемы, Геннадий Сергеевич, — перебил его Матвейкин. — Объект, на который напоролись тайконавты, настолько необычен, что нашим специалистам не мешало бы посмотреть на него вблизи. Представляете, длина четыре тысячи километров, и при этом он тонкий и совершенно прямой!

— Я бы всё же запросил китайцев…

— Вообще интересная штука получается, — вмешался в разговор Черников. — Мы всё чаще сталкиваемся с удивительными явлениями в космосе, налицо статистическая концентрация артефактов. Сначала это был астероид Ирод, упавший на Венеру. Потом Окурок, занявший позицию между Меркурием и Солнцем. Наконец, Плутон с его таинственно пробудившейся жизнью. И теперь вот… гм, гм, «китайская стена»… которая скорее всего представляет собой искусственное сооружение. Напрашивается один неординарный вывод…

— Какой?

Черников помолчал.

— Пока я не могу его огласить, мне надо посоветоваться с коллегами. Да и данных не хватает. Вот почему я за экспедицию к объекту.

— С чего вы взяли, что эта… м-м, «стена» является искусственным сооружением?

— А вы можете представить себе естественный массивный объект протяжённостью в четыре тысячи километров и ничтожно малого диаметра? Да ещё совершенно прямой? Я лично не могу.

— Как эта «стена» появилась в космосе? И что означает ваша «статистическая концентрация»?

— Этот термин предложил Глинич, летавший вместе с экипажем Молодцова… но опять же не хватает данных. Необходима исследовательская экспедиция.

— Прежде всего нужен спасательный рейд, — проворчал генерал Зайцев. — А уж потом можно будет думать об изучении «стены».

Все посмотрели на него, перевели взгляды на главу службы безопасности.

— Корабль готов — второй наш «Амур», — сказал Матвейкин. — Нужен экипаж.

— Пошлите команду подполковника Молодцова, — пожал плечами замминистра. — По моим сведениям, это наш лучший экипаж.

— Молодцов уже полковник.

— Прекрасно.

— Лучший-то он лучший, — почесал темя Зайцев, — но ребята всего десять дней назад вернулись из рейда на Плутон. К тому же у Молодца… у полковника Молодцова жена в больнице, он сейчас с ней.

— Что значит — с ней?

— Его жена — капитан-командор американских ВКС Кэтрин Бьюти-Джонс, он спас её во время рейда на Плутон. А лежит она, разумеется, в клинике НАСА, во Флориде.

— Вызовите его. Всё равно лучше Молодцова командира нам не найти. А рисковать нельзя. Объект, обнаруженный китайцами, может иметь огромную научную и практическую ценность для державы.

— Кто бы спорил. Но человек в стрессовом состоянии, ещё не отдохнувший как следует, может наделать ошибок.

— Что это вы так защищаете полковника Молодцова, Константин Петрович? — прищурился Рагозин. — Он же профессионал, должен справляться с любыми нервными потрясениями. Да и в команде у него не новички.

— Ему пора заняться другими делами, он мой зам…

— Одно другому не мешает. — Замминистра глянул на помалкивающего командующего РВКН. — Геннадий Сергеевич, не теряйте время, посылайте «Амур» к… э-э, предлагаю назвать объект Космической Китайской Стеной. Первый «Амур» показал себя в высшей степени замечательно, думаю, и второй не подкачает.

— Слушаюсь, — буркнул Степчук.

3

Денис летел в Москву с тяжёлым сердцем.

Несмотря на то что состояние Кэтрин не внушало особых опасений, жена ждала ребенка — пошёл уже четвёртый месяц беременности, — и пережитый ею стресс на Плутоне не мог не сказаться на здоровье будущего отпрыска. Однако отказаться от полёта к объекту под названием ККС — Космическая Китайская Стена — он не мог. Как не мог и сообщить жене причину вызова.

Ровно через шесть часов после совещания в Плесецке с Плесецкого космодрома взлетел российский «челнок» «Амур-2» и направился к Ориону, откуда пришёл сигнал СОС, посланный китайским космолетом. Экипажу «Амура» не нужно было рассчитывать инерционные фазы полета и считаться с полями тяготения встречающихся планет и астероидов. Его траектория представляла собой луч, да и скорость он набирал почти равную скорости света, благодаря удивительному изобретению академика Леонова, названному эграном, — электро-гравитационному генератору, использующему поляризационные свойства вакуума.

Снедаемый нетерпением — хотелось вернуться домой как можно скорее, Денис решил дать эгран-двигателю полную нагрузку, и его надежды оправдались: «Амур» преодолел разделявшее Землю и пояс астероидов расстояние за двадцать восемь часов. Экипаж в составе капитана Славы Абдулова, космонавта-исследователя Феликса Эдуардовича Глинича и бортинженера Миши Жукова не возражал против инициативы командира. Мужчины понимали его состояние и верили, что принимаемые им решения непогрешимы.

Космическую Китайскую Стену они обнаружили задолго до прибытия в район её дрейфа.

Исследовательский комплекс на борту корабля, управляемый компьютером по имени Добрыня, был существенно мощнее того, что стоял на первом «Амуре», и позволял команде в минимальные сроки анализировать состояние среды в радиусе многих тысяч километров. Гравитационное «дыхание» Космической Китайской Стены он уловил с расстояния в два миллиона километров.

Вскоре Добрыня смог оценить и другие параметры Стены, после чего синтезировал её объёмное изображение в экране обзора.

Китайцы перемудрили с названием открытого ими объекта, ни о какой «стене» речь не шла. Это была колоссальной длины нить или очень тонкая — диаметром в доли сантиметра, если не меньше — трубка, совершенно прямая и очень массивная. Каждый метр её длины гравитировал как танкер в миллион тонн весом, а вся она притягивала к себе попадавшиеся по пути предметы как планета, равная по массе по крайней мере Земле.

— Ни хрена себе! — проговорил Слава Абдулов, оглядываясь на Глинича. — Феликс, я сплю или нет?

— Тогда мы спим все, — флегматично отозвался планетолог.

— Никакая это не стена!

— Абсолютно согласен.

— Тогда что это?!

— Струна.

— Что?!

— Ты знаком с космологическими теориями?

— В общих чертах, а что?

— По одной из них, считающейся самой адекватной, при фазовых переходах в ранней Вселенной в вакууме возникали топологические «трещины», или «дефекты».

— Точно, их назвали суперструнами!

— Нет, суперструны — это из другой физической епархии, связанной со структурой элементарных частиц и мерностью пространства. Я же имел в виду космологические струны, обладающие рядом интереснейших качеств.

— Долго объясняешь.

— Толщина этих струн лежит в интервале от десяти в минус двадцать девятой степени до десяти в минус тридцатой степени сантиметра, а масса…

— Короче, Склифосовский!

— Короче, возможно, мы имеем дело с такой гиперструной. Большинство из них по теории свернулось в кольца, мы же видим развернутую струну.

— Откуда она взялась в Солнечной системе?

— Спроси чего-нибудь полегче.

— А что это за узелки на ней?

— Скорее всего притянутые из космоса объекты — астероиды, ядра комет, камни, обломки планет и прочий мусор.

— Командир, мы входим в пояс астероидов, — напомнил компнавигатор корабля по имени Умник. — Необходимо снизить скорость.

— Мы не на прогулке, — мрачно отрезал Денис. — Если китайцы ещё живы, мы обязаны их спасти. Курс — на объект! Торможение в форсмажорном режиме!

— Слушаюсь.

«Амур» продолжал мчаться вперед с той же скоростью, догоняя Космическую Китайскую Стену, двигающуюся с приличной скоростью — около двухсот километров в секунду — почти точно поперёк плоскости эклиптики.

— Китайцам повезло, — со смешком сказал Миша Жуков, чаще других покидавший рубку для осмотра своего энергетического хозяйства. — Если их Стена будет шпарить с той же скоростью и в том же направлении, она проткнёт эклиптику за три дня и выйдет за пределы Системы.

Денис промолчал. Он думал лишь о том, чтобы спасательная экспедиция наконец достигла цели и, не мешкая, взяла обратный курс. Китайская Стена, оказавшаяся, по словам Глинича, «развернутой гиперструной», не показалась ему достойным для изучения объектом по сравнению с астероидом Ирод и горловиной входа в иной мир под названием Окурок, с которыми он познакомился во время прошлых рейдов.

Через два часа «Амур» приблизился к убегающей Стене на расстояние вдвое меньше, чем расстояние от Земли до Луны. И сразу начали сказываться эффекты нелинейности гравитационного поля сверхтонкой «струны», обладающей чудовищной массой.

«Амур» стал плохо слушаться управления.

Какая-то сила начала скручивать его в «бараний рог», изгибать по длине и одновременно по диаметру (!), из-за чего люди внутри испытывали странные ощущения и стали часто терять ориентацию. Лишь Умник, как машина, избавленная от физиологической информации и проявлений человеческой психики, продолжал контролировать движение корабля и не поддавался на «провокации» тороидального гравитационного поля Китайской Стены.

По мере приближения к ней экипажу удалось с помощью локатора и телескопа обнаружить более сотни разного размера тел, «налипших» на космическую «струну». Среди них были и снежно-ледяные глыбы, и каменные горы, и целые рои камней, а также удивительные структуры, напоминающие кольца наподобие колец Сатурна, только в миниатюре.

— Интересно, из чего состоят эти кольца? — заметил Абдулов, успевая заниматься контролем состояния систем корабля, ориентированием и обзором космических панорам.

— Вероятнее всего, из частиц пыли, мелких камней и песчинок, — ответил Глинич.

— Почему же эта пыль не падает на Стену?

— Потому что она вращается вокруг «струны». Таких колец должно быть много. Кстати, возможно, что материал колец захвачен «струной» далеко от Солнечной системы, стоит попытаться взять образцы.

— Почему далеко?

— Потому что она наверняка путешествует в космосе не один миллион лет и нацепляла на себя столько артефактов, что стала бесценной. Вполне может быть, что мы найдем здесь даже обломки сооружений других разумных существ. Если только…

— Если что? Договаривай.

— Если только сама она не является частью искусственного сооружения.

— Ну это ты загнул, теоретик!

Денис тоже посмотрел на планетолога с удивлением. Под таким углом зрения он на Китайскую Стену не смотрел.

— С чего ты взял, Феликс Эдуардович?

— Если верить теории, космологические «струны» должны иметь гораздо большую длину, порядка сотен тысяч и даже миллионы световых лет. А тут всего четыре тысячи километров. Вот и родилась идея.

— М-да, фантазии тебе не занимать, — хмыкнул Абдулов не без уважения. — Не зря тебя на базе прозвали «некремлёвским мечтателем».

«Амур» заметно повело из стороны в сторону. Так он реагировал на очередное гравитационное завихрение.

Абдулов охнул.

— Командир, может, не будем подходить слишком близко? Уж очень тут неуютно, желудок постоянно наружу просится.

— Мы спасатели или где, капитан? Думай лучше, как нам снять с этой Стены китайцев. Умник, сообщение на базу: мы у цели…

4

Матвейкин ворвался в кабинет Зайцева как всполошенный охотниками лось.

Начальник ЦЭОК с недоумением взглянул на генерала, обычно сдержанного и порой даже меланхоличного.

— Что случилось, Владимир Федорович? На вас лица нет.

Глава службы безопасности РВКН сделал глубокий вздох, с трудом возвращая хладнокровие.

— Только что стало известно… китайцы направили в пояс астероидов еще один аппарат.

— Ну и что?

— Это их второй космолет с леоновским двигателем.

— Всё равно команда Молодцова стартовала раньше…

— В том-то всё и дело, что китайцы стартовали сразу же вслед за «Амуром», с разницей всего в пять часов.

Зайцев нахмурился, погладил гладкий коричневый череп, встал из-за стола.

— Ты полагаешь…

— Ничего я не полагаю. Самое плохое, что китайцы официально не признались в запусках своих «волшебных челноков» за орбиту Марса. А это говорит о том, что цели их далеки от благородных. Если они увидят наших ребят возле своей Китайской Стены…

— Положим, она им не принадлежит. Да и не станут же они нападать на спасателей?

Матвейкин выдавил бледную улыбку.

— Мы ведь тоже не афишировали полёт «Амура». Так что варианты контакта могут быть самыми разными.

— Так предупредите Молодцова или вообще отзовите, пусть китайцы сами спасают своих парней.

— «Амур» не отзывается на вызовы.

— Почему?

— Эксперты полагают, что радио и лазерные пакеты отклоняются тороидальным гравитационным полем Стены. Может быть, полковник нас и слышит, и отвечает, но ответные его передачи до нас не доходят.

— Хреново, генерал!

— Сам знаю. Одна надежда — на опыт и светлую голову Молодца.

— Ты ещё помолись.

— Да и помолился бы, коли б помогло.

— Что будем делать?

— Вызывать «Амур»… и ждать.

На столе начальника ЦЭОК зазвонил мобильный телефон.

Зайцев посмотрел на него с подозрением, поднёс к уху.

— Слушаю… добрый день… да, я…

Затем лицо генерала изменилось. Он в замешательстве прикрыл микрофон ладонью, повернулся к собеседнику.

— Кэтрин Джонс… жена Молодца… спрашивает, где её муж…

— Откуда у неё ваш телефон? — нахмурился Матвейкин.

— Наверное, Денис дал… что сказать?

Начальник службы безопасности пожал плечами. Он не знал, что ответить американке, но был уверен, что разглашать государственную тайну не имеет права.

— Соври что-нибудь.

— Не хочу.

— Тогда скажи, что Молодцов отправлен в спасательный рейд.

— И всё?

— И всё.

Зайцев сдвинул ладонь, кашлянул и сказал казённым голосом:

— Полковник Молодцов выполняет задание командующего…

5

Мощь нелинейного гравитационного поля Китайской Стены превышала возможности «Амура», и, чтобы не свалиться на неё, Глинич предложил превратить корабль в своеобразный поперечный спутник «струны». После недолгих расчетов Умник сориентировал корабль таким образом, чтобы «Амур» не только вращался вокруг «струны», но и одновременно двигался вокруг неё по спирали, и космолёт начал наматывать витки на невидимую «струну», продвигаясь по её длине к одному из торцов.

Сначала радиус орбиты установили равным трёмстам километрам, затем поняли, что не в состоянии терпеть постоянные боли в нервных узлах от скручивания тел и общий дискомфорт (желудок отказывался принимать пищу в таких условиях, а глаза отказывались выполнять функции органов зрения), и корабль отвели чуть дальше, на пятьсот километров. Хотя это почти ничего не изменило в смысле улучшения физического состояния. Но чем дальше от «струнной» Стены отдалялся «Амур», тем меньше деталей видели на ней космонавты, и вероятность обнаружения потерпевшего крушение китайского космолета падала катастрофически. Тем более что с такого расстояния увидеть двадцатиметровый китайский «челнок» визуально не представлялось возможным. Засечь и опознать его мог только локатор «Амура».

В общем, все понимали, что обречены работать в таких нестандартных условиях, и запаслись терпением.

Дважды Умник реагировал на яркие отражения сигнала локатора, заставлявшие экипаж останавливать продольное движение корабля и тщательно анализировать параметры отблеска.

В первом случае локатор обнаружил железистый астероид размерами с трёхэтажный дом, во втором — некий странный объект в форме ежа, отражающий луч локатора не хуже металлической болванки. Но всё-таки на китайский «челнок» этот «ёж» не походил.

— В сообщении китайцев говорилось, что их колымага врезалась в ледяную гору, — вспомнил Абдулов. — Давайте искать ледяные глыбы.

Денис кивнул, принимая совет.

Умник сориентировался быстро, отсортировал «мусор», налипший на «струну», и вскоре на экране стали появляться встречавшиеся на пути, нанизанные на «струну», как бусы, снежно-ледяные образования: снежинки размером со стадион, горы, облака, «снежные бабы» и угловатые «сосульки». Однако прошло достаточно много времени, прежде чем стали попадаться ледяные кружева с яркими вкраплениями металла. Каждую такую встречу приводилось долго анализировать, пуская в ход исследовательский комплекс, и продвижение «Амура» вдоль «струны» существенно замедлилось.

— Ну хорошо, допустим, мы их найдём, — заговорил Абдулов, бледный, заросший щетиной, с тенями под глазами; впрочем, примерно так же выглядели все члены экипажа. — Что потом? Как мы их вытащим?

— Придумаем что-нибудь, — оскалился Денис. — Главное найти.

Абдулов скептически дёрнул щекой, снова приник к окулярам телескопа. Потом оглянулся на молчаливого бортинженера.

— Миша, мы сможем уйти от «струны» на форсаже?

— Эгран рассчитан на старт и посадку на такие планеты, как Земля, — ответил Жуков. — Есть такое понятие — критическое сечение энергозахвата…

— Да или нет?

— Мы не пробовали форсажные режимы. Может быть, генератор справится.

— А если нет?

Жуков оттянул губу, нерешительно посмотрел на Дениса.

— Можно рискнуть…

— Запросим базу, пусть поломают головы эксперты.

— Забыл, что у нас нет связи?

— Работайте! — сжал губы Денис. — Потом будем прикидывать варианты спасения китайцев. А пока…

— Смотрите! — перебил командира Глинич, тыча пальцем в экран. — Похоже, я был прав.

Все уставились на экран обзора, в глубине которого виднелось синтезированное изображение Космической Китайской Стены: светящаяся зелёная линия и разного размера узелки и звёздочки на ней. Компьютер дал вариацию увеличения одного из узелков в левом сегменте экрана, стал виден прозрачно-голубой ледяной ком, а рядом вдруг возникла идеальная сфера, усеянная чёрными точками.

— Что это? — осведомился Абдулов.

— Китайцы… — начал Жуков.

— Это не китайцы. Размеры этого шарика — около двух километров. — Глинич нервно потёр ладонь о ладонь, чего с ним не случалось давно. — По-видимому, эту штуку «струна» подцепила где-то в космосе, пролетая мимо обитаемой звёздной системы. Командир, более ценной находки я ещё не видел! Надо стыковаться и…

— Остынь, Эдуардович, — буркнул Абдулов. — У нас нет ни времени, ни средств на изучение феномена. Здесь нужна хорошо подготовленная экспедиция.

— Стена скоро пересечёт диск эклиптики и навечно канет в пространство! Мы будем преступниками, если не воспользуемся случаем.

— Мы станем преступниками, если не выполним поставленную перед нами задачу.

— Вы не понимаете…

— Отставить базар! — бросил Денис. — Сначала — спасоперация, всё остальное потом!

— Но мы сюда больше не вернёмся, командир! Или вернёмся?

— Посмотрим на обстоятельства. Слава, попробуй всё-таки установить связь с базой.

— Есть, командир.

Однако связь с Центром управления на Земле им установить так и не удалось. Мешало «плавающее, вздрагивающее и шатающееся» гравитационное поле Китайской Стены с резко изменяющимся градиентом. Пока «Амур» находился рядом с ней, помочь его экипажу советом эксперты на Земле не могли.

6

Китайский корабль они обнаружили спустя сутки.

Корма «Шэнь Чжоу» торчала из огромной ледяной горы как исполинский подсвечник и была хорошо видна издалека. Спутать её с чем-нибудь ещё было невозможно, так как китайские ракетчики старательно копировали все российские разработки, в том числе и последнюю — «Ангару-Амур» с леоновским электрогравитационным двигателем.

Кроме «Волшебного корабля» на этом космическом ледяном айсберге размером с Эверест были видны еще какие-то предметы, отражавшие луч локатора так же сильно, как и корпус «челнока», но они скорее всего являлись деталями обшивки или же металлическими вкраплениями во льду астероида.

На вызовы, однако, тайконавты не ответили.

— Что дальше? — осведомился Абдулов скрипучим голосом. — Надо либо садиться рядом, либо…

— Что? — кинул на него Денис мрачный взгляд.

— Либо возвращаться домой! Какой смысл снимать китайцев с их разбитого корыта, если мы не сможем вернуться обратно? К тому же ещё неизвестно, живы они или нет. Небось разбились на хрен!

Денис стиснул зубы, чтобы не выругаться, потрогал щетину на подбородке; он, как и все, не брился уже трое суток.

— Подходим ближе. Готовимся к посадке. У нас будет всего несколько минут на проверку, живы китайцы или нет. Если да — режем корпус кабины управления, перетаскиваем их к себе и взлетаем. Если нет — стартуем немедленно. Миша, на тебя вся надежда.

— Сделаю всё, что смогу, — смутился бортинженер. — Выдержал бы эгран…

— Поехали!

«Амур» начал уменьшать радиус орбиты, приближаясь к «струне» Космической Китайской Стены.

Четыреста километров…

Рыскание и раскачивание корпуса увеличились. Космонавтов начало тошнить, как во время шторма на борту небольшого морского судёнышка.

Триста километров…

Боли усилились, особенно головные и в области сердца.

Двести километров…

Расстроилось зрение. Перед глазами людей начали вспыхивать странные видения. Рубку наполнили призраки, свободно проходящие сквозь стены. Ориентироваться стало труднее. Чтобы увидеть показания приборов, надо было чуть ли не уткнуться в них носом.

Сто километров…

Корабль стал дёргаться, словно человек от кашля.

Волны искривления побежали по стенам рубки быстрее. В цепях управления начались сбои, сама собой включилась сирена тревоги. Денис с великим трудом нашёл красный грибок отбоя тревоги на правой панели воклера. В кабине стало тихо.

Пятьдесят километров…

— Есть связь, командир! — изумлённо и обрадованно заорал Абдулов. — Нам пришло сообщение от Зайцева! Он говорит, что кто-то летит вслед за нами… Ах, черт, сорвалось! Не слышу больше ничего… вот незадача…

— Странно, что мы вообще их услышали, — пробормотал Глинич. — Кто там летит за нами?

— Да не понял я…

— Внимание! — раздался голос Умника. — Отмечаю появление неопознанного управляемого объекта!

— Где?! — в один голос воскликнул экипаж.

Компьютер переключил вектор обзора. В экране стала видна полусфера пространства со стороны кормы корабля. В поле обзора на фоне звёздных россыпей загорелся алый огонёк. В нижнем сегменте экрана протаяло изображение удлинённого овала с острым клювом и розеткой кормы.

— Космический «челнок» типа «Шэнь Чжоу-105», — снова заговорил Умник, в течение секунды определив принадлежность корабля. — Расстояние — двадцать два километра, скорость — пять единиц.

— Китайцы! — пробормотал Абдулов ошарашенно. — Они таки послали своего спасателя! Во дают, узкоглазые! Лепят ракеты, как пирожки! А вообще, все идёт отлично, командир! Пусть теперь и спасают своих сами!

— Выпей валерьянки, — посоветовал Жуков. — Разве мы их бросим?

— Умник, запроси их.

— Не отвечает, — доложил компьютер.

— Врубай аварийную волну, иллюминацию, опознавательные огни, лазерную связь.

— Есть!

Прошла минута, другая. Догнавший «Амур» китайский космолёт не отвечал, но существенно приблизился. Теперь корабли разделяло всего четыре километра, и расстояние продолжало сокращаться.

— Что они делают?! — прошептал Жуков.

— Слава, что сказал Зайцев?

— Я почти ничего не разобрал. Нас кто-то пытается догнать… теперь понятно кто. А в экипаже у них всего два человека. И ещё я вроде бы услышал странное слово «ведчики».

— Может быть, разведчики? — предположил Глинич.

— При чём тут разведчики? Тогда уж контрразведчики, коль речь идёт о китайцах. Они запустили вдогон за нами своих контрразведчиков.

— Зачем?

— Чтобы не допустить утечки информации.

— Мы же с ними сотрудничаем в космосе… с ними и с американцами…

— Каждая держава всё равно вынуждена охранять свои секреты. Наша, кстати, тоже. Так ведь, Феликс Эдуардович? Ты ведь у нас не только спец по космосу, но и контрразведчик.

— Без комментариев, — остался невозмутимым Глинич.

Корабли сблизились ещё на километр.

Китайский космолёт слегка замедлил скорость, но продолжал упорно держаться за кормой «Амура», словно собирался пристыковаться к нему.

— Может быть, он вообще без экипажа? — предположил Жуков. — Идёт на автомате…

— Китайская автоматика пока не в состоянии самостоятельно… — Денис не закончил.

Приближающийся космолёт выбросил яркий алый лучик.

— Лазерное нападение! — отреагировал Умник. — Мощность в импульсе девятьсот тераватт! Угроза повреждения энергокапсулы!

— Они с ума сошли?! — ахнул Абдулов.

Жуков начал выбираться из кресла:

— Если луч попадёт в эгран…

— Сиди! — приказал Денис. — Умник, маневр влево! Приготовить к выстрелу кормовой лазер!

Но ответить на атаку преследователей они не успели.

Китайский «челнок» испустил ещё один яркий лучик, корабль содрогнулся, и Умник хладнокровно констатировал:

— Прямое попадание в гондолу генератора! Повреждён эгран! Пожар в отсеке вакуумсоса! Отключаю двигатель!

— Я в отсек! — метнулся из рубки Жуков.

— Командир, мы падаем! — крикнул Абдулов. — Если они выстрелят ещё раз, нам кранты!

— Умник, ответь!

Компьютер, успевший навести кормовой лазер на чу- жой корабль, выстрелил.

Китайский «челнок» резко замедлил ход.

Но это не могло помочь «Амуру», двигатель которого отключился и уже не мог противодействовать силе притяжения Китайской Стены. Корабль неудержимо повлекло к «струне».

— Разворот кормой по вектору движения! Двигатели маневра на полную тягу!

Умник повиновался.

На тела людей упала чугунная плита экстренного торможения.

Выругался сквозь зубы Абдулов. Что-то пробормотал Глинич. Денис, почти ослепший от отлива крови от головы, не видя экрана обзора и панелей управления, откинулся на спинку кресла, чувствуя, как трещат кости и лёгкие судорожно пытаются вытолкнуть застрявший в них воздух.

Впереди выросла призрачная гора космоайсберга.

— Держитесь! Миша — садимся, хватайся за что-нибудь!

Удар, скрежет сминаемого металла, грохот сорвавшихся с мест кресел, острое шипение начавшего просачиваться сквозь трещины воздуха…

Больше Денис не услышал ничего.

7

Восстановлению и ремонту «Амур» не подлежал, несмотря на чудом уцелевшие системы навигации и обзора.

Это стало ясно после доклада Умника, проверившего состояние всех узлов корабля и сделавшего печальный вывод. Но экипаж практически не пострадал, хотя и чувствовал себя хуже некуда. Скручивающая тела гравитация «струны» была так сильна, что мышцы не справлялись с удержанием тел в равновесном состоянии, и космонавты вынуждены были всё время напрягать их, шевелиться, пытаясь найти позу, при которой мучившие их боли стали бы чуть слабее.

— Что будем делать, пацаны? — прохрипел синий от переживаемого Абдулов, извиваясь в своем кресле как червь. — Похоже, это наш последний рейд.

— Ещё не вечер, — возразил Денис, также ища положение, уменьшавшее боль в костях. — Феликс Эдуардович, есть идеи?

— Я понял, — отозвался планетолог после паузы; голос его был глух и невнятен, но, судя по всему, паниковать спец по непознанным космическим явлениям не собирался.

— Что ты понял?

— Что происходит.

— Китайцы, дышло им в печёнку, нас сбили! — выговорил Абдулов в три приёма. — Вот и все события.

— Я не об этом.

— А о чем?

— Я знаю, что происходит в Солнечной системе.

— Бардак!

— Не перебивай, Слава.

— Мы имеем ярко выраженный вектор воздействия на Систему. Астероид Ирод, объект Окурок, десант неизвестной формы жизни на Плутон, теперь эта проклятая Китайская Стена… целый шлейф артефактов!

— Короче, философ, сил нет терпеть!

— Я считаю, что Солнце в своём движении в коротационном круге Галактики вошло в обитаемую зону и наткнулось на следы древней цивилизации.

— Какие следы?

— Все объекты, которые мы же и исследовали, представляют собой искусственные сооружения. Надеюсь, возражать не будете? В крайнем случае это остатки искусственных сооружений и объектов. Лично для меня нет сомнений, что мы все время сталкиваемся со следами разумной деятельности. Возможно, в Систему залетит еще не один удивительный объект со стопроцентной сфинкту-рой.

— Не каркай! Командир, Эдуардовича лечить пора.

— Нас всех пора лечить, — флегматично отозвался Глинич.

— Выходим! — наконец решился Денис после долгих мучительных поисков выхода из тупика. — Попробуем вскрыть китайский «челнок» или достучаться до них, если они еще живы.

— А те идиоты, что стреляли по нас, не помешают?

«Амур» внезапно содрогнулся.

Все замерли, прислушиваясь к затихающему гулу, чувствуя вибрацию стен и пола рубки. И словно в ответ на вопрос Абдулова, заговорил Умник:

— Стрелявший из лазера корабль упал в двух километрах от нас.

Космонавты переглянулись.

— Мы его всё-таки повредили, — пробормотал Абдулов, — при контратаке. Командир, давай-ка захватим на всякий случай оружие. Кто их знает, этих китайских контрразведчиков, они живучи, как тараканы. Да и намерения У них явно не дружеские.

Денис подумал и согласился.

— Берём личное оружие. Миша, погрузи в капсулу сопровождения гранатомёт и ПЗРК. Не забудьте ИЗ, аккумуляторы, планинги и ЖК. Вперёд, спасатели!

Борясь с головокружением, а также с «кривой» силой тяжести, обливаясь потом, трепыхаясь как рыбы, выта-Щенные на берег, они выбрались из перекошенной рубки в тамбур, потом сошли на подсвеченный прожектором корабля голубовато-зелёный, с чёрными жилами и серебристыми вкраплениями, лёд космического айсберга, притянутого «струной». Саму «струну» — «голую», так сказать, увидеть было нельзя, но за время путешествия в космосе она обросла толстой «шубой» пыли и мелких частиц снега, льда и каменного материала, и космонавты некоторое время разглядывали в свете прожектора метровой толщины пушистую «трубу», протыкавшую ледяной астероид насквозь и уходящую в обе стороны в чёрные бездны пространства.

— Это и в самом деле не стена, — прошептал Жуков.

— Могила! — мрачно отозвался Абдулов. — Наша и китайцев. Кстати, я их не вижу.

— Вот они, — показал рукой Глинич, сумев отличить китайский космолёт от естественных торосов.

Хвост китайского «челнока» и в самом деле торчал изо льда в паре километров от разбившегося «Амура», отчётливо видимый на фоне слабо фосфоресцирующего свечения льда.

— Это те, ради кого мы прилетели? Или же те, кто нас догнал?

— Увидим. Не отставайте.

Денис первым направился к чёрному обелиску китайского корабля. Остальные, кряхтя, буквально поползли за ним, понимая, что сами находятся в таком же положении, как и тайконавты, но веря, что шанс спастись отыщется.

Ползли больше двух часов. Добрались до кормы «Шэнь Чжоу», изуродованного ударом о лёд, пытаясь по пути вызвать тайконавтов по рации. Но в эфире царила тишина, если не считать частые свисты, вой и треск помех. Не отозвались китайцы и на стук по корпусу корабля.

— Кирдык! — просипел Абдулов, вконец обессилев. — Китайская космонавтика в очень сильном упадке.

— Ты о чём, капитан?

— Я имею в виду, что грохнулись они прилично. В лепёшку! Кстати, искать второй «волшебный дредноут» я не пойду. Сил нет. Оставьте меня здесь.

— Отдохнём чуток, — Денис попытался придать голосу необходимую толику бодрости, — и попрёмся дальше.

— Не пойду! — упрямо заявил штурман. — К дьяволу всех китайцев, к дьяволу эту их Китайскую Стену, к чёрту эту жизнь! Всё равно нам отсюда не выбраться.

— Прекратить киснуть, капитан! Пока мы живы — шанс есть! Вставай!

— Давай я помогу, Слава, — подсунулся еле живой от перенапряжения Жуков.

Денис подставил Абдулову руку, Жуков взял его под локоть с другой стороны, и они поставили штурмана на ноги. Он выругался слабым голосом. Но сделал шаг, другой, третий…

— Эх, покопаться бы в этом льду! — мечтательно пробубнил Глинич. — Да и вообще по «струне» полазить… Столько интересного обнаружили бы…

— Фанатик… — выдохнул Абдулов. — Я с тобой больше не полечу.

— Почему?

— Дай тебе волю — ты и нас препарируешь.

— Смешно, — согласился Глинич.

Внезапно в наушниках раций послышался напряжённый женский голос:

— Эй, на айсберге! Есть кто живой?

Говорили по-английски. Космонавты вздрогнули, останавливаясь.

— Кэтрин? — неуверенно проговорил Денис.

— Дэн?! — раздался в ответ ликующий вопль. — Ты жив?!

— Наполовину.

— Держитесь, мы уже близко!

Над головами космонавтов загорелась яркая звезда — прожектор американского шаттла.

— Не подходите близко! Это гравитирующая «струна»…

— Мы в курсе, нас предупредили.

— Кто, китайцы?

— При чём тут китайцы? Ваши учёные из ЦЭОК. А китайцев мы действительно встретили, час назад выловили спасательную капсулу, в ней два тайконавта…

— Свяжите их! Эти паразиты в нас стреляли!

— Что?!

— Не спускайте с них глаз! Кто знает, что у них на уме. А первые тайконавты, наверное, разбились, не отвечают ни на вызовы, ни на сигнализацию.

— Хорошо, — после паузы проговорила Кэтрин Бью-ти-Джонс. — Я поняла. Всё под контролем. Ждите, мы что-нибудь придумаем.

Золотая звезда на фоне других звёзд Млечного Пути стала увеличиваться.

— Интересно, — со смешком сказал Абдулов, воспрянувший духом, — как долго вы будете спасать друг друга? Не пора ли просто зачислить твою жену в наш экипаж?

— Может быть, — улыбнулся Денис. — Может быть, после рождения сына.

АЛЕКСАНДР ГРОМОВ

ВСЕМ ПОРОВНУ

1

Эх, бабье лето, бабье лето… Кому оно бабье, а у кого под боком не имеется ни бабы, ни теплотрассы, тот насчет лета шутки шутить не станет. Мерзни, мерзни, волчий хвост. И тащись, как хвост, без свободы воли, послушно обстоятельствам. Стучи осколками зубов. Вечером еще так-сяк, зато под утро стылый воздух тянет из тебя тепло, как палач жилы, упорно и, кажется, даже с наслаждением. Жухлая трава и та поседела от ужаса: зима на носу. Нет спасения. Сопревшая на теле кофта с одной пуговицей да дырявый плащ — вот и вся защита.

Выспаться сегодня не удалось. Бетонная плита над протянутым к знакомой хрущевке отводом от теплотрассы, уже несколько месяцев сдвинутая в сторону и открывавшая лаз в блаженное тепло, оказалась уложенной на место и даже приваренной за арматурные ушки. Добились-таки своего нижние жильцы… Сколько раз гнали из-под окон, орали визгливо, травили доберманом, обливали водой, вызывали ментов, и все это были мелкие житейские неурядицы. Конечно, рано или поздно должна была случиться неурядица покрупнее…

Он не огорчился — он принял к сведению. Запасные варианты были хуже, что не замедлило проявиться на практике. «Встань и иди» — так было среди ночи сказано ему, разнежившемуся в теплом подъезде на подстилке из позаимствованных половичков. Бородач-полуночник с воспаленными от компьютера глазами вышел на площадку покурить и пинком объявил побудку. Бить не стал — побрезговал, зато не успокоился, покуда не выставил вон. Ни в коей мере не будучи Христом, Егор Суковатов не мог ответить ему: «Иди и ты», да он и не знал легенду об Агасфере.

Страдало тело, но не душа. Душа у Егора давно очерствела, иссохла и отвалилась за ненадобностью, души у него не было, а чего нет, то не способно беспокоить болью. Вот мысли — те да, шевелились. Согреться бы где-нибудь. Дождаться утра.

Дальше утра Егор не заглядывал — с рассветом ужас мироздания слабел и прятался. В девять, а то и раньше откроется приемный пункт на Мастеровой. Пивная бутылка — восемьдесят копеек. На Перовской за темную бутылку дают целый рупь, зато светлые не берут совсем. И приемщик там гад: щупает горлышки пальцами и чуть что — бракует. Зато прием цветмета там же, неподалеку. Десять копеек за жестяную банку, сплющенную ногой в блин. Основная добыча, конечно, бутылки, а банки — приварок.

Участок, где Егор чувствовал себя относительно вольготно, был невелик. Тащиться греться в переходе у метро — и далеко, и чужие владения. Могут накостылять. Не тот возраст, чтобы самому бить и гнать конкурентов. Лучше уж не суйся, человеческий огрызок…

Если бы Егору Суковатову сказали, что ему еще только сорок восемь, он лишь бессмысленно поморгал бы в ответ. Он не знал, много это или мало — сорок восемь. Он забыл это как ненужное. Когда не идешь, а шаркаешь, когда тупая ноющая боль прописалась в нутре навсегда и к ней в гости все чаще заходит боль острая, нестерпимая, от которой кричал бы криком, если бы не разучился кричать, — вот это старость и есть. И даже эти сведения Егор помнил смутно, начиная уже забывать. Жив — и ладно. А пока ночь и под разбитыми ботами хрустит ледок, иди ищи тепло. Шаркай ногами.

Зачем? А зачем растет дерево? Для чего жужжит муха? С какой возвышенной целью колония бактерий пожирает агар-агар? Жизнь требует: живи, вот и все. Ползи к теплу.

Вот и ползешь.

Запертый подъезд. Следующий — тоже заперт. И третий, и четвертый… Егор передвигался от подъезда к подъезду, от дома к дому. Проверял и подвалы. Найдя дверную ручку — тянул. Он твердо знал, что рано или поздно найдет дверь со сломанным или просто незапертым кодовым замком, а домофонов и уж тем более консьержек на Мастеровой улице отродясь не водилось. В районе пролетариев всегда полно малолетней шпаны; не может быть, чтобы хоть один замок не был выворочен… Это было даже не мыслью — смутным ощущением. Инстинкт приказывал: ищи. И Егор искал.

Некому рассказать, сколько прошло времени, прежде чем он, временами останавливаясь, чтобы переждать резь в кишках, пререместился от одного конца короткой улицы до другого по правой стороне, а затем вернулся по левой, нигде не найдя отпертой двери. Инстинкт соврал. Вероятно, во всех близлежащих подъездах недавно поставили новые замки, до которых еще не добрались местные гопники, но этот вывод был непосильно сложен для Егора. Полуатрофированный мозг отметил одно: заперто. Холод донимал уже совершенно садистски. Проклятая ночь и не думала кончаться. Мертво, негреюще светили озябшие фонари на торчащих глаголях. Примороженные к небу звезды в ужасе глядели на стекленеющий внизу мир. Ни кошек, ни собак — все попрятались. Лишь слева от Егора за бетонным забором грохотал и лязгал железнодорожный узел, там катились с горки вагоны да временами кричал что-то по громкой связи сердитый женский голос. Звали тетку Клавкой, и была она толстая и рыжая, с жирно накрашенными губами. Егор никогда ее не видел, но иной она просто не могла быть.

Главное, тепла там не водилось и водиться не могло. Справа светились огни автозаправки. Тепла там было в избытке, но кто же пустит ночевать бомжа? Если где-то и сохранились толстовцы, то на заправках они не работают, это точно…

Все же Егор свернул направо. Быть может, потому, что ближайшая станция метро находилась в той же стороне, а скорее всего потому, что так велел инстинкт. До метро Егор вряд ли добрел бы.

И инстинкт не подвел. Инстинкт вывел на захламленный пустырь, где под ноги немедленно подвернулась старая автопокрышка. Егор едва сохранил равновесие и тут же споткнулся о еще одну. Ба, да тут была настоящая свалка разнокалиберных покрышек и рваных, негодных камер! Топливо! Жизнь!

Мыслей не было уже совершенно — тело работало, как дурно смазанный, разладившийся, но все-таки еще не до конца сломанный автомат. Прежде всего надо было найти относительно сухую растопку, что Егор и сделал, доковыляв до мусорного бака. Подобранная вчера на асфальте дрянная зажигалка, наполовину еще полная, никак не желала давать язычок огня. Подышал, согрел в ладонях, ссадил о колесико кожу на заскорузлом пальце — зажглась! Нехотя занялся клок оберточной бумаги, от него дала огонь и вонь камера тонкой резины — от «Оки», наверное. Еще несколько минут томительного ожидания — и языки пламени побежали по покрышке.

Егор блаженствовал. Усевшись на другую покрышку, он грелся, ничуть не замечая смрадной копоти, и выражал удовольствие стонами и ворчанием. Жизнь начинала удаваться. Если бы подлый враг, сидящий в животе, не резал кишки изнутри, было бы совсем замечательно.

Никто не гнал Егора, да и кто мог бы согнать? Милицейский патруль? По своей инициативе? Ха-ха. Станет он пачкаться о бомжа, с которого нечего взять. Притом бомж никому не мешает: жжет резину на свалке, где ему, собственно, и место, а вокруг пустыря никаких жилых домов, одни унылые заборы, которым все равно, коптят их или нет. Сиди, млей в тепле, моргай на огонь.

Как все счастливцы, Егор не наблюдал часов. Когда небо на востоке начало понемногу бледнеть — от холода, наверное, — покрышка уже догорала, рдея багряным мотком обнажившегося корда. Пожалуй, можно было посидеть в неподвижности еще немного, прежде чем с неизбежностью подняться и доволочь до костра новый резиновый бублик…

Тут-то все и произошло. Совершенно неожиданно и без видимой причины.

Неожиданности Егор инстинктивно делил на два вида: идущие на пользу и идущие во вред. Вторых всегда было больше, но случались и первые: раньше конкурентов обнаружить батарею пустых бутылок возле парковой скамеечки, найти на свалке почти целый пиджак, скоротать в тепле морозную ночь. Если кишки несколько часов подряд не сводит судорогой — это тоже приятная неожиданность. А неожиданности, так сказать, нейтральные, ни в плюс и ни в минус, лучше всего вообще не замечать, не стоят они того.

В первую минуту неожиданность показалась неприятной, даже опасной, во вторую — нейтральной. Что-то внезапно хлопнуло над головой, как хлопает разбившаяся лампочка, резко, но несильно. Тем не менее Егор отреагировал — склонился набок и, искосырившись, глянул вверх.

Бледно-лиловое кудрявое облачко, чуть заметно светящееся внутренним светом, нависало над головой, вспухая и разрастаясь, как обыкновенный клуб дыма. Вроде безопасно… То ли петарда хлопнула, то ли это фейерверк такой… Егор с усилием покрутился вправо-влево, обозрел панораму. Никого не наблюдалось ни на пустыре, ни возле. Ни души. А значит, явление, по-видимому, относилось к безопасным…

Он остался на месте. Очень скоро лиловатое облачко, распухая и быстро теряя яркость, достигло его носа. Ничем особенным оно не пахло, во всяком случае с такой силой, чтобы перебить вонь горелой резины и собственный запах Егора. У него лишь защекотало в носу, он чихнул и надолго скорчился от нутряной боли.

Боль грызла зло, как всегда, и долго не хотела отпускать. Разгорался рассвет, догорал костер. Отмаявшись, Егор пробурчал под нос что-то невразумительное, разогнулся, насколько мог, хотел было привстать, да так и остался сидячим истуканом: рот полуоткрыт, голова набок, в гноящихся глазах — испуг и недоумение. Недоверчиво прислушался к новым ощущениям.

Внутри его что-то происходило.

Впоследствии было много споров о количестве «точек проникновения», «проколов метрики», «координат впрыска» и как там это еще называлось. Обилие выдуманных терминов все же не шло в сравнение с числом самих точек: от тысяч до десятков тысяч, по мнению большинства исследователей. Распределились они (не исследователи, а «проколы») по земной поверхности вполне хаотически, и надо думать, что подавляющая их часть пропала без толку над мировым океаном, однако и на сушу хватило с избытком. Достоверно известно, что на территории Москвы возникла всего одна «точка проникновения», в Питере их не оказалось вовсе, тогда как жители населенного пункта Пошехонье-Володарск обрели аж две. Само собой, жители брегов Невы острили о пошехонцах и особенно о москвичах, что-де «им нужнее», а в общем пытались прикрыть остротами обыкновенную зависть.

И зря. Никакой почвы для зависти не имелось. Всем и каждому, начиная от нобелевского лауреата и кончая слабоумным дауном из Восточной Африки, почем зря позорящим славное племя хуту, досталось сколько нужно, а лишнее не пошло впрок, выдыхаясь вместе с углекислотой, вычихиваясь и распространяясь традиционным для инфекций воздушно-капельным путем. С той, однако, разницей, что, в отличие от бацилл, частицы таинственного тумана вовсе не собирались гибнуть вне организма и охотно разносились ветром, вовсе не теряя своих свойств. Прошли считаные дни, а для самых невезучих недели — и всем досталось поровну.

Даром.

Никто не ушел обиженным, да и уйти, по правде говоря, было некуда, разве что заживо похоронить себя в подземном убежище с очищенным через молекулярный фильтр воздухом. Впрочем, противников принципа «дают — бери» оказалось немного, а тех, кто располагал при этом подземным бункером, и того меньше. Разумеется, кое-кто из надышавшихся полагал себя обделенным уже вследствие того, что получил ровно столько же, сколько и другие, однако не будем говорить о рвачах, не стоят они того.

По Электродной улице, прямой и серой, как сварочный электрод, Егор двигался в сторону метро. В рваной кошелке, служившей прежде временным хранилищем найденной стеклопосуды, помещались извлеченные из какого-то по счету мусорного бака ветхие брюки, потерявшая первоначальный цвет футболка и почти приличный пиджак, разве что не в цвет брюк и с прорехой под мышкой. Пяток обнаруженных попутно бутылок Егор прикопал пока в куче прелых листьев — подождут. У него было дело, не терпящее отлагательств.

Каменный срам статуй принято прикрывать фиговым листом — серая промзона попыталась отгородиться от более приятных на вид благ цивилизации овальным прудом, выкопанным невесть когда и зачем. Одна полудуга овала едва не упиралась в каменную нору метрополитена; другая, утонувшая в зелени кустов и корявых деревьев, исстари служила местом распития недорогих напитков и бесплатным туалетом. Туда и ковылял Егор, оставив на время мысль о тепле подземных хором. Ему и без того было жарко.

Жарко… и противно. Он никак не ожидал этого от себя. Пришлось спешить. Путь, на который здоровый мужчина потратил бы от силы пятнадцать минут, был пройден Егором за каких-нибудь полчаса. Еще вчера он вряд ли доковылял бы и за час…

Оставив слева забор, а справа рассвет, он углубился в заросли и скоро вышел к пруду. Здесь, скрежеща от омерзения осколками зубов, он принялся раздеваться. Дырявый полусгнивший плащ полетел в кучу мусора. Туда же отправились бабья кофта с безжалостно оборванной последней пуговицей и вонючие штаны. Сбросив несусветные боты — их тоже надо было заменить, но пока не попалось ничего подходящего, — голый Егор сел на криогенный парапет и, собравшись с духом, бочком сполз в черную обжигающую воду.

Скрутило. Стеснило дыхание. Он решил, что сию секунду умрет, но не умер, а вынырнул и забарахтался у самого берега, баламутя прибитый к парапету мусор. Вода пахла мазутом и гниющей ряской, то есть не пахла ничем особенным, и Егор принялся яростно скрести тело черными ногтями, смывая присохшую, впитавшуюся в кожу скверну. Никто не мог ему помешать в этот час и в этом месте. Он выбрался на берег не раньше, чем начал стучать зубами, и воздух показался ему жарким, как в бане. Чудеса: он сам осознал это сравнение. Он вспомнил, что такое баня!

Голый человек дико выплясывал на берегу городского пруда и смеялся. С многолетней отвычки смех его больше походил на надрывный кашель, но то был смех чистой радости. Егор смеялся для себя, а не для других, и вряд ли кто мог его услышать. Сегодня он родился во второй раз, осознал это и вовсе не собирался плакать, как при первом рождении. К чему повторять пройденное? Чтобы показать, что ничему не научился за прожитые годы?

А кроме того, ему вовсе не хотелось впадать в уныние. Хотелось начать действовать, и как можно скорее. Еще не успев просунуть ноги в новообретенные штаны, Егор определил для себя круг первоочередных задач и выделил среди них те, к решению которых надо было приступить уже сегодня. Точнее — прямо сейчас.

Тут же, без всякого перерыва, он вспомнил свое имя. Егор. Вообще-то Георгий… э-э… Степанович. Гоша. Жора. Если угодно, даже Жорж, хотя никто никогда его так не называл, даже в школе не дразнили Гогочкой и Жоржиком… Какой он Жоржик! Гиббоном — да, дразнили. Гамадрилом тоже…

Имя Жора ассоциативно напомнило о еде, рот моментально наполнился слюной. Егор сглотнул. Потом, потом… Есть дела более важные…

Экспресс-поиск близ входа в метро и по окружности пруда принес еще шесть бутылок. На улице Плеханова Егор выудил из урны седьмую. Наличного капитала, считая и ту стеклотару, что была прикопана в куче листьев, уже хватало на то, чтобы перекантоваться полдня, но средств требовалось куда больше. Не беда: до открытия приемного пункта оставалась еще бездна времени — драгоценного «ни свет ни заря», когда конкуренция слаба и есть смысл расширить поиски…

Давно уже взошло и пригрело солнце, когда Иван Неподоба, мрачный и трезвый приемщик стеклопосуды, открыл свой пункт на Мастеровой. С утра несли вяло и по преимуществу старухи, дрожавшие над каждой копейкой и неизменно уносившие с собой отвергнутые бутылки. Скаредная природа старух оставляла мало возможностей для обмана. Вот-вот должны были начать подтягиваться дребезжащей рысцой испитые и нетерпеливые источники настоящего дохода, они же носители широкой русской души, — те, кто вчера хорошо принял и не припрятал ничего на опохмел. Местные бомжи, известные Ивану наперечет, появлялись со стеклянным уловом без всякой системы, но чаще ближе к пяти, когда пункт закрывался. Чтобы утром — редко.

Вот почему Иван был удивлен и даже слегка озадачен при виде знакомого бомжика-доходяги, которому, по мнению Ивана, осталось ползать по свету недели полторы, да и того много.

Во-первых, бомжик притащил разом двадцать две бутылки и отнюдь не выглядел помирающим от натуги. Во-вторых, он был одет непривычно и, пожалуй, излишне легко. Куда-то делись его несусветные обноски, распространявшие столь редкостное благоухание, что даже уличные собаки избегали брехать на эту помесь клозета со скотомогильником. Если бы не замызганная вязаная шапочка да не свисающие из-под нее на манер сосулек сальные патлы, пожалуй, Иван и не узнал бы бомжа. Надо же — пиджак!..

Пивную тару Иван принял без разговоров. Две винные посудины — отверг:

— Не возьму.

Против всех ожиданий, бомж не оставил бутылки на поживу Ивану и не ахнул их об асфальт, а деловито прибрал в кошелку.

— Твое дело. На Перовской сдам, тут рядом.

Иван только пожал плечами. Он собрался было матюкнуться на бомжа, чтобы тот улетучивался поживее, как вдруг бомж вновь привел в движение руины речевого аппарата и сказал довольно сипло, но настолько внятно, что ошибиться было невозможно:

— Слышь… Где тут можно купить зубную щетку… подешевле?

Рот Ивана несколько раз открылся и закрылся сам собой, не произведя ни звука. Рука зачем-то ощупала набитый бутылками ящик. Быть может, мироздание еще не рушилось, но уже явно начало шататься. Оставалась гипотеза о слуховых галлюцинациях.

А заодно о зрительных и обонятельных.

Наклонившись вперед, Иван втянул ноздрями воздух, заранее изготовившись немедленно гасить рвотный позыв. Ничем особенным от бомжа не пахло. Разве что затхлостью и почему-то прудовой тиной…

Иван что-то пробормотал в ответ. Затем вдохнул еще раз и в большом изумлении ощупал себя от шеи до выпуклого животика. Вытаращил глаза. Уронил челюсть и забыл подобрать, поглощенный чем-то важным и крайне необычным.

Внутри его что-то происходило.

2

Всякому известно: идиотов на свете куда больше, чем необходимо. Данный тезис настолько банален, что можно сказать и так: «Любой идиот знает: идиотов на свете…» — ну и так далее. Так вот: настоящий идиот этого не знает. Он вообще ничего не знает, поскольку необучаем. Его коэффициент умственного развития не выше 0,20. Если выше, то такой слабоумный классифицируется медициной как олигофрен, а то и дебил — аристократ ереди интеллектуально дефективных, не нуждающийся в постоянном уходе.

— Кажется, мы скоро останемся без работы, — невесело констатировал доктор Говард, главный врач Кливлендского приюта для слабоумных.

И сам же понял, что не высказал ничего оригинального. Примерно то же самое могли сказать тысячи, если не десятки тысяч его коллег по всему миру.

— Если так пойдет дальше…

Доктор Говард не договорил. Что будет, если так пойдет дальше, было прекрасно известно всему персоналу. Урежут ассигнования. Придется сокращать штат. А если процесс не остановится, то… страшно подумать.

Психиатрические клиники, имеющие дело с иным контингентом, почти не пострадали. Иное дело приюты для слабоумных. Тихие дебилы, способные к несложной работе под наблюдением, казалось, издевались над персоналом. Почти все прекратили бессмысленно улыбаться. Один, занятый стрижкой газона, сделал это столь художественно, что все ахнули. Другой умудрился произнести сложносочиненное предложение — и ни разу не сбился, подлец! Третий попросил подыскать ему иное занятие, желательно что-нибудь связанное с механикой. Четвертый, поймав доктора за пуговицу, прямо спросил, доколе он будет тут торчать и за кого его принимают, если держат за забором. Заодно он потребовал квалифицированной экспертизы, заявив, что готов для начала пройти тест на ай-кью. Черт побери, где он слов-то таких нахватался?!

С пациентами других отделений тоже творилось неладное. Многие подобрали слюни. Один малый весом в триста фунтов перестал ползать на карачках и после Двухдневных попыток взгромоздился на свои тумбы. Двое идиотов осваивали членораздельную речь. Никто их не учил — учились сами.

Было от чего прийти в замешательство!

В конце концов доктор Говард принял половинчатое Решение.

— Подождем пока, — сказал он. — Понаблюдаем одну-две недели. Все может случиться. Но если тенденция сохранится, боюсь, половину пациентов придется выписывать…

Он дернул щекой, что делал всегда, находясь в состоянии раздражения, и не без яда заметил:

— У кого сейчас работы выше головы, так это у всяких реабилитационных служб…

Это было правдой. Более того, об этом уже сообщалось по телевидению. Поэтому к яду доктора Говарда примешалась и нотка зависти.

Им-то не придется искать новую работу! А попробуй найди ее, когда тебе под пятьдесят…

Хотя — если подумать — не все так плохо. Вчера доктор сам втихомолку подверг себя тесту на Ю. Получился неожиданный результат: 144 вместо обычных 120–125. Просто удивительно. Если телевизионщики не врут…

Если они не врут и действительно всем досталось поровну, надо только не терять времени даром. Очень скоро желающих сменить профессию будет пруд пруди.

Телевизионщики врали не больше, чем обычно.

Даже меньше. Сенсация сенсации рознь: одну приходится натужно тянуть за уши — другая сама скачет на прыжок впереди охотников, только поспевай за ней. Гони в эфир свежие факты, а домыслы оставь редакционным аналитикам и ученым экспертам.

Домыслы, именуемые «гипотезами» и «предположениями», соперничали числом и скороспелостью с опятами на осенних пнях. Кое-кто с мрачным удовольствием предрекал конец света; кое-кто, наоборот, начало Золотого века.

Частицы странного тумана, взятые в десятках «точек прокола» и подвергнутые исследованию, оказались идентичными. Трудно было установить, кто первый ввел в обиход термин ВНР — биологические нанороботы, или бионары. ВНР не желали вступать в контакт ни с культурами бактерий, ни с колониями плесени, ни даже с тканями высших позвоночных, включая человекообразных обезьян. Их привлекали только ткани человека. Внедрившись в клетку, бионар растворялся в ней.

Два? Десять? Миллион? Хватало и одного наноробота. Вскоре клетка превращалась в фабрику для поточного производства ВНР — совсем как при вирусной инфекции, но с двумя отличиями. Во-первых, организм и не пытался защититься от вторжения. Во-вторых, после заражения (или инициации?) всех клеток организма (или живого образца ткани) клетки немедленно «одумывались» и продолжали функционировать как ни в чем не бывало.

Даже лучше. Повсеместно отмечались улучшение состояния больных самыми разнообразными, в том числе неизлечимыми, хворобами, ускоренное заживление ран и сращивание переломов. Но не это было главное.

Главным было вот что: интеллект зараженных людей рос, как на дрожжах. Сколь бы ни был несовершенен тест на intelligence quotient, он позволил выявить следующее: IQ стремительно, чуть ли не взрывообразно рос в первые часы после заражения бионарами, затем увеличивался медленнее и спустя несколько суток стабилизировался на уровне двадцатью пятью — тридцатью единицами выше.

Человечеству помогли извне, это стало ясно в первые же дни. Вот только помогли — или «помогли»? «Поживем — увидим», — разводили руками приглашенные на телеэфир ученые мужи, с преувеличенным энтузиазмом кивая на программу «Геном человека», получившую второй старт. Целую неделю большой популярностью среди обывателей пользовалась гипотеза о троянском коне. Назовите-ка самую большую проблему, стоящую перед человечеством. Загрязнение среды? Опасность ядерного конфликта? Терроризм? Истощение природных ресурсов?.. Глупости. Если вы решили посмешить публику — идите в конферансье. Самая большая проблема человечества — это люди. Те самые люди, для блага которых загрязняется среда обитания, истощаются ресурсы планеты, совершенствуется оружие и внедряются новые идеологии. Все для людей. Остальное вторично.

Для ускоренной гибели человечества, вещали кассандры, не хватало только всеобщего поумнения. Интеллект еще не мудрость. Интеллект — это прежде всего новые потребности, и вот для их-то удовлетворения будут еще быстрее истощаться ресурсы, загрязняться среда обитания и прочее, и прочее…

С предсказуемым результатом.

Нормальный налогоплательщик относится к науке примерно как к тигру в непрочной клетке — и страшно, и хочется перепороть служителей зверинца, дабы приглядывали за зверем добросовестно, и вместе с тем любопытно поглазеть. На обывателя, даже поумневшего, гипотеза о троянском коне действовала чрезвычайно.

Пессимисты среди оптимистов успокаивали: откуда, собственно, следует, что действие бионаров будет продолжаться вечно? С чего бы это неведомым инопланетянам, обитателям параллельных пространств или каким-нибудь еще отцам-благодетелям делать человечеству столь значительные подарки? Постоянный патронаж, забота о гармоничном развитии юной хулиганистой цивилизации? Ой, не верится… Относительно безопасный для объекта эксперимент, ферштейн? Вспыхнет фейерверк — и нет его. Если завтра, послезавтра или спустя год бионары перестанут действовать, все вернется на круги своя без заметных последствий. Троянская лошадь — чушь всмятку. Не видно причины. Истребить людей, освободив планету для своих нужд, можно гораздо проще. Сохранив, кстати, ее ресурсы.

Оптимисты среди оптимистов кричали иное. Не важно, что человечество получило подарок, о котором не просило. Дают — бери. Оскорбиться подачкой может только тот, чей убогий интеллект не сдвинуть с места никакими бионарами. Есть такие? Нет? Тем лучше. Приятно иметь дело с умными людьми. Да вы только представьте себе, какие перед человечеством открываются перспективы! Управляемый термояд — это первое и сиюминутное. Единая теория поля! Победа над болезнями! Настоящий, а не опереточный прорыв в космос! Полет к альфе Центавра уже в этом столетии! Овладение антигравитацией! Постижение глубинных тайн мироздания! Расцвет наук и искусств! Заживление социальных язв, так как сказано: все лучшие человеческие качества суть функция развитого ума. Мир на Земле, поскольку умные люди всегда договорятся между собой…

Пока что умные люди наскакивали друг на друга в яростных спорах. Бежали дни, ползли недели. Публиковались результаты исследований бионаров. Было, однако, ясно, что до полного понимания их сущности гораздо дальше, чем до альфы Центавра.

Но стоит ли отказываться пускаться в путь из-за того, что путь долог?

К началу зимы вряд ли кто опознал бы прежнего Егора Суковатова в трудолюбивом дворнике, каждодневно скребущем асфальт большой лопатой на предмет увеличения сугробов вдоль пешеходных дорожек. Зима началась в ноябре и выдалась снежной. Егор без особого труда получил место муниципального работника низшего звена. В его ведении находился кусок уличного тротуара, двор и два дома со всеми их лестничными клетками, подъездами и мусоропроводами. Ему было доверено казенное имущество: лом, три лопаты и веерные грабли. Он гордо носил оранжевую спецовку. Начальство сперва смотрело косо, теперь понемногу начало оттаивать.

Претензии? Не больше, чем к другим, даже меньше. Егор показал себя образцовым дворником. Поначалу адски уставал, болела спина, дрожали руки и временами напоминала о себе боль во внутренностях. Привык. Да и боли стали совсем не те, что раньше. Терпимые.

Он и раньше терпел — куда денешься, — но терпел с тупой безнадежностью. Теперь появилась перспектива.

С лица Егора подолгу не сходила улыбка. Он был счастлив. Ему казалось, что он только сейчас родился. Прошлое было темно и ужасно, зато настоящее давало опору. Он стал полезным членом общества. У него появился свой законный дом — временная квартира в назначенной к сносу развалюхе, зато аж двухкомнатная. Из ржавого крана исправно текла вода, правда, только холодная. Чепуха. Можно нагреть. Пусть отключен газ, зато есть электричество, а предшественник оставил плитку и пару кастрюль. Что еще человеку надо?

Правильно: надежды на будущее.

Таковые у Егора имелись, одна радужнее другой. Потому-то он и улыбался, расчищая тротуар с монотонностью механизма. Физический труд на свежем воздухе ему нравился. Работа под мусоропроводом привлекала меньше, но ведь не все проявления жизни должны казаться медом, разве нет?

Прежде, с самого рождения, с медом было совсем туго. Ребенком Егор слыл самым тупым в классе, да, пожалуй, и в школе. Учителя со вздохом «рисовали» ему шаткие переводные тройки. Над ним не издевался только ленивый. Сонный мозг и общая заторможенность чувств мешали юному Суковатову понять всю глубину издевок. Быть может, потому-то он и не стал впоследствии маньяком. Летаргический ум отмечал: обижают. Не любят. Никто не любит. Егор огорчался, и только. Ему не приходило в голову мстить.

После восьми классов он выучился на слесаря, сразу же был призван в стройбат, кое-как отслужил, вернулся и поступил на завод. Что было дальше, Егор помнил смутно и не желал вспоминать в подробностях.

Кажется, он пристрастился к выпивке. Прошло сколько-то лет, все равно сколько. Умерли родители. Рядом с Егором появилась сожительница… или жена? Наверное, все-таки жена, коли сумела прибрать квартиру к рукам, когда Егора посадили. За что сажали — забыл. Вроде не убивал никого. Наверное, не нашлось денег на портвейн, попросил у кого-то излишне настойчиво…

Нет, вспомнил! Случилось как раз наоборот. Это был единственный в своем роде звездный час в никчемной жизни прежнего Егора Суковатова. Надо полагать, с завода он уже ушел, потому что работал грузчиком в продмаге на Каланчевской. И однажды, выйдя на работу не в свою смену, занялся уборкой подсобки, сильно удивив заведующую, зато умудрившись вынести вместе с мусором три коробки коллекционного коньяка и пять буты-док старки в придачу. Не с целью наживы, совсем нет. Егор устроил праздник работягам двух кварталов. Начав с грузчиков своего и соседних магазинов, он к обеду споил благородным напитком рабочих близлежащей типографии, бригаду асфальтоукладчиков, старичка слесаря из «Металлоремонта» и неучтенное количество примкнувших граждан.

Пропажи бы еще долго не хватились — тревогу забил местный участковый, узревший бдительным оком, какую жидкость распивают знакомые наперечет пролетарии, и сильно тому удивившийся. Что обидно, сам Егор коньяка и не попробовал, скромно удовлетворившись старкой. Что ему коньяк! Народная любовь куда выше. Да еще чтобы не дразнили дебилом и огрызком…

Сначала в присутствии милиции его била заведующая — свирепая тетка, утверждавшая на страх грузчикам, будто в ней девяносто восемь килограммов Враки! — она тянула на сто тридцать нетто и весь вес вкладывала в удар. Егор летал по подсобке, как пушинка внутри торнадо. Затем ему были предоставлены шесть часов на выплату стоимости уворованного, иначе…

Денег у жмотов-собутыльников, хотя бы и взаймы, категорически не нашлось. Равно и у супруги. Так что вышло «иначе».

Дали три года. Выйдя на волю, Егор остался без жены, без квартиры и без работы. Как давно это было? Не вспомнить, да и незачем. К чему ворошить прошлое? Настало время глядеть вперед.

В то утро, когда, греясь у горящей покрышки и подыхая от рези в кишках, он вдохнул лилового дыма, началось пробуждение. Почему Егор вдруг решил, что надо жить иначе, он не умел объяснить. Решил — и все. А решив, начал действовать.

От вшей он избавился самым простым манером: сбрил начисто растительный покров на теле, тем самым лишив паразитов их угодий, привольных, как Шервудский лес. Бриться пришлось с помощью тупой одноразовки, извлеченной из мусорного контейнера, и холодной прудовой воды. Зато имелось мыло — большой кусок настоящего, пусть и наидешевейшего, хозяйственного мыла, купленный преобразившимся Егором в первый же день. Редкие брови и ресницы Егор пожалел брить и оставил, тем более что они отнюдь не являлись надежным партизанским убежищем для обнаглевших членистоногих. Карательная операция, произведенная пальцами и обломком мелкой расчески, не замедлила это подтвердить.

В приступе гордыни Егор решил было обойтись без всяких там центров реабилитации бездомных — и обошелся бы, кабы не документы. Для начала нужна была какая-никакая ксива. Пусть пока не паспорт. Пусть мало что значащая бумажка, но официальная и с фамилией. Та справка об освобождении давным-давно истлела неведомо где…

Пришлось и бегать, и ждать. Ждал Егор деятельно: улучшил гардероб, завел полезные знакомства с грузчиками и дворниками, прикупил кое-что из необходимых мелочей. На данном этапе, как и прежде, основной доход приносила сдача стеклопосуды.

Потом повезло: взяли на работу, предупредив, правда, что берут лишь на зимний период, и на тот же срок выделили жилье. Егор очень быстро обзавелся старым пружинным матрацем, облезлой тумбочкой и допотопным торшером. На помойке временами появлялись и не такие богатства. Иной раз попадались книги, их Егор жадно тащил к себе. Часами валяясь под торшером, он читал все подряд: от лохматых школьных учебников до «Современного кубинского детектива», от стихов Агнии Барто до справочника по анодным трансформаторам, от подшивки журнала «Семья и школа» до книги с волнующим названием «Молодежь и трудовые ресурсы Туниса». Ничего не пропадало, все шло впрок, даже ресурсы Туниса, а изголодавшийся мозг требовал: еще! Еще! Как можно больше!

Когда глаза уставали, в дело вступал бывший трехпрограммный, а теперь однопрограммный громкоговоритель, извлеченный из мусорного бака и тщательнейшим образом отчищенный от липких объедков. Содержанием передач Егор частенько бывал недоволен. Ведущими — сугубо. Для кого это они так глупо выделываются? Для дурачков? Хм. Ну вот он, Егор, еще недавно был дурачком, пробы негде ставить, а разве он слушал какие-то передачи? Оно дурачку надо?

Потом наступало время работы, и Егор уходил бороться за чистоту вверенного ему участка планеты. Он знал, что должен показать себя с наилучшей стороны. Может, возьмут не на сезон, а насовсем. За зиму не накопить средств для рывка на следующую ступень, да и без жилья — никак. О теплотрассе в качестве места ночлега теперь мерзко было и подумать.

Уважение к себе — это первое. Деньги — второе. Знания — третье. Да, еще о здоровье не забыть…

Зачем суетишься, человече? Чего хочешь достичь? О каких горних высях возмечтал? Стоят ли они того, чтобы карабкаться? И ждут ли тебя там?

Прежний Егор не ставил таких вопросов. Егор нынешний ставил — и отвечал положительно. Он был лежачим обомшелым камнем, который вдруг сдвинулся с места и покатился… все быстрее, быстрее! Егор не хотел останавливаться. Каким бы ни было будущее — оно манило. Егор скреб асфальт. Ему казалось, что он расчищает дорогу к сияющим вершинам. Нет, рано вы, люди, списали Егора Суковатова! Егор Суковатов еще себя покажет!

— Я теперь за собой как за малым ребенком ходить буду, — хвастался он Ивану, разливая по стаканам безалкогольное (иного теперь не употреблял) пиво. — Зубы вставлю. — Трогая языком гнилые пеньки во рту, он содрогался от омерзения и жаловался: — По части зубов у этих спонсоров инопланетных промашка вышла. Я поначалу как думал? Раз требуху вылечили, то и зубы поправят. Не-ет, не смогли. А может, не захотели. Ну, бог им судья. Сам сделаю. Вот заработаю денег… Мне ж на жизнь разве много надо? Кусок хлеба, чистая простыня, книги — ну и все. Без телевизора обойдусь как-нибудь, а белье могу и сам постирать. А там, глядишь, и учиться пойду. В заочный техникум. У меня ж всего-навсего неполное среднее, это не дело…

Иван Неподоба хмыкал, но не возражал. Иван терзал воблу над расстеленной газеткой. Иван слушал нового Егора с той же охотой, с какой прежде зверел при его появлении. Иван что-то мотал на ус.

— А помнишь, как ты меня гонял? — спрашивал Егор, хитренько прищуриваясь.

— Так ты ж бутылку у меня хотел скрасть! — чуть конфузливо оправдывался Иван, припоминая инцидент. — А потом небось мне же и принес бы сдавать, что, нет?

— А как ты меня обижал — помнишь? — мстительно вопрошал Егор.

Иван Неподоба хрюкал и гудел басом:

— Ну обижал… Ты кто был, а? Ты себя со стороны видел? Такого как не обидеть? Надо.

— Допустим. А в рыло совать все равно не следовало. Неинтеллигентно.

Под грузом обвинений в неинтеллигентности, невоспитанности и некуртуазности Иван понуро вешал голову, но Егор был щедр и прошлые вины прощал.

— Так ты все еще приемщиком?.. — менял он тему.

Как будто сам не знал. Сдача посуды и сейчас еще приносила Егору дополнительный доход.

— Угу.

— И не хочешь сменить работу?

— На кой?

— Ну как на кой?.. — Егор несколько терялся. — Нет, я понимаю: выгодно. Но не век же… Цель в жизни должна быть, нет? Вот я, например…

— То ты, а то я, — отрубал Иван. Егор морщил лоб.

— Погоди… Ты хочешь сказать, что эти… тьфу, как их?.. бионары на тебя не подействовали?

— Почему не подействовали? Я теперь не гипертоник. А плоскостопие как было, так и осталось.

— И только-то? А мозги?

— При мне.

— Ну?

— При мне, говорю. Работают.

— Как раньше? — не верил Егор. — Всем ведь досталось поровну.

— Всем поровну, но каждому — свое, — изрекал Иван, поднимая вверх толстый палец. — Понимаешь?

— Не очень.

— Значит, тебе пока и не надо. После поймешь.

Дожевав воблу, он испарялся, а Егор долго чесал в затылке, пытаясь сообразить, чего это Иван мудрит и темнит. Не найдя ответа, съедал кусок хлеба с наидешевейшим зельцем и принимался за самообразование. Вчерашний поиск в мусорном баке принес роскошный улов: «Историю древних цивилизаций» в изложении для абитуриентов. Кое-что было непонятно до мигрени. Как Исида зачала от мертвеца? Что свербило у Сета, из-за чего он стал нехорошим? С какого бодуна Гор скормил папаше Осирису свое вырванное Око? Во-первых, папаша уже давно был покойником, а во-вторых, тот еще деликатес.

Кое-что приводило в восторг. В особенности то место в начале книги, где говорилось о неолитической революции. Как раз перед приходом Ивана единственная неубитая программа громкоговорителя поведала Егору гипотезу. Впервые ли помогают земной цивилизации неизвестные покровители? Не является ли неолитическая революция (не говоря уже о самом возникновении человечества) прямым результатом воздействия бионаров в отдаленном прошлом? Не означает ли это, что таинственные покровители решили: человечеству пора подняться еще на одну ступень? Безусловно, оно должно подняться само, снабженное отнюдь не готовыми знаниями, а лишь инструментом для их приобретения…

— Вот ведь! — умилялся Егор.

Неолитическая революция представлялась ему в виде штурма дворцовой решетки толпой прогрессивных земледельцев, вооруженных шлифованными топорами и бронзовыми мотыгами. В картинку временами въезжал броневик, плюющийся огнем из двух башенок; Егор гнал его прочь как явление несвоевременное. Погодите, пращуры, и до техники дело дойдет. С бионарами-то! Где уж древним ретроградам с их кое-как обтесанными рубилами и корявым дубьем противостоять натиску прогресса! Никаких шансов.

Какая революция предстоит на этот раз, Егор не знал. Хватало того, что будущее рисовалось в радужных красках. Иные люди невосприимчивы к повальному оптимизму — Егор был не из их числа. Оскорбляться инопланетной подачкой, как некоторые? Да подите вы!.. Гордецы! Обиделись: человечество, видите ли, оказалось подопытной букашкой под микроскопом. Да хоть бы и букашкой! Вам что, бионаров не хватило? Умный человек не станет обижаться на добавку ума, а скажет благодетелям спасибо, вот так-то…

Главное, чтобы добавка пошла впрок.

3

Кому до инопланетных подарков не было никакого дела, так это природе. В положенное время участились оттепели, побежали ручьи, зачирикала, чуя весну, птичья мелюзга. Самозабвенно пели коты. Сугробы съежились, обороняясь от солнца черной коркой. Егор ковырял их, разбрасывая по асфальту снег, чтобы поторопился таять и не маячил. Все шло путем.

— А, сосед! — приветствовал его Иван Неподоба. — Давно не виделись. Все трудишься?

— А ты?

— У меня день нормированный: принял, погрузил, закрылся. Теперь домой иду. Может, пузырь на двоих раздавим?

Егор подумал и покачал головой.

— Зря, — осудил Иван. — Слушай, теоретик, ты мне вот что скажи: как сейчас мусорят — больше или меньше, чем раньше?

— А почему должны меньше?

— Ну как? Интеллект-то повысился. Где раньше бросал не думая, теперь бросают с умом. А то и вовсе в урну. Нет?

— Не знаю, — вздохнул Егор. — Я ведь недавно…

— Не с чем сравнить?

— А тебе? Меньше посуды несут или больше?

— Я без работы не останусь, и не думай, — самодовольно ухмыльнулся Иван. — Как несли, так и несут. Меньше-то с чего? С ума, что ли? Так ведь умного человека в России всегда тянет выпить. Не все же такие, как ты. «Во многой мудрости много печали», слыхал?

— Приходилось.

— Не осознал, значит. Ну пока, счастливчик.

Провожая его взглядом, Егор недоуменно пожал плечами. Счастливчик? Это как сказать. Хотя да, пожалуй. У него есть цель. Пусть скромная. Не всем же кружиться в высоких материях, изобретая термояд или летая к альфе этого… Егор даже перестал крушить сугроб, тщетно силясь припомнить, как зовется непарнокопытный греческий мужик. Да черт с ним, гибридом… Не в нем дело, а в том, что у каждого свой собственный масштаб свершений. Кто-то до сих пор ищет свой путь, мается и потому несчастлив, а он, Егор Суковатов, свою тропку нашел. Осталось пройти ее, вот и все.

Как просто!

Как понятно, просто и доступно!

Сиял день, а слезящаяся снежная крупчатка искрилась так, будто сознательно притворялась алмазной россыпью. На крышах плакали погибающие сосульки. Закаленный воробей отважно купался в луже. Мальчишки пускали спички по ручью, споря, чья раньше низвергнется в коллектор. Егор зажмурился, подставив лицо солнцу. Он был уверен: оно не обидится, взглянув в рожу бывшего бомжа. Настроение было умилительное, но и ответственное. Начинался новый этап.

Когда запахло летом, Егора все-таки уволили как сезонника, посоветовав приходить снова в октябре. Порушили и дом, выкопав на его месте котлован под будущий небоскреб. Егор направил было стопы к бывшей жене, но получил пинка от ее нового сожителя. Ладно! В тот же день он устроился ночным сторожем на склад стройматериалов, решив таким образом проблему ночлега. Каморка была тесная, но с готовым топчаном, электроплиткой и местом для стопки-другой книг. Что еще человеку надо?

Раздобыв школьные учебники, он готовился к экзаменам в пищевой техникум. Один знакомый рассказал ему, что его будущая работа будет заключаться в том, чтобы стоять у резиновой ленты и наблюдать, как мимо едут творожные сырки, а чуть что — останавливать линию и вызывать наладчиков. Егор решил, что, подучившись, справится. Воображаемое движение конвейера с сырками волнующе-приятно ассоциировалось с неостановимой поступью прогресса. Сладкая мечта быть причастным проснулась и дергала Егора за невидимые миру ниточки.

— О, какие люди! — приветствовал его Иван Неподоба из-за баррикады бутылочных ящиков. — Что-то давно тебя не было видно.

— Занят был, — кратко ответил Егор.

— А чего посуду не несешь?

— Говорю же: занят. Собирать некогда.

— Ну-ну. Ты еще скажи, что и не тянет.

— Ну и скажу! — озлился Егор. — Что было, то прошло, понятно? Не все такие, как ты.

Другой бы на месте Ивана немедленно и агрессивно ощерил пасть — какие это такие?! — но Иван был мудрее, чем казался.

— Да ты никак всерьез решил, что все изменилось? — И мясистая ряшка Ивана расплылась в улыбке — поперек шире. — Нет, правда?

— А то нет?

— Ладно. — Иван огляделся и, не обнаружив на ближайших подступах никого, кто шел бы сдавать посуду, спросил в лоб: — Так что, по-твоему, изменилось? Только про термояд и альфу Козлодоя не заливай, не надо…

— Мои мозги, — угрюмо сказал Егор. — Они думают. Раньше спали, теперь проснулись.

— Кто-нибудь это оценил?

— М-м… не знаю. А зачем мне надо, чтобы ценил кто-то? Я сам для себя. Мне нравится.

— Ты еще скажи, что счастлив, — фыркнул Иван.

— А что? — заморгал Егор. — Почему нет?

— Потому что врешь ты все. Тебе надо, чтобы тебя ценили. Всем надо. Не все могут.

— Выходит, и тебе надо?

— А то как же! — подтвердил честный Иван. — Мне надо, меня и ценят. Вот сегодня откажусь принимать винную посуду или приму за полцены — обматюкают. Про себя, понятно, потому что кому охота со мной ссориться? А завтра приму за полную цену — вот и уважение. Мне хватает, веришь?

— Нет, — с сомнением сказал Егор.

— Это еще почему?

Егор морщил чело — формулировал.

— Надо вверх, — сказал он наконец. — Выше надо.

— Вот я и говорю: уважения тебе хочется. Ну ладно, пусть самоуважения. — Оказывается, Иван мог оперировать и такими словами. — Хотеть-то хочется, а можется ли? Я на бионары эти клал с прибором, потому что ничего не изменилось. Ты что, еще не въехал: всем ведь ума досталось поровну. Значит, кто был наверху, академики там всякие, тот наверху и останется, а кто был внизу, тот… ну? Догадайся с трех раз.

Слушать такое было горько и обидно. Забыв, куда шел, Егор, не прощаясь, развернулся и пошлепал назад по Мастеровой. Иван хохотал ему вслед.

— Абсолютная шкала всем до фени! — доносилось до Егора сквозь жизнерадостное ржание. — Человеку интересна только шкала относительная! Верхушка кочки или Эльбруса — все верхушка, а дно — всегда дно…

Но ведь это неправда! Неправда!

Вступительные экзамены Егор провалил.

Как он ухитрился это сделать при конкурсе в полчеловека на место, он не понял и не брался объяснить. Запомнилась только иронически поднятая бровь экзаменатора. Егор зачем-то поблагодарил и вышел с «неудом», глупо улыбаясь, не понимая и не веря.

В тот же день он напился пьян и слонялся без цели, цепляясь к шарахающимся прохожим со слезливыми признаниями, оскорбил непристойным действием цоколь какого-то памятника, вступил в оживленный диспут с милицией и заночевал в казенном доме. Наутро разламывалась голова, а синяки на теле свидетельствовали о массаже тупым резиновым предметом. Да еще предстояло выплатить штраф.

Нечестно! Не штраф и не побои — экзамены! Не всякий ведь сам догадается, что уж коли у всех абитуриентов повысился IQ, то и вопросы экзаменаторов станут сложнее! Надо было предупреждать!

Его предупредили — по месту работы. В энергичных словах. Спасибо, что не уволили сразу. Это случилось немного позднее.

Егор запил. Сволочные биороботы уменьшили его восприимчивость к спиртному. Если раньше его развозило вдрызг с бутылки «Жигулевского», то теперь требовался эликсир покрепче. Деньги начали таять. Один раз Егор вооружился арматурным прутом и пошел убивать гада Ивана, но запутался в улицах и на Мастеровую не попал.

Ночью он выл и рыдал в тряпье, заменявшее ему подушку. Ну почему мир устроен так подло? Почему людям интересна только относительная шкала и их личное место в ней? Умный — глупый. Талантливый — бездарный. Красавец — урод. Богатый — нищий. Атлет — доходяга. Инициативный — инертный. Вот что на самом деле их волнует. И давать всем поровну — несправедливо, потому что у самых низших, самых обиженных не будет никакого продвижения…

Да, наука пойдет вперед, это точно. Для того, видно, бионары и были впрыснуты. Остальное — чепуха. Разве что воры начнут работать тоньше, так ведь баланс не нарушится, потому что опера да следователи тоже получили свою долю сиреневой взвеси. Ни один человек не ушел обиженным.

И ничего не изменилось. Не ведая об Экклезиасте, Егор приходил к тому же выводу: что было, то и будет.

Он мог бы понять это раньше, если бы не был так увлечен своей кажущейся эволюцией. Разве кто-нибудь, исключая наблюдателя жизни Ивана Неподобу, стал разговаривать с ним охотнее, чем раньше? Разве не внушал он по-прежнему брезгливое неодобрение? Разве хоть одна женщина посмотрела в его сторону с интересом?

Зачем живешь? Кому нужен? Для чего все это? Какой смысл?

Наплакавшись вдоволь, Егор принимался скрежетать зубными пеньками. Потом вставал с топчана, пинал книги и, покинув пост, тащился к круглосуточному магазину. Там было то, в чем он нуждался.

От контейнера к контейнеру. От урны к урне. Возле скамеек проверить сугубо. И в кустах. Ага, вон на автобусной остановке мужик башку задрал, пиво пьет… успеть бы, пока конкуренты не набежали. Евробутылка. Почти рупь.

Сентябрь природа выделила не в подарочном варианте. По утрам, в самое добычливое время, в приземном слое висели синие от холода туманы. В ужасе жухла листва. Теоретически приближалось бабье лето с его щедрыми на солнце днями, но пока сверху не то сеялась, не то просто висела в воздухе холодная морось. Она липла к нелепой фигуре, что, шаркая ногами и не замечая луж, брела неведомо куда. Иногда фигура останавливалась, скрючившись и Держась за бок. Егор Суковатов обходил свою территорию.

Круг замкнулся.

Возможно, он не был кругом, а был витком спирали, но это уже не интересовало Егора. Сегодня он выспался в теплом подъезде и уже почти набрал посуды на личный прожиточный минимум. Ничто другое его не интересовало — До холодов было еще далеко, а значит, все шло путем.

— Бракованная, — объявил Иван, ощупав горлышки пивных бутылок и отставив одну в сторону. — С выколкой. Второй раз ее приносишь. Принесешь еще раз — получишь в репу. Винные сегодня не беру — тары нет. Итого одиннадцать штук.

— Винные, — гугниво пробубнил Егор.

— Чего-о?

— Возьми за полцены.

— Сказал уже — тары нет.

— Полцены, — ноюще прогнусавил бомж.

Он явно нарывался. Издав нутряной рык, Иван обозначил было движение в сторону надоеды, как вдруг что-то хлопнуло у него над головой, как хлопает разбившаяся лампочка. Кудрявое облачко, на сей раз не лиловое, а изумрудно-зеленое, чуть подсвеченное изнутри, вспухая и разрастаясь, быстро обволокло приемщика, сдатчика, штабеля ящиков и, перестав быть видимым, впиталось в городской воздух.

— И не надоест им! — подивился вслух Иван.

Затем он сморщил нос, прислушался к внутренним ощущениям и передернулся. Покосился на бомжа.

Внутри обоих что-то происходило.

Иван чихнул. Егор удержал чих, чтобы тот не отозвался очередным приступом рези в кишках.

Иван подозрительно посмотрел на Егора. Тот никак не реагировал. Приобретенный интеллект был тому причиной или приобретенный опыт — какая, в сущности, разница? Даже для дебила одного урока бывает достаточно. Смотря какой урок.

— То-то же, — сказал Иван удовлетворенно. — Значит, получи за одиннадцать и гуляй отсюда рысью. Уловил? Не слышу.

— Винные за полцены, а? — упрямо бормотал бомж.

ДМИТРИЙ КАЗАКОВ

ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Будильник зазвенел, как обычно, в девять.

Старик встал, кровать с тихим шелестом втянулась в стену. Рука привычно нашарила настольный календарь — любимую игрушку, подаренную на день рождения.

Совсем недавно — пятьдесят лет назад.

— Сегодня пятое июля две тысячи сто семьдесят третьего года, — сказал приятный женский голос, обладательница которого скорее всего давно стала просто мясом, — восход Солнца в четыре часа двадцать пять минут, заход Солнца в двадцать один час пятьдесят одну минуту, продолжительность дня…

Дальше старик слушать не стал. Восход уже был, а захода он не увидит.

— Привет, дед, — сказал старший внук, когда старик вышел в гостиную. Она была поводом семейной гордости — восемь квадратных метров свободной площади! Для большинства из сорока миллиардов обитателей Земли — недостижимая роскошь. — Как спалось?

— Привет, — ответил старик. — Неплохо. В моем возрасте если просто спалось, то это само по себе хорошо.

Он подошел к стене, прикоснулся к сенсору. Кофейник выдвинулся бесшумно. Темная пенящаяся жидкость с журчанием потекла в подставленную чашку. Запахом, вкусом и даже содержанием кофеина она походила на кофе. Но от напитка, который делают из обжаренных зерен кофейного дерева, в ней была только видимость.

Последний раз старик пил настоящий кофе лет сорок назад. Сейчас достать его труднее, чем трехногого кенгуру.

— Эй, дед, — забеспокоился внук. — Тебе же нельзя. Давление поднимется!

— Сегодня это уже не важно. — Старик улыбнулся.

— Да, прости. Забыл.

Входная дверь с негромким гулом открылась, впустив высокую девушку в черном обтягивающем комбинезоне.

— Утро доброе, — сказала она, зевнув. — Слышали последние новости?

Старик никогда не одобрял пристрастия внучки к ночной работе и ее вкусов относительно одежды.

— Нет, — ответил он. — А что стряслось?

— Да новые террористы появились. — Она фыркнула. — Борцы за права Солнца! Взорвали пару солнечных батарей в Сахаре в знак протеста против того, что мы бесплатно используем энергию светила…

Старик покачал головой.

— Я успею поспать? — спросила внучка, глянув на часы. — Дед, во сколько у тебя назначено?

— В полдень, — сказал он, сам удивившись собственному спокойствию. Похоже было, что смерть, до которой оставалось несколько часов, потихоньку отключала эмоции.

— Тогда не успею. Налей-ка и мне кофе.

— Не страшно вот так умирать? — поинтересовался внук, когда полная чашка со стуком приземлилась на столешницу.

— Вроде нет. — Старик пожал плечами. — Уж лучше так, когда ты заранее знаешь день и час смерти, чем как раньше…

— А что было раньше?

— Все умирали своей смертью, — ответил старик. — Когда вырабатывали коэффициент полезности, то их отправляли на пенсию.

— А что это такое? — вмешалась внучка. В глазах ее, светлых, небесно-голубых, похожих на глаза бабушки, чей срок пришел почти десять лет назад — старик ощутил болезненный укол в сердце, — светилось любопытство.

— Это когда человек не работает, а государство платит ему деньги, чтобы он мог жить.

— Дурость, — определил внук. — Так никаких денег не хватит, если кучу дармоедов кормить!

— И это не самое страшное. — Старик кивнул. — Оказавшийся на пенсии болел, старел, пока не превращался в полную развалину, обузу для себя и окружающих…

— Как здорово, что сейчас этого нет! — В голосе внучки звучало отвращение. — А то бы…

С чмокающим звуком в воздухе развернулся экран инфовизора. На нем возник старший внук — на широких плечах грязный комбинезон, каска на голове выглядит помятой.

— Здравствуй, дед, — сказал он извиняющимся тоном. — Извини, но меня так и не отпустили. Звоню прямо из шахты…

— Ничего, — вздохнул старик. Есть ли смысл печалиться? Скажи спасибо, что он хотя бы позвонил. — Я как-нибудь переживу…

— Это шутка? — Старший внук неуверенно заулыбался. — Мне очень будет тебя не хватать. Прощай!

— Мне тебя тоже, — сказал старик тускнеющему изображению.

— Скоро мать придет. — Младший внук потянулся, захрустел суставами. — Она обещала добыть бутылку вина. Настоящего!

— Гулять так гулять, — усмехнулся старик. — Не каждый день умирают люди!

— Вообще-то каждый, — с улыбкой возразила внучка, — но такие, как ты, действительно редко. Ты и так прожил долго.

— Мой коэффициент полезности довольно высок, — старик положил на столешницу руки, на мгновение удивившись, какие они старые и морщинистые. — Кто работает головой, тот умирает позже…

Входная дверь вновь загудела, в комнату шагнула невысокая пухлая женщина. На лице ее играла легкая улыбка.

— Привет, ма, — дружно сказали внук и внучка.

Старик только кивнул. Несмотря на многие годы, проведенные рядом, он так и не смог полюбить невестку. Скорее он привык к ней как к чему-то неизбежному, что невозможно выкинуть из жизни, как плохую погоду или ноющие кости.

— Вот, — проговорила она торжественно, ставя на стол высокую бутылку темного стекла. — Настоящее, из винограда. Десятилетней выдержки!

— Не могу поверить, что где-то еще растет виноградная лоза, — усмехнулся старик.

— Где-то растет, — ответила невестка, снимая плащ и убирая его в выдвижной шкаф. — Там на этикетке — печать подлинности. А ее просто так не ставят…

Внук, восхищенно цокая языком, вертел в руках бутылку.

— Теперь осталось дождаться отца. — Внучка вновь зевнула, глянула на часы. — Где он там ходит?

— Уже едет, — отозвалась невестка. — Я звонила. Собирайте пока на стол.

Старик сидел неподвижно и смотрел, как на столешницу выкладывают столовые принадлежности — вилки и ложки из привычного пластика, тарелки из того же материала, бокалы из венецианского стекла — антиквариат, изготовленный в позапрошлом веке. Еще до того, как Венеция скрылась под водой, из географического понятия став целиком историческим.

Сын пришел, когда все было готово. Во взгляде его старик уловил что-то похожее на жалость.

— Здравствуй, папа, — сказал он. — Что, все готово?

— Готово, садись быстрей, — пробурчал внук.

Пробка, вылезая из узкого горлышка, негромко хлопнула. Темно-красная жидкость, в которой стайками метались пузырьки, с плеском полилась в бокалы. Старик глядел на нее и думал, что скоро точно так же польется его кровь.

Ее всегда выпускают, прежде чем отправить тело на переработку.

Ноздрей коснулся терпкий аромат вина.

— Ну что, папа, за тебя, — сказал сын, поднимая бокал, рука его чуть подрагивала. — Спасибо за то, что ты был хорошим отцом и дедом. Спасибо за все…

— Не за что. — Старик чуть отхлебнул, покатал вино на языке. Есть не хотелось, и он просто сидел и смаковал почти забытый напиток.

— А я видел в кино, — пробурчал внук с набитым ртом, — что раньше похороны праздновали по-другому. И даже не праздновали, — он нахмурился, — а не знаю, как сказать… Все плакали, надевали черное… Интересно, почему?

— Смерть тогда была неожиданностью, — пожал плечами старик. — Это сейчас ты в тридцать лет узнаешь, сколько тебе осталось. И ты сам, и близкие — все привыкают, зная, когда ты их покинешь. Сейчас ведь тоже горюют, если кто умер из-за несчастного случая или от болезни.

— Но все равно не так, — покачал головой внук. — Чего убиваться-то? Умершего ведь не вернешь.

— Пойдем, папа, — сказал сын. — Нам пора ехать, а то опоздаем.

— Хорошо. — Старик допил вино и поднялся. На него смотрели четыре пары глаз, в трех была заметна печаль. — Прощайте! Может быть, еще свидимся… там!

И он ткнул рукой вверх, туда, где за потолком, за многими слоями жилого комплекса находилось небо. Один из немногих кусочков природы, который человек не смог изгадить до конца.

— Прощай, дед.

— Прощай.

— Прощайте, папа.

Выходя в дверь, старик не оглянулся.

— Тебе не странно, что никто не позвонил, не простился? — спросил сын, пока они шли до парковки.

— Нет, — ответил старик. — Некому. Из друзей у меня был самый высокий коэффициент полезности. Они все давно мертвы.

— Да? Я не знал. — В голосе сына звучала растерянность. — Садись.

Дверцы авторана, похожего на каплю блестящего металла, с легким шипением поднялись. Старик устроился в мягком сиденье, слышал, как возится рядом сын.

— Поехали, — сказал он.

Стена парковки поднялась, авторан дернулся вбок и вывалился наружу. Перегрузка вдавила пассажиров в кресла, потом сын выровнял полет. Мимо проносились смазанные блики — другие машины, громадными башнями высились жилые комплексы.

Всю дорогу они молчали. Говорить было не о чем. Старик просто смотрел в окно, наслаждаясь последней в жизни поездкой. Пусть даже они едут по опостылевшему до икоты городу, громадному и грязному, словно древнее чудовище.

Авторан остановился около большого здания, крыша которого вздымалась сверкающим куполом. Над крыльцом красовалась надпись: «Приемное отделение».

— Интересно, — голос сына был странным, — а кто-нибудь пытался избежать этого? Скрыться, не прийти в назначенный срок…

— Вряд ли. Какой смысл? — Старик кашлянул, прочищая горло. — Нарушишь закон ты, а наказание понесут родственники. Дети, внуки… Зачем?

Пройдя за дверь, они оказались в царстве белизны — белый пол, потолок, молочного цвета стены, на одной из которых выделяется контур двери. Рядом с ним — небольшое окошко.

— Добрый день, — сказал старик, подойдя к нему. — У меня сегодня, — горло неожиданно перехватило, — срок…

— Ваши документы, — попросила красивая молодая женщина в окошке, холодно и равнодушно улыбаясь.

Старик отдал идентификационную карточку.

— Все верно, — кивнула женщина. — Наследник с вами?

Старик отошел в сторону, к окошечку склонился сын.

— Да?

— Одежду сможете получить завтра, — сказала женщина, — после семи вечера. Вашу долю мясопродуктов — тоже. Учитывая коэффициент полезности покойного, — старик содрогнулся, о нем говорили уже как о трупе, это будет, скорее всего, ветчина. Вот талон, который предъявите в отдел выдачи…

— Да, хорошо, — кивнул сын.

Из-за белой двери донеслось едва слышное шипение, контур стал чуть толще.

— Можете проходить. — Женщина кивнула еще раз.

— Прощай, сын, — сказал старик. — Живи честно и не опозорь нашего имени!

— Я постараюсь, папа.

Сын кивнул. Он молча смотрел, как старик шаркающей походкой уходит прочь. Вместе с ним уходили многие годы жизни. Дверь закрылась, из-за нее вновь донеслось шипение.

Сын развернулся и пошел к выходу. В груди болезненно кололо, в голове было пусто, мысли все куда-то подевались. Только у самой машины вспомнил, что что-то держит в руке.

Опустил глаза и обнаружил зеленый пластиковый талон, поперек которого шла надпись: «Мясозавод № 21».

Сын рассеянно сунул его в бардачок и потянулся к сенсору зажигания.

ВАСИЛИЙ МИДЯНИН

ГЛОБАЛЬНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ

Александру Бачило — человеку, который дружит с телевидением

Угловатый, хрипло ревущий «Лендровер», по самую крышу вымазанный красновато-коричневой глиной, безнадежно буксовал в глубокой яме, наполненной мутной дождевой водой. Через забрызганное грязью ветровое стекло можно было разглядеть смуглое ковбойское лицо водителя с остро очерченными скулами. Судя по гримасам, которыми ковбой обозначал чрезвычайное напряжение всех душевных и физических сил, вытащить машину из топи было не так-то просто. Вокруг ямы бушевала тропическая растительность, чуть левее сквозь густую зелень листвы виднелась оранжевая проселочная дорога, размытая бесконечными ливнями. Машина взревела, задние колеса бешено завертелись в жидкой трясине, расшвыривая во все стороны ошметки слякоти, и на этот раз, заваливаясь набок и отчаянно пробуксовывая, «Лендровер» понемногу выполз из западни. Водитель заглушил мотор, вылез из машины, устало прислонился к дверце в грязных разводах и достал из нагрудного кармана пачку сигарет. По экрану скользнуло изображение безучастного верблюда. Ковбой сунул сигарету в рот и щелкнул зажигалкой. Отъехав назад и увеличив угол обзора, камера показала вставшую над джунглями, прямо над замершей машиной, семицветную радугу.

«Кэмел» — для настоящих мужчин», — веско произнес за кадром диктор.

— Пшел к монахам! — прорычал коренастый мужик, в армейских трусах и отвисшей фиолетовой майке, сидевший перед телевизором и одним глазом разглядывавший его через полупустую бутылку пива, которую сжимал в руке. — Футбол верните, ур-р-роды, вашу мать!..

Из кухни выглянула немолодая и некрасивая женщина в помятом ситцевом халате.

— Чего горланишь, отец? Звал, нет?

— Да нет! — с досадой отмахнулся мужик, потом вдруг спохватился: — Слышь, мать, ты жрать-то тащи уже наконец! Уснула, сука?!

— Твою двадцать! Сколько раз повторять — варится! Мне самой в кастрюлю залезть, что ли?

Мужик радостно оскалился.

— Эй, мать, еще раз огрызнешься мне, и я тебе все хлебало раскрошу на хрен!

— Рискни здоровьем!

Она раздраженно шваркнула грязную ложку в мойку и стала с отвращением нарезать хлеб. А ведь у нее, между прочим, красный диплом и кандидатская по культурологии! Пропади оно все пропадом…

По телевизору продолжили прерванную рекламой трансляцию, и мужчина торжествующе загоготал на всю квартиру. Впрочем, радость его оказалась весьма непродолжительной. Вскоре что-то щелкнуло, и захлебывающийся голос диктора сменился громким омерзительным шипением — «белым шумом», который обычно издает телевизор, отключенный от антенны. Мужик горестно застонал.

— Отец, сделай потише! — яростно крикнула женщина. — У меня от этого шороха мурашки по коже!

Она открыла кастрюлю, из которой немедленно повалил густой жирный пар, и, вооружившись половником, наполнила две глубокие тарелки.

— Надеюсь, подавишься, — заявила она, внося порцию мужа в комнату. — Чего ты ждешь, ирод? Выключай его к монахам, хана кабелю.

Муж не отвечал. Напряженно подавшись вперед, он сосредоточенно вглядывался в снежное мельтешение на экране, едва заметно шевеля губами. Женщина недоуменно перевела взгляд на телевизор. Что этот кретин там углядел? Беспорядочное перемещение белых точек, напоминающее кипящую манную кашу, оргия полупрозрачных белых червяков, абсолютная деструктуризация, хаос в его первобытном проявлении, который, кажется, вот-вот сложится в какую-то определенную картину, но всякий раз не хватает крошечной детали — и картина рассыпается в прах, снова тонет в кипящей манной каше, в жутком месиве беснующихся червей, сопровождаемом все время меняющим тональность невыносимым шипением, в котором угадывается далекий, едва слышный нечеловеческий шепот: «…сутхатшепсутхатшепсутхатшепсут…»

Горячая тарелка выскользнула из рук женщины. Дымящийся бульон быстро пропитал вытертый палас.

Дальше мужчина и женщина смотрели телевизор вместе.

Столовая телецентра была битком набита народом: стремительно приближалось обеденное время. Впрочем, самый час пик и выматывающая душу очередь до дверей столовой были еще впереди.

Ассистент режиссера и звукооператор взяли из стопки по чистому пластмассовому подносу и пристроились в хвост очереди, упиравшейся в раздачу.

— …Один хрен, говорю! — кипятился звукооператор. — Пусть вам за такие деньги папа Карло по двенадцать часов в день пашет, он деревянный!

— А они что? — вяло поинтересовался ассистент режиссера. Откровенно говоря, его абсолютно не интересовало, что поведало приятелю Абстрактное Зло в лице руководства и каким очередным смелым каламбуром тот сразил его на этот раз. У него самого была целая куча организационных проблем в связи с новой телеигрой, и кроме того, ему очень хотелось домой, к недочитанному Коэльо.

— Говорят, халтурю неимоверно! В одном из каналов постоянно проходит посторонний шум. Представляешь? говорю: откуда ему взяться-то, поднимите запись — она идеальная! Все претензии к эфирной студии, у них сигнал грязный. Нет, говорят. Если до упора вывернуть громкость, на пределе слышимости в левом ухе можно различить невнятное бормотание…

— Круто, — рассеянно оценил ассистент, глядя в меню.

— Вот именно! Самое интересное, что бормотание в эфире действительно имеет место быть. Но на записи его нет, она идеальная! Я что, похож на идиота? По-твоему, я не сумел бы его убить в два счета? Помехи идут при передаче сигнала, ежику понятно. Нет, говорят, дорогой товарищ, вы плохо справляетесь со своими обязанностями…

— Может быть, кто-то на частоту залез? — предположил ассистент, поняв по возникшей паузе, что пора вставить реплику. — Пересекаемся при трансляции с какой-нибудь УКВ-радиостанцией…

— Да нет, — покачал головой звукооператор. — Это не осмысленное бормотание, а именно технический шум. Мусор. Все время повторяющаяся комбинация из трех звуков разной высоты с определенной модуляцией. Знаешь, такой монотонный шепот, что-то вроде…

Ассистент исподлобья глянул на него и четко, раздельно проговорил:

— Хат-шеп-сут.

Они в полном молчании набрали себе на подносы тарелок с едой. Звукооператор налегал на мясное, ассистент режиссера хотя и облизывался, но упор сделал на вегетарианском: мясо ему не позволяли теософские и гражданские убеждения. Лишь оккупировав столик у окна и приступив к еде, они понемногу разговорились снова. Обсудили вчерашний безрадостный футбол, длину ног новой секретарши шефа, очередной провал правительства во внешней политике. Затем на жизнь стал жаловаться ассистент.

— Понимаешь, какая фигня, — без энтузиазма рассказывал он, неохотно погружая ложку в холодную рисовую кашу. — Третий день подряд эфирщики фиксируют на нашей частоте пиратские передачи. Проходят несколько раз в день. Откуда — пес его знает. Техники отслеживают все этапы прохождения сигнала — неоткуда ему взяться, и все тут. Самозарождается он, что ли, как мухи из навоза? И представляешь, какой мощности должен быть передатчик, чтобы перекрывать наши сигналы прямо под телебашней? Башня-то — вот она! — Он воздел руку к потолку. — Передают, правда, понемногу — доли секунды, на большее, видимо, не хватает мощности. Какие-то странные абстрактные рисунки, узоры, волнистые линии. Ромбы перекошенные. Служба безопасности уже заинтересовалась — они считают, что это может быть как-то связано с недобросовестной рекламой, влияющей на подсознание. Ну, типа этого долбаного двадцать пятого кадра. Хотя убей бог, не могу себе представить, какой товар можно рекламировать при помощи таких узоров. Или, может быть, это просто эксперименты, пробы — насколько успешно проходит сигнал. А перед выборами начнется тотальная промывка мозгов…

— Хат-шеп-сут, — негромко, но отчетливо произнес звукооператор, глядя в свою тарелку.

Ассистент режиссера поперхнулся кашей и замолчал.

Некоторое время они сосредоточенно жевали, изредка односложно отвечая на приветствия проходящих мимо коллег.

— Погодка на улице, — наконец нарушил траурное молчание звукооператор, поймав взглядом пробившийся через огромное пыльное окно солнечный луч. — Благодать. — Он замолчал, явно не зная, о чем говорить дальше.

— Да, — вяло поддержал ассистент. Судя по всему, он тоже был слегка обескуражен развитием разговора. — Сейчас бы на свежий воздух. С кайлом на уголек. Или вагоны разгружать. А то сидишь весь день в бетонной коробке, как проклятый…

— А ты ощущай глубокое удовлетворение от результатов проделанной работы, — усмехнулся звукооператор, приступая к макаронам. — Рейтинги повышаются. Видел? Начинаем по отдельным позициям бить первый канал.

— И чего? — безжизненно поинтересовался ассистент Режиссера. — Думаешь, зарплату накинут? Нам бы спонсора крутого. Какого-нибудь арабского шейха. Или отечественный нефтегазовый концерн…

— Я только не совсем понимаю — с чего вдруг? Видал, какой скачок за несколько месяцев? Сто процентов! А передачи все более и более дебильные.

— Народ катастрофически тупеет, — охотно подсказал ассистент. Эта тема явно была ему близка.

— Да нет, при чем здесь народ! — отмахнулся звукооператор. — Народ просто подсаживается на телевизор, как на иглу. Лопает, что дают. А вот почему он лопает этого дерьма все больше и больше? Как ты думаешь, Мидянин, может такое быть, что какие-то особые эфирные технологии…

— Хат-шеп-сут!

Больше они не разговаривали.

После обеда они вышли в рекреацию перед столовой. Звукооператор остался выкурить ритуальную послеобеденную сигарету, а некурящий ассистент режиссера прямиком отправился в проекционную за свежими видеоматериалами.

Едва только звукооператор щелкнул зажигалкой, как его ухватил за локоть пробегавший мимо монтажер:

— Толстый, покурим!

— Еще чего, — недовольно отозвался звукооператор. — Свои надо иметь. Может, еще снегу зимой попросишь?

— Веришь — уже неделю забываю купить! — покаялся монтажер. — Башка совершенно не тем забита. Теща, дача, ремонт, сын разгильдяй, Борода на меня орет каждый день… Пробегаю мимо киоска на автопилоте, как лунатик.

— Ну вот сейчас сходи в вестибюль и купи себе пачечку, — рассудительно проговорил звукооператор. — Заодно и меня угостишь.

— Дык это же на первый этаж спускаться надо! — талантливо изобразил панику монтажер. — А обеденный перерыв не резиновый. Ко мне уже хвост из коридора, еле пожрать отпросился!

— Я тебя однажды на счетчик поставлю, не расплатишься. — Звукооператор все-таки сжалился и протянул коллеге сигарету.

Монтажер прикурил от звукооператорской зажигалки и, с наслаждением выпустив струю дыма, пожаловался:

— Всего неделю работаю для музыкальной редакции, а в голове уже столько дурацких мотивов навязло — как мяса в зубах. И ведь не избавиться от них, не выковырнуть! Чем проще мотив, тем прочнее прилипает, падла. Читаешь «За рулем», а мысленно скачешь по строчкам какой-нибудь бабской песенки, как в дурацком караоке. Дочитал статью до конца — забыл, чем начиналось.

— Зараза, — степенно согласился звукооператор. Излив свои проблемы ассистенту режиссера и плотно покушав, теперь он был готов снизойти до того, чтобы пару минут исполнять роль пресловутой жилетки.

— Сегодня с самого утра в голове что-то совсем примитивное крутится, — продолжал монтажер. — Какая-то идиотская музыкальная фраза, практически голый ритм, словно чьи-то позывные. И главное, никак не могу сообразить, что это такое и где я его слышал. Может быть, ты знаешь? Вот на такой мотив: хат-шеп-сут… — Попытавшись изобразить музыкальную фразу, монтажер внезапно осекся и оторопело посмотрел на звукооператора, словно нечаянно ляпнул какую-то глупость и тут же осознал это.

Звукооператор медленно поднял на него потухший, ничего не выражающий взгляд и устало произнес:

— Хат-шеп-сут.

Бросив в урну недокуренную сигарету, он пошел к лифтам. Монтажер растерянно посмотрел ему вслед, затем с нажимом провел ладонью по лицу, уронив свою сигарету на пол.

— Ч-ч-черт… — выдавил он.

Мотая головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, монтажер двинулся в обеденный зал. Пристроившись с подносом у раздачи, он принялся внимательно изучать висевшую на стене компьютерную распечатку, которая была озаглавлена