/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Слой

Слой Ноль

Евгений Прошкин

Виктору Мухину повезло. Ему удалось пережить конец света, несмотря на то что летящие прямо к его окну ядерные ракеты, казалось, перечеркнули всякую надежду. Но созданная в разгар «холодной воины» загадочная Установка расщепила Вселенную на бесконечные параллельные Слои, и, погибнув в одном из них, Мухин «перекинулся» в следующий. Новый мир подарил Мухину новое тело, новую память и новую смерть, впрочем, далеко не последнюю...

Слой Ноль Эксмо 2003 5-699-01652-X

Евгений Прошкин

Слой Ноль

Пролог

Конец света начался десятого июня в 17.20 по московскому времени и длился около часа.

Евгений Сидорчук, ведущий аналитической программы «Между прочим», запнулся на полуслове и, неэстетично шмыгнув носом, дико посмотрел куда-то в сторону. В студии кто-то кашлянул и громко выругался. Затем случилось и вовсе невероятное: камера отъехала назад и развернулась. Телезрители обнаружили, что серебристая панель за спиной Сидорчука торчит посреди темной комнаты, похожей на подсобку электриков, а рядом стоят еще две камеры, десяток прожекторов и какая-то девица в джинсах. Девица ошалело оглядывалась, словно не понимала, где она находится. Сидорчук тоже как будто не понимал. Потом сбоку что-то рухнуло, раздался глухой дуплет, и половина фонарей погасла. На экране возникла заставка, но через пару секунд исчезла и она.

Виктор ухмыльнулся, хмыкнул и взял в руки пульт. Убавив громкость, он несколько раз переключил программу — везде было одно шипение. Спутниковая антенна некоторое время еще принимала Би-би-си и китайский «Жибао», но вскоре сигнал пропал и там.

Мухин снова хмыкнул, но уже растерянно, с какой-то безотчетной тревогой. Пересев за компьютер, он набрал испанский с виду адрес «chtosluchilos». В непрерывно обновляемом разделе «hotnews» болталась единственная фраза: «КАЖЕТСЯ ВСЕ ВОКРУГ». Больше там не было ничего. Если б автор не тратил времени на рефлексию и не писал слово «кажется», то, вероятно, успел бы добавить что-нибудь еще — кто эти «все», где это «вокруг» и в чем, собственно, дело.

Хотя Виктор вроде бы догадывался и сам.

Спустя минуту монитор погас, а из системного блока послышался разочарованный вздох вентилятора. Мухин перевел взгляд на отключившийся телевизор, потом осторожно поднял с базы трубку радиотелефона. Молчание. Проверять люстру не имело смысла.

Бросившись к тумбочке, Виктор вывалил из нее всякий хлам и разыскал упаковку пальчиковых батареек. Срок годности давно истек, но минут на десять их должно было хватить. Вставив батарейки в карманный приемник, Мухин повращал ребристое колесико. Эфир был чист — местами что-то потрескивало, но принять эти помехи за передачу не дерзнул бы даже уфолог.

Виктор вышел на кухню и, открыв оба крана, задумчиво покусал губу. Воды не было — ни горячей, ни холодной.

Все совпадало. Он не мог в это поверить, однако сценарий разыгрывался четко и последовательно: телевидение, Интернет, насосные станции, наверняка лифты и еще... Мухин знал, что будет дальше. То есть не знал, конечно, но уже почти не сомневался: так и будет.

Как в недавнем сне.

К сновидениям, гороскопам и прочей ереси Мухин относился скептически, но на прошлой неделе ему приснилось нечто настолько странное, что он до вечера ходил как пришибленный. С работы отпросился еще утром — в голову все равно ничего не лезло. Пошлялся бесцельно по улицам и вернулся домой. Пиво, несмотря на жару, пить не стал. Решил: если завтра мозги не вправятся — надо идти к врачу.

На следующий день все прошло, и Виктор сам уже не понимал, что это на него вчера накатило. Ну, кошмар. С кем не бывает? И, главное, не сказать, чтоб это произвело на Мухина какое-то впечатление: сон был скорее абстрактным, чем реальным, но что-то от него вроде бы осталось — неувиденное, недосмотренное. Будто за сном скрывалась целая история или даже целая жизнь. Из той жизни Виктор помнил только конец, и сейчас он повторялся — шаг за шагом.

Мухин для очистки совести пощелкал выключателем — свет не горел.

За окном вдруг залаяла собака. Взрослая овчарка то подбегала к хозяину, то вновь отпрыгивала, словно сомневаясь: кусать или не кусать. Хозяин, пузатый тип в красных штанах, лишь бестолково вертел головой. Неожиданно он отпустил поводок и направился куда-то через газон. Собака заскулила, но осталась на месте и улеглась между каруселью с одиноким грустным мальчиком и песочницей. Карусель поставили совсем недавно, подшипник еще не стерся, и она крутилась, почти не тормозя. Пока Мухин на нее смотрел, она сделала десять или двенадцать оборотов — мальчик за все это время не пошевелился.

В дверь постучали, и Виктор, вздрогнув, оторвался от окна. Он никого не ждал. Тут же постучали снова — гулко, ладонью по обивке, и от этого звука ему стало как-то не по себе.

На площадке стоял сосед — тощий, но патологически бодрый мужик в шортах, сетчатой майке и, как всегда, без тапочек.

— Чего не открываешь? — спросил он недовольно. — Звоню, звоню!.. У тебя это... тоже тока нет?

— Звонок-то не работает.

— А, ну да. А то я звоню-звоню...

— Ты бы обулся, — сказал Мухин. — Воды нет, с грязными ногами спать придется.

— Воду скоро дадут, — заявил сосед.

— Думаешь?..

— Это внизу, в седьмой, сантехнику меняют. Час-два — и дадут.

— Радио послушай.

— А на кой оно мне? Радио!.. Я его никогда не слушаю.

Сосед помялся, спешно придумывая новую тему.

Месяц назад он раскодировался и теперь считал, что каждый обязан ему налить.

Кое-как от него отвязавшись, Мухин закрыл дверь и бесцельно побродил по квартире. Делать ничего не хотелось.

В дверь опять постучали, и Виктор, тихо злясь, пошел открывать. Вместо соседа за порогом оказался какой-то полугей-полупанк — крашенный «перьями», с осветленной эспаньолкой и двумя тяжелыми кольцами в ушах.

— Здравствуй, Витя, — улыбнулся он.

— Ты кто?

— Войду, не возражаешь?

Мухин возражал, поэтому припер дверь ногой. Незнакомец тоже припер — снаружи — и негромко сказал:

— Пусти, у нас времени мало.

Не дожидаясь ответа, он вставил в щель топор для рубки мяса и расширил ее сантиметров до десяти.

— Не бойся, убивать я тебя не буду, — произнес он спокойно.

Виктор, почему-то совсем не волнуясь, накинул на дверь цепочку и побежал за ножом.

«Это, наверное, сон, — мелькнула теплая мысль. — Сны иногда повторяются».

В прихожей раздался треск, затем шаги по паркету: раз, два, три, четыре. Столько было от входа до кухни — Мухин жил в малометражке.

Выбрав в ящике тесак посолидней, он резко развернулся.

— Не надо, Витя, помереть ты еще успеешь, — сказал гость. Топор он держал на замахе, и что-то в его позе говорило: он действительно рубанет. И не промажет.

— Чего тебе надо? — спросил Мухин, откладывая нож на стол, но не очень далеко.

Незнакомец это заметил и одобрительно кивнул.

— Окна у тебя на северо-запад?

— По-моему, да... — оторопело ответил Виктор.

— Хорошо. И небо чистое. Если повезет, мы их увидим. Электричество давно отключили?

— Полчаса где-то... А ты что, из домоуправления?

— Меня Константином зовут, — представился гость и, перебросив топор в левую, протянул руку.

На правом предплечье у него была наколота какая-то затейливая дрянь с окровавленными отростками и выпученными глазами.

— Не обращай внимания. Такой уж у меня здесь вид, — сказал Константин, словно его вид зависел от кого-то другого.

Если не считать сережек и бородки — и, естественно, топора, — налетчик выглядел почти заурядно: лет тридцати с небольшим, жилистый. Лицо у него было не злое. Нормальное лицо.

Мухин, помедлив, ответил на рукопожатие — все равно это ничего не меняло. Зарубить его могли и так, без знакомства.

— Ты что-нибудь помнишь? — спросил Константин.

—В смысле?..

— В прямом. Прошлую жизнь помнишь? В первом слое.

— Чего?!

— Ну не в первом, конечно... Кто их нумеровал, слои? Хотя стоило бы... Так помнишь или нет?

— Не понимаю, — нахмурился Мухин. Константин, очевидно, был помешанным, и это несколько увеличивало шансы с ним справиться.

— А понимать, Витя, ничего и не надо. Надо вспомнить. Ты ведь здесь совсем недавно.

— Здесь?..

— В этом слое. Можно сказать: в этом мире, но «слой» будет точнее. Сюда тебя перекинуло девять дней назад, и все девять дней мы тебя искали. Нашли, к сожалению, поздновато... Уже под самый конец.

— Конец чего?

— Ну, как бы это попроще... Человечества, Витя. Конец местного человечества.

— Местного... — механически произнес Мухин. — Вот что, — сказал он, подумав. — Денег у меня немного, но тысячу могу дать. Тысячи хватит?

Константин взглянул на топор и приставил его к стене. Кажется, он подбирал какие-то нужные слова — нужные для того, чтобы поделиться своим безумием с нормальным, трезвым человеком. И разумеется, он их не подобрал.

— Н-да... Поздно уже. Запомни хотя бы адрес: улица Возрождения, дом двадцать один. Повтори.

— Если это так важно, я запишу, — с готовностью предложил Виктор. Судя по всему, псих был не буйный, могло и обойтись.

— Запишешь?!

Константин вдруг расхохотался — искренне и так заразительно, что Мухин и сам невольно гыгыкнул.

— И на чем же ты запишешь? — спросил гость, до-смеиваясь.

— На бумаге, на чем еще.

— И как ты ее туда возьмешь?

— Куда?

— В другой слой, — ответил Константин неожиданно мрачно. — Хватит дурака валять. Запомнил адрес?

— Возрождения, двадцать один, — повторил Мухин.

— Отлично. Только не забудь его... как ты забыл целую жизнь. И не одну, между прочим...

— Да ничего я не забыл! — возмутился Виктор. Общаться с сумасшедшими ему не приходилось, но в принципе он знал, что спорить с ними нельзя. Однако этот, стильный, его допек. — Я ничего не забыл, и ниоткуда меня не перекидывало, ясно? Я тут родился, в Москве.

Константин посмотрел на часы и подошел к окну. Топор он беспечно оставил у стены — то ли провоцировал Виктора на крутой поступок, то ли был совсем болен.

— Ладно. Объясню, что успею... — молвил он, щурясь на солнце. — Ты, как и многие в этом слое, перекинутый. Но в отличие от других ты себя осознаешь. Правда, сейчас я бы этого не сказал... Ты помнишь предыдущие жизни. Должен помнить, во всяком случае...

Мухин, не слушая этот бред, тихонько шагнул вправо постоял возле холодильника, убедился, что маньяк увлечен созерцанием неба, и шагнул еще. Топор оказался на удивление удобным.

— Кончай свой балаган, — торжественно объявил Виктор. — Лежать! Руки за спину!

Константин никак не реагировал, лишь прильнул ближе к окну.

— Летят... — зачарованно сказал он. — Вот они какие...

— Кто? Глюки твои?

— Нет. Головные части.

— Какие еще части? — опешил Мухин.

— Боеголовки, — отозвался гость. — Сколько раз это видел, а все не могу привыкнуть...

— Что ты видел?

Константин показал на дальние многоэтажки — выше, едва проявляясь в пронзительно-голубом небе, висело несколько темных точек, штук пять или шесть.

— Они летят быстро, — сказал он. — Через минуту будут здесь.

— Боеголовки?! И... что?..

— И всё, — пожав плечами, ответил гость. — Всё.

Мухин вглядывался сквозь пыльное стекло, пока не заслезились глаза, пока он с ужасом не убедился, что точки движутся — и движутся прямо на него.

— Не бойся, ты это уже переживал.

— Девять дней назад?..

— Смотри! — воскликнул Константин. — Красиво... Это будет как закат. Яркий, похожий на рассвет. Только ни хрена это не рассвет... Закат. Самый последний.

Темные точки заметно выросли в размерах и начали расходиться в стороны.

Карусель во дворе давно остановилась. К ней подбежала собака и, потыкавшись мордой в ноги оцепеневшего мальчика, завыла — по-волчьи, со смертельной тоской.

Часть I

СЛОЙ

Глава 1

Виктор обогнал пыльный фургон и вернулся в правый ряд — сзади неслась вереница одинаковых черных «Шевроле».

— А кругом курьеры, курьеры... Тридцать тысяч одних курьеров... или сорок? Не помню... — пробормотал он и, очнувшись, ударил по тормозам.

Водитель фуры вильнул влево и просигналил — длинно, с негодованием. Кажется, он еще что-то орал в открытое окно, но Мухин не расслышал.

Отдышавшись, Виктор открыл дверь, но тут же захлопнул — мимо, капризно бибикнув, пролетел шустрый «Запорожец». Надо было отъехать подальше от дороги, и он нерешительно тронул педаль.

Машиной Мухин управлял впервые — если не считать детского опыта, когда отец, крепко выпив, позволил ему «покуролесить». Батя тогда прямо так и сказал:

«Витька, хочешь покуролесить?» И двенадцатилетний Витька «покуролесил». Две «Волги», гаишный «жигуль» и столб — спасибо, что деревянный. С тех пор Мухин за руль не садился.

Он медленно отпустил сцепление, и машина плавно покатилась вперед. Сообразив, что надо наконец свернуть, Виктор прижался к канаве и остановился. Ничего необычного он вроде бы не делал. Ноги как-то сами разобрались с педалями, пальцы толкнули ручку, выключая скорость. Это было совсем просто — слишком просто для второго раза.

Мухин растерянно пощупал карман рубашки и обнаружил водительское удостоверение. Свое. «Стаж с 1990 года». Однако поразило его не это. Он знал, где лежат права, — вернее, знал, что у него их нет, не было и никогда не будет, а рука... она взяла и достала их из кармана. А он... Виктор и карману-то удивился — летом он предпочитал носить футболки. И, кстати, он ненавидел сандалии, особенно такие — черные, с кондовыми пряжками...

Выйдя из машины, он удивился еще больше: у него была темно-синяя «девятка»... но вспомнил он об этом, лишь посмотрев на нее со стороны. Теперь, когда он увидел, это было естественно и бесспорно, но ведь еще секунду назад... он не знал, на чем ехал.

Виктор озадаченно погладил лоб и обошел автомобиль. Это ничего не дало. Обычная тачка, забрызганная, с неглубокой царапиной на заднем крыле. На крыше — багажник с какой-то облезлой тумбочкой. Зачем она ему?..

Он сосредоточился, но из сплошной мути вынырнуло лишь одно: царапина. Это его тревожило. Придется выправлять, подкрашивать... Геморрой тот еще. Сосед по «ракушке», чайник долбаный, как начнет на своей «Ниве» заезжать... Вот и вчера — рулил-рулил... Виктор чувствовал, что добром не кончится, но убрать машину поленился. Там бы для «Икаруса» места хватило, не то что для «Нивы»! Не вписался, чайник...

Вчера?! — чуть не крикнул Мухин.

Вчера его «девятку» никто не мял — потому что ее не было, «девятки». Прав не было, не было этой дурацкой тумбочки. А что тогда было?..

А был один только закат, неожиданно осознал Виктор. Последний закат — и больше ничего.

Он проверил часы: десятое июня, четверг, 19.00. Ну да, он специально в четверг поехал — всю пятницу и субботу до обеда трасса будет забита, люди на дачу попрутся. А он? И он тоже... на дачу.

Виктор увидел километровый столбик и, подойдя ближе, разглядел табличку: «42». Откуда?.. Куда?.. И, пока он возвращался к машине, в памяти прорезалось: Минское шоссе.

Мухин даже засмеялся — настолько ему полегчало. Сон. Конечно, сон! Ему уже несколько раз снилось что-то подобное. Деталей он не помнил, но само ощущение врезалось в память здорово. Электричество, вода... что там еще? Боеголовки... Чушь собачья!

Упоминание о собаке что-то в нем задело, но Виктор поспешил загнать эту мысль подальше. Он сел в машину, завел мотор и, пропустив «Москвич» с прицепом, быстро набрал скорость.

«Две „Волги“ и милицейская тачка», — хмыкнул он. Что за бред? Когда это с ним было? Не было этого. В восемнадцать лет записался в автошколу и, как все нормальные люди, получил права. И жена у него тоже с правами.

Виктор покосился на безымянный палец. Обручальное кольцо было на месте.

— Куда же оно денется? — спросил он вслух, словно с кем-то споря. — И кольцо, и жена... Настя, — произнес Виктор с запинкой и сделал вид, что сам этого не заметил.

Чем больше он себя уговаривал, тем явственней проступали черты его настоящей жизни. В голове еще витала какая-то дымка, но Мухин уже разделил воспоминания на вымышленные и реальные. Точки в небе, мужик с топором, конфуз диктора на передаче «Между прочим» — все в корзину. Наплевать и забыть. И что это за название — «Между прочим»?! Нет такой программы!

Виктор обрадовался, как здорово он себя подловил — не себя, разумеется, а тот внутренний голос, который хотел его запутать...

Он вдруг понял, что это смахивает на шизофрению, и, скроив в зеркало идиотскую рожу, заявил:

— Переутомился ты, дружок. Надо бы к врачу сходить. Мозги — дело такое... Лучше раньше, чем...

Не закончив, он издал какой-то жалобный звук и закрыл рот. Ему показалось, что он это уже слышал — слово в слово. Или... он сам это говорил. Самому себе. Только не здесь.

«Не здесь?! — возмутились остатки рассудка. — А где же?»

«Во сне, во сне, — попытался он себя успокоить. — Там, где боеголовки и Константин с топором».

Странно, но имя жены ему далось труднее. Оно пришло не сразу, будто его кто-то подсказал. А Константин из кошмара — вот он, пожалуйста...

Мухин раздраженно махнул рукой и пообещал себе больше об этом не думать. Вот царапина на крыле — другое дело. Там и жестянка, там и покраска... Будь он проклят, чайник на «Ниве»!

Перед железнодорожным мостом стоял огромный указатель со стрелкой на Минск, и Виктор удовлетворенно покивал. Все правильно. Минское шоссе, и... и...

Не выдержав, он снова затормозил.

Невозможно... Виктор не помнил, где его дача. Помнил, что на даче ждет Настя, то есть жена, и про недостроенную баню тоже помнил, но где находится все это счастье, он сообразить не мог.

Мухин вынужден был признать, что, кроме этого провала, есть еще и другие. Например, та «Нива»... Какого она цвета? Забыл. Что за чайник ее водит? Лысый, усатый, молодой, старый? Может, женщина?

Может, и женщина...

Виктор понял, что забыл о себе почти все. Вернее, что-то он помнил, но это смахивало на конспект: не память, а теоретическое знание, его личного опыта оно не касалось. Это была... память о чужой жизни.

Ему стало неимоверно душно. Мухин выскочил из машины и бессильно привалился к ней спиной — колени тряслись с такой амплитудой, что проезжавшие мимо могли принять это за танец. Дунул ветерок, и мокрая рубашка прилипла к телу, но холода Виктор не чувствовал — он стоял с закрытыми глазами и молился лишь об одном: проснуться... проснуться побыстрей...

Такое ему уже снилось. Иногда сон раскладывается, как матрешка: просыпаешься, проходит время, и ты опять просыпаешься. Но ведь когда-то это кончается!

По мосту загрохотали вагоны, и Виктор открыл глаза. Машинально сосчитал: девятнадцать... двадцать... двадцать один. На последнем, двадцать первом рефрижераторе было написано: «АО Возрождение». Нет...

Он попытался отвлечь себя на что-нибудь прозаическое, например на вчерашнюю вмятину, но понял, что не может сказать с уверенностью, какое из задних крыльев ему поцарапали.

— Левое! — отчаянно крикнул он и резко повернул голову.

Не угадал.

Виктор со стоном опустился на сиденье и обнял руль. Поглазел на улетающие в сторону Минска автомобили и, вздохнув, потихоньку тронулся. Доехав до перекрестка, он выкрутил руль до упора и газанул — «девятка» взвизгнула скатами и помчалась обратно в Москву.

Чтобы не сойти с ума, Мухин включил радио. Сквозь бесчисленные мальчишники и девичники местами прорывались то «Раммштайн», то «Апокалиптика», но в целом все было культурно.

Наткнувшись на блок новостей, он увеличил громкость — по радио говорили о встречах в Кремле, о премьерах в «Пушкинском» и о внешних долгах.

Виктор поймал себя на том, что весь этот мир воспринимает так же, как свою биографию, — конспективно. Отрывок галлюцинации с явлением Константина и ядерной войной казался намного богаче — там были и цвета, и запахи, и настоящий страх. А здесь был какой-то перечень фактов и событий, в которых он якобы участвовал.

Там — боялся, здесь — участвовал... Большая разница. Только где «здесь»?.. Где «там»?..

Мухин открыл «бардачок» и, не глядя выбрав кассету, воткнул ее в магнитолу.

— А в ШИЗО нет телеви-изора-а!.. — заревело из динамиков.

Он ударил по кнопкам, сразу по всем, и на лету поймал выскочившую кассету. Оказывается, он слушал «Привет с зоны № 8». В «бардачке» нашлись предыдущие семь «Приветов» и еще пяток альбомов с недобрыми мужчинами на обложках. Там же валялась полупустая пачка «Винстона» — наверно, от жены — и еще какой-то журнальчик.

Мухин педантично, одну за другой, вышвырнул кассеты в окно и переложил журнал обложкой вверх.

«Проблемы зоологии в средней школе».

Надо же, он и не думал, что в школах с этим проблема-в смысле, с зоологией. Виктор вообще ни о чем подобном не думал. Он попробовал соотнести зоологию со своим опытом — в мозгу что-то тренькнуло, но так хило, что он лишь замычал и бросил журнал обратно.

Ближе к Москве его начало одолевать какое-то смутное желание, скорее даже влечение. Оно было сродни голоду — Мухин чувствовал, что выдержит еще час или два, но не больше. У поворота на Профсоюзную неудовлетворенность усилилась, и к ней добавилось тошнотворное ощущение невесомости. Терпеть это было невыносимо.

— Уж не наркоман ли ты, дружище? — пробормотал он.

Виктор промаялся еще минут десять, пока случайно не наткнулся взглядом на обычную коммерческую палатку. Сигареты!

Мухину стало досадно — насколько он, молодой и цветущий, зависит от какого-то дыма, однако эти здоровые мысли не помешали ему сцапать нагревшийся прикуриватель и глубоко затянуться.

Никотин с канцерогенами дал ему то, чего не дали бы в этот момент все женщины мира, — избавление от глухой пустоты. Не выкурив сигарету и на треть, Виктор насытился и брезгливо выкинул ее на улицу. Пачку он сунул в карман, к водительскому удостоверению. Он уже осознал, что без этого ему не обойтись.

Семьянин, дачник, автомобилист, курильщик, любитель блатных песен — перечислил про себя Мухин. Предположительно — зоолог. Наверное, можно было добавить еще десяток пунктов. Но как с этим списком жить, когда это только список, и ничего более? Дьявол, да о чем речь, если он даже к жене на дачу попасть не может?! Единственное, на что он был способен, — это вернуться домой и ждать просветления. Оно просто обязано наступить, иначе...

Про «иначе» Мухин додумать не успел — взгляд споткнулся об отсутствие «ракушек». Так бывает: идешь к чему-то знакомому, но в последний момент видишь, что того, к чему шел, нет на месте. И тогда кажется, что куда-то проваливаешься, как будто собирался поставить ногу на ступеньку — а ступеньки и нет. И гаражей тоже...

Виктор был уверен, что «ракушки» здесь стояли. Штук двадцать — длинный ряд, отгораживающий детскую площадку от домов. Он не мог поручиться, что какая-то из них точно принадлежала ему, — теперь это и не имело значения.

Мухин вышел из машины и побродил вдоль газона. Ни отметин на асфальте, ни вырезанного дерна — никаких следов. Бордюрный камень весь лежал в целости и сохранности, а ведь в прошлом году его вывезли, причем со скандалом: пенсионерки стихийно организовались в пикет, и автовладельцам пришлось дополнительно скидываться по сотне, — все это Мухин прекрасно помнил, хотя... если «прекрасно», то вряд ли...

Вряд ли это здесь, понял он.

В глубине двора гавкнула собака, судя по голосу — крупная, не меньше овчарки, и Виктор, обернувшись, вновь испытал что-то похожее на падение. За кустами он обнаружил карусель — обычную, на одном подшипнике, левее находилась неряшливая песочница, еще левее стояла лавочка. На ней сидел хозяин собаки — пожилой добряк в красных спортивных штанах.

Это по нему выла овчарка...

Когда?! Где?!

Мухин, как близорукий, поднес часы к лицу. Десятое июня, четверг, 20.05.

Это было сегодня. В этом самом дворе. Но только не здесь. Это произошло там, где еще в прошлом году поставили «ракушки», там, где несколько часов назад вспыхнуло и погасло солнце. Там, где он когда-то жил.

Виктор поднял глаза к своим окнам. Вот, значит, куда он приехал, вот какой адресок вертелся у него в голове. Адрес оттуда, из недавнего кошмара. Из его прежней жизни.

У Мухина возникло желание зайти к себе в квартиру, но он даже не стал с ним бороться — он заранее знал, что никуда не пойдет. В окне висела чужая сиреневая занавеска, на балконе стоял то ли рулон линолеума, то ли кусок широкой трубы — неважно. Это был чужой рулон и чужой дом.

Виктор посидел в машине, послушал радио, выкурил, уже без горячки, со вкусом, еще одну сигарету и достал паспорт.

Данные совпадали: Мухин Виктор Иванович, «родился», «выдан» и так далее. С полузнакомой фотографии пялилась его собственная физиономия: смугловатая кожа, густые брови, глаза замутненные, но с блеском, под ними глубокие тени, на щеках — темные впадины. Видок, откровенно говоря, нездоровый. Фотограф, сволочь, лишнюю лампочку зажечь пожалел.

Почти на каждой странице в паспорте оказывалась какая-нибудь печать: группа крови, отметка о высшем образовании, штамп военкомата.

Ближе к концу, после незаполненной графы «Судимость», Мухин нашел страничку «Прописка». Вероятно, в паспортах здесь указывали все, вплоть до анализов.

Прочитав адрес, Виктор его тут же вспомнил — но лишь через мгновение после того, как разобрал казенные закорючки. Теперь, разобрав, он мог описать свое жилье достаточно подробно — начиная от планировки и заканчивая цветом наволочек. Но это теперь. А раньше?.. Только что, до подсказки, он даже не представлял, куда ему податься.

«Академическая». Это недалеко.

До новой квартиры он добрался минут за двадцать — вырулил обратно на Профсоюзную, проехал в сторону центра, чуть-чуть попетлял во дворах и наконец нашел дом, в котором проживал уже пять лет.

Ключей на связке было четыре штуки, но к замку почему-то ни один не подошел. Виктор позвонил.

Внутри клацнуло, и перед ним возникла худая фигура в семейных трусах.

— Здрасьте, Виктор Иваныч, — сказал молодой мужчина, скорее даже юноша. Небритый, нечесаный, с фантастически волосатыми ногами.

— Здорово.

Оттеснив соседа — или родственника? — Мухин шагнул в прихожую. Сосед-родственник посторонился, но неохотно, с каким-то театральным недоумением.

— Слушаю вас, Виктор Иваныч. Забыли чего?

— Я?.. — Мухин увидел в зеркале свое перекошенное лицо. — Я тут живу.

Незнакомец облокотился о стену и беспомощно улыбнулся.

— Живете?..

Из комнаты вылезла его подруга в тельняшке, едва прикрывавшей то, за что ее любил красавец в трусах.

— Здравствуйте, Виктор. Договорились же: без звонка вы нас не навещаете. Мы гарантировали порядок, это да, но ведь не каждый день! Обои не рвем, паркет не царапаем...

Мухин начал прозревать. Очевидно, они с женой сдали квартиру этим сосункам.

— Ребят, вы будете смеяться, но я и правда забыл... — кисло произнес он. — Забыл, где я сейчас обитаю. Головой немножко ударился и... фьють. Как ветром.

Квартиросъемщики напряженно переглянулись.

— Да мы не знаем, — сказала девушка. — Откуда нам знать?

— Телефон-то я, наверно, вам оставлял.

— Так вы и телефон забыли?!

— Сильно ударился, — признался Мухин. — Очень сильно.

Юноша отклеился от стены и принес тетрадный листок.

— Пожалуйста. Светлане Николаевне привет передавайте, — сказал он и приоткрыл дверь, намекая, что Виктору уже пора.

— А Светлана... Светлана Николаевна — это кто?

— Так она же у нас преподает!

— Зоологию?

— Почему зоологию? — растерялся юноша. — Историю преподает. Мы с вами через нее и познакомились. Ну, чтобы квартиру... Мы спросили, нет ли квартиры подешевле, она и посоветовала.

— Ага... У вас — историю, а у меня?.. Я-то с ней откуда знаком, с вашей Светланой?

— Виктор, вам бы к врачу обратиться, — проговорила девушка. — Светлана Николаевна — ваша теща.

Мухин нахмурился. Теща, естественно. Как же он сразу-то?.. Сдали квартиру студентам, а сами переехали к теще. К «маме», получается.

— Вот что, орелики... — строго сказал он.

— Мы за июнь заплатили, — объявила девушка,-предчувствуя что-то дурное.

— Не волнует. Полчаса вам хватит? Ладно, час. Можете не торопиться.

— Игорь, ну что ты стоишь?! — спросила она.

— А что мне с ним — драться? — буркнул юноша.

— Правильно, Игорь, — сказал Мухин. — На это время уйдет. Сумки у вас есть или в руках все понесете?

— Игорь! — возмущенно крикнула девушка. В комнате послышался какой-то лепет, не то «гу-гу», не то «гы-гы», а спустя секунду — дикий, неистовый рев.

— Черт... У вас еще и ребенок? Сами-то вы кто?..

Виктор хлопнул дверью и медленно направился вниз по лестнице. Спешить было некуда: ребенка выкидывать жалко, к теще переться неохота, где дача — неизвестно. В принципе, про дачу можно было выяснить у той же тещи, Светланы... как ее?.. Николаевны, но Мухин знал, что туда он тоже не поедет.

Выйдя на улицу, он сел в машину и задумчиво погладил руль. У него было две квартиры, но ни в одной из них он поселиться не мог. У него была жена, но он с трудом представлял, как его благоверная выглядит.

Виктор завел мотор и, включив радио, тронулся вперед — без всякой цели, просто чтобы не стоять на месте. У выезда из двора он притормозил, пропуская раскрашенную «Газель», и прочитал на кузове:

«ИЧП РЕНЕССАНС. Вторая жизнь Вашей мебели».

Мухин тяжелым взглядом проводил грузовик и сзади рассмотрел номер: «021».

— Стало быть, на улицу Ренессанса, — решил он.

Глава 2

—Возрождения?.. — Таксист зачем-то потрогал нос и сплюнул. — Нет.

— Что «нет»? — спросил Виктор. — Не знаешь?

— Нет такой улицы, — заявил тот. — Можешь не искать.

Мухин газанул и тут же затормозил возле другого такси — у кинотеатра их стояла целая шеренга.

— Не, — отозвался второй. — Возрождения я не слышал. Никогда не слышал.

Третий и четвертый сказали примерно то же, а до пятого Виктор не доехал — он как раз поравнялся с табачным киоском и вышел за сигаретами.

— Вы, молодой человек, что-то потеряли? — раздалось рядом.

— А?.. — рассеянно вякнул Мухин.

У него за спиной стоял благообразный старик с идеальной осанкой и удивительными белыми ресницами, пушистыми, словно у ребенка. Старик теребил щегольскую палочку — до трости она все-таки не дотягивала, но и клюкой назвать ее было нельзя.

— Я, простите за назойливость, видел, как вы к таксистам обращались, — молвил он. — Таксисты не скажут. Им отвезти интересно, деньги с клиента получить, а справки давать они не обязаны. Н-да... Такая порода.

— Возрождения, — отрывисто произнес Виктор. — Говорят, улицы Возрождения нет...

— Неправду говорят. Кстати, мне туда же.

— Серьезно?! Я на такую удачу даже не рассчитывал, — признался Мухин.

— Я тоже не рассчитывал на... гхм, такое везение, простите за каламбур.

Пассажир неторопливо, с достоинством уселся и поставил палку перед собой, точно был не в «девятке», а в собственном экипаже.

— Городским транспортом здесь неудобно, на двух автобусах, — продолжал он. — Или на метро, но тогда еще пешком придется... А откуда вы про улицу Возрождения знаете? Сейчас редко кто ее вспомнит.

— А я вот взял и вспомнил, — отшутился Виктор. Он выехал на Октябрьскую площадь и остановился у светофора. На угловом доме висела синяя табличка: «Площадь 7 Ноября».

— Что это за... — начал он, но старик его перебил:

— Все время прямо. Прямо, прямо и прямо, — указал он сухой ладошкой. — А потом два раза налево.

— Вы так здорово Москву знаете... — пробормотал Мухин исключительно для поддержания разговора.

— Опыт, молодой человек.

— Таксистом работали?

— Ну... вроде того, да. Много ездил.

Дома впереди расступились, и из-за крыш выглянуло громадное пятиугольное здание — ни дать ни взять Пентагон.

— Лево руля, — распорядился пассажир. И как бы между прочим добавил: — Вообще-то улицы Возрождения в Москве нет.

— Переименовали? Вот почему никто ее не помнит. Все-таки хорошо, что мы с вами встретились.

— Хорошо, — согласился старик. — Тут опять налево... Только ее не переименовывали. Ее сразу под другим названием построили. Планировали Возрождения, получилась Луначарского. Вон за тем перекрестком.

Свернув у старорежимной аптеки, Мухин посмотрел на номер дома и прибавил скорости, благо улочка была пустой и тихой. В пятнадцатом доме находился овощной магазин, в семнадцатом — что-то непонятное, явно коммерческое, в девятнадцатом была почта.

За почтой стоял бесхозный рекламный щит, полностью закрывавший обзор. Из-под ржавого края выглядывали мелкие заморенные деревца и угол скамейки. Миновав щит, Виктор увидел маленький, по-осеннему захламленный садик.

— Огромное вам спасибо, — сказал пассажир. Он дождался, пока машина не подъедет к следующему зданию, и коснулся ручки.

— Так вам тоже сюда? — удивился Мухин.

— И вам сюда же? — ответно удивился старик. — В двадцать третий?

— Почему?..

Виктор посмотрел на табличку — действительно: «23».

— Двадцать третий, — подтвердил пассажир. — А вы какой ищете?

— Двадцать первый. Улица Возрождения, дом двад— цать один.

— Ах, двадцать один! — Старик прихлопнул дверь и, усмехнувшись, постучал в пол своей палкой. — Наверно, вас разыграли, молодой человек.

— Ничего не понимаю.

— С этим домом целая история. — Дедок пожевал губами и вновь затеребил палочку. — Проект сам Иосиф Виссарионович рассматривал. Дело в том, что на этом месте собирались...

— Не так подробно, — прервал его Мухин. — После девятнадцатого дома должен идти... Его что, снесли?!

—Нет.

— Где же он?

— Его никогда не было. Дом двадцать один на этой улице так и не построили. Вместо него... — Старик звучно щелкнул пальцами, указывая через плечо на сад. — С самого начала. Уж поверьте аборигену.

Виктор поверил, ничего другого ему не оставалось.

Пассажир уже скрылся в подъезде, а он все еще сидел, поглядывая в зеркало. В садике не было ни души, и надежда на то, что дом двадцать один — это только метафора, растаяла.

В одиннадцатом часу начало темнеть, особенно это было заметно по деревьям. Кроны уплотнились, будто бы в них выросли дополнительные листья, и перестали пропускать свет. Черная скамейка утонула в сумраке — теперь любой желающий мог вздремнуть на ней без помех.

Несмотря на вечер, духота не спадала, и Мухин, утомившись от плотного мертвого воздуха и собственного пота, опустил в машине все четыре стекла.

«К проституткам мотануть?.. — вяло подумал он. — Ну их на фиг. Вокзал?.. Тогда уж сразу -• в отделение, в клетку. А в клетке — бомжи и опять проститутки. На фиг...»

Он мог переночевать в гостинице, но денег хватило бы дня на три-четыре, не больше, и то при условии, что это будет далеко не «Метрополь». К тому же Мухин чувствовал, что проблему надо решать кардинально, поскольку...

Виктор тяжко вздохнул и закурил.

Да... Поскольку возвращаться домой он не собирался. Там чужая жизнь — в чужой квартире, с чужой женой. Там все не его, и даже эта рубашка, и даже эти трусы... Единственное, что Виктор мог считать своим, — это сигареты. Пачку «Кента» он купил сам... правда, на чужие деньги.

Возможно, у местного Мухина, у зоолога, была любовница, возможно — и апартаменты для встреч... Однако, чтобы о них узнать — о любовнице и апартаментах, — Виктору нужен был хоть какой-то намек.

За последние полчаса на улице Возрождения-Луначарского не появилось ни одного прохожего.

Лихо отстрелив окурок — он этому не учился, это умел зоолог, — Мухин тронул руль и медленно поехал, словно размышляя, не подождать ли ему еще, хотя было ясно, что Константин не придет — ни с топором, ни без.

Впереди, у аптеки, в сером полотне дороги фары выхватили дырку открытого люка.

«Откуда?.. — отстранение подумал Виктор. — Никого ведь не видел...»

Он повернул, объезжая колодец, и вдруг заметил между домами какую-то тень. Силуэт пробежал по стене, огромной птицей скользнул на тротуар, тут же — на мостовую и, догнав «девятку», вскочил в правую дверь. Виктор даже не пытался увернуться, а если б и пытался, то вряд ли успел бы — все произошло нереально быстро.

Мухин остановил машину и вопросительно произнес:

— Ну...

На него смотрели неглупые карие глаза. Темные глаза и светлые брови — редкое сочетание. Еще у мужчины был нос с горбинкой — Мухин почему-то сразу обратил на это внимание. Горбинка была не природной — нос ломали, и, скорее всего, неоднократно. Одет был мужчина в черную хлопковую «натовку» и плотные брюки, тоже черные. На выбритом загорелом черепе выступали крупные капли и, скатываясь по щекам, впитывались в лоснящийся воротник. Казалось, куртка была мокрой насквозь, но его это ничуть не беспокоило.

Под сороковник, оценил Мухин. Опасный возраст.

— Привет, — бросил человек. — Давно в этом слое?

— В этом... что?..

— Понятно. Ты езжай, езжай. Не надо тут отсвечивать, — сказал незнакомец и деловито представился: — Петр.

— Виктор, — ответил Мухин без энтузиазма. — Куда ехать-то?

— Все равно. Лично мне никуда не надо.

— А чего сел? Тачка?..

— Витя, я не вор.

— Кто же ты, Петя? — поинтересовался Мухин насмешливо, даже с некоторой издевкой, и сам поразился своему нахальству. Есть люди, становящиеся в опасности бесстрашными, или, точнее, безбашенными, но Виктор себя к ним не относил. Ошибался, что ли?..

— Вопросец... — молвил Петр задумчиво и вроде бы не враждебно. — Кто я... А ты кто? Можешь ответить?

— Я?.. Зоолог, — поколебавшись, сказал Мухин.

— Ну-ну... А я в таком случае — геолог. Такой же, как ты зоолог, — добавил он многозначительно. — И что же наш уважаемый зоолог здесь делал?

— Девочек снимал, — огрызнулся Виктор.

— У дома номер двадцать один... И как, много наснимал?

Мухин сунул в рот сигарету и, не прикуривая, пожевал фильтр. Теперь было ясно, что Петр не прыгнул в первую попавшуюся машину, а ждал именно его. Он знал про двадцать первый дом, и еще... да!.. он что-то говорил про «слой».

На Садовом кольце, куда они выскочили, движение было слишком плотным, и Виктор повернул к Арбату. Небо уже стало угольным, но звезды едва светили — вместо них повсюду вертелись и вспыхивали затейливые рекламные финтифлюшки. Обе стороны проспекта горели всеми мыслимыми цветами, и неоновый огонь выглядел не просто живым, а разумным.

— Чего стоит вся эта красота, когда она зависит от одного рубильника... — мрачно произнес Петр.

— А рубильник от чего зависит? — осторожно спросил Мухин.

— Рубильник-то? От человека, естественно. А люди, как правило, дураки... Дай-ка и мне.

— Чего?..

— Сигарету, «чего»! Нигде от них не отвяжешься.

— Назови улицу, — помолчав, сказал Виктор. — Улицу, где мы были.

— Пароль, да? — осклабился он. — Возрождения. Этот пароль всему миру известен.

— Как?.. Ее же здесь нет...

— При чем тут «здесь»? Э-э, да тебя первый раз перекинуло?

— Ты от Константина? Что ж ты раньше не сказал?

— Где вы с ним виделись?

— Не знаю, — удрученно ответил Мухин. — Где-то... где-то не здесь.

— Понятно, что не здесь, — скривился Петр. — Он к тебе, наверное, в последний момент пришел?

— В последний?..

— А-а... — протянул Петр. — Вас же всех корежит поначалу. Кого раздваивает, у кого вообще память отшибает. Ты не волнуйся, это временное. Еще пару раз околеешь, и все восстановится.

— Пару?.. — тупо переспросил Виктор. — Так я, значит, умер... И те ракеты...

— Что, и ракеты видел? Повезло.

— Мне их Константин показал.

— И велел прийти на улицу Возрождения, да? Урод вонючий...

— Почему?

— Он меня убил, — хмуро ответил Петр. Мухин озадаченно взглянул на собеседника.

— Все равно ее тут нет, этой улицы. И дома тоже. И площадь! — спохватился он. — Не Октябрьская, а площадь Седьмого Ноября!

— Хорошо, хорошо. Чего ты разбушевался-то?

— Но ведь не совпадает!

— Что не совпадает? С чем? С тем слоем, в котором ты жил? Ну и что? Они все отличаются, какие сильно, какие не очень.

Мухин с трудом проглотил комок.

— Петр... Где я?..

— Знаешь, что первое приходит в голову тем, кого перекинуло? Что они попали в ад! — Петр искренне рассмеялся и повел рукой, охватывая одновременно и Новоарбатский гастроном, и книжный на другой стороне, и всю Москву разом. — Никто не соглашается принять это... ну, не за рай, так хоть за чистилище. Все ждут после смерти какого-то большого кайфа, а получают вон чего... — Он цыкнул зубом и отвернулся к окну.

— Так что я получил?

— Да практически ничего. Но ничего и не потерял. Слоев много, и в каждом ты существуешь — за исключением тех, где ты уже попал под машину, отравился грибами или, допустим, тебя кто-нибудь грохнул. Вообще-то перекидывает многих, но человек редко может это осознать. У тебя там что было, на родине?.. Ядерная война? Обычное дело, — сказал Петр, не отрывая взгляда от двух девушек в коротких юбках. — Есть хочешь? — неожиданно спросил он.

Виктор вроде бы не хотел, но стоило ему об этом подумать, как в животе громко булькнуло. Теща в обед накормила одним супом — да и тот, кажется, съел кто-то другой.

— Понятно, — сказал Петр. — Притормози-ка.

— Здесь запрещено. Арбат проедем, свернем на Гоголевский...

— Здесь нет Гоголевского бульвара, — раздельно произнес Петр. — А слово «запрещено» для тебя потеряло смысл. Сегодня. Во сколько?

— Без чего-то семь, — сказал Виктор, покорно останавливаясь возле подземного перехода.

Петр вышел и направился к фургончику с датскими хот-догами. Палатка на колесах стояла задом к дороге, лицом к гастроному, и Мухин не видел, ни как Петр заказывал, ни как он расплачивался.

Виктор потянулся было к магнитоле, но раздосадо-ванно хлопнул ладонью по ноге. Не до музыки...

Он пытался убедить себя в том, что все эти слои, все эти сомнительные истории с реинкарнациями — или как их называют? — это чушь, бред и сказки для блондинок.

Там — умер, здесь — воскрес... И как, спрашивается, воскрес, если здесь он прожил те же тридцать два года?

Вселился в готовое тело?.. прямо в женатого зоолога, да?.. как зло дух в монашку, да?.. вселился, да?..

Мухин внезапно иссяк и с отвращением посмотрел в зеркало. Да,да,да.

Он спорил не с Петром, а с самим собой, и это было гораздо хуже — потому что было бесполезно. Потому что Виктор все отчетливей вспоминал тот мир... или тот слой, в котором разговаривал с Константином, а через него, как сквозь ряску, уже проглядывал другой — приснившийся... Споря, Мухин все больше соглашался с тем, что эта жизнь, с синей «девяткой» и «Проблемами зоологии в средней школе», принадлежит не ему. И вот теперь он согласился окончательно. Да. Его перекинуло. Другого объяснения не найдется. Петр довольно спортивно добежал до машины и, еще толком не усевшись, бросил:

— Гони.

Мухин механически вдавил педаль и лишь потом обернулся — вокруг палатки происходила какая-то суета, впрочем, скоро обзор закрыл подошедший автобус.

— Все нормально, — заверил Петр, вручая ему длинную булку с розовой сарделькой. Кроме четырех хот-догов, он взял две пол-литровые банки пива и пачку сигарет. — А зачем тебе тумбочка?

— На дачу ехал, — ответил Виктор, изрядно откусывая.

— Снял бы. Больно приметно.

Мухин с тревогой посмотрел назад, но около бывшего — или нынешнего? — роддома Грауэрмана проспект изгибался, и гастроном уже пропал из виду.

Через несколько секунд по улице разнеслась сирена, и в лобовом стекле замелькали блики от двух маячков. Виктору даже и зеркало не понадобилось — за ними ехали два патрульных автомобиля.

— Бензина много? — осведомился Петр и, швырнув недоеденную сардельку в окно, достал из-под куртки здоровенный пистолет.

_ Ты им деньги заплатил? — спросил Мухин.

— Зачем? У меня же ствол.

— А с милицией что делать будешь?

— По обстоятельствам.

— Какие еще обстоятельства? У нас «Жигули», а у нихдва"БМВ"!

— А у нас обойма на двадцать патронов, — в тон ему произнес Петр и, покачав пистолетом, коротко пояснил: — Это «стечкин».

— Ты спятил?!

— Почему? Неплохая пушка.

За «Прагой» Виктор хотел свернуть к бульвару, но Петр придержал руль.

— Не надо, — сказал он. — Прямо давай, к центру. Отрывайся.

Машин было много — и впереди, и по бокам, поэтому, как можно оторваться, Мухин не представлял. Патруль почти уперся ему в бампер и снова зыкнул сиреной, но вдруг ушел в сторону и остановился у тротуара.

— Не за нами, что ли? — буркнул Виктор.

— Ч-черт... — прошипел Петр. — Все испортили. Мухин молча обогнул библиотеку, пересек площадь и заехал в какой-то темный переулок.

— Разыграл, да?..

— Проверил, — сказал Петр. — Машину ты водишь неважно.

— Так ты заплатил?

— Я за бутерброды людей не убиваю. — Он извлек из пакета второй хот-дог и с приятным пшиком открыл пиво. — Да ты ешь, ешь!

— За бутерброды нет, а за что убиваешь?

— По обстоятельствам, — повторил Петр.

— И какие же у тебя обстоятельства?

— Разные. Сам увидишь, — пообещал Петр и смачно хлебнул из банки. — Запомни текст: «Уникальный рецепт вишневого пирога». Дашь объявление в какой-нибудь газете. В любой.

— Глупость... И что дальше?

— Я тебя найду.

— А чего меня искать? Вот он я...

— Не-ет, — нетерпеливо возразил Петр. — Не здесь дашь, а в другом слое. Ты ведь сам пока не выбираешь, этому не сразу учатся.

— Почему в другом слое? — опять не понял Виктор.

— В этом ты не задержишься. Так всегда бывает: воспоминания запутаны, связи разорваны... Тебе деваться некуда. Ты перекинутый.

— С чего ты взял, что я к тебе приду?

— Все куда-нибудь да приходят... — изрек Петр. Он тщательно вытер рот салфеткой и, отряхнув руки, поднял пистолет.

— Убери. От него порохом воняет.

— Что, Витя, боишься?

— Боюсь...

Мухин, не шевелясь, покосился на ствол — «стеч-кин» был настоящий. И от него едко пахло порохом.

— Не бойся, Витя. В смерти ничего страшного нет. Потому что ее самой нет.

— Не стреляй.

Петр взвел курок.

— Не стреляй...

— "Уникальный рецепт вишневого пирога". Запомнил?

— Не стреляй!

— Не бойся. Хуже не будет...

Глава 3

После ночевки в машине спину ломило, а колени отказывались как сгибаться, так и разгибаться, словно они решили, что ноги Мухину больше не понадобятся. Спасибо, июнь на дворе — без заморозков по крайней мере, а то бы... а то бы... ух-х...

Виктор осторожно потрогал голову и провел ладонью от макушки до лба. Потом по всему лицу — аналог умывания. Почистить зубы было нечем, и он сунул в рот кривую, как распредвал, сигарету. И только после этого открыл глаза.

Ух-х... В зеркале мелькнуло что-то обезьяноподобное — но не обезьяна. Что-то гораздо более тусклое и опухшее.

«Обезьяны правильно делают, что не пьют», — подумал Виктор с отчаянием. И он тоже завяжет. Не сегодня разумеется, но когда-нибудь — непременно.

Стукнув по двери, он выбрался из машины и поприседал, разминаясь. На него тут же напал убийственный кашель, и Мухин с омерзением выплюнул сигарету. Отхаркиваться с каждым днем приходилось все дольше, и он подозревал, что однажды найдет свои легкие на земле. Они будут черные и очень маленькие, и из них будет торчать саженец конопли.

Виктор помочился на заднее колесо и выковырял из пачки новую сигарету — разнообразие привкусов можно было забить только куревом. Попутно предстояло сориентироваться, куда это его вчера занесло. Если территория дружественная — нормалек, если нейтральная — тоже терпимо. А если чужая...

«Свалить бы, пока не поздно», — родилась трезвая мысль.

Виктор обошел свой «Мерседес» и, похлопав по ржавой крыше, взглянул на небо. Дождя вроде не намечалось, но и солнца тоже не было. Беда, а не погода.

Дома с серыми, в потеках стенами стояли вокруг плотной коробкой — непонятно даже, как заехал. На веревках, натянутых между железными лестницами, болталось такое же серое, тяжелое на вид белье. Из открытых окон вместе с запахами пищи неслись незлобивые ма-тюги, тоскливые песни и звон железной посуды: народ похмелялся.

Виктор зевнул, щелчком отбросил окурок и, еще раз хлопнув по крыше, пошел садиться за руль. Внезапно в салоне раздалось какое-то шуршание. Мухин резко отпрыгнул в сторону и, выхватив из кармана нож-бабочку, двумя привычными движениями освободил лезвие.

На заднем сиденье снова пошевелились, и к стеклу прилипли чьи-то нечистые пальцы — стеклоподъемники в «мерее» давно уже не работали. Виктор врезал носком по облупленной ручке — дверца распахнулась, и из нее, икнув, вывалилась какая-то старая шлюха с заголенным задом.

— Эй... ты че... — медленно пробормотала она. Шлюха была пьяна — еще со вчерашнего дня, а может, и с позавчерашнего.

— Упала... упала я... — выговорила она с усилием, — Витек. Ты... Витек... у нас пиво есть?

Мухин с отвращением наблюдал, как бабища, цепляясь за мокрое колесо, поднимается на ноги, как одергивает она кожаную юбку, и все пытался вспомнить, откуда она взялась, а главное — сколько надо было принять на грудь, чтоб разделить ложе с такой выдрой.

— Ползи отсюда, — процедил он.

—Довези... — Она снова икнула. — Довези до бара. А?..

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил Мухин.

— А тебе... што? — Женщина приняла вызывающую, по ее мнению, позу. — Тоже мне... ка... кха...

Он испугался, что ее вырвет, и поспешноотступил.

— Кхавалер нашелся! — заявила она и, лихо крутанувшись на каблуке, поплелась к мусорным бакам.

— Погоди! — крикнул Виктор.

— Ну. — Она обернулась и одарила его иронической улыбкой. — Ну и че?

— Слушай, мы вчера с тобой на дачу не ездили?

Женщина пошаталась, как бы в раздумье.

— Торчок ты конченый, понял? Дача!.. Твоя дача в Магадане. Понял?

Мухин рухнул на продавленное сиденье и с опаской потрогал приборную панель. Поверхность была теплая, твердая, пыльная — абсолютно материальная. Он повернул к себе зеркало и ощупал недельную щетину. И посмотрел на часы.

Одиннадцатое июня, пятница, девять утра.

— Ох ты-ы... — проронил Виктор.

Он машинально сунулся во внутренний карман и уже выудил оттуда паспорт — пластиковую карточку размером с обычную кредитку, как вдруг сообразил, что подсказки ему не нужны, и не глядя опустил карту обратно.

С новосельицем, Виктор Иванович...

Синяя «девятка», дача по Минке, неизвестная супруга Настя — все осталось где-то там, в другом слое. А здесь?..

Гнилой «мерс», хулиганское «перышко» и потная, в разводах майка с дешевым слоганом «Ищи меня. Смерть». И эта, как ее... просто выдра. Виктор даже имени ее не знал — зачем оно ему? Когда тянуло на экзотику, он вылавливал толстозадую у бара «Огонь — Вода». За «марочку» старая выдра делала такое, чему смазливеньким малолеткам, как говаривал Ульянов-Ленин, еще учиться, учиться и учиться.

— Дерьмо! — сказал Мухин. Не кому-то там на небе или в этом тухлом дворе. Себе сказал, самому себе, лично.

Жена не устраивала? Машина не понравилась? Дачу найти не пожелал? Так получай же, Витек...

Сегодня все было на месте: детство, отрочество, юность и что там еще полагается... Мухин помнил эту жизнь ровно настолько, насколько ее помнит любой нормальный человек. Однако от любого нормального он отличался еще и памятью о другой — чужой или своей? — жизни.

Вчерашний зоолог по-прежнему оставался в тумане, зато предыдущий слой проявился в памяти полностью — начиная с недостоверных впечатлений детсада и заканчивая боеголовкой, летящей прямо в окно, но все это было так далеко, что почти уже не тревожило. Позапрошлая жизнь... На нее мутной пленкой наслоилась следующая, а ту чугунной плитой прикрыла эта, нынешняя. Настоящая.

Мухин оттянул на животе майку и снова прочитал:

«Ищи меня, Смерть».

— Вот дерьмо...

Ему не нужно было вспоминать, как он жил в этом слое, — он все знал и так. Ведь это он и жил...

Виктор повернул ключ и с размаха — иначе не закроется — жахнул дверцей. Девять утра, самое время для визита вежливости — если, конечно, улица Возрождения в этом слое существует, за что он вовсе не ручался.

Объехав переполненные мусорные баки, Мухин увидел длинную нишу с узкой аркой в торце.

«Впишусь, не впишусь?..» — подумал он равнодушно.

«Мерседес» чиркнул правым крылом, сорвав со стены крупный ломоть штукатурки. Под задним колесом что-то хрустнуло — не иначе выпавший подфарник.

Переулок, куда он выбрался, был относительно знакомым. Виктор и не подозревал, что в километре от его дома есть такое замечательное местечко. Или, вернее, примечательное. Нужно будет поделиться с хозяином студии, он давно ищет небанальную натуру...

«О чем это я?!» — одернул себя Мухин, не переставая, впрочем, вертеть в голове эту идею. Натуры могло хватить на целую серию роликов под общим названием... ну, допустим, «На дне».

Тьфу!

«Улица Возрождения, дом двадцать один...»

Или: «Уникальный рецепт вишневого пирога». Нет уж...

Поразмыслив, Мухин свернул к своему подъезду — переодеться и глотнуть пивка.

Подняв гаражные рольставни, он вошел в квадратную квартиру-студию и на ходу стянул майку. Джинсы с фривольной заплаткой на заднице также следовало сменить, не говоря уж о носках. Раздевшись, Виктор открыл холодильник и выругался — пива не было. Он со стоном опустился на диван, служивший когда-то сиденьем не то в «Роллсе», не то в «Линкольне», и осторожно запрокинул голову на прохладную спинку.

Сзади стояла голая кирпичная стена — разумеется, имитация, но довольно качественная. На фоне этой кладки снималась заключительная часть «Детей подземелья». На студию тогда еще наехала какая-то комиссия из Госдумы, хотели их закрыть. Босс, естественно, отказался — на то он и босс, а кино, между прочим, получилось супер.

Противоположная стена была целиком заклеена распечатанными кадрами. Многие из них в чистовые редакции не вошли, тем они и были дороги Мухину: он видел то, чего не видели все остальные.

Кроме дивана, в комнате стояла плита с кухонным столом, латаный-перелатаный водяной матрас и купленный на распродаже моноблок «Дэу». Возле окна висели два металлических шкафа: один — с одеждой, второй — с кассетами, старыми объективами и прочим барахлом.

Виктор почесал голову, погладил шею и пошел мыться. Душевая находилась тут же, в студии, и была отгорожена глянцевой шторкой, сделанной из огромного плаката к «Человеку дождя». Некая дама, накурившись, черным фломастером закрасила Хоффману верхний резец. Мухин долго оттирал это безобразие, пока не протер плакат до дырки. Дамочку он покарал адекватно: шутница ушла домой без зуба. Верхнего или нижнего — Виктор не интересовался.

Выйдя из душевой, он открыл импровизированный гардероб. Когда-то Мухин мотался на кастинги в «ТРИТЭ» и «НТВ-Профит». Воды с тех пор утекло немало, мечта об актерстве давно забилась в угол и там сдохла, однако пиджачок, вполне презентабельный, сохранился — именно по причине чрезмерной солидности. Явись он на съемку в такой одежде — девки засмеют и нарочно измажут помадой.

Надев голубые джинсы и серый пиджак, Виктор отодвинул занавеску и покрутился перед потным зеркалом. Хорошо. Хоть в загс, хоть в гроб — везде примут как родного.

«Мерседес», припаркованный у рекламного щита, оказался заперт грузовиком с подъемной платформой. Двое рабочих разглаживали на щите последний лист. Из прямоугольных фрагментов складывалась винтовка с оптическим прицелом.

«Метко стрелять за 20 дней. Школа снайперов в Измайлове. Занятия индивидуально и в группе».

Ждать времени не было, и Виктор, забравшись в машину, принялся нескладно, по сантиметру, выруливать. Когда он уже почти выбрался из ловушки, «мерс» зацепил-таки грузовик левым боком. Бампер со звоном упал на асфальт, вместе с ним отвалилось что-то еще — вероятно, второй подфарник. Для симметрии, значит.

Подрезав какого-то хлыща в новом «Вольво», Мухин выскочил на проспект. Сталинская семиэтажка, сгоревшая на прошлой неделе, за ночь обросла строительными лесами и укуталась в зеленую сетку. Ясно — не для того горела, чтоб мозолить глаза пустыми окнами. Это было последнее жилое здание на проспекте Генерала Власова. Слишком дорогое место для обычных многоквартирных домов.

С крыши уже спускали вывеску:

«Реконструкция ведется по заказу Акционерного Коммерческого Банка БОРЗ (Ичкерия)».

Слева Мухина обошла слипшаяся парочка на чумазом мотоцикле, и к нему в салон залетела смятая банка из-под коктейля.

— С-скоты... — прошипел он, отряхивая брызги.

Он хотел было догнать байкеров, но на следующем светофоре пришлось остановиться. Виктор полюбовался приземистым «Хаммером» и невольно посмотрел на ярко-желтую перетяжку вверху:

«Личная охрана, перевозка грузов, страхование от неприятностей. Низкий процент, гарантия».

Через квартал висела еще одна:

«Решим/создадим проблемы. Категорично, конфиденциально».

Дальше полоскалось целое море цветных тряпок, из которых только одна предлагала простые компьютеры, хотя и она упоминала о некой ассоциации программистов с задиристым названием «Хак офф».

Миновав Октябрьскую площадь, Виктор доехал до отеля «Третий Рим», известного в народе как «Пентагон», и дважды повернул налево.

Указатель на первом доме отсутствовал, но по аптечной витрине Мухин безошибочно определил улицу Возрождения.

В доме номер пятнадцать находился все тот же овощной, в семнадцатом — маленький оружейный магазин, в девятнадцатом, как и вчера, была почта.

За почтой вместо неряшливого садика стояло здание — шесть этажей, выносной лифт, фигурные решетки на нижних окнах и никаких вывесок, только матовый плафон из оргстекла: «Ул. Возрождения, 21».

У подъезда прогуливался какой-то тип со стандартным букетиком.

Виктор вытащил из пачки последнюю сигарету и, отвернувшись в сторону, проехал мимо. Через три дома улица кончилась, и он попал на какой-то сложный перекресток. Машин было полно, они двигались в шести направлениях, и командовали этим бардаком аж двое регулировщиков. Рычащие стаи, в основном из тупорылых «Жигулей» и подержанных «японцев», прорывались то туда, то сюда, но на улицу Возрождения никто не заезжал.

Мухин вырулил на стоянку возле универсама и заглушил мотор.

«Не пойду никуда, — решил он, глядя на женщину с коляской. — И объявлений никаких давать не буду. Зачем мне эти маньяки? Один с топором, другой с пистолетом...»

В этом слое компания ему была не нужна. Зоолог — тот да, тыкался вслепую, а здесь Виктор чувствовал себя полноценным. Он и про выкрутасы со смертью-воскрением не сразу вспомнил. Сначала проснулся, покурил, все как белый человек, а уж потом...

Это уж потом ему стало паршиво — по-настоящему, а не от выпитого накануне. Похмелье — оно что?.. оно ведь проходит. В отличие от жизни, которая Виктора не устраивала, он слишком много о ней знал, о своей нынешней жизни. Кроме того, Мухин ощущал, что она приобрела какое-то новое, явно лишнее качество.

«У меня появилась возможность выбора», — осознал он с тоской, и от этой мысли ему вдруг стало холодно.

Раньше он мог переселиться в другую квартиру, город, максимум в другую страну. Теперь он мог выбрать слой. Целый мир. Прав был Петр, с каждой смертью что-то для себя открываешь. Но сколько же раз надо умереть, чтобы постичь это окончательно?

Виктор все еще не знал, что делать. Когда ему предложили место на студии, он и то неделю размышлял. А тут ведь не работа, не биография даже. Тут — путь. И как от него отказаться, если ты по нему уже идешь, — многого не видишь, многого не понимаешь, но идешь?..

Мухин обвел взглядом стоянку. Женщина давно погрузилась в машину и уехала, на месте ее «Фольксвагена» запарковался дряблый латвийский микроавтобус. Через стеклянные двери магазина входил-выходил бесконечный поток покупателей, и со стороны это казалось лишенным всякого смысла.

Универсам был сплошь увешан плакатами, призывающими что-нибудь посетить и что-нибудь попробовать. Крайний слева, со стрелкой, показывающей за угол, был самым маленьким, но почему-то самым заметным.

«TABULA — Твоя газета бесплатных объявлений. Пункт приема ЗДЕСЬ. Работаем ВСЕГДА».

Петр сказал — деваться некуда. Он знает — он, наверно, испытал это на себе... А еще Петр сказал, что все куда-нибудь приходят. И опять он прав...

Мухин тронул ключ и, вывернув руль, поехал обратно.

На улице Возрождения ничего не изменилось. Мужчина с цветами по-прежнему слонялся взад-вперед, точно протаптывал в снегу тропинку: пять шагов туда — пять шагов сюда. Виктор припомнил фразу из устава караульной службы: «Продвигаясь по указанному маршру...» Часовой был крепок и угрюм — как раз из тех, кто «создает/решает проблемы», хотя этот наверняка по большей части создавал.

«Problem Creator», — перевел Мухин. Сокращенно — «PC», как персональный компьютер, или по-русски — «ПК», как пожарный кран.

Субъект прошел положенные пять шагов и развернулся. Нет, уважаемый, компьютеров с таким мурлом не бывает. Кран, натуральный кран.

— Девушку ждешь? — нахально осведомился Виктор.

— Юношу, — ответил тот, прищуриваясь. Букетик на жаре малость поувял, и вообще, в боксерских ручищах он смотрелся как-то некстати.

— Юноша — это, видимо, я, — сообщил Мухин. — Меня зовут Виктор.

— Какой Виктор?

— Гм... кинооператор... или зоолог. Какой тебе нужен?

Кран молча сунул букет в урну и распахнул перед Виктором парадное.

Подъезд был самый обыкновенный, без консьержки и даже без домофона. Виктор подумал, что вошел бы и сам, но изменил это мнение сразу, как только оказался на площадке первого этажа. Смотровой «глазок» в одной из дверей был вывинчен, и если под «7,62» отверстие не годилось, то под «5,45» — вполне. За то время, пока Мухин поднимался по короткому пролету, творение Михаила Тимофеевича Калашникова могло с успехом выпустить весь рожок.

Он остановился у лифта, но Кран отвел его руку от кнопки и со значением предупредил:

— Неисправен. Лучше пешком.

В лифте у них какая-нибудь подлянка, уразумел Виктор.

Топать по лестнице на своих двоих было невесело. ове, и так с утра нездоровой, с каждым шагом что-т0 распухало, и места для мыслей оставалось все меньше.

На последнем этаже Кран уже подталкивал его в спину.

— Что ж ты, зоолог?.. Надо спортом заниматься.

— Зоолог вроде бы занимался... — сказал Виктор бессильно повисая на перилах. — Не помогло, значит.

— Значит, не помогло... — произнес кто-то. Мухин с опозданием сообразил, что и первая реплика принадлежала не Крану — говорили откуда-то из квартиры. Виктор хотел выпрямиться, но его вдруг разобрал кашель, и он долго трясся, зажимая рот ладонью. Потом утерся рукавом и шагнул навстречу говорившему, но, будто чего-то испугавшись, замер перед дверью.

— Вот... Здравствуй, Константин, — выдавил он.

— Довел же ты себя... Так что там с нашим зоологом?

— Его убили.

— Быстренько он управился!

— Вчера вечером... Убили... — повторил Мухин.

— Надеюсь, кто-нибудь плакал, — пожал плечами Константин.

Глава 4

Виктор вошел в большую комнату и осмотрелся, раз думывая, куда бы присесть. Помещение было отде лано под заурядный офис — чистенько, но без барски закидонов: два письменных стола, несколько невнятных картинок в золоченых рамках и масса кожаных Kpei сел. Окна отсутствовали.

Мухин выбрал место в углу — там было меньше света. Константин привалился к столу и открыл верхний ящик.

— Пиво будешь?

— А чего ж...

Виктор принял пузатую бутылку «Гролш-рюс» и, Щ игнорировав стакан, присосался к горлышку.

Константин наливал себе медленно, по стенке, налив, сделал небольшой глоток и поставил пиво на стол. Его было трудно узнать, но не узнать его было невозможно — примерно так Мухин сформулировал впечатление от второй встречи.

Отличался Константин разве что волосами: перед бомбардировкой он приходил крашеный, с белыми усиками и белой же бородкой, а здесь носил прическу самую заурядную, без претензий на стиль. И никаких эспаньолок — чисто выбритое лицо. Татуировка на предплечье пропала, и даже уши у Константина оказались не проколоты. Виктор хотел было этому удивиться, но удивление, толком не возникнув, как-то сразу затухло. Он уже привыкал.

— Ты серьезно был зоологом? — поинтересовался Константин. — Ветеринар, что ли?

— Да нет, — неуверенно ответил Мухин. — В школе... в средней.

— А, учитель? Я тоже был учителем, географию вел. Давно... А ты, значит, ботанику.

— Не ботанику, зоологию.

— Это все равно. Ну что, оклемался? Сейчас я тебя отведу к одному человеку. Зовут его Александр Александрович Немаляев, а если заслужишь, он разрешит называть себя Сан Санычем.

— Скажите пожалуйста... — буркнул Мухин. Разочарования он боялся сильней, чем пистолета, и подсознательно ждал той минуты, когда начнет раскаиваться, что пришел в этот дом.

Константин снова нагнулся к ящику, и вся левая стена вместе с картинами отъехала в сторону.

— Чума... — произнес Мухин. — У вас тут моторчики, или ее негры оттягивают?

— Негры, — ответил Константин. — Пойдем. Смежное помещение оказалось даже не комнатой, а какой-то камерой. Мебели там не было, она бы и не поместилась, зато были створки лифта, сделанные из тяжелой травленой стали. С потолка таращились два «глазка» видеонаблюдения: один следил за лифтом, второй — "ерсонально за Виктором.

Двери лифта сами собой раздвинулись, и Мухин, глянув на Константина, шагнул в кабину. Тот зашел следом, и двери сомкнулись — опять же сами.

Виктор почувствовал невесомость и сразу — толчок в ноги. Лифт, каким бы скоростным он ни был, вряд ли успел опуститься ниже чем на два-три этажа. Так Мухину подумалось.

За створками открылся узкий коридор, пройдя по которому Виктор попал в некое подобие холла.

— Тут у нас охрана, тут база, — пояснил Константин, указывая на две двери.

— Туристическая? — нелепо схохмил Мухин.

— Точно. Туристическая, — подтвердил Константин, трогая ручку.

Виктор очутился в новом коридоре, но уже большом и благоустроенном: вдоль стены вразброс стояли книжные шкафы, между ними висели кашпо с бодрыми растеньицами. На обоях тоже были цветочки — в казенных помещениях такие обои не клеили. Левая сторона коридора загибалась вперед, правая оканчивалась подвижной перегородкой из рельефного стекла.

Напротив входа находилось пять одинаковых дверей, расположенных на равном расстоянии, как в гостинице или в приличной общаге.

— Кухня, ванная, — сказал Константин, кивнув на стеклянную перегородку. — Удобства в двух экземплярах. За поворотом — узел связи. А это наши комнаты, — добавил он и по-домашнему окликнул: — Сан Саныч!

— Я! — раздалось из кухни.

— Проходи, чтоб Немаляев тебя не ждал, — шепнул он Виктору. — И веди себя... посерьезней.

— А ты куда? — спросил Мухин, тоже шепотом.

— Я сейчас.

Константин скрылся в крайней комнате. Виктор мельком увидел неубранную кровать и вдруг понял смысл слова «наши». Наши апартаменты.... Догадка о том, что здесь живут люди, живут по-настоящему, как дома, сменилась уверенностью: одна из комнат предназначена для него.

Как на это реагировать, он пока не знал, но особого восторга не испытывал. Бункер — то ли замурованный этаж, то ли подвал — давил на него со всех сторон, и идея остаться в этой норе Виктора не вдохновляла.

Потоптавшись в прихожей, он отер ладони о пиджак и направился на кухню.

Кухня была большой и освоенной: электроплита, двустворчатый холодильник и обеденный стол с придвинутыми стульями. Не хватало лишь окна — простой деревянной рамы с желтенькой занавеской и каким-нибудь видом, хоть бы и на помойку. Вместо вида была гладкая стена. В цветочек.

— Окно я решил не делать, — отозвался на его мысли человек у холодильника. — Можно было поставить слайд-монитор или в реальном времени что-нибудь транслировать, но обманывать себя нельзя. Рассветов-закатов под землей не бывает. Здравствуй, Виктор.

— Доброе утро, — удивленно сказал Мухин. Перед ним стоял... старик, которого он довез до улицы Возрождения. Только это был вовсе не старик, а вполне еще в силе мужчина лет шестидесяти или около того, в футболке и светлых полотняных брюках. Однако лицо было тем самым: с седыми ресницами, сверлящим взглядом и жесткими вертикальными складками на щеках. Лицо белого офицера, играющего в «русскую рулетку».

— Что же вы мне сразу не сказали, э-э... Александр Александрович?

— Сан Санычем зови, — отмахнулся тот. — А что не сказал-то?

— Ну... — Мухин развел руками. — Я там приехал, а Дома и нет...

— Какого дома? Где «там»? — Немаляев локтем закрыл холодильник и, положив на стол несколько свертков, взялся за спинку стула.

— Вы что, не помните меня? Вчера!.. Я вас подвез на улицу Возрождения. То есть Луначарского. Вы еще рассказывали про то, как ее строили, как переименовали... Не помните?!

— Ах, вот в чем дело! — кивнул Немаляев и, выдвинув стул, присел. — Это был не я... не совсем я. Тебя ведь не удивляет, что ты одновременно существуешь в разных слоях?

— Да как сказать... — Мухин вовсе не был уверен, что его это не удивляет. Он еще не успел этого осмыслить.

— И все остальные тоже существуют параллельно и везде. Ну, за редким исключением.

— За исключением тех слоев, где они отравились грибами или попали под «КамАЗ», — уточнил Виктор, чтоб не выглядеть пробкой.

— Верно. Так что подвозил ты не меня. Кто же он там?

— Я не разобрался, мне не до вас было... в смысле, не до него. Что-то вроде старого гэбэшного шофера...

— Да, Сан Саныч, сельским механизатором вас еще не видели, — проговорил из коридора Константин. — Везде примажетесь!

Он переоделся в майку, шорты и пляжные тапки, и Мухин почувствовал, что его собственный пиджак здесь совершенно некстати.

— Займись-ка чаем, Костя, — велел Немаляев. — Есть хочешь? — обратился он к Виктору. — Хо-очешь. Сейчас будем. Ты пока рассказывай.

— А что рассказывать-то?

— Как до жизни такой докатился.

— А какая у меня жизнь?.. — недоуменно произнес Мухин. Пожалуй, чересчур недоуменно.

— Работка твоя меня беспокоит, — молвил Немаляев, неторопливо раскладывая на тарелке нарезанную колбасу.

— Ну-у, это... актером хотел быть. Пока не получилось — оператором,.. Не пойму, в чем ваши претензии, Сан Саныч.

— Не поймет он!.. Каким оператором, Витя? Каким, дорогой ты мой?! На студии «Дубль 69»? Порнуху снимаешь!

В первую секунду Мухин принял это за юмор. Такая встреча, почти теплая, и вдруг на тебе... жизни учат. Срамят. Виктору не очень нравилось его занятие, возможно, сюда он пришел еще и поэтому, но обсуждать свою жизнь с посторонними он не собирался.

— Я сам имею право! И выбирать, и все такое...

— Имеешь, имеешь... Вот ты и выбрал... Грязный порнограф, почти алкоголик, почти наркоман. На все имеешь право, а как же! От триппера сколько раз лечился? Наверно, и сам не помнишь? Восемнадцать раз! — Немаляев воздел к потолку палец. — Презервативы для кого выпускают? Для меня, что ли?!

— Так... — проронил Виктор. — До свидания. Сан Саныч.

— Стой. Обратный путь всегда длиннее, не забывай об этом.

— Боюсь, шпана тачку разует.

— О твоем «Мерседесе» уже позаботились, — сказал Константин. — Да и что с него взять? Семьдесят четвертый год выпуска, бился несчетно, трижды угнан и перепродан, на кузове номера вообще нет.

— Та-ак... — Мухину даже стало интересно. — Что еще ковырнули?

— Уж поковырялись, — заверил Немаляев. — Нас здесь слишком мало, как же не поковыряться-то?

— Кого мало? — не понял Мухин. — Кого «вас»?

— Перекинутых, — коротко ответил Константин. — Тех, кто помнит, кем он был до смерти. Или хотя бы помнит, что он вообще был.

— Значит, вы вдвоем плюс тот, который меня на улице встретил...

— Нет-нет, он просто охранник.

— Из братков?

— Его Шибанов прислал. Не одного, естественно, а Целую группу. Их тут двенадцать человек сшивается.

— А Шибанов — он кто?

Константин налил чай и внимательно посмотрел на Мухина.

— Проснись, ты уже не ботаник. Ты уже здесь. Или у тебя провалы?

Никаких провалов у Виктора не было. Ему пришлось лишь немного сосредоточиться, чтобы отделить опыт нынешней жизни от опыта прошлых. Разумеется, он знал, кто такой Шибанов. Не знать фамилию Председателя Госбеза было бы в высшей степени странно.

— Тот самый? И он... перекинутый? Во подфартило человеку!

— Да уж, не как тебе.

— А Петра вы посчитали?

— Какого Петра? — насупился Немаляев.

— Еремина, какого еще! — ответил за Мухина Константин. — И он до тебя добрался...

— Фамилию он не называл. Так Петр не с вами? Ну и ладно. Это же он меня... вчера, прямо в лицо.

— Что «в лицо»?

— Выстрелил.

— Ясно, — проронил Немаляев равнодушно. — То-то быстро ты здесь очутился.

— Сволочь, — беззлобно поддакнул Константин.

— А это правда, что ты его... убил?

— Правда. Так уж тогда сложилось.

— Обстоятельства, да?.. — сказал Мухин. — А ты? Ты-то здесь кто? Звезда Голливуда? Проповедник?

— Ну, я... Меня, по идее, здесь уже нет. Расстреляли два месяца назад.

— Чего-о?..

— Привели приговор в исполнение.

— У нас же мораторий.

— Для меня сделали исключение. Они сочли, что я особый случай. В принципе, согласен, — сказал Константин, складывая на хлебе пирамидку из ветчины. — Я особый, да.

—Два месяца?... — нахмурился Виктор. — Подожди... В апреле, десятого числа, кажется...

— Двенадцатого, — уточнил он. — На День космонавтики.

— Казнили... как его?.. Рогова?

— Роговцева, — поправил Константин. — То есть меня. Но казнили только для общественности. Сан Саныч к тому времени уже Шибанова привлек, тот и посодействовал. Мало, что ли, в моргах похожих трупешников?

— Так ты... — начал было Мухин, но замолчал. Он совсем растерялся. Только что его упрекали в безнравственности... Хард-эротика — дело, конечно, неблаговидное, особенно когда знаешь, как это снимается. В шезлонге, сверкая сокровищами, курит отстрелявшийся актер, рядом готовится, озабоченно нюхая подмышки, актриса, перед камерой на ковре разворачивается жгучая сцена, а режиссер кричит что-нибудь вроде: «Машка, не халтурь! Славик! Пошел оргазм!» И все стонут, и в павильоне пахнет черт-те чем, а в затылок жарят софиты, и ты сам преешь, как свинья, и, насмотревшись, ничего уже не хочешь — на неделю вперед.

Но это — кино, то бишь искусство. Маньяк Роговцев убивал по-настоящему.

— Лично я никого не убивал, — ответил Константин. — Здесь — никого. Меня как раз во время суда перекинуло, когда уже приговор зачитывали. Дикция у судьи хорошая, все было так торжественно... А в конце — «в связи с особой тяжестью преступления... и невозможностью исправления... и в виде исключения...» короче, мажем лобик зеленкой. На помилование подавать бесполезно, потому что среди жертв чудного парня Кости Роговцева числилась первая любовь какого-то туза из правительства. Я тут даже дорогу на красный свет перейти не успел, а мне — пожалуйте: четырнадцать доказанных эпизодов. Вот так... Тела нашли, головы тоже нашли, хотя и не все. Что еще нужно?

— Веселое дело... — проронил Виктор. — А вы. Сан Саныч? Если не секрет.

— У меня все просто, — ответил Немаляев, двигая к нему тарелку с колбасой. — Кушай, что ты не кушаешь? У меня... проще не бывает. Один неумный пенсионер решил сделаться коммерсантом. Для начала взял кредит под залог квартиры... Собственно, на этом все. Когда меня сюда перекинуло, я жил на улице. Это было в начале марта, снег еще не растаял.

— Ну и... какого же дьявола?.. — вскинулся Мухин, закипая. — Вам голые сиськи не нравятся? Моя жизнь вам не нравится?! Сами-то вы кто? Маньяк-убийца!.. Бомж!..

— "Бомж" здесь не говорят, Витя, — спокойно возразил Немаляев. — Здесь говорят «бич».

— Ахда... И что?..

— Насчет сисек ты ошибаешься, — сказал Константин. — Очень даже нравятся. А насчет твоей жизни... ее надо менять, вот и все.

— На довольствие поставите?

— Поставим, — серьезно произнес Немаляев. — С ремеслом своим позорным завяжешь, это не обсуждается. Бухло только по праздникам. Про травку даже думать забудь. Женщины... обеспечим как-нибудь, но часто не обещаю.

— Фотку в сортире повесьте, мне хватит. А недели две у вас просижу — так и без фотки обойдусь. Одной только силой воображения. Вы же меня поселить здесь собрались, я прав?

— Абсолютно.

Виктор допил чай и, повозив пустую чашку, поставил ее на блюдце. Он многое хотел бы поменять — и квартиру, и работу, и круг общения. Поменять на что-нибудь более приличное. Но не на тюрьму.

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь. — Распорядитесь подать мое авто к подъезду.

— Твое авто отогнали на свалку и сплющили в лепешку. Если там что-то и было — допустим, немного кокаина в запаске, — теперь уж его не достать.

— Чего это вы командуете?! — возмутился Мухин. — Я сам пришел и сам...

Его вдруг повело в сторону, и он схватился за какую-то полку.

— Что «сам»?.. Уйдешь? — спросил Константин. — Не-а...

Он медленно покачал головой и достал из кармана металлический цилиндр размером с флакон от губной помады. Разъединив пенал на две половинки, он вытряхнул на ладонь запаянную ампулу. Внутри, тихонько позвякивая, болталась белая капсула.

— Я ваши таблетки принимать не буду, — категорично произнес Мухин.

— Это для меня. Ты свою уже принял вместе с чаем. Она сладенькая.

Мухин рванулся в сторону, намереваясь выбежать в туалет, однако ноги не слушались совершенно. Его даже не стали задерживать, он упал сам — приложился ребрами об угол стула и рухнул на пол.

— Тебе еще не все объяснили, — сказал Константин, разламывая ампулу и наливая из крана воды. — Но лучше один раз увидеть, не правда ли?

— Это же подло... — пробормотал Виктор, отмечая, что язык становится каким-то чужим — большим и неповоротливым.

— Да ну, брось! Мы ведь тебя не травим. — Константин демонстративно кинул капсулу в рот и запил из чашки. — Таблеточка безопасная, одна из последних разработок НИИ... Название у них длинное, забыл. Нас ими Шибанов снабжает. Волеподавляющие компоненты отсюда изъяты, препараты, вызывающие локальную амнезию, — тоже. С головой будет все в порядке. Общее самочувствие, правда, не очень... Как будто разбавил водку пивом и заснул в краденом «Мерседесе» с помойной шлюхой.

— Да-а?! — удивленно протянул Немаляев. — Не знал... Надо думать, не за горами девятнадцатый поход к венерологу.

— Сплюньте! — простонал Мухин. — Но зачем?, Зачем вы это со мной?..

Константин сел рядом и, приподняв ему веко, загля нул в зрачок.

— Чтобы ты понял, чем мы тут занимаемся, — про изнес он, уже не вполне отчетливо. — Словами очень долго. Сейчас провожу тебя в один сдой. Ты должен это в нормальном состоянии пережить, в осознанном, а то у тебя мультфильмы какие-то на уме. Сон — не сон... Не сон, Витя, не сон. Все — жизнь. Это все происходит... где-то... И ракеты там летят, и люди там сгорают, и потом еще...

Не договорив, он распластался рядом и обмяк.

Мухин не мог пошевелиться, но правым глазом видел, как Немаляев встал из-за стола, куда-то ушел и вернулся. Опустившись на колени, Сан Саныч подложил им под головы подушки — этого Виктор не видел даже и открытым глазом, лишь почувствовал, что затылку стало мягко.

Впрочем, ему уже было все равно.

Глава 5

Кухонный линолеум прогнулся тонкой мембраной, Мухин упруго опустился — сквозь пол, сквозь землю сквозь все, что было вокруг. Подержав его в нижней точке, мембрана лопнула, и тело погрузилось еще глубже, хотя никакой глубины, так же как и никакого тела уже не осталось.

Первым ощущением было отсутствие всяких ощушений, вторым — страх. Виктор схватился за этот ужас как за что-то родное, единственно материальное; стра позволял ему чувствовать себя живым.

Впереди — Мухин понимал, что ни «впереди», ни «сзади» здесь нет, но так было лучше, так было привычней, — впереди показалась тонкая светящаяся лит Она не имела объема и, уж конечно, не имела цвета.

Виктор тем не менее воспринимал ее как тонкую и светящуюся. Линия развернулась — не вдруг и не постепенно — она просто развернулась, и это была данность. На струне, как на бесконечном корешке, затрепетали бесконечные же страницы — каждая, поворачиваясь, становилась то первой, то последней, и отличить их друг от друга было невозможно.

— Не ошалел еще? — раздалось то ли снаружи, то ли Внутри, словом, где-то.

— Ошалел, — признался Мухин, как — он и сам не понял. Он лишь выразил мысль, а чем, какими средствами — неизвестно.

— Мне понадобится минут пятнадцать.

Виктор собирался спросить, что голос имеет в виду, но спросить не смог — он наткнулся на что-то твердое, с резким запахом, и это в отличие от абстрактной книги было действительно неожиданно. Рот наполнился соленым киселем и какими-то осколками, спустя мгновение пришла боль — Мухин снова обладал телом.

Открыв глаза, он обнаружил черную решетку, делившую пространство на светлые квадраты. Когда зрение адаптировалось, он догадался, что это обычная белая плитка. Мухин разобрал множество надписей на русском, английском и китайском, в основном матерных, сделанных распылителем или маркером.

В печень врезался тяжелый ботинок, и Виктор с высоким кувырком отлетел в угол. Щека прижалась к холодной трубе — он даже успел получить от этого удовольствие, но в следующую секунду живот принял новый удар, и Мухин, скрючившись, бессильно заныл. Кроме грязного пола, он увидел три кабинки с засорившимися унитазами и ряд писсуаров, один из которых был измазан кровью. В маленькое окошко под потолком проникал дневной свет и ломался в прокуренном воздухе на отдельные лучи — голубые и серые.

Мухина били в общественном туалете, били двое или трое, впрочем, это не имело особого значения, поскольку он уже не мог не то что отмахнуться, но даже встать на четвереньки. Его били давно.

Он ни в чем перед ними не провинился, но парни в тяжелых ботинках имели на этот счет свое мнение, и их тоже можно было понять. И Виктор их почти понимал. Они на него надеялись, они готовились, а он их подвел — по банальной причине: его и самого подвели.

Поставщик Гусейн вторую неделю пытался спрыгнуть с героина. Вторую неделю, едва проснувшись, он накуривался шикарной казахстанской анаши и в течение дня периодически догонялся, поддерживая себя в таком состоянии до вечера. Удивительно, как он еще умудрялся что-то помнить. Он и сегодня не забыл, но сегодня ему попались голые семечки, и Гусейн, «пыхнув» прямо в машине, убился напрочь. Увидев солдат, шагавших в кинотеатр, он принял их за группу захвата и развеял весь товар по ветру, а упаковку — хорошо, что пустую, — проглотил.

Гусейн сказал: «Вик, то, что ты заказывал, будет завтра».

Парни в ботинках сказали: «Вик, мы договаривались на сегодня».

По-своему они были правы. Им нужно было не завтра, а сейчас. Они рассчитывали на дозу и ради этой дозы вот так же молотили в туалете какого-нибудь педи-ка или коммивояжера. Они достали деньги, а Мухин Принес одной травы — бесплатно, в качестве неустойки...

Виктора взяли за воротник и, приподняв, подтащили к стене. Он осоловело повел глазами и прочитал надпись:

«Помочимшчсь зело, радость обрете».

Слово «радость» стремительно приблизилось и влипло ему в лицо. На стене отпечаталась красная клякса, вроде тех, что показывают психиатры. Как кривая бабочка, отстранение отметил Виктор. Бабочка прилетела вновь и размазалась до целой птицы. Затем еще раз — и птица опять стала похожа на бабочку, но уже большую. Из всех запахов остался лишь запах крови.

Мухина отпустили, но он не удержался и, скользя ладонями, съехал по кафелю. При этом он ударился подбородком о какой-то краник, и осколков во рту прибавилось.

Потом были еще удары — по спине и рукам, прикрывавшим лицо, — но удары не злые, не прицельные. Виктора пинали, волочили по полу, макали в лужи — все это смахивало на школьное тисканье, унизительное, но неопасное. Кроме того, Мухин уже терял сознание и надвигающееся небытие воспринимал как выходные после долгой трудовой недели. Словно сегодня была пятница, ион...

— Всем стоять! — донесся до Виктора знакомый голос. — Стоять, падлы, хари в стену, грабли в гору! — скороговоркой пролаял Константин и пальнул — видимо, для острастки.

«Да ведь сегодня и есть пятница... — сообразил Мухин и от этого переполнился каким-то идиотским восторгом. — ...пятница, одиннадцатое июня...»

Немощно подтянув левую руку, он посмотрел на часы. Стекло треснуло, но длинная стрелка по-прежнему тикала — как головная боль.

Пять минут четвертого, народ уже отобедал...

— Мы чистые, — заявил кто-то сверху. Кто-то в тяжелых ботинках с набойками. — Ни снежинки, ни травинки, — произнес он таким тоном, будто за это полагалась премия.

— Я не повторяю, — ответил Константин и снова выстрелил.

Ботинки со стуком рассредоточились вдоль стены. Виктор перекатился на бок и взялся за водопроводную трубу. Константин помог ему подняться и вручил стеклянную фляжку. Мухин глотнул и, закашлявшись, выплеснул коньяк себе на живот — вместе с обломками зубов.

— Пей еще, — приказал Константин. — А то не продержишься.

— Командир, я позвоню адвокату, — сообщил один из парней, рослый молодой человек в кожаной жилетке.

Виктор прекрасно помнил, что зовут его Григорий и что в этой компании он главный. Двое других помалкивали.

— Сейчас позвонишь, — сказал Константин.

У него на плече висел короткий автомат, а сам он был в милицейской форме, что Мухина не очень-то и удивило. Гораздо большее недоумение он испытал от того, что Константин не поставил «АКСУ» на предохранитель, а перевел его с одиночного огня на автоматический.

Гришина жилетка прохудилась на уровне лопаток сразу в четырех местах. Он еще не упал, а очередь уже пошла дальше, цепляя обоих его друзей.

Мухин зажмурился — от стены во все стороны летели острые брызги кафеля. По полу, не успевая за выстрелами, звякали гильзы. Они продолжали сыпаться даже тогда, когда выстрелы прекратились, и это пустое бренчание растянулось на целую секунду.

Наконец Виктор открыл глаза. Из витиеватой граффити сохранилось только странное словцо «зело», остальное было посечено пулями и замазано кровью. Под писсуарами лежали три трупа. В их позах не было ни киношного драматизма, ни церковной смиренности — одна лишь бессмысленность. От ствола и затвора «АКСУ» вились, путаясь в узелки, две тонкие прозрачные струйки. Мухину казалось, что он слышит, как дым трется о потолок.

— Может, не надо было?.. — спросил он, с трудом шевеля разбитыми губами. — Не надо было их валить. А?

— Какая им разница? — сказал Константин.

— Теперь-то уж, ясно, никакой.

— Скоро тут всем будет без разницы. Умывайся, и пойдем, а то опоздаем.

Доковыляв до раковины, Мухин отвернул кран и поплескал в лицо водой.

— У тебя курить есть? — спросил он.

— Не курю, — сказал Константин и, сунув руку в карман, вздернул бровь. — Вообще-то есть. Но лучше не надо. Будет больно.

— Мне и так больно. Откуда ты узнал, где я? Ой, с-с-с!.. — прошипел он, кривясь, но все же затягиваясь. — Я же мог быть и дома, и у бабы, и... и сам не знаю где. У меня тут активный образ жизни. Очень активный...

— Да уж!.. Ты кран закрыл?

— Что?..

— Вода не идет.

Константин крутанул ближний вентиль — из него выпала крупная капля, единственная. Он попробовал второй, но там даже и капли не было.

— Уже?! — воскликнул Виктор.

— Начинается всегда одинаково, с электричества. Самое слабое место, слишком много зависит от человека. А электричество это поганое... движение электронов, понял?.. вот это движение все у нас и двигает. А как остановится — всему и каюк. Без бога жить можем, а без электричества не умеем. Ну идешь, нет?

— Ползу...

Мухин, прихрамывая, дотащился до двери и, повернувшись боком, спустился с трех высоких ступенек. Туалет в Лужниках, загаженный, зато бесплатный, находился на отшибе, до аллеи от него было метров пятьдесят по гравийной дорожке.

Наступая на правую ногу, Виктор ойкал, но терпел, поскольку знал, что Константин ему не поможет. Менты побитых драгдилеров на себе не носят.

К счастью, перекинутый милиционер оставил бело-синий «Форд» у самой тропинки — Мухин припадал на больную ногу все глубже и все дольше решался на новый шаг.

— Так как же ты меня отыскал? — спросил он. — По запаху, что ли?

— От тебя действительно попахивает, — сказал Константин. — Нет, я про другое. Ты в оперативной разработке.

— За мной следят?!

— Уже нет.

Константин положил автомат между сиденьями и завел мотор. Ворота на выезде с территории были закрыты. Он хотел посигналить, но человек в будке замахал рукой и побежал открывать.

— Этот еще не перекинут, — меланхолично произнес Константин. — Некоторых вообще не перекидывает, им хуже. Они все видят и все понимают — не сразу, так со временем. А сделать ничего не могут.

— Самому бы понять... — пробормотал Виктор.

— Это достаточно просто. Людей перекидывает из другого слоя — в течение нескольких часов и почти всех.

— Но почему?!

— Не перебивай, — раздраженно бросил Константин. — Вот их перекинуло, и они все очнулись, кроме тех, кто в другом слое не погиб, то есть кроме тех, кого там и не было... Очнулись и решили, что все вокруг спятили. Или они сами спятили... Неважно. У них же память другая — память оттуда. А здесь для них все поменялось. Необъяснимо. Скрипач видит перед собой какие-то кнопки — он же не знает, что он теперь не скрипач, а авиадиспетчер. Плюнет и пойдет искать любимую. А любимая у него тут в тюрьме просыпается. Только что на фуршете с австрийским послом заигрывала, а здесь она соседу по коммуналке брюхо вспорола. А главное — власть. Любым бардаком можно управлять, если есть кому. Так ведь некому. Обычный расклад: президент США в прошлой жизни был полуграмотным скотоводом из Техаса, а наш — активистом в какой-нибудь «Новой Революционной Бригаде». Ну, люди созвонились, обозвали друг друга «motherfucker», а потом — два звонка на командные стратегические пункты. «От нашего стола — вашему...» Их-то как раз от сети не отрубает, у них сети свои. И все, значит, угощаются. И не важно, сколько ракет попадет в цель. На Земле сорок тысяч ядерных зарядов, половина сдетонирует — и хорош. Попадать уже не в кого.

— И все люди погибают, и снова — в другой слой?

— О том и речь. Спроси еще раз, почему перекидывает... Потому и перекидывает! Получается «У попа была собака». Найдешь начало этой песенки — получишь Нобелевскую премию. Она ведь с середины начинается. Вся песня — надпись на могилке. А кто ее написал-то? Известно, что поп. Но это не начало, это опять же середина.

— И вы... ты. Сан Саныч, Шибанов... — Мухин на миг даже забыл о боли и о том, что правая нога уже почти отнялась. — Вы намерены...

— Намерены, — твердо заверил Константин. — Мы вряд ли утратим наши способности, они, наоборот, только развиваются. И с тобой то же самое будет. Сможешь ты жить среди нормальных людей? Каждый день ждать очередной войны — сможешь? Надо хотя бы попробовать. Что нам еще остается?

— Но если всех перекидывает и катастрофа неизбежна...

— Катастрофа неизбежна, тотальная гибель — нет. В некоторых слоях обходится без войны. Наступает анархия, работать, естественно, никто не желает, люди превращаются в волков. Недельку погромят магазины, потом доберутся до складов, а когда все сожрут — вот тут начинается настоящий беспредел. Оружия в стране навалом. Бензин, консервы, шмотки — все кончится, а патронов еще надолго хватит. В таком слое выигрывает тот, кто хапает с витрины не коньяк, а крупу и тушенку и быстренько забивается подальше за Урал. В лесу выжить легче. Если умеешь, конечно. А в крупных городах... — Константин прищурился и покачал головой. — Один год — это максимум. Вторую зиму редко кто выдерживает. И народ перекидывает дальше. А там — новый поп и новая собака. Когда-нибудь цепная реакция доберется до последнего слоя — до последней Земли и последнего человечества. И нас с тобой уже никуда не перекинет...

— А ты что, собрался жить вечно?

— Это может случиться гораздо раньше, чем ты думаешь. Через месяц. Или завтра. Витя, ты хочешь умереть завтра? Хочешь умереть насовсем, как и положено смертному?

Вместо ответа Мухин закурил и уставился в окно. На Большой Пироговской, которую они проезжали, все было тихо — пожалуй, слишком тихо для этого слоя. Виктор смотрел на поток прохожих, как на огромный индикатор, и по мельчайшим деталям угадывал медленное приближение финала. Это было легко, ведь мир за окном он считал своим. Здесь Мухин родился и прожил половину жизни, и, хотя прикоснулся он к ней только сейчас, она тут же стала частью его самого. И Виктор ее сравнивал — с тем, что он о ней знал, с тем, что здесь быть должно и чего быть не может.

Спокойствие на улицах — изнывающее от жары, засохшее без дождей, клубящееся желтой пылью спокойствие. Немного душно, а в остальном все в порядке... Все как обычно.

Теперь, когда Виктор понимал, что происходит сию секунду, и хорошо представлял, что произойдет через час, он вдруг начал чувствовать перед этим миром вину — перед каждым человеком и даже перед теми ублюдками, свалившимися под писсуары. Он их всех обманывал. Он помнил то, чего никто из них не вспомнит, потому что вспомнить это невозможно. Потому что у нормального человека жизнь только одна. Так ему, нормальному, кажется.

Константин затормозил у светофора, и по переходу хлынули люди. Худенькая старушка с двумя собачками на длинных поводках дошла до середины мостовой и, обернувшись назад, застыла. Ее толкали со всех сторон, собаки тявкали и носились вокруг, но она почему-то не двигалась.

Загорелся зеленый; Константин аккуратно объехал старуху и, ничего не сказав, направил машину дальше. Слева на улице кто-то истошно заорал — так что вопль проник сквозь звукоизоляцию «Форда» и вцепился прямо в душу.

Виктор посмотрел в зеркало — кричал рыжий подросток лет двенадцати. Кричал без всякой видимой причины. Его можно было принять за больного — многие, вероятно, так и сделают. Потом они придут домой и будут подниматься пешком, потому что лифты уже не работают. И они не смогут умыться. А потом они не узнают своих квартир, не узнают своих жен и детей — и это будет гораздо страшнее. Хотя некоторые, наверное, не успеют. Ракетный удар застанет их еще на улице — спокойных, изнывающих от жары...

— Взбодрись, — бросил Константин.

Мухин повернулся и увидел фляжку с коньяком — уже почти пустую. Он скорчился, но допил и положил бутылку под сиденье.

— Как попробовать? — спросил он.

— О чем ты?

— Ты сказал: «надо попробовать». Что пробовать и как? — произнес он с ударением.

— Спасти... — молвил Константин. — Всех этих придурков и хотя бы один слой. Ну и себя заодно. Чтоб было где жить, вот и все.

— Желательно хорошо, — добавил Виктор.

— Что?..

— Жить, говорю, лучше хорошо, чем плохо.

— А... Да... — рассеянно откликнулся Константин.

— Так как же? — повторил Мухин. — Как спасти-то? Разве можно это остановить?

— Можно создать систему власти, при которой судьба мира будет зависеть не от большинства психов, а от небольшой группы...

— Диктатура?

— ...от тех, кто не станет отдавать преступных приказов, — терпеливо продолжал Константин. — От тех, кто не будет искать крайнего, кто сумеет организовать безумствующий сброд в подобие общества и начнет работать — сразу, как только пройдет волна. А она пройдет везде, это вопрос времени.

— Мародеров — к стенке... Так?

— Не-ет, пусть лучше грабят!.. К теме гуманизма вернемся, когда ты своими глазами увидишь, как банда отморозков врывается к тебе домой. А ты увидишь. Это повсюду, где мы с Америкой не закидали друг друга бомбами. Сначала мародеры берут деньги и золото. Через два дня это уже ничего не стоит, и они приходят за жратвой. А к февралю в твоей квартире не остается ни стула, ни носка, ни книжки. Это все сгорает в буржуйках и бочках. И не дай тебе бог иметь красивую жену...

Константин привез Мухина на Воробьевы горы, прямо на смотровую площадку. Замысел был вполне ясен: центр Москвы, единственное, на что стоит смотреть, открывался отсюда весь. Справа скрипел и пошатывался на ветру заброшенный трамплин, за ним над рекой пугал ржавчиной давно списанный метромост, но впереди, за громадной миской стадиона, разворачивалась панорама поистине фантастическая.

Шпили сталинских высоток, повернутая шеренга Арбата, кое-где прогалы площадей и дома, дома, дома... Обычные, но разные. Дома с людьми. Дома без электричества и воды. Предназначенные под снос — сразу все, без разбора, без права обжалования. Луковицы куполов рассыпали блики, и Виктору чудилось, что они посылают солнечные зайчики именно ему — как напоминание о неведомой вине.

Опираясь на Константина, Мухин доплелся до парапета и встал за лотком с сувенирами. Он глубоко вдохнул — разбитые десны захолодило, из подсохшей губы снова потекла кровь, но отвлекаться на это не хотелось. Скоро все пройдет...

— Лейтенант! — окликнул их какой-то мужчина в штатском и, приблизившись, сверкнул удостоверением. — Зачем ты это мясо сюда приволок? — спросил он, трогая Виктора за рубашку. — Тут иностранцы, а ты с этим... Да еще со стволом! Чешите отсюда оба.

Он не успел договорить, как рядом с ними затормозил лобастый, ярко раскрашенный автобус. Передняя дверь сложилась, и из сумрачного салона поперли полуголые люди.

— Что тебе непонятно, лейтенант? — проскрежетал мужчина.

Загорелые туристы с приросшими «чи-из» окружили столы и принялись рассматривать ложки-матрешки. Некоторые, проигнорировав сувениры, заклацали фотоаппаратами. Говорили вроде по-английски, но слов Мухин почти не разбирал. Такому английскому его в школе не учили.

Какая-то сердобольная дама лет тридцати-пятидесяти сунула ему в ладонь мятую бумажку.

— Мерси... — брякнул Виктор.

— Never mind. Be happy! — ответила она, не переставая улыбаться.

Дама сделала три шага к автобусу, но вдруг застыла и, беспокойно ощупав свое тело, выпалила:

— Че за херня?!

Мухин медленно скатал доллар в шарик и щелчком, словно окурок, запустил его через парапет.

— С прибытием, гражданочка, — кивнул Константин.

Будто по сигналу, иностранцы умолкли и, недоуменно озираясь, раскрыли рты. От «чиза» не осталось и следа. Люди с подозрением приглядывались к себе и другим, к автобусу, зданию МГУ и ко всей Москве — пока еще не тронутой. Какая-то девочка вскарабкалась на мраморную тумбу и, присев от натуги, завизжала. Синхронно с ней заголосили несколько женщин и милый веснушчатый старик.

Мужик в штатском испуганно полез за сотовым.

— Кажись, наши боеголовки уже долетели, — сказал Константин.

—А с этими что делать, с ковбоями? — спросил Мухин. — Вы и в Америке свою власть установите? Им-то кто помешает ракеты запустить?

— Наверно, президент США, кто еще...

Виктор расхохотался. Константин засмеялся вместе с ним и, сняв с плеча автомат, зашвырнул его в кусты. Продавец, долговязый юноша в бейсболке, шарахнулся в сторону и опрокинул лоток. Матрешки раскатились по асфальту.

Мухин продолжал заливаться — губы треснули еще сильней, в груди отчетливо закололо, но остановиться он не мог. Он не перестал хохотать даже тогда, когда увидел в белесом небе рой черных точек. Константин показал на них пальцем и для чего-то объяснил продавцу, что это такое. Тому было не до точек — он собирал товар.

А Виктор все смеялся и повторял:

— Наши-то раньше долетели!..

Глава 6

— Тазик рядом, — сказал кто-то, и Мухин, оторвав голову от подушки, выплеснул все, что в нем было.

Константин обошелся без этого, но едва ли он чувствовал себя лучше. Медленно, враскачку поднявшись, он сел за стол и обхватил голову руками. Немаляев поставил перед ним стакан воды и протянул маленькую таблетку. Константин с хрустом ее разжевал и лишь потом запил.

— Возьми тоже, — сказал он Виктору.

Мухин замычал и снова склонился над тазиком.

— Да пошли вы со своей наркотой...

— Бери, бери, а то до завтра не очухаешься.

— Это обычная, тетратрамал, — пояснил Немаляев. — Снимает все, от боли до зуда. Ну, как тебе впечатление? — спросил он, когда Мухин проглотил таблетку.

— Как вы и обещали. Пиво с водкой...

— Я не о том. Экскурсия понравилась? Как тебе слой?

— Как везде, — ответил Виктор, пересаживаясь на стул. — Дерьмо полное.

— Но-но, не обобщай! — сказал Константин. — Я там героин в клозетах не толкаю.

— Тебе и не нужно. Дилеры тебе сами долю отписывают — и бабками, и герычом, если захочешь... Ладно!.. — Мухин провел по лицу ладонью и, заметив на холодильнике пачку сигарет, нетвердо встал. Прикурив, он машинально протянул руку к форточке и наткнулся на стену. — Эх-х-х... Хорошо, что ты туда успел. Ну, в сортир в этот. Еще пара ударов по черепу, и я бы уже ничего не увидел. Еле дождался. Мне там твои пятнадцать минут часом показались. Как бывает у космонавтов — один к четырем...

— Мои пятнадцать минут?.. Какие пятнадцать минут? С чего ты взял?

— Ты же сам сказал, что тебе понадобится минут пятнадцать.

— Серьезно?

— И еще спросил, ошалел я или нет.

— Ну...

— Я сказал, что ошалел. Не помнишь?

— Погоди... Где это мы с тобой разговаривали? Когда к машине шли?

— К какой машине? — разозлился Мухин. — Это уж потом было! А еще до того, как я очнулся, ты меня спросил!

—Да?..

— Да! А я ответил: ошалел.

Константин прочистил горло и, допив воду, посмотрел на Немаляева. Тот пожал плечами.

— Правда, — подтвердил Виктор. — Я разговаривал с кем-то... Между слоями.

— Между слоями разговаривать нельзя, — возразил Немаляев. — То есть не запрещено, а просто там нечем это делать. Ни рта, ни ушей... Даже перемигиваться затруднительно. Глаз у тебя там тоже нет.

— Сан Саныч, где наши колеса? — простонали за дверью.

На кухню, еле перебирая ногами, ввалился человек в таких же шортах, как на Константине. Они были похожи: одного роста, одного телосложения и с одинаковыми прическами — нейтральными, неприметными.

— Я сюда их принес, — ответил Немаляев. — Угощайся. А это наше пополнение. Виктор, Сапер, — представил он.

— Виктор, — повторил Мухин, протягивая через стол руку.

— Сапер, — сказал мужчина. — Это не профессия, это вроде имени.

— Ага, понятно...

— Как там у тебя? — спросил Немаляев.

— Движется потихоньку, — ответил Сапер, закидывая в рот таблетку. — Нормально. Сегодня подвели итоги опроса. У нас двадцать процентов.

— Двадцать — мало.

— Сан Саныч, я не волшебник. Народ жаждет бухла, женщин и чудес. Где я им возьму чудеса?

— Витя, пойдем, это скучно, — буркнул Константин. — Тебе еще кое с кем познакомиться надо.

— Тоже ваши? — спросил Мухин, выходя в коридор.

— Наши, — выразительно произнес Константин, и Виктор уловил в его голосе то ли досаду, то ли обиду.

Колени и кончики пальцев еще подрагивали, но тиски, сдавившие голову, уже разжимались — постепенно, позволяя ощутить сам процесс выздоровления и в полной мере им насладиться. Мухин не знал, что бы он делал без таблетки — не первой, капсулы в пищевой оболочке, а этой, тетра... или макро-.. хрен запомнишь.

— У вас тут летальных исходов еще не было? — осведомился он.

— Это несмертельно. Сапер сразу по две-три штуки заглатывает.

В желудке у Виктора что-то взбрыкнуло, и он прислонился к книжному шкафу.

— А если б мы там не... Короче, на сколько ее хватает этой вашей отравы?

— Одна доза держит в трансе часа четыре. Две — около семи. Три никто, кроме Сапера, не пробовал.

— Блин... «доза»! — скривился Виктор. — Вашему Саперу не позавидуешь. Чем же он там занят? Коллекционирует концы света?

Он намеренно сказал «вашему Саперу», давая понять, что пока в это дело не впрягается. И Константин его прекрасно понял.

— Конец света Сапер ни разу не застал. Он бывает только в одном слое. Старается организовать то, о чем я тебе говорил. Воплощает нашу мечту.

— Мечту о диктатуре?

— О сильной власти, которая удержит страну от психоза и самоубийства. По-моему, оно того стоит.

Виктор отклеился от шкафа и дошел до поворота. За углом оказалась узкая кишка с одной дверью.

— Ну, воплощает... А когда он сюда возвращается, тот Сапер, который там живет, он ведь все забывает. Так?

— Так. В том слое он никакой не Сапер, а Гена Павлушкин. Сапер пишет ему подробные инструкции.

— Инструкции, как стать вождем? — удивился Мухин. — Этому можно научить?

— Сапера Сан Саныч консультирует, а у него опыт большой. И к тому же вождем Саперу не надо, он только готовит почву. Чего мнешься-то? — Константин распахнул дверь. — Милости просим!

Комната была вся пепельно-серая и до отвращения казенная. Вдоль стены стоял строгий стол с десятком мониторов. Клавиатура оказалась одна, она лежала ровно посередине, а системного блока не было и вовсе.

— И кто же вас спонсирует? Сколько барыг на паяльник посадили, чтобы все это оборудовать?

— Барыга у нас свой, он и без паяльника счета оплачивает. Тоже перекинутый.

— Н-да... — проронил Виктор, еще раз оглядываясь. — Торгаш, гэбэшный начальник, мент-маньяк, бомж-политолог... пардон, бич. И как его... Гена Камушкин, да? Отщепенцы спасают мир. При помощи подземного Интернет-кафе. Для полного счастья им не хватает только порнографа...

— Ты можешь в это не верить, — холодно произнес Константин. — Тебя никто не заставляет.

— Да с радостью! — воскликнул Виктор. — Я бы с радостью поверил! Но ты же помнишь Воробьевы горы? Наши приветы долетели раньше. И что? Оттуда тоже приветики пришли. Какая разница, кто первый? Если уж в Америке противоракетная оборона не сработала, нам-то куда? У нас всей ПРО — три кольца вокруг Москвы. Москва — это еще не Россия.

— Три кольца не везде, в некоторых слоях и того нет. Фокус не в том, чтобы суметь защититься, а в том, чтоб друг на друга не напасть.

— "Фокус"!.. Для этого надо столковаться с американским президентом, ни много ни мало. Но если он — чурбан с лассо?!

— Есть у нас перекинутый... Перед массовой миграцией он туда отправится и не нажмет на кнопку. Больше от него ничего не требуется.

— Вы... у вас есть президент США?!

— В отдельно взятом слое. Там он стал президентом, да. И без всяких лассо, между прочим. Но это наш секрет, — сказал Константин, отыгрываясь за «вашего Сапера».

Выдержав взгляд, он придвинул к себе клавиатуру и начал что-то быстро натюкивать.

Один из мониторов ожил, и в нем запрыгало нутро дорогого автомобиля. С краю, в затемненном и явно бронированном окне, пронеслась серая глыба Госдумы. Затем возник мягкий кожаный потолок, и на его фоне выплыло лицо — приветливое, как у всех гэбистов.

Шибанову было под пятьдесят. Кажется, он собрался лысеть, но потом раздумал: волосы лишь слегка отступили назад, оставив между двумя проталинами закругленный мыс. То же было и с сединой: виски отливали сталью, — но не более. Точно Председатель ГБ чего-то сильно испугался один-единственный раз и после этого разучился бояться навсегда.

— Здравствуй, Костя, — произнес он доброжелательно. — Мухин уже с нами? Здравствуй, Мухин.

— Здрасьте... — ответил Виктор. Ни камер, ни микрофонов он в комнате не нашел, но по реакции понял, что его видят и слышат.

— Значит, вот какими кадрами мы пополняемся. Творческая интеллигенция... — заметил Шибанов с усмешкой. Он не поворачивал головы, но обращался, понятно, уже не к Виктору.

— А также научная, — в тон ему добавил Мухин. — Я был ботаником. Вернее, зоологом.

— Ботаник — это хорошо... Что ж, работайте, — сказал Шибанов и без предупреждения отключился.

Константин снова защелкал клавишами. После хлопка по «Энтеру» монитор, стоявший левее, сразу показал чью-то морду.

— Он?.. — Пухлые губы брезгливо сморщились. — Этот оборванец? Ну-у, Костя...

— А ты-то кто? — резко спросил Мухин. Он допускал, что пиджак, купленный на вещевом рынке, вызывает зависть не у всех, однако оборванцы одевались гораздо хуже.

— Я Юрий Макаров! — объявил мужчина с таким апломбом, будто его звали по меньшей мере Вильям Шекспир.

Коммерсант носил мелкие очочки в золотой оправе, и сам он был весь какой-то золотой, светящийся, с бледной кожей, светло-серыми глазами и желтым цыплячьим пухом на голове. Выглядел он лет на сорок и принадлежал к тому типу честных меценатов, что восстанавливают церквушку, а после ежедневно проезжают мимо и сами себе говорят: «Это я ремонт проплатил. Это я разрешил им тут молиться».

— Дело твое. Костя... — изрек Макаров.

Виктор уже собрался ответить, но Константин стиснул кулак и махал им до тех пор, пока коммерсант не исчез с экрана.

— Смотрины окончены, — проговорил он с облегчением. — А то кормильцы обижаются, когда мимо них что-то проходит. Они же все-таки кормильцы...

— Президент США, — напомнил Мухин. — Он тоже тут бывает, в подвале?

— Нет, Президент — он в Белом доме, — отшутился Константин. Получилось довольно коряво, но сглаживать он и не собирался. — Пойдем на кухню, поешь по-человечески. Или, может, после?

— После чего?

— Я подумал, тебе еще раз прогуляться захочется — самому, без проводника.

— Чтоб эти уроды меня совсем уделали?..

— Там, где мы с тобой побывали, все закончилось, и ты туда уже не вернешься. Нужно тело, твое собственное тело, иначе во что тебя перекинет?

— Не знаю... Тебе видней.

— Это был риторический вопрос, — пояснил Константин, выходя в коридор. — Мы без оболочки существовать не можем.

— Оболочки?! — Виктор с сомнением посмотрел ему в затылок. — Ты что... ты не считаешь себя человеком?

— Если человек — это личность, то считаю. Если мясо и кости — то нет, — спокойно ответил Константин. — Тебя только что били, правильно? Попробуй найти синяки...

Мухин машинально провел языком по зубам. Крыть было нечем.

— Синяки остались на мясе, — продолжал Константин. — Мясо осталось в том слое. А здесь оно у тебя другое. И, кстати, тоже не твое.

— Почему же оно...

— Не надо спорить, мне это неинтересно. Все, что тебе дано понять, ты поймешь сам. Что не дано — не поймешь никогда. А я этим сыт по горло. Два года уже...

— Ты говорил, в апреле сюда попал.

— Сюда — в апреле, — подтвердил Константин. — Но на этом слое свет клином не сошелся. Были и лучше, просто здесь совпало удачно: и Шибанов, и Макаров, и яы с Немаляевым. И еще, кроме нас, люди кой-какие...

— А тот слой, где вы э-э... почву готовите, — он какой?

— Обыкновенный. Макдоналдс, Большой театр — все как везде. Мрази всякой тоже хватает.

—А Сапер?..

— Да?..

— Что там делает наш Сапер? — спросил Виктор. Константин остановился и, медленно обернувшись, положил руку ему на плечо.

— Все-таки «наш»?

— Я ведь сам пришел, — усмехнулся Мухин. — Просто никак не соображу, что от меня требуется. Чем я могу быть полезен президенту, миллионеру и Председателю ГБ?

— Здесь — ничем, конечно. Но ты же не только оператор или ботаник, как я не только мент или осужденный убийца. У нас может быть столько ролей и столько жизненного опыта, сколько мы захотим. Пока все миры не выгорели дотла... А чем конкретно заниматься — сейчас мы тебе расскажем. Сан Саныч!.. — позвал Константин.

— Да слышали мы все. Идите сюда!

Мухин отодвинул стеклянную перегородку — при этом ему показалось, что в одной из пяти закрытых комнат раздался какой-то шорох, но Немаляев заглушил его своим голосом:

— Знакомство с шефами подействовало, или это под впечатлением от экскурсии? Или заранее был согласен?

— Витя сомневается, что у нас получится создать островок безопасности. И еще он хочет знать, что ему придется делать.

— А что мы делаем?.. — поднял брови Сапер. — Мотаемся туда-сюда...

— Разыскиваем разных людей, собираем информацию, — добавил Константин. — Вроде курьеров. В общем, по обстоятельствам.

Последняя фраза Мухину не понравилась — она напомнила то, что говорил Петр, но цепляться за слова он не стал. В конце концов, при нем расстреляли троих подонков, и он не слишком о них горевал. Да его и самого вчера вечером убили... Не так уж это и страшно.

— Пока полностью не освоишься, никаких заданий для тебя не будет, — сказал Немаляев. — Костя, на каком перебросе ты научился выбирать?

— Где-то на десятом.

— Я примерно на пятнадцатом, — подал голос Сапер.

— Во-о! А у тебя их сколько? Четыре?

— По-моему, да...

— Практикуйся. Нам для этого надо было в каждом слое подыхать, а у тебя такой замечательный шанс.

— А что, если у меня не получится? — спросил Виктор.

— Со временем это дается все легче и легче, — возразил Константин. — Дело в тренировке. Ну а если все же не научишься, мы тебя сами отсюда заберем. В конце, когда эвакуироваться будем. Одного тут не бросим, не волнуйся. Нас слишком мало. Перед эвакуацией примешь капсулу, и я тебя направлю, куда надо. Только тело твое здесь придется... того. Иначе транс закончится и тебя выдавит обратно.

— А когда надо будет... эвакуироваться?

— Зависит от успехов Сапера.

— Месяц, — бросил тот.

— Сан Саныч, вы тоже летаете? — осведомился Виктор.

— Летаю, а как же! — засмеялся Немаляев. — В тлеющих слоях много любопытного. Там за мешок муки можно все государственные тайны купить. Правда, этот мешок еще достать надо...

— Тлеющие?..

— Это те, которые погибают сами, без мировой войны. Где люди превращаются в скотов.

— А которые не погибают?.. Есть такие слои?

— Есть. Это миры, где миграции еще не было. А где уже была... Везде одно и то же. Государство исчезает, появляется полная свобода... Мнимая, — уточнил Немаляев. — Свобода взять чужое, изнасиловать, убить. Любое общество — это система ограничений. Какие уж там ограничения!.. Там и границ-то нет... Я думаю, если б люди просто лишились памяти, сразу все, — и то было бы лучше. Ну, слонялись бы идиотами, корешки бы съедобные выкапывали, на голубей охотились. Изобретали бы себе какие-нибудь правила — пусть дурацкие, но обязательные для всех... Но они же не дети, они же помнят. Человек с пистолетом становится хозяином, человек на танке становится богом. Пока солярка не кончится...

Сапер покатал по столу белую капсулу и толкнул ее Мухину. Виктор накрыл ее рукой и долго не решался оторвать ладонь от теплого пластика. С того момента, как он очнулся в «девятке», прошло чуть больше суток. За это время он прожил три жизни: не буквально, но по тому опыту, что отложился в памяти, — да, прожил. И это были его собственные, настоящие жизни. И сейчас ему предлагали четвертую — сразу, без передыху. А потом будет пятая, шестая, седьмая — пока он не научится плевать на все эти условности. На все эти жизни, смерти и что там еще бывает?

— Мозги у меня не выкипят? — спросил он.

— Обязательно выкипят, — заверил Константин. — Соберем и засунем обратно. Погоди, не на кухне! Я тебя отведу. Тазик больше не понадобится — тебе вроде уже нечем...

Комната Мухина находилась посередине — квадратов пятнадцать, немаленькая, с кремовыми стенами. Цвет Виктору не понравился, но он решил не придираться. Обстановка была примерно такой, как он и ожидал: полуторная кровать, телевизор, гардероб с пустыми вешалками и кондиционер.

— Бритву и зубную щетку найдешь в ванной, — сказал Константин. — Будут еще пожелания — запишешь, охрана доставит.

— Какие тут пожелания?..

— Ну, не знаю. Один... член нашего коллектива, например, повесил у себя шторы. В пику Сан Санычу.

— Разве бабу попросить...

— Это пожалуйста, через полчаса привезут.

— Надувную? — хмыкнул Мухин.

— Естественно. Все, не буду мешать. Да!.. Снадобья щибановские вон там. — Он показал на тумбу под телевизором. — Но это потом, у тебя уже есть. Расслабляйся.

Виктор прилег на кровать и повертел во рту капсулу. Закрыв глаза, он попытался представить себе слой, в который сейчас попадет. Он мечтал перенестись в какую-нибудь утопию, где женщины играют на арфах, мужчины пьют из золотых кубков, а дети не умеют плакать. Где никто не снимает порнуху, потому что любовь — это не ремесло, а искусство. Где никто не нюхает «снежок», потому что всем и так весело. Где никто не стреляет, потому что негодяй сам в отчаянии посыпает голову пеплом и удаляется в пустыню...

Виктора устроил бы вариант и попроще, без кубков и арф, но ничего, кроме трех лесбиянок, он так и не придумал.

Вскоре безвкусная скорлупка начала растворяться, и на язык попало что-то сладкое. Мухину захотелось выплюнуть.

Он проглотил.

Глава 7

Виктор приподнял горелое одеяло и, убедившись, что муравьев нет, откинул его в сторону. Под сырой ватой оказался темный щебень, не сильно утрамбованный. Ковырнув его лыжной палкой, Мухин увидел почерневшую книжку, тоже сырую, и какие-то облупленные железки. Культурный слой здесь был неглубоко, и поиски определенно имели смысл.

— Сука!..

Мухин копнул еще и наткнулся на синий закругленный бок — не то кастрюлька, не то жестяная коробочка. Встав на колени, он разгреб мелкую бетонную крошку и достал будильник. Стряхивая налипший песок, Виктор повертел находку в руках и чуть не закричал от радости — будильник был механический. Электронный тоже мог бы сгодиться, но это товар на любителя, а механический, да если еще и работает...

Он тронул заводную ручку и, прижав часы к уху, прислушался. Внутри тикало. Не веря такой удаче, Мухин чуть-чуть, на пол-оборота, повернул второе колесико и медленно совместил стрелки. Над кучей обломков разнесся пронзительный звонок. Виктор вскочил и, потрясая будильником, исполнил победный танец. Два-три дня он будет сыт, а если хорошенько поторговаться, то пожалуй, что и четыре.

— Сука!! — крикнули сзади, и Мухин наконец сообразил, что его кто-то зовет. — Ты оглох?!

На тротуаре стоял дюжий мужик — по пояс голый, в блестящих хромовых сапогах и с пустыми пулеметными лентами крест-накрест. Виктор его, кажется, не знал — по крайней мере не помнил. Он привык не различать людей — они узнавали его сами. Когда им было нужно.

— Сука, бегом сюда!

Мухин сунул будильник за пазуху и, спрыгнув с треснутой плиты, поскакал по кочкам.

Мужик в лентах не носил бороды, и это, бесспорно, свидетельствовало о его высоком статусе. Если человек имеет возможность бриться, то у него наверняка есть еда, а может, и еще что-нибудь полезное.

— Курить хочешь?

Виктор часто закивал.

— А я тоже кой-чего хочу, — сказал бритый, доставая из-за спины майонезную банку.

Про майонез все давно забыли, и удобные маленькие банки с крышечкой использовали для хранения окурков, но называли их по-прежнему — майонезными. Кроме того, банки были стеклянные, и любой сразу видел, сколько в них курева и какого оно качества.

Мужик с лентами держал почти полную. Там были бычки и с фильтром и без, но главное — не было папиросных гильз. На этом Виктор уже попался: однажды ему насыпали целый кулек, он думал, что хватит на неделю, но все место в пакете занимали мундштуки от папирос, никчемные бумажные трубочки. Табака он с них не натряс и на затяжку, а гильзы случайно промочил под дождем и, всплакнув, выкинул.

Однако теперь ему предлагали настоящее курево, первый сорт. Мухин сразу приметил длинную изогнутую сигарету — почти не тронутую, ну разве что слегка.

— Сестрица в берлоге? — спросил бритый.

— Давай банку.

— Не бойсь, не обману. На фига мне тебя обманывать, если я могу ноги тебе переломать.

Виктор испуганно поднял голову. Да, такой может.

И не только ноги.

— В смысле, мог бы, — поправился мужик. — Но не ломаю же! Пошли.

— Да куда ходить-то? Жди здесь, — проговорил Мухин, не спуская глаз с длинного окурка. — Слушай, тебе котлы не нужны?

— Зачем они мне?

— А я откуда знаю? — Он все же полез за будильником, но тот провалился к самому животу, и Виктору

пришлось развязать пояс.

Последний месяц он ходил в толстом махровом халате, обрезанном выше колена — чтоб не мешал лазить по развалинам. Из лишнего куска получился хороший шарф, широкий и плотный. Но сегодня было тепло.

— Сука, не томи, а то передумаю, — предупредил бритый. — Я-то без бабы не останусь, а ты будешь курить собственный член.

На «член» Виктор не обиделся, а вот обращение «Сука» его немного задело, но возражать он не посмел.

— Сейчас приведу, — буркнул он, почесав лоб. — Аванс давай.

Мужик высыпал на ладонь несколько бычков — так себе, «на пару дохлых», как в армии говорили. Мухин брал их бережно, по одной штуке, и раскладывал по карманам.

— Сука!

— А?..

Его и самого удивляло, что он отзывается на это слово, но получалось как-то автоматически, минуя сознание. Он снова поскреб лоб — неистово, ногтями.

— Пока ты телишься, у меня все желание уйдет. На тебе еще. Сука, только быстрее!

Мухин собрал окурки и помчался к берлоге. По дороге он драл жестким рукавом лоб и все никак не мог остановиться. И еще его беспокоила «Сука». Она тоже как будто чесалась — ворочалась в мозгу, царапая его своей шкурой.

Богатый мужик произнес эту «Суку» не как простое слово, а как слово с большой буквы, точно оно было самостоятельным. А в чем разница-то, спросил у себя Мухин. А разница в том, что просто «сукой» можно назвать любого, а «Сукой» — нет. Такая ерунда со всеми словами происходит. Взять, допустим, слово «сапер». Если оно с маленькой буквы пишется, то это дело одно, а если с большой...

При чем тут Сапер?!

Виктор споткнулся о торчащий кирпич и, взмахнув руками, с грохотом рухнул на лист рваной жести. Бритый расхохотался, будильник под халатом звякнул невпопад и сразу умолк. Мухин стиснул зубы и взял закопченный осколок стекла. Протерев одну сторону, он поднес ее к лицу. В черном зеркале отразилась клокастая борода, ввалившиеся глаза и расчесанный до крови лоб — с крупной наколкой СУКА.

Его имя. Такое уж у него здесь имя...

Еще он был Витей, но только для сестры. Все остальные обращались к Мухину согласно начертанному на челе, и даже он сам — хотя он об этом и не задумывался — звал себя так же.

«Сукой» Виктор стал давно, еще до прихода Дури, — тоже, кстати, с большой буквы, хотя Дурь была уже потом, значительно позже.

А до нее была обыкновенная жизнь — настолько обыкновенная, что о ней и сказать-то нечего. Действительно, что мог сказать о своей жизни пятнадцатилетний Витя Мухин? Ну, что он самый лучший... Что он, безусловно, скрытый сверхчеловек или как минимум герой, который пока еще себя не проявил. И в то же время он самый несчастный. Или нет, лучше невезучий, «несчастный» — это слишком обреченно. А что еще?.. Ну, что учителя задолбали, это понятно. Что пиво в банках выглядит круче, но в бутылках — вкуснее. И что Верка из пятого микрорайона чего-то крутит... Точнее, это он с ней пытался крутить, а она, сука...

Так у него и появилась вторая татуировка. Первую — оскаленную волчью пасть на правом плече — он сделал еще в четырнадцать. Дворовый мастер Шип, сам уже судимый, честно предупредил, что за волка в случае чего придется отвечать. «В случае чего» — это, ясно, на зоне. Витя немножко дрейфил, но настоял на своем. Оскал получился посредственный, волком там и не пахло — не то собака, не то вообще крокодил какой-то. И если б даже угораздило Витю сесть, то за крокодила с него вряд ли стали бы спрашивать...

Вторую наколку он делал сам — не потому, что водки для Шипа пожалел, а потому, что стеснялся обращаться с такой просьбой. И себя самого стеснялся тоже, и понимал, что мстит не Верке, а себе и что будет раскаиваться, — понимал, а все же делал. Простой тушью и швейной иголкой. В результате левое запястье украсилось очень короткой и очень емкой фразой: «Вера — сука». В этой фразе было все, что он тогда чувствовал.

Вскоре он познакомился с Галей и как-то невзначай стал мужчиной. А после и с ней все закончилось. Друзья, смеясь, советовали рядом с «Верой» наколоть «Галю», чтоб ее это тоже касалось, а на день рождения, обормоты, подарили ему словарь женских имен.

Одумавшись, Витя взял ту же иглу, блюдечко с молоком и начал, как его учили, сводить. Обратный процесс оказался стократ болезненней. «Веру» и «тире» он все-таки ликвидировал, а «суку» решил оставить на завтра.

Назавтра рука распухла так, что страшно было смотреть, и он поперся в поликлинику. Участковая врачиха, дама пожилая и трезвая, подвига не оценила и отправила его в больницу. Витю продержали неделю, но руку вылечили. Он собирался заняться вторым словом, да все как-то откладывал. В то время в Москве уже поот-крывались частные косметические кабинеты, но там было дорого, а деньги, которые Витя иногда доставал, шли на бухло и на других девушек — теперь он к ним относился уже с меньшим трепетом.

«Сука» на левом запястье так и осталась. Витя дотянул до девятнадцати лет, а в девятнадцать его загребли в армию. Явились с милицией, ночью, как к злостному «уклонисту». Сняли с очередной Веры-Гали-Марины и отвезли прямо на сборный пункт — веселого, пьяного, посылающего через решетку «газика» воздушные поцелуи.

— Курить есть. Сука? — обратился к нему такой же призывник, еще в «гражданке».

— Ты кого Сукой?.. — мгновенно вскипел Мухин.

— Тебя. На тебе же написано.

Витя без разговоров отгрузил ему в пятак, чем окончательно испортил свое личное дело. Служить он попал на Чукотку — дальше не посылали, дальше была уже Америка. В части он от «Суки», как мог, отбрыкивался, но против дембелей не попрешь; так она к нему и прилипла.

А когда он попал в дисбат... Это уж совсем другая история, Мухин ее и вспоминать-то не хотел. Попал за то, за что другие получали отпуск... Так вот, когда он туда попал, проклял не только «суку Веру», но и всех сук Земли. Юношеские сопли в предельно жесткой среде дисбата обошлись ему слишком дорого. Если б он знал заранее, в какую помойку его везут и что там будут за люди, то выгрыз бы наколку с мясом. Но он не знал и не выгрыз, и на новое место службы прибыл с «сукой» на руке — и с индифферентной улыбочкой, хотя уже без воздушных поцелуев.

Напрасно он объяснял, откуда взялась татуировка и что она означает. Все только хмыкали и внимательно, с головы до ног, его оглядывали. А ночью, после отбоя, третий дисциплинарный взвод третьей дисциплинарной роты показал ему свое толкование этого слова.

«Сука» — это самка...

— Сука!! — гаркнул бритый. — Ты что там валяешься? Заснул, что ли?

Виктор отбросил осколок и потрогал лоб, будто проверяя буквы на ощупь.

— Да. Я... я иду, иду... — пробормотал он.

— Не иду, а бегу! Лечу!

—Да... я лечу.

Мухин встал и, придерживая за пазухой будильник, понесся вдоль бывшего жилого дома, ныне — груды обломков...

«Суку» на левой руке он тогда уничтожил. Раздобыл кусок наждачки и стер — подчистую, чуть ли не до кости. Исключительно для себя, поскольку для других это уже не имело никакого значения. А еще он втайне надеялся, что рука опять распухнет и он немножко отлежится в санчасти.

Однако избавиться от этого слова ему не позволили.

Его привязали к кровати и сделали новую татуировку — ярче, крупнее и гораздо заметней. На лбу.

Через месяц он очутился в госпитале, но не в хирургии, а на психиатрической экспертизе. Военврачи душевнобольных не лечат, они лишь отбраковывают. Его комиссовали и перевезли в Москву — домой он вернулся даже не прослужив положенных двух лет. Если только палату на двенадцать человек считать домом...

А потом пришла Дурь. Никто не понял, что это такое, — тогда, год назад. Никто не понимал и сейчас. Дурь — это то, что случилось с людьми. Или, может быть, с миром.

Однажды Витя проснулся — дома, то есть в двенадцатиместной палате, — и увидел, что дверь открыта. Больные разбрелись кто куда, и он тоже побрел. Их никто не задерживал — врачи и санитары сами превратились в больных, да и не только они...

Витя шел через весь город пешком, потому что транспорт не работал, и метро остановилось, и даже самолетов в небе не было. Он шел долго, целый день, и за этот день насмотрелся такого, что крезушные байки соседей по палате показались ему скучным выпуском новостей.

По пути он не встретил ни одного нормального человека, и у него возникло впечатление, что «день открытых дверей» устроили все психушки Москвы и области. Люди шлялись какие-то оглушенные, растерянные, все оглядывались по сторонам и словно бы что-то искали. Некоторые пытались друг с другом заговорить, но из этого редко получалось что-то хорошее.

Пока Витя добрался до квартиры в Бибиреве, где жила сестра, он увидел десяток серьезных потасовок и бесчисленное количество разбитых витрин. Он, удравший из дурдома, был в этом городе самым вменяемым. А сестре он рассказывал об их жизни целые сутки. Она почему-то помнила, что он никогда не служил в армии, и что он давно уехал на Север и там пропал, и что ему сейчас вообще не двадцать два года, а тридцать.

Бред сестры был настолько детальным и правдоподобным, что Витя мог бы и поверить, если б не рыжие больничные штаны, в которых он к ней пожаловал, и еще кое-что... Конечно, «Сука» на лбу.

Витя ждал, что со дня на день все наладится, но с каждым днем становилось только хуже. Он недоумевал Да подевались врачи, милиционеры, военные — те, кому положено наводить порядок, пока не понял, что вот эти самые людишки, путающие «надысь» и «намедни», они все и есть — психиатры, бойцы ОМОНа, солдаты внутренних войск...

Ходили слухи, что в деревнях жить легче — там и огород, и куры с кроликами, и отморозков поменьше, но Витю никуда особо не тянуло. Он привык жить в городе, как и миллионы других — голодных, запуганных, подчиняющихся любой гниде с ружьем. Они все продолжали на что-то надеяться и в этом нудном, пустом ожидании продавали последнее, а потом и самих себя.

У Виктора никогда не было сестры. Нигде, ни в одном из слоев, которые он успел посетить. Здесь она была, и он превратил ее в проститутку...

Мухин свернул во двор и остановился. В висках и в затылке ухала тугая невыносимая боль, грудь не поспевала за легкими, и они бились о ребра, как разрезанный, но еще не сдохший карп. Да, бегать он не привык. Клянчить окурки, торговать сестрой, носить на лбу «Суку» и откликаться на «Суку» — это другое дело, это легче...

Всего полтора года, чтобы опуститься так низко. Виктор не мог поверить, что это он, а не кто-то другой, чтоД все это с ним, а не с персонажем из брутального детек— тива. Полтора года — от «Суки» на лбу до полной ссученности. Привык...

Мухина даже не очень удивляло, что в этом слое ему на десять лет меньше. Выходит, здесь его родили позже... Сейчас он думал совсем о другом. Он пытался найти хоть какое-то оправдание тому, что сделал или, наоборот, не сделал вовремя. Молодость, недомыслие, слабая воля?.. Кого это интересует? Молодость пройдет, а «Сука» останется — не наколка, так имя. И с ним — жизнь.

Единственное мыслимое объяснение — это психическая неполноценность того, кто здесь обитал. Единственный способ его не презирать — это не считать ег человеком. Удобно. Но неубедительно. Не считать человеком себя — невозможно.

В дальнем углу двора послышалась какая-то возня, узкая арка, возле которой стоял Виктор, отразила обозленные голоса. Из всех реплик он разобрал только возглас «сука!», но в данный момент это относилось не к нему. Тем не менее Мухин испугался и юркнул в пустое окно подвального этажа. Оттуда, будто из дота, он наблюдал за тремя мужиками, волочившими молодую женщину.

Когда-то это был глухой двор с единственной аркой, но люди сочли, что обходить дома по кругу — слишком большая морока, и прорубили в кирпичном заборе отверстие. Примыкавшая ко двору типография по понятным причинам не работала и после бойни за старый ручной пресс опустела окончательно. Победители добили раненых и укатили трофей на телеге. Побежденные остались лежать в переплетном цехе, и через два дня жары на территорию типографии уже не мог зайти никто.

Вот через эту территорию ее и вели — худенькую брюнетку в серой телогрейке, подпоясанной бельевой веревкой. Женщина шла не по своей воле, но и сопротивлялась скорее для проформы — все равно никто не поможет.

Каменный мешок — три здания старой постройки и высокий забор типографии — смотрел на это равнодушно, точнее, не смотрел вовсе. Большинство окон со второго по четвертый этаж были заколочены кровельным железом, на первом и пятом никто, как правило, не жил — холодно, да и опасно.

Женщина начала упираться сильнее, даже что-то крикнула, но из домов не отозвались. Если кто и глянул в щелочку, то немедленно отпрянул: у одного мужика в рваном милицейском кителе висел на плече карабин.

Виктор отвернулся от окна и суматошно зашарил глазами по полу. Комната была завалена разным хламом, и чутье подсказывало: что-нибудь толковое тут найдется непременно. Мухин, еще не осознавая своего замысла, подхватил кусок проволоки и метнулся в емежную комнату. Проволока пригодится всегда, а вот к ней...

А к ней — обрезок трубы, догадался Виктор, но по-прежнему как-то отстраненно, не вполне понимая, о чем речь. Труба с обеих сторон была забита землей, и это ему особенно понравилось. Мухин поднял половинку кирпича, обернул ее в рваный полиэтиленовый пакет и застыл, соображая, что же дальше. Трубу и кирпич надо сложить вместе, но этого недостаточно... Будильник!

Часы Сука рассматривал исключительно как средство обмена, сам он давно научился определять время по небу. За будильник он планировал выручить от семи до десяти картофелин или двух-трех голубей. Обойдется, сука.

Виктор примотал часы к кирпичу и вставил между ними кусок трубы — получилось натуральное взрывное устройство из среднего фильмеца, которые в изобилии крутили по ящику до прихода Дури. Стрелки он перевел на «11.55», будильник поставил ровно на двенадцать.

Во дворе раздался хлопок — то ли грохнула дверь подъезда, то ли что-то упало с крыши. Из аванса, выданного за сестру, Мухин торопливо выбрал бычок подлиннее и прикурил от располовиненной спички — один из многих навыков, приобретенных в дисбате. На улицу он вышел солидно — с загадочным выражением лица и с остатком «Мальборо» в зубах.

Небрежно помахивая миной, как типичный камикадзе из того же кино, Виктор оглядел двор в поисках женщины. Он ее отобьет, как — неизвестно, но он постарается. Возможно, это будет первое благородное дело во всей его сучьей жизни.

Женщину он нашел почти сразу, но отбивать ее было поздно: она лежала возле стены, лежала не шевелясь. Одежда на ней осталась нетронутой, троим ублюдкам от нее было нужно вовсе не это. Они ее просто застрелили. Потому и волокли ее сюда, в тихий двор, подальше от народа, — убить молодую красивую женщину прямо на улице никто бы не позволил. Молодую и красивую хотелось каждому, и цена на них постоянно росла.

Виктор отбросил кирпич и сел на землю. С приходом Дури, когда косметика стала недоступной, женщины катастрофически быстро разделились на действительно симпатичных и на тех, кто только прикидывался. Эта — не прикидывалась. С немытыми волосами, торчавшими как вороньи перья, с кривым рубцом на щеке, она все равно была красивой — по-настоящему красивой. Веки с длинными ресницами были опущены, Виктор не решился к ним притронуться, но он мог бы поручиться, что и глаза тоже прекрасны — наверняка темные, карие иди черные. Рот был открыт, должно быть, когда ей пальнули в грудь, она еще что-то говорила. Тело, даже под ватником, казалось тонким, но не хрупким. В ее позе и после смерти оставалось что-то упрямое и вызывающее. Солнце закатилось за крыши, и на ее лицо легли бледные тени, — от этого женщина стала как будто старше, хотя как раз она-то теперь и не состарится... Ей было, наверно, лет тридцать, когда ее убили — в пустом дворе, рядом с бесхозной типографией, под молчащими окнами.

В арке загромыхали подкованные сапоги, и Виктор заметил бритого. Мужик с пулеметными лентами шел прямо на него, по пути вытаскивая из кармана какую-то железку, скорее всего пистолет.

Мухин мог бы ползти на коленях и молить о пощаде или смыться через дыру в заборе, но ни того ни другого он делать не пожелал — именно потому, что оба варианта сулили продление жизни. А в этом он не видел смысла. Он был благодарен бритому за предстоящий выстрел. За избавление он с радостью отдал бы все, что только имел, — четыре окурка, горсть расщепленных надвое спичек и будильник, который вот-вот зазвонит...

Глава 8

— Я просил тебя подождать пятнадцать минут...

1 Голос звучал нигде, дажене в пустоте — здесь и ее-то не было. Да и в существовании самого голоса Виктop сомневался.

— Всего пятнадцать минут...

— Кто ты?! — выразил Мухин немой вопрос.

— Как и ты — покойник.

— Ты тоже перекинутый? Это ты со мной разговаривал? Недавно, когда я...

— Мы не разговариваем, мы общаемся. Да, я с тобой общался.

— Я думал — померещилось...

— Я тоже хотел бы думать, что вы мне все мерещитесь. Надо пообщаться иначе, вживую. Надо встретиться.

— Где тебя искать?

— Там, куда ты возвращаешься, меня нет. После. Я выберу другой слой.

— У меня пока не получается.

— Сказал же: выберу слой. Для тебя.

— Ты умеешь, как Константин?.. Не только сам, но еще и других направляешь? И... сейчас тоже?! — догадался Мухин. — Это ты решил, куда мне попасть?

—Я.

— Зачем сюда?! Их же, слоев, много. Выбор очень большой!

— Почти бесконечный. И я выбрал, — твердо произнес голос. В нем впервые звучала какая-то определенная интонация. Уверенность.

— В дерьмо меня окунул...

— Твое дерьмо. Ты сам в него окунулся.

— Не мое! — Это был не крик, кричать Виктор не мог, впрочем, его ответ оценили правильно.

— Геройство — твое, а дерьмо — не твое? Нет, все твое — и дерьмо, и геройство. Это не мир такой, это ты такой. И ты за все отвечаешь.

— Какое еще геройство?.. Я не герой, я обыкновенный...

— Тем хуже для тебя.

— Почему меня здесь не перекинуло? — спохватился Мухин. — Почему Дурь скосила всех, кроме меня?

— В том слое, откуда их выдавило, ты погиб несколько лет назад. Тогда границы были крепче, и ты остался там. Так и должно быть. А теперь они тают. Вы это видите, но не осознаете, к чему это ведет.

— Границы?.. Между слоями?

— Стены нужны не только для того, чтоб соседи не мешали друг другу спать. Они держат дом, и это важнее.

Кажется, голос продолжал вещать, но дальше Мухин забыл. Он решил, что попытается вспомнить хоть что-то, обязательно попытается, но не сейчас...

Спазмы все не проходили, и Виктор, корчась над унитазом, сплевывал омерзительно горький желудочный сок. Зубы скрипели, язык и десны щипало, о запахе и говорить нечего — Мухин вывернулся бы от одной лишь вони. Собственно, как раз этим он последние полчаса и занимался.

Утерев рот туалетной бумагой, Виктор встал с пола, но его тут же повело вбок, и он достаточно аккуратно упал на четвереньки. Так он и перешел в ванную — на манер домашнего животного. Если б кто наблюдал со стороны, то, наверное, помер бы со смеху. Мухин и сам готов был умереть.

Закрыв дверь, он повис на раковине и пустил холодную воду. Умывание его слегка взбодрило, но голова заболела еще сильнее. Надо было сначала принять этот чертов «тетра...», а уж потом — в туалет. Хотя когда он бежал к унитазу, времени на таблетки не было.

Виктор дрызгался минут двадцать и, почувствовав себя лучше, отважился поднять глаза к зеркалу. Лицо, как ни странно, выглядело нормально.

На стеклянной полке он увидел пять стаканчиков. В четырех находилось по зубной щетке и одноразовому станку, в пятом была только щетка — вероятно, кто-то отпускал бороду. Все стаканы были подписаны: «Костя», «Витя» — уже позаботились! — и «А.А.». Скорее всего, Сан Саныч. Также был стакан с нарисованной бомбой — Виктор сообразил, что сие принадлежит Саперу. На последнем — на том, что без бритвы, была изображена хитрая полосатая кошка.

«С ними в бункере пендос какой-то живет», — подумал Мухин раздраженно. И тут же поправился: не «с ними», а «с нами». То есть в некотором смысле и с ним тоже. Значит, с ним живет бородатый педераст. Отлич-чно...

Дверную ручку потрогали, но Виктор не реагировал — он чистил зубы. Через минуту ручку снова дернули. Мухин нахмурился — подождут. Это в сортир, бывает, визит не отложишь — на то их и поставили здесь две штуки. С учетом специфики шибановских капсул весьма кстати. А ванная — это так, баловство. Подождут, не графья.

За дверью потерпели еще немного, потом постучали — требовательно, резко. Виктор по-быстрому ополоснулся и, тяжело вздыхая, вышел... и чуть не вскрикнул.

В коридоре, поигрывая полотенцем, стояла убитая возле типографии женщина, впрочем, назвать ее девушкой было бы не слишком большим лукавством.

Они ничем не отличались, разве что у этой пропал шрам да волосы укоротились и пришли в порядок, в остальном же она была точной копией той, лежавшей во дворе.

— Привет... — выдавил Мухин.

— Привет-привет, — сказала девушка, оттесняя его с прохода. — Собрался посмотреть?

Виктор обнаружил, что все еще держит дверь, и смущенно отступил. На кухне он разыскал пластмассовый пузырек и, судорожно заглотнув таблетку, прочел на наклейке: «тетратрамал». Надо будет запомнить.

Мухин достал из холодильника колбасу, поставил на стол чашку, затем, подумав, поставил вторую и включил чайник. Усевшись в углу, он подпер щеку кулаком и прикрыл глаза в предвкушении. Скоро боль пройдет, и он снова станет человеком. И познакомится с любительницей полосатых кошек, а после... о-о-о!.. что будет после, он загадывать не хотел — но не потому, что все знал наперед. Просто Виктор решил не отнимать у себя это маленькое удовольствие — движение к предсказуемой неизвестности.

Когда девушка вышла из ванной, чайник уже закипел.

— Ужинать будешь? Меня Витей зовут.

— Я знаю, Витя. Не кричи, Немаляева разбудишь.

— Откуда?.. — спросил Мухин полушепотом.

— На стакане написано, — сказала она. — Колбасы мне не надо, а кофе свари. Будь добр.

При этом она улыбнулась — ласково, но как-то нехорошо. Так улыбаются медсестры в психиатрических клиниках. Виктор помнил.

Он начал шарить по полкам, а девушка тем временем заняла его стул и прикурила длиннющую сигарету. На ней был пошлый розовый халатик, который ей вовсе не шел. Насколько Мухин понял, халат она носила единственно для того, чтобы отличаться от других обитателей бункера. Тапочки у нее тоже были особые — с бешеными пластмассовыми глазами. При каждом качке ногой черные зрачки тоже покачивались и издавали тонкий шорох.

— Во! — обрадовался Виктор, показывая банку «Нескафе».

— Я растворимый не пью, — с ленцой проговорила девушка. — Молотый вон там, слева.

— Что ж ты сразу-то?.. — растерялся он.

— Ну, ты же самостоятельный. Оскорбить боялась.

Мухин закинул «Нескафе» обратно на полку и сел рядом.

— Чего ты так защищаешься?

— Как?

— Сильно. Как будто я пьяный, с автоматом и с пятью годами воздержания. Я не кусаюсь, э-э...

— Людмила.

— Я, Люда, не кусаюсь, — повторил Виктор. И ни с того ни с сего сказал: — Я видел, как тебя убили. Там.

— Нормально, — ответила она. — Быстро и в сердце, кажется.

— Угум...

Виктор все же поднялся и достал с полки бумажный пакет. Сорт на нем указан не был, зато стоял логотип Елисеевского гастронома. Кофеек смололи прямо в магазине, в придорожных лавках такой не продается.

— Как варить? — спросил Мухин.

— Как сваришь, так и спасибо. Он открыл кран и подождал, пока не сольется теплая вода.

— А я тебя тоже видела, — сказала ему в спину Людмила. — Ты Сука, да? Пару раз газеты у тебя покупала.

— Газеты?.. Зачем они тебе? Ах да, извиняюсь... Я вообще-то артистом хотел стать... Не получилось пока. Поступал — завалили, еще на первом туре. Только на меня посмотрели и, значит, тут же поняли: таланта нету. На лбу, что ли, у меня написано? — Мухин осекся и замолчал. — Меня там тоже убили... — добавил он, словно в оправдание. — А ты здесь давно?

— Я здесь родилась, — недоуменно произнесла она. — Мы все здесь родились. И ты.

Виктор поставил турку на плиту и, закурив, привалился к холодильнику.

— Как говорили в том слое, ты, Людочка, дуру гонишь.

— Когда меня перекинуло? Тебе не все равно? Ну, где-то месяца два... А до этого... мы долго мотались.

— Я уже понял. Костя с Сан Санычем давно путешествуют. И ты с ними? А Сапер?

— И Сапер тоже. Но мы не всегда были вместе. В принципе, мы друг друга нашли случайно. Слоев-то много.

— А всего вас здесь сколько? То есть нас.

— Семь, — легко ответила Людмила.

Виктор поднял глаза к потолку и начал, загибая пальцы, считать. Выходило как раз семеро: Сан Саныч, Костя, Сапер, Людмила, Шибанов, Макаров и он.

— Семь — это со мной? — уточнил Мухин.

— С тобой, с тобой. В бункере кто попало не ночует.

— Тогда я не понял... Кто из нас президент Америки?

— Почему он обязательно должен быть здесь, с нами? — пожала плечами Людмила. — Не знаю... Я там не бывала.

— Там, куда они собираются?.. В смысле, мы. Неужели не любопытно?

— В том слое Сапер работает. Он там какая-то шишка. Говорят, дело движется... А я туда никогда не попаду. Меня там не родили. Такой вот казус...

— Как же ты?..

— Тут останусь. Или получше что-нибудь выберу. Кофе!!

Мухин рванулся к турке, но часть пены все же выплеснулась на конфорку и зашипела, добавляя духоты.

— Плиту сам будешь мыть, — заявила Людмила.

— Не маленький, — сказал Виктор. — А почему «Сапер»? Что он там минирует? Типа метафора, да?

— Его Петр так назвал. Они тоже давно знакомы.

— И ты, — угадал Мухин.

— Типа да, — усмехнулась она.

— Веселая у вас компания. Меня ведь Петр сюда прислал.

— Петр? К нам, сюда?!

— Он меня убил.

— Ах, это... Не бери в голову. Иногда бывает полезно. Ты кофе нальешь, или будем ждать, пока остынет?

— Извиняюсь... — Виктор поднес турку к столу, но, спохватившись, достал другие чашки, поменьше.

— Сахара мне не надо, он вкус отбивает.

— Я и не собирался. Так что ваш Петр? Мы о нем говорили...

— Он не наш, он сам по себе. Меня тоже — только что... это были люди из его команды.

— Как все у вас сложно... — сказал Мухин.

— У нас все просто, — возразила она. — Иногда мы друг другу мешаем, тогда приходится разбираться. А так Мы почти не встречаемся. Мы с ними идем к одному и тому же, но в противоположные стороны. Цель общая — лежим в трансе, тело отдыхает. Для него это почти как как-то выжить, а вот как именно, у них рецепт свой. И у нас свой.

— Наш рецепт — диктатура, — вставил Виктор. — Сомнительно...

— У Немаляева получится, — заверила Людмила. — А Петруша, наоборот, хочет создать анархию — заранее, еще до миграции. До того, как в очередной слой придет очередная Дурь. Виноваты же всегда люди... Он собирается лишить их возможности на что-то влиять. Немаляев прикинул, что даже при тотальных репрессиях народу погибнет меньше, чем при полном безвластии. А Петр считает, что одичавший табун лучше, чем колонна, потому что он свободнее.

— Разные политические платформы, стало быть. А слой, где эти проекты воплотятся в жизнь?..

— Слои тоже разные. Этого добра навалом.

— Тогда в чем проблема? Из-за чего у вас конфликты?

— Мало перекинутых, — коротко ответила Людмила. — Такие, как ты, на вес золота.

— Приятно слышать...

— Ну и, как я, — тоже.

— Это я бы и сам тебе сказал, — вякнул Мухин. Людмила допила кофе и, медленно поставив чашку, посмотрела ему в глаза.

— Не надо за мной ухаживать, Витя.

— И кофе тебе больше не варить?

— Это, пожалуй, можно.

Мухин снова налил в турку воды и сыпанул туда же из VIP-кулька. Время перевалило за полночь, но чувствовал он себя бодро — слишком бодро даже для закоренелой совы. Голова уже не трещала, желудок не бунтовал, и рядом к тому же находилась красивая женщина.

Виктор так бы и торчал на этой кухне.

— Спать не хочешь? — поинтересовалась Людмила.

Он не сразу сообразил, что ответить.

— Это не приглашение, — засмеялась она. — Это простой вопрос. Не хочешь, да?

— Мозги-то ведь не отдыхают.

— Да. Это копится, и если не спать по-человечески, то через недельку можно сорваться. Мы иногда устраиваем себе выходные.

— Идете куда-нибудь?

— Идем, как же!.. Тут сидим. Напиваемся все вместе.

— А мне Сан Саныч запретил. Сказал, только по праздникам.

— Разве это не праздник? Праздник и есть...

— Тебе в этом подвале нравится? — спросил Виктор. — Меня здесь даже стены раздражают.

— А у меня в комнате перекрасили, — сообщила она с какой-то наивной гордостью.

— И еще ты шторы повесила, я знаю. Блин!..

Кофе опять убежал, и Мухин, намочив губку, принялся вытирать вокруг конфорки.

— Люда, а ты сама выбираешь, куда... ну... перемещаешься?

— Иначе и смысла нет. Не бойся, научишься. Объяснить, как это делается, невозможно, у каждого это по-своему. Чем спрашивать, лучше набирай ходки.

— Да я не о том. Ты, когда между... э-э...

— Ну, понятно. Дальше.

— Ты там голоса никакие не слышишь?

— А ты слышишь? — удивилась она.

— Это галлюцинации?

— Нет, не галлюцинации. Голос мужской, женский?

— У тебя женский? — Виктор замер с наклоненной туркой и, если б не Людмила, наверняка пролил бы кофе на стол. — У меня мужской. Но я думаю, у него нет определенного пола. Он же не в ушах звучит — в голове.

— Я тоже так думаю. Это может быть... один странный человек, по имени Борис Черных. Хотя от человека в нем мало что осталось. Мы называем его личностью. — Сан Саныч назвал его моими глюками. — Это в чем-то справедливо, Бориса давно никто не видел. Может, в каком-то слое у него и есть свое тело но лично я его не встречала.

— Здесь Бориса тоже не было?

— Был, почему... До января этого года.

— А в январе что?

— Десять ножевых, из них девять смертельных. Какие-то ублюдки... А он бы нам так пригодился! Он в этом дальше всех продвинулся. Даже открыл что-то насчет структуры слоев... Если б он дожил до марта, Немаляев с Шибановым обеспечили бы охрану. Месяца три не дотянул, обидно...

— А кем он тут был?

— Ты не поверишь, но он чистил ботинки. На углу Большой Молчановки и Трубниковского переулка. В трущобах, где проститутки и наркотой чуть не в магазинах торгуют. Борис им чистил ботинки!

— Отчего ж не поверить? — Мухин потупился и поиграл недоеденным бутербродом. — В мире столько дерьма, что каждому по телеге хватит... А ты чем занимаешься? Если не секрет. Ты же сознательно туда переместилась, где тебя убили.

— Ну, до того как меня убили, я многое успела. Например, выяснила, что Бориса там тоже нет. И еще кое— что выяснила... но это информация для Шибанова.

— Значит, по ходу дела и на спецуру подрабатываема так?

— Так, — безмятежно подтвердила Людмила. — А за какие ковриги местное ГБ будет с нас пылинки сдувать? За голые обещания? Шибанов перекинутый, и он понимает, что проект эвакуации в безопасный слой — это пока только мечта. Шибанов живет не будущим, а настоящим. По-моему, он прав.

В коридоре хлопнула дверь, и на кухню, шаркая шлепанцами, вошел Константин.

— Где? — спросил он.

Людмила двинула к нему пузырек тетратрамала и торопливо подойдя к раковине, налила стакан воды. Константин морщась принял таблетку и обнял женщину — скорее формально, лишь для того, чтоб обозначить свою собственность. Жест предназначался, ясно, для Виктора.

— Сан Саныч спит. Сапер опять надолго, — сказал Константин. — А вы тут чего?..

— Ладно, — молвил Мухин. — И я пойду. Он вернулся к себе в комнату и, присев перед телевизором, распахнул дверцы тумбочки. На узких полках рядами стояли металлические пеналы. Он взял один из середины и, раскрутив, вытряхнул ампулу. Стекляшка была с кольцевой насечкой — Виктор сломал ее легко, двумя пальцами.

Опять провалиться, умереть и через четыре часа воскреснуть — как минимум с головной болью. Съесть таблетку с длинным названием, покурить, позавтракать и опять умереть. Такая вот программа...

Мухин разгрыз оболочку и высыпал сладкий порошок прямо на язык. После горького кофе это вроде бы имело какой-то смысл.

Глава 9

Новый слой возник плавно. Во время перехода Виктор ощутил какую-то неуловимую паузу, но зафиксировать сам момент выбора он по-прежнему не мог. Просто обнаружил себя дожевывающим жесткое мясо и произносящим дурацкий тост.

—Так о чем я?..

Мухин выплюнул жилы и огляделся по сторонам. Кроме него и жены... Насти, что ли?.. ну да, Насти, кажется... Кроме него и Насти, за столом сидели еще две пары — два небритых субъекта в линялых футболках и две дородные дамы в одинаковых сарафанах модели «выкидывать жалко, на даче сгодится». Супруга была в таком же.

Стол они поставили за домом, между юных яблонек, и, воткнув по углам две лопаты, приладили на них переносные лампы. В мангале, умиротворенно потрескивая и пуская дымки, доходили остатки углей. Большая Медведица, единственное знакомое созвездие, что-то черпала своим ковшом из темного хвойного леса. Виктор понял, что давно не смотрел на небо, и опечалился.

— Витя, мы ждем! — поторопил один из мужчин.

— Ждем! Ждем! — поддержали женщины.

И дам и субъектов Мухин смутно припоминал, хотя не без усилий: он был здорово пьян.

— Водка уже кипит!

— Ага... Ну, значит, чтоб не кипела, — сказал он, опрокидывая в себя рюмку.

— Чтоб всегда была холодненькая! — радостно отозвались мужики и, едва выпив, разлили по новой.

— Я следующую пропущу, — предупредил Мухин.

— Как это? Ты чего?!

— Да что-то голова сегодня...

— Витюш?.. — с тревогой молвила жена. — Опять, да?

— Что «опять»?

— Ну, помутнение. Как вчера, да?

— А что вчера?

Он сосредоточился и сфокусировал взгляд на супруге.

Примерно такой он ее и представлял: крашеная блондинка весьма средней внешности, вся в мелких родинках. Рассмотреть ее подробней в сумерках было трудно, но это и не требовалось — он уже вспомнил.

— Витя! Не отрывайся от коллектива!

— Не обращайте внимания. Так что вчера?.. — спросил он у жены.

— Мама по телефону сказала, ты в шесть вечера выехал, а сюда приехал только утром. Где целую ночь пропадал — неизвестно, я тут вся извелась... Погоди!.. Я ведь тебе это уже рассказывала! Опять, да?!

Последнюю фразу Настя произнесла чуть не криком, и за столом напряженно затихли. Магнитофон на траве еле слышно пролепетал: «...об это каменное сердце суки подколодной...»

Мухин почувствовал, что резко трезвеет.

Зоолог... Он снова был зоологом. Или ботаником, как выразился Константин... Неважно. Петр, этот бритоголовый в черных штанах, пальнул в него из «стечкина» — где-то в самом центре, на полпути от Кремля к Христу Спасителю. И сейчас он мертв... И он должен лежать в узком холодильнике, на поддоне из нержавейки.

— Что с тобой, Витюш? — спросила жена.

— Все нормально.

— Тебе снилось, что тебя убили, но это же хорошо. Я в календаре прочитала...

— Откуда ты знаешь?

— Ты сам говорил... Витюш, пойдем спать, а? Второй час уже. Господа, мы отваливаем, — объявила она.

— Да посидите еще! Что вы, в самом деле? Это просто свинство! — загомонили сотрапезники.

— Все, все, до завтра. Пока, ребята! Мы пойдем. Настя попыталась приподнять Виктора с раскладной табуретки, но он прекрасно справился сам. Какой-то хмель в нем еще оставался, однако передвигаться это не мешало. Мухин уверенно вышел на дорогу и направился к своему участку. Жена, слегка покачиваясь, шла позади.

— Ну как, оклемался? — Она догнала его у калитки и преградила путь. — Это воздух. Кислород. Он на мозг влияет. И еще кой на что...

Супруга потянулась сразу двумя руками: левой — к шее, правой — куда-то вниз. Виктору стало тошно, но отталкивать жену он постеснялся.

— Нет... не влияет, — сказала она. Он заметил, что брюки на нем уже расстегнуты, и, мягко отстранив ее ладонь, вошел в дом.

— Как ты неромантичен, — усмехнулась Настя.

— Паршиво мне... — бросил Мухин.

— То тебе нормально, то тебе паршиво!.. Я начинаю Догадываться, где ты мотался и что у тебя там за провалы в памяти...

— Дура. Я бы это сделал умнее.

— Ну все, все, не будем ссориться.

Жена сдернула с кровати покрывало — у нее это получилось как-то торжественно — и взялась за полы сарафана.

— Или в баню?.. — спросила она.

— Что «в баню»? — обозлился Мухин. — Она же недостроена!

— Эх, проза жизни... Надо быть более изобретательным, Витюша. А то я даже и приревновать-то не могу. Кому ты нужен, чурбан? Ну все, все... Слушай, тебе бы врачу показаться. Да нет, не этому, а который память проверяет. Есть такой врач? Вот. Надо выяснить и показаться... Ой, у меня же для тебя сюрприз!

. Супруга, скинув шлепанцы, выбежала из комнаты. Виктор сунул руки в карманы и неуютно, как на вокзале, присел на кровать. Напротив темнел дээспэшными дверцами привезенный из Москвы шкаф. Стена за ним была не обшита — этого Мухин не видел, но он это знал. Когда покупали вагонку, просчитались на четверть куба, и в двух комнатах пришлось оставить по дыре. Потом купили еще, но рабочие уже уехали, а Мухин в строительстве был не силен. В итоге доски до сих пор гнили за сараем. В этой комнате рубероид закрыли шкафом, в другой — прицепили старый ковер. Настя все подбивала Виктора его снять, положить на пол и, как жена выражалась, «покататься». Мухину всегда было лень. Без ковра обходились...

В форточке висел огрызок луны, застилавший комнату бледными сумерками. Виктор продолжал держать руки в карманах, словно боялся обо что-то испачкаться, и все не мог сообразить, каким образом он здесь оказался. Он хотел убраться из этого слоя немедленно и убрался бы, если б только знал как. Кроме единственного варианта — уничтожить тело, ничего здравого на ум не приходило, и от этой бессмысленности Мухин раздражался все больше.

— Покатаемся? — неожиданно сказали сзади, и он вздрогнул.

Жена включила свет, и он вздрогнул еще раз.

Ну что же ты? Посмотрел бы хоть... Мухин обернулся. Настя стояла в голубенькой ночной рубашке. Прямо над ней вокруг голой лампочки крутилась какая-то летучая мелочь; среди этого роя выделялся чудовищно крупный мотылек с красными разводами на крыльях.

— Ты, как всегда, невнимателен...

Виктор снова посмотрел на супругу. Сквозь тонкую ткань внизу живота просвечивали ровные, как меха на баяне, складки. Под самой нижней, вероятно, оно и находилось — «лоно страсти».

— У меня новый пеньюар! — возмущенно заявила Настя. — Эх ты, чурбан...

— Ага... — брякнул Мухин. — Я сейчас приду.

— Ты куда?!

— Покурю.

— Здесь кури, ты чего?..

— На воздухе, чтоб с кислородом... — замямлил он, протискиваясь к двери.

— Только недолго, — наказала супруга.

— Конечно...

Похлопав по бушлату на крючке, Мухин разыскал пачку «Винстона» и вышел на крыльцо. Его удивляло даже не то, что с этой секс-бомбой он «катался» уже пять лет. Всякое в жизни бывает... До свадьбы он ее целый год окучивал! Как говорила сама половина, «завоевывал», хотя это она должна была его завоевывать, а Виктор еще подумал бы, стоит ли он такого большого счастья. Получается, стоит...

Он спустился по трем скрипучим ступенькам и, давя какую-то ботву, пошел к качелям. Найдя на ощупь скамейку, Мухин сунул в рот сигарету и выругался — ни спичек, ни зажигалки он не взял.

Возле уха что-то щелкнуло, и в темноте вспыхнул красный огонек — кроме него, Виктор ничего не видел.

— Спасибо, — сказал он, прикуривая и невольно ожидая удара.

Это вряд ли были соседи — судя по возгласам, они еще пировали, а кто-то другой ночью по чужому участку шляться не станет. Кроме воров, разумеется.

Мухин затянулся, огонек погас, а удара так и не последовало. Странно, но его это не обрадовало и не огорчило. Ему было все равно.

— Пожалуйста, Витя, — ответили рядом.

Голос показался знакомым.

— Какими судьбами? — спросил Мухин, еще не вполне разобравшись, с кем говорит.

— Быстро ты меняешься. Молодец. — Человек вынырнул из тени, и на его макушке засияла луна.

— Петр?!

— Вот ты уже и не боишься. А если боишься, то не так сильно. Вчера я тебе пушку показал, так ты чуть не обделался. А сегодня... Прошли-то всего сутки, ствол у меня с собой, но тебе уже не очень страшно, правда?

— Как я здесь?.. Ты же меня убил.

— Я?! — изумился Петр. — На хрен надо?.. Тебя и без моей помощи грохнут, и много раз. Я только так, чтоб ты пороху нюхнул. А ты сознание потерял, прямо в тачке. Ну и все, а я по делам пошел.

— То есть я тут не умер... Тогда каким макаром?..

— Витю-уша-а! — раздалось из дома. — Витюша, ну хватит там!

— Иду! — энергично отозвался он.

— Ё-о-о! — протянул Петр. — Тебя что же, перекинуло? Сюда?!

— Я случайно вернулся.

— Случайно — это с таблеточкой, так? — Петр наклонил голову, и в темноте остались одни только глаза — лукавые, прищуренные.

— Я перед тобой отчитываться не обязан.

— Это верно. Пока не дашь объявление про вишневый пирог, я тебе не начальник.

— Я и не дам, — заявил Мухин.

— А это мы еще посмотрим. В той компании ты скоренько разочаруешься, помяни мое слово.

— Ну сколько же можно?! — рявкнула Настя.

— Благоверная? — поинтересовался Петр. — Строгая она у тебя. Небось житья никакого нет. Хочешь, я ее пристрелю?

—Чего?!

— А чего?.. Глушитель у меня есть, сделаем чисто. Не хочешь?

Виктор взглянул на светящееся окно, на балахон с грудями и молча повел Петра к своей «девятке».

— Я тоже на колесах, не пешком же из Москвы притопал, — сказал тот.

— Какая разница?

— Мои пошире будут. Пойдем.

Он бесшумно сиганул через забор, Виктор прошел в калитку — щеколда звякнула, и соседская собака залилась хриплым лаем. Петр осуждающе поцокал и указал на выезд.

— Машина за воротами, сюда мы не полезли.

— "Вы"?

— С ребятами моими познакомишься. Они ничего... Людей не очень любят, но это у них от тяжелой жизни.

Виктор, стараясь не шуршать, тащился за Петром. Из каждых пяти фонарей горел только один, но глаза уже привыкли, и Мухин без труда различал все ту же черную куртку. Даже в грубых ботинках Петр ступал намного тише — Виктору почему-то то и дело подворачивались под ноги камешки и пивные крышки.

Пройдя по лесной дороге метров сто, Петр свистнул, и из кустов выкатился тяжелый «Лендкрузер».

— Поцарапаете, — озадаченно промолвил Мухин.

— На новый поменяем. Все тлен, а уж колеса-то... Привыкай к этому, Витя.

Петр открыл заднюю дверь, и в желтом свете лампочки Мухин разглядел еще двоих. Тот, что сидел спра— от водителя, был молод, черняв и скуласт. На его Длинной шее особо выделялся острый кадык.

— Ренат...

Кадыкастый протянул руку, при этом он совершил Массу каких-то ненужных движений — можно было подумать, что весь его организм, вплоть до ногтей, разрывается от зуда.

Второй не представился. Мухин лишь заметил, что водителю, так же как Ренату, не больше двадцати пяти. Приборная доска подсвечивала его лицо зеленоватым и выглядел он если не демонически, то достаточно люто.

— Куда поедем-то? — осведомился Виктор.

— Щас в дебри тебя завезем и глаза напильником выколем, — ответил Ренат. Говорил он торопливо и с избыточной мимикой.

«Парню к врачу бы сходить», — подумал Мухин.

— Это шутка, — предупредил Петр.

— А почему напильником? — спросил Виктор.

— Так почетно же! Я, Ренат Зайнуллин, буду первый, кто завалил президента!

— Ты про Кеннеди ничего не слыхал?

— Из винтаря — любой дурак. А я напильником! Круто.

— Круто, — согласился Мухин. — Только я пока не президент.

— Ну да, ну да, — весело закивал Ренат. — А то мы не в курсе!

— Постойте-ка... Это я?..

— Ты, ты, — подтвердил Петр. — Они тебе даже не сказали? Вот же, друзья-товарищи...

— Я — президент?! — не поверил Виктор.

— Только не у нас, а в Америке. Тоже ничего... Годится?

— Годится... — проронил Мухин.

Джип выехал на шоссе и помчался к Москве. Небо потихоньку светлело — до солнца было еще далеко, но звезды уже погасли. Лишь низко над деревьями в розовом мареве наступающего жаркого дня сверкала последняя точка.

— Значит, ты думал, что я тебя здесь того... — сказал Петр.

— А что я мог подумать? Меня же отсюда выкинуло. Ты ведь и собирался меня убить...

— Пугал, — отмахнулся Петр.

— Так где я сейчас нахожусь?

— Странный вопрос. Сейчас — здесь, где же еще?

— Если я тут не умер, то почему я попал туда?.. Где я живу-то?

— Да нигде мы не живем... Скоро таблеточка твоя кончится, тогда и посмотрим.

—А вы как же?..

— Мы люрики хаваем, — пояснил Ренат. — Дозу регулировать можно, и отходняков не бывает.

— Люрики?.. Это что такое?

— Цикломезотрамин. От него настроение сильно повышается.

— Понятно...

— У вас драйвер из гэбэшного спецсредства выделен, а у нас из этого, — пояснил Петр.

— Молодцы... — сказал Мухин. — Так я действительно президент Америки?

— Натуральный. Костик тебя по всем слоям искал. И по всем слоям отстреливал.

— Зачем?

— Чтобы найти тебя... Не вообще Витю Мухина, а именно тебя, то есть того, кто способен сознательно перемещаться. Ты ведь постоянно где-то погибаешь, ну, не ты лично, а твои отражения, тоже некие Вити Мухины. Из них всех только ты один перекинутый. Косте повезло, что он на тебя напоролся, мог бы до старости Мухиных истреблять...

— Ты сам-то это видел? В смысле, меня. В Белом доме.

— Я видел, — ответил Ренат. — Не близко, а по ящику.

— Близко его к президенту не подпустят, особенно с напильником, — засмеялся Петр. — Только ты там не Мухин, а Шустрофф.

— Шустров? — воскликнул Виктор. — Это девичья фамилия матери...

— И лет тебе там больше, — сказал Ренат. — Вроде рок. Но все равно молодой. Тебя там любят. «Анкл Щуст» называют.

— Матушка твоя в посольстве работала. — Петр дoстал сигарету и выбросил пустую пачку в окно. Потом матушка забеременела от какого-то технического сотрудника, скорее всего гэбиста, других там и нe было. Пока могла, скрывала, а как пузо выросло — попросила политического убежища. Тогда всем давали. И родился ты, Витя, под флагом наиболее вероятного противника. Уже американцем родился.

— А что это за слой? Там... там нормально?

— Везде нормально, где нас нет! — воскликнул Ренат. — Хотел я как-то в вашу Америку съездить... Не пустили, гады, паяльник им в жопу! Пришел в посольство, честь по чести, а они...

— Хорошо там или плохо, тебе надо у Сапера справиться, — сказал Петр. — Это его вотчина, он в том слое колдует. И Шибанову местечко обещали, и банкиру вашему, Макарову, а как же! Сан Саныч к любому ключик подберет. Тебя-то на что купили? На безысходку? На беспросветность, да? Ёпрст, мир гибнет!! Кто спасет?! Сан Саныч спасет, душка Немаляев.

— Спасатель! — заржал Ренат.

— В одном слое он до того наспасался, что пришлось ему в Эквадор линять. Там его местное ЧК и почикало. А похоронили знаешь где? Возле Гитлера, как отца и сына. Памятник ему поставили не такой шикарный, Адольфу-то на золотой обелиск все ваши неонаци скидывались. В смысле, американские. Но у Сан Саныча тоже ничего, эффектный. С вертолета километров за десять видать. Раз в год толпа собирается — не к нему, а к Гитлеру, но они же рядом. Как факелы ночью зажгут — красотища!..

На шоссе окончательно рассвело, и водитель выключил фары. Приборная панель тоже погасла, и его лицо из нежно-зеленоватого превратилось в землистое. Все черты были крупные, рубленые. Мухину почему-то показалось, что извилины у него в голове такие же — мясистые и ровные.

— Ты только не подумай, что я конкурентов огованиваю, — произнес Петр после паузы.

—Не подумай! — поддакнул Ренат.

— Какие они мне конкуренты? Утописты, мелочь...

— Веселая семейка, маму их в костер! — высказался ренат.

— Какая еще семейка? — нахмурился Виктор.

— Ну, дядя с племянницей. А этот в зятья ему набивается. Костя.

— Да кому в зятья-то?

— К Немаляеву, к кому!

— Людмила — племянница Сан Саныча? — сообразил наконец Мухин.

— Ты и этого не знаешь?! Да тебя там за Буратино держат...

— Убили-то вы ее зачем?

— Кого? — спросил Петр. При этом Ренат неловко подвигал шеей, точно был в рубашке с крахмальным воротничком, и, уставившись за окно, принялся там что-то озадаченно пересчитывать. — Ренатик! — позвал Петр.

— Ну так... — буркнул тот. — Ну сделал, сделал, да!.. Сделал, что теперь?.. Убил, да. Надо было, и убил... И все.

— Ренатик!.. — грозно повторил Петр.

— Все культурно, по-джентельменски. Бля буду.

— Я же тебе велел...

— Мешала она мне, ясно?! — перебил Ренат. — Она этого нашла, химика вонючего, как его...

— Пушина? — подсказал Петр.

— Ну да, Пушкина... Я сам его искал, а она первая... А после Люсиных допросов ловить уже нечего.

— Надо было побыстрее дергаться.

— Да на фиг он нам сдался, этот Пушкин, маму его!..

— Знаешь, как бензин из нефти получают? Как самогон из браги. А Пушин какой-то там порошочек изобрел... И он был мне нужен! — Петр треснул кула-м по колену. — Но раз ты пустой вернулся...

— Она его ликвидировала. Успела, зараза! А я — ее. Да нормально, все по-честному! Я соглашения не нарушал. Одним выстрелом, у меня больше-то и не было. В левую сиську, как договаривались, а то...

Его голос внезапно пропал. Ренат продолжал раскрывать рот, но слова до Виктора не доходили. Еще через секунду Мухин с ужасом обнаружил, что не слышит вообще ничего — ни звука.

Ренат нарисовал в воздухе какую-то фигуру и, хлопнув в ладоши, забился затылком о подголовник. Водитель отвлекся от дороги и что-то быстро проартикули-ровал. Даже мрачный Петр позволил себе улыбнуться — видимо Ренат сказал что-то до крайности остроумное.

О том, что он оглох, Мухин и не думал. Это была совсем другая тишина, слитая с постепенной потерей зрения, обоняния, ориентации — с потерей тела как такового.

До сих пор его выдавливало только после смерти или, во всяком случае, в бессознательном состоянии. Теперь он видел, как это происходит, когда просто кончается таблетка. Скверно это происходит. Единственное, что его утешало, — он все же здесь не останется. Хотя что, собственно, в этом хорошего, Виктор так и не понял. Не успел.

Глава 10

Он не ботаник... Тьфу... не зоолог. Ну и ладно... Мухин перекатился на бок и открыл один глаз. Кремовые стены качались и плыли, вместе с ними плыли телевизор, кондиционер и пустой гардероб. Даже кровать, на которой он лежал, казалась неустойчивой, словно он был на маленьком корабле.

Испытывать пол Виктор не отважился. До тумбочки он добирался ползком — еще хуже, чем на четвереньках, по крайней мере медленней. Приступов тошноты не было — больше ничего положительного о своем самочувствии Мухин сказать не мог, все остальные ощущения были сугубо отрицательными.

Он заставил себя распахнуть дверцу и взять новый пенал.

Не замечать головной боли... Не зацикливаться на ней, не принимать ее в расчет. Ее нет — ни боли, ни головы...

Ух-х-х...

Это смахивало на суицид — лежать на животе посреди комнаты, загибаться от шибановской капсулы и разгрызать зубами стекляшку, чтобы принять вторую.

Он должен... должен вернуться в тот слой и дослушать Петра. Даже если это вранье. Кто еще расскажет про его президентство? Про могилу Немаляева в Эквадоре? Он обязан это знать, иначе как верить? Как тогда им всем верить?.. Ухм-м...

Залезть обратно на кровать Мухин и не пытался. Угол с отвисшим матрасом виделся с пола преградой не только непреодолимой, но и опасной. Виктор испугался, что лишнее усилие разбудит тошноту, и решил не рисковать.

Он не помнил момента, когда отключился, точнее, не зафиксировал его в памяти. Но все, что было после, казалось гораздо реальней, чем сама жизнь.

Виктор парил — это был именно полет, ничто иное. Внизу разворачивалась бесконечная книга с бесконечным количеством страниц. Мухин понимал, что всему есть предел, и слоям-страницам тоже, но пересчитать их не смогли бы все перекинутые мира. Их было так же много — полулюдей-полупризраков, выдавленных в чужой слой, но не забывших родины, однако лишь единицы осознали себя и научились с этим жить.

Мухин обескураженно наблюдал за перебегающими листами и силился отыскать среди них тот, что был ему нужен. Как?.. Эти листы ничем не отличались...

Выше... или нет?.. Да, пожалуй, выше... Выше он отметил чье-то присутствие, чье-то физически ощутимое внимание. Кто-то следил за ним сверху — без злорадства" но и без сострадания.

Мухин выдержал еще секунду этого невидимого взгляда — ничего не изменилось, но теперь он уже сомневался: за ним наблюдают.

— Борис?.. Ты Борис? Где ты? Помоги мне... помоги! прошу!..

Никто не ответил, но веер на мгновение застыл, и из него лениво откинулся один лист. Мухин его узнал. Действительно узнал, хотя и не представлял, по каким признакам. Лист выделялся — это все, что было доступно его пониманию. Это был тот самый слой, куда он стремился.

— Старайся... перейти... в мегатранс... — прозвучало в его мозгу, но уже под конец, когда Виктор почти обрел новую плоть. Он даже не понял, действительно ли что-то услышал или это были его грезы. Мухину хотелось думать, что он опять общался с Борисом, но мешало дурацкое слово «мегатранс». Оно смахивало на имя робота из японского мультикомикса и было чересчур легковесным.

— ...да что за беда! — взмолился Ренат. — Не веришь — спроси у кого хочешь! Вот у этого спроси, если он знает! А то с немаляевскими стрелку забьем, только я предупреждаю: глупо будешь выглядеть, Петя! Глупо и несолидно. Уронишь себя — потом не поднимешь. Петр долго посмотрел на Мухина.

— А?..-спросил он.

— Что "а"?

— Ты что, Витя, глухой? Мы о чем тут спорим-то?

— Не тормози! — прикрикнул Ренат. — Скажи, как все было.

— Вы про Люду?..

— Ты где был-то? Ты... а-а-а! — протянул Петр. — Поня-атно... Я сразу и не понял... Значит, этот слой не твой.

— Да, похоже, я в другом прописан, — ответил Мухин.

— Вторую таблетку сожрал? Худо тебе будет, Витька!

— А Что здесь было? Пока я... отсутствовал. Что я делал?

— Да ничего особенного. Вот когда Костика туда-сюда кидало... когда мы с ним еще друзьями были... так пот, когда его кидало, он прямо с ума сходил. Вторая личность возвращалась на место и давай: «Ой, меня похи-итили!.. ой, отпусти-ите!..»

— Мы его на такой случай к батарее пристегивали. А кормушку — пластырем! — поделился Ренат. — Он с собой и пластырь, и браслеты везде таскал, как сердечник — валидол. Мы ему еще апельсины под нос совали. Как он дергался! Умора...

— Зачем апельсины? — не понял Мухин.

— Не любит он их. Он от них чешется.

— А ты вроде нормально... — сказал Петр. — Притих, да и все. Я решил, что ты слушаешь.

Виктор задумался. Параллельную жизнь в теле ботаника он помнил весьма обрывочно, или точнее — схематично, но последние несколько минут восстановил достаточно легко. Эти воспоминания — как полз к тумбочке и как сидел в незнакомой машине — были для него равны, разделить их на «свое» и «чужое» вряд ли удалось бы.

Сейчас ему уже казалось, что он это делал одновременно — и кусал ампулу зубами Мухина-оператора, и трясся от страха Витюши-ботаника.

А страх Витюша испытывал — будь здоров! Потому и помалкивал, что даже спросить не решался — где он, с кем он и куда это его везут. Что же еще должен чувствовать простой человек, непонятным образом очутившийся в «Лендкрузере», в компании с такими типами, как Ренат и Петр? Это в кино они, простые, враз делаются непростыми: находят под сиденьем чью-то брошенную заточку, элементарно втыкают ее в главаря, ну а мелкота бандитская, стало быть, разбегается самостоятельно. Ботаник же ничего под сиденьем не искал, а только с дрожью ждал минуты, когда ему объявят, сколько и в какой срок он должен уплатить. За что — это уж вопрос пятый. Это у владельцев «Лендкрузера» не заржавеет.

Вместе с Витюшиным страхом Мухин на удивление легко вспомнил и каждую реплику двух неприятных пассажиров неопознанного джипа. Лысый — тот, что находился рядом с ним, очень дотошно выяснял по-дробности происшествия с некой Людмилой, а курчавый хмырь на переднем сиденье клялся всеми матерными словами и постоянно апеллировал к какому-то джентльменскому соглашению.

— Ну скажи ты!.. — обратился к нему Ренат. — Никто ее не истязал, не мучил. Никто не подержался даже! Благороднейше завели во дворик и кокнули. Какие тут претензии?! Все по этим... по морально-этическим понятиям.

— Так было? — свирепо спросил Петр.

— Так, так, — подтвердил Виктор. — Одежда нетронута, лицо в порядке. У Людмилы шрам был, но ему уже год как минимум.

— Ты пацан реальный! — обрадовался Ренат. — Твое слово недорого стоит, но где правда — там правда.

— Только я не пойму, что это у вас за понятия такие, — сказал Мухин. — Женщину убили... по соглашению. По какому соглашению-то?

— По джентльменскому, — отозвался Петр. — Иногда приходится... Что поделать? Дико, да? Но лучше так, чем позволить Ренатику подкатить к тебе с набором напильников... Ты же ему тогда все расскажешь.

— Расска-ажешь! — заверил кадыкастый.

— Ну. А потом ты его начнешь ловить — тоже с напильниками или уж как фантазия сработает... И будем друг за другом гоняться. Зачем это нужно?

— Странная у вас какая-то мораль получается...

— Нет у нас никакой морали, — искренне произю Петр. — Нет и быть не может. Откуда ей взяться? Bся мораль держится на страхе смерти и на априорной ценности жизни. Выходит, на суевериях. Ты ведь пушки моей не боишься уже, так? И Людмилу на твоих глаза убили. Ну и что? Кстати, привет ей от меня передавай... — Он пошарил по карманам, но вспомнил, что сигареты кончились, и раздосадованно крякнул. — А если фундамента не существует, если его размыло давно? Что тогда? Нету ее, морали. Сплошное недоразумение.

— Остаются же какие-то абсолютные категории...

— Ну-ка перечисли! Затрудняисси? Вот и я затрудняюсь... Я Костика за последний год два раза убил, а он меня — три. Значит, три — два в его пользу. Или в мою?.. Или так: его вина передо мной к моей вине перед ним соотносится как три к двум. А завтра я его опять мочкану, и счет сравняется. Тебя-то он вообще раз двадцать завалил, так что, если ты его, допустим, живьем сожжешь, он даже губки надуть не вправе... Чего же здесь абсолютного?

— Не знаю, — сказал Виктор. — Но так тоже не бывает.

— А ты придумай, как бывает. Глядишь, я и соглашусь.

— Тв-вари! — выдавил Ренат, косясь в боковое зеркало.

Мухин обернулся и увидел широкий милицейский «Форд» с включенной мигалкой. Приблизившись, «Форд» коротко тявкнул сиреной. Одновременно что-то пролаял мегафон — текста никто не разобрал, но смысл был ясен.

— Ренатик... — обреченно сказал Петр.

— Готов уже!

За широкой спинкой клацнул затвор. Виктор снова посмотрел назад — метрах в пятистах, раздувая утренний туман, по пустому шоссе неслась колонна дальнобойщиков.

— Не газуй! — бросил Ренат водителю. — Не в догонялки играем.

— Может, им денег дать? — предложил тот.

— Им хозяин тачки больше обещал. И Петя здесь уже в розыске. У нас столько нет, чтоб за все расплатиться.

— Смешное у нас положение, — сказал Петр. — Мы я них вроде как волшебники, чуть ли не боги, а общаться с ними можем только на их языке. Они от своих ценностей и установок никогда не откажутся. Наши чудеса им не нужны, наши заботы для них — бред сумасшедшего. Как будто мы и правда уже не люди... А отличаемся от них всего-то тем, что помним лишнее, но это не преодолеть никогда... Ренат, чего канителишься? Москва уже скоро.

Кадыкастый высунулся в окно и, вскинув автомат на левое плечо, дал серию коротких очередей. Виктор отстраненно наблюдал за тем, как лобовое стекло милицейского «Форда» покрылось дырками и стало матовым от трещин, как колеса резко вывернулись под сорок пять градусов, и машина, не изменив направления, споткнулась, взлетела в воздух и рухнула на крышу. «Форд» продолжал ехать за ними — вертясь волчком, рассыпая оранжевые искры и все не останавливаясь, точно асфальт был намылен. Крыша полностью вдавилась в салон, образовав прямую линию от капота до багажника, отчего машина стала напоминать лодку. Каких бы касок и бронежилетов ее пассажиры ни надели, это едва ли могло им помочь.

— Вот теперь жми, — приказал Петр.

Джип, негромко, но мощно урча мотором, начал разгоняться. Скорость в нем почти не ощущалась, но по тому, как Виктора вдавило в сиденье, он мог догадываться, что за несколько секунд «Лендкрузер» достиг не менее двухсот.

Разбитый «Форд» скрылся за горкой; фургоны, ехавшие следом, тоже отстали. Дорога впереди была свободна, а милицейских постов не предвиделось до самой Кольцевой, и, если какие-то затруднения все же возникнут, Мухин не сомневался, Ренат снова будет стрелять.

На обочине вдруг мелькнула овальная тень, и машину обогнал вертолет. Он летел так низко, что при желании можно было не только сосчитать заклепки на сером днище, но и прочесть трафаретные надписи на маленьких люках.

— Капут... — молвил Ренат.

— Так, слушать сюда! — торопливо сказал Петр. — Воевать не будем, шоссе уже перекрыли. Сейчас в лесок, и расходимся. Оружие не брать, сразу в город не идти. Обойдем к югу, авось на всех въездах патруль не поставят. Но и не тянуть! Надо успеть до конца транса. В машины не садиться, даже если кто пригласит. Ты понял, Ренатик?!

— Да понял, понял...

— На Кольцевой автобусы какие-то ходят, но лучше пешком. Постарайтесь удержаться, вы мне здесь еще пригодитесь. Ну а если повяжут — тогда уж сами думайте. У меня в этом слое больше никого, на помощь не рассчитывайте. Все!

Водитель ударил по тормозам, и Петр с Ренатом, на ходу распахнув двери, сиганули в придорожную канаву. Мухин обогнул джип и, спрыгнув с насыпи, устремился к деревьям. В этом месте лес, как назло, отступил, и до него было метров пятьдесят по неимоверно пересеченной местности.

Трава цеплялась за ноги, перед лицом тут же закружилось облачко каких-то насекомых, и Виктор проклял всю живую природу вместе с неживой. Чуть левее, матерясь и тяжело дыша, скакал по кочкам водитель. Петр уже подбегал к высоким кустам. Ренат и вовсе успел скрыться — при высадке они выиграли секунды три, но сейчас именно этих секунд Виктору и не хватало.

Из-за крон снова возник вертолет и, оглашая окрестности ревом, опустился над «Лендкрузером». Мухин поднажал и, обдирая плечи, ворвался в спутанный колтун подлеска. Впереди, против ожиданий, оказалась не чаща, а искусственная посадка, прозрачная и узкая. За ней светлела поляна высохшего болотца, дальше начинался настоящий лес, но до него было еще метров сто. Вертолет поднялся выше и медленно переместился, теперь он был над самой головой. Виктор подумал, что бели рискнет рвануть через болото, то снайпер ментам не понадобится.

Он прижался к тонкой осине и замер — вертолет тоже завис в одной точке. Сейчас Мухин дорого заплатил бы за то, чтоб узнать, видно ли его сверху.

— На тебе майка белая, — раздался рядом голос Петра.

Виктор повел глазами — никого.

— За деревом я. — Петр щелкнул пальцами, и Мухин его наконец разглядел. Оказывается, черная одежда давала преимущества не только ночью.

— Я думал, ты уже ушел...

— Куда там! Полянка-то в самый раз для стрелка. Здорово мы с остановкой подгадали... Варианты такие: либо вперед, по болоту, либо назад, через дорогу. С той стороны погуще должно быть. Еще можно пройти по лесопосадке, но это опасно.

— Почему? — спросил водитель. Он был тоже неподалеку — присел, как женщина, под тремя рябинками.

— Тьфу ты, собрались! — прошипел Петр. — Я же приказал рассредоточиться. Ренат, и ты здесь?.. Ренат!..

Тот не откликнулся, вместо него заговорил водитель:

— Вдоль дороги идти — самое нормальное. А на открытое место я не полезу. Они сверху шмальнут — хоть ты грибником прикинься, хоть кем.

— Дубина! Спецназ на лес кидать не будут, он по шоссе приедет. Им за тобой даже ходить не придется, — если ты у дороги застрянешь.

— А так — шмальнут, — упрямо повторил водитель. — Макушку твою увидят, и кобздец! Как в тире.

— Дурак ты...

— Дурак не дурак, а я пойду. Там же встречаемся?

— Там же... Он у нас оптимист, — сказал Петр после того, как водитель, ломая сучки, двинулся к городу.

— Что, думаешь, убьют нас? — осторожно спросил Виктор.

— Зря ты вернулся. Шизика твоего мы бы где-нибудь на станции выбросили, он бы им даже как свидетель не сгодился. А теперь соучастие... При нашей статье — пахнет пожизненным. «Анлимитед», как Ренатик выра жается. Обгадили мы Витюше-подкаблучнику всю его фартовую биографию.

— Что за статья-то? — поинтересовался Мухин. — разбой?

— Ха, разбой... Статейка у нас, Витя, ужасная. От слова «ужас» происходит.

— Терроризм?!

— Ни амнистий, ни условно-досрочного — никаких тебе ништяков. Однозначно «крытка», срок от пятнадцати. Если на волю и выйдешь, то старый, фиксатый и синий от наколок.

«А в ШИЗО нет телевизора...» — вспомнил к чему-то Мухин. Любил Витюша блатные песни. Романтики, что ли, ему не хватало? Сглазил, идиот...

— Петр, ты Бориса знаешь? — спросил он неожиданно.

— Черных? Кто ж его не знает... А ты-то где с ним познакомился? Или так, по слухам?

— Что-то среднее. Я с ним общался, когда... ну, как это...

— Ясно. Повезло тебе. Вот Ренат сколько его ни ищет — без толку.

— Ты не в курсе, как Борис ко всему этому относится?

— К чему «к этому»?

— Ну... ко всем вашим делам.

— По-моему, Борису до фонаря. Он у нас небожитель, его исключительно проблемы мироздания волнуют. Все, что мельче Вселенной, не замечает принципиально.

— Ты то же самое про ментов говорил...

—В смысле?..

— Про серость людскую, про то, что обычный человек понять нас не может. А мы точно так же не понимаем Бориса...

— Толковый ты мужик, Витя. Только разговор этот не ко времени затеял... Что там у нас? Вроде на облет пошел...

Мухин задрал голову. Вертолет, чуть наклонившись, начал удаляться. Гул винтов понемногу стихал.

— Он нас сторожил, а видеть не видел, — сказал Петр. — Будет круги над тачкой описывать. Или сейчас уйдем, или никогда. Ты как хочешь, а я через дорогу.

После договорим.

— Значит, выживем?

— Обязательно. Только не здесь. Здесь-то, конечно, вряд ли...

Он отклеился от дерева и дружески ткнул Мухина кулаком. Виктор, не отрываясь, смотрел ему в спину — сознавал, что теряет драгоценные секунды, но все смотрел и никак не мог отвернуться.

Петр продрался сквозь кусты и, пригнувшись, побежал к шоссе. Ему нужно было преодолеть пятьдесят метров до дороги, шесть полос асфальта и еще метров десять до леса на той стороне. Виктор почему-то был уверен, что у него получится. У таких всегда все получается — и хорошее, и плохое.

Петр поднялся по насыпи, но тут же шарахнулся назад — из-за близкого поворота, издав басовитый гудок, выскочила фура. Красный брезент на кузове полоскался, как несусветно длинное знамя, и вместе с ним реяли черные, лихо изогнутые буквы: «М.Е. G.A. — TRANS Ltd».

Это было не имя робота... И это были не галлюцинации... «Старайся перейти в мегатранс»...

Борис предупреждал, а Мухин принял его слова за собственный бред. Все так... Об этом Петр и говорил — о неспособности понять. Ведь это было просто — вылезти из «Лендкрузера» и дождаться машины Бориса.

Просто — когда знаешь...

Мухин попробовал разглядеть того, кто сидел за рулем, но кабина была слишком высокой, в окне болталась пижонская занавесочка, и к тому же фургон ехал очень быстро. В просвете между деревьями уже появился второй, затем третий...

Грузовики двигались целым конвоем. Петр нетерпеливо приплясывал на обочине, но дальнобойщики его не пропускали.

Виктор посмотрел на небо и рванул к болоту. Часы он из дома не взял, но чувствовал, что сейчас где-то между пятью и шестью утра. Таблетка продержит его в этом слое примерно до семи или половины восьмого, за это время он должен как минимум добраться до города.

Вертолет рокотал где-то справа, и Мухин решил, что милиция окончательно сбилась. Прыгая между здоровенными метелками высохшей травы, он молился, чтоб не подвернуть ногу, и продолжал прислушиваться.

С дороги донесся визг тормозов и чьи-то лающие крики, через секунду оттуда, куда ушел водитель, застрекотали автоматные очереди. Стреляли сразу человек пять — не жалея патронов, вычесывая лесополосу вдоль и поперек. Виктор на миг замер, но разобраться, кого уже убили, а кого только ловят, было невозможно. Он глубоко вздохнул и помчался еще быстрей.

Мухин как раз достиг середины лужайки, когда из-за березок слева вдруг вылетел второй вертолет — армейский, темно-зеленый. «Ми-8» с квадратным вырезом в корпусе повис низко над землей и многозначительно покачал хвостом.

Виктор увидел спаренный пулемет, и молодого стрелка на вертящемся стуле, и то, что солдатику жуть как охота пострелять и что командир, кажется, не сильно возражает...

Глава 11

Председатель Госбеза Шибанов в жизни был еще более обаятельным, хотя больше, казалось бы, уже некуда. И умеренные залысины, и сталь на висках, и морщинки вокруг глаз — все работало не на минус, а на плюс. Лицо у него было крупное, породистое — кого другого такой нос и такие уши сделали бы плебеем, а Шибанову они лишь добавляли шарма.

«Бабы от него писают кипятком, — равнодушно отметил Мухин. — Впрочем, был бы у него рахит — они бы все равно писали. Председатель ГБ — не хрен в стакане...»

— Ну что, нормально? — Шибанов закинул ногу на ногу и сцепил пальцы на колене.

Руки у него были большие и волосатые, словно специально созданные для того, чтоб душить врагов народа. В юности его наверняка принимали за боксера, в молодости — за бандита. В полтинник Шибанов был похож на типичного гэбиста. И говорил он тоже как типичный гэбист.

— Виктор, когда я задаю вопрос, надо отвечать.

— Ага... Нормально...

Нормально Мухину стало лишь теперь, спустя два часа. До этого ему было настолько ненормально, насколько это вообще возможно. Виктор лежал пластом и готов был променять этот мир на любой другой — только бы без похмелья. Он принял три таблетки тетратрамала, но они почти не помогли. Он просил четвертую — Люда предупредила, что для мужского организма это не очень полезно.

И таблетки, и воду она носила ему прямо в комнату. Константин однажды заглянул в дверь, убедился, что Виктор еще жив, и на этом его участие закончилось. А Людмила продолжала к нему заходить, вернее, она лишь иногда выходила — освежить полотенце или наполнить грелку льдом. Все делала она — поправляла ему подушку, слушала пульс, лопотала что-то бессмысленное, но такое успокаивающее... С ней было приятно болеть. Виктор медленно кивал и благодарно заглядывал ей в глаза — Люда по-доброму улыбалась и тоже кивала.

— Нормально, — повторил Мухин. — Показания давать способен. Вы же за этим явились?

— Естественно, — не моргнув, согласился Шибанов. — Вопрос первый: сколько раз ты виделся с Петром Ереминым?

— Без предисловий, да?.. Ответ первый: два раза. Если это тот Петр, о котором я думаю.

— Вопрос второй: зачем?

— Это у него надо спросить. Сначала он меня подстерег на улице Возрождения. Не здесь, а там, где ее нет. И еще — сегодня ночью. Он на дачу ко мне приехал.

— Это там же было, — уточнил Шибанов.

— Да, в том же слое.

— Зачем ты туда полез? На встречу?

— Не лез я никуда! Я вообще думал, что он меня там убил...

Шибанов потряс ножкой и вынул из кармана две разломанные ампулы.

— А!.. это да, — подтвердил Мухин. — Потом уже я драйвер специально принимал. Но я Петра не искал!

— Драйвер... — задумался Шибанов. — О чем еще говорили?

— Об Америке побеседовали, — сказал Виктор, глядя ему в глаза. — Печально от чужих людей узнавать, кто ты такой на самом деле. Но если свои скрывают...

— Тебе обязательно сейчас? Славы вкусить? Так рано же еще. Эвакуация через месяц.

— Обидно мне, господин Председатель...

— А ты не обижайся, господин Президент. И не совершай странных поступков. Если человек темнит в мелочах, значит, он скрывает что-то крупное. Это не детективный штамп, это сущая правда.

Мухин удрученно посмотрел в пол, покусал ноготь и наконец поднял глаза на Шибанова. Председатель Госбеза все это время сидел чуть подавшись вперед, словно ожидая клятв и оправданий.

— Я не темню... — выдавил Виктор. — Спросите еще, я отвечу. А не нравлюсь — ищите себе другого президента.

— Шантажировать меня не надо, — ласково произнес Шибанов. — Это, как правило, плохо кончается. Ты наш слой Петру называл?

— Называл?! Слои же не имеют ни номеров, ни имен. Если б я и захотел...

— Значит, желание есть... — как бы для себя проронил Шибанов. — Назвать слой нельзя, можно его показать. Или еще лучше — привести Петра с собой. В следующий раз он его сам найдет.

— Учите, да?

— То, что Петру известна улица, ни о чем не говорит. Он не знает, в каком слое наша база. А мы не знаем, в каком — его. Не там случайно, где вы виделись?

— Нет, они тоже в трансе были. Если только не врут. Нет-нет, точно! В своем слое они бы вели себя тише, а в этом стреляют налево-направо...

— Хорошо, — сказал Шибанов и изобразил на лице что-то вроде возрождающегося доверия. По всей видимости, Мухин должен был заплясать от счастья. — Сколько их было-то?..

— Трое.

— В разговоре никаких деталей не проскальзывало? Названия, события. Может, сорт пива, марка машины...

— Нет. Если Петр опасен, ликвидируйте его оболочку в этом слое.

— Советуешь? — серьезно спросил Шибанов, поднимаясь. — Как ты здесь? Я, например, без окна жить не смог бы, — заметил он, и Мухин сообразил, что допрос окончен.

Председатель выглядел не просто умиротворенным, а явно довольным, чем именно — непонятно. Виктор с

облегчением вздохнул.

— Люди везде живут, — сказал он.

— Ты уж потерпи, недолго ведь. Месяц, а то и меньше... Ты теперь знаешь, почему мы тебя отсюда не выпустим. Тело твое целого мира стоит,

— Душа, — возразил Мухин.

— Тело, Витя. Вот это самое тело, которое местный деятель проквасил, коноплей прокоптил и с шалашовками грязными протрахал. Случись что — перекинет тебя отсюда, и ищи потом по новой... О душе бессмертной потрепаться приятно, да. Только душа без тела — это пшик... Ну а Борис что тебе говорил? — спросил Шибанов и резко развернулся.

Улыбочки не было и в помине. Секунду назад Мухин думал, что Председатель полезет обниматься, предложит выпить на брудершафт, а он, оказывается, заход конем делал. Одно слово — гэбуха...

— Борис?..

— Да, Борис Черных. Здесь мы с ним не свиделись, не удалось.

— Разговора-то никакого не было. Так, междометия... Когда я впервые вашу капсулу попробовал... ох и мерзость!..

— Сейчас не об этом, — перебил его Шибанов. — Ну?..

— Борис просил, чтоб я его подождал, только я ничего не понял. Я решил, что это был Костя.

— А потом?

— Потом еще раз...

Виктор принялся лихорадочно вспоминать, рассказывал ли он какие-нибудь подробности — тогда, на кухне с Людмилой. Председатель был прав, с мелочами надо поосторожней. Не вспомнив ровным счетом ничего, Мухин сказал:

— Возможно, Борис хочет мне что-то передать.

— И это все? — спросил Шибанов после паузы.

—Да.

— И больше вы с ним не общались?

— К сожалению. — Виктор хотел развести руками, но подумал, что это будет уже перебор. — Мне и самому любопытно. Он же такой... легендарный.

— Легенды про него, не иначе, Людмила складывает?

— С вами трудно, — признался Мухин. — Не знаешь, где шутка, а где компромат. Должность ваша давит.!

— Для того она и нужна, чтоб давить, — снова как бы пошутил Шибанов. — На сегодня, пожалуй, хватит.

— По какой хоть статье я у вас прохожу? — поинтересовался Виктор.

— "Измена родине", — хмыкнул Председатель.

Мухин засмеялся, но неохотно.

— Какой родине-то? У меня же их теперь много.

— А всем сразу. — Шибанов вышел в коридор и, позвав Константина, увел его за угол, к узлу связи.

Виктор направился на кухню, но по дороге свернул в ванную. Задвинув щеколду, он пустил воду погромче и сел на пол. Дружеский допрос вымотал его хуже отход -няка. Голова раскалывалась, впору было опять идти за обезболивающим.

Мухин пытался проанализировать свои ответы, но все как-то мешалось и валилось в кучу. Если б он представлял, что хотел выяснить Шибанов, ему было бы несравненно легче, но Председатель его только смутил и, кажется, этим удовлетворился.

Снаружи потеребили ручку. Виктор раздраженно глянул на дверь и тихо выругался. Ручку дернули снова,! и он узнал манеру Людмилы — она и в прошлый ра лезла, как к себе домой.

Действительно, это была она. Обнаружив Виктора н:

полу, Люда не удивилась — заперла дверь, присела н, край ванны и закурила, будто только за этим и пришла Секунд десять она, щурясь, как кошка, смотрела на струн в раковине, потом закрутила кран с горячей водой и до бавила холодной.

— Душно... — сказала она. — Ну что, сильно он тебя выпотрошил?

— Дай сигаретку, — попросил Мухин. — Спасибо... Я не въехал, чего ему от меня надо.

— А ничего. Профилактика.

— Понятно... Я уж думал — подозревает меня в чем-то. Про Петра выпытывал.

— Не расстраивайся, он всех подозревает. А Петра здесь давно уже нет, с этого мы и начали. Просто у Шибанова плохое настроение. Вроде на Макарова покушались.

— На коммерсанта нашего?

— На нашего, да. А почерк — Рената. Ты, я слышала, с ним уже познакомился?

— Быстро у вас тут новости расходятся, — усмехнулся Виктор.

— Напильники, паяльники... Я раньше Ренатика за пустозвона принимала. Пока в деле его не увидела. g общем, Макарова из гранатометов обстреляли. Человек двадцать или двадцать пять — все, кто вокруг был уже в морге.

— И Макаров?

— Ему повезло.

— Надо же, какой везучий! — высказался Мухин. — Стало быть, это я конкурентов навел...

— Не злись ты на Шибанова. Он мужик мировой, столько для нас сделал... И для тебя в том числе — еще до того, как ты сюда перекинулся.

— Правда? Для оператора, что ли?

— По-моему, у вашей студии проблемы были большие. Какой-то фильм вы там сняли...

— А, «Дети подземелья», это с молодыми...

— Не надо мне подробностей, — перебила Люда. — Так были проблемы-то?

— Дума на нас окрысилась, фильм запретили, студию хотели разогнать. Но все утряслось.

— Кто утрясал-то?

— Шеф, — искренне ответил Виктор. — Или... Это Шибанов нам помог?!

— А кто же! Они с Немаляевым боялись, что ты без работы останешься. Наркотиками торговать начнешь, а то еще куда вляпаешься. Вот Шибанов и посодействовал. У него на некоторых депутатов... короче, есть у него к ним подход.

— Догадываюсь... Вы меня здесь давно пасли, да? И не только здесь. Сколько раз Костя меня прикончил?

— У него и спроси, — невозмутимо ответила Людмила. — Сколько надо, столько и прикончил. Зато в итоге ты здесь оказался, на базе. А смерти свои ты даже и не помнишь, он ведь не тебя убивал — отражения.

Люда затушила окурок о крупную каплю в раковине и поискала глазами, куда бы его деть. Правая пола халата выбилась из-под пояса и отвисла — Виктору подумалось, что, если исхитриться, можно туда заглянуть.

Главное, чтоб Людмила ничего не заметила, а то несолидно получится. Он мог бы, конечно, не исхитряться, а сидеть на месте, но для этого у Мухина было маловато выдержки.

— Ноги затекли, — проронил он, пересаживаясь на ванну.

Людмила достала из кармана какую-то бумажку и, завернув в нее окурок, вручила Виктору.

— Пусть у тебя руки табаком воняют, ладно? — сказала она. — Ванна длинная, можно на полметра отодвинуться.

— Мне и так удобно, — ответил Мухин, косясь на ее грудь. — Что-то я дяди давно не видел...

— Дяди? — переспросила Люда.

— Твоего дяди. Сан Саныча, — медленно выговорил он.

— Ах, моего дяди Сан Саныча... — покивала она. — У него дела в городе.

— В городе, да?.. — озадаченно произнес Виктор. — А где город? В России или, может, в Эквадоре?

— Уже проинформировали? В Эквадоре у Немаляева дел больше нет. Только памятник, — спокойно ответила она. — И что это меняет?

— Почему вы скрывали? Почему мне кто-то другой все это рассказывает — и про вас, и про меня самого?

— Ты не спрашивал.

— Как я мог спрашивать, если ничего не знал?

— Как я могла рассказать, если не знала, что тебя это интересует?

— Забавный у нас разговор получается...

— Ты, помнится, жаловался, что работа на порностудии тебе не нравилась, — выразительно произнесла Людмила, запахивая халат. — Ну-ка отсядь от меня.

— Да что ты ерунду какую-то несешь?! — возмутился Мухин. — Очень надо к тебе заглядывать!.. Я что, ребенок? Чего я там не видел?

— Надеюсь, ничего... — Она поднялась и открыла дверь.

За дверью оказался Константин. Он удержал Людмилу и, шагнув внутрь, перевел взгляд на Виктора.

— Ну и чем вы тут занимались?

— Костя, не валяй дурака.

— Курили. Я же просил!.. Еще чем баловались?

— Угомонись, кретин, — сказал Мухин.

— А ты вообще заглохни, — процедил Константин.

— Че-его-о?!

— Пусти! — крикнула Люда. — Тесно тут втроем.

— А вдвоем не тесно было?

— Морду тебе разбить? — прошипел Виктор.

— Щас свою собирать будешь!

— Да пусти ты меня! — возмутилась Людмила.

— Стоять!!

— Эй... — раздалось в коридоре. — Дайте умыться, придурки.

В дверях появился Сапер — всклокоченный и опухший, как после недельного загула.

— Что не поделили? Женщину?

— Я ее не делю'!

— Я сама не делюсь!

— Ну-к выметайтесь, — подытожил Сапер. Скандал переместился на кухню — Виктор хотел было поучаствовать, но увидел, что Костя с Людой справляются и без него. Бестолково потоптавшись в коридоре, он ушел к себе в комнату и завалился на кровать.

Жить в этой банке предстояло еще целый месяц, и он не знал, выдержит ли. За первые сутки он уже поцапался с Константином, разочаровался в старом фашисте Немаляеве и возжелал жену ближнего. Хотя назвать Костю ближним было бы натяжкой и Людмила ему пока не жена, а все ж нехорошо...

Включив телевизор, Мухин попал на выпуск новостей, и ведущая сразу же заинтриговала его некой «сен-цией». Какие в субботу могут быть сенсации, Виктор не представлял, однако новости оставил.

— Российские ученые-химики разработали уникальную технологию переработки сырой нефти, не имеющую аналогов во всем мире, — объявила дикторша. — Изобретение позволяет существенно снизить затраты на производство бензина и других нефтепродуктов. Само же производство из экологически вредного превращается в безопасное.

Экран показал нефтяную вышку, потом длинную-предлинную трубу, потом танкер и черный прибрежный песок, похожий на взрыхленный асфальт. В песке ковырялась перепачканная мазутом птица.

— По оценке специалистов, данное ноу-хау опережает нынешнее развитие науки на десять-пятнадцать лет, — вещал голос за кадром. — Одна только продажа технологии за рубеж сулит... — ведущая споткнулась о непривычное слово, — сказочные прибыли. Детали пока держатся в секрете, но США и Франция уже выразили желание приобрести технологию. Некоторые эксперты полагают, что продажа ноу-хау позволит России сократить внешний долг на сорок-шестьдесят процентов. Переходим к другим новостям...

Виктор убрал громкость и рассеянно поиграл пультом.

— Порошочек...

Он все ждал упоминания фамилии Пущина, пока не сообразил, что в этом слое Пушин может играть на кларнете, летать в космос или обувать лохов на вокзале — и не иметь к химии ни малейшего отношения. Вероятно, так и было, иначе зачем Людмиле понадобилось соваться в тлеющий слой и получать от Ренатика пулю в сердце.

Мухин подложил руки под голову и мысленно приставил к стене резной письменный стол. По углам — два телефона: в Кремль и в Пентагон. Нет, еще третий — в ЦРУ. А друзьям звонить по мобильному... На стену он добавил шелковый флаг и фотографии в золотых рамках: Шустрофф и семья, Шустрофф и Римский Папа, Шустрофф играет в гольф. Загорелый, белозубый, прочитавший три страницы из Библии и пару новелл из студенческого альманаха. Уверенный, фатально успешный. Респектабельный: в носках за триста баксов и в кроссовках за полторы тысячи. Женщины плачут и возбуждаются. Мужчины тоже плачут и гордятся. Дети мечтают быть достойными... Анкл Шуст! Президент, не отдавший приказа бомбить Россию. Спасший мир. Подучивший в награду титул английского лорда, орден Дружбы народов и коробку сигар от Фиделя Кастро... Не сейчас, через месяц. Надо дождаться.

Глава 12

"Дорогая Красивая Девушка! Когда же ты закончишь свои конспекты ? Я давно все сделал и сижу только ради того, чтобы дождаться тебя. Мы вышли бы на улицу, и я бы сказал что-нибудь веселое. И мы бы познакомились и могли бы куда-нибудь сходить.

Кстати, меня зовут..."

Виктор оторвал взгляд от тетрадного листа. Впереди было два ряда школьных парт — коричневых, расшатанных, таких же, как та, за которой сидел он сам. За другими партами тоже сидели и что-то строчили. В окно било солнце, било и звало — в кино, за мороженым или просто погулять — все равно, лишь бы куда-нибудь, лишь бы отсюда. Возле окна теснились грубые фанерные шкафы, поделенные на квадратные секции — к каждой был привинчен алюминиевый кармашек с белой картонкой. Вроде такой: «А-Б». Или такой: «В-Г». Правее находились еще два ящика с одной только буквой "Г". На "Г" был Гоголь, а про него накропали столько, что Николай Василич проклял бы их всех, литературоведов поганых. Уж Виктор-то знал. Полдня проторчал тут с «Ревизором» — и десяти процентов не освоил. Хватит, обойдутся. Доклад нормальный получился.

Он погрыз ручку и зевнул. Полюбовался на пианино в Углу... Что за идиот притащил пианино в читальный зал? Мухин вообразил, как эту бандуру поднимали на третий этаж, и опять зевнул. Согнутые спины очкастых перхотных девиц вызывали у него отвращение и гасили даже его юное, не слишком притязательное либидо. Стоп, а юное-то почему?..

Виктор охнул — громко, на всю комнату. К нему обец нулись. Он закрыл глаза, потом открыл, пощупал себ< как неживого, и вновь охнул, но уже молча.

Ему было четырнадцать лет. Четырнадцать лет и два месяца, если это имеет какое-то значение... Да, пожалуй, что не имеет.

На нем была красная футболка с надписью по-русски «МЫ УЖЕ ИДЕМ» и странные джинсы с карманом прямо на ширинке. Впрочем, Виктора волновала не одежда, а тело. Его собственное тело, которое он не мог узнать.

С переходом в Суку он тоже потерял в возрасте — аж десять лет, но там была потеря небольшая. Тогда он не чувствовал разницы, а теперь... То, к чему он привык, отличалось от того, что он имел в данный момент, как соленый огурец от свежего. Да, сейчас он был свежий — невероятно бодрый, весь какой-то напружиненный, готовый в любую секунду вскочить, подпрыгнуть, побежать... Ведь он почти не курил. Так, только баловался. Пиво — ноль тридцать три, не более. Водки ни-ни, уж очень она невкусная, разве что винца стаканчик сухенького. И наркоты никакой еще не пробовал, сознание себе не расширял. И с женщинами тоже пока... В общем, много чего не успел попробовать. В четырнадцать-то лет...

Мухин повернул голову — слева за соседней партой сидела худенькая девочка. Девочка, ясно, для тридцатилетнего кобеля, а для мальчика Вити она была полноценной барышней. Курносая брюнетка с короткой стрижкой и маленькой грудью. «Зато гарантия, что не силиконовые протезы, — подбрехнул откуда-то из глубины кобель. — Жми, Витек! Единственная приличная кандидатура в этом склепе!»

Мухин перечитал свое послание и, скривившись, дописал:

«Кстати, меня зовут Витя».

Сложив листок, он двинул его по столу. Девушка посмотрела неодобрительно, но записку приняла. Пробегав ее глазами, она что-то нацарапала и жестом велела забрать.

Слова «что-нибудь веселое» были зачеркнуты, сверху стояло: «желательно что-нибудь умное».

Виктор воспрял. Главное — она ответила, а что конкретно — неважно. Ей ведь тоже надо свой девичий понт соблюсти. Понимаем. Святое дело.

Наткнувшись взглядом на ящик с литерой "М", Мухин схватил ручку и торопливо написал:

"Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. Маркс.

Так как же тебя зовут ?"

Девушка прыснула и, смяв бумажку, запустила ее в форточку. Потом якобы вернулась к чтению, но Мухин видел, что она косится на него. Вздохнув, она захлопнула книгу и не спеша собрала тетрадки.

Проходя мимо, курносая тихо сказала:

— Женя.

Виктор почувствовал, как краснеет, и, схватив со стола все свое гоголеведение, направился следом. К прилавку тянулась длинная очередь, и он встал за девушкой. Она его как будто не замечала, хотя, конечно, догадывалась, что он смотрит на нее в упор. Пока сонная библиотекарша не забрала у Жени книги, Виктор изучил ее затылок и шею настолько хорошо, что смог бы сдать зачет по родинкам.

Девушка была чуть выше и, кажется, чуть старше его, но Мухина это вполне устраивало — толку от ровесниц он не видел. На ней была симпатичная фиолетовая майка и джинсы — на бедрах натянутые, а книзу сильно расклешенные. Покачиваясь на носках, Виктор умудрился случайно приблизиться к Жене настолько, что уловил ее аромат — никакой не парфюм и, уж конечно, не пот. Она пахла только собой, чистым телом.

У самого выхода он ее обогнал и, открыв дверь, куртуазно пропустил вперед. Это ей понравилось.

Мухин с блаженством подумал, что обольстить малолетнюю дурищу ему не составит труда. Со взрослым мужиком она бы знакомиться, может, и не рискнула, а юноша ей представлялся неопасным. Вот и славно. Виктору требовалось как-то скоротать четыре часа транса, и наилучшим вариантом было бы провести их вместе с Женей.

Они шли по Большой Бронной вниз, к Пушкинской, и Мухин творчески рожал первую фразу, способную обезоружить и пленить. Пауза непозволительно затягивалась. Женя, то и дело поправляя на плече сумочку с тетрадями, тоскливо смотрела под ноги.

— Где учишься? — выдавил Виктор и сам разочаровался. Он-то считал себя не таким примитивным.

— Филфак МГУ, — ответила девушка.

«Филфак» она произнесла весьма отчетливо, даже специально выделила «фак» — не иначе выясняла уровень его интеллекта. Мухин понял, что если пошутит над этим «факом», то с Женей можно будет сразу попрощаться.

Он почтительно тряхнул головой и закинул стандартный крючочек:

— Ты, наверное, там одна такая... На филфаке.

— Какая?

— Да нет, не на филфаке, а во всем университете, — невозмутимо продолжал Виктор.

— Ну какая «такая»?

«Красивая», — мелькнула в мозгу одна из версий, но Мухин решил, что с банальностями надо завязывать.

— Адекватная, — простецки ответил он. — У всез ваших стеклянные глаза, а в них — замурованный портрет Достоевского. А ты живая.

— Бедный Федор Михалыч... превратили его штамп, — сказала Женя, но уже без скуки, с явным интересом.

— Ну хорошо, не Достоевский. Пруст, Кортаса Павич... что там еще у них замуровано?

По реакции он понял, что впечатление произвести удалось.

«Рано млеешь, девочка, — подумал он самодовольно. — Я ведь еще и не начинал».

Виктор невзначай тронул карман — деньги у него были.

— Зайдем в «Макдоналдс»?

— Куда-куда? — испуганно спросила Женя. Они как раз поравнялись с «Маком», и Мухин увидел, что никакой это не «Мак». В витрине стоял большой пластмассовый «Ту-134», на крыше громоздился грубоватый щит с призывом летать самолетами Аэрофлота, а на стеклянной двери висело уведомление: «Продажа билетов осуществляется при наличии билетов». Неоновый «SAMSUNG» пропал, привычной рекламы кока-колы на другой стороне тоже не было.

— Ну, так мы про мороженое... — вывернулся Виктор. — Тут рядом кафе-мороженое есть, за углом, на...

Он вдруг осознал, что не может вспомнить, как называется Тверская. Вернее, называется ли она в этом слое Тверской или по-прежнему — Горького.

— Тут недалеко, — сказал он.

— Давай лучше посидим, — предложила Женя.

Народу на площади было немного — фонтан не работал, а без него вроде бы и лавочки теряли смысл. Зажиточная пенсионерка попивала из горлышка зеленый «Тархун», два старика играли в шахматы, еще несколько человек боролись с выгибающимися на ветру газетами. Одна скамейка была полностью занята цветастой цыганской семьей.

Женя собралась присесть, но Виктор ее остановил и, Достав носовой платок, смел с лавки пыль. Девушка даже растерялась. «Она мною восхищена», — сказал себе Мухин.

Минут десять болтали о кино. Виктор извлекал из памяти подростка местные премьеры, в основном на военно-патриотическую тему, и доказывал Жене, что западный кинематограф в отличие от музыки давно погиб. Текст из Мухина так и пер — и все не какой-нибудь, а высокоинтеллектуальный, с развернутыми цитатами. Виктор чувствовал, что еще немного, и девушка попросится замуж, поэтому, когда на площади появились трое угрюмых парней, он не смог сдержать улыбки. После гибкости ума было бы уместно продемонстрировать силу тела — и можно вести Женечку к широкой родительской постели.

Парням было лет по пятнадцать, типичная шпана: слегка приблатненная, слегка нетрезвая, как всегда, без денег и с диким самомнением. Они по-хозяйски оглядели лавочки и направились прямо к Мухину.

Виктор загодя встал — ничего, от него не убудет. Ясно же, что им не время надо узнать и не библиотеку найти Некрасовскую. Они этого и не скрывали, наоборот, еще метров за десять набычились и оттопырили локти — якобы у них там мышцы и все такое...

Мухин посмотрел на свой впалый живот и неожиданно вспомнил, что джинсы с передним карманом он надел не случайно — там была хоккейная «ракушка». И еще он понял, что он не справится. Ребята были подвижные, коренастые, с богатым опытом дворовых разборок, а он... Он был натуральный ботаник. И даже если они предложат драться по-честному, один на один, — он все равно проиграет. Убить его, конечно, не убьют, но мордой по газону повозят. Прощай, Женечка... И острые груди, и дрожащие пальчики — прощайте тоже. Рано тебе, Витюша, насчет женщин соображать. Сиди дома, учи уроки...

Подойдя к пенсионерке, Мухин извинился и забрал у нее недопитую бутылку. Затем выплеснул остатки «Тархуна» на асфальт и, взяв бутылку за горлышко, расколол ее о чугунную ножку скамейки. Едва ли это могло что-то изменить, но Женю он по крайней мере отдаст не задаром.

— А ты герой, — молвила девушка. Она раскрыла сумку и, бросив тетрадки на лавочку, вытащила тонкую никелированную цепь. — Свое надо иметь, — назидательно сказала она.

Женя встала рядом и просунула руку в широкую кожаную петлю. К другому концу полуметровой цепочки был припаян крупный рыболовный тройник. Каленая «кошка», отливая черным, болталась у самой земли. Виктор заметил, что девушка специально чуть покачивает кистью — так было гораздо страшнее.

— Прямо «Колодец и маятник», — проговорил он.

— Ты читаешь По?..

Хмыкнув, она сделала шаг в сторону и крутанула цепь. Крючки размылись в воздухе и, завершив круг, снова повисли возле ее правой ноги — теперь на них были наколоты листья. Нижняя ветка стоящего сзади дерева возмущенно зашелестела. Если б «кошка» достала чье-нибудь лицо, вместо листьев на тройнике оказались бы глаза и щеки.

Хулиганы остановились, как бы припоминая, чего они, собственно, хотели. По сравнению с парой, угрожающей цепью и «розочкой», они выглядели даже и не совсем хулиганами.

— А вы не подскажете, который час? — глумливо поинтересовался один из парней.

— Половина второго, — с приторной учтивостью ответила Женя.

— Премного благодарен...

Троица переглянулась и нарочито медленно двинулась к цыганам.

— Выигранный бой... — тихо сказала девушка. — Мухин, ты, кажется, мороженое обещал.

Виктор по инерции кивнул и только потом спохватился — фамилии-то своей он не называл. Подойдя к Урне, он бросил в нее отбитое горлышко и взял с лавки гетрадь. Первая страница под коленкоровой обложкой была аккуратно подписана:

«История античной литературы. Немоляева Людмила».

— Фраернулся ты, Витенька...

— С «Макдоналдсом»? Согласен.

— Эдгара По здесь запретили еще в восемьдесят втором, а Павича вообще не переводили, как идеологически незрелого. Я ж все-таки немножко филолог.

Мухин озадаченно посмотрел на девушку. Некоторое сходство с Людмилой найти было можно — но только если искать специально.

— Почему ты Женей представилась?

— Для разнообразия, — насмешливо проговорила она. — А скажи-ка, друг, чего ты от меня хотел?

— Так, познакомиться...

— А потом?

— Думаешь, я за четыре часа надеялся тебя соблазнить?

— Думаю, да, — ответила она. — В читальном зале что делал? Небось для школьного кружка выписывал?

— В ЖЭКе кружок, — буркнул Мухин. — В школе сейчас каникулы.

— Родители загнали? — спросила Люда с нескрываемым удовольствием.

— Ага...

Маленький табор на дальней лавке заголосил, но смирно и совсем не громко. Трое парней что-то достали из карманов, и старая цыганка с объемным, как воздушный шар, задом протянула им сложенную купюру.

— Так, ну где мое мороженое? — сказала Люда.

— Пойду лучше водки возьму...

— Посмотри на себя! Ты же ребенок!

— "Ребенок"! — сварливо произнес Виктор. — Тебе самой-то сколько?

— Женщинам таких вопросов не задают.

— А ты точно женщина?

— Ну и хамло!.. — сказала она, убирая цепь в сумочку. — Семнадцать. А тебе?

— Четырнадцать с половиной.

— Засранец мелкий... — улыбнулась Люда. Мухин перепрыгнул через кованую ограду и подал ей руку. Она грациозно перешагнула, при этом джинсы на ее бедрах натянулись еще сильней, и Виктор жадно сглотнул. Перебежав через дорогу, он зашел в «Кавказские вина». Людмила его сопровождать категорически отказалась.

Вместо вин, кавказских или каких-то еще, на прилавках стояла одна только водка — «Пшеничная» с алюминиевой кепочкой. Мухин отсчитал пять рублей тридцать копеек и направился к кассе, но продавщица гаркнула:

— Ты что, малец, магазин перепутал?

— Я тебе не малец, ясно? — проскрежетал он.

— Иди, иди. Мама за кефиром послала, а ты проказничать!

Виктор поиграл желваками и выкатился на улицу. Людмила даже не стала спрашивать, все было ясно и так. Мухин понял, что внутренне она над ним потешается.

Приметив краснолицего дядьку в затрапезном пиджаке и белой сетчатой шляпе, он дождался, пока тот не подойдет ближе, и окликнул:

— Мужик!.. Я тебе шесть рублей дам. Возьмешь мне «пшена». Сдачу — себе.

Дядька шмыгнул носом, проницательно посмотрел на Люду и сказал:

— Семь. Мне как раз на красненькое. Выпью за ваше здоровьичко...

Торговаться было несолидно, и Мухин молча вложил в грязную ладонь две зеленых, как баксы, трешки и металлический рубль с профилем Ильича. Спустя минуту он получил теплый пузырь и сунул его в пакет, к конспектам по Гоголю.

— Ты далеко живешь? — спросил он.

— Недалеко. В общаге.

— Тогда ко мне. Там, правда, родители...

— Ты что, показывать меня им стесняешься?

— Мне-то что? — фыркнул Мухин. — Меня тут через три часа уже не будет.

— Опять хамишь, — констатировала Люда. — Ты уж определись — совращать или за косички дергать.

— Косичек-то у тебя нету... Слушай, а зачем ты сюда перекинулась?

— Не знаю...

— Ты же сама слой выбираешь!

— Выходит, не всегда... Метила в одно место, попала в другое. Очнулась — библиотека. «Он стал иглу во впадины глазные вонзать, крича, что зреть очам не должно ни мук его, ни им свершенных зол...» — с чувством продекламировала Люда.

— Это не Ренатик сочинил? — осведомился Мухин. — Про глазные яблоки больно похоже.

— Впадины, а не яблоки, — поправила она. — Нет, это не Ренатик...

В условиях предельно развитого социализма частники «бомбить» опасались, но «бомбили» все как один. Вымпел на стене, конечно, радовал, но коньяк на столе радовал сильнее. На коньячок надо было зарабатывать. Виктор вытянул руку, и у тротуара затормозили сразу три машины — гуськом.

— Ты только слюну не пускай, я к тебе не за этим, — предупредила Люда. — Мне до конца транса перетоптаться где-то надо. А может, в кино сходим?

— Ты водку в кино пить собираешься? — воскликнул Виктор.

— Я вообще-то не собираюсь.

— Ну и не надо!

С водителем договорились за пятерку. Хитрый шеф увидел, что Мухин с дамой, и, кажется учуял пузырь в пакете. Опыт этого слоя Виктору подсказывал, что за пять рублей от Пушкинской площади до «Новокузнецкой» можно доехать раза три, но спорить он не стал. Это все-таки был «Опель», по местным меркам — роскошь несусветная.

Они вдвоем забрались на заднее сиденье, и Виктор взял Люду за руку. Та поджала губы, но руку не отняла.

— По дороге заскочим заправиться, — заявил водитель.

— Никаких «заскочим», — отрезал Мухин. — За пятерку на горбу понесешь.

Мужчина беспомощно хихикнул. Развязная молодежь попадалась ему частенько, но таких наглых детей он еще не встречал.

— Задницу тебе давно не драли, — предположил он.

— Я сам кому хочешь раздеру... У меня папа знаешь кто? — произнес Мухин со значением. — Вот и притухни.

Водитель озверело посмотрел на него в зеркало, но послушался и до самого дома не проронил ни слова.

Люда тоже помалкивала.

— А кто твой папа? — поинтересовалась она уже на улице.

— Водила-то спросить не решился! — удовлетворенно заметил Виктор. — А папа у меня инженер. Сто шестьдесят рублей, геморрой от стула и двадцать два начальника.

— Ты его не уважаешь?

— Папенька у меня не опасный, — задумчиво ответил Мухин. — Маму надо бояться...

Он достал ключи, но вдруг почувствовал какое-то беспокойство. Он вспомнил, как ботаник пытался открыть квартиру, сданную тещиным студентам, и прежде чем вставить ключ в скважину, перебрал на связке все три штуки. Маленький — от почтового ящика; обычный, желтый, — от дома; еще один, длинный, — от гаража, где Витя с приятелями иногда тусуется...

— Что-то не так? — спросила Люда.

— Черт его знает... Запутался.

— Не сюда приехали?

— Сюда, сюда.

Мухин быстро, будто ныряя в прорубь, открыл замок и толкнул дверь. — Прошу!..

— О-о-о! — раздалось изнутри дружное и незнакомое. — а мы вас заждались!

Виктор вошел вслед за Людой — отступать было поздно. В прихожей и маленьком коридорчике он обнаружил человек пять — все были взрослые, веселые, слегка чем-то взбудораженные.

Все лица Мухин видел впервые.

Глава 13

—Витька, чего растерялся?

Из комнаты выглянул отец — неузнаваемо постаревший, прирастивший к животу лишние полпуда, но живой.

Мухин схоронил родителей три года назад. Он давно уже перестал горевать — что делать, ко всему привыкаешь... Здесь и мать, и отец были еще живы — он вроде бы должен был радоваться, но вместо радости испытывал печаль. Часа через два он вернется в слой, где ограда на их могилах уже заржавела.

«Надо съездить, подкрасить», — отстранение подумал Виктор.

— Вы как раз к столу, — объявила мама. — Я тебя раньше ждала, хотела в магазин послать. Пришлось самой... А это кто? Твоя девушка? Наконец-то за ум взялся! Ну, знакомь, знакомь...

— Люда... — сказал Мухин и зарделся.

— А меня зовут Наталья Петровна. Ну что ж... добро пожаловать, Людочка. Витя у нас мальчик хороший, учится без троек, литературой увлекается...

— Шустрова! — одернул ее блондинистый мужчина в рубашке с закатанными рукавами. — Что ты детей смущаешь? Сейчас сядем и сразу познакомимся! Кстати... — Он шагнул к двери и протянул Людмиле бледную, в светлых волосках руку. — Юрий Геннадиевич. Но вы можете звать меня просто Юриком. Хе-хе...

— Не поздновато вам для «Юрика»? — спросила она невинно.

Его слегка перекосило, но он постарался не подать виду. Лет ему было, как и родителям, ровно пятьдесят, до из-за странности организма он выглядел значительно моложе — где-то на сороковник с небольшим. Почти цветущий.

— Зачем вы так?.. Я же шучу.

— Я тоже.

— Шустрова! — начальственно крикнул «Юрик». — С такой невестой твой Витька не пропадет! Смотри, Виктор, скрутит она тебя!.. Я в женщинах разбираюсь.

С этими словами он отправился в комнату, но, поворачиваясь, излишне задержал взгляд на Людиной майке. Майка была короткой, между ней и джинсами оставался просвет с голым животом — вот на этом просвете Юрий и замешкался.

— Зря ты меня привел, — шепнула Людмила.

— Я ж не знал, что у родаков пьянка намечается.

— Пойдем отсюда?..

— Разувайся, — велел Мухин. — Жрать охота.

Он сунул водку поглубже в шкаф и подтолкнул Люду вперед. Стол был уже накрыт.

Праздновали какое-то событие на отцовской работе — не то окончание крутого чертежа, не то очередное перевыполнение плана, Виктор в дела отца никогда не вникал. Скорее всего, народ просто нашел повод культурно заквасить.

Батяня всю жизнь трудился на одном месте, и многие его коллеги стали общими семейными друзьями. Пара человек с работы, в том числе Юрий, знали родителей еще с института — эти неизменно называли мать Шустровой, хотя последние тридцать два года она была Мухиной.

Кроме семи мужиков, за столом сидели две бабенции — чьи-то жены, давно сделавшиеся подругами матери. Виктор как-то невзначай выяснил, что со всеми знаком, вернее, это они были с ним знакомы, сам-то он их не помнил. Юрий — так тот вообще чуть не из роддома его вез. Этого Мухин тоже не припоминал и не особо жалел.

Закуска была добротная, но умеренная — не Новый год все-таки. Обычный набор: картошка, селедка, дачные соленья и пара условно хрустальных салатниц. Рядом, на журнальном столике, по-домашнему стояла щербатая пятилитровая кастрюля с «оливье». Женщины что-то еще говорили про мясо в духовке. Запивать мама, как всегда, сварила компот. Из спиртного были две бутылки вина и гораздо больше — водки, естественно, «Пшеничной». Зачем-то приперли дефицитное шампанское — гусарил, надо полагать, Юрий.

Мухин заботливо усадил Люду в углу возле стены и положил ей в тарелку сразу всего — чтоб больше не отвлекаться.

— Вино будешь? — спросил он.

— Стремно...

— Да ну прям! Так будешь?

— Буду, — вздохнула она.

Он потянулся за бутылкой, но зоркая мать сразу же засекла.

— Витенька, что это ты?.. Людочка, это он вам? У вас что, в семье так принято?

— Как? — спросила она.

— Вы вместе со взрослыми пьете?

— Нет, только с детьми, — ответила Людмила. Юрий рассмеялся и подмигнул. Отец прыснул и замахал на мать руками:

— Наташ, прекрати! Оставь их в покое.

— Лю-удочка!.. — укоризненно протянула она. — Нельзя так...

— Ма, хватит напрягать! — бросил Мухин.

— Шустрова! — строго сказал Юрий. — Ты Витьке всех невест разгонишь.

Людмила жалобно посмотрела на Виктора.

— Может, пойдем, а?..

— Пошли. Бери тарелку, бери стакан, запремся в моей комнате.

— Нет-нет, Витенька! — остановила его мать. — Так нельзя. Куда ты понес-то?..

— Наташ, не приставай к ним, пусть себе идут, — попробовал заступиться отец, но она не обратила на него внимания.

— Надо со всеми, Витенька. Сейчас и мясо будет. Или Дюдочка уходить уже собирается? Что, Людочка, не онравилось у нас?

— Конечно, оставайтесь! — заявил Юрий. — Потанцуем... Витька, у тебя музон хороший есть?

Мухин рухнул обратно на стул и дернул Людмилу за руку.

— Сидим, хомячим, — прошипел он. — В упор никого не видим.

— Поздний ребенок... — проговорила она негромко. — Мелочная опека, в итоге — либо комплекс гения, либо сексуальные расстройства...

— Ты-то хоть не капай... Послал бы я это все, но... не могу я.

— Почему? А-а... прости. Я поняла.

Гости плавно пьянели. Тосты становились все короче, рюмки наполнялись все чаще. Общество постепенно распалось на несколько фракций и разбрелось по квартире. Юрий шатался там и сям, со всеми успевал выпить, а подходя к столу, маслено косился на Люду.

Мухин поймал момент, когда мать с подругами ушла проведать мясо, и, пихнув Людмилу в ногу, вылез из-за стола.

— Витька! — Юрий нахмурился.

— Я за магнитофоном, — буркнул он.

Его комната оказалась занята — двое каких-то мужиков что-то друг другу доказывали. Мухин незаметно свистнул у них полупустую пачку «Явы» и повел Люду в ванную.

— Такие вот у нас друзья... — буркнул он, прикуривая.

Бросив горелую спичку за стиральную машину, Виктор случайно повернулся к зеркалу и застыл.

—Это я, да?..

— Наверно...

По ту сторону стекла стоял худой, чтоб не сказать тщедушный подросток с торчащими ушами и жиденькими волосиками. Ручки-веревочки висели вдоль тела так вяло и покорно, словно вместо костей в них была проволока. Веснушки, глупые глаза, маленький носик — Мухин не нашел в себе ничего, что могло бы ему понравиться. Люда тоже была курносая, но как-то иначе, соблазнительно. Старый пень Юрик неспроста на нее пялился.

Мухин встал спиной к зеркалу — теперь у него появился повод смотреть на Люду не отрываясь. Она была такая светлая, такая милая и чистенькая, что Виктору захотелось немедленно кого-нибудь убить — и посвятить этот подвиг ей. Впрочем, он тут же подумал, что труп в квартире ее не очарует.

По коридору прошаркали две пары тапочек, и из-за стола послышались восторженные реплики. Судя по топоту, народ начал собираться к мясу. Отец торопливо навестил холодильник и, позвякивая бутылками, вернулся в комнату. Через минуту оттуда донеслось:

— Выплыва-а-а-ают расписны-ы-ые-е!..

— Ненавижу я это... — сказал Мухин.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Люда. — Делать-то что будем? Тут сидеть?

—Погоди!..

Виктор тихонько открыл дверь и, прокравшись в прихожую, достал из шкафа свой пакет. Метнувшись на кухню, он быстро схватил, что было на виду, и шмыгнул обратно в ванную.

— Вот! — Он показал один стакан и одно яблоко.

— Давай... — обреченно ответила Люда. Мухин подцепил крышку зубами и, спрятав ее в карман, налил грамм сто.

— На, — сказал он.

— Ты первый.

— Нет, ты.

— Я первая не буду.

— Блин... Как дети!

Виктор в два глотка осушил стакан и, осмотрев яблоко, куснул его с зеленого бока. Красный он галантно оставил для девушки.

— Нормальная? — осторожно спросила Люда.

Водка оказалась дрянь — не говоря уж о том, что она была отвратительно теплой.

— Нормальная, — сипло произнес Мухин, наливая. Людмила с тоской заглянула в стакан и натужно выпила.

— Ну?.. — Виктор протянул ей яблоко.

— Боже... — Она глубоко вдохнула и заморгала. На глазах появились слезинки. — Боже, какое дерьмо!..

— Закуси. А я еще налью.

— Куда разогнался-то? Не, я больше не буду.

— По чуть-чуть! — строго сказал он.

— Как я потом домой доберусь?

— Зачем тебе добираться? Нам здесь час остался.

—А она как же?..

— Отражения твоя? — осклабился Мухин. — А пусть как хочет. Тебе-то что? На.

Люда неодобрительно покачала головой, но стакан взяла. «Чуть-чуть» — это были те же сто грамм. Виктор заранее откусил от яблока и, выложив дольку на ладонь, вручил ее Людмиле. Та не побрезговала.

Вторая «сотка» пошла глаже — то ли остыла каким-то чудом, то ли восприятие изменилось.

— Перцепция... — ни к селу ни к городу изрек Мухин.

— Чиво?

Люда качнулась, и Виктор, не упустив этого момента, придержал ее за талию. Убирать руки он, естественно, не спешил. Она скользила взглядом по стенам и будто бы ничего не понимала.

— Не надо, — сказала она, по-прежнему глядя куда-то вбок.

— Скоро транс закончится.

— Вот и хорошо...

— А другого случая...

— Вот и хорошо, — упрямо повторила она. Виктор с тоской посмотрел на ее близкую шею и пс крытую тонким пушком щеку. Неожиданно для себя он взял ее за подбородок и, повернув к себе, поцеловал в губы. Люда попыталась отстраниться, но он ей не позволил.

— Мухин, ты пьян!..

— Я тебя еще поцелую, — сказал он, продолжая хмелеть. — Только не сюда.

— Фу, дурак!

Она наморщила носик и растерянно улыбнулась, и по этой улыбке Виктор вспомнил, что ей вовсе не семнадцать. Чем он эту волчицу удивить собрался? Ей же под тридцатник, она сама его чем хошь удивит...

— Мухин... не могу я с тобой. Ты же ребенок совсем...

Он обнаружил, что стаскивает с нее джинсы, проклятую модную тряпку, невероятно тесную.

— Отцепись, дурак...

Люда взялась за пояс, но вместо того чтобы натянуть джинсы обратно, спустила их до колен. Виктор развернул ее к ванне и толкнул в спину.

— Эй... ты обещал что-то другое!

— Я тебе и мороженое обещал...

Из большой комнаты грянула новая песня, и сдавленный возглас Люды слился с протяжными гласными: «...дава-айте гавари-ить другдру-угу ка-амплиме-енты...»

,.

— Как я тебя хотел... — задыхаясь, пробормотал Мухин. — С первой секунды... сразу захотел тебя... когда увидел... внутри все взорвалось... еще там, где тебя... ты лежала мертвая, а я хотел... даже мертвую хотел... я этого Рената на ремни порежу... твоего мудака Костю тоже... какая ты... таких больше нет... ты из сказки... лучше тебя... не бывает... никого...

Клеенчатая занавеска шуршала и брякала кольцами, под ванной громыхал тазик — взрослые этих звуков не слышали, они были слишком увлечены своим вокалом, Нo даже если кто-нибудь и заметил, то вряд ли сообразил; с чего это так бьется о кафельный пол. Так долго и так энергично.

А если б они узнали...

Мухин поднял голову к потолку и стиснул зубы. Если б эта шобла только представила... «Витенька, так нельзя...» Можно, мамуля, еще как можно!..

— Сволочь ты, Мухин, — сказала Люда, присаживаясь на стиральную машину.

Виктор взял полотенце и нежно вытер у нее со лба пот.

— Может, мне за тебя замуж выйти? — усмехнулась она. — Возьмешь меня в жены, Витя?

— Теперь просто обязан.

Она достала из пачки сигарету.

— Водка у нас еще есть?

Несмотря на духоту, они почти протрезвели. В мозгу клубилось какое-то симпатичное марево. Жизнь удалась, и большего Мухин от нее не требовал. Хотелось лишь покурить и спокойно выпить еще по пятьдесят. И Виктор уже догадывался, чего ему захочется после, — в четырнадцать лет это можно делать круглые сутки.

— Сколько осталось? — спросил он.

— Несколько минут. Не успеем...

В дверь кто-то поскребся, и Виктор, заметив, что они сидят в полной тишине, открыл воду. В дверь постучали.

— Что за хамство? — проронила Люда. — Приспичило им!

— Вот и ты в бункере так же ломишься, — мстительно покивал Мухин.

— Да?.. Но сейчас ты со мной, а там с кем?

— А там с собой...

— Тоже компания, — сказала она, отодвигая защелку

— Вы чего это тут?.. — прищурился Юрий. — Людка! Танцевать будем?

Виктор вышел из ванной и заглянул к себе в комнату — двое блаженных продолжали о чем-то спорить а третий, похабно раскидавшись на его кровати, выводилл гортанью клокочущие трели. Остальные как бы отправились кого-то провожать, в действительности — прикупить водчонки и заодно проветриться перед следующим раундом. С кухни доносилось клацанье посуды и деловитая женская трескотня. Не в меру активный Юрий тоже зачем-то остался.

Виктор с Людой уселись за опустошенный стол. После спиртного аппетит воскрес, и Мухин принялся выгребать из кастрюли салат.

Юрий, помыкавшись где-то в коридоре, вновь нари совался в дверях.

— Людка! Танцевать!

— Пош-шел ты... — проронила она вполголоса. Но так, чтоб он услышал.

— Людок!.. Не дерзи мне! Давай лучше потанцуем. Витька, музыку!

— Мужик, отвали от нее, — тяжело произнес Мухин.

— Ты... да ты... ты как... — закудахтал Юрий. — Како я тебе мужик?! Ты как со взрослыми разговариваешь срань колесная? Танцуем!

Спотыкаясь о стулья, он пробрался между столом стенкой и ухватил Люду за локоть.

— Слышь, взрослый? — сказала она холодно. -Я тебе сейчас яйца оторву. И воробьям кину. Пусть смеются.

Юрий растерянно отшатнулся и заметил, что Виктор берет со стола нож.

— Шустрова! — заорал он. — Ты кого себе вырастила? Бандита какого-то вырастила!

Отложив нож, Мухин налил Люде компота и протянул вазочку с хлебом. Через мгновение в комнату влетела мать — в забрызганном фартуке, с недомытой тарелкой в руках. У нее за спиной маячила пьяненькая подруга.

— Юр, что случилось-то?..

Виктор и Люда безмятежно кушали «оливье».

— Молодцы, дети, молодцы, — растрогалась мама. — Витенька, покорми Людочку как следует, ей же уходить скоро.

— Скоро, — подтвердил Мухин.

— Шустрова! Твой Витька с ножиком на меня бросался!

— Юр, ну что ты... Ты бы со всеми на улицу... подышал бы.

— Да я как стекло, Шустрова! Ножик видишь? Вот с ним он и бросался! И в ванной он еще с этой... с невестой своей... Надо еще прове-ерить, что они там!..

— Глохни, падаль... — процедил Мухин. — В натуре, ведь кастрирую.

— Все, я ухожу, — сказала Люда.

— Я с тобой.

Виктор прорвался мимо ошарашенной матери и быстро переобулся. Он подозревал, что все закончится либо так, либо еще хуже. Он слишком отвык быть чьим-то сыном. Он давно уже был не сын, а просто Витя Мухин — сам по себе. Он только жалел, что перед уходом не увидит отца, не попрощается так, как хотел бы попрощаться. Но батя ушел за водкой для Юрия и других оглоедов.

— Людочку проводи, и сразу же домой, — сказала мать строго и многозначительно.

— Я сейчас вернусь, — ответил Мухин, плотно закрывая дверь. — Тебе не кажется, что нас здесь уже не должно быть? — спросил он у Люды.

— Кажется, — мрачно ответила она. — Уже минут пятнадцать, как не должно. Подождем еще.

— А потом?

— Потом... — Она грустно посмотрела на сырое пятно возле лифта и на закопченный какими-то умельцами "отолок. — Потом мы будем здесь жить. Наверно, это что-то там... что-то с нашими телами. Значит, мы остаюсь в этом слое.

— Подождем еще немного... — сказал Виктор. — А Сан Саныч?.. Шибанов?..

— Здесь они не те. Мы два года друг друга искали. Два года, чтоб собраться в одном слое...

— А таблетки?

— Нас ведь и без таблеток иногда перекидывает.

Внизу, скрипнув пружиной, грохнуло парадное. Зазвучали какие-то возбужденные голоса, среди которых Мухин расслышал и отцовский. Только теперь он не знал, радоваться ему своей задержке или огорчаться. Настоящий смысл Людиных слов дошел до него не сразу, а спустя пару секунд. И этот смысл был пугающе прост: не нравится жизнь — умри.

Лифт был занят, и они направились по лестнице пешком. Навстречу, благо третий этаж — не десятый, поднимались посвежевшие гости. Виктор, почти не различая лиц, каждому что-то рассеянно объяснял, а сам не переставал искать отца.

Папа, отягощенный хозяйственной сумкой, шел позади и толковал с каким-то мужчиной. В сегодняшнем сабантуе это был персонаж новый. Мухин почувствовал, что тонкая ладошка из его руки медленно выскалзывает.

Людмила остановилась и, привалившись к стене, захлопала ресницами. Виктор снова посмотрел на отца и ничего особенного...

—Он...

—Что?

— Он... — выдавила Люда и показала пальцем на батиного спутника.

Мужчина выглядел лет на пятьдесят — вероятно, тоже из сокурсников. У него был по-американски твердый подбородок и какие-то неприкаянные, беззащитные глаза.

— Привет, ребята, — добродушно произнес незнакомец.

— Он... — в третий раз молвила Люда. — Это Борис...

Глава 14

— Курочки у меня хорошенькие, кролей сотня с лишком, этой весной еще поросят завел... — хвастал Борис, и все почему-то верили.

Ногти у него были холеные, словно у дантиста, да и лицо для деревенского жителя казалось бледноватым, но врал он, надо признать, складно. В основном — про Дальний Восток, путину и водолазные работы.

Виктор и Люда, как порядочные дети, толклись рядом и слушали. Борис изредка косился в их сторону и будто говорил взглядом: «Сейчас, ребята, сейчас. Еще пару телег прогоню, и займемся делом».

Для того чтоб нормально вернуться домой, Мухину пришлось извиняться и перед матерью, и перед Юрием. Вроде утряслось — списали на переходный возраст и временное помутнение. Людмила чмокнула старого похабника в щеку — за это он вынес из ванной пустую бутылку и приобщил ее к длинной шеренге под столом. Мама с присутствием чужой девушки постепенно смирилась и уже раздумывала, как бы ее половчей припахать на кухне.

Наконец Борису надоело трепаться, и он, взяв портфель из кожзаменителя, магическим жестом открыл замочки.

— Внимание!.. — Он эффектно извлек на свет два литровых пузыря, беленький и красненький. — Але-оп! Собственного разлива. Такого, господа, вы еще не пробовали.

— Самогон? — спросила мать.

— Дамам предлагается наливочка. Сливовая, по старинному рецепту. Я с одним дедушкой шифером поделился, а он мне — технологию приготовления. Способствует омолаживанию организма и восстановлению некоторых функций, — игриво сообщил Борис, — в том числе и тех, что были ему несвойственны даже в юности. Отказ, товарищи, приравнивается к саботажу.

Мухина от этого словоблудия уже подташнивало, но Люда подавала ему знаки, чтоб сидел тихо и не возникал.

— Я наливочки выпью, — сказал, почесав ухо, Юрий.

— Не переживай, здесь те же вещества, но в большей концентрации, — заверил Борис, трогая беленькую. Он набулькал каждому по рюмке, не забыв и о матери с двумя ее подругами. — Пьем!

Чокнулись и выпили.

Борис замер с загадочным видом, давая понять, что говорить ничего не надо, а надо следить за ощущения-ми. Все начали закатывать глаза и причмокивать, оценивая вкус, букет, жесткость воды и, возможно, что-то еще. Вскоре одна из маминых подруг схватилась за стул и не очень уверенно присела. Борис выждал еще несколько секунд и с облегчением выплюнул самогон в стакан.

— Ты чего это, Боря? — засомневался Юрий.

— Ложись, — ласково сказал тот.

Юрий растерянно моргнул, но и вправду прилег. Легли и все остальные — кто-то сам, еще успев доползти до дивана, кто-то, не успев, просто развалился на полу.

— Борис?.. — молвил Мухин. — Что у тебя там за вещества?

— Не бойся, это неопасно. Я им туда родедорма натолок. Завтра проснутся. Так... здесь нам будет неинтересно, — он оглядел тела. — Вторая комната свободна?

Мужик в «детской» по-прежнему спал, и его за ноги отволокли к обществу.

— Ну, здравствуйте, ребята, — еще раз сказал Борис.

— Слушай, у нас проблема, — пожаловалась Людмила. — Все сроки прошли, а мы...

— А вы вернуться не можете, — легко угадал он. — Это я вас тут придержал. Не успевал за четыре часа приехать. Я ведь действительно за городом, в глухомани. А поговорить не мешало бы. Я тебя, Витя, просил, чтоб ты был поосторожней...

— "Мегатранс", что ли?! Попробуй догадайся!

— Витя, не вынуждай меня думать, что я переоценил твои умственные способности.

— Ладно, все равно уже поздно. Твой «Мегатранс» проехал мимо, и мне он больше не пригодится.

— Это почему?

— Как почему?.. Убили меня. Я сам видел.

— Не знаю. Никто тебя там не убивал.

— Но вертолет...

— Это я, Витя, не в курсе. Вертолет, самолет... Твой ботаник жив-здоров. Сомневаешься — проверь.

Стул в комнате был только один, и на него села Людмила. Борис поправил на кровати сбитое покрывало и примостился с краю, у окна.

— А как дела у любезного Сапера? — осведомился он. — Ладится?

— Кажется, да, — ответила Люда. — Ты не против?

— Фью!.. Хоть на голове стойте! Все равно без толку. Пустое все...

— Что, Петр прав? У Немаляева не получится?

— Получится, получится... И Петя прав, и Костик прав... А третий стратег найдется — и он прав будет тоже... Только правоты этой вашей ненадолго хватит. Дней примерно на десять. Максимум на две недели. Такой, ребятки, обвал идет!.. А вы из прутиков плотины строите.

— Борис, ты вообще понимаешь, что происходит?

— Что — ты и сама понимаешь. А вот почему — это вопрос... Посмеяться хотите? — неожиданно спросил он.

— Опять что-нибудь про кроликов?

— Опять, да... Юмор в том, что мир не всегда был многослойным. Кроме того, это явление локальное, и дальше Земли-матушки, скорее всего, не простирается. — Он выдержал паузу, но реакции не последовало. — Вы недостаточно собранны. Небось бухали? Молодежь!.. Мы постоянно сталкиваемся с расхождениями в истории, верно? Каждый слой хоть чем-нибудь да отличается. Есть слои как близнецы, а есть, наоборот...

— Боря, давай без лекций, — оборвала его Людмила.

— ...но все расхождения начинаются только с пятидесятого года, — невозмутимо закончил он. — До тысяча девятьсот сорок девятого история везде совпадает — в каждом слое, а уж я их повидал немало.

— Пятьдесят, круглая цифра... Ну и что?

— А то, Витя, что слои — это не свойство Вселенной и не природный катаклизм, — сказала Людмила. — Это люди сделали. И сделали относительно недавно.

— Браво. Женщины тоже бывают сообразительны, — монотонно произнес Борис.

— Конечно! Это же на поверхности! Если б слои разбежались пять веков назад, то между ними уже не осталось бы ничего общего. Они были бы совсем разные.

— Идешь на красный диплом, — похвалил Борис. — Разбежались... Они разбежались, да. Хорошо сказала, Люда. Все отражения разбежались из одного слоя.

— Из первого...

— Он был не первый, он был единственный. Предлагаю называть его нулевым.

— Ага... — Мухин прикрыл глаза, чтобы не сбиться с мысли. — Значит, в пятидесятом году двадцатого века люди сделали что-то такое, из-за чего мир затрещал по швам. Тихо так, незаметно. Почему это проявилось только сейчас?.. Все эти взаимные бомбежки, миграции... Что же раньше-то?..

— Раньше тоже было, но не так, конечно. Единицы. Кто-то сгинул в дурке, кто-то устроился, приноровился... Перекидывало одного из миллиона или даже миллиарда. Но чем больше было таких перебросов, тем легче они проходили. И это копилось — полвека с лишним, а границы все таяли и таяли... Два года назад, Люда знает, шило в мешке уже проклюнулось. И кое-кого укололо, — выразительно добавил Борис. — А сейчас, если б кто сподобился нарисовать эту проклятую экспоненту, мы бы оказались аккурат на пределе между частью пологой и частью крутой.

— Дальше будет только хуже...

— И гораздо, — пообещал Борис. — Оболочек становится все меньше, поэтому ваши усилия по подготовке тыла выглядят... как бы сказать... ну, несерьезно. Вы не учитываете простой вещи: миграция в ваш мир придет не одна. Вы можете справиться с первой волной, и со второй, и даже с третьей, но, когда людей начнет перекидывать ежедневно и ежечасно, не спасут ни абсолютная диктатура, ни абсолютный бардак. Не с того конца взялись, друзья мои. Ваш островок безопасности ничего не стоит. Миграция похожа на лесной пожар со многими очагами. Каким бы большим ни был лес, рано или поздно он весь выгорит. Если не тушить. А когда погибнет нулевой слой...

— А его можно как-то распознать? — резко спросил Мухин. Все это время он додумывал свою мысль и жутко боялся ее упустить. Ему казалось, что где-то рядом бродит некая гениальная идея, но ухватить ее он был не в силах. — Если наши тела в нулевом слое существуют и мы сможем туда попасть... и понять, что они там натворили... и попробовать... а?..

— Логично рассуждаешь, господин ребенок. Беда в том, что нулевой слой не отличается от слоев-отражений. Не у прохожих же спрашивать!.. Но искать его надо. Пока он не сгорел, есть какая-то надежда... призрачная, правда.

— Надежда на что? — нахмурилась Люда. — Ну, найдем мы его... И сразу с неба алмазы посыплются? Даже если починим то, что там сломали... дальше-то?..

Борис пожал плечами.

— Не исключено, что отражения сольются обратно, — сказал он. — И никаких миграций, естественно, больше не будет. А вот когда он все-таки сгорит... Тогда об этом и мечтать не придется.

— Вместе с ним погибнет все? И все отражения? — Что значит «погибнет»? Пространство останется. Может, и люди какие выживут. Мы же с вами не там, а ЗДесь, и ничего вроде... Другое дело, что, если слои сольются, тот мир станет единственным и примет только личности, для которых в нем будут оболочки.

— А тех аборигенов куда?

— Вот ты какой, Витя. То, что много планет сложатся в одну, — это твой разум приемлет, да? А то, что такое же произойдет с личностями, — против этого он у тебя бунтует. Мы ведь уже после распада родились, и, не исключено, родились в отражениях. Но у каждого из нас есть прототип в нулевом слое. Был по крайней мере.

— Получается... — Мухин наконец ухватил то, что вертелось где-то рядом. — Получается, если нулевой слой был шаблоном для отражений... то в момент рас пада все слои его скопировали.

— Я об этом и говорю...

— Нет!.. Погоди. Не только люди... ну, реки, дома, все такое... Не только материальные объекты отразились Еще и события... И та катастрофа, из-за которой все случилось, — она тоже в каждом слое.

— А вот это уже высший пилотаж, Витюша, — покивал Борис.

— Только не «Витюша», прошу...

— Как тебе угодно. Разве что насчет катастрофы... Не уверен я, что это именно катастрофа — с градом и ураганами. Я думаю, никто ее не заметил, иначе о ней было бы известно везде.

— А если это событие существует в любом слое, то исправить его тоже можно в любом, — подала голос Людмила.

— Вряд ли...

Борис с сомнением потрогал подбородок и, отдернув занавеску, осторожно выглянул в окно. На улице темнело, но народ во дворе не расходился — после солнца и сухой жары все только начинали оживать. Если б дядьки за доминошным столом, или бабульки на лавочке, или пацаны на вывихнутой деревянной горке — если б кто-нибудь из этой безмятежной публики услышал, что говорится в простой двухкомнатной квартире на третьем этаже, то к дому давно бы подъехала белая машина с красным крестом, и, вероятно, не одна.

Борис отпустил шторы и уселся обратно на кровать.

— Не в любом, нет... — сказал он. — Это ведь не заклинание было, а что-то ощутимое. Прибор, машина, эксперимент... Для эксперимента все равно железка нужна, не на руках же его ставили. А железки — они, как правило, не вечные. Очень много слоев погибло не фигурально, а в действительности. При одновременной детонации десятков тысяч боеголовок планета превращается в рой космического мусора. Все мыслимые причины в этих слоях уже устранены. А следствие пока остается. Если я не ошибаюсь и это все-таки некая машина, то за ней придется идти в нулевой слой. Но сначала, конечно, его надо разыскать.

— И понять, что это за машина такая, — вставила

Люда.

— Разумеется, — без охоты ответил Борис. — Нам много чего надо понять... желательно побыстрей. У нас неограниченное количество жизней, но совершенно

нет времени.

— Ну и как мы его будем искать? — хмуро поинтересовался Виктор. — Раз уж тебе с верхотуры не видно, нам-то куда?..

— Я, по совести, к вам обращаться и не собирался. Думал: либо сам справлюсь, либо не справится никто...

Люда испытующе посмотрела на Мухина и опустила голову. Лезть с уточнениями было ни к чему. Борис уже

ответил.

— А те, кто родился до пятидесятого года, то есть еще до распада?.. — начал Мухин с внезапным энтузиазмом, но, сделав паузу, скуксился. — Да, они же не отличают... Все отражения реальны.

— В том-то и дело, — поддержал Борис. — Разница Между отражением и нулевым слоем не видна. Даже е. Возможно, я побывал там много раз... Мы и сейчас жем находиться в нулевом слое! Хотя вероятность такого финта невелика...

— Вслепую тыкаться нельзя, — произнесла Людмила. — Действительно, пройдем мимо и не заметим. Надо его э-э... его надо... — Она так и не подобрала нужного слова. — Задача не имеет решения. Зря ты нам все это рассказал, Боря.

— Не зря, — медленно выговорил Виктор.

— Ну-ка!.. Ты у нас сегодня за генератора идей.

— Новых идей нет. Просто я там уже был. Я не помню... Не помню его, какой он. Но я знаю, что меня оттуда выдавило. — Мухин прикрыл один глаз и что-то шепотом подсчитал. — Это слой, в котором я умер около двух недель назад.

— С чего ты взял?

— Когда мы впервые увиделись с Костей... Он ко мне с топором приходил и с крашеной эспаньолкой... Жуть!.. Так вот я ведь уже тогда был перекинутый. Иначе как бы он меня вычислил и понял, что я ему нужен?

— Да, — сказала Людмила.

— Он и до этого меня убивал, правильно? Убивал, чтобы узнать, какое из отражений — настоящая личность. Сколько раз?.. Двадцать? Вот один из этих двадцати слоев и есть нулевой. Двадцать — не так уж много. Прочешите их все. А где искать — это вам Костя подскажет.

— Я только не пойму, на чем основана твоя уверенность.

— Я тоже, — признался Борис.

— Она основана на том, что я из своей самой первой жизни не помню совершенно ничего. Ни одного проблеска. Когда ко мне пришел Костя...

— С топором? — уточнила Люда.

— Гм... да, с топором. У меня в мозгах сидел какой-то сон. Точнее, я так думал... Этот сон — моя первая жизнь, о которой мне известен лишь один факт: она у меня была.

— Может, тебе память отшибло? — хмыкнула Людмила.

— Попытайся вспомнить хоть один мир из тех, что ты посетила, а потом забыла напрочь.

— Как же я его вспомню, если я его забыла? — растерянно проговорила она. — Да еще напрочь...

— Но я-то ведь помню, — тихо сказал он. — Разве это не отличие? Спроси у Кости, что он там видел. Пусть напряжется — авось чего...

— А ты говоришь, зря я вас расстроил, — обратился Борис к Людмиле. — Выходит, не зря. Так, время-то уж не детское... Здесь вас отпустить или подержать еще, пока ты не доберешься?

— Ничего, девочка самостоятельная, — сказала она.

— Тогда счастливо. Витя, не возражаешь, если я в твоей квартире переночую? Электричка теперь только утром.

— Ночуй, мне-то что...

— Боря! — крикнула Людмила, словно испугавшись, что через мгновение будет уже поздно. — Насчет твоей теории... Всех этих отражений, нулевого слоя... и что можно их свести обратно... Ты сам-то в это веришь?

— Верю, — ответил он.

— А если не получится? Ну, найдем слой. Машину эту найдем. Починим ее... или сломаем... там видно будет. А дальше? Если от этого ничего не изменится?.. Если исправить ничего нельзя?

— Я думаю, так оно и есть, — он виновато улыбнулся. — Наверно, уже нельзя...

Она собиралась сказать что-то еще, но вдруг шагнула назад и напряженно огляделась.

— Кто вы?.. Где я?!

Иного от семнадцатилетней девушки никто и не ожидал. Мухин отметил, что сам он по-прежнему находится здесь, и молча проводил ее до прихожей.

— Туфли не забудь, пожалуйста.

Она с опаской, не поворачиваясь к нему спиной, переобулась и прихватила сумочку.

— Как я сюда попала-то?..

— Неважно, Люда. Иди домой, — сказал он, открывая дверь. И зачем-то добавил: — Какая же ты красивая...

— Да пош-шел ты!

— Яйца оторвешь. Знаю.

Он стоял на лестнице, пока девушка не спустилась вниз, и вернулся, лишь услышав хлопок парадного. В большой комнате храпели так, что на столе дребезжали рюмки.

Борис опять смотрел в окно, точно любовался неким феерическим пейзажем. Ничего феерического во двор не было: пыльные кусты, расшатанная детская горка, ряд переполненных помоек.

— Ну, попрощаемся, — сказал он, по-стариковсю тяжело поднимаясь с кровати. — Долго я вас тут промурыжил... Ладно, вам же на пользу.

— В каком смысле?

— Счастливо, Витя.

— Ты о чем это?.. — насторожился Мухин. — Что случилось?

— С тобой, кажется, все в порядке. Люду жалко.Она мне симпатична. — Борис невесело рассмеялся. — Звучит, будто откровение педофила, да?.. Я уже начал забывать, сколько мне лет на самом деле. Всего лишь сорок два. Ей — двадцать девять. Разница не принципиальная...

— Боря, не темни, пожалуйста!

— Ты ее теперь не скоро увидишь. Я тоже.

— Что с ней?!

— До встречи, Витька.

— Да объясни же!.. — вышел из себя Мухин, но увидел, что говорит с пустотой.

Со стороны это, вероятно, было похоже на перебро Людмилы и кого угодно еще — когда человек начинае фразу, а закончить не может, потому что его уже нет.

Виктор взмыл вверх, но не в небо, — неба как там вого здесь не оказалось. Земля внизу была плоской, лес тоже был плоским — и почти бесконечным. Мухи поднялся над деревьями так высоко, что они слились в сплошные зеленые кудри. Впрочем, нет, далеко не сплошные... Тут и там чернели выгоревшие проплешины. Огня Виктор не видел, да и деревья напоминали скорее некие символические фигурки, чем что-то живое. Наверно, это Борис... Сравнение с лесом — его придумка.

На гладком поле выделялось несколько ярких крон, также весьма условных, но чем-то знакомых. Их Мухин различал безо всякого труда: вот здесь он существовал как Сука. Тлеющий слой... А здесь он был бит разочарованными наркошами, здесь же они с Константином ездили на Воробьевы горы за последним закатом... От этого слоя осталась какая-то пегая головешка, с ним уже все кончено. А вот здесь он по-прежнему существует как ботаник. Значит, стрелок в вертолете все-таки раздумал... Здесь — как оператор... Сюда Виктор и стремился, но не по своей воле, а по какому-то неизреченному внутреннему закону.

Мухин узнавал и другие слои, хотя в то же время они оставались простыми пиктограммами. Лишь нулевого слоя он, как ни старался, не нашел. Не вспомнил. Не почувствовал.

Полет оборвался внезапно, словно Виктора выдернул из транса кто-то посторонний. Проморгавшись, он увидел над головой черную глубину ночного неба. Это было совсем не то место, куда он всегда возвращался.

Часть II ЛИНИЯ СМЕРТИ

Глава 15

—Г-г-де я?..

— Так, ну жить-то теперь он будет, — сказал душевный лысенький мужичок в клетчатой рубашке и полосатом галстуке. Обращался он вроде к Виктору, но в то же время и не к нему. — Состояние стабильное, но я его, конечно, забираю.

— Конечно же, нет, — произнес Немаляев.

Виктор повернул голову и увидел в дальнем углу Костю, Сан Саныча и Сапера. Людмилы не было.

— Кома — не триппер, уколом не обойдешься, — деловито заметил клетчато-полосатый. — Я вызову машину.

Молодой человек у него за спиной укладывал в пузатые алюминиевые кейсы какой-то электрический скарб.

— Сам поправится, — беспечно ответил Константин. — Он у нас крепенький. Правда, Витя?

— Угу...

Мухин почесал левую грудь и относительно легко встал. Стены в комнате почему-то поменяли цвет с кремового на приятно голубоватый и ощутимо раздвинулись. И еще... напротив кровати появилось окно — oгромный стеклопакет с видом на темные ели и уходящую в даль ЛЭП. Потолок поднялся и выгнулся стеклянным конусом. Через него были видны звезды.

— Как ты, Витя? — осведомился Немаляев.

— Прилично.

Виктор снова потрогал грудь и, нащупав маленький квадратик пластыря, машинально его оторвал. Продолжая почесываться, Мухин обнаружил, что испачкал пальцы в крови. Под пластырем у него в теле оказалась маленькая дырочка.

— Чего это ты в меня втыкал? — недовольно спросил он.

— Адреналин втыкал... — медленно выговорил врач. — Колол, в смысле... В сердце.

Его помощник, вероятно брат милосердия, также замер и уставился на Мухина.

— Я должен его забрать, — сказал доктор. — То, что он ходит... это еще ни о чем...

— Ты нам ничего не должен, — отрезал Константин. — Мы-то тебе сколько?..

— Я зарплату получаю, — нервно ответил доктор.

— Ну да, и звездочки... Тогда все, спасибо за внимание. Начальству привет и передай, что мы благодарны. Этому, духу твоему... — Костя кивнул на санитара. — Пусть и ему тоже... Пусть хоть премию, что ли, отпишут. Чемоданы твои тащил.

— Спасибо, мы сами разберемся.

— Мы тоже.

Халатов на медиках Виктор так и не увидел и сделал вывод, что это были медики особые. Не формалисты. И еще он понял, что за время транса переместился из подвала в элитную многоэтажку на границе города.

Костя проводил доктора и, через минуту вернувшись, встал напротив Мухина.

— Гнида ты...

Он произнес это абсолютно спокойно, и Виктор очень удивился, когда Сапер, прыгнув к Константину, начал выкручивать ему руки. Даже Сан Саныч, несмотря на возраст, сделал какое-то порывистое движение, словно тоже собирался куда-то броситься.

— Вы чего?..

— "Чего"! — зло передразнил Немаляев. — У него нож всегда с собой!

— Ну так... — растерялся Мухин. — Я-то при чем?

— Ты-то?.. — Сапер придавил Косте шею и встал коленом ему на запястье. В разжавшихся пальцах показалась деревянная ручка — нож Константин держал по филиппински, лезвием вниз. — Ты-то?.. — хрипло п вторил Сапер, но опять ничего к этому не добавил.

— Костя, уймись! — воскликнул Немаляев.

— Правда, Костя, — сказал Мухин. — Сколы можно меня убивать? Значит, ты меня ножичком, да?..

— По-всякому.

— По обстоятельствам... — печально усмехнулся Виктор. — Ты меня везде можешь зарезать, только ня здесь. Здесь у меня порт приписки, если я правильнв выражаюсь. Помру — ищи меня снова по всем слоям.

— Ты нам условия ставить собрался? — прокряхтев из-под Сапера Константин. — Да слезь ты с меня! Сам Саныч, вы поняли? Эта вошь возомнила, что держит нас на крючке!

— Сапер, оставь его! Костя, спрячь перо и веди себя прилично! Витя, не борзей! — распорядился Немаляв и, присев на кровать, чутко, как дрессировщик, огляде всех троих. — По углам, сказал, разбежались! — рявкнул он. — Действительно думаешь, что мы от тебя зависим? — иронически спросил он у Мухина. — Что ж... Верно, зависим. А ты — от нас. Дело у нас общее, сорвется — пострадаем все.

— А ты, Витя, — особенно, — мечтательно закатил глаза, проговорил Константин. — Давай, змей мутный. Очухался? Покойничек... Давай поведай нам.

— Что я тебе поведаю?.. Это вы мне объясните, с какого перепугу мы из бункера вылезли.

— Сан Саныч, смотрите на него! Он не в курсе!

— Витя, дурака из себя не корчь, — строго проговорил Немаляев. — Я, например, пока еще не уверен...

— О чем речь-то?! — не выдержал Мухин.

— ...но, если будешь так выделываться, я тебя защищать не стану, — закончил тот.

— Сапер... — сказал Виктор. — Хоть ты мне...

— Я б тебе сам шею свернул. Если б можно было. Но я на тот слой слишком много сил потратил, мне эта каторга уже во где. — Сапер звонко шлепнул себя по горлу — А другой подготовить уже не успеем...

— Когда ты с Петром встречался? — спросил Константин. — Когда ты ему базу сдал? Сейчас или еще раньше?

— Спятил?..

— Тебе, Витя, три капсулы жрать рановато, — наставительно произнес Сапер. — Я к этой дозе долго привыкал, а ты сразу решил, на второй день. Хочешь оболочку угробить?

— Я одну принял, — возразил Мухин.

— И с одной улетел на девять часов, — мрачно отозвался Немаляев. — Да так, что пульс пропал.

— Я... вы бы их пересчитали, таблетки свои! — Виктор перевел взгляд на Сапера, потом на Костю. Они ему не верили — настолько, что любая попытка объясниться только усилила бы их сомнения. Его снова подозревали в дружбе с Петром, но если Шибанов колол его терпеливо и почти ненавязчиво, то эти трое просто взяли и пришили ему измену, а отмыться от таких обвинений гораздо труднее, чем их доказать.

Наверное, так им было легче. Найти простое решение — самое простое из всех возможных. Выбрать того, кто поближе, и назначить виноватым. Знать бы хоть, в чем...

— Я никого не предавал, — сказал Мухин. — Никогда! Вы поняли, нет? Кроме группового секса, мне ничего не предъявишь, а это не карается. Ну, «снежок» понюхивал, было... Что вам еще о себе рассказать? Трусы снимать не надо?! — крикнул он, заводясь. — Характеристику из школы?! Справки о прививках?.. Не нравлюсь вам, да? А кто меня сюда затащил, в эту порнуху?! В этот вонючий слой! Кем еще здесь быть, как не порнографом?.. Я фиксировал реальность, ничего более. Но я никого не предавал. Хотя вообще-то... Знаете что?.. Пошли вы все в жопу, — тихо закончил Виктор и направился через комнату.

Ему позволили дойти до двери, но едва он взялся з ручку, как с обеих сторон возникли Костя с Сапером.

— Разговор наш, Витя, еще не окончен, — раздался за спиной голос Немаляева. Прыткий старик Сан Саныч тоже его догнал и не схватил за шкирку единственно потому, что в этом не было нужды.

Мухин, упрямо мотнув головой, рванулся вперед и за порогом наскочил на Председателя. Он, как ребенок уперся Шибанову в грудь и поднял глаза вверх, на большой округлый подбородок с пробившимися точками щетины. Виктор зачем-то провел пальцами по своим щекам — сам он не держал в руках бритвы еще с четверга. За двое с половиной суток на лице выросло немного, но обаяние оно уже потеряло.

— Что вы тут?.. — озабоченно спросил Шибанов. — Драться не надо, а то у меня пистолет.

Мухин сообразил, что это не угроза, а искрометный гэбэшный юмор. Деваться было некуда — все четверо образовали непроходимую «коробочку», да и за пределами комнаты наверняка кто-нибудь подстраховывал.

Виктор вернулся обратно. Стульев не наблюдалось, и он приткнулся к низкому, чрезвычайно узкому подоконнику. Сидеть на нем было неудобно, но стоять Мухин принципиально не хотел — так он выглядел бы подсудимым на оглашении приговора. На подоконнике же как будто не выглядел... Во всяком случае, вердикт еще не оглашали.

— Пока ты, Витя, шлялся, у меня семь человек убили, — печально, но неожиданно миролюбиво сообщил Шибанов. — Они вас там охраняли, в бункере. Ваш покой и сон, ваше мирное бздение под одеялом... Семеро, Витя, вот так. Это не просто ЧП, это катастрофа. У нас тут хоть и порнуха... — Он сделал небольшую паузу, позволяя Мухину врубиться. Мухин врубился: комнату прослушивали. — Хоть и порнуха, — повторил Шибанов с укором, — а все ж не тридцать седьмой год. Если в Конторе образуется пять трупов, президент требует доклад и все материалы. А у нас нынче не пять. Семь. Молодые ребята, недавно из училища. Стрелять уже умели, беречься еще нет...

— Мне жаль, — разлепив склеившиеся губы, ответил Мухин. — Но я к этому отношения не имею.

— Ты в коме валялся... А если б и не валялся — куда тебе до моих ребят! А отношение к этому имеет Петр. Петенька Еремин, анархист хренов. Самое непосредственное отношение... А ты — к нему. Имеешь.

— Он-то как мог? Его же в этом слое нет.

— Откуда ты знаешь? Он сам тебе сказал?

— Не он, а... неважно.

— Людмила сказала, — догадался Шибанов. — Ох уж эта Людмила!.. Ох, Люська...

— А что с ней? — спросил Виктор.

— Ну вот!! — взорвался Костя. — Все он знает, видите?! Да он в курсе! Тормоза разыгрывает!

— Нет, — сказал Шибанов. — Знал бы про Людмилу — молчал бы. Зачем ему свою осведомленность показывать?

— Во! Гэбэ не купишь! — поддержал Мухин. — Правильно, зачем мне трепаться, когда я... А что с Людмилой-то?!

— Я думаю, Петр его особо не посвящал, — высказался Председатель. — Использовал как «дятла».

— Как дятла — это как?

— "Дятел" — агент, передающий мелкие, разрозненные сведения. Сам он обычно даже не подозревает, что за картина из них складывается.

— Тьфу ты!.. — Виктор стукнулся о стекло затылком и раздраженно посмотрел на черный лес возле дома. Его могли бы убить прямо здесь, в комнате, а потом выбросить в окно. — Я ничего не передавал.

— Про Людмилу... — напомнил Константин. — Откуда?

— Мне Борис сказал. Не конкретно, а так: мол, что-то с ней стряслось. Вот и все! Я в трансе долго проторчал, Потому что Борису было надо. Он со мной встретиться хотел. И все!

— Встретились? — поинтересовался Шибанов.

— Да. В конце. Я уже решил, что навсегда там останусь. А то, что у вас тут неприятности какие-то... Мне ж оттуда не видно!

— У нас неприятности! — с пафосом произнес Константин. — Сан Саныч?.. Неприятности у нас!..

— Не мешай, — одернул его Шибанов. — Итак, Борис... О чем говорили?

— Он мне глаза открыл. Вернее, ничего нового я от него не узнал, просто сам я раньше это не складывал... ну, в общую картину. Слои, оболочки, то да се... Сплошная веселуха. А веселухи-то и нет! Горит наш мир синим пламенем, а мы себе вариантики запасные ищем, норки копаем... Нет, я не против президентства, тем более в Америке, не в Гондурасе каком-нибудь. Только ведь не доживем!

— Я пойду, не буду эту ахинею слушать, — заявил Сапер.

— Идите, идите, — сказал Шибанов, глянув заодно и на Костю с Немаляевым.

Сан Саныч без возражений удалился, Константин все же остался в комнате.

— Ну-ну, — молвил Шибанов, присаживаясь на угол кровати. — Не доживем, значит...

— Здесь-то мы точно не доживем, — утвердительно кивнул Костя. — Волна идет приличная... И если б еще перекидывало всех сразу — из одного места в другое... тогда бы хоть связи старые оставались. А то все перемешивается, перепутывается... Эвакуироваться раньше будем, иначе не успеем. Там, на месте, придется доделывать. Слышь, Анкл Сэм гребаный? Это и тебя касается.

— Анкл Шуст, — поправил его Виктор. — Так они меня зовут. А про эвакуацию ты специально выболтал, чтоб я опять Петру передал?

Константин раздосадованно посмотрел на Шибанова.

— Костя, правда, кончай свои провокации, — сказал тот. — Точной даты пока нет. Так и сообщи.

Мухин не сразу понял, что это относится уже к нему.

— Вы серьезно?.. С чего вы взяли?! Вы же с ним не враги. Мирить я вас не собираюсь, мне ваши прошлые заморочки вообще до фени... Но не враги же! Мы друг другу не мешаем — иногда на нейтральной территории сталкиваемся, это да, но у нас же и договоренность есть! Убивать не больно, культурно. Так ведь? А главное — мотив. Зачем Петру наша смерть? Уж ему-то известно, что никого из нас убить нельзя.

— Зато можно раскидать по разным слоям. Мы два года в команду собирались...

— Это я уже сто раз слышал, — прервал Костю Мухин. — Все равно. Какой ему прок от того, чтоб вам нагадить? Просто из вредности? Потому что он сволочь?

— Потому что больше некому, — ответил Шибанов. — Ты, надеюсь, не станешь спорить, что я человек достаточно осведомленный?

Виктор пошевелил бровями и издал какой-то неопределенно-почтительный звук. Конечно, с этим спорить было глупо.

— Так вот... То, что они сотворили с нашим бункером, похоже на разборку ведущих группировок. Ты, к примеру, догадываешься, что начнется в городе, если какие-нибудь кавказцы объявят войну вьетнамцам? Или если все славяне объединятся против всех африканских наркодилеров?

— Что будет... — пробормотал Мухин. — Я не министр внутренних дел... Ну, машины взрываться будут. Много машин, наверно...

— Дома, Витя.

— Дома?.. — переспросил Мухин. — И наш бункер?..

— Да. Моих парней до сих пор откапывают, но спасатели сказали определенно: шансов никаких. Вы были в подвале, он почти не пострадал.

— Когда это случилось?

— Ровно в час, как только ты уснул. Из двенадцати охранников в живых остались пятеро. Один за обедами Поехал, хотя это запрещено... ладно уж, чего там... Еще четверо были внизу. Теперь вообрази, Витя, кто рискнул бы насмерть поссориться с Госбезом? Кто попрет на Контору? Нет таких людей, и группировок таких нет. Здесь нет, — уточнил Шибанов. — И смысла тоже нет никакого. Убить лично меня — еще куда ни шло, а дом-то зачем рвать? Это же не расчетно-кассовый центр с тонной денег... Это, Витя, тонны битого кирпича и семь трупов. Поэтому основная версия — все же Петр. Не сам, в этом слое его давно убрали. Но люди-то его здесь есть. Ренат, например...

— Почему же вы его сразу не ликвидировали, как Петра?

— Искали долго.

— Нашли?

— Нашли, нашли... — Шибанов, будто о чем-то вспомнив, достал телефон и нажал всего две кнопки. Молча выслушав, загадочно посмотрел на Константина и убрал трубку.

— Меня-то как оттуда вывезли, из подвала? Типа, подземный ход?

— Подземный, — подтвердил Костя.

—А Люда?

— Что Люд а?..

— Она в порядке? — спросил Мухин, но не у Константина, а у Шибанова.

Председатель заморгал и потрогал пальцем веко.

— В порядке, — сказал Костя. — Мы ее спрятали. Хорошо спрятали, надежно, ни один гад не достанет. Как там у нас?..

— Закончили допрос, — ответил Шибанов. Виктор вздрогнул и прижался спиной к стеклу. Опасения насчет пули и полета из окна вдруг показались ему вовсе не беспочвенными. Тем не менее он заставил себя улыбнуться и сказать:

— Не знаю, что вы сумели выяснить, по-моему, мы только запутались, но, раз уж допрос окончен, могу я хотя бы...

— Допрашивали не тебя, — возразил Шибанов. — Рената вашего... то есть, пардон, ихнего. Теперь это ясно.

— Вы уверены? — спросил Константин.

— Проверяли, это именно он. Болевой порог у него был сдвинут, и, говорят, сильно.

— В смысле?.. — не понял Мухин.

— В том смысле, Витя, что Ренату пришлось испытать такую боль, какая тебе и не снилась.

— Вы... вы что, пытали его?!

— Мы спешили. Он в любой момент мог отсюда перекинуться.

— Но... Как же это?.. А ваше джентльменское соглашение?

— Тебе бы от счастья «Цыганочку» исполнять, а ты недоволен чем-то... Что, Витя, мораль припекает? Или нравственность? Какая из этих блядей в тебе проснулась? Не вовремя, Витя. Ты им скажи — пусть дальше спят, не до них нам сейчас. А про тебя мы узнали массу любопытных вещей... Ты, оказывается, Петру очень нужен. Зачем — этого Ренат не прояснил. Причина одна: он не знает. Если б знал — прояснил бы всенепременнейше... Тебя Ренат видел только один раз, ничего хорошего о тебе сказать не может. Ты не в их команде, а в нашей. Прими мои искренние сожаления и прочее... Кстати, и бункер они не взрывали. Ренат здесь оказался совершенно случайно. Не повезло, значит...

— Вы все боялись, что я им этот слой покажу, — озлобленно произнес Мухин. — Вы же сами его и показали! Они сюда вернутся.

— Сомнительно. Тела у Рената Зайнуллина здесь больше нет. Люди, которых он назвал, тоже вскорости без оболочек останутся. Думаю, до эвакуации мы себя обезопасили.

— А бомбу тогда кто подкладывал? — спросил Константин. У него на лице было нарисовано явное облегчение — такое, наверное, должен был испытывать Мухин. Но почему-то не испытывал.

— Не хотел беспокоить... — Шибанов задумался. — У нас ведь, кроме бункера, еще кое-что стряслось. Макарова покушение было.

— Это старая новость.

— Да нет, Костя, новая, к сожалению. Сегодня после обеда в него опять стреляли — уже не из гранатомета, а из винтовки, но от нее ведь тоже радости мало.

— Макаров живой?

— Живо-ой... Промазал снайпер. Воротник ему на рубашке порвал, а шею не задел. — Председатель поднялся и сунул руки в карманы. — Макарова я с вами поселю, так надежней будет. А то что-то зачастили по нему пулять. Может, и взрыв с ним как-то связан... Н-нет, едва ли... Ну, это дело служебное, разберемся. А вы своими делами занимайтесь, у вас их не меньше... Костя! Мне бы теперь Виктора на пару слов... Что ты так смотришь? Перевести на русский?

Константин цыкнул зубом и вышел — медленно, с подчеркнутым достоинством.

Мухин покинул свою комнату тридцатью минутами позже. Свою — потому что с этого дня ему предстояло жить здесь, в хоромах со стеклянным потолком, стеклянной стеной и квадратной трехметровой кроватью. Мебель, аппаратуру и все остальное, вплоть до зубной щетки, ему обещали доставить завтра. Ванная у Виктора теперь была собственная, отдельная. От персонального холодильника он отказался — ему очень нравились эти пустые апартаменты с видом на неухоженный лес.

Осмотревшись в коридоре, он сразу понял, что команда заняла как минимум весь этаж. Планировка была необычной: помещения против традиции не образовывали квартир, а соединялись длинным изломанным проходом, который тут и там выныривал в какой-нибудь холл с неизменной комнатой охраны. Вероятно, Шибанов готовил этот лабиринт как резервную базу. Вместо двенадцати бойцов на этаже дежурило, по первому ощущению, человек пятьдесят.

Никто ни о чем не спрашивал — даже когда Виктор недвусмысленно остановился перед тамбуром. Охранники, похожие на лощеных портье, посмотрели на него, как на пустой чемодан, и молча выпустили. Лишь один — тот, что встречал Мухина на улице Возрождения, — позволил себе легкий отстраненный кивок.

«Крану повезло, — заметил Виктор не без удовольствия. — Это он, что ли, за обедом отлучался? Или не в его смену рвануло?..»

Бронированная створка, щелкнув замком, открылась, и Мухин очутился на обыкновенной площадке перед лифтом. Здесь было еще пять дверей — самых заурядных, обитых черным и коричневым дерматином. Под ним, Виктор не сомневался, находилась добротная кирпичная кладка, а то и стальные листы. Дверь, через которую он вышел, отличалась, но несущественно: на ней не было таблички.

Спустившись вниз, Мухин отыскал на стоянке свою новую машину — серенькую «Ауди», приличную, но неприметную.

«Благосостояние растет не по дням, а по часам, — подумал он. — Видела бы мама... Живу на шикарной гэ-бэшной явке, катаюсь на тачке с гэбэшными номерами и... уже имею порученьице от того же Гэбэ».

Первое задание ему дал, как ни странно, Шибанов. Не Сан Саныч и даже не Константин, а Председатель Госбеза. Виктор предполагал, что поработать придется и на этом фронте тоже, но на такой скорый оборот не рассчитывал. Люда говорила, что Шибанов активно участвует в проекте, но и о службе не забывает. По словам самого Шибанова, дело было плевое, с ним мог справиться любой. Мухин же усматривал в этом не случайный выбор, а высокий гэбэшный кураж: не каждый Председатель похвастается тем, что сумел прикрутить к агентурной работе самого Президента США.

Но это, конечно, не здесь. Помочь контрразведке Виктора просили в другом слое — в любом другом, только не в этом: тут хватало помощников и без него, да и тело его стоило тут слишком дорого.

Вырулив со двора, Мухин покосился в зеркало, но ничего подозрительного не нашел. Собственно, он не очень-то и старался: если Шибанов все же послал за ним «хвост», то обнаружить его будет нелегко.

«Невозможно», — поправил себя Виктор. С его нулевым опытом в этих играх — просто невозможно. В противном случае он разочаруется во всех разведках мира вместе взятых.

Над Москвой висела глубокая ночь, которую без натяжек можно было назвать и ранним утром. Мухин смотрел на многоэтажки в голубых и алых огнях и вдруг поймал себя на том, что пытается вспомнить этот город, восстановить его по каким-то фрагментам.

Да ведь ему это не нужно... Он все прекрасно помнил, это же была родина основной оболочки. Нет, он почти забыл... За двое с половиной суток смешал этот слой с другими, превратил для себя родину в мелкий, второстепенный мирок, завалил ее сверху свежими впечатлениями.

Затормозив у светофора, Виктор механически прочитал несколько фраз на плакатах:

«Решим/создадим проблемы. Категорично, конфиденциально...»

«Метко стрелять за 20 дней. Школа снайперов в Измайлове...»

«Страхование от ВСЯКИХ неприятностей...»

Здесь ничего не изменилось. На проспекте генерала Власова продолжалась перестройка жилого дома под банк, студия «Дубль-69» по-прежнему снимала свои фильмы. Отсутствие одного из операторов вряд ли на что-то повлияло — с ним и раньше такое случалось. Неделю ему шеф простит, на восьмой день контракт будет разорван. Значит, еще есть время вернуться...

Увидев зеленый, Мухин газанул и снова посмотрел в зеркало — сзади набирали скорость два «БМВ», кроме них, на дороге никого не было.

Ближе к центру машин стало больше. В пределах Садового кольца день не кончался, он лишь переходил из фазы темной, с неоновыми бликами, в светлую, со светозашитными очками. Оба «БМВ» куда-то пропали, дотом один вроде снова появился — Виктор не особенно за этим следил. Ничего предосудительного он делать не собирался. После клинической смерти Немаля-ев велел ему взять тайм-аут и сообщил, что впредь будет выдавать капсулы лично. Мухин не возражал.

Попасть на улицу Возрождения ему не удалось — все подъезды к рухнувшему дому оказались закрыты. По-петляв по соседним переулкам, Виктор нашел точку, с которой было видно хоть что-то. «Что-то» — это часть пыльной каменной россыпи и здоровый кусок стены, каким-то чудом висевший на двух голых арматуринах.

В проеме между зданиями Мухин разглядел покатый бок белого микроавтобуса и целиком непривычно желтый «Форд» с откровенной надписью «КГБ». Слева вверху периодически возникала стрела автокрана, но, что и куда она переносила, было неясно. Виктор наблюдал за развалинами до тех пор, пока не кончилась сигарета. Больше здесь делать было нечего.

Параллельная улица вывела на знакомую площадь с массой светофоров и чудовищно запутанной схемой проезда. Мухин с щемящим чувством вспомнил, как он совсем недавно — всего лишь позавчера! — сидел в своем убитом «Мерседесе», размышляя, как жить дальше. Тогда выбор казался очевидным, сейчас — уже не настолько.

Притормозив около универсама, Виктор убедился, что магазин работает, и заглушил мотор.

Редкие покупатели терялись в огромном зале, словно аквариумные рыбки в бассейне, и Мухин надеялся, что будет так же незаметен. Дойдя до длинного прилавка с водкой и коньяком, он остановился и принялся изучать этикетки. Неподалеку топтался богемного вида педераст с шелковым галстуком и тележкой, наполненной экзотическими фруктами. Вряд ли это был предполагаемый «хвост» — люди Шибанова скорее всего ждали на улице, но в том, что к нему кого-то приклеили, Виктор не сомневался. Он прошел метров пять вдоль стеллажа — эстет пропал, зато с другой стороны возник бычара с барсеткой. Нет, не тот отдел...

Мухин отыскал вывеску со стилизованной консервной банкой и направился туда. На шпроты и тушенку ночью никого не пробивало, и отдел был пуст. Быстро оглядевшись, Виктор скинул пиджак и сунул его на полку, за красивые коробочки с норвежской селедкой. Затем посмотрел на свое отражение и, входя в образ, закатал на футболке рукава. Бриться он поленился, и это было хорошо: чисто выбритый грузчик слишком подозрителен.

Сориентировавшись, какое из подсобных помещений может привести к заднему двору, Виктор вынул из витрины мокрый поддон, ссутулился, напялил на лицо пустую ухмылку и толкнул дверь с трафаретной набивкой «Служ.».

Он вернулся минут через двадцать. В торговом зале за это время ничего интересного не случилось — педик и бык, взяв бухло по вкусу, разъехались по домам, в ма газин вошло еще пять или шесть покупателей, столько же примерно и вышло.

Виктор надел пиджак и бодро зашагал к кассам, н сообразил, что очереди там нет и его отсутствие кое кого могло смутить. Повернув, он приблизился к npилавку с крепкими напитками и взял бутылку водки. Затем передвинулся к коньякам и, полюбовавшись ассортиментом, поднял за горлышко пол-литровый «Бисквит Х.О.». Все, что круче, было благоразумно заперто стеклянный шкаф с розовой подсветкой.

Мухин немного подумал и разжал пальцы. В пусто зале звон прозвучал как натуральный взрыв. На вылизанной плитке образовалась здоровенная лужа.

Виктор не успел и моргнуть, как за спиной нарисовались двое. В левое ухо дышала напористая девица-менеджер, мечтающая, судя по честным глазам, о большой карьере. Справа сопел немолодой усатый охранник с золотым мечом на шевроне, мечтающий лишь об одно чтобы смена прошла без геморроев.

— Это вы разбили? — дежурно спросила девица.

— Я, — признался Мухин.

— Вам придется оплатить.

— Я из этой бутылки не пил. Клянусь!

— Но вы же разбили... — недоуменно произнесла она. — Придется оплатить.

— А что еще тебе оплатить? Аборт, поездку на Сейшелы, бриллиантовое колье... Не хочешь?

Девушка молча покосилась на охранника. Тот не грубо, но твердо сцапал Виктора за локоть и куда-то потянул. Мухин размахнулся свободной рукой и метнул в окно пузырь «Столичной». Витрина даже не треснула, но грохота было предостаточно. Осколки долетели до кассирши и другого охранника; кассирша взвизгнула, охранник ругнулся, из боковой комнаты выбежали еще какие-то люди в форме и с дубинками — всего человек пять.

Виктор отрешенно наблюдал за сползающей по стеклу мокрой этикеткой. В метре от пола она остановилась, и через секунду в магазин ворвались трое в штатском.

— Комитет Госбезопасности! — объявил первый.

— Замри! Руки на виду! Стреляю сразу! — проорал второй.

— Ты! Отпусти его! Виктор, идите сюда. В чем дело? — спросил третий.

— Деньги с меня требуют, — ответил Мухин. — А я не согласен. Я его не пил, этот «Бисквит». Предпочитаю водку.

— Идите, вам покажут.

На улице Виктора встретил четвертый — такой же обаятельный, спортивный и простой.

— Садитесь к нам, вашу машину пригонят. — Он подвел Мухина к темной «восьмерке».

Виктор ожидал увидеть «БМВ», впрочем, «Жигули» его тоже устраивали.

— Долго вы там... — молвил простой.

— Да эти барбосы привязались, продавцы. Денег им не хватает...

— Хорошо, разберемся.

Ему распахнули дверцу, и Виктор, не забыв поблагодарить, забрался на заднее сиденье. Вскоре возвратились трое из магазина. По озабоченным лицам Мухин понял: отмазка сработала. Очень уж ему не хотелось чтоб господин Шибанов знал, куда и зачем он ходил.

Виктор достал сигарету и безучастно взглянул на угловую вывеску:

« TABULA — Твоя газета бесплатных объявлений. Пункт приема ЗДЕСЬ. Работаем ВСЕГДА».

Петра и многих его друзей в этом слое уже убили, но Мухин надеялся, что Шибанов ликвидировал не всех. Кто-нибудь наверняка остался — он прочтет и передаст! Неважно где — важно то, что Петр это получит. Он будет знать.

Спереди подрулил широкий «Лексус», сзади пристроились еще две какие-то машины и казенный «Ауди». «Восьмерка» плавно тронулась.

Виктор выпустил дым и обронил за окно скомканный листочек. Квитанция ему была ни к чему, а текст он помнил и так.

«Уникальный рецепт вишневого пирога...» Подписи Мухин не ставил, адреса — тем более. Что него теперь за адрес? «Москва, слой без номера, где-то во Вселенной...» Глупо и неоригинально. Девочка из га зеты решила бы, что он пытается ей понравиться.

Виктор вздохнул и, бросив бычок, закрыл окно. Он самому себе не нравился, какие уж там девочки...

Глава 16

Доев щи, он сложил посуду в раковину и долго чиркал отсыревшими спичками. Обломав штук десять все-таки прикурил. Сплющенная «Прима» тянулась с трудом, дым из нее приходилось высасывать, как нектар из цветка.

Мухин оставил сигарету в пепельнице и перешел в комнату, к пишущей машинке. Черная «Москва» весом не меньше пуда занимала половину стола. На второй половине умещалось все остальное: пластмассовая карандашница, несколько пухлых папок — верхняя была открыта — и стопка чистой бумаги.

Заправив новый лист, Виктор сверился с оригиналом и отстучал номер страницы: «211».

Чанг!.. чанг!.. чанг!.. — загрохотала машинка. Соседи за эти ежедневные «чанги» обещали пожаловаться участковому и, конечно, пожалуются. Страница двести одиннадцать — это только середина, и вообще, это его первый законченный роман. Мухин надеялся, что будет и второй, и третий, и так далее — вплоть до Беляевской премии и дачи в Абрамцеве.

Он закинул руки за голову и смачно хрустнул лопатками. Писать Виктору нравилось, а вот переписывать — не очень. Гораздо приятней было погрезить о японской машинке «Бразерс». На японской, пожалуй, и переписывать не в тягость... А еще он где-то читал... где же?.. а, в «Технике — молодежи»... Точно. В майской «Технике — молодежи», в колонке «На пороге открытия», была заметка о том, что английская фирма, кажется «Ксерокс», проводит опыты по светокопированию. Хорошо бы заиметь такой аппаратик, тогда и «Бразерс» будет не нужен...

О чем это он?.. Ах, ну да, он же фантаст. Тьфу, блин... Поднявшись, Виктор взъерошил пачку отпечатанных страниц. Затем отправился обратно на кухню и, изведя еще пятнадцать спичек, прикурил погасшую «Приму». Тонкая бумага быстро размокла, и табак полез в рот. На четвертой затяжке в сигарете попалась веточка, и курить стало совсем тошно.

Однако лучше «Примы» была только «Астра». В этом слое. Поэтому «Астру» было не достать. Такой уж слой... Такая жизнь.

Видели и паршивей, холодно отметил Мухин. Жизненный опыт писателя ему не был нужен и даром, хотя другой опыт, его собственный, подсказывал, что часть этой личности все равно в нем осядет, даже и против желания. Она уже вперлась к нему в память, забив голову, как это бывает вначале, ворохом пустых забот — тем, что составляло сущность здешней оболочки. Гребаного фантаста.

Заплатить за квартиру... Воду отключили, а собирались только в июле... Сосед-пропойца вчера занял десятку. Не надо было давать, теперь не дождешься...

Из новостей — ничего будоражащего, один голый позитив, сплошное «жизнеутверждалово». Это, кстати, его словечко, писательское. Вот уже и воспользовался.

Проникает, зараза сочинитель...

Мухин припечатал ладонью стол: хватит! Если один час из каждых четырех тратить на рефлексию, перекидываться придется чаще.

На крючке в прихожей висела грубая болоньевая ветровка — ее он и напялил. На полу стояли грязные кеды. Виктор, матерясь, обулся. Это было лучше, чем шлепать в домашних тапочках, к тому же здесь все так ходили — в синих ветровках и синих же кедах.

Нормальный зверинец.

Лифт не работал, и с четырнадцатого этажа Мухин спускался пешком. На улице он зачем-то постоял у пивного ларька, а через минуту, когда собрался уйти, выяснилось, что его уже включили в очередь. Рассеянно достав горсть мелочи, он взял «маленькую». Пиво было мерзким, но с плотной пеной — видимо, из-за стирального порошка. Виктор хотел было выплеснуть его на землю, но под рукой взмолился какой-то страждущий, и он не стал кощунствовать.

«Если у них такое пиво, какая же у них водка?» — спросил Мухин сам у себя. И сам себе ответил: "Водка еще хуже, только не «у них», а «у нас». Он напомнил снова сам себе день рождения, на котором побывал в прошлую субботу, икрупно, по-лошадиному, вздрогнул.

«Это не я пил, — подумал Виктор с облегчением. — Это фантаст пил. И блевал — тоже он, а меня здесь неделю назад не было. И через три часа уже не будет. И, надеюсь, никогда больше не будет».

Мухину вдруг захотелось убежать от всего этого безумия, убежать туда, где бы он не был ни писателем, ни оператором, ни ботаником, ни кем-либо вообще. Но вместо того, чтоб бежать, он остановил такси.

К нему подъехала салатная «Волга» с шашечками на дверях. Выхлопная труба тряслась и выстреливала клубы черного дыма — после бензинового кризиса девяносто восьмого большинство перешло на дизельное топливо.

— Скорее, — сказал таксист, тыкая большим пальцем назад. Выхлоп окутывал машину, проникая внутрь даже сквозь закрытые окна.

Автопрогулки фантасту были не по карману, о чем незамедлительно тренькнул тоскливый звоночек в мозгу.

— Один раз живем! — изрек водитель, профессионально угадав причину заминки.

Виктор улыбнулся и сел рядом. В кабине стоял крепкий запах соляры. Передняя панель, дверь, чехлы — все, за что бы он ни взялся, было грязным и сальным на ощупь.

— Каждый день мою, — пожаловался таксист, заметив его недовольство. — Все равно как в шахте. Курить бросил. Тут и без курева надышишься...

Мухин помял сигарету и сунул ее обратно в пачку.

— Ты не помнишь, на Киевском вокзале вроде будка стояла... — начал он. — Справочная. Там по имени и фамилии можно было адрес узнать.

— Чего ж это не помню? Прекрасно помню. Она и сейчас там стоит. А зачем тебе? — поинтересовался водитель, трогая рычаг. .

— Белье в стирку сдать.

— А, я так и понял... — Водила ни капли не обиделся. — Кого ищешь? Друга?

— Врага.

— Угум...

Таксист опять не обиделся, но, кажется, и не поверил, хотя на этот раз Виктор сказал чистую правду.

С какой бы стати он называл другом Матвея Корзуна, по матери — русского, по отцу — украинца, родившегося в 1961 году в городе Курске, проживающего предположительно в городе Москве, холостого, несудимого, завербованного ЦРУ семь лет назад? Не были они друзьями и никогда не будут.

«Волга» выехала на улицу Лысенко и помчалась в левом ряду, Мухин таращился на дома, на машины, в основном «копейки» и нескладные желтые «Москвичи», и не мог отделаться от ощущения, что попал в прошлое.

Это было не прошлое. Самое что ни на есть настоящее: тринадцатое июня, воскресенье, четыре часа пополудни. На синем автобусе была нарисована жестяная банка «Нескафе». Конечно, растворимый кофе появился раньше компьютеров. И тампоны с подгузниками. И первый видеомагнитофон... Такси обогнало грузовик с рекламой катушечного «Сони» на кузове, и Виктор еле сдержался, чтоб не зажмуриться.

«Может, этих и пронесет, — подумал он. — У них и ракет человеческих нету...»

— ...и тока... — произнес таксист, поводя в воздухе грязной рукой. Похоже, он все это время что-то рассказывал.

— Чего? — спросил Виктор.

— Тока. Электрического. Ты ж видел — регулировщики на перекрестках. Светофоры — капут.

— Ну?..

— И троллейбусы... Их на выезде из парка прихватило. Дли-инная такая вереница... И радио с утра не работает.

— Уверен?!

— Сперва «Радио дорог» замолчало. Я его всегда слушаю. Потом «Юность». А потом... Ой, что это?..

Впереди громоздилась серо-желтая куча из слипшихся автомобилей. Можно было подумать, что водители разом заснули и ехали слепым табуном, пока во что-то не врезалась головная машина. Они столкнулись все — сколько шло волной от предыдущего перекрестия столько друг в друга и влетело. И никто не проснулся.

— Стой! — приказал Мухин.

— Ты что?! Подъедем, посмотрим. Может, помощь какая...

— Тормози!

— На дороге так нельзя, парень. Помогать надо. Виктор опустил стекло и выглянул из окна. Мимо, не снижая скорости, промчался бордовый «Запорожец» с оглушительным хрустом присоединился к братской могиле.

— Да что они все?! — воскликнул таксист.

— Разворачивайся, — твердо сказал Мухин.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Я все понимаю. Но ты не поверишь. Рвем отсюда.

С верхнего балкона семнадцатиэтажного здания вдруг кто-то сорвался и, неистово размахивая руками, воткнулся в землю. Звук получился негромким и отвратительно мягким. На том же балконе возник человек в милицейской форме и, свесившись через перила, несколько раз выстрелил явно наугад.

— Как себя чувствуешь? — спросил Виктор.

— Я-то что?.. Я-то при чем?..

— Все ни при чем. — Он просунул руку под руль и выдернул ключи.

— Ты тут не командуй! — возмутился водитель.

— Я и не собираюсь. Высади меня.

Дорога шла в гору, и «Волга» быстро остановилась. Мухин вылез из машины и, отойдя на тротуар, бросил таксисту ключи.

— Мотай отсюда!

— А бабки, урод?!

Виктор скомкал пару купюр и швырнул их в окно. Бумажки, не долетев, упали возле двери. Таксист выскочил, наклонился за деньгами и, внезапно пошатнувшись, схватился за капот. В таком положении он простоял довольно долго — по правой полосе успели продать три машины, две из которых все-таки развернулись. Потом он поднял голову и выпрямился.

Неизвестно, кем он очнулся, но на его лице было такое страдание, что Мухину стало не по себе. Забыв о деньгах, водитель обошел машину, достал из-под сиденья монтажку и медленно побрел через дорогу. Едва он добрался до противоположного тротуара, как «Волга» сплющилась под тем самым автобусом с банкой «Нескафе». Синий «Икарус» протащил такси метров пять и вильнув, врезался в столб. Вопящих пассажиров отнесло вперед, к кабине водителя, — дальше Виктор уже не смотрел.

Это началось. С самого утра, в момент выезда троллейбусов. Спустя двенадцать часов народ еще пил пиво светило солнышко и вообще все было прилично. Здесь это наступало постепенно, пока признаки катастрофы не стали совсем очевидны. Машины на перекрестке... почти случайность. Они могли столкнуться не сейчас, а позже. Милиционер, палящий по голубям... был бы он один, без чудовищной аварии под окнами, Виктор и сам не придал бы этому значения.

Этот слой загнется медленно. Загнется — и сам не заметит.

Мухин шел назад, к себе домой — заранее зная, что вряд ли дойдет, но продолжая идти, поскольку это было единственное действие, которое придавало происходящему какой-то смысл.

Или... Нет, конечно. В этом тоже не было смысла.

Скоро его перекинет обратно, а здесь останется отражение, оболочка — обычный человек, грешащий бумагомаранием. Виктор мог бы здесь выжить — естественно, при условии, что дело обойдется без ядерного удара. Да, у Мухина могло бы получиться. У фантаста — вряд ли.

На другой стороне улицы показался мужчина с гоночным велосипедом на плече. Возможно, он считал себя обычным вором и еще не знал, что с сегодняшнего утра его действия подпадают под статью о мародерстве.

— Эй, мудила! — заорал Мухин, не особо надеялся, что его услышат.

Его услышали. Мародер чуть сбавил ход и обернулся.

— Куда едем? До Петровки подбросишь?

Виктор хотел добавить и про Лубянку, но вдруг осекла Посетившая его идея была болезненно странной, в чем-то даже извращенной, но ничего более толкового он не придумал.

Мухин свернул к ближним домам, где, как он помнил, находился магазин «Все для офиса».

Магазин, точнее — магазинчик в цокольном этаже, был пока еще не разграблен и даже не закрыт. Фантаст сюда не заходил, писательские причиндалы он покупал в простом отделе канцтоваров, но вывеску видел часто, когда проезжал в троллейбусе.

По прохладному шикарно-сумрачному помещению слонялся один продавец — прилизанный мальчик лет двадцати. Назвать его как-то иначе Виктор не мог — молодой человек смахивал на полового из современного трактира: просторная белая рубашка и красный галстук с черной сверкающей заколкой.

— Мне нужна ручка, — сказал Мухин.

— Перьевая или шариковая? Есть «Паркер», есть «Ронсон»... — заладил мальчик.

Виктор мельком взглянул на витрину.

— Дай-ка мне лучше карандаш, — решил он. — И листок бумаги.

— Как листок? Мы поштучно не продаем.

— Тогда тетрадку. Или блокнот.

— Блокнот будет дороже, — предупредил продавец. Мухин увидел себя в зеркале и обозлился: чего этот прилизанный из себя корчит? Ну, ветровка, левый локоть заштопан. Ну, кеды в глине... Он же не в ресторан пришел!

— Давай тетрадь, — согласился он. — Самую дешевую.

— Рубль десять, — объявил мальчик.

Виктор порылся в карманах — бумажных денег не осталось, все были гордо брошены таксисту. Мелочи началось ровно рубль.

— Не хватает, — сказал он, кашлянув.

Продавец равнодушно склонил голову.

— Выбирайте.

— Что мне выбирать?..

— Что купить. Либо тетрадь, либо карандаш.

— Смешной ты человек. Если я возьму только карандаш... На кой он мне?.. Где я писать буду? А если только тетрадку — тогда, получается, нечем. Эти десять копеек я тебе занесу. Потом. Ладно?

— Нет, — удивительно просто ответил мальчик.

— Ну, вырви себе на сдачу пару страниц! Хочешь? Да мне всего-то одна нужна!

—Нет.

— Слушай, ты что, не в курсе? Тут конец света надвигается, а ты как дурак торчишь в своей лавке... Ты на улице-то был? Ну-ка, чек пробей! — осенило Виктора.

— Зачем?

— Да затем, что электричества в городе нет, понял?! — рявкнул он. — Петух ты напомаженный!

— Шли бы вы отсюда... У вас что ни день, то конец света.

— У кого? У кого это «у нас»?! — взбесился Мухин. Он взял продавца за галстук и медленно потянул на себя, пока тот не улегся животом на прилавок.

— Мир гибнет, сука! Понимаешь ты это или нет?! — прошипел Виктор ему в лицо, забрызгивая испуганные глаза слюной. — Папку с мамкой небось уже кирпичами глушат, а ты тут мнешься, гонор показываешь! Да твой гонор десять копеек и стоит!..

Он говорил что-то еще — что-то жестокое и абсолютно ненужное ни ошалевшему от страха мальчику, ни ему самому. Путался в словах и от этого горячился еще больше. Выговаривал свое бессилие и продолжал тыкать мальчика носом, хотя тот давно готов был отдать и карандаш, и золотой «Паркер», и всю кассу.

Иссякнув, Виктор отпустил галстук и позволил прилизанному отойти в глубь отдела.

— Охрана!! — предсказуемо возопил продавец. — Сашка! Сюда!!

Мухин развернулся к проходу, попутно хватая с прилавка что-то увесистое.

Из подсобки никто не вышел.

— Ау-у!.. Са-ашка-а!.. — грустно произнес Виктор, поворачиваясь обратно и возвращая электрическую точилку на место. — Нет ответа...

Мальчик отступил еще на шаг и прижался к полкам с мелкой канцелярской ерундой. Мухин осуждающе по-цокал языком и сказал:

— Карандаш. Тетрадка.

— Вон лежат, — молвил продавец, не двигаясь с места.

— Ага...

Виктор выбрал тонкую тетрадь с жирафом на обложке. Карандашей оказалось много, аж три коробки, но все были не отточенные. Пришлось взять авторучку.

Опасаясь, как бы драйвер не кончился раньше срока, он вбежал в первый же подъезд и поднялся на площадку между этажами. Устроившись на ступеньках, он открыл тетрадь и принялся торопливо записывать:

"Мухин! Выполни инструкцию в точности.

1. Найди хорошую машину, лучше джип".

Чертыхнувшись, он исправил «джип» на «рафик» или «газик».

2. Раздобудь оружие (желательно автомат) и как можно больше патронов. Просто так никто не подарит. Придется убить какого-нибудь мента. Убей, он уже не мент.

3. Йод, бинт (много), спички, питьевая вода. Продукты:

консервы, крупа, макароны. Все, что не портится. Возьми много!

4. Бензин. Пять-семь канистр, сколько будет.

5. Уезжай в южном или восточном направлении.

6. На дороге не ночуй, ближе к вечеру ищи, где можно уехать и спрятать тачку.

7. Не обращайся к друзьям и знакомым. Не бери попутчиков. Сам ни к кому не приставай. Будут колонны -

допускай вперед. Не суйся ни в какие банды, они все ненадолго.

8. Попробуй найти партнера, но только из тех, кого уже..."

Виктор раздраженно постучал ручкой.

«...из тех, кто уже спятил. Тачку ведите по очереди».

Пункт "8" противоречил пункту "7", но с этим Мухин ничего поделать не мог. Так и было: в компании — плохо,

одному — еще хуже.

Соображая, что бы добавить, он заменил «бензин» на «соляру». Затем перечитал все с самого начала и порвал

тетрадку в клочья.

«Банды», «убей мента»... Зачем фантасту соляра? Он и машину-то водить не умеет. Оружие какое-то... Понаписал!

Бесполезно все это.

Мухин собрал обрывки и вслух сказал:

— Бесполезно... Чтобы кого-то убить, надо верить в свою цель. Чтобы лишать жизни симпатичных тебе людей, надо твердо знать, что это лишь оболочки. Но чтобы это понять, надо хоть раз умереть и воскреснуть. Для этого надо быть не оболочкой, а содержимым. Надо быть перекинутым.

Фантаст обречен — как и все стадо. Возможно, у него хватит ума запасти харчей и топлива на зиму. Возможно, он даже припрячет под диваном кухонный ножик — это если совсем допекут. Но, приготовившись к обороне, он будет сидеть и ждать каких-нибудь лучших времен. И всякого, кто скажет, что они уже не наступят, он будет люто ненавидеть.

Но беда в том, что они действительно не наступят.

Только постигнув эту элементарную и окончательную истину, только расставшись с последними иллюзиями, человек способен совершить какой-нибудь положительный поступок. Например — убить того, кто мешает ему выживать.

Виктор сложил обрывки и поджег. Бумага сгорела быстро, он даже не успел символически погреть над ней ладони.

Через двадцать минут драйвер кончился, и оператора Мухина выдавило обратно.

Фантаст Мухин очнулся в незнакомом подъезде и был тут же замещен Мухиным-фармацевтом.

При выходе на улицу фармацевта Мухина застрелили из охотничьего ружья. У него взяли рубль мелочью, сигареты «Прима» и ручку «Паркер».

Спустя полтора часа бывшие кремлевские курсанты сформировали первую группировку. К вечеру все они оказались мертвы, а отрядов в городе насчитывалось уже больше сотни.

Глава 17

Шибанов был разочарован и обозлен, словно Мухин сам организовал ту миграцию, чтобы прикрыть агента Соловья, по паспорту — Матвея Корзуна, холостого, несудимого и так далее. Виктор как мог отбрехивался, но получалось у него довольно вяло. Председатель продолжал давить, и Мухин был вынужден поклясться, что раздобудет информацию в течение двух суток. Он даже не заметил, как просьба Шибанова превратилась в приказ. Этим искусством начальник ГБ владел в совершенстве.

Слегка очухавшись, Виктор взял у Сан Саныча еще одну капсулу. Шибанов сказал прямо: ознакомительные прогулки закончились, пора работать. «Работать» в его понимании означало работать на ГБ. Мухин проглотил таблетку и отправился куда-то сквозь смерть. Работать.

Чтоб было легче ориентироваться на месте, он выбрал относительно знакомый слой. Теперь, когда он это умел, все казалось просто: посмотреть на деревья в лесу, найти среди них то, что нужно, и... Впрочем, нет, его впечатления поддавались описанию лишь до известного предела — до тех пор, пока иррациональное можно было выразить в привычных образах. Дальше, за этим пределом, начинался опыт абсолютно бессознательный, и передать его какими-то внятными средствами не смог бы никто.

Виктор подозревал, что ассоциации с лесом у него возникли не без помощи Бориса. Возможно, Ренат видел многообразие слоев как длинную полку с напильниками. Или с паяльниками. Или вообще ничего не видел и выбирал иначе, по-своему. В любом случае он вряд ли сумел бы объяснить, как это делается. Это ведь и Мухину не объясняли. Да и он теперь, спроси его кто-нибудь, также оказался бы в тупике.

— Витюша, ешь быстрей, тебе еще за картошкой идти.

Мухин повертел наколотую на вилку половину сосиски и, как следует ее рассмотрев, опустил обратно в тарелку. Настя, что-то протирая сырой вонючей тряпкой, постоянно двигалась и задевала бедрами стол. Сосиска в тарелке покачивалась.

Виктор отпил сильно растворенного кофе и поставил перед собой телефон.

— Кому звонить собрался? — спросила жена ботаника. Ей было абсолютно безразлично, но не спросить она не могла.

— Сейчас... Мне тут надо... — так же формально ответил Мухин, и на этом разговор был исчерпан. — Справочная? — сказал он, зачем-то повышая голос. — Мне нужен Корзун Матвей Степанович... — Виктор по памяти продиктовал паспортные данные и оторвал от какой-то газеты белое поле. — Да-да!.. — Он схватил карандаш и приготовился записывать, но это не понадобилось. Ему дали только один адрес и соответственно один телефон. Виктор запомнил.

— В справочную, что ли, звонил? — каркнула из своей комнаты чуткая теща. — А потом опять счет пришлют. Настенька, вы совсем о деньгах не думаете!

— Зато вы, мама, о них постоянно думаете! — дружелюбно крикнул ей Мухин. И шепотом, для Насти, добавил: — Все, дорогие женщины. Месяц кончится — студентов на улицу. Будем жить у себя, отдельно.

— Отдельно? — возмутилась за стенкой теща. — На какие же, позволь полюбопытствовать, средства?

— Вам бы, Светлана Николаевна, с таким слухом в цирке выступать.

— И кто этот Корзун? Он к нам придет? Настя, чем мы его угостим, вы об этом подумали? Витюша, пойдешь в магазин — купишь колбасы и бутылку водки, но только одну!

Мухин проглотил сосиску и пощупал зубцы на вилке — достаточно ли остры.

— Я вас обеих когда-нибудь прикончу, — пообещал он.

Светлана Николаевна ойкнула, Настя бросила сковородку и, развернувшись, уперла руки в боки.

— Что-о-о?.. Ты как разговариваешь, чурбан неотесанный?

— Во как зятек заговорил! — поддакнула теща.

— В милиции всего-то день посидел, а повадок уже набрался!..

— А я, Настя, предупреждала! Витя твой теперь арестант, он теперь уголовник. И друзья у него скоро такие же заведутся, уголовнички. Явится этот Корзун — на порог его не пускать! У нас, слава богу, есть что стибрить.

— Корзун не вор, — возразил Мухин. — Он шпион.

Настя, опустив руки, медленно села на табуретку.

— Да не дрищите! Не придет он сюда, — успокоил Виктор, и в этот момент раздался дверной звонок.

— Не открывать! — заорала Светлана Николаевна. — Мы никого не ждем!

— Вы-то, может, и не ждете... — пробормотал Мухин, нашаривая под столом тапочки.

Настя тоже вскочила и заметалась со своей тряпкой. Узурпированная роль лидера требовала от нее личного присутствия, но женский характер гнал ее в дальний угол — прятаться.

Виктор подошел к двери и, не спрашивая, снял цепочку.

На площадке стоял Петр. Углядев Настю, он надолго закашлялся.

— Федеральная служба безопасности, майор Старшов, — сипло произнес он. — Здравствуйте.

При этом он раскрыл красную корочку, и Настя опять что-то выронила.

— Проходите, товарищ майор, — робко предлохил Мухин. — В комнату?.. На кухню?..

— Я сплю! — громко объявила теща.

— Понятно... — ответил Петр. — Думаю, на кухне будет удобно.

Черную рубашку и военные ботинки он сменил на роскошный, но строгий костюм. Туфли, галстук и даже ремень — все было в тему. Видимо, он совершил удачный налет на какой-то бутик. Мухин искренне позавидовал.

На ходу достав крошечный мобильник, Петр сказал:

— Дежурный?.. Объект триста шестнадцать — пятьсот девятнадцать пока снимите. Я дам знать... Прослушку отключаем, сударыня, — пояснил он для Насти. — Временно, разумеется. Фу, душновато у вас тут...

Петр скинул пиджак и доверительно вручил его женщине. Мухин заметил, что слева под мышкой у него висит рыжая кобура, из которой высовывается огромная черная рукоятка. Супруга тоже заметила и не дыша понесла пиджак в комнату.

— Вот этого не надо, — мягко проговорил Петр. — Пусть будет поближе.

Настя сомнамбулически вернулась и замерла. На кухне пристроить дорогую вещь было негде, а идти за плечиками ей вроде бы запретили.

— Разговор у нас намечается долгий и конфиденциальный, — заявил Петр. — Если хотите, можете остаться, но тогда я буду вынужден...

— Настенька, пойдем погуляем! — проверещала Cветлана Николаевна. — На улице чудесная погода... Настенька, я уже одета!

Настя рискнула положить пиджак на свободную табуретку и вымелась из кухни. Виктор с упоением наблюдал за тем, как жена с эрзац-мамой толкаются в прихожей и дергают заевший замок. Через минуту в квартире воцарилась тишина.

— Дуры они у тебя, — усмехнулся Петр. — Как и все бабы... Ты их еще не грохнул?

— Я уже на пути к этому, — признался Виктор. — Редко здесь появляюсь, потому и терплю. Наверное, оболочке нравится...

— Не опускай парня, не надо. Кому это может нравиться?

— Бабы... — вздохнул Мухии. — Удостоверение-то у тебя откуда?

— О-о! Это дубликат, а оригинал мне сам Немаляев стряпал. Не здесь, конечно... Ладно, дело прошлое. Кстати, как вы там поживаете? Я слышал, у вас проблемы? Крупные?.. Судя по тому, что рассказывал Ренатик... — Он со значением посмотрел на Мухина и закурил.

— Я возражал, но было уже поздно. А что с ним? Сильно его пытали?

Петр допил холодный прозрачный кофе и кинул сигарету в чашку.

— Тебе это нужно? — спросил он. — Ну, если хочешь... С Рената сняли кожу.

— Что?..

— Кожу, — повторил Петр и устало погладил лоб. — Бункер мы не трогали, я даже не знал, где он находится. Это кто-то из ваших. Ищите.

— По прикидкам Шибанова, местная мафия не могла...

— Мне-то какая разница?! — взорвался Петр. — Могла, не могла... Это не мы.

Он встал и, по-хозяйски распахнув холодильник, принялся выгребать оттуда все, что было: два помидора, сть яиц, полпачки масла и несколько сырых котлет.

— Давно перекинулся? — спросил он.

— Только что.

— Отлично. Жрать охота — сил нет. Ты-то здесь как? Вижу, уцелел.

— Поймали меня, — кисло ответил Виктор. — Всю субботу продержали в ментуре, взяли подписку...

— О невыезде? Ну, это ерунда. Куда тебе тут выезжать-то! Значит, стрельбу из тачки на тебя не вешают. Обойдется как-нибудь. Говори, что мы тебя похитили. Ах, он же не помнит ни хрена... Ну, амнезия — еще лучше. У меня, например, с этого диагноза все и началось. Вся карьера с него пошла...

— А вы как? Добежали?

— Добежал только я. Ренат дополз, ему задницу подпортили. Ничего, не смертельно. А водилу... — Петр закинул в рот немытый помидор. — Я же говорил, надо было через трассу рвать. А он по кустам... Больно умный! У меня в этом слое всего три человека осталось — включая меня.И тебя.

На последнюю фразу Виктор реагировал спокойно — было бы странно, если б Петр этого не сказал.

— Помнишь, когда ты перебегал дорогу, там фуры ехали? Знаешь, кто за рулем сидел?.. Борис!

— Какой Борис? А, этот? — Информация не произвела на Петра никакого впечатления. Мухину было даже обидно. — Я смотрю, вы с ним уже скорефанились. Ну, и что он тебе поет?

— Борис не поет, он говорит. Чего вы все на него окрысились?

— Да никто не окрысился. Ну, о чем вещает наш Борис?

— Понимаешь, дело в том, что слои... э-э... неравны, — увлеченно начал Мухин. — Существует масса отражений, но где-то есть и первичный слой, от которого эти отражения образовались. Мы решили назвать его...

— Можешь не продолжать. Пусть Борис бредит дальше, а ты себе голову не забивай. Хватит проблем и без этого. Тебе котлеты жарить?

— Ел недавно, — помолчав, ответил Виктор. — Удивляюсь я вашей косности...

— "Нашей"? Так ты и Сан Санычу эту тему двигать пытался? Зря.

— Удивляюсь, — повторил Мухин. — Как бараны... Признаете лишь то, что щупали руками.

— Люди всегда верят только в то, что они видели. Нам довелось увидеть побольше, поэтому наши представления о реальности слегка расширены. А в остальном... Люди мы, а не бараны. Про баранов, Витя, звучит довольно обидно. — Петр расстегнул на груди эластичный ремень и через голову снял кобуру. — Чего так смотришь? Кошелек этот я полчаса назад в ларьке купил, а пушка...

Он отщелкнул кнопку и, резко выхватив ствол, направил его на Мухина.

— Стрелять?..

— Мне безразлично.

— Не заряжен, — осклабился Петр. — Клифт промочить боялся. На, держи. — Он протянул оружие Виктору, и тот удивился его легкости. Пистолет был пластмассовый, и стрелял он водой. — Я тут на дно залег. Даже билетики в автобусе покупаю. Не нарываюсь, короче.

— А костюмчик? Или твое отражение хорошо зарабатывает?

— Ничего он у меня не зарабатывает, пиявка тухлая... Шмотки из тайника. Это мы с Ренатом в прошлые заходы припасли. И деньжат на черный день заготовили, и железа разного...

— У тебя в этом слое большие планы?

— В этом-то? Нет, никаких. Просто мне здесь нравится. Тихо, приятно, удобно. Я здесь отдыхаю — не телом, так душой.

Петр переставил горячую сковороду прямо на стол и, сполоснув вилку, принялся есть.

— Да, что там при взрыве?.. — спросил он, покончив с первой котлетой. — Все целы?

— Охраны много полегло.

— Эти не в счет, я... понимаешь, про кого.

— Вроде нормально.

— Людмила ваша не пострадала?

— А что?

— Так, просто интересно.

— Говорят, все в порядке. Я ее не видел. Если тебе «просто интересно», то Люду Костя обхаживает.

— Знаю. Сопляк недоделанный...

— Слушай, я забыл, как та наркота называется, — сказал Виктор. — Ну, ваш драйвер.

— Люрики.

— Как официально? По-научному.

— Зачем тебе? Кайфа в жизни не хватает? — Петр убрал пустую сковородку и поковырялся в зубе. — Пожалуйста: цикломезотрамин.

Мухин, стараясь запомнить, проговорил про себя несколько раз.

— Так... Водки нет? Это хорошо, меньше будем отвлекаться. К делу! — объявил Петр.

Виктор потрогал чайник и налил себе кофе. Молотого в доме, естественно, не водилось, пришлось заварить растворимого. Он насыпал четыре ложки — все равно получилась бурда.

— Особо на меня не надейся, — сказал он. — Ботинки тебе чистить не буду, на команду Немаляева стучать не собираюсь. Вообще, зачем я вам нужен? Для количества?

— Нет, Витя, для количества у меня идет Ренатик. А ты — гвоздь программы.

— Гвоздь программы я у них, у Сан Саныча.

— И у меня, представь, тоже. Нравится тебе быть президентом?

— Пока не пробовал.

— Я не про американского говорю, а про другого.

— Какого еще другого? — оторопел Мухин.

— Догадайся с двух раз.

— Нет...

— Сам удивляюсь, веришь? — Петр развел руками и це спеша достал сигарету. Вторую положил перед Виктором. — Такой, прости за откровенность, неказистый человечишко, и такой успех... С чего бы? Не исключено, я тоже в президентах где-нибудь отметился, — слоев-то как грязи, все возможно... Но я пока не видел.

— А меня?.. Видел?

— Шутить я люблю. Но не настолько же.

— Повтори еще раз, — попросил Виктор.

— Что? Название нашего драйвера?

— Не издевайся.

— Хорошо. Витя Мухин — президент России. В одном отдельно взятом слое. Из этого вытекает... ты понимаешь, что вытекает. Мне от тебя нужно следующее: чтобы ты перекинулся в ту оболочку и организовал в стране маленький хаос. За несколько дней до миграции. По моему сигналу.

— Хаос?..

— Сейчас ты скажешь: «Давай попробуем обойтись без этого». Да?

— Hy..-э-э...Да.

— Без этого, Витя, никак. С нами или без нас, но хаос туда нагрянет. Если его правильно организовать, то в этом мире можно будет жить и после миграции. Если облажаемся — жить там будет нельзя. Практически. Ты бывал в тлеющих слоях? Они все равно умирают, но медленно и мучительно. Предлагаю операцию по быстрому отрубанию хвоста: сначала больно, потом пройдет. Удержать рождаемость. Обеспечить отсутствие прав и обязанностей для каждого. Назад к природе, к натуральному хозяйству, к исходной точке развития. Дальше пойдет саморегуляция. Анархия, Витя, — это не пьяный матрос с пулеметом, а прежде всего справедливость и равные возможности. Централизованная власть, государство — это же не просто машина подавления. Это еще источник вечного соблазна. Отнимем у человека возможность согрешить — он и не согрешит.

— Я вижу, ты кой-какую литературку начитал, — молвил Мухин.

— Это все не из детских фантазий. Во многой мудрости есть многие печали, Витя. Насмотрелся я уж под завязку... Ведь что страшно: всего два сценария — либо сразу умереть от ядерного удара, либо сбиваться в стаи и рвать друг другу глотки.

— А американцы?.. С ними как договориться?

— Позвонишь и договоришься.

— А если не получится? Если в Белом доме отморозок какой-нибудь засядет?

— Не получится — значит, не получится, — хмуро сказал Петр. — Но пробовать надо.

— Во какая ерунда... — обронил Виктор. — И за тех и за этих играть...

— Ты не понял, — покачал головой Петр. — За четыре часа ты ничего не сделаешь — ни в России, ни в Америке. Тебе нужно будет перекинуться насовсем, а для этого придется уничтожить основную оболочку. Там, где взорвали ваш бункер, ты должен будешь умереть. Если сроки эвакуации двух наших команд сильно разойдутся, то в принципе ты можешь успеть побыть президентом в обоих слоях. Но я бы на это не рассчитывал. Эвакуироваться мы будем почти одновременно.

— Немаляев знает?..

— Да все они знают!

— Значит, вот почему они против тебя настроены...

— Что, дружить запрещают? Так мы никому не расскажем. Правда, Витя? Возвращайся к Сан Санычу, с ним безопасней, чем со мной. Когда придет время, я дам знать и покажу тебе тот мир... Если ты не передумаешь помочь одинокому и честному человеку.

— Буду спасать отражения, а нулевой слой сгорит к чертям... — сказал Мухин.

— "Нулевой"?.. Что еще за «нулевой»? Кто это им номера присваивал?

— Это тот, первичный, о котором я тебе,..

— Кончай эту бодягу, Витя. А придурку Борису передай так...

Петр опустил глаза, подбирая слова похлестче. Мухин, примерно догадываясь, о чем пойдет речь, все же молчал, хотя время уже поджимало.

— Что передать-то? — спросил он, не выдержав. Петр не ответил. Виктор коснулся его плеча и отпрянул — Петра здесь уже не было.

— Опять это со мной... опять у меня эти приступы, — с отчаянием произнес незнакомец.

Он встал и, оглядев свою одежду, умоляюще посмотрел на Мухина.

— Все в порядке, мужик, — сказал Виктор. — До дома доберешься? Адрес знаешь?

— Адрес?.. Свой? Конечно...

— Ну, валяй. Пиджачишко возьми, не забудь.

— Это не мой пиджак.

— Бери, бери. Подарок. Как самочувствие?

— Терпимо... А откуда?..

— Тебе на улице плохо стало, вот я и порадел.

— Спасибо... Большое вам...

— Все, дуй отсюда. Да! У подъезда двух женщин встретишь, одна — старая, другая — совсем старая. Ты с ними не разговаривай. Мимо так пройди, лицо построже сделай. Усек?

Мухин проводил человека до двери и, быстро смотав кобуру с пистолетом, спустил ее в мусоропровод. Бегом вернувшись к столу, он схватил телефон и накрутил на диске семь цифр. Пока брали трубку, Виктор проверил часы — если он ничего не напутал, оставались считанные минуты.

— Матвей Корзун? — крикнул он. — Это Матвей Степанович?

— Да, я, — донесся до него приятный расслабленный баритон. — А кто говорит?

Еще звоня в справочную, Мухин придумал неплохое начало — оно должно было заинтриговать любого, вклю-я и потенциального предателя. Однако ответить ему не удалось, его перебили.

— Витя, что ты узнал?

—Я?..

— Что ты узнал?

Он хотел опустить трубку, но трубки в руке уже не было. Мухин сжимал угол подушки.

Глава 18

— Что ты узнал?..

— Мы же договорились: двое суток. Не надо меня теребить каждый час!

— Не ори. Результат будет?

— Будет! — крикнул Мухин и, отключив трубку, бросил ее на сиденье.

Шибанов с каждым разом нажимал все крепче. Виктор не мог поверить, что еще три дня назад он снимал потные тела на природе, на ковре, на кровати — где заблагорассудится шефу — и чувствовал себя почти свободным человеком. А днем раньше, то есть четверо суток назад, он был ботаником... зоологом, в смысле. А семь и восемь... н-да. Но он никогда не думал, что впряжется в гэбэшную лямку. Не ради светлого будущего, не ради больших бабок... Он вдруг обнаружил себя в положении молодого лейтенанта, которого дрючит любой офицер с двумя просветами на погонах, и это открытие было столь неожиданным, что Мухин даже не знал, как к нему относиться.

Впрочем, дрючили его не все, а один только Председатель, чем, безусловно, гордился бы каждый нормальный гэбист. Мухин не был свободен, но он был абсолютно защищен — как та мадам из рекламы прокладок. Защищен по самое «не хочу». За ним повсюду таскался ненавязчивый хвостик — Виктор его еще ни разу не вычислил, но по недавнему случаю в универсаме убедился: хвостик не дремлет. Однако Мухин был достаточно крут и без прикрытия. Служебные номера на «Ауди» позволяли игнорировать светофоры, летать по встречке, задом наперед и вообще как угодно. Проезжая мимо поста, Виктор мог бы, хотя он не пробовал, плюнуть в лицо инспектору или совершить что-нибудь еще более оригинальное. Он знал, что даже, если номера не подействуют, а хвостик зазевается, ему будет достаточно сделать один звонок, и все проблемы мгновенно улетучатся.

Минусы тоже были. Большие или маленькие — вот с этим Мухин разобраться и не мог. Им все-таки управляли. Не так, как шеф на студии, и даже не так, как командует дебелая Настя несчастным ботаником. Гораздо хуже. Его, президента двух стран, — дважды уважаемого, блин, человека! — превращали в какого-то дятла.

Но. Но... Плюсы существовали в реальности, а минусы — в его воображении, точнее, где-то в других слоях, что из-за руля гэбэшного «Ауди» представлялось одним и тем же. Если б мир состоял из единственного слоя, Виктор, не раздумывая, попросился бы к Шибанову в штат, на полное довольствие. Но если б не было других слоев, то порнооператор Витя Мухин мог бы приложить свои силы лишь на съемках очередного ролика из серии «Мальчишки и девчонки, а также их родители». Приличная зарплата, легкие отношения и весьма туманное будущее...

Так и не придя ни к какому выводу, Мухин отстрель-нул окурок и прихлопнул дверцу. Машин на стоянке перед баром «Огонь — Вода» было маловато даже для понедельника.

Миновав «звенелку», Виктор традиционно подмигнул двум «быкам» на входе и направился через зал к отдельным кабинам.

Большинство столиков было свободно, обнесенная стальной клеткой сцена пустовала. Из динамиков сыпалось глухое трэш-техно, от которого клонило в сон, но едкий дух паленой конопли, въевшийся в стены и потолок, напоминал о том, что обычно здесь бывает веселей. В понедельник же посетители залечивают следы вчеращнего праздника и раньше четверга вряд ли сунут сюда нос — разве что, как Виктор, по делу.

Мухин откинул тяжелую кожаную штору и удивился: в кабинке никого не было. Дилер по кличке Лапа сиживал тут круглые сутки, а когда отлучался, оставлял кого-то из напарников, в крайнем случае свою дежурную любовь. Так или иначе, в кабине постоянно кто-нибудь находился. Это было что-то вроде почерка, фирменного знака, бренда, наконец, это был показатель стабильности. Сегодня со стабильностью обстояло неважно.

— Где Лапа? — спросил Виктор у бармена.

— В ауте, — коротко ответил тот.

— Что так? Продегустировал неудачно?

Бармен склонился к стойке и сказал насколько мог тихо:

— У них вчера власть поменялась. Во всем районе.

— И кто теперь двигает?

— В сортире найдешь. Зовут Горби.

— Что, родинка на башке?

— Горби, — со значением повторил бармен. — Сам его узнаешь.

Пригнувшись, Мухин нырнул под низкий свод со стрелкой в виде фаллоса и спустился по бетонным ступеням. В узком прокуренном коридоре вечно толклись какие-то типы, но в понедельник было немноголюдно и здесь. В торце гудела какая-то кучка, из которой выделялся сутулый субъект в полосатых шароварах. Облокотившись на размалеванную кафельную стену, стояла престарелая шлюха, завалившая в бар совершенно случайно и так же случайно перебравшая «отвертки». Водка с апельсином напрочь лишила женщину координации, и она едва попадала сигаретой в рот.

Виктор без охоты хлопнул ее по заднице и, прошагав до туалета, вошел в зловонную темно-серую комнату. Под потолком мигал наполненный мотыльками плафон — кроме этого гербария, здесь никого не было.

Мухин высунулся в коридор и крикнул:

— Горби! Есть такой?

— Чего хотел? — отозвался из угла сутулый, и Виктор заметил, что на месте левой лопатки у него что-то торчит — словно вылезший из земли корень тополя.

Мухин подошел к дилеру, и компания, мгновенно рассосавшись, оставила их вдвоем.

— Люриков хотел, — сказал он.

— Чо? Ты по-русски говори.

— Этих, как их... цикло... тетра... Забыл! Тетра... нет, цикло...

— Цикломезотрамин? — произнес Горби, как хорошо отработанную скороговорку.

— Во! Мезотрамин, он самый.

Торговец многозначительно оглядел его с ног до головы и процедил:

— А так по тебе не скажешь...

— У тебя есть или нет? Достать можешь?

— Я все могу, — эффектно, по его мнению, заявил Горби. — На кармане такой отравы не держим... Спросить надо. Ты завтра приходи. А сейчас — сотку грина.

— На сотку — это сколько выйдет?

— Сотка — это аванс, — пояснил дилер, как будто Виктор что-то не понимал.

— Насчет цены я не в курсе, — признался Мухин. — Но справки наведу. Если выше совести поднимешь — смотри!.. Я потом за сдачей приеду. Согну тебя еще сильней, только в другую сторону.

— Не учи жить.

Виктор отдал ему сто долларов и, естественно, не прощаясь, направился к лестнице.

«В этом бизнесе Горби щегол, — отметил он. — На редкий препарат накинет процентов пятьдесят. Ну и дурак. Я бы двести накинул».

Поднявшись в зал, он двинулся было к стойке, но по дороге передумал. Сегодня он планировал еще один выход в люди, на нем все-таки висел должок перед Шибановым, а капсула с алкоголем сочетались, как молоко с огурцом.

«Совсем одичал, — меланхолично подумал он. — Уже и от бухла отказываюсь... Что дальше-то? В церковный хор записаться?»

— Приветик, — мурлыкнула ему официантка. — Слышал, да? Лапу нашего убили.

— Бывает... — неискренне опечалился Виктор.

— Он мне иногда покурить давал. Без денег и всяких там услуг... Просто так давал.

— Ага... — Он взял ее за бедра и аккуратно убрал с прохода.

— Лапа у нас пять лет просидел. Вон там, в кабинке. Как родной был...

— Ну так купи ему венок! — не выдержал Мухин.

— Ладно, иди, тебе неинтересно... Черствый ты, Витенька. У тебя небось не погибал никто...

— У меня?! Да я... — Он задохнулся и, без толку взмахнув кулаком, вырвался на улицу.

«Да меня самого двадцать раз прикончили! — бубнил он себе под нос, садясь в машину. — Черствый?.. Пигалица ты в переднике! Я для тебя же стараюсь, коза драная!.. Для вас всех, идиоты, бараны... Стадо...»

Слежки он так и не засек — филеров Шибанов прислал хороших, не поскупился.

«Может, даже из президентской охраны, — подумал Мухин не без гордости. — А что?.. Как будто я недостоин! Молитесь на меня, ребята. И да услышу я ваши молитвы... Если настроение будет».

Поднявшись на лифте, Виктор поискал звонок — все пять фальшивых дверей были с кнопками, и только одна, настоящая, не имела даже «глазка».

Дверь открылась сама, из чего он сделал вывод, что площадка находится под наблюдением. Это его не очень удивило, но напомнило, что парочка скрытых камер может стоять в комнате. То есть, если ему удастся встретиться с Людмилой, Константин наверняка получите охраны черно-белый ролик в жанре «домашнее видео».

Мухин поздоровался с новыми дежурными и отправился искать кухню. Проплутав по лабиринту из корридоров и холлов минут пять, он неожиданно вышел в угловое помещение с двумя стеклянными стенами. Окна разделяла тонкая металлическая рейка, не внушавшая особого доверия.

— Нагулялся? — по-отечески спросил Немаляев.

За столом сидели двое: Сан Саныч и знакомый по единственному сеансу связи Макаров.

Виктор с независимым видом приблизился к холодильнику и, внимательно изучив содержимое, достал себе здоровый кусок копченого окорока. Напяливать приветливую улыбку он не хотел. Мухин полагал, что за беспочвенные наезды перед ним должны извиниться — и не как-нибудь мимоходом, а основательно и многократно. Немаляев, похоже, был иного мнения.

Полюбовавшись, как Виктор режет мясо и, сворачивая из него затейливые бутоны, отправляет в рот, Сан Саныч молча простился с Макаровым и покинул кухню.

— Слышал я про вашу замутку, — сочувственно произнес тот. — Старик раскаивается, серьезно... Им всем неудобно. Но стелиться он перед тобой не станет. Он же у нас будущий диктатор.

Мухин отложил очередной кусок и посмотрел на бизнесмена. В жизни он выглядел еще хуже, чем на мониторе, — еще пушистей и светлее. Очки он снял, но это его не спасло: золотые дужки все-таки оттеняли водянистые глаза, теперь же две тупые пуговицы лезли наружу, словно у вареного карпа. Бледные руки поросли редкими желтоватыми волосками, торчавшими в разные стороны так, точно по ним кто-то прошел.

Виктор поймал себя на том, что пытается угадать, кого же Макаров ему напоминает.

— Сан Саныч — будущий диктатор, — сказал он. — Возможно. А я действующий президент. Всенародно избранный.

— Понятно... — буркнул Макаров. — А я между вами кто? Срань колесная?..

Он подвинул к себе лежавший на столе мобильник и, набрав одним пальцем номер, приложил трубку к уху.

— Ублюдки... — сказал он вроде как сам себе. — Где связь-то? Вот ублюдки же... Всех уволю!..

— Здесь телефон только у одного человека работает. У Шибанова.

— Да? Я мог бы догадаться... — Трубка полетела в мусорное ведро. — Ну что, давай еще раз познакомимся? Юрий Геннадиевич. Можно Юрий.

— Вы можете звать меня просто Юриком... — обронил Мухин.

— Чего?..

— Вспомнилось...

— Что вспомнил-то?

— Так, неважно. Мясо будешь, Юрий?

— Я вегетарианец.

— До ста лет дожить хочешь? Или зверушек жалко? И то и другое в нашем положении, знаешь ли, попахивает шизой.

— У меня есть некоторые принципы, — сказал Макаров, — и это значит...

— Это значит, что ты мало видел. Сидишь в этом слое, никуда не рыпаешься? Неужели не интересно?

Юрий, крякнув, поднялся и достал из холодильника пучок салата. Развернув пленку с впечатляющим ценником, он отломил бледно-зеленый листик и начал неохотно грызть.

— Вкусно? — осведомился Виктор.

— Это правда, что ты с Борисом встречался? — не ожиданно спросил Макаров. — С тем самым Борисом Черных?

— Тебе-то какая разница?

— Что он думает по поводу нашего проекта?

— Про эвакуацию в подготовленный слой? Дерьмо это собачье... Даже мне становится ясно, что у нас нет шансов. То, от чего мы бежим, происходит везде, никаких укромных уголков не существует. По крайней мере мы их ищем не там, где надо.

— А где надо? — Юрий пошевелил белесыми бровями и, удивленно посмотрев на салат, отщипнул себе новый листик.

Чтобы не отвечать сразу, Мухин набил рот копченым ясом. Движения получились принужденные, фальшивые, и он почувствовал, что либо недоиграл, либо переиграл, причем сильно. Неторопливо пережевывая, он прикидывал, что барыге рассказывать можно, а что нет. Однако чем медленнее работали челюсти, тем медленней же текли мысли. Выходило как в старой армейской загадке: можно ли съесть кусок хлеба за сто шагов?

Макаров сверлил Виктора блеклыми глазками, при этом на лице он держал такое наивное выражение, словно и не догадывался, что стоит за всеми этими фразочками.

Нет, за сто шагов кусок хлеба не съешь. На этом приколе Мухин продул не одну пачку сигарет.

— Искать надо в слое номер ноль, — с трудом проглотив, сказал он.

— Где-где?

— Сколько бы ни было слоев, прародина у них одна. Мир, в котором что-то случилось. Мир, от которого разбежались отражения.

— И ты его собираешься найти, — уточнил Макаров. -А дальше?

— Попробовать сделать так, чтобы все вернулось к норме. Никаких слоев, никаких отражений... И никаких миграций. Единый мир, живущий по нормальным, человеческим законам.

— Каким же образом вернуть?..

— Понятия не имею, — признался Виктор.

— Та-ак... — протянул Юрий. Кажется, идея Бориса его увлекла, и Мухину отчего-то стало приятно. Он уже готов был поделиться и другими соображениями, когда Макаров бросил салат в мусорное ведро и сказал: — Ну, Допустим, ты все починишь... А что будет с людьми?

— А что с ними должно быть? — не понял Виктор.

— Ну вот смотри. В одном слое человек президент, так? В другом он порнуху снимает, да иногда еще с подростками. Короче, тварь...

Мухин вытер жирную ладонь о джинсы и невзначай коснулся ножа. Юрий это видел, но невозмутимо продолжал:

— А в третьем слое этого человека давно урыли, и крест на его могилке уже лет десять как мхом порос. Предположим, слои соединились в свою эту... прародину, и?.. Что с нашим человечком? Кто он? Президент или труп? Или еще кто-то?

Виктор задумался. Эта мысль его уже посещала, но он на ней как-то не останавливался — гнал себя дальше, — решал задачу в общем виде, стратегически. Он оставил нож в покое и обернулся к окну. После бункера оно казалось здесь лишним.

— С человечком что?.. — переспросил Мухин. — А вот, кто он есть в нулевом слое, тем и останется. Наверное.

— И если там он труп...

— Будет труп, — кивнул Виктор.

— Значит, отражения не соединятся, а попросту исчезнут, — сказал Макаров.

— Да, наверное... — повторил Виктор.

— "Наверно"! Ничего-то вы с Борисом не знаете. Все у вас «авось» да «небось»... А вы мир переделывать собрались! Говнюки!

— Короче говоря, ты против, — подытожил Виктор.

— Ты подписи, что ли, собираешь? Тогда я воздерживаюсь.

— Мясо не кушаешь, в другие слои не перекидываешься, от голосования воздерживаешься... Юра, а как происходит у тебя с женщинами? А... да, глупый вопрос. Ты же их покупаешь. Ты все покупаешь, Юра. И ты хочешь, чтоб это длилось вечно. Слушай, а на кой тебе сдалась наша компания? Тебе же и здесь неплохо.

— Мне и там неплохо будет, — заверил Макаров. — А здесь скоро все кончится.

— Так ведь и там кончится. Везде кончится, если ничего не делать.

— Делать-то надо с умом!

— Ну-ка, ну-ка... проясни.

Юрий побарабанил по столу и, вынув из кармана маденький блокнотик, что-то быстро настрочил золотой ручкой.

— Спать хочу... — сказал он, двигая к Виктору вырванный листок. — Надо идти ложиться, совсем я с вами из режима выбился...

Мухин прочитал:

« Ты президент не только в США. Я знаю. Можем быть друг другу полезны».

— Ну иди поспи... — ответил Виктор и, перевернув бумажку, на обратной стороне черканул:

«Предлагай».

— Пожалуй, пойду...

« Что тебе нужно, кроме денег?»

— Пойди, пойди...

«Мне и деньги-то не нужны».

— Да, пойду спать...

«Тогда как?..»

Мухин достал из кармана взятый у Немаляева пенал и, раскрутив, вытряс из него запаянную стекляшку. Сломав ее об угол стола, он прижал ладонью покатившуюся капсулу и показал ее Макарову.

— А вот так, Юрик, — сказал он нарочито громко. — Место премьер-министра выторговываешь? На меньшее ты не согласен, конечно. Везде успеваешь, молодчина.

— Дура-ак... — сокрушенно произнес Макаров.

— Дурак, и денег у меня, считай, нет, и тетенек я голых на видеокамеру снимаю... А все равно ты против меня — пыль. Понял, Юрий? Как я захочу, так и будет. — Виктор кинул в рот капсулу и запил соком из его стакана. Сок был хороший, разбавленных нектаров коммерсант не употреблял. — Счастливо оставаться.

Мухин вышел из кухни и только теперь вспомнил, что коридор здесь в отличие от прежнего длинный и сложный. Прием капсулы при Макарове он оценил на пятерку. Срезал барыгу, уел, урезонил, можно сказать, опустил. И после такого эффектного выступления упасть где-нибудь возле туалета... Несолидно.

Чувствуя, что пол уже покачивается, Виктор добрел до первого холла и ввалился в комнату охраны.

— Братва!.. — простонал он, борясь с подступающим провалом.

Уже опрокидываясь через стол с мониторами, он успел назвать домашний адрес, телефон и номер своей машины — того самого «Мерседеса», что, по словам Кости, давно был сплющен в фольгу. После этого ему отказался повиноваться даже язык.

— Достали они меня... — раздалось откуда-то сверху. Рядом с лицом на сером ковролине остановились чьи-то сверкающие ботинки.

— Много треплешься...

— Видеть их уже не могу!

— Не болтай, говорю. Взялись!.. Гляди, чтоб башкой не треснулся.

Мухина оторвали от пола и понесли, почему-то ногами вперед. Вероятно, так было удобней.

Глава 19

Кабинет Президента Соединенных Штатов Америк был несколько просторней, чем представлял себе Мухин. Фотографий Римского Папы и клюшек для гольфа здесь не оказалось — лишь пара скромных снимков вовсе не в золотых рамках: жена с дочкой и мать, Ната лья Шустрова. Натали Шустрофф, если по-местному по-американски. А флаг, конечно, был. Куда же президенту без флага?

Виктор медленно прошелся по наборному паркету — быстрее он, собственно, ходить и не мог: левую ногу по самое колено оттяпали еще десять лет назад. Последний протез влетел в семнадцать тысяч долларов, но Шустрофф все равно слегка прихрамывал. Рак, семейна болезнь Кеннеди, был его дополнительным козырем на выборах. Если б понадобилось, Виктор отдал бы и вторую ногу — ради такого-то дела! Тогда бы он, как Рузвельт, ездил на колясочке, и следующие выборы были бы у него в кармане. Но ничего, четыре года — тоже неплохо.

Виктор провел пальцами по столу и заулыбался. Мама была очень горда... Еще когда он стал сенатором от штата Юта. А уж когда Президентом — и говорить нечего. Мама была довольна.

Перебрав несколько кожаных папок с тиснеными орлами, Мухин зевнул и подошел к окну. На легендарной лужайке, в действительности обычном газоне, сооружали сборные алюминиевые трибуны. Естественно, завтра же он выступает перед американским народом. Погода шикарная, почему бы не выступить... На трибунах, понятно, будет не весь народ, а только его часть... лучшая часть — те, кто получил приглашения. Сегодня уже все на взводе: мужчины проверяют, хорошо ли вычищены костюмы, дамы ломают головы над украшениями, телевизионщики таскают по лужайке свои бесконечные кабели, спичрайтеры проводят последнюю сверку текста... И лишь он один, Анкл Шуст, спокоен, как скала.

«В этом есть нечто готическое, — с приятностью подумал Виктор. — Не заказать ли портрет? „Президент перед выступлением“. А, бог с ним...»

— Господин Президент, — чирикнуло в интеркоме, — заместитель начальника отдела "G" прибыл. Приглашать?

Мухин почесал культю о ножку стола. — Мадлен, я забыл, как его зовут, этого заместителя?

— Грегори Браун, господин Президент.

— Грегори Браун... Что ж, приглашайте.

Обладатель самой бесцветной в англоязычном мире фамилии был, напротив, весьма примечателен и даже по-мужски красив. Виктор невольно загляделся и в какой-то момент даже заподозрил, что Мадлен по ошибке впустила к нему не функционера ЦРУ, а, скажем, актера или фотомодель.

— Грегори?..

— Да, господин Президент, добрый день.

Мужчина прошел до середины и остановился, не зная, что ему делать дальше.

На аудиенцию в Белый дом этот Браун попал впервые, Виктор специально наводил справки. Он искал именно такого: чтоб был не молодой, не старый, не пройдоха, не тупица, не большой босс, но и не червячок. Ему был нужен человек из самой серединки — в таких честолюбие развито наиболее сильно.

— Присядем, Грегори, — радушно произнес Мухин. — Вы не возражаете, если я буду вас так называть? Это не слишком фамильярно?

— О, конечно же, нет, господин Президент! — ответил тот с энтузиазмом, пожалуй, даже с чрезмерным.

Если б Виктору сказали, что он будет так чувствовать английский со всеми его грамматическими нюансами, он бы сильно удивился. К иностранным языкам у Мухина никогда не было ни способностей, ни особого влечения.

«Да какого дьявола?.. — подумал он невпопад. — Где же иностранный-то? Самый что ни на есть родной...»

Он заметил, что Браун не решается садиться первым, и, подойдя к угловому кожаному дивану, взмахнул рукой.

— Сюда, Грегори. Быть президентом все двадцать четыре часа в сутки быстро надоедает. Давайте по-простому. Разговор у нас неофициальный.

— Да, господин Президент, — напряженно промолвил мужчина, опускаясь на сиденье как можно дальше.

Мухин с детской непосредственностью выставил протез вперед — раз уж каждый избиратель знал, что одной ноги у него нет, манерничать было ни к чему.

— Итак, Грегори... — Он помялся, но не от смущения, а оттого, что не знал, с какого бока начать эту скользкую беседу. — Выпьем-ка! Будьте добры, за той панелью у меня бар. А впрочем, смешно объяснять разведчику, где у меня что находится!

Браун слегка покраснел, выдержки ему явно не хватало.

— Этим занимается контрразведка, господин Президент, — напомнил он, вставая с дивана.

— Ах да, да! Все время вас путаю! Слушайте, Грегори, кончайте вы с этим «господином Президентом»! У нас Америка или где?

— Простите, что вы сказали, господин Президент?

Ясно, институтские приколы про военруков здесь не прокатывают. Да еще грамматика, будь она неладна...

— Это я так.

— Что вам налить, господин... — начал Браун, но Мухин его прервал:

— Стоп! Просто «что вам налить», Грегори, без всяких там «господинов». Договорились? Мне виски.

Мужчина перенес на низкий столик хрустальную бутыль и ведерко со льдом.

— Я, если не возражаете, ограничусь колой, — сказал Грегори.

Виктор пригубил и, поставив тяжелый стакан на подлокотник, лукаво посмотрел на Брауна. Этот парень от президентского похлопывания по плечу не растает.

С ним как-то по-другому надо, без панибратства. В сугубо деловом тоне.

— Скажу откровенно, Грегори, ваш нынешний шеф... да, да, я имею в виду главного шпиона Штатов, Эдди Бромберга... Так вот, э-э... как бы вам... В общем, мне в нем не все нравится.

— Простите, господин Президент, но я не совсем понимаю... — Браун даже позволил себе нахмуриться.

Видимо, это должно было означать крайнее недоумение.

— Поймете, поймете, Грегори. А что не поймете — я открытым текстом скажу. Вы меня устраиваете гораздо больше, чем Эдди Бромберг. А он... По службе-то претензий нет, человек на своем месте, все такое... Но... — Виктор положил Брауну руку на затылок и вынудил его к бы пригнуться. — Фамилия его мне не нравится. Понимаете?..

Браун корректно молчал.

— Нет, Грегори, я не расист, что вы! Как я могу быть расистом? Я же Президент Америки, благослови ее господь. Я не расист, нет. Но я республиканец, и это... — Он запнулся, подбирая слова, чтобы закончить фразу покруглее. — И это многое объясняет, Грегори. Вы ведь тоже республиканец, вы должны меня понять.

— Простите, не понимаю, господин Президент.

— Все вы понимаете. Прекрасно. Глупых в разведку не берут, не правда ли? Ждете, когда я, назвав "А", назову весь алфавит до самого... — Мухин опять чуть не проболтался, — до самого «Зет». Так я же говорю, Грегори. А вы слушайте и не перебивайте. Слушайте своего дядюшку Шуста, он ведь тоже не олух. Бромберг — не более чем уступка демократам. Временная, — подчеркнул Виктор, — уступка. Долго я прогибаться не намерен. Я вырос отнюдь не в Беверли-Хиллз, вам это известно. Хотите знать главное правило жизни в бедном квартале? Всегда желать большего!

Кажется, Виктор невзначай вставил слоган из какой-то рекламы, но Браун не обратил внимания.

— Скоро уступки прекратятся, — заверил Мухин, глотнув еще виски. — В скором времени, Грегори, нас всех ожидают большие перемены. Да, очень большие...

Он дальновидно прищурился и, запрокинув голову, дальше говорил уже куда-то в потолок, словно размышляя.

— Необходимо активизировать работу резидентуры, перетряхнуть ваш пыльный мирок. Вы ведь стали бюрократами, Грегори... И не спорьте со мной! Разведка превратилась в местное отделение социальной службы. На руководящих постах должны появиться свежие люди. Но не люди со стороны, о, конечно, нет! Я не предлагаю вам место начальника ЦРУ... Что, разочарованы? Вроде к этому все шло? А будете дурака валять, так и рассыльным не останетесь!

— Простите, господин Президент...

— Что? Встрепенулись?! То-то же. Вы хотите знать, о чем, собственно, наша беседа? А может, я вас прощупываю!

Мухин рывком придвинулся к Брауну и заговорщически хихикнул. В свое время он наслаждался игрой Броневого в «Семнадцати мгновениях» и теперь бесстыдно сдирал Мюллера, подверстывая роль под себя. В любом провинциальном театре России его закидали бы помидорами, но функционер ЦРУ советских фильмов, разумеется, не смотрел.

— Начальник всей вашей псарни будет гражданским, — продолжал он, сверля Брауна загадочным взглядом. — Таково требование общества, мать его... Мы все-таки не в Гондурасе живем. А вот заместитель... Вы и сейчас заместитель, поэтому я не буду вам разжевывать, что это за должность. А займет ее какой-нибудь кадровый офицер, республиканец, семьянин, без вредных привычек, деловой, преданный, работоспособный...

Виктор выдохся и допил виски.

— И хорошо бы, чтоб этот офицер носил фамилию Браун, — сказал он. — Если же его будут звать Грегори... Я бы не возражал... Что, купил я вас? Купи-ил, — рассмеялся Мухин, бессовестно присваивая уже не только мимику Мюллера, но и его текст. — Будем работать вместе, Грегори. Пока я не перестану исполнять обязанности Президента Соединенных Штатов. Либо — пока вы не совершите крупной ошибки. А что такое в вашем деле ошибка? Это, Грегори, недостаточность предпринимаемых усилий.

Мухин на миг задумался, соображая, не слишком ли он завернул. Браун медленно покивал. Значит, не слишком.

— Активность! Вот чего я требую от вашей конторы. Активность — в первую очередь. Кстати, какими вы можете похвастаться успехами на русском направлении?

— На русском? — переспросил Браун. Он выглядел озадаченным.

— Конечно. Арабские террористы — та еще головная боль, да и в Восточной Европе долго разгребать придется... Но не забывайте, что главная угроза по-прежнему исходит от России. Эти их разделяющиеся боеголовки эти невероятные запасы химического оружия... А эта славянская непредсказуемость, Грегори?! Уж я-то знаю я же сам наполовину русский, ха-ха!.. На Земле всего две нации, считающие себя богоизбранными, — это русские и евреи. Потому я и не люблю ни тех ни других. Много на себя берут!..

Отодвинувшись от слегка ошалевшего Брауна, Виктор дотянулся до бутыли и плеснул себе еще виски. Льдом и содовой он пренебрег.

— Активность! — снова сказал он. — Активность и изобретательность! Смелее внедряйте все новое, передовое... — Мухин сдержал отрыжку и задумался. Это было совсем уж из другой оперы. — Изобретательность во всем, даже в мелочах... Грегори, хотите пари? Ставлю десятку на то, что с первого раза... нет, со второго... cо второго раза угадаю программу прикрытия для любог русского агента. Ну?.. Струсили? Десятку жалко?

— Господин Президент... — молвил Браун. — Это закрытая информация.

— Че-его-о?! Для кого закрытая? Для меня закрытая?! Да вы в своем уме? — Мухин со стуком опустил стакан и доковылял до письменного стола. — Давайте, Трегори, живо! Не волнуйтесь, мой компьютер защищен не хуже серверов ЦРУ. Информация не пропадет, здесь же и останется. Давайте, говорю вам!..

— Так в чем суть нашего пари, господин Президент? — нерешительно спросил Браун.

— А, очень просто! — воскликнул Виктор. Роль импульсивной личности ему уже порядком надоела, но он заставлял себя играть дальше. Похоже, эта шпионская кукла начала колоться. — Я беру с потолка какую-нибудь агентурную кличку... Любую, вот какая в голову придет... Соловей! — хлопнув себя по лбу, объявил он. — Да, пусть это будет Соловей. Русские, так же как немцы, — народ сентиментальный. Теперь вы ищете в своей базе данных агента по имени Соловей, и я с ходу угадываю, какие меры у вас запланированы на случай провала. Бросите вы его, или уничтожите, или попытаетесь вывезти из России... Если да, то каким образом, по какой легенде... Заметьте, мой опыт в этой области ограничивается несколькими детективными фильмами. Однако я берусь угадать и ставлю десять долларов. Потому что это может угадать каждый. Потому что работаете вы из рук вон плохо. Ну?.. В чем же дело? Давайте, Грегори!

Браун, все еще сомневаясь, подошел к столу.

— Прошу прощения, господин Президент...

— Что еще? А, код? Пожалуйста! — Мухин демонстративно отвернулся и даже шагнул к стене. Коды ему и вправду были не нужны. — Не забудьте, Грегори: агент Соловей. Чистота эксперимента!

— Как скажете, господин Президент... — ответил тот, не отрываясь от экрана. — Соловей?.. Да, у нас есть такой агент.

— Превосходно! — изрек Виктор, выжимая из себя побольше сарказма. — Никакой выдумки! И этот петушок живет в России...

— Действительно... — Браун растерялся. — В России... — пробормотал он. — Только не петушок. Это, простите... э-э... курочка.

— Какая еще курочка?!

— В России под кличкой Соловей у нас работает женщина.

— Какая еще женщина, мать ее?.. — взвился Мухин. — Вы, наверное, что-то путаете... То есть соловей — он же мужского рода, — быстро оговорился Виктор.

— Половая принадлежность значения не имеет, — пояснил Браун.

— Ну, так... бабенка по кличке Соловей... — Мухин сразу потерял весь интерес. — На случай провала вы ей заготовили...

— Ей уже ничего не понадобится, господин Президент.

— Это почему же?

— Месяц назад она умерла от инфаркта. У нас вредная работа.

— Прискорбно... А другие Соловьи?

— Других у нас нет.

— Скверно, Грегори! Я недоволен! Вот и агенты у вас умирают... Не к добру это. Значит, один-ноль в мою пользу.

—Но...

— Молчите! Сделаем так... Хватит этих псевдонимов, лучше я назову фамилию. Годится? У вас есть шанс вернуть свою десятку.

— Называйте, господин Президент, — смирился Браун.

— Сейчас, сейчас... — Виктор изобразил что-то среднее между напряженной работой мысли и праздным гаданием. — Допустим... ну... допустим, Корзун! — азартно выкрикнул он. — Да, агент Корзун. Чтобы долго не рыться, дадим ему какое-нибудь имя. К примеру, Матвей. Ищите, Грегори! Матвей Корзун. Ищите!

— Такого нет, — отозвался тот.

— Что? Да вы и не искали. Ищите как следует, говорю вам!

— Среди наших... помощников Матвея Корзуна нет не только в России, но и нигде в мире.

— Да что за черт!

— Назовите другое имя, господин Президент.

— Ладно... в другой раз как-нибудь... — Мухин выпрямился и принял официальный вид. — Скажу честно, мистер Браун, итогами нашей беседы я вполне удовлетворен. Помните: я на вас рассчитываю!

Он взялся за спинку кресла, давая понять, что аудиенция окончена.

—Я польщен, господин Президент! — выдохнул Браун.

— Счастливо, мой друг. И остерегайтесь богоизбранных.

«И не ешьте на ночь сырых помидоров», — добавил про себя Виктор.

Привалившись к столу, он вновь потрогал папки с орлами, но так и не раскрыл — не его забота. То единственное, что он мог сделать полезного, сорвалось — самым обиднейшим образом. Ну нет здесь предателя Корзуна, це завербовали его в этом слое. Дать спецуре задание на рербовку, а потом спросить, как и где его собираются прятать? Это даже для Америки слишком глупо...

Чтобы не впасть в тоску окончательно, Мухин до-хромал до хрустальной бутылки и от души накатил грамм сто пятьдесят.

Лучше от этого не стало. Кабинет, резное кресло, шелковый флажок со звездочками... Все это было здорово, но он потерял еще один день. Ну, не день целиком — только четыре часа, так ведь пока выйдет из транса, пока очухается... А время идет. Идет не рядом, а как-то отдельно, совсем не в ногу, идет — и проходит мимо. И остается его все меньше и меньше, а Виктор не то что к нулевому слою, к какому-то вонючему стукачишке не приблизился. Шибанов будет недоволен... Да пропади он пропадом, этот Шибанов, со всей своей гэбухой!.. Время... Оно почти уже кончилось. Скоро миграция нагрянет в нулевой слой, и если они не успеют ничего предпринять... если только она уже не нагрянула... Тогда... А что, собственно, «тогда»?

Мухин пожал плечами.

Тогда — просто дожить последние деньки и ум