/ Language: Русский / Genre:sf_action / Series: Венерианский цикл

Пираты Венеры

Эдгар Берроуз

В книге публикуются романы известного американского писателя Эдгара Райса Берроуза, которые составили получившую мировое признание «венерианскую серию». Читателей захватят удивительные приключения, пережитые Карсоном Нейпером и его возлюбленной Дуарой во время скитаний по планете Венера. От издателя «Из всех имеющихся версий венерианской серии эта — самая лучшая. Отличный перевод, замечательная художественная коррекция, узнаваемый берроузовский стиль — в этой книге есть всё, что Вы ожидаете. Если Вам понравились книги о Тарзане и Марсианская серия, то Вам гарантированно понравится и эта книга! Очень рекомендуем именно это издание, т. к. в более поздних совершенно безобразно сделана коррекция, и вы просто не получите того удовольствия от прочтения, которое обеспечивает правильно переведённый и оформленный вариант». От читателей

Эдгар Райс Берроуз

Пираты Венеры

Пираты Венеры

Глава 1

КАРСОН НЕЙПЕР

«…Если в вашу спальню в полночь тринадцатого дня этого месяца войдет женщина в белом, пожалуйста, ответьте на мое письмо. Если она не появится, я не буду ждать ответа». Прочитав заключительную фразу, я уже собрался кинуть письмо в корзину для бумаг, куда отправлялись все подобные послания, но почему-то продолжил чтение:

«…Если эта особа что-либо скажет вам, не откажите в любезности запомнить ее слова и повторить их в вашем письме…»

Я решил все же дочитать до конца, но тут зазвонил телефон, и я сунул письмо в одну из папок на письменном столе. В папке хранились просмотренные бумаги; а порядок в делах соблюдался неукоснительно, инцидент с загадочным письмом казался законченным.

Из папки бумаги шли в подшивку.

Звонил Ясон Гридли. Его голос звучал взволнованно — он попросил немедленно заехать к нему в лабораторию. Ясон никогда не нервничал по пустякам, и я поспешил удовлетворить его просьбу, а заодно и свое любопытство. Вскочив в машину, быстро проехал разделявшие нас несколько кварталов и убедился, что Ясон, приглашая меня, имел достаточно веские основания. Он только что получил сообщение по радио из внутреннего мира Земли — Пеллюсидара.

Накануне отправления огромного дирижабля 0-220, являющегося завершающим этапом исторического эксперимента, Ясон решил остаться для поисков фон Хорста, единственного пропавшего члена экспедиции. Тарзан, Дэвид Иннес и капитан Зуппер убедили его в неразумности поступка, поскольку Дэвид обещал направить отряд подчиненных ему пеллюсидарских воинов на поиски молодого немецкого лейтенанта.

Однако, вернувшись в наш мир, Ясон испытывал определенную вину за судьбу фон Хорста, молодого человека, любимца всей экспедиции, и время от времени повторял, как он раскаивается в том, что покинул Пеллюсидар, не исчерпав всех средств и возможностей, чтобы спасти фон Хорста или убедиться, что он погиб.

Ясон махнул мне рукой, указывая на кресло, и предложил сигарету.

— Получена депеша от Абнера Перри, — начал он. — Первая за эти месяцы.

— Она должна быть интересной, — заметил я, — раз так взволновала тебя.

— Да. До Сари дошла весть, что фон Хорст нашелся.

Поскольку сообщение Ясона связано с событиями, совершенно не относящимся к нашему повествованию, я упоминаю о нем, чтобы подчеркнуть два факта, которые, несмотря на их незначительность, проливают свет на цепь последовавших за ними примечательных событий. Во-первых, я забыл о письме, о котором упомянул выше, во-вторых, в моем сознании четко зафиксировалась дата его получения — десятое.

Надо заметить, о получении письма я очень быстро забыл. Оно не запечатлелось в памяти и, следовательно, никак не могло влиять на мое сознание в событиях, произошедших позже. Факт существования письма улетучился из головы через пять минут после прочтения настолько полно, как если бы я никогда его не читал.

Следующие три дня были чрезвычайно утомительными, так что когда я тринадцатого поздно вечером отправился спать, голова была настолько забита всяческими подробностями имущественных сделок, которые никак не складывались в нужную картину, что прошло довольно много времени, прежде чем удалось заснуть. Могу, не преувеличивая, утверждать, что последние мысли касались кредитов и несправедливых протестов.

Что меня разбудило, не знаю. Я приподнялся и со страхом увидел закутанную во что-то белое, как мне показалось, развевающуюся простыню, женщину, входившую в комнату через запертую дверь. Стояла ясная лунная ночь, различные предметы обстановки были отчетливо видны. Но особенно четко выделялась похожая на привидение фигура в белом, парящая над полом в футе от постели.

Я не подвержен галлюцинациям, никогда не видел привидений, никогда не жаждал встречи с ними и не имел понятия, как вести себя в подобной ситуации. Даже не будь она столь явно сверхъестественна, все равно было непонятно, как она оказалась ночью в спальне, потому что незнакомые женщины никогда не вторгались в мое пуританское жилище.

— Полночь тринадцатого, — произнесла она низким музыкальным голосом.

— Да, — согласился я и сразу вспомнил про письмо, полученное десятого.

— Сегодня он покинул остров Гуаделупа, — продолжала она. — И ждет в Гарамасе вашего письма.

Вот и все. Она беззвучно пересекла комнату и покинула ее, но не через окно, что было бы естественным, а через сплошную стену. Целую минуту я сидел на кровати ошеломленный, уставившись на то место, где в последний раз видел женщину, и пытался уверить себя, что сплю. Но я бодрствовал, и прошло не менее часа, прежде чем Морфей добился успеха (так писатели славного викторианского времени изящно называли приход сна).

Утром я добрался до своего офиса немного раньше, чем обычно, и, конечно, начал с поисков письма, полученного мною четыре дня назад. Я не знал ни имени писавшего, ни места отправления, но секретарь вспомнил его — оно заметно отличалось от остальной корреспонденции.

— Оно поступило десятого откуда-то из Мексики, — заявил он.

Письма у нас подшиваются в папки по штатам и странам, и отыскать его оказалось нетрудно.

На этот раз я тщательно прочитал письмо. Оно было датировано третьим числом и проштемпелевано в Гарамасе. Гарамас — это порт в в Калифорнийском заливе. Вот его текст.

«Дорогой сэр! Поскольку я занимаюсь реализацией проекта огромной научной важности, считаю возможным воззвать о помощи (не финансовой) к тому, кто представляется мне психологически и интеллектуально подходящим, культурным и умным, чтобы оценить открывающиеся возможности.

Причину, по которой я обратился к вам, буду рад объяснить в том счастливом случае, если окажется желательным наше личное свидание. А в желательности последнего можно убедиться лишь после определенного испытания.

Если в вашу спальню а полночь тринадцатого дня этого месяца войдет женщина в белом, пожалуйста ответьте на мое письмо. Если она не появится, я не буду ждать ответа. Если эта особа что-либо скажет вам, не откажите в любезности запомнить ее слова и повторить их в вашем письме.

Заверяю вас, что моя просьба (которая до некоторой степени необычна) требует серьезного внимания с вашей стороны. Умоляю хранить письмо в тайне, пока дальнейшие события не сделают опубликование необходимым. На этом позволю себе закончить.

С искренним уважением, Карсон Нейпер».

— Еще один парень с заскоком, — прокомментировал мой секретарь Ротмунд.

— Итак, письмо пришло десятого, — заметил я, — а сегодня четырнадцатое. Теперь в итоге — загадочная история, в которой надлежит разобраться.

— Что может четырнадцатое число добавить к письму? — удивился он.

— Вчера было тринадцатое.

— Не хотите ли вы сказать, что нечто произошло наяву или вы видели во сне… — начал он скептически.

— Именно это я и хочу сказать. Леди приходила… Я ее видел…

Ральф посмотрел на меня с тревогой.

— Не забудьте, о чем медсестра предупреждала вас после операции, — напомнил он.

— Какая медсестра? У меня их побывало девять, и нет двух, которые говорили бы одинаковые вещи.

— Джерри. Она объяснила, что средство, применявшееся для наркоза, часто действует на мозг в течение нескольких месяцев. — Его тон был тревожен и заботлив.

— Хорошо! По крайней мере Джерри допускает, что мой мозг не похож на мозг многих людей. Но как бы то ни было, я видел женщину в белом. Пожалуйста, напишите письмо мистеру Нейперу.

Несколькими днями позже пришла телеграмма от Нейпера из Гарамаса.

«Письмо ваше получил точка благодарю точка буду у вас завтра точка», — гласила она.

— Ему придется лететь, — заметил я, прочитав телеграмму.

— Или явиться в белом саване, — подсказал Ральф. — Думаю, надо позвонить капитану Ходсону, чтобы он послал сюда нескольких патрульных: иногда эти парни бывают опасны. — Он все еще был полон скептицизма.

Мы оба с интересом ждали прибытия Карсона Нейпера. Думаю, Ральф предполагал увидеть маньяка с безумными глазами. Я же не мог представить, как мог выглядеть автор письма.

На следующее утро, около одиннадцати часов, Ральф зашел в мой кабинет.

— Мистер Нейпер здесь! — объявил он.

— Его волосы стоят дыбом, а белки глаз освещают все вокруг? — спросил я.

— Нет, — ответил Ральф, улыбаясь. — Это приятного вида молодой человек. И все. же, — добавил он серьезно, — я думаю, парень с заскоком!..

— Попросите его ко мне, — предложил я, и минутой позже Ральф ввел исключительно красивого молодого мужчину — между двадцатью пятью и тридцатью годами.

Улыбка осветила лицо вошедшего, и, когда я поднялся, приветствуя его, он шагнул навстречу с протянутой рукой. После обычного обмена любезностями он сразу перешел к цели своего визита.

— Чтобы пояснить вам мое предложение, — начал он, — расскажу немного о себе. Мой отец — офицер британской армии, мать американка из Вирджинии. Я родился в Индии, когда отец там служил. Был воспитан домашним учителем, старым индусом, преданным моим отцу и матери. Учитель, Чандр Каби — немного мистик, научил меня многому, что не входит в школьный курс для детей, которым меньше десяти. В частности, телепатии, которой он владел с таким искусством, что мог беседовать, несмотря на огромные расстояния, с тем, кто психологически гармонирует с ним, с такой же легкостью, как делаем мы, находясь лицом к лицу. И более того: собеседник, точнее, реципиент, мог видеть то же, что видел Чандр Каби, или то, что индус желал ему показать. Всему этому он научил и меня.

— И при помощи телепатии я тринадцатого увидел полуночную посетительницу?

Он кивнул:

— Это испытание необходимо, чтобы установить, способны ли вы войти со мной в психологический контакт. Ваше письмо точно цитирует слова, которые должен был произнести призрак, и я наконец убедился, что нашел человека, которого искал долгое время.

Но продолжу свое повествование. Надеюсь, не надоел вам; мне абсолютно необходимо рассказать все о моем прошлом. Тогда вы сможете решить, достоин я вашего доверия и помощи или нет.

Я заверил его, что слушаю с величайшим интересом. Он продолжал:

— Мне еще не исполнилось одиннадцати, когда умер отец и мать увезла меня в Америку. Мы сначала направились в Вирджинию и жили там три года у прадеда по материнской линии, судьи Джонсона Карсона, имя и репутация которого вам, несомненно, известны.

После смерти старика мы с матерью переехали в Калифорнию. Там я ходил в частную школу, а позже поступил в небольшой колледж в Клермонте, который славился научными традициями, высокой квалификацией преподавателей и прилежностью студентов.

Вскоре после поступления в колледж третья трагедия в моей жизни — умерла мать. Оглушенный этим ударом, я потерял интерес к жизни, но обрывать ее не пожелал. Чтобы заглушить душевную боль, бросился в безрассудные предприятия. Выучился летать. Рискуя жизнью, стал каскадером. В заработке я не нуждался. После смерти матери я унаследовал значительное состояние прадеда Карсона, настолько большое, что только расточитель мог бы промотать годовой доход с него. Упоминаю об этом лишь потому, что затеянное мной предприятие требует значительных затрат, и хочу, чтобы вы знали: моих личных средств вполне достаточно…

Однако жизнь в Голливуде тяготила меня. Здесь слишком многое напоминало мне о матери. Я решил отправиться путешествовать и довольно быстро объехал мир. Будучи в Германии и заинтересовавшись ракетными исследованиями, финансировал некоторые из них. Именно там родилась моя идея. Ничего оригинального, за исключением решения применить полученные результаты исследований с великой целью — отправиться на ракете в экспедицию к другим планетам.

Имеющиеся данные убедили меня, что из всех планет Марс единственная, предположительно населенная существами, подобными нам. В то же время я осознавал, что, даже если смогу успешно достичь Марса, то вероятность того, что мне удастся возвратиться на Землю, окажется ничтожно мала.

Помимо личного интереса необходимо иметь дополнительные веские поводы, чтобы пуститься в подобную авантюру. Вот почему я начал искать, кому передать информацию, полезную для науки в случае успеха. Затем мне пришло в голову, что мой опыт смогла бы использовать вторая экспедиция, решившая отправиться на Марс. Не сомневаюсь, что найдется много искателей приключений, готовых пуститься в подобные полеты, если их осуществимость будет доказана.

Больше года ушло на конструирование и постройку гигантской ракеты на острове Гуаделупе, у западного побережья Нижней Калифорнии. Мексиканское правительство оказывало мне всяческую помощь. На сегодняшний день готово все до последней детали. В любой момент можно стартовать.

Он закончил и вдруг медленно растаял. Стул, на котором сидел Карсон, оказался пустым. Кроме меня в комнате не было никого. Пораженный, почти испуганный, я неожиданно вспомнил, что Ротмунд напоминал о действии лекарственных препаратов на мой разум. Кроме того, душевнобольные никогда не сознают, что они сумасшедшие. Не сошел ли я с ума? Холодный пот выступил на лбу, ладони стали влажными. Потянулся к кнопке, чтобы вызвать Ральфа. Сомнений, что Ральф нормален, у меня не было. Если он встретил Карсона Нейпера и провел его в мой кабинет, то что же произошло?

Но прежде чем пальцы коснулись кнопки вызова, Ральф торопливо вошел в комнату.

— Мистер Нейпер пришел снова, — озадаченно произнес он и добавил: — Но как он вышел? Ведь вы с ним разговаривали?

Я вздохнул облегченно и вытер пот с рук и лица: если тут и есть сумасшедшие, то их двое.

— Позови его и останься здесь.

Нейпер вошел; взгляд его выражал немой вопрос.

— Вы полностью уловили ситуацию, которую я попытался объяснить? — спросил он, словно наш разговор не прерывался.

— Да, но… — начал я.

— Подождите, пожалуйста, — попросил он. — Понимаю, что вы собираетесь сказать, но позвольте объяснить и извиниться. Видите ли, меня здесь не было… Это последняя проверка. Вы были уверены, что видите Карсона Нейпера и разговариваете с ним, а ведь я говорил с вами, сидя в своей машине. Когда я буду на Марсе, мы сможем так же легко и свободно общаться.

— Но, — перебил Ротмунд, — вы были здесь! Разве я не пожимал вам руку, когда вы вошли, и не беседовал с вами?

— Вам лишь казалось, — ответил Нейпер.

— Ну, и кто из нас сумасшедший? — спросил я довольно резко, однако Ротмунд решил, что мы его разыгрываем.

— Вы уверены, что он сейчас здесь? — обратился ко мне Ральф, включаясь в розыгрыш.

— Не знаю, — огрызнулся я.

— Сейчас это действительно я, — засмеялся Нейпер. — Так на чем мы остановились?

— Вы сказали, что ракета полностью подготовлена к старту и стоит на острове Гуаделупе.

— Правильно! Вижу, вы поняли все… Теперь возможно короче опишу, какую помощь надеюсь получить. Обращаюсь к вам по нескольким причинам, самые важные из которых — ваш интерес к Марсу, ваша профессия (результаты эксперимента должны быть описаны опытным писателем) и ваша репутация честного человека. В течение некоторого времени я тщательно наблюдал за вами. Прошу записать и опубликовать сообщения, которые получите от меня, и вести дела в мое отстуствие.

— Счастлив буду сделать первое, но не решаюсь принять ответственность за второе.

— Я уже сказал, что полностью доверяю вам, — произнес он тоном, не допускающим возражений. Видимо, этот человек не признавал препятствий — пожалуй просто не допускал их существования! — Что касается ваших публикаций, — продолжал он, — то на них вы сделаете себе имя.

— Но это займет большую часть вашего времени, — вставил Ральф, обращаясь ко мне, — а оно очень ценно.

— Разумное возражение, — согласился Нейпер. — Мы с мистером Ротмундом, в случае нашего согласия, обсудим финансовые детали позже.

— Это вполне подходит мне, — обрадовался я, бесконечно устав от переговоров по покупке и продаже.

— Теперь вернемся к самой важной и намного более интересной части нашей беседы: каково ваше отношение к плану в целом?

— Марс далеко от Земли, — заметил я, — Венера на девять или десять миллионов миль ближе, а миллионы миль — это дополнительные часы и дни полета, полного опасностей.

— Да, следовало предпочесть Венеру, закутанную в облака, поверхность которой навсегда закрыта от наших взоров, — тайну, которая будоражит воображение человечества. Но последние исследования астрономов выявили там условия, враждебные любой жизни, подобной земной. Ряд ученых считает, что Венера, более близкая к Солнцу планета, чем Земля, постоянно обращена к нему одной и той же стороной, как Луна к Земле. Если это так, тогда в одном ее полушарии царит страшная жара, а в противоположном — чудовищный холод, что препятствует возникновению и развитию жизни.

Даже если факты не подтвердят предположения сэра Джеймса Джинса, все равно дни и ночи на Венере в несколько раз длинней земных, поэтому температура ночью падает ниже точки замерзания воды, а в долгие дни температура поднимается выше точки ее кипения.

— И все же жизнь способна приспособиться к подобным условиям, — возразил я. — Ведь человек может существовать и в экваториальной жаре и в арктическом холоде.

— Но только при наличии кислорода, — заметил Нейпер. — Великий Джон Гершель подсчитал, что количество кислорода в облачном покрове, окружающем Венеру, — менее десятой доли процента от концентрации кислорода на Земле. И, в конце концов, мы должны преклоняться перед таким человеком, как сэр Джеймс Джинс. Ведь он возражает тем, кто полагает, что Венера — единственная планета в Солнечной системе, кроме Марса и Земли, на которой возможна жизнь. Правда, на ней нет растительности, нет кислорода для высших форм жизни, что, по его мнению, ограничивает возможности исследования планеты.

Мы обсуждали планы Карсона Нейпера весь остаток дня и изрядную часть ночи, а следующим утром он вылетел на Гуаделупу на самолете-амфибии конструкции Сикорского. С тех пор я его не видел, по крайней мере лично, однако благодаря изумительной силе телепатии непрерывно с ним общался и наблюдал за событиями в странном мире, который четко отражался в моем сознании. Таким образом, я — посредник, который записал на Земле удивительные приключения Карсона Нейпера. Но я — лишь диктофон: рассказ, который последует ниже, целиком принадлежит ему!

Глава 2

МИМО ЛУНЫ И МАРСА

Когда я посадил свою амфибию в уютной бухточке на берегу острова Гуаделупа, небольшой мексиканский пароход, зафрахтованный для перевозки людей, материалов и продовольствия с материка, мирно стоял на якоре в небольшом порту.

На берегу у лаборатории толпились, ожидая моего прибытия, механики и рабочие, которые долгие месяцы самозабвенно трудились, готовясь к решающему дню. В толпе возвышалась голова Джимми Уэлша, единственной американца среди них.

Подрулил к берегу и поставил амфибию на якорь. Ко мне уже гребли на лодке, чтобы помочь добраться до берега.

Меня не было меньше недели; большую часть этого времени я провел в Гарамасе, ожидая письма.

Но люди приветствовали меня с такой радостью, как будто встречали давно потерянного и воскресшего из мертвых брата: так тосклив, безлюден и изолирован остров Гуаделупа для тех, кто должен оставаться на его пустынных берегах пусть даже и на недолгие промежутки времени между прибытиями пароходов с материка.

Возможно, тепло встречи объяснялось и желанием скрыть тяжесть предстоящего расставания. Истинные мужчины всегда сдержанны в проявлении чувств. Мы жили и работали вместе месяцами, сдружились, а сегодня ночью нас разделят космические расстояния, и вряд ли когда-нибудь встретимся. Последний день на Земле! Завтра я буду для них так же потерян, как если бы три фута земли покрыли мое безжизненное тело. Друзья понимали: предстоящее расставание со всем земным — это самое тяжелое из всех испытаний, предстоящих мне.

Я встречался с жителями многих стран, но ни с кем меня не связывали такие дружеские чувства, как с мексиканцами, не испорченными нерешительностью и жаждой денег, присущей уроженцам Соединенных Штатов. А потом появился Джимми Уэлш. Прощание с ним — как разлука с братом. Много раз он умолял взять его с собой; несомненно, он будет упрашивать об этом до последней минуты; но без необходимости нельзя рисковать еще одной жизнью.

Мы вместе погрузили продукты и материалы на вагонетки, обычно используемые для транспортировки грузов от берега до лежащего в нескольких милях в глубине острова лагеря. В этот раз мы отправили вагонетки в сторону небольшого плато, где на направляющих рельсах в милю длиной лежала гигантская сигара.

— Все готово, — объявил Джимми. — Мы все закончили сегодня утром. Каждый ролик и каждый направляющий рельс осмотрен по крайней мере дюжиной человек. Мы оттянули старую корзину назад и проверили три раза всю длину рельсов при помощи платформы с грузом, а затем смазали их лучшим маслом. Трое отдельно проинспектировали каждую единицу снаряжения и продовольствия. Сделано все, осталось лишь нажать кнопку: полет полностью подготовлен. Ты возьмешь меня с собой, не так ли, Кар?

Я отрицательно покачал головой.

— Пожалуйста, не надо, Джимми. Я вправе рисковать своей жизнью, но не твоей, не забывай этого. Но хочу в знак особой оценки твоей помощи подарить тебе свой самолет-амфибию, чтобы ты всегда помнил меня.

Конечно, он был благодарен, но все же не скрывал разочарования, что не сможет сопровождать меня на «старой корзине», как он окрестил огромный, похожий на гигантскую торпеду аппарат, готовый унести меня через несколько часов в космос.

— Тридцать пять миллионов миль! — посетовал он меланхолически. — Подумай только, Марс вместо родных стен!

— Но это же мечта моей жизни! — воскликнул я горячо.

Эстакада, с которой должна взлететь ракета, явилась результатом целого года расчетов и консультаций. День отправления планировался заранее, и задолго до старта было вычислено положение Марса в момент взлета ракеты. Требовалось учесть вращение Земли и притяжение ближайших небесных тел. Эстакада была проложена в соответствии с расчетами; она шла с очень легким понижением на первых трех четвертях мили, а затем постепенно поднималась под углом в два с половиной градуса над горизонтом.

Скорость четыре с половиной мили в секунду в момент отрыва от эстакады должна быть достаточной, чтобы вывести на круговую орбиту вокруг Земли. Чтобы выйти из сферы притяжения Земли, я должен достичь скорости 6,9 мили в секунду. Для достижения такой скорости я установил на ракету двигатель, способный разогнать мой корабль до семи миль в секунду в точке отрыва от эстакады и десяти миль в секунду при прохождении атмосферы. Какова будет скорость ракеты в космическом пространстве — неизвестно, но я опирался в своих расчетах на предположение, что она будет примерно та же, что и при выходе из земной атмосферы до того момента, когда я войду в сферу притяжения Марса.

Точное определение момента старта беспокоило меня больше всего. Я вычислял его снова и снова, но в расчете учитывалось так много факторов, что я решил отдать свои расчеты для проверки и перепроверки известным астрономам, математикам и выдающимся физикам. Их выводы в точности соответствовали моим — ракета должна отправиться в путь незадолго до того, как красная звезда бога войны взойдет на востоке. Траектория ее должна постепенно становиться близкой к прямой линии вследствие уменьшения притяжения Земли в соответствии с законом всемирного тяготения. Многократно проверенные расчеты указывали, что после отрыва ракеты от Земли при правильно выбранном моменте старта ее нос после выхода из сферы Земли будет направлен прямо на Марс.

На бумаге расчеты казались убедительными, но должен сознаться: по мере приближения старта я осознал, что моя судьба зависит от тех предположений, на которые опирался расчет, а кто мог бы поручиться за их абсолютную надежность? Слишком поздно до меня дошло безрассудство столь сумасшедшей авантюры!

Огромная шестидесятитонная ракета в начале эстакады в милю длиной показалась мне гигантским гробом — моим собственным, в котором я упаду обратно на сушу или на дно Тихого океана, или же улечу в необъятный космос, где придется блуждать до конца моих дней. Я испугался… Это чувство приходило ко мне раньше, но только теперь ощущался не столько страх смерти, сколько внезапное осознание могущества противостоящих мне космических сил, и это временами лишало меня уверенности в своих возможностях.

И тут послышался голос Джимми.

— Давайте в последний раз, прежде чем вас выпихнут с Земли, осмотрим все внутри старой корзины, — предложил он, и мое волнение и все предчувствия утонули в звуках его спокойного голоса.

Вместе мы проверили кабину, где сосредоточены приборы управления, достаточно вместительную и комфортабельную спальную каюту с широкой и удобной койкой, стол, кресло, материалы для письма и небольшую, хорошо подобранную библиотеку. За кабиной находился маленький камбуз, а за ним — кладовая с годовым запасом консервированных и обезвоженных продуктов. Здесь же размещались электрические батареи для освещения, приготовления пищи и обогрева. Тут же было место для динамо-машины и газового двигателя. Отделение на корме занимали главный двигатель и сложные механические устройства, по сигналам от приборов управления снабжающие горючим камеры сгорания.

Перед кабиной управления размещался отсек с резервуарами для воды и кислорода и с большим количеством разных полезных и бесполезных инструментов, оружия, необходимых как для обеспечения безопасности, так и для комфорта в столь длительном полете.

Все было тщательно укреплено в предвидении внезапного рывка от ускорения, возникающего при старте. Я знал, что в космосе сильные перегрузки при движении с выключенными двигателями ощущаться не будут, но при старте они неизбежны. Ракета имела особую конструкцию, призванную по возможности ослабить действие ускорения при взлете. Она состояла из двух ступеней, вложенных одна в другую, причем меньшая значительно короче большей и имела собственные двигатели, а также систему остроумно сконструированных гидравлических амортизаторов, призванных смягчить действие инерционных сил во время старта. Все это при правильной работе обеспечивало безопасный взлет.

Кроме того, мое кресло перед пультом управления было достаточно мягким и снабжено хорошими пружинами. К тому же имелись ремни, при помощи которых можно привязаться к креслу перед стартом.

Я старался не упустить ничего существенного для обеспечения безопасности, ведь от этого зависел успех всего проекта.

Проведя последний осмотр корабля, мы с Джимми поднялись на самый верх сигары, чтобы в последний раз осмотреть парашюты. С их помощью гасилась скорость после входа в атмосферу Марса, что позволило бы мне покинуть ракету и совершить безопасную посадку. Основные тормозные парашюты были размещены рядами, протянувшимися во всю длину верхней части ракеты. Это был целый комплекс парашютов разных размеров, начиная с малых и кончая достаточно большими. Каждый комплект открывался по желанию оператора из кабины. Все парашюты прикреплены к ракете отдельными металлическими канатами. Около половины парашютов будут наверняка сорваны и потеряны, прежде чем ракета уменьшит скорость, но оставшиеся затормозят ракету до такой скорости, что я смогу без опасения открыть люк и выпрыгнуть с собственным парашютом и кислородным прибором.

Приближался момент отправления. Мы с Джимми спустились на землю, и тут наступило самое тяжелое для меня испытание — сказать: «Прощайте!» верным друзьям и помощникам. Мы не говорили много, мы были слишком взволнованны, и ни у одного из нас не было сухих глаз.

Никто из мексиканских рабочих не мог понять, почему торпеда не была направлена вертикально вверх, если цель ее полета — Марс. Ничто не могло их убедить, что я не собираюсь лететь на короткую дистанцию и врезаться носом в Тихий океан.

Вокруг раздались рукоплескания. Проверив отбрасывающий механизм лестницы, ведущей к входу в ракету, я вошел внутрь. Пока закрывалась внешняя дверь, все провожающие сели в вагонетки и старались поскорее удалиться, потому что на расстоянии мили от ракеты никого не должно быть — выброс газов и море пламени сопровождают старт. Закрепив внешний люк прочными болтами, а затем закрыв внутренний, я проверил еще раз герметичность люков и занял место перед пультом управления, не забыв застегнуть привязанные ремни.

Посмотрел на часы. До старта оставалось девять минут. Через девять минут я или буду на пути в космос, или умру. Если все пойдет не так, как мы предвидели, то катастрофа последует через малую долю секунды после нажатия кнопки зажигания топлива.

Семь минут! Мое горло пересохло: хотелось пить, но уже не было времени доставать воду.

Четыре минуты! Тридцать пять миллионов миль — это очень много, но согласно расчетам полет должен продолжаться всего сорок пять дней.

Две минуты! Я взглянул на прибор, контролирующий подачу кислорода в кабину, и открыл кран немного больше.

Одна минута! Мысль о матери — может быть, она там где-то ждет меня.

Тридцать секунд! Руки легли на рычаги управления. Пятнадцать секунд! Десять, пять, четыре, три, две, одна!

Повернут рычаг и нажата кнопка. Раздался оглушительный рев. Ракета рванулась вперед. Взлет!

Я почувствовал, что старт прошел успешно, и взглянул в иллюминатор в момент, когда ракета оторвалась от эстакады, но из-за огромной скорости различил лишь туманные пятна — местность подо мной стремительно проносилась мимо. Меня приятно взволновала и восхитила легкость взлета. Должен сознаться, что ускорение в кабине оказалось почти незаметным. Возникло чувство, будто огромная рука прижала к обивке сиденья, но это чувство быстро прошло. Ощущения напоминали кресло-качалку в комфортабельной гостинице на родной Земле.

После нескольких первых секунд, в течение которых ракета проходила земную атмосферу, движения не замечалось. Все, что было в моих силах, сделано; остальное зависело от начальной скорости, тяготения и судьбы. Освободившись от привязных ремней, я обошел кабину, вглядываясь в иллюминаторы, расположенные по всему корпусу по бокам ракеты.

Космос — это черная пустота, усеянная бесчисленными точками света. Земли не видно, ибо ее заслонила корма ракеты. Высоко над головой — Марс. Кажется, все в порядке! Включил свет и сделал первые записи в судовом журнале, а затем стал сверять с расчетными фактические время и расстояние.

Согласно расчетам, примерно через три часа после старта ракета должна быть нацелена носом к Марсу — и время от времени я заглядывал в широкоугольный телескоп с перископическим окуляром, установленный на внешней поверхности ракеты, однако наблюдения не слишком успокаивали. Марс был прямо впереди, но через два часа траектория ракеты никак не становилась прямой линией… Вот тут я почувствовал страх. Где ошибка? Почему наши расчеты оказались неверными?..

Я отошел от телескопа и пристально вгляделся в задний иллюминатор. Подо мной — Луна. Великолепное зрелище в прозрачной пустоте космоса на расстоянии менее семидесяти двух тысяч миль — зрелище, какого я никогда до этого не видел, да и не мог видеть, так как земная атмосфера затрудняет наблюдения и размывает контуры.

Кратеры Тихо и Коперник рельефно выступали на светлом диске спутника Земли благодаря контрасту с более темным Морем Ясности и Морем Спокойствия. Контуры лунных Аппенин и Алтая вырисовывались так отчетливо, как их никогда нельзя увидеть в самые лучшие телескопы с поверхности Земли. Зрелище поражало великолепием, но беспокойство по-прежнему не оставляло меня.

Тремя часами позже ракета еще ближе подошла к Луне. Пролетая на высоте менее девяти тысяч миль над ее поверхностью, я смог полюбоваться видами ее рельефа, не под дающимся описанию, но мрачные предчувствия все больше росли.

Наблюдая в телескоп и пользуясь картами Луны, я рассчитал кривизну траектории ракеты, определил ее параметры и возможность пересечения с орбитой Марса. С ужасом убеждался, что этого не произойдет, иными словами, я никогда не достигну цели. Стараясь не думать о том, что ожидает меня впереди, принялся искать ошибку, вызвавшую катастрофу.

Целый час я проверял и перепроверял расчеты, но не мог найти ничего, что пролило бы свет на причину неудачи. Тогда я выключил освещение и решил снова посмотреть через задний иллюминатор на приближающуюся Луну. Ее там не было! Я бросился к носовому иллюминатору.

На мгновение меня охватил леденящий страх — полнеба в нем занял диск Луны! Передо мной, в двадцати трех тысячах миль была Луна! Я должен столкнуться с ней со скоростью тридцать шесть миль в секунду!

Я прыгнул к телескопу и в следующие несколько секунд проделал в уме серию расчетов с такой скоростью, которая сделала бы честь любой вычислительной машине. Пронаблюдав за положением диска Луны, определил расстояние до нее и скорость ракеты и пришел к выводу, что у меня достаточно шансов пролететь мимо огромного каменного шара и не столкнуться с ним. Кроме прямого удара, я ничего не опасался, поскольку скорость ракеты настолько велика, что притяжение Луны не могло захватить меня в плен, даже пролети ракета в футе от ее поверхности. Однако оно заведомо повлияло бы на траекторию. Поняв это, я нашел ответ на роковой вопрос!

Сверкнула мысль об истории создания первой идеальной книги. Надо сказать, что ни одна книга, выпущенная за всю историю книгопечатания, не обходилась хотя бы без одной ошибки. Выпустить книгу без опечаток взялось одно из крупнейших издательств мира. Гранки читались и перечитывались дюжиной специалистов, корректуры страниц подвергались самому внимательному просмотру. Наконец шедевр был готов для печати — безошибочный! Он был отпечатан, переплетен и разослан в продажу, и только тогда обнаружилось, что на титульном листе в заголовке — грубейшая опечатка!

Мы же со всеми тщательными расчетами, проверками и перепроверками упустили самое очевидное — не приняли во внимание тяготения Луны.

Объясните случившееся, если можете! Я не могу! Это один из тех случаев, когда прекрасная вроде бы лошадь проигрывает. Все рассчитывают на успех фаворита, а он приходит последним!

Я не смог ничего исправить и только сидел у телескопа, наблюдая за приближающейся Луной. Она становилась чем ближе, тем великолепнее. Каждая горная вершина и каждый кратер представали с удивительной четкостью во всех деталях. Я смотрел сверху вниз на вершины, и, казалось, даже с расстояния 25 тысяч футов, что их высота огромна и до столкновения остаются считанные секунды.

И тут до меня дошло, что громадная Луна уменьшается и уходит из поля зрения телескопа. Вздох облегчения — ракета не прочертит борозду на лунной поверхности, а пролетит мимо!

Я нагнулся к иллюминатору. Луна была как раз над головой, чуть левее. Диск Луны заполнял все поле зрения. На его нимбе выделялись титанические пики, на светлой поверхности там и сям зияли колоссальные кратеры. Я же был высоко и, подобно Богу, смотрел вверх на мертвый мир, подсознательно ощущая, что это иллюзия, поскольку понятия «верх» и «низ» в космосе теряют смысл.

Чтобы промчаться мимо Луны, потребовалось меньше четырех минут. Как близко я пронесся, приходилось только догадываться: возможно, не больше пяти тысяч футов над высочайшими пиками, но того было достаточно. Поле тяготения Луны изменило траекторию полета, и лишь благодаря огромной скорости я избежал ее Гравитационных объятий. Теперь ракета мчалась прочь от Луны. Но куда?

Ближайшая звезда, Альфа Центавра, находилась на расстоянии двадцати с половиной тысяч миллиардов миль от Земли.

Вероятность того, что из всех интересных мест в беспредельном космическом пространстве ракета попадет именно на Альфу Центавра, бесконечно мала. Я знал, что простора для странствий у меня много, так как по научным данным диаметр нашей Вселенной равен восьмидесяти четырем тысячам миллионов световых лет. Если учесть, что скорость света равна ста восьмидесяти шести тысячам миль в секунду, то, естественно, страсть наиболее изощренного любителя путешествий будет наверняка удовлетворена…

Однако меня не слишком интересовали такие расстояния, ибо я захватил воды и провизии всего на год, за который моя ракета могла пролететь немногим более трехсот пятнадцати миллионов миль. Даже если она когда-нибудь достигнет нашей ближайшей соседки, Альфы Центавра, то я к тому времени уже восемьдесят тысяч лет буду мертв. Такова необъятность космоса, который нас окружает!

В течение следующих двадцати четырех часов траектория ракеты пролегала почти параллельно лунной орбите вокруг Земли. Но не только поле Луны определяло ее полет; казалось вполне возможным, что корабль захватило поле тяготения Земли и что теперь мне суждено вечно кружиться вокруг нее крошечной второй Луной. Я, естественно, не желал становиться второй Луной, ничтожным спутником, который нельзя заметить даже в крупнейший телескоп.

Следующий день был самым тяжелым в моей жизни. Может показаться, что я находился на вершине самомнения, описывая свою жизнь на фоне космических сил, но я ценил свою единственную жизнь. И все более грозным представлялся момент, когда притяжение Земли погасит ее, как слабый, мерцающий во мраке космоса огонек. Нет, дорожа своей жизнью, я решил бороться за нее, дюйм за дюймом удлиняя отведенное судьбой время.

В конце второго дня наконец стало ясно, что удалось избежать и поля тяготения Земли. Не могу сказать, что это открытие подняло мое настроение. Теперь было бы хорошо вернуться на Землю, ведь план полета на Марс рухнул! Поскольку я рассчитывал безопасно опуститься на Марс, то существовала возможность и благополучного приземления. Была и другая причина, которая заставляла меня думать о возвращении. Солнце! Мысль о нем, ужасная мысль, вспыхнула молнией. Ракета неслась прямо к нему! В объятиях его могучего поля тяготения ничто не могло бы изменить судьбу, я был обречен. Оставалось ждать неизбежного конца — погружения в эту пылающую печь. Хотя печь — не совсем подходящее слово, ведь температура в центре нашего светила достигает 30–60 миллионов градусов. Правда, этот факт меня не слишком беспокоил, потому что я превращусь в раскаленный газ, далеко не достигнув центра.

Скучно тянулись дни или, точнее сказать, долгая ночь. Здесь не было суточных изменений, разве что рос отсчет проходящих часов, который я вел с момента старта, отмечая привычные земные дневные и ночные периоды. Много читал, делал записи в судовом журнале, хотя и не регулярно. Зачем описывать то, что вскоре будет поглощено Солнцем? И такое подавленное настроение преобладало…

Я с увлечением экспериментировал на камбузе, изобретал разнообразные кушанья. Много ел, что помогало тянуть время, и наслаждался приготовленными обедами, интеллектуально расслабившись и опустив руки перед грядущей неизбежной катастрофой.

На тринадцатый день вдруг увидел впереди великолепный сверкающий полумесяц справа по курсу. Признаться, я уже мало интересовался зрелищем космоса — через семьдесят дней предстояло падение на Солнце. Однако задолго до этого меня убьет его жар. Конец быстро приближался.

Глава 3

ПАДЕНИЕ НА ВЕНЕРУ

Психологический эффект стресса, подобного моему, был очень силен, хотя измерить его невозможно. У меня пока сохранились какие-то смутные надежды. В течение тридцати дней я летел один через космос к неизбежной гибели в огненной печи Солнца. Приближение смерти переживалось в глубоком одиночестве; чувства притупились, что, несомненно, явилось мудрой предосторожностью матери-природы.

Даже сознание того, что сверкающий мир, растущий в иллюминаторе с правого борта, и есть Венера, не возбудило любопытства. Что из того, что я подлетел к Венере ближе, чем любой человек за всю историю? Это ведь никак не меняло моего катастрофического положения.

Даже если бы я оказался пред ликом самого Бога, ничего, бы не изменилось. Истинная ценность моих наблюдений будет измерена лишь космонавтами будущего, а им не скоро представится возможность повторить мой полет. Обо всем, увиденном мной, не узнает никто на Земле.

Однако больше для того, чтобы убить время, чем из практического интереса, я проделал кое-какие расчеты. Они показали, что ракета находится примерно в восьмистах шестидесяти трех тысячах милях от орбиты Венеры и пересечет ее через двадцать четыре часа. Однако я не смог вычислить точное расстояние до планеты в момент сближения. Известно лишь, что оно будет близким… Говоря «близким», я имею в виду космические масштабы. Земля в двадцати пяти миллионах миль от меня. Солнце в шестидесяти восьми миллионах. Так что такой крупный объект, как Венера, на расстоянии одного-двух миллионов миль был действительно близким.

Поскольку Венера мчится по своей орбите со скоростью около двадцати двух миль в секунду, или миллион шестьсот тысяч миль за земные сутки, казалось несомненным, что она пересечет траекторию ракеты в течение следующих суток.

Мне пришла в голову спасительная мысль, что, проходя рядом с Венерой, ракета неизбежно изменит курс под влиянием тяготения планеты и я не упаду на Солнце; в то же время осознавал, что надежды тщетны… Несомненно, курс ракеты изменится, но Солнце не откажется от своей добычи. Эти мысли снова ввергли меня в апатию, всякий интерес к Венере и к возможности попасть на нее был утерян.

Выбрал книгу и прилег на койку почитать. Кабина была ярко освещена. Не стоило экономить электричество, ресурсов для его выработки хватало еще по меньшей мере на одиннадцать месяцев, а оно не потребуется уже через пару-тройку недель. Так зачем скупиться?

Книга увлекла на несколько часов, но чтение в кровати всегда усыпляет, и в конце концов пришлось сдаться.

Проснувшись, несколько минут лежал не шевелясь. Странное чувство: я мчался к гибели со скоростью тридцати шести миль в секунду, но самому не хотелось даже пошевелиться. Вспомнив прекрасное зрелище Венеры, наблюдаемое мной, решил еще раз полюбоваться на нее. Вяло потянувшись, встал и приблизился к одному из иллюминаторов правого борта.

Картина, оправленная в эту круглую раму, была великолепна. Вполовину ближе и вдвое больше по диаметру, на меня смотрела Венера, очерченная светлым ореолом — Солнце находилось как раз за ней. Солнечные лучи освещали ее атмосферу и следы облаков, зажигая ярким блеском тонкое кольцо вокруг планеты, и все это было рядом!..

Посмотрел на часы. С момента, когда в иллюминаторе впервые появилась планета, прошло двадцать часов. Вот теперь наконец я заволновался. За это время ракета прошла половину пути, отделявшего ее от Венеры. Столкновение становилось реальным. Казалось, сама судьба направляет меня на поверхность негостеприимного, по заверениям ученых, мира. Ну и что? Разве я уже не погиб? Какая разница, если конец придет на несколько недель раньше, чем ожидалось? Несмотря на такие мысли, волнение не утихало. Не скажу, что это был страх; мысленно я уже подготовил себя к неизбежному концу. Что мне терять, если и отец, и мать мои уже умерли? Но теперь неизбежное оказалось совсем рядом, так близко, что меня вдруг наполнило ожидание его, и я ощутил величие свершившегося.

Проходил час за часом. Время тянулось удивительно медленно. Казалось неправдоподобным, что ракета и Венера мчатся к одной и той же точке пространства с непостижимой быстротой: одна со скоростью тридцать шесть миль в секунду, другая — двадцать две мили в секунду.

Уже трудно видеть весь диск планеты через бортовые иллюминаторы. Перешел к телескопу: Венера величественно сопровождала меня в иллюминаторах. Ракета в этот момент находилась на расстоянии менее тридцати шести тысяч миль, то есть меньше чем в часе полета до точки встречи. Теперь было ясно, что ракета уже попала в сферу тяготения планеты. Ракету ожидал почти лобовой удар. Даже при столь трагичных обстоятельствах невозможно было сдержать улыбку при мысли о столь метком попадании. Целился в Марс, а через некоторое время попаду в Венеру. Несомненно, это мировой «рекорд» для скверных стрелков!..

Что меня ждет на планете, если я избегну смерти при спуске? Лучшие ученые утверждают, что Венера не годится для того, чтобы человек мог жить на ней; ее поверхность ужасно холодна, там отсутствует кислород… И все же жажда жизни, которая рождается вместе с каждым из нас, заставила меня произвести приготовления к посадке, которые первоначально планировались для высадки на Марс.

Облачился в утепленный комбинезон, надел очки-консервы и шлем; затем приладил кислородные баллоны, крепившиеся спереди, чтобы не запутались стропы парашюта; баллоны могли автоматически сбрасываться, если попаду в пригодную для жизни атсмосферу, с тем, чтобы они не превратились в неудобный и опасный дополнительный груз при посадке. После этого надел парашют.

Поглядел на часы. Если расчеты надежны, вхождение в атмосферу произойдет через пятнадцать минут. Еще раз подошел к телескопу.

Вид, открывшийся мне, поистине внушал благоговение. Корабль погружался во взвихренную массу черных облаков. Это казалось первобытным хаосом на заре созидания мира. Тяготение планеты уже меняло курс ракеты, пол кабины теперь был не подо мной: я стоял на передней переборке. Такая возможность была учтена при конструировании ракеты. Нос ее смотрел прямо вниз, к поверхности планеты. В космосе нет ни низа, ни верха, но здесь эти понятия стали вполне определенными.

С того места, где я стоял в полном снаряжении, можно было достать до приборов управления, а рядом находился выходной люк. Выпустив три комплекта парашютов, открыл внутренний люк. Парашюты раскрылись с громким хлопком и заметно снизили скорость падения. Это значило, что ракета вошла в атмосферу планеты и больше нельзя терять ни секунды.

Поворот рукояти — и выпущены оставшиеся парашюты. Теперь внешний люк. Его запоры управлялись большим колесом, установленным в центре люка. Надев кислородную маску, я быстро повернул колесо.

Люк сразу же и без затруднений открылся, и давление воздуха в ракете вытолкнуло меня из нее. Правая рука автоматически схватила кольцо парашюта, но не надо торопиться! Оглянулся на ракету: она падала почти рядом со мной, а над ней раздувались купола парашютов. Но вот она погрузилась в облачную массу и скрылась из виду. Какое сказочное зрелище представилось мне в короткое мгновение!

Когда угроза того, что мой парашют запутается в ракете миновала и облака тоже поглотили меня, я рванул кольцо. Несмотря на комбинезон, было мучительно холодно: облака встретили меня ледяным душем Шарко в лицо; затем парашют раскрылся, и падение замедлилось.

Ниже, ниже, ниже падал я, как капля дождя. Невозможно было сообразить, сколько времени прошло и какое расстояние осталось позади. Было очень темно и очень сыро, как при погружении в глубокое море, но без ощущения давления воды. Свои мысли во время долгого спуска не могу передать. Быть может, кислород немного опьянил — не знаю. Я был весел и полон страстного желания сорвать покров тайны с загадочной планеты. Мысль о том, что смерть рядом, беспокоила меня гораздо меньше, чем возможность увидеть необычное. Я опускался на поверхность Венеры— первый человек, который увидит лицо планеты без облачной чадры!

Неожиданно облачный слой оборвался, и я вылетел в безоблачное пространство. Далеко внизу виднелось что-то, в темноте казавшееся еще одним слоем облаков. Это вызвало в памяти часто выдвигавшееся предположение о двух оболочках Венеры. По мере спуска температура постепенно увеличивалась, но все еще было холодно.

Когда я попал во второй слой облаков, температура ощутимо поднялась. Перекрыл кран подачи кислорода и попытался дышать через нос. Глубоко вздохнул и с радостью обнаружил, что воздух на планете пригоден для дыхания. Итак, астрономическая теория об отсутствии кислорода на Венере разлетелась вдребезги! Быть может, для меня еще не все кончено…

По мере спуска где-то глубоко подо мной стало заметно тусклое свечение. Что это? Очевидно, свет не солнечный, ведь лучи Солнца сюда не доходят, к тому же на этом полушарии планеты сейчас ночь. Может, свет от моря раскаленной лавы? Немедленно отбросил такое объяснение: ведь жар раскаленной поверхности давно испепелил бы меня. Может быть, отражение солнечного света от облаков? Но тогда облака вокруг меня тоже светились бы, а они были темными.

Правда, есть одно — и очень естественное — объяснение. К нему логически должен прийти любой землянин, а ведь я был земным человеком, цивилизованным существом из мира с развитыми наукой и техникой. Ведь источник таинственного света мог быть связан с разумом! Тусклое свечение — отражение от нижней поверхности облачной массы искусственного света, зажженного разумными существами, живущими в этом мире. И к ним я медленно опускался!

На кого же такие существа могут быть похожи? Волнение все возрастало с приближением момента, когда они предстанут передо мной, но волнение, думаю, можно простить. На пороге такого приключения кто не волнуется в ожидании будущих открытий! Снял совсем маску и обнаружил, что дышится легко. Свет внизу постепенно усиливался. Недалеко в облачной массе виднелись темные тени, но тени чего? Снял с себя кислородный баллон, сбросил его, и через мгновение услышал удар — мне показалось, о почву. Затем темная тень промелькнула подо мной, и еще через мгновение ноги ударились обо что-то, мягко пружинящее. Это были ветки дерева.

Упав в густую листву, я схватился за нее, чтобы удержаться. Однако моментом позже падение возобновилось. Понятно, что случилось: мой парашют порвался от удара. Снова ухватился за листья и ветви, но без успеха, и вдруг — внезапная остановка: очевидно, стропы в чем-то запутались. Оставалось надеяться, что удержусь в ремнях, пока не найду более безопасного места.

Я стал осторожно ощупывать все вокруг, вглядываясь в темноту, и скоро руки наткнулись на крепкие ветви, через секунду я уже сидел на них верхом, спинок к стволу огромного дерева. Еще одна теория пошла по позорному пути своих предшественниц: на Венере была растительность! По крайней мере, имелось одно дерево. Я мог поручиться за это, поскольку сам сидел на нем, а темные тени вокруг были не чем иным, как деревьями, еще более высокими.

Найдя надежную опору, отстегнул парашют, оставив себе, однако, несколько строп, чтобы облегчить спуск с дерева. Никто не сможет сказать, попав на верхушку дерева в темноте среди облаков, как далеко до поверхности. Сняв очки, начал спускаться. Хотя ствол дерева был толстым, ветки росли достаточно близко друг от друга, и без труда находилась опора для ног.

Не знаю, сколь долго я пролетал сквозь второй облачный слой и спускался с дерева (а эта высота, как мне кажется, составляла около двух тысяч футов), но я все еще был в облаках. Неужели вся атмосфера Венеры заполнена туманом? Хотелось надеяться, что нет, иначе это было бы печальной перспективой. Свет внизу усиливался по мере спуска, но ненамного. Вокруг по-прежнему царила темнота. Продолжил спуск: утомительное занятие, к тому же и опасное — цепляться за незнакомое дерево, в тумане, в ночи, направляясь вниз к неизвестному миру. Но не мог же я оставаться там, где был!

Какую странную партию сыграл со мной шальной рок! Я хотел лететь на Венеру, но отбросил эту мысль, когда друзья-астрономы уверили меня, что на планете не может существовать ни животная, ни растительная жизнь. Стартовал к Марсу, а теперь, за десять дней до того, как должен был достичь красной планеты, оказался на Венере и свободно дышу отличным воздухом в ветвях дерева, напоминающего гигантскую секвойю.

Теперь странная иллюминация становилась все ярче, облака рассеивались, сквозь разрывы в листве я заметил внизу проблески того, что казалось нескончаемым морем листвы при мягком лунном свете. Но у Венеры нет спутника! Хотя бы в этом астрономы были правы: свет исходил не от Луны, если только под облачным слоем не находится спутник Венеры!

Неожиданно облачный туман кончился, но я не увидел вокруг себя ничего, кроме листвы. Внизу тоже ничего, кроме хаоса листвы и веток. В мягком свете я не мог распознать цвет листвы, но был уверен, что она не зеленая.

Спустился еще на тысячу футов и только тогда полностью освободился от облаков и тумана. К этому времени я уже изрядно устал (сказался месяц бездеятельности и обжорства). Вдруг я увидел прямо под собой нечто, что показалось мостками, которые вели от моего дерева к соседнему. Чуть ниже того места, где я цеплялся за дерево всем, чем только мог, до самых мостков ветви были стесаны! Эти два явных и неоспоримых свидетельства присутствия разумных существ на Венере озадачили меня: планета населена! Но кем? Что за странные древесные существа построили мостки на такой высоте среди гигантских деревьев? Какая-нибудь разновидность людей-обезьян? Высок или низок уровень их цивилизации? Как они встретят меня?

Размышляя с глубокомысленным видом над возникшими вопросами, я был порядочно напутан неожиданным шумом. Что-то двигалось не таясь в ветвях над головой…

Шум приближался, его издавало существо достаточно большого веса и размеров, но это могло быть плодом воображения. Я никогда не носил оружия. Друзья перед путешествием предлагали взять целый арсенал. Но мне казалось — прилет на Марс без оружия должен свидетельствовать о мирных намерениях. Если же прием окажется враждебным, хуже не будет, нельзя надеяться завоевать целую планету одной парой рук с любым оружием.

Тем временем к треску тяжелого тела, продирающегося выше меня сквозь листву, добавились ужасающие вопли. Новый источник шума свидетельствовал о появлении еще одного существа. Похоже, меня преследуют разные свирепые обитатели венерианского леса!

Возможно, нервы мои слегка сдали, но кто может укорять за это после всех событий, целого долгого месяца пути? Однако самообладание сохранилось, можно было трезво оценить ситуацию» Мне приходилось слышать койотов, визжащих и лающих ночами вокруг лагеря в Аризоне: если полагаться только на слух, следовало поклясться, что их не один или два, а сотня.

Но в данном случае звуки явно исходят не от одной твари: они раздавались то вместе, то по отдельности, и их перемещение определенно свидетельствовало, что таинственные обитатели приближались ко мне. Где-то в глубине сознания тихий голос уверял, что кто-то меня преследует.

Следовало добраться до мостков внизу (на двух ногах я чувствовал бы себя увереннее), но до них было слишком далеко, а веток, дружески поддерживающих меня, больше не было. Тут вспомнилось о стропах, которые остались от парашюта. Быстро размотал их, перекинул один конец через ветку, на которой сидел, и, крепко схватив оба конца рукой, приготовился повиснуть на этой качалке. Вдруг визги и рыки прекратились, и затем, теперь уже совсем близко, стало заметно, как ветви прогибаются под тяжестью моего преследователя.

Спрыгнув с ветки, я скользнул вниз и без труда преодолел те пятнадцать или чуть более футов, которые отделяли меня от мостков. Молчание огромного леса снова взорвалось отвратительными звуками над моей головой.

Быстро взглянув вверх, я увидел рычащее существо с отвратительной мордой, странно напоминающей лицо с горящими глазами и приплюснутым носом. Затем существо скрылось среди листвы.

Другая тварь в этот момент уже была в воздухе на пол-пути ко мне. Все запечатлелось в сознании как мгновенный снимок, неслучайно я вспоминал о происшедшем позже при обстоятельствах настолько бедственных, что разум земного человека с трудом способен постичь их.

Я отскочил в сторону, но тварь прыгнула на меня. В руках остался конец стропы. Крепко сжимая стропу в кулаке, отпрыгнул и потащил ее за собой. Случайно, не сомневайтесь, совершенно случайно!

Животное опустилось на все четыре лапы в нескольких футах от меня и прижалось к стволу, очевидно, озадаченное моим прыжком. К счастью, оно не сразу атаковало, и я успел собраться с силами и медленно отодвинуться, машинально намотав стропу на правую руку. Очевидные и простые действия в момент страха и волнений совершаются без видимых причин и не поддаются объяснению. Думаю, они бывают продиктованы подсознанием, реагирующим на призыв инстинкта самосохранения. Они не всегда своевременны, могут быть и ошибочными. Наверное, подсознание не менее подвержено ошибкам, чем сознание. Поэтому я не могу объяснить, что заставило меня не отбросить стропу.

Снова наступило зловещая тишина. С того момента, как рычание отвратительного существа, отступившего в тень листвы после прыжка, прекратилось, не было слышно ни единого звука. Тварь, которая припала к стволу напротив меня, казалась сбитой с толку. Очевидно, она не гналась за мной, а ее саму преследовала другая, более сильная.

В тусклом полумраке венерианской ночи передо мной застыло существо, которое могло бы появиться лишь в каком-нибудь ночном кошмаре. Что-то похожее на взрослую пуму, но стоящее на четырех рукоподобных конечностях. Очевидно, большую часть жизни оно проводило на деревьях. Передние лапы выглядели немного длиннее задних, как у гиены. Шкура твари была расчерчена продольными полосами чередующихся красных и желтых тонов, а отвратительная голова не была похожа ни на что земное. Ушей не было, а в нижней части лба сверкал единственный круглый глаз на конце толстой антенны четырех дюймов длины. Мощные челюсти вооружены острыми клыками, а с каждой стороны шеи выбрасывалась могучая клешня. Никогда не видел я существа, столь вооруженного для нападения, как эта молчащая тварь из другого мира. Мощная крабья клешня, значительно более сильная, чем рука человека, легко хватала врага и тянула к страшным челюстям.

Некоторое время чудовище глядело на меня единственным глазом, колышущимся туда-сюда на кончике антенны, его клешни медленно и волнообразно шевелились, открывались и закрывались. Я бегло огляделся и обнаружил, что стою перед стесом на стволе дерева — открытым местом в три фута шириной и шесть футов высотой. Но самым поразительным было то, что на стволе имелась дверь в виде массивной деревянной решетки.

Пока стоял перед решеткой, пытаясь понять ее назначение, я заметил за ней что-то движущееся. Затем из темноты прозвучал голос, похожий на женский. И хотя я не понимал слов, тон речи был властным. Уверен, что говоривший спросил: «Кто вы, что тут делаете среди ночи?»

— Чужеземец, — произнес в свою очередь я, — который пришел с миром и дружбой.

Конечно, кто бы ни находился за дверью, он не мог понять меня, но я надеялся, что дружелюбный голос уверит его в моих мирных намерениях. После минуты молчания я услышал другие голоса. Очевидно, ситуация оживленно обсуждалась. Однако тварь, угрожавшая мне, поползла в мою сторону, и пришлось обратить на него все внимание.

Оружия никакого, кроме бесполезного куска тонкого каната, но ведь что-то надо сделать! Я размотал стропу и больше от отчаяния, чем с какой-то надеждой, изо всех сил стегнул ею по морде приближающегося врага. Я не предполагал таким путем побороть противника, просто не знал, что дальше делать…

Канат щелкнул, как кнут укротителя. Результат продемонстрировал эффективность одного глаза и быстроту клешней. Хотя конец каната просвистел с большой скоростью, чудовище успело уцепиться за него и начало пытаться подтащить меня к страшным челюстям.

Многим приемам метания лассо меня научили друзья-ковбои в дни, когда мы работали в киностудии. И теперь один из них я применил, чтобы избежать клешней. Внезапно дав канату достаточную слабину, я накинул на клешню петлю и сразу затянул ее. Чудовище натянуло стропу назад. Думаю, это мотивировалось исключительно стремлением подтянуть к челюстям все, что захвачено клешнями. Однако как долго оно будет продолжать тянуть и когда атакует? Оставалось поспешно обмотать конец стропы, который был в моих руках, вокруг одной из крепких стоек, поддерживающих перила мостка. Внезапно с яростным рычанием свирепое чудовище бросилось на меня.

Я сразу повернулся и побежал, надеясь, что смогу ускользнуть от его клешней до того, как чудовище будет остановлено канатом. Это все, что можно сейчас сделать. Облегченно вздохнул, увидев, как огромное тело опрокинулось на спину, когда канат натянулся в струнку. Но последовало отвратительное рычание чудовища, заставившее меня похолодеть. Мое торжество было непродолжительным: когда чудовище перевернется обратно на ноги, оно схватит другой клешней канат и перекусит его, а затем снова окажется рядом. И уж на этот раз не промахнется.

Итак, мое пребывание на Венере обещало быть коротким, но тут вдруг дверь в дереве отворилась, и на мостик выпрыгнули три человека как раз позади атакующего меня страшилища. Первый из них швырнул короткий тяжелый дротик, который глубоко вонзился в спину разъяренного зверя. Чудовище мгновенно остановилось и повернулось к новым, более опасным врагам, но в грудь его вонзились еще два больших дротика. Издав последнее, леденящее душу рычание, оно шлепнулось мертвым.

Затем один из моих спасителей подошел ко мне. В слабом свечении леса он, казалось, не отличался от человека Земли. Он приставил острие огромного обоюдоострого меча к моему бренному телу. За его спиной стояли товарищи, каждый с обнаженным мечом.

Первый человек обратился ко мне суровым командирским голосом, но я покачал головой, жестом показывая, что не понимаю. В ответ он нажал острием меча на мой комбинезон и уколол. Пришлось сделать шаг назад. Он подходил и колол снова, а я отступал вдоль мостков. Затем подошли двое других Вместе сбили меня с ног, видимо, чтобы получше рассмотреть. Одновременно они переговаривались между собой.

Теперь я мог разглядеть их лучше. Ростом они были примерно с меня и внешне очень походили на земных людей. Бросалось в глаза, что они были почти нагими: лишь набедренные повязки и пояса, к которым пристегивались ножны мечей. Кожа казалась много темней моей, но не такая темная, как у негров, а лица были спокойны и красивы.

Несколько раз то один, то другой обращался ко мне, и я каждый раз показывал жестами, что не понимаю. В конце концов после долгих дискуссий один из них вошел в отверстие в дереве, и мгновением позже через дверной проем я увидел освещенную комнату; затем мне указали на дверь и подтолкнули меня.

Сообразив, что от меня требуется, я шагнул вперед. Еще один человек ждал в центре вырубленной в огромном дереве обширной комнаты. За его спиной виднелись двери, несомненно, ведущие в другие помещения. В комнате стояли столь! и кресла, стены украшены резьбой и окрашены, на полу лежал ковер. Мягкий свет освещал комнату так ярко, как солнечный свет из открытого окна, но без ослепляющего блеска.

Последний из оставшихся на мостках человек вошел и закрыл дверь, которая запиралась непонятным устройством, затем один из них указал на кресло и подтолкнул меня в ту сторону. В ярком свете они рассматривали меня, а я — их. Моя одежда, по-видимому, потрясла больше всего: они обсуждали материал, его фактуру, покрой комбинезона, если, конечно, я правильно судил по их жестам и интонациям.

Почувствовав, что в утепленном комбинезоне очень жарко, я снял его, затем пиджак и рубашку. Каждый вновь снятый предмет увеличивал их любопытство и оживленно комментировался. Светлая кожа и белокурые волосы также привлекли их внимание.

Вскоре один из приведших меня вышел из комнаты. Пока он отсутствовал, другой убрал различные предметы, лежавшие на столе. Они показались мне похожими на книги в кожаных переплетах. Я заметил также несколько безделушек и кинжал в красивых ножнах.

Человек, выходивший из комнаты, вернулся с едой и питьем. Все принесенное он поставил на стол; знаками все трое показали, что я могу есть. Это были фрукты и орехи в гладко отполированных деревянных чашах; нечто, похожее на хлеб, лежало на золотой тарелке; серебряный кувшин наполнен медом. В высоком изящном керамическом кубке прелестного голубого оттенка налита беловатая жидкость, напоминающая молоко. Посуда, вещи, а также обстановка комнаты говорили о культуре, утонченности и хорошем вкусе, не совместимых, на мой взгляд, с примитивной одеждой их владельцев.

Фрукты и орехи были совершенно незнакомы ни по внешнему виду, ни по вкусу. Хлеб грубый, но вкусный, и мед, если это мед, напоминал засахаренные фиалки. Молочная смесь (не могу подобрать другого слова) была крепкой и острой, но приятной.

Я попытался представить себе, из чего получают такой напиток, но не смог.

Посуда на столе очень походила на принятую в цивилизованных частях земного мира. Лежали и столовые приборы: с углублениями — чтобы можно было черпать, острые — резать, с зубчиками накалывать. Была даже и ручная дробилка, которую я порекомендовал бы земным домохозяйкам.

Пока я ел, трое серьезно беседовали, причем то один из них, то другой периодически предлагали мне еще еды. Они казались гостеприимными и вежливыми. Если такое поведение типично для всего населения Венеры, жизнь здесь окажется достаточно приятной! Однако на то, что мне встретятся не только розы, но и шипы, указывало оружие, которое было у этих людей: никто не носит меча или кинжала, если не рассчитывает использовать его хотя бы для парада.

Когда я поел, двое проводили меня из общей комнаты через заднюю дверь вверх по пролетам винтовой лестницы и ввели в маленькую комнатку. Лестница в коридоре освещалась небольшой лампой, похожую на висевшую в первой комнате. Свет ее проникал сквозь щели массивной деревянной решетки в комнату, где меня заперли и предоставили самому себе.

На полу лежал мягкий тюфяк, поверх которого развернуты покрывала, похожие на шелковые. Было тепло — я снял все, что оставалось из одежды, за исключением белья, и лег, чтобы заснуть и восстановить силы. Я устал после трудного спуска с гигантского дерева и задремал почти мгновенно. Однако мой сон вновь и вновь прерывали видения ужасной твари, преследовавшей меня по дереву, ее рев, ярость и злоба.

Скоро я все же заснул, и сон наполнился хаосом воспоминаний об изнурительных приключениях мнувшего дня.

Глава 4

К ДОМУ ДЖОНГА

Когда я проснулся, в комнате было совершенно светло, в окно заглядывала листва деревьев, бледно-лавандовая и светло-фиалковая в свете дня. Поднялся и подошел к окну — все залито ярким, но отнюдь не прямым светом. Было даже жарко и немного душно. Ниже виднелись многочисленные мостки, перекинутые от дерева к дереву. Временами там и сям на мостках появлялись люди, практически обнаженные, если не считать набедренных повязок. Испытав на себе венерианскую жару, перестаешь удивляться скромной одежде венериан. На мостках виднелись и мужчины, и женщины, причем мужчины вооружены мечами и кинжалами.

Все, кого я видел, казались примерно одного возраста: не было ни детей, ни стариков. Все были красивы и прекрасно сложены. Глядя через решетчатое окно, я пытался разглядеть хоть кусочек земли, но везде, куда падал взгляд, виднелась только удивительная листва деревьев самых разных оттенков фиолетового цвета. Как башни, возвышались огромные стволы деревьев диаметром примерно целых добрых две сотни футов. Дерево, по которому я спускался, представлялось гигантом, но теперь, в сравнении с этими великанами, оно казалось совсем невысоким и выглядело наподобие куста орешника по соседству с мачтовыми соснами.

Пока я любовался этим величественным зрелищем, за спиной послышался звук открывающейся двери. В комнату вошел один из моих хозяев. Он приветствовал меня несколькими словами, которых я не понял, и приятной улыбкой, полной доброжелательности, на которую я тоже ответил улыбкой и произнес: «С добрым утром!»

Он жестом пригласил меня выйти из комнаты, но я знаком показал, что сначала желаю одеться. Понятно, в одежде будет жарко и неудобно, да и никто здесь не был одет подобно мне, и все же власть обычаев и привычек так сильна, что я уклонился от разумного решения — отправиться в одних трусиках.

Когда пришедший понял, чего я хочу, он знаками предложил мне оставить одежду на прежнем месте и идти в чем есть; при этом лицо его было полно доброжелательности. Он был худощав и немного ниже меня. При свете дня я смог разглядеть, что его кожа имела коричневый оттенок, такой, какой придает сильный солнечный загар людям моей расы. Темно-карие глаза, черные волосы. Весь его облик резко контрастировал с моей светлой кожей, голубыми глазами и белокурыми волосами.

Все-таки одевшись, я последовал за ним по лестнице вниз в комнату, примыкавшую к той, в которую меня привели ночью. Здесь нас ждали двое мужчин, видимо, приятели моего провожатого, а за накрытым столом сидели две женщины. Их глаза с нескрываемым любопытством устремились на меня и особенно на мою одежду: мужчины улыбнулись и приветствовали столь радушно, как это сделал ранее их сотоварищ, а один из них указал на кресло. Женщины, необыкновенно привлекательные, оценивающе разглядывали меня, откровенно, но не вызывающе. Видимо, они уже достаточно наговорились обо мне. Глаза и волосы у них были того же цвета, что у мужчин, а кожа более светлая. Каждая носила одежду из шелковистого материала, подобного тому, из которого сделаны покрывала, в виде длинного шарфа. Середина шарфа плотно окутывала грудь и талию, один конец обертывал бедра и спускался спереди до колен, а второй поднимался вверх до подмышек, где и закреплялся.

Вдобавок к этим костюмам, окрашенным в разные цвета, женщины носили пояса, к которым подвешивались сумки-карманы и ножны кинжалов. На обеих женщинах были кольца и браслеты, а в волосах сверкали драгоценные гребни. Некоторые украшения были выполнены из золота и серебра, а другие напоминали слоновую кость и кораллы. Но что меня поразило больше всего, так это утонченное мастерство, с которым были изготовлены вещи. Думаю, художественная работа ценилась намного больше, чем сам материал. Так, среди украшений было несколько прелестных вещиц, изготовленных из обычной кости.

На столе лежал хлеб— не такой, который я ел прошлой ночью, — стояли кушанья, по внешнему виду напоминавшие яйца и мясо, запеченные вместе, а также несколько блюд, совсем не похожие на земные. Блюда сильно отличались друг от друга по запаху и вкусу и были превосходно приготовлены.

Во время еды хозяева затеяли серьезный спор. Из их жестов и взглядов стало понятно, что предметом дискуссии был я. Женщины оживляли завтрак, пытаясь завязать со мной разговор; эти попытки доставляли им много веселья, и трудно было не присоединиться к их смеху, настолько он был заразителен. В конце концов одной из них пришла в голову счастливая мысль учить меня языку. Она указала на себя и сказала: «Зуро», а затем показала на другую девушку: «Алзо». Заинтересовались и мужчины. Скоро я знал, что имя того, кто казался главой дома и первым вышел ко мне прошлой ночью, Дуран. Двух других звали Олсар и Камлот.

Однако прежде чем я усвоил имена и названия некоторых блюд на столе, завтрак окончился, и трое мужчин пригласили меня с собой. Пока мы шли по мостику от дома Дурана, в глазах встречных, как только они замечали меня, вспыхивало любопытство и удивление. Очевидно, люди мо его типа совершенно неизвестны на Венере или, по крайней мере, очень редки. Голубые глаза и светлые волосы, да еще одежда, вызвали много комментариев, о чем можно было судить по жестам и пристальным взглядам.

Нас часто останавливали сгорающие от любопытства друзья моих спутников или хозяев (не знаю пока, к какой категории их отнести), но никто не оскорбил, не обидел меня. Ну, раз я оказался объектом их любопытства, они будут объектом моего.

Все встреченные нами люди тоже оказались красивыми и молодыми. Их можно было бы назвать цветом данной расы. И опять не довелось видеть ни стариков, ни детей.

Вскоре мы подошли к дереву таких колоссальных размеров, что едва верилось глазам: не менее пятисот футов в диаметре. Освобожденная от ветвей на сотню футов вверх и вниз от мостка поверхность ствола была усеяна окнами и дверями и опоясана широкими балконами или верандами. Перед большой, искусно украшенной дверью стояла группа вооруженных людей, около которых мы остановились, и Дуран обратился к одному из них.

Мне послышалось, что он называл этого человека Тофаром, и, действительно, его так и звали, как я узнал позже. На нем было ожерелье, к которому крепился металлический диск с рельефной иероглифической надписью, а в остальном он ничем не отличался от своих товарищей.

После разговора с Дураном он внимательно Оглядел меня с ног до головы. Затем они оба вошли в дверь, а остальные продолжали рассматривать меня, Камлота и Олсара.

Я воспользовался временем ожидания, чтобы как следует рассмотреть искусную резьбу портала, образующего арку шириной в «ять футов. Резьба явно была на историческую тему, очевидно, в изображениях отражались различные события из жизни правительства или народа. Мастерство исполнения было высоким, и не требовалось напрягать воображение, чтобы понять, что каждое скульптурно вырезанное лицо — это портрет какой-нибудь живой или умершей знаменитости. В очертаниях фигур не было ничего гротескного, как в работах подобного характера на Земле, и только бордюры, которые окружали всю резьбу и разделяли смежные сюжеты, были обычными.

Мое внимание все еще привлекали эти прекрасные образцы резьбы по дереву, когда Дуран и Тофар вернулись и приказали мне, Олсару и Камлоту следовать за ними в помещение, расположенное в толще гигантского дерева. Мы прошли несколько больших комнат и широких длинных коридоров, вырезанных в стволе живого дерева. По великолепной лестнице спустились на этаж ниже. Комнаты освещались лампами, подобными тем, какие были в доме Дурана.

Перед дверью одной из комнат стояли двое вооруженных людей с дротиками и мечами. Меня ввели внутрь. На другом конце помещения, за столом у большого окна, сидел человек. Около дверей мы остановились, причем мои спутники застыли в торжественном молчании, пока человек за столом не поднял голову и не повернулся к нам. Затем они пересекли комнату, сопровождая меня, как караульные, и встали, вытянувшись, перед столом. Стоявший за столом человек пристально разглядывал нас.

Он поприветствовал моих спутников, называя каждого по имени, и, когда они ответили, я понял, что его называют Джонгом. Это сравнительно пожилой, но хорошо выглядевший человек с мужественным лицом и царственной осанкой. Его наряд подобен тому, который носили другие мужчины-венериане, только на голове повязка, поддерживающая круглый металлический диск в центре лба. Казалось, он очень заинтересовался и внимательно следил за мной, слушая Дурана, излагавшего историю моего появления прошлой ночью.

Когда Дуран закончил, человек по имени Джонг обратился ко мне. Манера говорить была серьезной, тон мягкий. Из учтивости ответил ему, хотя знал, что он понимает меня не лучше, чем я его. Он улыбнулся и покачал головой, затем вступил в дискуссию с другими. В заключение он ударил в маленький гонг на столе, поднялся и, обойдя вокруг стола, подошел ко мне. Тщательно осматривая мою одежду и даже щупая ее, как бы проверяя качество, он одновременно разговаривал с присутствующими, словно обсуждая ее материал и покрой. Затем осмотрел кожу моих рук и лица, пощупал волосы, заставил открыть рот, чтобы осмотреть зубы. Я вспомнил о лошадиной ярмарке и о работорговле. Возможно, последнее казалось более подходящим.

Вошел человек, очевидно, слуга и, получив приказ от Джон га, снова вышел, а я продолжал оставаться объектом изучения. Моя двадцатичетырехчасовая щетина вызывала оживленные комментарии. Борода, редкая и рыжеватая, никогда не отличалась красотой, и я намеревался удалить ее, как только найдутся необходимые принадлежности для бритья.

Нельзя сказать, что мне понравился такой подробный осмотр, но манера и форма, в которой он проводился, были далеки от какого-либо проявления грубости или невоспитанности, а положение мое здесь было настолько неопределенно, что здравый смысл подсказывал воздержаться от возмущения фамильярностью человека по имени Джонг. Как выяснилось позже, мой такт оценили.

Вскоре через дверь справа вошел человек. Вероятно, именно его вызвал слуга, недавно вышедший отсюда с каким-то поручением. Когда он приблизился, стало видно, что он очень похож на остальных: красивый молодой человек лет тридцати. Есть люди, которым не нравятся монотонность красоты, они считают, что красивое все одинаково. Венериане же отличались друг от друга: они были красивы, но каждый по-своему.

Человек, именуемый Джонгом, коротко пересказал ему все, что они обо мне узнали. Когда Джонг закончил, вошедший жестом пригласил следовать за ним. Несколькими минутами позже я оказался в другой комнате на том же этаже. В ней было три больших окна, обстановка состояла из нескольких досок, столов и кресел. Почти все стены занимали полки, а на них, как я смог догадаться, стояли тысячи книг.

Следующие три недели были необычайно интересны. Все это время Данус, в чье распоряжение я поступил, обучал меня венерианскому языку и подробно рассказывал мне о планете, людях, среди которых я оказался, об их истории. Я легко научился языку и овладел им мастерски, однако не буду описывать его полностью. В венерианском алфавите двадцать четыре буквы, из которых только пять обозначают гласные звуки. Заглавных букв нет. Система пунктуации отличается от нашей и более практична: например, прежде чем вы начинаете читать предложение, вы уже знаете, какое оно: восклицательное, вопросительное, ответ на вопрос или простое повествование. Знаки, соответствующие точке и точке с запятой, используются так же, как и у нас; двоеточия нет. Точка следует в конце предложения, а вопросительный или восклицательный знаки предшествуют ему.

Я овладел языком своих хозяев, писал и читал, а когда мой учитель отсутствовал (он был хранителем библиотеки), проводил много приятных часов, роясь в огромной библиотеке. Данус был к тому же врачом короля и главой колледжа медицины и хирургии.

Первый вопрос, который задал Данус, — откуда я появился? Однако на мой ответ, что прибыл из другого мира, отстоящего более чем на двадцать шесть миллионов миль от родного Амтора (так венериане называли свой мир), он скептически покачал головой:

— Нет жизни за пределами Амтора, — заявил он. — Как может быть жизнь там, где все — огонь?

— Это ваша теория… — начал я, но остановился. В венерианском языке не было слова «вселенная», как не было слов «луна», «солнце», «звезда» и «планета». Великолепие небес, которое наблюдаем с Земли, никогда не видят обитатели Венеры из-за двух облачных слоев, постоянно окружающих планету. Я продолжил: — А что, по-твоему, окружает Амтор?

Он шагнул к полке и вернулся с огромным фолиантом, открыл его и показал великолепно выполненную карту Амтора. На ней были три концентрические окружности. Между центральной и внешней лежала область, обозначенная, как Трабол, что означало «Страна Тепла». Границы морей, материков и островов были доведены лишь до этих окружностей, и только в некоторых местах проведенные контуры пересекали ограничивающие окружности, как бы обозначая области, в которых безрассудные исследователи бросают вызов опасностям, таящимся в неизвестных и негостеприимных странах.

— Это Трабол, — объяснил Данус, положив палец на среднюю часть карты. — Он окружает Страбол— жаркую область. Страбол предельно разогрет, его земля покрыта гигантскими лесами и плотным кустарником. Он населен гигантскими сухопутными зверями, рептилиями и птицами, его теплые моря кишат подводными чудовищами. Никто из людей, заходивших в дебри Страбола, не вернулся живым.

— За Траболом, — продолжал он, положив палец на другую часть, обозначенную как Карбол, — находится Страна Холода. Здесь настолько холодно, как в Страболе жарко. Странные твари живут там: искатели приключений возвращаются оттуда с рассказами о свирепых человекоподобных существах, одетых в меха. Но это крайне негостеприимная страна, и редко кто отваживается отправиться туда, потому что все боятся свалиться с края в раскаленное море.

— С какого края? — спросил я.

Он посмотрел на меня с изумлением.

— Легко можно поверить, что ты пришел из другого мира, если задаешь такие вопросы, — заметил он. — Ты действительно ничего не знаешь о физическом строении Амтора?

— Я ничего не знаю о твоей теории строения Амтора. И мне крайне интересно все, что ты расскажешь.

— Не теория, а факт, — поправил он вежливо. — Никаким иным путем разнообразные явления природы не могут быть объяснены. Амтор — огромный диск с перевернутым ободом, наподобие гигантского блюдца. Он плавает в море расплавленного металла и камня. Этот факт неоспоримо подтверждается тем, что иногда из вершин гор изливается жидкая расплавленная масса. Такое случается тогда, когда в диске Амтора возникает отверстие. Карбол, Страна Холода, — мудрая мера предосторожности природы, уравнивающей ужасный жар, постоянно царящий за внешним краем Амтора.

Над Амтором и вокруг него — хаос огня и пламени. От этого хаоса нас защищают облака, в которых иногда случаются разрывы. В такие моменты тепло от огня над нами (если все происходит днем) настолько сильно, что блекнет листва и гибнет все живое, а свет, проникающий сверху, невиданно ярок; если же это случается ночью, то жара нет, но отчетливо видны искры от небесного огня.

Я попытался объяснить, что Амтор — планета, а планеты имеют форму шара. Карбол — это холодная область планеты, окружающая один из полюсов, тогда как Страбол — лишь одна из двух одинаковых температурных зон; вторая из них лежит за экватором, делящим планету на два равных полушария, а не окружность с центром в середине диска, как он описал.

Данус выслушал вежливо, но только улыбнулся и покачал головой, когда я закончил.

Мне было непонятно, как человек с недюжинным умом, образованный и культурный, может придерживаться подобных взглядов. Однако, закончив свои объяснения, подумал, что ни он, ни кто другой из его предков никогда не видели неба, и осознал, что фактических оснований для любой другой теории строения мира у них нет. Вот когда стало ясно, что значит астрономия для человеческой расы, ее науки и культуры. Мог ли быть таким высоким уровень развития наук на Земле, если бы над ней небеса были надежно и навечно спрятаны от наших взоров?

Однако я не отступил. Попробовал привлечь внимание к тому факту, что если бы теория Дануса была правильной, то границы между Траболом и Страболом (то есть умеренной и экваториальной зонами) должны быть намного короче, чем граница, разделяющая Трабол и Карбол (полярную область), как показано на карте. Достаточно выполнить соответствующие измерения, чтобы убедиться: истинная картина противоположна той, которая представлена на карте, и, значит, верна моя модель строения Амтора, где граница между полярной и умеренной зонами короче, чем между умеренной и экваториальной. Он согласился, что сделанные измерения указывают именно на такие расхождения, о которых я упомянул, но остроумно объяснил это противоречие амторской теорией относительности расстояний, с которой тут же меня познакомил.

— Градус есть одна тысячная часть окружности, — начал он. - Это — амторский градус. Ученые Амтора не имеют возможности видеть Солнце, чтобы предложить другое деление окружности, как это сделали древние вавилоняне, разделив ее на триста шестьдесят равных частей. И нет сомнений, что длина окружности измеряется как раз тысячей градусов. Окружность, которая разделяет Трабол и Страбол, обязательно имеет тысячу градусов длины. Ты согласен с этим?

— Вполне, — ответил я.

— Очень хорошо. Тогда ты должен согласиться, что окружность, которая отделяет Трабол от Карбола, тоже измеряется тысячей градусов.

Я кивнул в знак согласия.

— Величины, равные одной и той же мере, равны между собой, не так ли? Следовательно, внутренние и внешние границы Трабол а имеют одинаковую длину, и это верно, поскольку верна теория относительности расстояний. Градус — это мера линейного расстояния. Смешно говорить о том, что чем дальше от центра Амтора, тем больше единица измерения; она только кажется более длинной: относительно общей длины окружности или расстояния до центра Амтора она остается такой же.

— Я знаю, — продолжал Данус, — что на карте длина градуса не кажется одинаковой, и у нас нет фактических доказательств ее равенства, но она должна быть равной, потому что иначе границы Амтора должны быть длиннее по внутренней окружности, нежели по внешней, а это настолько смехотворно, что даже не требует опровержения.

Добавлю, что это противоречие доставляло древним ученым значительное беспокойство, пока три тысячи лет назад Куфлер, великий ученый, не предположил, что видимые и реальные измерения расстояний могут быть согласованы путем умножения каждой величины на квадратный корень из отрицательной величины, что он с успехом продемонстрировал.

Я понял, что любые аргументы бесполезны, и ничего не возразил в ответ: нет нужды спорить с человеком, который мог умножить какую-либо действительную величину на квадратный корень из отрицательной величины.

Глава 5

ДЕВУШКА В САДУ

Через некоторое время я узнал, что нахожусь в доме Минтепа, короля страны Вепайя. Слово «джонг», которое я принял за имя, на самом деле было титулом и обозначало «король». Дуран принадлежит к дому Зара, а Олсар и Камлот — его сыновья. Зуро, одна из двух женщин за столом, жила у Дурана, другая, Алзо, — у Олсара; у Камлота женщины не было. Я использовал понятие «жила у Дурана», поскольку слов, обозначающих брачный союз в нашем понимании, в амторском языке нет.

Они не вступают в брак в земном смысле слова, потому что здесь не известен институт брака. Нельзя сказать, что женщины принадлежат мужчинам, которые используют их в качестве рабынь или служанок. Они не приобретаются за деньги или за пищу и не добываются силой оружия. Они приходят к мужчинам по собственному желанию после ухаживания и могут уйти, когда захотят; точно так же и мужчины свободны уйти искать другого союза. Однако эти союзы редко разрушаются, а неверность столь же редка, сколь распространена на Земле.

Каждый день я занимался физкультурой на обширной веранде, окружавшей ствол дерева, на которую выходила дверь моей комнаты. Веранда шла, по-видимому, вокруг дерева, поскольку часть, отведенная мне, имела сотню футов длины — пятнадцатую часть окружности огромного дерева. На каждом конце веранды стояла плотная, хотя и невысокая ограда. Соседняя секция, примыкавшая к моей справа, была садом, ибо я видел там множество цветов и кустарников, растущих на почве, очевидно, принесеной с расположенной далеко внизу поверхности планеты, которую я так еще и не видел. Слева моя секция граничила с квартирой нескольких молодых офицеров, прикрепленных к семье короля. Я зову их молодыми, потому что так назвал Данус, но мне казалось, что они такого же возраста, как все остальные венериане. Они были славными парнями, и, когда я овладел языком, мы нередко болтали друг с другом.

Секция справа была всегда безлюдна, но в один из дней, когда Данус отсутствовал, я, прогуливаясь по веранде, увидел там среди цветов девушку. Меня она не заметила. И хотя не успел ее толком разглядеть, думы о ней заполнили душу. В ней было что-то необычное, заставлявшее нетерпеливо желать увидеть ее снова. С этого времени я стал реже встречаться с молодыми офицерами.

Хотя в последующие несколько дней я часто выходил на конец веранды, прилегающий к саду, но ни разу не видел девушку. То место казалось необитаемым, пока однажды не заметил среди густых кустов человека. Он двигался очень осторожно, тайком прокрадываясь куда-то, а вскоре я обнаружил еще одного, и еще, и еще, пока не насчитал пятерых.

Люди походили на вепайцев, но немного отличались от них. Они более низкорослы, с грубыми чертами лица. Было что-то угрожающее и зловещее в их таком абсолютном молчании и крадущейся походке.

Я недоумевал, что они здесь делают, затем подумал о девушке, и у меня появилось убеждение: они намерены причинить ей зло. Значит, все виденное мной сулит ей беду. Каким образом они могли это сделать, не понимал, ибо очень мало знал о людях, к которым забросила меня судьба, и их взаимоотношениях. Но впечатление было вполне определенным. Это настолько взволновало меня, что я решился кое-что предпринять.

Не думая о последствиях, стараясь не шуметь, перепрыгнул через ограду и пошел за ними. Они не видели меня — между нами был густой куст, росший рядом с оградой, отделяющей сад от моей веранды. Через ветки куста Наблюдал я за ними, оставаясь незамеченным.

Осторожно подкрадываясь, я скоро догнал последнего. Все пятеро направились к открытой двери, за которой в богато обставленной комнате скрывалась девушка, прекрасное лицо которой толкнуло меня на эту сумасшедшую авантюру. Она подняла голову и, увидев первого человека в двери, вскрикнула.

Не останавливаясь, я бросился на человека перед собой, громко вскрикнув, надеясь таким путем привлечь к себе внимание остальных, в чем полностью преуспел. Четверо немедленно повернулись. Для пятого мое появление было таким сюрпризом, что я смог вырвать его меч из ножен, прежде чем тот пришел в себя. И когда он обнажил кинжал и попытался ударить меня, его сердце пронзил меч. В этот момент на меня бросились остальные.

Лица их исказились от ярости. Узкое пространство между кустами уменьшало преимущество четверых против одного, потому что атаковать меня они могли только поодиночке. Но я знал, каким будет исход, если не придет помощь, и так как единственным моим намерением было отвлечь их внимание от девушки, начал медленно отступать к ограде своей веранды, убедившись, что они не намерены отставать.

Мой крик и крик девушки вызвали тревогу, и скоро стало слышно, как в комнате, где находилась девушка, громко топают люди, а ее голос направляет их в сад. Оставалось надеяться, что помощь придет прежде, чем нападающие прижмут меня к стенке, где под ударами четырех мечей мне придется плохо. Нападавшие владели мечами несравненно лучше меня. Я благодарил судьбу, давшую мне возможность позаниматься фехтованием. Это помогло, хотя продержаться против четверых с новым для меня оружием — венерианским мечом — долго не удалось бы.

Наконец, отступая, я достиг ограды и уперся в нее спиной. Человек передо мной, злобно усмехаясь, взмахнул мечом. Я слышал, как из комнаты девушки выбежали спешащие на помощь. Смогу ли продержаться еще немного? Мой противник замахнулся со страшной силой, целясь мечом в голову, но вместо того, чтобы парировать удар, я прыгнул в сторону, затем вперед, и сам нанес удар! Но из-за спины упавшего противника на меня бросился еще один.

Спасение близилось… Девушка в безопасности… Не стоило больше испытывать судьбу, оставаясь на поле боя и рискуя быть изрубленным на куски. Поэтому, вонзив меч в наступавшего венерианца, рывком повернулся и перепрыгнул через ограду своей веранды.

Оглянувшись, увидел дюжину венерианских воинов, которые прикончили двух оставшихся в живых незваных гостей. Не было слышно никаких звуков и криков, кроме лязга мечей, когда эти двое тщетно пытались защитить себя. Обреченные не вымолвили ни слова!.. Казалось, они были потрясены и скованы ужасом, хотя их страх, по-видимому, не был вызван превосходящими их в силе противниками. Это было что-то такое, чего я не понимал, — какая-то таинственность в их молчании, поведении, действиях…

Воины быстро подобрали тела пятерых пришельцев, потащили к внешней стене сада и сбросили в бездонную пропасть. Затем так же молча они удалились из сада тем же путем, каким вошли в него.

Видимо, солдаты меня не видели, и девушка — тоже. Как они объяснили смерть убитых до их прихода трех пришельцев, я никогда не узнал. Вся история вообще была окутана тайной и прояснилась только через некоторое время.

Я подумал, что Данус упомянет об этом случае, и тогда задам ему вопрос, но он не сказал ни слова о происшедшем, и я, в свою очередь тоже промолчал, так как что-то удерживало меня. Скромность, наверное. Хотя в других случаях любопытство мое, касающееся этих людей, было ненасытным. Даже боялся, что надоем Данусу до крайности непрерывными вопросами. Оправданием мне было, что могу изучить язык, только разговаривая на нем и слушая живую речь, а Данус, наиболее замечательный из венериан, настаивал, что учить меня не только удовольствие, но и его обязанность, поскольку об этом допросил сам джонг, посоветовавший рассказать мне все, касающееся жизни, обычаев и истории вепайцев.

Один из многих вопросов, ставивших меня в тупик, — почему разумные и культурные люди живут на деревьях, по-видимому, без слуг или рабов и, как я понял, практически без связи с другими народами. Как-то вечером я решил расспросить Дануса.

— Это долгая история, — ответил он. — Многое ты сможешь найти вот на тех полках, но, если хочешь, я постараюсь кратко ответить на твой вопрос.

Столетие назад короли Вепайи правили огромной страной — не лесным островом, где ты нашел нас, а огромной империей с тысячами островов, простиравшейся от Карбола до Страбола. В нее входили громадные пространства суши и великие океаны, она была украшена могучими городами и гордилась своими богатствами и торговлей, не превзойденными в веках ни до, ни после.

Население Вепайи в те дни измерялось многими миллионами: миллионы купцов, миллионы наемных рабочих, миллионы рабов. Немного меньше было работников умственного труда, к каким причисляют людей науки и искусства. Военные руководители отбирались из всех классов. Страной правил джонг, трон передавался по наследству.

Границы между классами не были жестко определенными. Раб мог стать свободным человеком, свободный человек — кем угодно в пределах своих способностей, только, конечно, не джонгом. Правда, четыре основных класса мало общались друг с другом, каждый класс имел так мало общего с другим. Тем не менее никто не чувствовал свое превосходство или, наоборот, неполноценность. Когда человек из низшего класса достигал уровня культуры, свойственной более высокому классу, он получал равные с его членами права.

Вепайя процветала и благоденствовала, но недовольные все-таки были: лентяи и бездарности, преступные элементы. Они завидовали тем, кто добился высокого положения в обществе, ведь им самим достичь того же не позволяли умственное убожество и нежелание трудиться. В течение долгого времени они творили мелкие беспорядки и безобразия. Но основное население не обращало на них внимания, или просто высмеивало. Тогда нашелся лидер из их числа. Это был чернорабочий по имени Тор, человек с преступным прошлым.

Тор создал тайную организацию, члены которой именовали себя «тористами». Он проповедовал учение о классовой ненависти, получившее название торизм. При помощи активной пропаганды Тор привлек к себе много последователей и, поскольку его деятельность направлялась лишь против одного класса образованных, заручился поддержкой миллионов людей других классов. Правда, многих сторонников он нашел и среди торговцев, предпринимателей, землевладельцев.

Единственной целью тористских лидеров была личная власть и обогащение за счет грабежей и насилия. Но так как агитация велась исключительно среди темных, невежественных масс, для них не составляло труда обмануть не искушенных в политике людей, которые в конце концов под руководством своих фанатичных лидеров подняли массы на восстание, ставшее приговором культуре и цивилизации многих народов.

Целью восстания было уничтожение культурных классов. Люди других классов, если они не были с ними заодно, порабощались или уничтожались. Они хотели убить джонга и его семью. Совершив это, восставшие наслаждались бы абсолютной свободой: ни хозяев, ни налогов, ни законов!

Они уничтожили большую часть культурного класса, а также многих торговцев и предпринимателей. Затем выяснилось, что кто-то все же должен править, и лидеры торизма уже оказались готовы натянуть на совершившую восстание массу жесткую узду ограничений и создать свое правительство. И народ отверг правление образованных и культурных классов, выбрав тористов, алчных и невежественных.

Теперь участники восстания попали в фактическое рабство. Армия шпионов строго следила за ними, а армия охранников удерживала от восстания против новых хозяев и возвращения к старым порядкам. Жизнь стала нищенской и безрадостной, и помощи искать было негде.

Те, кто бежал с нашим джонгом, отыскали удаленный незаселенный остров. Здесь построили древесные города, высоко над землей, где нас не смогут обнаружить. С собой мы принесли свои знания, культуру и кое-что из материальных ценностей, но наши желания скромны — и мы счастливы! Мы уже не вернемся к старой общественной системе. Жестокий урок истории усвоен: люди, разделявшиеся между собой на какие-то жестко разграниченные группы, не могут быть счастливыми. Даже мелкие классовые различия вызывают зависть и ревность. У нас этого нет. Мы все принадлежим к одному классу. У нас нет слуг: любую работу мы делаем лучше их. Даже те, кто служит джонгу, не слуги в прямом понимании; служба у джонга считается делом чести, которой удостаиваются лучшие.

— Но почему вы выбрали жизнь на деревьях, высоко над землей?

— Много лет тористы охотились за нами и уничтожали, — объяснил Данус. — И мы были вынуждены жить в скрытых и недоступных местах. Такой тип городов, где мы живем сейчас, оказался решением проблемы. Тористы все еще преследуют нас и иногда совершают набеги, но теперь у них иная задача. Теперь они решили ловить наших людей. Когда они убили и изгнали из своего общества лучшие умы нации, их цивилизация начала быстро деградировать: эпидемии, не встречая сопротивления, совершали опустошительные набеги; появились старики и начались заупокойные службы. И тогда они принялись охотиться за умными людьми, которых уже нет среди них и которые остались только у нас.

— Появились старики. Что это значит? — спросил я.

— Разве ты не заметил, что среди нас нет ни одного старого человека? — осведомился он.

— Конечно, — ответил я, — и нет детей. Почему же?

— Дело не в явлении природы. Просто великое достижение нашей медицинской науки. Тысячи лет назад была создана сыворотка долговечности. Она вводилась каждому человеку и давала не только иммунитет против болезней, но и обеспечивала полную регенерацию стареющих органов и тканей.

Но даже в хорошем всегда есть зло. Никто не старел, никто не умирал (исключая насильственную смерть), и мы столкнулись с печальной опасностью перенаселения. Поэтому был введен обязательный контроль за рождаемостью. Иметь детей разрешается только для возмещения потерь населения. Если кто-то в семье умирает, женщине из этой семьи разрешается родить ребенка, если она способна. Но после целых поколений, искусственно ограниченных в возможности деторождения, число женщин, способных рожать, постоянно падает. Эту ситуацию мы ожидали и встретили ее подготовленными.

За тысячи лет наши статистики вывели среднее значение смертей на тысячу человек: они установили, что только пятьдесят процентов наших женщин могут рожать, следовательно, именно они должны восполнять недостаток потомства. Ежегодно желающим иметь детей разрешается подавать прошения.

— До сих пор я ни разу не видел детей на Амторе.

— Здесь есть дети, но немного.

— И нет старых людей, — задумался я. — Могу ли я тоже получить эту сыворотку, Данус?

Он улыбнулся.

— Думаю, с разрешения Минтепа получить ее будет несложно. Пойдем, — добавил он, — я возьму анализ твоей крови, чтобы определить тип и дозу сыворотки долголетия, наиболее подходящие для тебя.

И он провел меня в лабораторию. Когда взяли анализ, Данус был поражен разнообразием болезнетворных микробов, которые обнаружились в моей крови.

— Ты угрожаешь существованию человечества на Амторе! — воскликнул он со смехом.

— Но я считался очень здоровым человеком в своем мире.

— Сколько тебе лет, мой друг?

— Двадцать семь.

— Ты не будешь столь здоров через сотню лет, позволив этим бактериям остаться в организме.

— Сколько же я проживу, если их уничтожить?

Данус пожал плечами:

— Мы не знаем. Сыворотка создана тысячи лет назад. Среди нас есть люди, которые первыми получили ее. Мне пятьсот лет, Минтепу — семьсот. Мы верим, что, если исключить несчастные случаи, будем жить вечно, — но практических подтверждений мы не имеем. Уже давно у нас не умирали естественной смертью.

В этот момент его вызвали, и я вышел на веранду, чтобы сделать зарядку. Она была необходима, чтобы поддерживать форму. Плавание, бокс и борьба развили и укрепили мускулатуру с тех пор, как в возрасте одиннадцати лет я вернулся с матерью в Америку. Уже после смерти матери я усердно занимался фехтованием. Продолжил занятия фехтованием и любительским боксом в колледже в Калифорнии и даже выступал в среднем весе, а на соревнованиях по плаванию получил несколько медалей. Вынужденный пассивный образ жизни двух последних месяцев огорчал меня. К концу обучения в колледже я перешел в тяжелый вес, но в результате развития мускулатуры; теперь же оказался по крайней мере на двадцать фунтов тяжелее, весь избыток был ненужным жиром.

На своей веранде я делал все доступное. Пробегал целые мили, боксировал с тенью, прыгал со скакалкой и часами занимался по привычному, собранному из семнадцати упражнений комплексу. В правом конце веранды усердно боксировал с тенью и внезапно обнаружил, что девушка в саду наблюдает за мной. Когда наши глаза встретились, я остановился и улыбнулся ей. Испуганное выражение появилось на ее лице, она тут же повернулась и упорхнула.

Недоумевая, побрел в свою комнату, забыв про упражнения. На этот раз лицо девушки оказалось совсем близко, и я был поражен ее красотой. Все мужчины и женщины, которые попадались мне с момента спуска на Венеру, были красивы. Но не ожидал увидеть в этом мире, да и ни в каком другом, такого совершенного творения, такой поразительной индивидуальности, таких черт лица и в то же время такого характера и разума, — все это олицетворяла девушка в саду за низенькой оградой. Но почему она убежала, когда я улыбнулся?

Возможно, потому, что обнаружила мой интерес к ней. Ведь человеческая натура везде одна и та же. Даже за двадцать шесть миллионов миль от Земли у человеческих существ такая же психология, как и у нас, и девушка, обладающая нормальным человеческим любопытством, скрылась, как только заметила, что на нее смотрят. Я не удивлюсь, если она и в других отношениях окажется похожей на земных девушек, но она слишком красива, чтобы ее можно было сравнивать с кем-либо хоть на Земле, хоть на небесах. А сколько ей лет? А что, если семь сотен?!

Вошел к себе в комнату и приготовился принять ванну и сменить одежду. К одежде амторцев привыкал долго. Когда взглянул в зеркало, которое висело в ванной комнате, то внезапно понял, почему девушка испугалась и исчезла — моя борода! Ей был уже месяц, и она легко могла испугать любого, кто никогда не видел бороды.

Когда вернулся Данус, я сразу спросил его, что можно сделать с моей бородой. Он вышел в другую комнату, вернулся и подал мне бутылочку с мазью.

— Вотри ее в корни волос на лице. Но будь осторожен, чтобы мазь не попала на брови, ресницы или волосы на голове. Оставь ее на минуту, а потом смой.

В ванной я открыл сосуд; мазь напоминала вазелин и ужасна пахла, но я все же втер ее, как велел Данус. Умывшись, я увидел, что борода исчезла. Тогда вернулся в комнату, где оставил Дануса.

— Теперь ты такой же, как мы, — улыбаясь, заметил он. — Неужели у всех людей твоего мира, о котором ты рассказывал, растут волосы на лице?

— Нет, не у всех. В моей стране большинство мужчин сбривают бороду и усы.

— А женщины тоже должны бриться? — поинтересовался Данус. — Женщина с волосами на лице показалась бы амторцам омерзительной.

— У наших женщин волосы на лице не растут, — заверял я.

— А у мужчин растут? В самом деле, невероятный мир!

— Но если у амторцев не растут бороды, какая же нужда в мази, которую ты мне дал?

— Она была создана как медицинское средство, — объяснил он. — При лечении ран черепа необходимо убрать волосы с области раны. Мазь для таких целей лучше, чем бритье. К тому же она препятствует росту новых волос в течение длительного времени.

— А волосы отрастут снова?

— Да, если не применять мазь слишком часто.

— Как часто? — поинтересовался я.

— Если мазаться шесть дней подряд, то волосы никогда больше не вырастут. Мы используем ее для уничтожения волос с голов осужденных преступников.

— Когда в моей стране видят бритого наголо человека, — улыбнулся я, — увидевший его крепче сторожит свою девушку. Да, кстати, кто та прекрасная девушка, которую я видел справа от нас?

— Одна из тех, кого тебе не полагается видеть. Будь я на твоем месте, никому бы не говорил, что видел ее. Она тебя заметила?

— Да, — подтвердил я.

— Что она сделала? — тон его был серьезен.

— Испугалась и убежала.

— Тебе лучше держаться подальше от того конца веранды, — посоветовал он. Что-то в его голосе исключало мои дальнейшие расспросы, и больше мы этого предмета не касались. Такова была первая тайна, встреченная мной в Вепайе. Естественно, мое любопытство разгорелось. Почему нельзя больше видеть девушку? На других женщин я смотрел без риска вызвать раздражение и их, и окружающих. Была ли девушка единственной, на кого я не имел права смотреть, или все остальные тоже неприкасаемы для меня? Может быть, она жрица какого-нибудь свирепого божества? Но такое предположение тут же отбросил, ибо амторцы были нерелигиозны — по крайней мере, так свидетельствовали разговоры с Данусом. Я попытался описать некоторые земные религии, но он просто не понимал их цель или значение, как и в случае с Солнечной системой и Вселенной.

Увидев девушку один раз, я страстно захотел увидеть ее снова; теперь, когда это оказалось запретным, желание увидеть ее божественную красоту и просто поговорить с ней стало еще сильнее. Я ничего не обещал Данусу и решил поступать, когда представится удобный случай, по своему усмотрению.

Я начал уставать от содержания фактически в заключении, которое оказалось мои уделом с момента прибытия на Амтор. Ведь даже добрый тюремщик и мягкий тюремный режим — недостаточные заменители подлинной свободы. Поинтересовался у Дануса, какова моя дальнейшая судьба и что собираются со мной делать, но он уклонился от прямого ответа, сказав, что я гость джонга Минтепа и моя судьба будет обсуждаться после аудиенции у джонга.

Теперь сильнее, чем раньше, я вдруг почувствовал ограничения своего положения, угнетавшие меня. Я не совершил никакого преступления. Я мирный гость Вепайи, никогда не желал ни властвовать, ни причинять кому-либо вред. Взвесив все обстоятельства, решил форсировать ход событий.

И хотя несколько минут назад я было смирился с судьбой и намеревался подождать решения своих хозяев, острые ощущения несправедливости заточения внезапно изменили меня. Тайная ли алхимия моей психики превратила свинец безразличия в золото честолюбивых желаний? Или дуновение женской красоты?

Я повернулся к Данусу:

— Ты очень добр, и дни мои здесь полны счастья. Но я из породы людей, которые жаждут свободы больше всего остального! Я попал сюда случайно, но, очутившись здесь, вправе ожидать такого приема, какой оказали бы тебе в моей стране при подобных обстоятельствах.

— Какой же это прием?

— Право на жизнь, на свободу и борьбу за собственное счастье.

Я подумал, что не следовало упоминать о парадных обедах и ленчах, триумфальных парадах и репортажах по радио, ключах от городов, пресс-конференциях и фотографированиях, о кинорепортерах — цене, которую ему, несомненно, пришлось бы платить за жизнь, свободу и борьбу за счастье.

— Дорогой друг, неужели ты считаешь себя пленником здесь! — воскликнул он.

— Несомненно, Данус, — ответил я, — и никто не знает этого лучше тебя.

Он пожал плечами:

— Извини, но что делать, если ты ощущаешь себя так, Карсон?

— Как долго это еще продлится? — потребовал я конкретного ответа.

— Джонг есть джонг. Он пошлет за тобой, когда ему будет угодно. Пока давай дружески относиться друг к другу, как раньше.

— Надеюсь, они никогда не изменятся, Данус, — ответил я, — но попробуй объяснить Минтепу, что я не могу принимать его гостеприимство слишком долго, пойду своим путем.

— Не надо пытаться, друг мой.

— Почему?

— Ты не пройдешь больше чем дюжину шагов от комнат, которые отведены тебе.

— Кто меня остановит?

— Воины, дежурящие в коридоре, — объяснил он. — Они имеют приказ от джонга.

— И ты все еще утверждаешь, что я не пленник?! — воскликнул я с горьким смехом.

— Извини, но ты сам поднял этот вопрос, — произнес он. Иначе ты никак не мог бы об этом узнать.

Итак, здесь действительно чувствовалась стальная рука, но в мягких перчатках. Оставалось надеяться, что она не принадлежит волку в овечьей шкуре. Положение было незавидным. Побег был бессмысленным — на Венере нет места, куда можно отправиться. Но я и не собирался покидать Вепайю — мне бы хотелось видеть девушку из сада. Казалось, что я уже не могу жить, не любуясь ее чудесным лицом и фигурой.

Глава 6

СБОРЩИКИ ТАРЕЛЛА

Проходила неделя за неделей, за которые я успел полностью избавиться от своей красновато-рыжей бороды и получить инъекцию сыворотки вечной жизни. Последнее как будто сулило надежду, что Минтеп в конце концов освободит меня: к чему даровать бессмертие потенциальному врагу или заключенному? Но вскоре выяснилось, что сыворотка отнюдь не гарантирует мне абсолютного бессмертия: Минтеп может убить меня, если захочет.

Когда Данус впрыскивал мне сыворотку долголетия, я спросил его, много ли врачей в Вепайе.

— Не так много по отношению ко всему населению, как было тысячу лет назад, — ответил он. — Теперь все люди заботятся о своем теле и учатся наиболее полезному для здоровья и долгой жизни.

Даже без сыворотки наши люди жили бы долго, ибо мы постоянно поддерживаем в своих организмах иммунитет против болезней. Санитария, диета, упражнения могут творить чудеса.

Но нам все-таки необходимы врачи. В настоящее время у нас один врач на пять тысяч граждан, и, кроме инъекций сыворотки долголетия, доктора лечат пострадавших на охоте, дуэлях, на войне.

Первоначально врачей было намного больше, чем требовалось. Но десять лет учебы, долгая учебная практика, трудные выпускные экзамены после окончания практики, которые необходимо сдать всем кандидатам данной профессии, быстро ограничило число действующих врачей.

Был издан закон, предписывающий всем терапевтам и хирургам представлять полную историю болезни каждого из пациентов главному медицинскому офицеру своего района. Все — от постановки диагноза до констатации полного выздоровления или смерти — должно быть зафиксировано и доступно для оценки обществу. Когда кому-либо понадобятся услуги хирурга или терапевта, он легко сможет определить, чьи действия были наиболее успешными. Закон оказался полезным.

Это было очень интересно, поскольку я на Земле общался со многими врачами.

— Сколько же врачей удовлетворили требования этого закона? — спросил я.

— Около двух процентов от общего числа.

— Должно быть, на Амторе очень хорошие врачи, — заметил я.

Время текло монотонно, как вода сквозь пальцы. Очень много читал, но молодому активному человеку трудно ограничить свои жизненные интересы лишь чтением книг. А справа находился сад… Мне посоветовали избегать этого конца веранды, но выполнять совет, по крайней мере, в отсутствие Дануса, не хотелось. Когда он уходил, я часто посещал то место, где впервые увидел девушку; однако сад казался необитаемым.

Однажды за цветущими кустами мелькнула ее фигура. Мою площадку и ее сад разделяла ограда — невысокая решетка, всего около пяти футов. На этот раз девушка не убежала, а стояла, глядя прямо на меня, возможно, думая, что ее не заметно за густой листвой. Но она ошибалась, на самом деле я видел ее, и только Бог знает, как хотел ее видеть!

Какую же необъяснимую и коварную приманку представляет женщина для мужчины! Для одних существует одна-единственная женщина в мире, с такой силой влекущая к себе. Для других имеется несколько привлекающих женщин, а для некоторых — ни одной. Для меня такой стала девушка иной расы на чужой планете. Возможно, существовали и другие. Но на Земле я их не встречал. Ни разу до того у меня не возникало такого неодолимого влечения. Все поступки диктовались внутренними импульсами, столь же непреложными, как силы природы; а может, это и было желанием природы?

Не задумываясь, перескочил через ограду.

Раньше, чем девушка успела убежать, я уже стоял рядом. В глазах ее — ужас и смятение.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда, и только хочу поговорить с тобой.

Она подняла голову.

— Я не боюсь, — произнесла она. — Я… — она заколебалась, затем продолжила: — Если тебя здесь увидят, ты будешь убит. Возвращайся к себе сейчас же и никогда не отваживайся больше на такие опрометчивые шаги.

Сердце мое затрепетало от радости при мысли, что страх, мелькнувший в ее глазах, был страхом за мою жизнь.

— Когда я могу увидеть тебя еще?

— Никогда, — резко ответила она.

— Но я смотрю на тебя и хочу делать это снова и снова. Хочу видеть тебя постоянно или умереть, пытаясь увидеть тебя.

— Или ты не понимаешь, что творишь, или сошел с ума, — гневно сказала она и, повернувшись, пошла прочь.

— Подожди! — я схватил ее за руку. Она встрепенулась, как тигрица, и дала мне пощечину, а затем выхватила кинжал из ножен на поясе.

— Как ты отважился дотронуться до меня!

— Почему к тебе нельзя прикасаться?

— Я ненавижу тебя, — был ответ, прозвучавший вполне серьезно.

— А я люблю тебя, и знай, что говорю правду.

При этих словах в ее глазах отразился ужас. Она так сильно рванулась, что легко вырвалась и исчезла. Броситься за ней или нет? Но во мне проснулась крупица благоразумия, оградившая от безумной выходки.

Минутой позже я снова перемахнул через забор. Не знаю, видел нас кто-нибудь или нет; по правде говоря, меня это не волновало.

Через некоторое время вошел Данус. Он объявил, что Минтеп приглашает меня к себе. Может быть, это связано с приключением в саду? Спрашивать не стал, сочтя лишним: узнаю в свое время. По выражению лица Дануса ничего не было видно, что теперь отнюдь не успокаивало меня. У меня зародилось подозрение, что амторцы мастера лицемерия.

Два молодых офицера проводили меня в комнату, где джонг желал поговорить со мной. Сопровождали ли они меня, чтобы предотвратить бегство, или по другой причине, не могу сказать. Пока мы шли по коридору и по лестнице вверх на следующий этаж, они по-приятельски болтали со мной, но охранники всегда дружески разговаривают с осужденным, если он поддерживает разговор. Меня привели в комнату, где находился джонг. Он был не один: вокруг него собралось много народа. Среди собравшихся я узнал Дурана, Олсара и Камлота. Почему-то джонг и его окружение напомнили мне суд присяжных, и ничего удивительного, если бы они удалились и вернулись с приговором.

Я поклонился джонгу, встретившему меня достаточно вежливо, улыбнулся и кивнул троим, в чьем доме провел первую ночь на Венере. Минтеп молча смотрел на меня. Это длилось минуту-другую. Когда он увидел меня в первый раз, я был облачен в земную одежду, теперь же был одет (точнее, раздет), как венерианин.

— Твоя кожа не такая светлая, как я думал, — наконец заметил он.

— Свет на веранде сделал ее более темной. — Я не мог сказать «солнечный свет», потому что у вепайцев нет слова для обозначения светила, о существовании которого они даже не догадывались. Тем не менее ультрафиолетовые лучи Солнца явно проникали сквозь окружающую планету слой облаков, и я так загорел, как если бы провел время под прямыми лучами на пляже.

— Я уверен, что здесь ты счастлив, — произнес джонг.

— Со мной обращались с мягкостью и предупредительностью. И я счастлив… как заключенный.

Тень улыбки тронула его губы.

— Ты искренен.

— Искренность— характерная черта людей той страны, откуда я пришел.

— Мне не нравится слово «заключенный».

— Мне тоже, джонг, но я люблю правду. Я заключенный и ждал возможности, чтобы спросить, почему, и потребовать освобождения.

Он поднял брови, затем улыбнулся совсем открыто.

— Думаю, что полюблю тебя, — произнес он. — Ты честен и мужествен, или я не умею судить о людях.

Я наклонил голову в знак признательности за комплимент. Трудно было ждать, что он встретит мое настойчивое требование с таким благородным пониманием, но полное облегчение не пришло: опыт подсказывал, что эти люди обходительны, но в тоже время бескомпромиссны.

— Есть несколько вещей, которые я хочу тебе сообщить, и несколько вопросов, на которые хочу получить ответ, — помолчав, продолжил джонг. — Мы окружены врагами, они иногда посылают вооруженные отряды против нас и пытаются завербовать шпионов. У нас имеются три вещи, в которых они нуждаются, если не хотят полностью деградировать: ум, знания, умение применять знания… Вот почему они ни перед чем не останавливаются, чтобы похитить наших людей, а похищенных насильно превратить в рабов и заставить делиться знаниями, которых сами не имеют. Они также похищают наших женщин в надежде, что те дадут им потомство, обладающее большими умственными способностями, чем их собственные дети.

История, которую ты рассказал нам— о преодолении миллионов миль в пространстве при полете из другого мира, — разумеется, нелепа и возбудила подозрение. Мы приняли тебя за еще одного тористского шпиона, умно замаскированного. Вот почему ты много дней находился под тщательным и разумным наблюдением Дануса. Он заверяет, что ты совершенно не знал амторского языка, когда явился к нам, а это— единственный язык, на котором разговаривают все известные нам народы мира. Мы пришли к выводу, что твой рассказ может быть частично верен. То, что твоя кожа, волосы, глаза иные по цвету, чем у любых известных нам людей, — еще одно подтверждение такого заключения. Следовательно, мы должны признать, что ты не торист, но остаются два вопроса: кто ты? И каким образом сюда попал?

— Я говорил вам только правду. Мне нечего добавить, кроме предложения обсудить тот факт, что облачные слои, постоянно окружающие Амтор, мешают вам узнать, что находится за ними.

Он покачал головой.

— Давай прекратим обсуждение: бесполезно пытаться опровергнуть собранные за тысячи лет научные знания. Мы склонны допустить, что ты принадлежишь к другой расе. По одежде, бывшей на тебе, можно предположить, что ты из холодного и мрачного Карбола.

Ты волен идти куда пожелаешь. Если хочешь остаться у нас, тебе необходимо придерживаться законов и обычаев Вепайи. И ты должен стать самостоятельным человеком. Что ты умеешь делать?

— Сомневаюсь, что смогу конкурировать с вепайцами в их ремеслах и профессиях, но дайте мне время, чтобы чему-нибудь научиться!

— Возможно, мы найдем кого-нибудь, кто займется твоим обучением, — согласился джонг, — а пока можешь оставаться в моем доме, помогая Данусу.

— Мы возьмем его к себе и обучим, — предложил Дуран, — если он захочет помочь нам в охоте и сборе тарелла.

Тарелл— это прочное шелковистое волокно, из которого вепайцы делают ткани и веревки. Я решил, что сбор его— однообразная и монотонная ручная работа, но мысль об охоте привлекла меня. Разумеется, нельзя было пренебречь приглашением Дурана, сделанным с самыми добрыми намерениями. Мне не хотелось обидеть его отказом, и к тому же необходимо что-то делать, чтобы стать независимым!

Итак я принял предложение Дурана. Когда аудиенция окончилась, я попрощался с Данусом, доброжелательно пригласившим меня почаще приходить к нему в гости, и ушел с Дураном, Камлотом и Олсаром.

Поскольку никто не упомянул о встрече с девушкой в саду, мне стало ясно, что свидетелей не было. Единственное, о чем стоило сожалеть, — необходимость покинуть дом джонга, где оставалась девушка, безраздельно воцарившаяся в моем сердце…

Так я снова попал в дом Дурана. Камлот принял на себя заботы обо мне. Младший из братьев, он был спокойный, молчаливый человек с мускулистой фигурой атлета. Показав мою комнату, повел в другую, которая напоминала миниатюрный арсенал, битком набитый оружием.

Здесь хранилось большое количество мечей, дротиков, луков, щитов, множество копий и стрел. Около окна стояли стеллажи с разнообразным инструментом, висели полки со всем необходимым материалом для изготовления луков, стрел и древков для копий. Тут же стоял молот с наковальней, а рядом были свалены металлические листы, прутья и целые слитки.

— Ты когда-нибудь пользовался мечом? — спросил он, выбрав один из них для меня.

— Только для упражнений. У нас в стране более совершенное оружие, которое делает меч бесполезным в бою.

Он расспросил меня о этом и очень заинтересовался описанием огнестрельного оружия.

— Здесь, на Амторе, тоже было нечто похожее на ваше. Но у вепайцев его нет, потому что единственное местонахождение вещества, которым оно заряжается, находится в центре страны тористов. Наше оружие заряжалось химическим элементом, испускающим лучи предельно короткой длины, которые разрушают органические ткани, но это происходит только под действием другого, тоже редкого элемента. Некоторые металлы непроницаемы для лучей. Вот те щиты, которые висят на стенах, покрыты одним из подобных металлов. В оружии, которое мы изобрели, два элемента разделены перегородкой из металла, непроницаемого для излучения. Достаточно убрать перегородку, нажав на спусковой крючок, как возникает поток губительных лучей, который проходит сквозь ствол к цели.

— Мой народ создал и усовершенствовал это оружие, — добавил он печально, — а теперь оно направлено против нас — В дополнение к мечу и кинжалу тебе нужны лук, стрелы и копье.

Он выбрал все для меня, в том числе и короткое тяжелое копье, к концу древка которого была прикреплена маленькая катушка, похожая на спиннинговую, с длинным тонким шнурком, заканчивающимся петлей. Камлот смотал шнур каким-то особым способом и вложил в маленькую выемку на конце древка.

— Для чего служит шнурок? — спросил я, осматривая копье.

— Мы охотимся высоко на деревьях, и если бы не шнурок, то терялось бы много копий.

— Разве такой тонкий шнур годится?

— Он из тарелла и может выдержать вес десяти человек. Ты скоро узнаешь о качестве тарелла и его ценности. Завтра мы пойдем на сбор, а то у нас кончаются его запасы.

В тот же день за ужином я снова встретил Зуро и Алзо, очень доброжелательных ко мне. Вечером они стали обучать меня любимой вепайской игре торку, в которую играют при помощи картинок-листов, очень напоминающих земные игральные карты. Торк оказался поразительно похож на земной покер.

В эту ночь я великолепно спал в своей новой квартире. Когда же стало светать, быстро поднялся, в экспедицию мы должны были выйти рано. Не могу сказать, что я чувствовал какой-то энтузиазм от мысли провести день, собирая тарелл. Климат Вепайи жаркий, и я рисовал себе это занятие таким же нудным и неприятным, как сбор хлопка в Имперской долине Индии.

После легкого завтрака, который я помог приготовить Камлоту, он напомнил, чтобы я захватил оружие.

— Ты должен всегда иметь при себе меч и кинжал, — добавил он.

— Даже дома? — удивился я.

— Всегда и везде! Это не только обычай, это— закон! Неизвестно, в какой момент понадобится защищать свои жизни, свои дома, своего джонга, и потому необходимо быть всегда наготове.

— Это все, что нужно? — поинтересовался я, выходя из комнаты, обвешанный оружием.

— Обязательно возьми копье: мы идем собирать тарелл, — попросил он.

Зачем нужно копье при сборе тарелла, было непонятно, но я взял все, что указал Камлот. Когда я вернулся, он вручил мне сумку на ремне, которая надевалась на шею.

— Это для тарелла? — спросил я, и, получив утвердительный ответ, снова задал вопрос:-Ты не надеешься собрать его много?

— Мы можем вообще ничего не найти, — ответил Камлот— Если наберем вместе полный мешок, то по возвращении нам будут завидовать.

Я больше ничего не спрашивал, решив, что лучше узнать кое-что на собственном опыте, чем все время проявлять прискорбное невежество. Если тарелл так редок, как он говорил, много его не наберешь, а это вполне устраивало. Я не лентяй, но люблю работу, которая держит в напряжении ум, а не мускулы.

Когда мы были готовы, Камлот направился вверх, что немало озадачило меня, но не соблазнило на новые расспросы. Мы поднялись на два этажа дома и вошли в темный спиральный коридор с лестницей, ведущей вверх по дереву. Пройдя футов полтораста, Камлот остановился, и я услышал, как он шарит у себя над головой. Вскоре в коридор хлынул свет, льющийся через небольшое круглое отверстие, обычно закрытое прочной крышкой. Через отверстие я пополз вслед за Камлотом и очутился на ветке гигантского дерева.

Тут оказалось, что снаружи люк прикрыт корой, так что отыскать его, когда он закрыт, было нелегко.

С почти обезьяньим проворством Камлот карабкался вверх, и я едва поспевал за ним. Ведь мне не приходилось жить на деревьях, и нет такой практики, как у моих хозяев. Лишь благодаря меньшей силе тяжести на Венере удавалось не отставать от Камлота.

Поднявшись на сотню футов, Камлот перебрался на соседнее дерево, ветви которого смыкались с нашим, и снова начался подъем по веткам. Иногда, после перехода с одного дерева на другое или подъема на следующий уровень, вепайец останавливался и прислушивался. После часового путешествия он снова остановился и подождал, пока его не догнали. Палец на губах побуждал к молчанию.

— Тарелл, — прошептал он, указывая на листву соседнего дерева.

Я удивился, к чему этот шепот, и посмотрел, куда он указывал. В двадцати футах от меня висела гигантская паутина, частично прикрытая листвой.

— Готовь копье, — прошептал Камлот — Продень руку сквозь кольцо на шнурке. Иди за мной, но не слишком близко: тебе нужно пространство, чтобы бросить копье. Видишь его?

— Нет, — признался я. Я не видел ничего, кроме сети из паутины; на что еще нужно смотреть, оставалось неясно.

— Не будь я собой, он, наверное, спрятался! Посматривай вверх, он наверняка способен напасть неожиданно.

Это оказалось увлекательнее, чем сбор хлопка в Имперской долине, хотя я не понимал, что заставляет меня волноваться. Камлот же был абсолютно невозмутим, однако проявлял крайнюю осторожность. Медленно пополз к паутине с копьем наизготовку; за ним я. Вблизи мы увидели, что паутина пуста. Камлот опустил копье и повернулся ко мне:

— Начинай обрезать ее. Режь ближе к веткам и продвигайся по окружности. Я начну с другого конца, пока не встретимся. Будь осторожен, не запутайся в паутине, особенно если его угораздит вернуться.

— А разве нельзя просто обойти вокруг нее? — поинтересовался я.

Камлот недоуменно посмотрел на меня.

— Зачем же нам обходить?

— Собирать тарелл.

— Как ты полагаешь, что это такое? — он указал на паутину.

— Паутина.

— Это тарелл!

Я умолк, считая, что тарелл спрятан за паутиной, хотя ничего там не видел; просто не знал, что такое тарелл и как он выглядит. Мы начали осторожно разрезать паутину и проработали несколько минут, но тут послышался шум на ближайшем дереве. Камлот услышал его одновременно со мной.

— Идет сюда! — произнес он. — Будь готов.

Он сунул кинжал в ножны и взял в руки копье. Я последовал его примеру.

Звук прекратился, а сквозь листву ничего не было видно. Вскоре опять что-то зашуршало, и в листве в пятидесяти ярдах от нас показалась морда. Ужасная морда колоссально увеличенного в размерах паука. Когда тварь ощутила, что ее заметили, она издала самое страшное рычание, какое я когда-либо слышал.

Вот тогда я узнал и рычание, и морду. Это существо, которое догоняло преследовавшую меня тварь той ночью, когда я свалился на настил перед домом Дурана.

— Приготовься! — предупредил еще раз Камлот — Сейчас он бросится.

Только эти слова слетели с губ вепайца, как страшное существо обрушилось на нас. Тело его и ноги покрыты длинными черными волосами, а в каждом большом круглом глазе светилась желтая точка. Животное устрашающе рычало, явно стремясь парализовать ужасом.

Рука Камлота подалась назад, затем рванулась вперед, и тяжелое копье полетело в нападавшее страшилище, глубоко погрузившись в тело, но не остановив бешеную тварь.

Она бросилась прямо на Камлота. Я метнул копье, и оно попало ей в бок, но опять же не задержало. К моему ужасу, я увидел, что чудовише схватило моего товарища. Он упал на широкую ветку, на которой стоял, и паук подмял его под себя.

И для Камлота, и для паука опора была достаточно надежной, потому что они к ней привыкли, мне же казалась очень непрочной. Конечно, ветви были прочными и тесно переплетались между собой, но уверенности не было. Однако раздумывать некогда. Камлоту грозила смерть. Обнажив меч, я прыгнул в сторону гигантского паука и в ярости ударил его по голове. Паук бросил Камлота и повернулся ко мне. Но он уже был сильно изранен и двигался с трудом.

Ударив в страшную морду, я с ужасом заметил, что Камлот лежит как мертвый, не двигаясь. У меня хватило времени лишь на мимолетный взгляд. Забуду об осторожности— поплачусь жизнью!.. По-прежнему грозная тварь казалась наделенной неиссякаемой жизненной силой. Она истекала липкой кровью из нескольких ран, из которых по крайней мере две были смертельными, и тем не менее упорно пыталась достать меня мощными клешнями, чтобы подтащить к челюстям.

Лезвие вепайского меча обоюдоострое, хорошо заточенное, более широкое и толстое у острия, нежели у рукоятки. И хотя меч дрожал у меня в руке, все-таки он был серьезным оружием. Когда огромная клешня протянулась ко мне, я отсек ее одним ударом. Чудовище зарычало еще страшнее и из последних сил прыгнуло на меня (наверное вы видели, как прыгают пауки на жертву). Выставив меч, я отступил, и когда паук приблизился ко мне, направил острие прямо между глаз.

В момент, когда чудовище обрушилось на меня, я поскользнулся и почувствовал, что падаю. К счастью, мне удалось задержаться на следующем слое веток и схватиться за них. Очутившись на широкой ветке пятнадцатью футами ниже, держа в руке меч, целый и невредимый, я поспешил как можно быстрее, чтобы спасти Камлота. Но Камлот уже не нуждался в защите: огромный тарго (так именовалось чудовище) был мертв.

Камлот тоже был мертв. Пульс не ощущался. Мое сердце замерло: я потерял друга, которых имел здесь так мало, и потерялся сам…

Невозможно самому отыскать обратный путь в город вепайцев, даже если от этого зависела моя жизнь (как сейчас и было)! Я мог спуститься вниз, но попаду ли я в город — неизвестно. Сомнения терзали меня.

Значит, вот что такое сбор тарелла, занятие, которое, как я опасался, будет тяготить своей монотонностью!

Глава 7

С МЕРТВЫМ КАМЛОТОМ

Продолжив сбор тарелла, я закончил работу, начатую нами и прерванную нападением тарго; если сумею найти город, нужно принести что-то, хотя бы частично оправдывающее наши усилия. Но как быть с Камлотом? Бросить тело казалось недостойным. Даже при недолгом знакомстве я полюбил Камлота и считал своим другом. Его народ принял меня дружески; единственное, что можно сделать— это принести его труп. И хотя от меня требуется немало усилий, я должен это сделать. К счастью, у меня хорошая мускулатура, а сила тяжести на Венере слабее земной и облегчит мне ношу примерно на двадцать фунтов.

С меньшим трудом, чем ожидал, я поднял тело Камлота на спину и привязал шнуром от копья. Предварительно прикрутил нитями тарелла к трупу оружие Камлота, что значительно утяжелило ношу (не зная обычаев Вепайи, старался обезопасить себя во всех отношениях).

Пережитое за следующие десять — двенадцать часов напоминало кошмары, которые хотелось бы навсегда забыть. Тело мертвого товарища рядом, чувство растерянности и ощущение тщетности усилий подавляли меня. Часы шли, спуск продолжался, изредка с короткими передышками, а вес ноши, казалось, постоянно возрастал. При жизни Камлот тянул на сто восемьдесят земных фунтов (около ста шестидесяти на Венере), но во мраке, обволакивающем хмурый лес, и в духоте, характерной для Венеры, можно было бы поклясться, что он весит тонну.

Усталость вынуждала двигаться медленно, тщательно ощупывая каждую новую опору для рук и ног. Мои тренированные мышцы удержали бы ношу, но ненадежная опора или неосторожно сделанный шаг могли низвергнуть в загробный мир. Смерть была рядом.

Пожалуй, я спустился на несколько футов, но не обнаружил ни единого признака города. Слышал, как по далеким деревьям пробираются невидимые мне звери, дважды меня заставил вздрогнуть рев тарго. Надо было не думать о возможном нападении какого-нибудь чудовища, пытаясь занять мозг воспоминаниями о земных друзьях, детских годах в Индии, уроках старого Чандра Каби. Думать о дорогом друге Джимми Уэлше, о тех женщинах, которых любил, причем почти всерьез. Последнее воспоминание вызвало в памяти прекрасную девушку в саду джонга, и все прочее сразу куда-то отошло. Кто она? Что за странный запрет видеть ее и разговаривать с ней? Она заявила, что ненавидит меня, и вместе с тем позволила, чтобы я признался ей в любви. Теперь мой поступок выглядел скорее глупостью, нежели наглостью. Разве можно полюбить девушку с первого взгляда, девушку, о которой абсолютно ничего не знаешь — ни ее возраста, ни даже имени! Но сомнений не было: я полюбил безымянную красавицу из маленького сада.

Возможно, эти мысли отвлекли меня, и в лесном мраке нога соскочила с опоры. Пытался схватиться за ветку, но мой вес с ношей сделал это невозможным, и вместе с телом Камлота я полетел вниз, в темноту. Лицо овеяло холодное дыхание смерти…

Но падение оказалось недолгим, нас задержало что-то мягкое, оно выдержало наш вес, затем подбросило снова и снова, как на сетке батута. В слабом, но заполняющем всю амторскую ночь свете я разглядел то, о чем уже догадался: мы упали на сеть одного из страшных амторских пауков.

Я попытался подползти к ее краю, где смог бы схватиться за ветку и освободиться, но каждое движение запутывало меня все больше и больше. Ситуация, и так достаточно ужасная, через минуту стала еще хуже: в дальнем углу паутины притаился громадный тарго.

Вытащив меч, принялся кромсать опутывающую меня паутину, а грозное чудовище медленно ползло вперед. Мои попытки освободиться из смертельной ловушки перед лицом приближающегося, чтобы сожрать меня, монстра были тщетны. Теперь я понял, что испытывает муха, попавшая в сети паука. Но по крайней мере перед мухой у меня были кое-какие преимущества: меч и разум.

Тарго подползал все ближе и ближе. Без единого звука. Почему-то он не пытался парализовать меня своим ревом. На расстоянии десяти футов от меня он приготовился к прыжку, двигаясь с неправдоподобной медлительностью на восьми волосатых ногах. Я встретил его прыжок острием меча! Чудесным подарком судьбы было то, что на пути острия не встретилось никаких препятствий: меч попал прямо в нервный узел. Я едва верил своим глазам: чудовище бездыханным завалилось на бок. Спасен!

Теперь за работу. Осторожно разрезал нити и, освободившись, через четыре-пять минут спустился на ветку дерева чуть ниже. Сердце бешено колотилось, наваливалась изматывающая усталость. Четверть часа я отдыхал, затем снова продолжил казавшийся бесконечным спуск в недра страшного леса.

Какие еще опасности поджидают меня? Какие иные чудовища обитают на гигантских деревьях? Мощные сети паутины, способные удержать вес быка, не могли быть рассчитаны только на человека. За предыдущий день не раз мелькали огромные птицы: если они плотоядны, то не менее опасны, чем тарго; но не их боялся я сейчас, а разных ночных бродяг, всегда населяющих леса.

Медленно спускался все ниже и ниже, чувствуя, что в каждый следующий момент моей выносливости не хватит. Встреча с тарго отняла остатки энергии, растраченной и дневной охотой, и ночным спуском, но останавливаться было нельзя. Как долго еще выдержу? Я почти изнемог, когда ноги наконец коснулись твердой почвы. Сначала не поверил своим чувствам, потом, оглядевшись, увидел, что в самом деле достиг дна леса; после месяца пребывания на Венере мои ноги в первый раз коснулись поверхности планеты. Гигантские стволы огромных деревьев были видны везде, куда не посмотришь. Под ногами — толстая подстилка опавших листьев, побелевших и высохших. Я разрезал нити, которыми труп Камлота был привязан к моей спине, и положил своего бедного товарища на землю, затем прилег рядом и сразу уснул. Когда проснулся, уже снова был день. Вокруг ничего не видно, кроме толстого слоя белых листьев, разбросанных между гигантскими стволами. Но они и должны были быть огромными, чтобы выдержать такой вес: ведь многие из деревьев возвышались более чем на шесть тысяч футов над поверхностью планеты, а их вершины скрывались в вечном тумане внутреннего облачного слоя. Чтобы вы могли как-то представить размеры здешних деревьев, скажу, что, обойдя вокруг одного, я насчитал тысячу шагов, — диаметр дерева достигал тысячи футов-, а таких стволов было много. Дерево десяти футов в диаметре показалось бы тростинкой или даже низенькой травинкой по сравнению с венерианскими гигантами. Знания, приобретенные в школе и колледже, убеждали что деревья таких размеров просто не могут существовать. Наверное, на Венере действуют какие-то особые силы, делающие невозможное возможным. Я попытался так объяснить удивительное явление. Поскольку на Венере сила тяжести меньше, это должно благоприятствовать росту более высоких деревьев. Тот факт, что их вершины всегда в облаках, открывает им постоянный доступ к углекислоте и влаге, необходимым для роста и развития. Признаюсь, впрочем, что тогда не слишком долго размышлял: нужно было подумать о себе и бедном Камлоте. Что делать? Конечно, лучше всего вернуться с ним к его народу, но моя попытка оказалась неудачной. Сомнительно, что мне когда-нибудь удастся найти вепайцев. Оставалось одно — похоронить Камлота.

Приняв такое решение, начал разгребать листья рядом с телом, чтобы добраться до земли и вырыть могилу. Листьев и лиственной трухи было около фута, а ниже — мягкая почва, легко поддающаяся острию копья. Я выгребал ее руками, предварительно разрыхлив копьем. Чтобы вырыть хорошую могилу, много времени не потребовалось. Она получилась шесть футов длины, два ширины и три глубины. Собрав немного свежих листьев, устлал ими дно и обложил стенки.

Работая, пытался вспомнить погребальную службу. Я хотел похоронить Камлота самым лучшим способом, который я смогу осуществить. Не знаю, как отнесутся здешние боги к тому, чтобы принять первую амторскую душу, отпущенную в мир иной по христианскому обычаю со скрещенными руками на груди. Когда я кончил работу и сложил руки на груди, чтобы опустить в могилу, то с изумлением заметил, что оно теплое. Этого не могло быть. Человек мертв уже восемнадцать часов и должен остыть. А может быть, Камлот не мертв? Приложил ухо к его груди и услышал слабое биение сердца. Какое облегчение! Во мне возрождалось желание новой жизни, новых надежд, новых устремлений. Прочь мрачные глубины одиночества!..

Но почему Камлот остался жить? Сначала нужно было ответить на этот вопрос. Снова осмотрел раны — два небольших, но глубоких отверстия на груди, чуть ниже сосков. Они кровоточили, но немного, и имели заметный зеленоватый оттенок. Как ни странно, но именно это помогло мне! Ведь некоторые разновидности пауков впрыскивают своим жертвам яд, парализуя их и сохраняя в таком состоянии, пока не появится надобность сожрать жертву. Тарго не убил, а парализовал Камлота!

Первой мыслью было стимулировать кровообращение и дыхание, и я стал, чередуя, массировать его тело и делать искусственное дыхание. Что именно дало результат, не знаю, но долгие усилия были вознаграждены явными признаками возвращения к жизни. Камлот вздохнул, и ресницы его задрожали. Через довольно долгое время, за которое я, что называется, высунул язык, он открыл глаза и взглянул на меня.

Сначала его взгляд был бессмысленным и ничего не выражал; возможно, на него подействовал яд. Затем недоуменно-вопросительное выражение появилось в его глазах, и, видимо, он начал вспоминать, что произошло. Я стал свидетелем воскрешения.

— Что случилось? — прошептал он через полминуты. — О, конечно, я вспомнил: тарго достал меня.

Он приподнялся с моей помощью и оглянулся — Где мы?

— На поверхности, — ответил я, — но в каком месте, не знаю!

— Ты спас меня от тарго, — пробормотал он. — Ты его убил? Да, тебе удалось это, иначе ты никогда не смог бы утащить меня. Расскажи!

Коротко рассказал ему и добавил:

— Я старался перенести тебя в город, но заблудился и потерял направление. Не представляю, куда идти.

— Что это? — спросил он, бросив взгляд на яму рядом.

— Твоя могила. Я думал, ты мертв.

— И ты нес труп полдня и полночи?

— Но я не знаю обычаев вашей страны. Твоя семья так добра ко мне, и единственное, что я мог сделать, — принести твое тело; и потом— нельзя же оставить друга на съедение птицам и зверям!

— Я не забуду, — произнес он тихо. Затем попытался подняться с моей помощью. — Скоро буду в порядке, — уверил он, — но после того, как немного поупражняюсь. Действие яда тарго без лечения проходит через двадцать четыре часа. То, что ты сделал, помогло быстрее нейтрализовать яд, а небольшая разминка окончательно уничтожит последние следы. — Он стоял, озираясь, как бы желая сориентироваться, и тут его взгляд упал на оружие, которое я намеревался похоронить с ним. — Ты даже это унес! — воскликнул он. — Ты джонг среди друзей!

Он застегнул ремень с мечом, подобрал копье, и мы двинулись через лес, рассчитывая натолкнуться на какие-либо признаки, указывающие на то, что город над нами. Камлот объяснил, что деревья вдоль важнейших троп, ведущих к городу, помечены секретным способом, как и деревья, по которым пробираются вверх, в город.

— Мы спускаемся на поверхность Амтора, но редко, — пояснил он. — Иногда торговые отряды отправляются к побережью, чтобы встретить корабли из стран, с которыми ведется тайная торговля. Руки тористов простираются далеко, однако мы знаем несколько народов, над которыми они пока не властны. Временами мы спускаемся, чтобы поохотиться на басто из-за шкуры и мяса.

— Что такое басто? — поинтересовался я.

— Это большой всеядный зверь с мощными челюстями, вооруженными четырьмя клыками. На голове у него два тяжелых рога. Ростом он с высокого человека. Я добывал таких, которые весили три тысячи шестьсот тобов.

Тоб — это амторская единица веса, равная трети английского фунта; любой вес вычисляется в тобах или десятичных производных от тобов, это здесь общеупотребительная десятичная система измерения. Она показалась мне куда практичней, чем запутанный набор гранов, граммов, унций, фунтов и других единиц, применяемых на Земле.

По рассказам Камлота я представил себе басто в виде огромного кабана с рогами или бизона с челюстями и зубами хищника и подумал, что двенадцать сотен фунтов мускулов должны сделать его весьма опасным животным. Я спросил Камлота, с каким оружием охотятся на басто.

— Некоторые готовят луки, другие — копья, — пояснил он. — И всегда полезно иметь рядом дерево с низкими ветвями, — добавил он с усмешкой.

— Они агрессивны? — поинтересовался я.

— Очень. При встрече басто человек может оказаться и охотником, и дичью. Но сейчас речь не о басто. Нужно определить, где мы находимся.

Мы шли по лесу, пытаясь найти секретные путевые знаки вепайцев. Камлот описал их мне так же хорошо, как и места, где они обычно ставятся. Знак — это длинный острый гвоздь с плоской головкой, на которой имеется номер; гвозди вбиты в дерево на определенной высоте над землей. Их трудно найти (мера вынужденная, чтобы враги вепайцев не нашли и не выдернули их или же не использовали в поисках лесных городов).

Вепайцы применяют знаки с умом, превращая деревья с тайными знаками в целую картографическую сеть: они кратко информируют посвященного, где он находится на острове, на котором расположено королевство джонга Минтепа. Каждый гвоздь устанавливается специальными людьми, и его местонахождение наносится на карту острова вместе с номером на головке. Прежде чем вепайцу разрешат спуститься на землю одному или с группой, он должен хорошенько знать положение каждого сигнального гвоздя в Вепайе. Камлот пояснил, что если мы найдем хоть один гвоздь, сразу же станут ясны расстояния до соседних гвоздей и направление к ним, точное наше расположение на острове и местонахождение города. Правда, можно блуждать, прежде чем мы обнаружим первый гвоздь, довольно долго.

Лес казался удивительно однообразным. Здесь росли деревья всего нескольких видов: некоторые с ветвями, подметающими землю, у других ветви начинались за сотню футов от корней. Были стволы гладкие, как стекло, и прямые, как корабельные мачты. Камлот рассказал, что ветви с листьями у этих деревьев объединены в один огромный пучок далеко в облаках. Я спросил, забирался ли он когда-нибудь на них, и Камлот ответил, что поднимался на верхушку самого высокого дерева, но чуть не замерз.

— Мы из деревьев добываем воду. Они поглощают водяной пар в облаках, и вода течет сверху вниз, к корням. Они не похожи на прочие деревья. Пористая сердцевина передает воду из облаков к корням, оттуда она поднимается снова вверх в виде соков, питающих дерево. Вставив кран в такое дерево, можно получить обильный источник чистой прохладной воды — счастливый подарок…

— Кто-то идет, Камлот, — прервал я, — слышишь?

Он вслушался.

— Да, — согласился он. — Спрячемся на дереве, пока не увидим, что это.

Он вскарабкался на ветку ближайшего дерева, я— за ним; притаившись, мы стали поджидать. Было слышно, как кто-то продирается через лес, приближаясь к нам. Мягкий ковер листьев под ногами заглушал шаги— слышался лишь шелест сухих листьев. Звук приближался медленно и неторопливо, и вдруг из-за ствола рядом появилась огромная морда.

— Басто, — прошептал Камлот, но по его описанию я уже понял, что это именно он.

Морда басто напоминала кабанью, только шире; выделялись тяжелые кривые клыки и острые зубы хищника. Голова и лоб, за исключением пролысины на затылке, поросли густыми вьющимися волосами. Глаза маленькие, с красными ободками. Короткие мощные рога американского бизона. Шкура голубая, примерно той же толщины, что и у слона, с редкими волосами.

— Идет наш будущий обед, — произнес Камлот будничным тоном. Басто остановился и посмотрел туда, откуда слышался голос моего товарища — Из него выйдет вкусный обед, — добавил Камлот, — а мы не ели очень давно. Нет ничего лучше бифштекса из басто, зажаренного на хорошем огне.

У меня потекли слюнки.

— Давай, — произнес я и начал слезать с дерева с копьем в руке.

— Вернись, — крикнул Камлот, — ты не представляешь, что делаешь!

Басто заметил нас и направился в нашу сторону, издавая рычание, услышав которое, самый матерый лев сгорел бы от стыда. Оно началось серией хрюканий, а затем мощь его возросла настолько, что рев, казалось, сотрясал почву.

— Кажется, он сердится, — заметил я, — но если мы собираемся позавтракать им, то должны убить его первыми, а как мы его прикончим, оставаясь на дереве?

— Я не собираюсь оставаться на дереве, — крикнул Камлот, — но тебе надо остаться. Ты не знаешь, как на них охотятся. Только умрешь сам, да и меня в придачу погубишь. Оставайся, где находишься, я позабочусь о басто и об обеде.

Этот план не устраивал меня, но я понимал, что Камлот лучше знает дело и имеет куда больший опыт. Пришлось подчиниться, но тем не менее я был готов, если потребуется, прийти на помощь товарищу.

К моему удивлению, Камлот бросил копье на землю и вместо него срезал тонкую ветку с листьями. Он спустился на землю, попросив меня отвлечь внимание басто, что я и принялся делать, громко крича и колотя по ближайшей ветке дерева.

Вскоре, к своему ужасу, я увидел Камлота на открытом месте в десяти шагах позади животного, вооруженного только мечом и веточкой с листьями в левой руке. Копье лежало недалеко от рассвирепевшего зверя, и положение охотника казал ось почти безнадежным, если зверь обнаружит его прежде, чем тот достигнет ближайшего дерева. Поняв это, я удвоил усилия, отвлекая внимание зверя, пока Камлот не крикнул:

— Достаточно!

Решив, что он сошел с ума, я не собирался послушаться, но голос привлек басто. Немедленно вслед за возгласом Камлота огромная голова тяжело повернулась в его направлении, и сверкающие яростью глаза обнаружили охотника. Чудовище стояло так минуту, рассматривая смелого, но слабого пигмея, а затем спешно направилось к нему.

Я больше не ждал, а спрыгнул на землю с намерением напасть на животное с тыла. Что случилось потом, произошло настолько быстро, что даже рассказ об этом займет гораздо больше времени. Пока я доставал меч, могучий зверь припал к земле, готовясь напасть на Камлота. У того в руках были лишь короткий меч и веточка. Вдруг Камлот махнул по его морде веточкой, покрытой листьями, и легко отскочил в сторону, одновременно ударив острым концом меча в правое плечо животного. Меч вошел по рукоятку в огромное туловище.

Басто остановился, все четыре ноги его разъехались на мгновение. Он закачался и рухнул у ног Камлота. Крик восхищения сорвался с моих губ. И тут я случайно взглянул вверх. Что привлекло мое внимание, не знаю, возможно, невнятный голос шестого чувства. То, что я увидел, изгнало все мысли о басто и о подвиге Камлота.

— О Боже! — воскликнул я по-английски и по-амторски: — Смотри, Камлот!

— Что такое?

Глава 8

НА БОРТУ «СОФАЛА»

Сначала мне показалось, что над нами парят пять огромных птиц, но вскоре сообразил, что это— крылатые люди. Они были вооружены мечами и копьями, и каждый тащил длинный канат с проволочной петлей на конце.

— Кланганы! — закричал Камлот. — Люди-птицы!

И прежде чем я осознал опасность, угрожающую сверху, пара петель из проволоки молниеносно опустилась и обвилась вокруг нас. Пытаясь освободиться, ударяли по петлям мечами, но наши клинки оказались бессильными разрубить проволоку, а до канатов не могли дотянуться.

Пока мы бились в петлях, безуспешно пытаясь вырваться, кланганы уселись на земле— каждая пара по разные стороны от пойманной жертвы. Мы оказались совершенно беспомощными, как молодые бычки, удерживаемые на месте двумя натянутыми в разные стороны лассо. Пятый кланган направился к нам с обнаженным мечом и обезоружил нас. (Нужно пояснить, что «анган— это единственное число, а «кланган» — множественное. Множественное число в амторском языке образуется приставкой «клу» к словам, начинающимся на согласную, и «кл» — начинающимся на гласную.)

На нас напали столь умело, что все кончилось почти без усилий со стороны людей-птиц. Прежде чем прошло изумление, вызванное внезапной атакой, все было кончено. Теперь я вспомнил, что слышал, как Данус пару раз упоминал о кланганах, но подумал, что сказанное относится к людям, приручающим птиц, или чему-то в этом роде. Как далеко все оказалось от реальности!

— Думаю, мы останемся здесь, — заметил Камлот мрачно.

— Что они сделают с нами? — полюбопытствовал я.

— Узнай у них.

— Кто вы? — требовательно спросил один из людей-птиц.

Я очень удивился, услышав его слова, хотя было неясно, чему, собственно, удивляться.

— Я из чужого мира. Мы с моим другом не враждуем с вами. Отпустите нас.

— Ты напрасно расточаешь слова, — бросил мне Камлот.

— Да, напрасно, — согласился анган. — Вы вепайцы, а мы получили приказ доставлять вепайцев на корабль. Ты не выглядишь вепайцем, — добавил он, оглядывая меня с головы до ног. — Но другой-то уж точно вепайец.

— Вы не тористы, а следовательно, враги, — вставил другой.

Они сняли с нас петли и обернули канаты вокруг шеи и под мышками. Затем два клангана подхватили канаты, которыми связан Камлот, а два — мои, и, расправив крылья, поднялись в воздух, унося нас под собой. Наш вес в основном приходился на веревки, укрепленные под мышками, но другая, обмотанная вокруг шеи, постоянно напоминала, что произойдет, если мы не будем вести себя благоразумно.

Они летели невысоко между деревьями, и тела наши проносились всего в пяти футах над землей, потому что лесные тропинки часто перекрывались низко расположенными ветвями. Кланганы постоянно громко болтали, кричали, смеялись и пели, довольные собой и своим подвигом. Голоса их мягки и приятны, а песни смутно напоминали негритянские. Сходство усиливалось очень темным цветом их кожи.

Камлота тащили передо мной, и это дало возможность рассмотреть странные существа, в плен к которым мы попали. У них низкие покатые лбы, огромные клювообразные носы и выступающие челюсти; глаза маленькие и посажены близко друг к другу, уши плоские и слегка заостренные. Большие грудные клетки напоминали птичьи. Руки тоже напоминали птичьи лапы, пальцы оканчивались длинными ногтями. Нижняя часть туловища непропорционально маленькая, талия узкая, ноги короткие, туловище коренастое. На ногах с длинными острыми когтями всего по три пальца. На головах вместо волос — перья. Когда птицы-люди бывали возбуждены (например, когда они на нас напали), перья вставали дыбом, но обычно они лежали ровно. Все перья одинаковы: у корней белые, затем полоса черная, затем опять белая, верхушка же красная. Подобные перья росли и на нижней части туловища спереди, был еще один достаточно большой пучок как раз выше ягодиц — великолепный хвост, который они распускали в огромный веер, когда желали покрасоваться.

Их крылья состояли из очень тонкой перепонки, натянутой на легкий каркас. Они напоминали крылья летучих мышей и казались недостаточными для поддержания тел этих существ в воздухе, но позднее я узнал, что их кажущаяся массивность была обманчива, ибо кости у них, подобно птичьим, были пустотелыми.

Кланганы унесли нас очень далеко, но как далеко, я не знал. Мы были в воздухе полных восемь часов и, когда деревья расступались, летели очень быстро. По-видимому, они были неутомимы, а мы с Камлотом изнемогли задолго до того, как кланганы достигли цели. Канаты врезались в тело, заставляя хвататься за них руками и подтягиваться, чтобы избежать удушения. Казалось, смерть была не за горами.

Но все наконец кончилось. Внезапно мы вылетели из леса и устремились к порту, спрятанному в уютной бухте, и я в первый раз увидел воды венерианского моря. Между двумя мысами, которые образовали вход в бухту, я мог видеть океан, раскинувшийся, на сколько хватало взгляда, — чудесный, интригующий, возбуждающий фантазию. Какие народы и страны лежат за ним? Узнаю ли я об этом когда-нибудь?

Тут мое внимание привлек корабль, который я сначала не заметил, стоящий на якоре в тихих водах бухты, а рядом — второй. Туда и полетели наши похитители, и пока мы приближались к цели, я внимательно рассматривал корабль. Он отличался от земных судов, но не намного. Длинный и узкий корпус, высокий нос, острый и выпирающий вперед, напоминающий острие кривой восточной сабли. По виду корабль казался очень быстроходным. Но что приводило его в движение? Не было ни мачт, ни парусов, ни труб. На корме находились две овальные надстройки — большая и на ней поменьше. На крыше верхней — круглая башня, увенчанная маленьким «вороньим гнездом». В башне и надстройках виднелись окна и двери. Когда подлетели поближе, стало видно много открытых люков на палубе и людей, стоящих на палубе и на площадке, окружавшей башню и верхнюю надстройку. Они наблюдали за нашим приближением. Когда нас опустили на палубу, вокруг сразу собралась толпа галдящих людей. Мужчина, по виду офицер, приказал снять с нас веревки. Пока выполнялся приказ, он расспрашивал кланганов.

Все эти люди по цвету кожи и телосложению были подобны вепайцам, но лица грубее и с менее правильными чертами, лишь несколько из них обладали приятной внешностью и только одного или двух можно было назвать красивыми. Здесь впервые на Амторе у окружающих людей были заметны следы старости и болезней.

Затем офицер приказал следовать за ним и вызвал четверых отвратительного вида парней для сопровождения. Мы прошли на корму, затем вверх на башню, минуя первый и второй этажи верхних надстроек. Здесь офицер оставил нас. Конвоиры смотрели с явным неодобрением.

— Вепайцы, не так ли? — ухмыльнулся один из них — Думаете, вы лучше обычных людей? Думаете, умнее нас? Счастливей нас? Мне лично не нравится, что вас отвезут в нашу страну. Я бы с удовольствием прикончил вас, — и он похлопал по оружию, висевшему в кобуре у пояса.

Оружие (точнее, его рукоятка) напоминало автоматический пистолет, очевидно, это было то поражающее смертоносными лучами устройство, о котором рассказывал мне Камлот. Я уже собрался попросить парня показать мне оружие, но появился офицер.

Нас провели в каюту, где сидел хмурый мужчина, пытающийся сохранить на лице бесстрастность. Он бросил на нас оценивающий взгляд. На губах его застыла ухмылка не вполне уверенного в себе человека, старающегося скрыть комплекс неполноценности.

— Еще два клуганфала! — оглядев нас, воскликнул он (ганфал — по-амторски преступник). — Еще две твари, которые эксплуатировали рабочих; но не преуспели, не так ли? Теперь хозяева мы. Вы в этом убедитесь прежде, чем мы достигнем Торы. Есть среди вас врач?

— Нет, — покачал головой Камлот. Молодчик, которого я принял за капитана корабля, уставился на меня.

— Ты не вепайец, — наконец объявил он. — Кто ты? Никогда раньше не видел человека с желтыми волосами и голубыми глазами.

— Насколько это доступно вашему пониманию, я вепайец. Я никогда не был в других странах Амтора.

— Что ты хочешь выразить словами «доступно для понимания»? — потребовал он ответа.

— То, что ты понял сразу! — огрызнулся я. Нет, мне он решительно не нравился, и скрыть это было трудно. Но я и не старался.

Он покраснел и привстал с кресла.

— Что?! — закричал он.

— Сиди, — спокойно посоветовал я. — Тебе приказано вернуться с вепайцами. Никого не заботит, что ты о них думаешь, но тебе будет плохо, если не доставишь их куда надо.

Вообще-то говоря, мне следовало изъясняться более дипломатично, но вот этого как раз я и не умел, особенно когда разъярен. Сейчас же я был не только разъярен, но и возмущен, потому что эти люди явно относились к нам также с невежественным предубеждением и злобой. Из крупиц информации, полученной от Дануса, и из замечаний матроса, признавшегося, что, будь его воля, он убил бы нас, можно было сделать вывод, что мое предположение не было ошибочным: офицер, несмотря на мою грубость, превысит границы своих полномочий, если причинит нам вред. Однако я все-таки шел на большой риск и теперь с интересом ждал, что произойдет дальше.

Мой противник повел себя, как дворняжка, которой показали кнут, опустился в кресло после короткой вспышки.

— Мы еще посмотрим. — Он открыл книгу, которая лежала перед ним. — Ваше имя? — спросил он, кивнув в направлении Камлота. Даже кивок был мне противен.

— Камлот дома Зара, — ответил мой товарищ.

— Профессия?

— Охотник и резчик по дереву.

— Ты вепайец?

— Да.

— Из какого города?

— Из Куада.

— А ты? — обратился офицер ко мне.

— Карсон дома Нейпера, — ответил я, используя амторскую форму представления.

— Профессия?

— Авиатор, — ответил я английским словом.

— Что-что? Никогда не слышал такого слова. — Он попытался записать слово в книгу и затем произнести его, но не смог ни того, ни другого. (В амторском языке нет эквивалента многим нашим гласным звукам, и амторцы затрудняются произнести кое-какие звуки. Напиши я ему это слово буквами амторского алфавита, он произнес бы его неверно: здесь нет длинного «эй» и короткого «оу», а их «ай» всегда длиннее нужного звука.)

В конце концов, чтобы не показать своего невежества, он записал что-то в книге, затем поднял глаза на меня и снова спросил:

— Так ты доктор?

— Да, — ответил я и, пока офицер записывал, уголком глаза взглянул на Камлота и подмигнул ему.

— Уведите их, — приказал офицер. — И будьте с ним заботливее, — добавил он, показывая на меня. — Он доктор.

Нас вывели на главную палубу и повели под аккомпанемент насмешек матросов, собравшихся вдоль нашего пути. Я увидел, как вокруг важно ходили кланганы с распущенными хвостами. Заметив нас, они указали на Камлота: это тот, кто убивает басто одним ударом меча! Такой подвиг вызывал явное восхищение.

Нас под конвоем подвели к открытому люку и столкнули в темную, плохо вентилируемую каюту, где оказалось еще несколько пленников. Некоторые из них были торийцами, другие — вепайцами, похищенными, как и мы, среди них даже нашелся один, который узнал Камлота и приветствовал его.

— Джодадес, Камлот! — крикнул он амторское приветствие, эквивалентное земному— «Удачи тебе!»

— Ра джодес, — ответил Камлот. — Что за злая судьба забросила сюда Хонана?

— Злая судьба— этого мало, — с горечью произнес Хонан — Катастрофа— вот лучшее слово! Кланганы хватают как женщин, так и мужчин. Они увидели Дуару и погнались за ней; попытался ее защитить, но они захватили и меня.

— Твоя жертва не бесцельна, — наставительно произнес Камлот. — Даже если бы ты умер, исполняя долг, ты принес бы пользу.

— Все напрасно, говорю тебе, катастрофа!

— Что ты хочешь сказать? — насторожился Камлот.

— Они захватили ее, — пробормотал Хонан удрученно.

— Они захватили Дуару! — воскликнул Камлот с ужасом— Клянусь жизнью, не может этого быть!

— Хотелось бы, чтобы не было, — печально отозвался Хонан.

— Где она? На корабле? — спросил Камлот.

— Нет, ее увезли на другой корабль— «Совонг».

Камлот, казалось, был сражен известием. Это было похоже на чувство влюбленного, навсегда потерявшего подругу. Я был удивлен, так как никогда не слышал от него о девушке по имени Дуара, но, естественно, при таких обстоятельствах не стал о ней расспрашивать. Щадя молчаливое горе друга, решил оставить его наедине с печальными мыслями.

На следующее утро, вскоре после рассвета, корабль отправился в путь. Как хотелось быть на палубе, чтобы полюбоваться видами незнакомого мира! Мое и так опасное положение пленника у ненавистных тористов усугублялось опасением, что мне, первому землянину, плывущему по венерианскому морю, суждено сидеть взаперти в душной норе под палубой откуда невозможно ничего увидеть!

Неужели придется сидеть внизу все плавание? Но опасения оказались напрасными. Вскоре после отплытия нам приказали выйти и заняться уборкой.

Когда пленники вылезли на палубы, наш корабль проходил в кильватере другого судна между двумя мысами, образующими вход в бухту. Как приятно полюбоваться видом исчезающего позади берега, словно погружающегося в море, и безбрежного пространства океана впереди!

Прибрежная растительность была намного ниже, чем деревья-гиганты в глубине острова. Последние внушали почти благоговейное чувство своим величественным видом со стороны открытого моря. Их могучие кроны терялись в облаках. Но мне недолго позволили любоваться красотами природы. Удовлетворение эстетических потребностей души пришлось отложить до лучших времен.

Мы с Камлотом занялись чисткой пушек. Их было много по каждому борту, одна— на корме и две— на площадке самой верхней башни. Непонятно откуда они взялись, потому что вчера не было видно никаких признаков, что корабль вооружен. Но скоро нашлось объяснение: орудия были установлены на опускающихся платформах, прикрывались выдвигающимися крышками.

Стволы пушек были около восьми дюймов в диаметре, а жерла — чуть толще моего мизинца; прицелы остроумны и сложны, но затворов и отверстий в казенной части не было видно, если не считать одного, укрытого окружающим его ободом. Единственная деталь, которую я смог обнаружить и которая могла быть запальным устройством, выступала на задней части и напоминала вращающуюся ручку, используемую в некоторых земных орудиях, чтобы открывать затвор.

Стволы орудий были футов пятнадцать длины и имели одинаковый диаметр от дула до казенной части. При выстрелах они выступали за борт корабля на две трети их длины, обеспечивая таким образом более широкое поле обстрела в горизонтальной плоскости и освобождая место на палубе, что особенно ценно на таком узком корабле.

— Чем пушки стреляют? — спросил я работающего рядом Камлота.

— Т-лучами, — ответил он.

— Они отличаются от лучей, которые используются, как ты говорил, в миниатюрном оружии тористов?

— Р-лучи убивают только живые ткани, — объяснил мне Камлот, — но нет ничего, что способно устоять перед т-лучами. Они очень опасны, поскольку даже материал стволов орудий не полностью поглощает их. Они используются лишь потому, что т-лучи распространяются по линии наименьшего сопротивления, какой, естественно, является канал ствола. Но иногда эти лучи разрушают и само орудие.

— Как же оно стреляет? — поинтересовался я.

Он показал на рукоятку в конце казенной части.

— Поверни ее, и уберется перегородка, препятствующая радиации элемента 93 облучать элемент 97, высвобождая тем самым смертоносные т-лучи. (Надо упомянуть, что, по словам Дануса, химики Венеры тоже открыли периодическую систему элементов, естественно, с теми же порядковыми номерами.)

— Почему же мы не можем развернуть пушку и снести все с палубы? — предложил я. — Враги будут уничтожены, мы получим свободу.

Камлот указал на маленькое, неправильной формы отверстие в конце ручки.

— Потому что у нас нет ключа, который сюда подходит.

— А у кого ключ?

— У офицеров, ответственных за орудия. У капитана есть ключи от всех орудий, а кроме того, у него имеется главный ключ, который открывает все замки. По крайней мере, такова была система старинного вепайского мореходства, такой она осталась и у тористов.

— Стоит достать главный ключ, — заметил я.

— Согласен, — ответил Камлот. — Но это невозможно.

— Нет ничего невозможного, — возразил я.

Он ничего не сказал, а я не продолжил расспросы, но глубоко задумался.

Наш корабль беззвучно скользил по морю. Двигатели (если они были) работали бесшумна Я спросил Камлота, что же приводит корабль в движение. Он долго и подробно разъяснял мне. Говоря кратко, дело сводится к следующему. Элемент ВИК-РО использован здесь в сочетании с веществом ЛОР, содержащим элемент ЛОР-АН. Действие элемента ВИК-РО на элемент ЛОР-АН приводит к его полной аннигиляции с высвобождением огромной энергии. При аннигиляции тонны угля, к примеру, энергия в восемнадцать тысяч миллионов раз большая, чем при полном сгорании угля. А теперь учтите возможности этого чудесного открытия венериан. Все горючее для корабля помещается в пол-литровой кружке!

Днем мы крейсировали вдоль побережья, ведь вчера земли не было видно. Теперь в течение нескольких дней земля почти всегда была видна с судна. Отсюда следовал вывод, что материки Венеры больше по площади, чем ее море. Правда, подтвердить свое предположение я пока не мог. Разумеется, невозможно было опираться на карту, которую показывал Данус, поскольку амторские представления о форме мира исключали существование сколько-либо надежных карт.

Нас с Камлотом разделили: его отправили на камбуз, который расположен в передней части надстройка на корме. Я завязал дружбу с Хонаном, но мы работали в разных местах, а к ночи обычно так уставали, что, лежа на жестком полу, перед тем как заснуть, разговаривали очень мало.

Но в одну из ночей печаль от разлуки с Камлотом заставила меня вспомнить о загадочной Дуаре. Я спросил Хонана о том, кто она такая.

— Она— надежда Вепайи, — ответил он, — а возможно, надежда всего Амтора.

Глава 9

СОЛДАТЫ СВОБОДЫ

Постоянное общение вызывает определенное чувство близости даже между врагами. Шли дни, ненависть и презрение, которое простые матросы, казалось, питали к нам, сменились почти дружеской фамильярностью, как будто обнаружилось, что мы неплохие парни, и мне понравились эти простые, хотя и невежественные люди. Худшее, что можно было сказать о них — то, что они позволяли своим ленивым лидерам обманывать себя. Большинство были добрыми и великодушными, но невежество делало их легковерными. На их чувства можно повлиять такими надуманными аргументами, которые не произвели бы никакого впечатления на образованного человека.

Естественно, было легко перезнакомиться с пленниками, и скоро наши отношения переросли в дружбу. Они были поражены моими светлыми волосами и голубыми глазами. Это, конечно, вызывало массу вопросов о моем происхождении. Я отвечал правдиво, и мои рассказы слушали с большим вниманием. Каждый вечер после работы сыпались просьбы рассказать о далеком таинственном мире. В отличие от высокообразованных вепайцев, они верили всему рассказанному, что сделало меня героем в их глазах. Я стал бы их богом, если бы у них были религиозные чувства.

В свою очередь, и я расспрашивал их и с удивлением обнаружил, что они не боролись со своей судьбой. Те, что раньше были свободными, поняли, что променяли свободу на статус наемных рабочих, на положение рабов. И это состояние уже не скрывалось номинальным равенством.

Среди заключенных были трое, к которым я особенно привязался. Первым стал Ганфар, высокий, неуклюжий парень, бывший фермером во времена джонга. Он был очень умен и, хотя принял участие в восстании, теперь горько раскаивался и обличал тористов, правда, шепотом, мне на ухо.

Второго звали Кирон. Стройный и красивый, атлетически сложенный мужчина, который служил в армии джонга, но участвовал в мятеже. Теперь он был офицером, наказанным за несоблюдение субординации по отношению к человеку, бывшему до мятежа правительственным клерком.

Третий до восстания был рабом. Звали его Заг. Недостаток образования он компенсировал силой духа и прекрасным характером. Он убил офицера, который ударил его, и теперь его везли в столицу для суда и наказания. Заг гордился тем, что он свободный человек, хотя признавал, что раньше, будучи рабом, он больше наслаждался свободой, чем теперь, когда он официально— свободный человек.

Он объяснял:

— Раньше я имел одного хозяина, а теперь много: чиновники правительства, шпионы, солдаты— никто из них обо мне ничуть не заботится, а ведь прежний мой хозяин был добр и заботился о моем благосостоянии.

— Хочешь ли ты быть снова свободным? — спросил я его. У меня постепенно зарождался один замысел.

Но, к моему удивлению, он сказал:

— Нет, я хочу остаться рабом.

— Но тебе хочется выбирать себе хозяев, не так ли?

— Конечно, если смогу найти кого-нибудь, кто будет добр ко мне и защитит от тористов.

— А если появится возможность убежать от них теперь, ты сделаешь это?

— Конечно! Но зачем ты спрашиваешь? Я не смогу убежать.

— Без помощи — да, — согласился я. — Но если другие присоединятся к тебе, ты попытаешься?

— Непременно, ведь меня везут в столицу, чтобы казнить. Ничего худшего быть не может. Но почему ты спрашиваешь?

— Если найдем достаточно желающих, чтобы объединиться, почему не попытаться стать свободными? Когда освободишься, то можешь остаться свободным или выбрать себе хозяина по своему вкусу. — Я внимательно наблюдал за его реакцией.

— Это что, еще одно восстание? — спросил он. — Ничего не выйдет. Другие пытались, но у них не получилось.

— Не восстание, — заверил я, — лишь стремление к свободе!

— Но как это сделать?

— Для нескольких человек будет нетрудно захватить корабль. Дисциплина;»а судне плох л я. Ночные караулы малочисленны, к тому же они так уверены в себе, что будут застигнуты врасплох.

Глаза Зага засверкал.

— Если добьемся успеха, многие из команды присоединятся. Далеко не все довольны. Большинство ненавидит офицеров. Думаю, пленники примкнут к нам, но надо быть осторожными — шпионы! Они везде! Тебе грозит большая опасность… Среди пленников есть, по крайней мере, один шпион.

— А как насчет Ганфара? — спросил я.

— Можешь на него положиться, — заверил Заг. — Он не говорит много, но в его глазах ненависть к ним.

— А Кирон?

— Верный человек! — воскликнул Заг. — Он их презирает и не считается с тем, что об этом знают. Потому его и арестовали. Говорят, это не первая его провинность, но Кирон будет наказан за государственную измену.

— Но он только нагрубил офицеру и отказался повиноваться!

— Это— государственная измена, особенно когда нужно избабиться от человека, — объяснил Заг. — Можешь на него положиться. Хочешь, я с ним поговорю?

— Нет. Я сам поговорю и с ним, и с Ганфаром. Тогда, если никто не сделает ошибки, мы нанесем удар, а если шпион пронюхает о нашем плане, ты не будешь замешан.

— Это меня не волнует! — воскликнул он. — Убить могут лишь один раз, а за что именно— неважно.

— И все же я поговорю сам, и, когда они присоединятся, мы подумаем, как привлечь других.

Мы с Загом работали рядом, драя палубу, и у меня до ночи не было возможности для разговора с Ганфаром и Кироном. А ночью оба они с энтузиазмом согласились, но заметили, что шансы на успех невелики. Однако каждый заверил меня в своей поддержке, а затем мы разыскали Зага и уже вчетвером обсудили все детали— на это ушел остаток ночи. Мы забились в дальний угол каюты, в которой были заперты, и разговаривали тихим шепотом, склонив друг к другу головы.

Следующие дни прошли в вербовке сторонников— весьма деликатное занятие, так как все уверяли, что почти наверняка среди пленников есть шпион. Каждого приходилось уламывать хитрейшими средствами. Эту работу было решено предоставить Ганфару и Кирону. Я был исключен ввиду недостаточного знания психологии этих людей, их надежд и стремлений. Зага отстранили, потому что требовался более гибкий и хитрый ум.

Ганфар предостерег Кирона от разглашения нашей тайны тем, кто слишком открыто признается в ненависти к тористам.

— Это уловка, которую применяют все шпионы, чтобы усыпить бдительность подозреваемых в нелояльных мыслях. Отбери людей, которых знаешь, действительно недовольных, а также тех, кто угрюм и молчалив, — порекомендовал он.

Немного беспокоило, сможем ли мы повести корабль в случае победы. Я поговорил с Ганфаром и Кироном и узнал много полезного и интересного.

Амторцы изобрели магнитный компас, подобный нашему. По словам Кирона, он всегда указывает на центр Амтора, — то есть центр мифического круглого пространства, называемого Страболом, или Горячей страной. Отсюда я сделал вывод, что нахожусь в южном полушарии планеты, а стрелка компаса, конечно, указывает на Северный полюс планеты. Поскольку здесь не знают ни Солнца, ни Луны, ни звезд, вся навигация основана на расчетах по картам (неверным!), однако они изобрели навигационные инструменты, которые позволяют распознать сушу на большом расстоянии и указывают точное направление к ней и расстояние до нее; другие инструменты измеряют скорость, пройденное расстояние, быстроту течения, а также глубину в радиусе мили от корабля.

Все инструменты для измерения расстояний основаны на радиоактивности различных элементов. Гамма-лучи (конечно, они называются по-другому), на которые не влияет магнитное поле, — наиболее удобное средство для подобных целей. Они распространяются прямолинейно с постоянной скоростью, пока не встретят препятствие, от которого частично отразятся, и приборы регистрируют по отраженному сигналу расстояние до этого препятствия. По тому же принципу устроены приборы для измерения глубины; записывают расстояние от корабля до морского дна (то, что авиаторы и моряки называют наклонной дальностью), приборы строят прямоугольный треугольник, в котором это расстояние представляет гипотенузу, а катетами является глубина океана и расстояние от корабля, с которого эта глубина измеряется; в этом треугольнике известны все три угла и гипотенуза.

Однако из-за крайне недостоверных карт польза таких инструментов сильно уменьшается, ибо неизвестно, как указать на карте курс, если они не ориентированы на север. Корабль, двигаясь с неизменный курсом по компасу, приближается к арктическим областям. Амторцы уверены, что суша впереди, но что это за земля, они не знают, разве что плавают по хорошо знакомым местам на близкие расстояния. Поэтому они и стараются крейсировать вдоль побережья, и путешествия, которые могли бы быть короткими, сильно удлиняются. По этой же причине значительно ограничена дальность амторских морских экспедиций. Думаю, что огромные пространства южной умеренной зоны никогда не будут исследованы ни вепайцами, ни их противниками, не говоря уж о северном полушарии, о существовании которого они и не подозревают. На картах, которые показывал Данус, значительные области были обозначены лишь одним словом «джарам» — океан.

Однако вопреки этому (а возможно, благодаря), я был уверен, что мы сможем вести корабль так же хорошо, как вели его сейчас офицеры, а может быть, и лучше. Кирон со мной согласился.

— По крайней мере мы знаем общее направление на столицу, — сказал он, — следовательно, сможем поплыть и в противоположную сторону.

Наши планы зрели, а возможность их осуществления представлялась более и более реальной. Мы завербовали двадцать заключенных, среди которых было пять вепайцев. Эту маленькую команду мы превратили в тайную организацию с паролями, менявшимися ежедневно, условными сигналами и рукопожатиями (последнее было взято из практики моего пребывания в колледже). Мы также приняли имя, назвав себя Солдатами Свободы.

Меня выбрали вукором, или капитаном. Кирон, Ганфар, Заг и Хонан стали моими лейтенантами. Она знали, что если мы успешно захватим корабль, Камлот станет моим первым заместителем.

План действий разработали до последней детали. Каждый точно знал, что ему следует делать. Одним вменялось в обязанность убрать ночную стражу, другие должны были направиться в каюты офицеров и добыть оружие и ключи. Затем необходимо собрать команду и предложить тем, кто захочет, присоединиться к нам. Что делать с остальным?.. Здесь я столкнулся с проблемой. Почти все члены нашей организации предлагали уничтожить тех, кто не пойдет за нами, и, казалось, что действительно не было иного выбора, но я надеялся, что найду более гуманный способ избавиться от них.

Среди заключенных был один, которого мы все подозревали. Его злое лицо не было единственным основанием для недоверия — он слишком громко и страстно обличал торизм. Мы тщательно наблюдали за ним, где могли, и каждый член организации был начеку в разговорах с ним. Камлоту первому показалось, что парень по имени Анус подозрителен. Он домогался дружбы членов нашей группы, вовлекал их в разговоры о торизме, распространялся о своей личной ненависти к этой доктрине, постоянно расспрашивал каждого из нас о других, всегда намекая, что кто-то из них шпион. Но мы ожидали такого поведения и считали, что он приставлен следить на нами. Парень мог подозревать нас сколько хотел, но пока у него не было никаких доказательств, и я, честно говоря, не видел, чем он может нам повредить.

Однажды Кирон подошел ко мне, с трудом скрывая волнение. Это было в конце дня, и нам только что принесли ужин — сухую рыбу и твердый, темного цвета хлеб, испеченный из грубой муки.

— Новости, Карсон, — прошептал он.

— Давай поедим вон в том углу, — предложил я, и мы побрели туда, смеясь и громко болтая о дневных происшествиях. Когда уселись на пол, чтобы проглотить скудный ужин, к нам присоединился Заг.

— Сядь поближе, Заг, — попросил Кирон, — хочу кое-что сказать, о чем должны знать лишь Солдаты Свободы.

Он сказал не «Солдаты Свободы», а только— «канг, канг, канг». «Канг»— название амторского знака, который соответствует нашей букве «к». Когда я впервые произнес эти звуки, то невольно рассмеялся, они полностью соответствовали названию хорошо известной тайной организации в южных штатах США.

— Пока я буду говорить, — предостерег нас Кирон, — смейтесь время от времени будто мы обмениваемся анекдотами, тогда никто не подумает, что у нас тайное совещание, к тому же и очень важное.

— Сегодня я работал в судовом арсенале, чистил пистолеты, — начал он. — Солдат, который меня охранял, мой старый друг, вместе служили в армии джонга. Он мне как брат. Мы умрем друг за друга! Вспоминали о старых временах под знаменем джонга и сравнивали те дни с нынешними, а особенно старых и новых офицеров. Он, как и я, как любой старый солдат, ненавидит нынешних офицеров. А потом он вдруг сказал: «А как насчет заговора среди пленных?» Я чуть было не упал, но не выдал волнения, потому что сейчас даже брату нельзя верить до конца. «А ты что-то слышал?» — «Я слышал разговор двух офицеров. Один сказал, что пленный Анус рапортовал капитану, и капитан приказал ему узнать имена всех заговорщиков и их планы, если, конечно, сможет».

— А что ответил Анус? — спросил я друга.

— Он сказал, что если капитан даст ему бутыль вина, то он попытается подпоить одного из заговорщиков и выпытать у него все подробности. Капитан дал ему вино. Это было сегодня.

Мой друг посмотрел на меня и сказал: «Кирон! Мы больше, чем братья. Если я могу помочь, тебе достаточно попросить».

Я знаю это, и видя, как близки мы к провалу, решил довериться ему и заручиться его помощью. Пришлось все ему рассказать. Надеюсь, я не ошибся, Карсон?

— Ни в коем случае, — уверил я. — Мы ведь вынуждены рассказывать о наших планах тем, кому верим, правда, в меньшей степени, чем лучшим друзьям. Но что же он ответил?

— Он сказал, что поможет нам и, когда мы выступим, присоединится. Он также обещал, что и другие солдаты наверняка сделают то же, а самое важное — передал мне ключ от арсенала!

— Великолепно! — воскликнул я. — Теперь мы можем начать сразу, сегодня ночью! Передай об этом Ганфару и Хонану, они пусть передадут остальным Солдатам Свободы.

Мы все усердно рассмеялись, как будто один из нас рассказал забавную историю, затем Заг и Кирон ушли, чтобы передать наш план Ганфару и Хонану.

На Венере, как и на Земле, заговоры зарождаются легко, а вот выполнение их не всегда проходит гладко.

Каждую ночь со времени отплытия корабля из бухты Вепайи люк нашей дурно пахнущей тюрьмы открывался для вентиляции, а рядом сторожил лишь один солдат. Сегодня люк был закрыт.

— Это, — прорычал Кирон, — результат доноса Ануса.

— Мы выступим днем, — прошептал я, — но сообщить всем сегодня ночью не сможем. Здесь, внизу, так темно, что нас могут подслушать шпионы.

— Тогда завтра, — согласился Кирон.

Я тщетно пытался заснуть — меня мучила тревога за судьбу нашего плана. Очевидно, у капитана после доноса возникли подозрения, и, хотя он не знал деталей нашего замысла, а лишь чувствовал недоброе, он решил принять меры предосторожности.

Ночью я лежал, бодрствуя, пытаясь спланировать завтрашнее выступление, как вдруг услышал крадущиеся шаги. Я стал гадать, кто это и что ему нужно, как сразу же вспомнил о бутылке с вином, которую дали Анусу. Наверняка он принялся за дело, но голоса были слишком тихие, и я так и не понял, кто это был. В конце концов я услышал сдавленный крик, шум стычки, и затем в комнате снова наступила тишина.

— «Кто-то, очевидно, увидел дурной сон», — уже в дремоте подумал я и скоро заснул.

Наконец пришло утро, и, когда открыли люк и свет немного рассеял мрак нашей тюрьмы, моряк спустил корзину со скудным завтраком. Мы собрались вокруг нее. Каждый взял свое и отошел, чтобы приступить к еде. И вдруг из дальнего угла комнаты раздался крик:

— Смотрите, что здесь! Анус убит!

Глава

10 МЯТЕЖ

Да, Анус убит, и мне показалось, что шума и крика поднялось куда больше, чем было бы при смерти простого пленника. Анус лежал на спине рядом с бутылкой вина. В местах, где чьи-то пальцы сжали его шею, проступили белые пятна, ясно говорившие, что смерть была насильственной.

Вскоре всех выгнали на палубу, где по приказу капитана корабль обыскали, пытаясь найти оружие. Сам капитан наблюдал за этой процедурой. Он был разгневан и, как показалось, слегка напуган. Он допрашивал нас одного за другим. Когда наступил мой черед, я не стал упоминать о ночном происшествии, а сказал лишь, что спал в противоположном конце помещения.

— Был ли ты знаком с умершим?

— Не больше, чем с любым другим.

— Но с некоторыми из них ты знаком довольно хорошо, — заявил он твердым тоном — Ты когда-либо разговаривал с ним?

— Он заговаривал со мной несколько раз.

— О чем?

— В основном о своей ненависти к тористам.

— Но он же торист! — воскликнул капитан.

Он пытался выведать, знаю ли я что-нибудь о настоящей роли Ануса. Но успеха не достиг — ума ему явно не хватало.

— Если он торист, то предает свою страну, — возразил я. — По тому, что он говорил, я не мог отнести его к верным тористам, потому что постоянно подбивал меня на захват корабля и убийство офицеров. Думаю, с такими предложениями он обращался и к другим, — я говорил умышленно громко, так как хотел, чтобы все Солдаты Свободы поняли мой намек. Достаточно было некоторым из них подтвердить мои слова, и офицеры убедятся, что заговор— плод воображения Ануса, а донос — лишь средство для одобрения у начальства, трюк, достойный шпиона.

— Уговорил ли он кого-нибудь из пленников последовать за ним? — спросил капитан.

— Думаю, что нет, над ним все смеялись.

— Кто его убил?

— Вероятно, какой-нибудь торист, возмущенный предложением, — бойко заявил я.

По этой же схеме капитан продолжал допрашивать и других, и я с удовольствием отметил, что почти каждый из Солдат Свободы упирал на вероломства Ануса и виртуозно разоблачал его. Заг утверждал, что никогда с ним не разговаривал, и это было чистой правдой.

После допроса капитан оказался от истины дальше, чем был раньше, потому что, а в этом я был уверен, начал сомневаться в правдивости доносов Ануса.

Во время обыска я опасался, что у Кирона найдут ключ от арсенала, но этого не случилось; позже он признался, что ночью спрятал ключ в волосах, потому что боялся какой-либо случайности.

Амторский день длится двадцать шесть часов пятьдесят шесть минут и четыре секунды по земному времени, и амторцы делят его на двадцать равных часов, называемых «ти». Для простоты я заменяю их примерно равными земными эквивалентами — часами, хотя и получается, что здешний час содержит 80,803 земных минуты. На борту корабля через каждый час звучала труба. Первый сигнал означал восход солнца. Заключенные должны проснуться и получить завтрак. Через сорок минут начиналась работа, продолжавшаяся десять часов с коротким перерывом для обеда в середине дня. Иногда, если вздумается надсмотрщику, мы кончали работу в восемь и даже в девять часов. Необходимо было действовать.

В тот же день, когда Солдаты Свободы собрались вместе в обеденный перерыв, я пустил по кругу приказ, что начинаем восстание после обеда, когда протрубят семь часов. Те, кто работает на корме у арсенала, должны напасть на него под руководством Кирона; если арсенал заперт, он должен его открыть. Остальные атакуют ближайших солдат, используя в качестве оружия все, что попадет под руки, и отбирают у них пистолеты и мечи. Пятеро займутся офицерами. Часть будет орать наш боевой клич: «За свободу!». Прочие будут инструктировать остальных заключенных и присоединившихся к нам солдат.

План поистине безумный, и только отчаявшиеся до предела люди могли надеяться на его успех.

Мы выбрали семь часов потому, что в это время почти все офицеры собирались в кают-компании на легкий ужин с вином.

Конечно, лучше было напасть ночью, но мы опасались, что нас, как всегда, соберут под палубой и запрут, а какой-нибудь другой шпион выдаст заговор — урок Ануса многому нас научил. Ждать нельзя.

Напряженность росла, а время подпирало. Иногда я поглядывал на товарищей и у некоторых замечал признаки нервозности, тогда как другие работали, будто ничего необычного не происходит. Заг, работавший рядом, был спокоен, невозмутим и даже не бросал взгляды на верхнюю палубу, с которой вскоре труба протрубит роковой час. Мне самому все труднее удавалось сохранять внешнее спокойствие. Никто не мог заподозрить, что Заг вот-вот бросится на стоящего рядом солдата или что ночью он убил человека. Он спокойно чистил ствол большой пушки и что-то беззаботно насвистывал.

Ганфар и, к счастью, Кирон работали на корме, надраивая палубу, и я видел, как Кирон все ближе и ближе продвигается к двери арсенала. Как бы я хотел, чтобы Камлот знал о приближении решающего момента! Как много он мог сделать для успеха восстания! А он даже не знал, что готовится…

Я оглянулся и встретил взгляд Зага. Шутливо-торжественно он прищурил левый глаз, давая знать, что начеку. Это успокоило меня и прибавило бодрости. Почему-то последние полчаса я чувствовал сильное одиночество.

Приближался решающий момент. Я пододвинулся поближе к своему охраннику и стоял теперь почти вплотную спиной к нему. Что делать, я знал точно и был уверен, что сделаю удачно. Немного надо, чтобы человек свалился без сознания на палубу, а через несколько минут так и будет! Солдат даже не подозревает об этом, не знает, что безмолвный пленник завладеет его кинжалом, мечом и пистолетом, когда над водами широкого амторского моря прозвучит семичасовой сигнал.

Я стоял спиной к палубной постройке и не мог видеть, как горнист выйдет на мостик, чтобы протрубить время, но знал, что это будет вот-вот и, тем не менее, первый звук я встретил в каком-то оцепенении. Думаю, что такова была реакция после долгого нервного напряжения.

Однако все это никак не повлияло на мои двигательные рефлексы. Когда первая нота достигла ушей, я стремительно развернулся и врезал правой в подбородок моего беспечного стража. Удар был похож на взмах косы и сделал свое дело. Парень хлопнулся на палубу, и в тот момент, когда я нагнулся за его оружием, на корабле начался ад. Визги, рев, ругань, а над всем военный клич Солдат Свободы. Мои люди ударили по врагу, и это был удар в сердце!

Теперь я услышал таинственное, прерывистое шипение или гудение амторского лучевого оружия. Вы когда-либо наблюдали мощный рентгеновский аппарат в действии? Так вот, звуки похожи, но громче и более зловещие. Быстро выхватил кинжал из ножен и пистолет из кобуры свалившегося стража, не теряя времени на то, чтобы снять с него пояс. Теперь я готов встретить события, которых так долго ждал! Могучий Заг вырвал оружие у стражника, а затем подхватил его и швырнул за борт. Очевидно, времени для обращения в нашу веру не нашлось…

У дверей арсенала сражение шло с переменным успехом: атакующие пытались войти, но солдаты отбрасывали их назад. Я рванулся туда. Но передо мной появился солдат, и я услышал свист лучевого пистолета. Однако стрелок нервничал или вообще плохо стрелял. И мне ничего не оставалось делать, как нажать на спуск своего пистолета. Убитый опрокинулся на палубу, дорога дальше была свободна.

У арсенала бились мечами, кинжалами и просто кулаками. Все перемешались, и применять лучевое оружие было нельзя. Я прыгнул в центр свалки. Сунув пистолет за пояс, с ходу проткнул мечом огромного типа, пытавшегося зарезать Хонана. Затем схватил еще одного за волосы и отшвырнул от дверей, крикнув Хонану, чтобы он его прикончил: слишком долго было бы вонзать меч в тело и снова вытаскивать его. Нужно скорее пробиться поближе к Кирону и помочь ему.

И все время слышались крики: «За свободу!» и рев присоединившихся к нам солдат— насколько можно судить, с нами были уже все пленники. И тут еще один солдат встал у меня на пути. Я видел его спину и хотел уже переадресовать Хонану и тем, кто шел за мной, но тот ударил кинжалом стоящего перед ним солдата и тоже крикнул: «За свободу!». По крайней мере, в нашей группе один перебежчик уже есть, но тогда еще было неизвестно, как их много!

Когда в конце концов удалось пробиться к арсеналу, Кирон уже успел там закрепиться. Многие из мятежников через окна забирались в каюту, и каждому Кирон давал несколько мечей и пистолетов, приказывая раздавать их сражающимся на палубе.

Увидев, что здесь все в порядке, я взял несколько человек и поспешил с ними на верхнюю палубу, где офицеры с мостика палили по мятежникам и своим людям без разбору. При виде этой жестокости многие солдаты перешли на нашу сторону. И первый же человек, которого я увидел на палубе, был Камлот с мечом в одной руке и с пистолетом в другой — он стрелял в офицеров, пытавшихся прорваться на главную палубу.

Я несказанно обрадовался снова увидев друга, и он, заметив меня, одарил быстрой улыбкой приветствия. Бросился к нему на подмогу и тоже открыл огонь по офицерам.

Пятеро из них были убиты, а двое оставшихся повернулись и попытались спастись бегством. За ними устремились более двух десятков мятежников, страстно желавших взобраться наверх, где нашли убежище оставшиеся офицеры, но еще больше восставших толпились за нами. Мы с Камлотом побежали к следующей палубе. Перегоняя нас, с криками и руганью промчался авангард мятежников.

Восставшими уже никто не управлял. Моих первоначальных соратников было слишком мало, и поэтому большинство мятежников не знали никого из руководителей— каждый сражался за себя. Хотел бы защитить некоторых офицеров, но предотвратить кровавую расправу не удалось.

Офицеры, дравшиеся за жизнь и наносившие большой урон нападавшим, в конце концов были смяты за счет численного превосходства нападавших. Мятежники и присоединившиеся к ним солдаты, казалось, имели зуб или на конкретного человека, или на офицерство в целом, и на время все превратились в разъяренных маньяков, снова и снова штурмовавших последний бастион власти — овальную башню на верхней палубе.

Убитых или раненых офицеров перекидывали через перила, и тела, падая с палубы на палубу, исчезали в море. Так, убивая врагов на месте или сбрасывая их вниз, где их добивали другие мятежники, восставшие пробирались к башне.

Капитан был последним, кого спихнули вниз. Его нашли в шкафу в своей каюте. При виде его поднялась такая буря гнева и ярости, какой я раньше никогда не наблюдал и, надеюсь, никогда больше не увижу. Мы с Камлотом были беспомощными свидетелями этой вспышки гнева. Капитана буквально растерзали на куски и сбросили в море.

Капитана убили, сражение окончилось. Корабль наш! План завершился успешно, но я внезапно осознал, что выпустил на волю страшную силу, управлять которой может оказаться не под силу. Я тронул Камлота рукой:

— Пошли со мной, — и потянул его на главную палубу.

— Кто зачинщик этого? — спросил Камлот, когда мы с трудом пробрались через ряды возбужденных мятежников.

— Восстание — мой замысел. Но не резня, — ответил я. — Теперь надо попытаться навести порядок.

— Если сможем, — заметил он скептически.

По дороге я собирал членов своей организации, каких заметил; в конце концов собрались почти все. Среди мятежников обнаружился трубач: он, сам того не ведая, подал сигнал к восстанию. Я попросил его просигналить, чтобы все собрались на главной палубе. Не знаю, подействуют ли на возбужденных людей звук трубы, но среди военных людей так сильна привычка к дисциплине, что, как только прозвучал сигнал, со всех сторон стали сбегаться люди.

Я взобрался на лафет одного из орудий и, окруженный своей верной командой, провозгласил, что Солдаты Свободы захватили корабль и что те, кто пожелает остаться с нами, должны подчиняться вукору, а остальные могут сойти на берег.

— А кто вукор? — осведомился солдат, который, как я помнил, больше всего неистовствовал в сражении с офицерами.

— Я.

— Вукор должен быть из наших, — прорычал он.

— Карсон организовал восстание и привел нас к победе, — закричал Кирон. — Карсон — вукор!

Из глоток моих товарищей и сотни новобранцев вырвались возгласы одобрения, но многие молчали или говорили что-то вполголоса недовольным тоном тем, кто стоял рядом. Среди них был и Каджи — солдат, который оспаривал мое право на руководство; вокруг него уже собралась группа сторонников.

— Необходимо, — объявил я, — чтобы все вернулись к своим обязанностям. Кораблем нужно управлять, кто бы им ни командовал. Споры о власти мы разрешим позже. Сейчас командую я. Камлот, Ганфар, Заг, Кирон и Хонан— мои лейтенанты. Они и я в настоящий момент — ваши командиры. Оружие всем немедленно вернуть Кирону в арсенал, за исключением тех, кому оно необходимо для охранной службы.

— Никто меня не разоружит! — разбушевался Каджи — Я имею столько же прав на оружие, как любой другой. Теперь мы все свободны. Никто не может отдавать мне приказы!

Заг пробился к нему сквозь толпу и схватил его одной рукой за горло, другой— за пояс.

— Ты будешь подчиняться приказам нового вукора или отправишься за борт, — прорычал он, отпуская беднягу и отдавая его оружие Кирону.

На мгновение установилась нездоровая тишина, которая затем взорвалась криками и смехом.

«Никто меня не разоружит», — кричал кто-то, передразнивая Каджи. Это вызвало новую волну смеха, и я почувствовал — опасность миновала. Кирон, используя подходящий момент, приказал всем идти в арсенал и возвратить оружие и сам первым показал пример; за ним пошли верные Солдаты Свободы.

Прошел час, прежде чем восстановился порядок. Камлот, Ганфар и я собрались в штурманской рубке на башне. Мачты второго корабля скрылись за горизонтом, и мы обсуждали, как захватить его без кровопролития и освободить Дуару и других вепайцев, находившихся там.

Мысль об этом вертелась у меня в голове с самого начала подготовки к мятежу, и это было первое, о чем заговорил сейчас Камлот. Но Ганфар сильно сомневался в успехе такого дела.

— Мало кто заинтересован в спасении вепайцев, — напомнил он нам. — У всех одна лишь мысль — собственная безопасность. Никто не будет рисковать обретенной свободой для дела, совершенно им не нужного.

— А ты сам что думаешь об этом? — спросил я.

— Я повинуюсь тебе и сделаю все, что прикажешь. Но я один, а их две сотни, и их желания необходимо учитывать.

— Я приму во внимание лишь желания своих офицеров, — заметил я. — Остальным буду приказывать.

— Это верный путь, — одобрил Камлот.

— Передай офицерам, что мы атакуем «Совонг» на рассвете, — приказал я.

— Но мы не может стрелять по нему, — запротестовал Камлот. — Там же Дуара!

— Надо взять корабль на абордаж, — заявил я. — На палубе в тот час останутся только часовые. На спокойной воде корабли могут подойти вплотную друг к другу, не вызывая подозрений. Абордажная команда будет состоять из ста человек, которые спрячутся, пока корабли не сблизятся. В утренние часы море обычно спокойно. Если нет, отложим на следующее утро. Отдай приказ, чтобы не было резни. Пусть не убивают тех, кто не сопротивляется, — добавил я. — Оружие небольших размеров и прочее снаряжение, а также вепайских пленников, мы заберем на «Софал».

— А что ты намереваешься делать дальше? — спросил Ганфар.

— Об этом потом. Сначала надо оповестить команду «Софала». Ты с Камлотом изложи мой план остальным офицерам, они — Солдатам Свободы, а уж те. — всем остальным. И пусть запомнят тех, кто встретит приказ без удовольствия. Их мы оставим на «Совонге», вместе с теми, кто сам захочет. В одиннадцать часов соберите на главную палубу всех, я выступлю перед ними.

Камлот и Ганфар удалились выполнять приказ, а я вернулся в штурманскую рубку. «Софал» двинулся вперед с возросшей скоростью и медленно нагонял «Совонг», но не так быстро, чтобы можно было заподозрить погоню. Наверняка на «Совонге» ничего не знали о событиях, происшедших у нас, потому что амторцам неизвестен беспроволочный телеграф, а у офицеров «Софала» не было времени сигнализировать на «Совонг» — настолько внезапно вспыхнуло и победило восстание.

Прошел по кораблю. Во многих местах собирались маленькие группы людей, слушавших, что им говорят Солдаты Свободы. Одна из групп, большая, чем остальные, внимала громкоголосому оратору, в котором я узнал Каджи. С первого взгляда стало ясно, кто является возмутителем спокойствия. Какое влияние он приобрел, неизвестно, но его выступление было направлено против меня. От Каджи я намеревался избавиться сразу после захвата «Совонга».

Когда протрубили одиннадцать часов, быстро собрался народ, и я спустился по трапу. Остановился перед людьми на одной из нижних ступенек, откуда видел всех и все видели меня. Большинство было спокойно и готово слушать. Лишь в одной группе, в центре которой был Каджи, бормотали и шептались.

— На рассвете мы возьмем на абордаж «Совонг» и захватим его, — начал я. — Приказ вы получите от своих непосредственных начальников, но хочу подчеркнуть одно: не должно быть ненужных убийств. После захвата корабля мы заберем на «Софал» оружие, продовольствие и пленников— все, что нам нужно. И одновременно отпустим на «Совонг» тех, кто не желает оставаться на этом корабле под моей командой, и тех, кого я не пожелаю оставить, — и, сказав так, посмотрел на Каджи и недовольных вокруг него.

Я продолжал:

— Каждый до рассвета может продумать свое будущее: останется ли он здесь, с нами, или перейдет на «Совонг». Те, кто останется, должны строго повиноваться приказам, необходимым в плавании, которое нам предстоит совершить. Цель экспедиции двойная: захватывать тористские суда и исследовать неизвестные земли Амтора. Вепайских пленников мы, конечно, вернем на родную землю.

Будут приключения. Будут и опасности. И я не хочу иметь на борту ни трусов, ни нарушителей порядка. Все должны быть полезны. Я уверен, богатые суда тористов постоянно бороздя! моря Амтора. Мы всегда найдем возможность, используя нашу военную мощь и боевое умение, захватить любой встречный корабль тористов, и это будет богатая добыча. Война, может быть, зажжет огонь восстания против тирании тористов. И Солдаты Свободы будут в первых его рядах!

А теперь вернитесь в свои каюты и хорошенько приготовьтесь к утренней атаке.

Глава 11

ДУАРА

В эту ночь я спал мало. Офицеры постоянно приходили с докладами. От них я узнавал о том, что мне было нужнее всего, — о настроении команды. Никто не относился неодобрительно к захвату «Совонга», но о том, что последует дальше, мнения разделялись. Одни хотели, чтобы их высадили на берег, чтобы они могли вернуться домой; большинство с энтузиазмом думало о захватах и грабеже тористских судов, в то время как идея изучения неизвестных амторских морей воспринималась ими с недоумением и страхом; кое-кто не хотел отпускать вепайцев домой; было и активное, крайне голосистое меньшинство, которое настаивало, чтобы команда корабля сдалась тористам. Здесь явно чувствовалась рука Каджи.

— Тех, — объявил Ганфар, — на чью верность ты можешь положиться, почти сотня. Они признают тебя своим вождем и будут беспрекословно повиноваться приказам.

— Вооружи их, а всех остальных закрой в трюме, пока мы не захватим «Совонг». Как же быть с кланганами? Они не принимали участия в мятеже. Они за нас или против?

Кирон засмеялся.

— Они ни от кого не получили приказ, — объяснил он. — У них самих нет инициативы. Если только они не повинуются таким примитивным инстинктам, как голод, любовь или ненависть, они ничего не сделают без приказа вышестоящих.

— Их не волнует, кто командует ими, — добавил Заг. — Они служат достаточно верно, пока их хозяева не умрут, не потерпят поражения, не продадут их или не выгонят. Тогда они верно служат новому хозяину.

— Они заявляют, что ты — их новый хозяин, — сказал Камлот, — и будут повиноваться тебе.

Поскольку на борту «Софала» было всего пять людей-птиц, их позиция меня не слишком волновала, но заверения, что они не враги нам, весьма ободряло.

В двенадцать часов я приказал сотне верных мне людей собраться и спрятаться на нижней палубе. Все остальные были заперты еще раньше внизу. Второй мятеж был предотвращен лишь потому, что все, за исключением верных Солдат Свободы, были обезоружены.

Всю ночь мы постепенно сближались с ничего не подозревавшим «Совонгом», пока не оказались в сотне ярдов от него, несколько позади. Через носовой иллюминатор я видел темную громаду на фоне волшебного свечения безлунной амторской ночи, белые и цветные фонари и силуэты часовых на палубе.

Ближе и ближе подкрадывался «Софал» к своей жертве. У штурвала стоял один из Солдат Свободы — тот, который раньше служил штурманом на корабле тористов. На нашей палубе не было никого — лишь часовые. В нижнем этаже палубной надстройки сто человек ждали команды на абордаж. Я стоял возле Хонана в штурманской рубке (пока я готовил абордажную команду, судном командовал он) и смотрел на непривычный амторский хронометр. Я отдавал Хонану команды, а он действовал рычагами штурвала. «Софал» и «Совонг» все сближались. Хонан прошептал последнее распоряжение рулевому, и мы почти стукнулись о борт нашей жертвы.

Я поспешил по трапу вниз на главную палубу и дал сигнал Камлоту, стоявшему в дверном проеме надстройки. Корабли почти касались бортами. Море было абсолютно спокойно. Лишь мягкая зыбь поднимала и опускала скользящие в тишине судна. Человек мог бы перепрыгнуть с корабля на корабль.

Вахтенный офицер с «Совонга» окликнул нас:

— Почему подошли так близко? Что случилось? Эй, там, отходите!

В ответ я молча пересек палубу «Софала» и прыгнул на другой корабль, — а за мной и сотня безмолвных воинов.

Не было криков, почти не было шума — лишь топот ног и негромкий лязг клинков.

За нашей спиной абордажные крючья мертвой хваткой вцепились в борт «Совонга». Каждый знал, что делать. Оставив Камлота командовать на главной палубе, я побежал с дюжиной людей на верхнюю, а Кирон — на вторую палубу, где размещались офицеры.

Прежде чем вахтенный офицер успел собраться с мыслями, в него уперся мой пистолет.

— Веди себя тихо, — прошептал я, — и останешься жив.

Мой план состоял в том, чтобы взять как можно больше людей в плен до того, как грянет сражение, и этим свести к минимуму резню. Нужно было соблюдать тишину. Передал пленного одному из своих людей, и тот разоружил его; сам же стал искать капитана, а двое из моего отряда устремились к рулевому.

Капитан оказался в каюте и уже тянул руку за оружием. Его разбудил шум, он вскочил и зажег свет.

Когда он поднимал пистолет, я уже оказался перед ним и, прежде чем он выстрелил, выбил оружие из его рук. Однако он шагнул назад с мечом наизготовку, и мгновение мы стояли с ним лицом к лицу.

— Сдавайся, — обратился я к нему, — и будешь цел!

— Кто ты и откуда взялся? — в ответ спросил он.

— Я был заключенным на «Софале», но теперь командую кораблем. Если хочешь обойтись без кровопролития, иди со мной на палубу и отдай команду сдаваться.

— И что потом? Разве вы напали не для того, чтобы убить?

— Нет, мы хотим лишь забрать провизию, оружие и вепайских пленников, — объяснил я.

Вдруг смертоносное стаккато пистолетных выстрелов прозвучало откуда-то снизу.

— Мне бы тоже не хотелось убийств, — согласился он.

— В таком случае, если можешь остановить их, иди и отдай приказ сдаться.

— Я не верю! — неожиданно закричал он. — Это обман!

И он бросился на меня с мечом.

Я мог бы хладнокровно его застрелить, но тоже обнажил меч. Я еще не привык к амторскому оружию, но был сильнее и, как уже упомянул, знал кое-какие приемы немецкой школы фехтования.

Амторский меч — режущее оружие, а увеличенный вес его конца сделал меч особенно эффективным именно для атаки, возможность же парировать удары меньше. Мне пришлось нелегко. Капитан был активным и искусным бойцом. Он сразу понял, что перед ним новичок, и наседал с такой силой, что я вскоре пожалел, что не застрелил его. Теперь поздно: этот тип не давал мне возможности достать пистолет.

Он гонял меня по всей каюте, пока не встал между мной и дверью, не оставив лазейки для бегства. Теперь ему оставалось поскорее прикончить меня. Для меня же схватка пока свелась к обороне. Так быстры и упорны были его атаки, что приходилось лишь защищаться.

Куда делись люди, сопровождавшие меня? Гордость не позволяла звать на помощь. Правда, позже выяснилось, что все были заняты отражением атаки выскочивших откуда-то снизу офицеров.

Зубы противника сверкали, пока он безжалостно сокрушал мою защиту; казалось, он был уверен в победе и пожирал меня глазами, предвкушая ее. Лязг стали о сталь заполнял всю каюту, где мы сражались; я не знал, продолжаются ли подобные же бои в других уголках корабля, побеждаем мы или терпим поражение. А ведь мне нужно было знать все, я ответствен за происходящее на борту «Совонга», необходимо вырваться из капитанской каюты и занять место во главе нападающих и вести их к победе или на смерть!

Положение поэтому оказалось куда серьезнее, ведь дело касалось не только моей жизни. Надо срочно принять какое-то героическое решение. Сокрушить противника и поскорее!

Капитан почти прижал меня к стене. Острие его меча уже коснулось один раз шеи и дважды туловища, и хотя раны серьезными не были, обильно текла кровь. Наконец, он прыгнул на меня, в безумной решимости поразить насмерть. Я парировал удар, и его меч прошел справа от моего плеча, чуть не задев руку. Тогда молниеносно отвел свое оружие назад, и, прежде чем противник смог прикрыться, мой меч пронзил ему сердце.

Он рухнул на пол, я вырвал меч из его тела и выбежал из каюты. На схватку ушло всего несколько минут, хотя они показались вечностью, но за это короткое время на палубах и в каютах «Совонга» произошло множество событий. Верхние палубы очищены от противника, у рулевого колеса встал один из моих людей, у рычагов управления— другой, но на главной палубе продолжалась борьба. Там несколько офицеров «Совонга» с горсточкой своих людей вели безнадежную оборону. Однако, когда я добрался туда, все уже кончилось. Камлот убедил офицеров, что им сохранят жизнь, и они сдались — «Совонг» был наш!

«Софал» взял свой первый трофей!

Я бросился в середину толпы возбужденных воинов на главной палубе. Должно быть, у меня был довольно жалкий вид, так как я истекал кровью, но люди встретили меня громкими криками восторга. Как выяснилось позже, мое отсутствие было замечено и произвело плохое впечатление, но когда бойцы увидели, что я появился с неопровержимыми доказательствами храбрости, положение мое среди них чрезвычайно укрепилось. Мои раны, три царапины, сыграли свою роль, но и они мало чего стоили, если бы не обильная кровь на моем обнаженном мече. Вот это произвело огромный эффект.

Мы быстро согнали в кучу и разоружили наших пленников. Камлот со своим отрядом освободил вепайцев и переправил их на «Софал». Это были почти сплошь женщины, но я не видел их в момент освобождения, так как занялся другими делами. Могу, однако, представить себе счастье Камлота и Дуары при встрече, на которую Дуара, вероятно, уже не надеялась…

Вскоре все нужное нам вооружение перенесли с «Совонга» на «Софал», оставив только самое необходимое для офицеров захваченного корабля. Работой руководил Кирон, а исполняла ее наша команда, тогда как Ганфар с пленниками переправлял на «Софал» излишки продовольствия. Когда все закончилось, я приказал выкинуть за борт все пушки «Совонга». Последним актом этой драмы был перевод сотни недовольных с «Софала» на «Совонг» и представление им нового командира, которого я и поздравил.

Он был не слишком-то этим доволен, и я его не осуждаю. Наши пленники тоже не были довольны. Многие умоляли оставить их на «Софале», но у меня уже и так было больше людей, чем нужно для задуманного плавания и захвата кораблей. К тому же каждый из них мог поставить под угрозу какую-то часть или весь мой замысел, и я брал лишь тех, в чьей верности и сотрудничестве был абсолютно уверен. Остальные были бесполезны и даже вредны.

Очень странно, но Каджи оказался самым упорным. Упал на колени и умолял оставить его на «Софале», обещал такую верность, какую никто не обещал до этого. Но у меня было достаточно времени, чтобы узнать Каджи, и я остался непоколебим. Тогда он поклялся всеми предками, что будет со мной, если даже это займет целую тысячу лет.

Вернувшись на «Софал», я приказал отцепить абордажные крючья, и вскоре два корабля уже продолжали каждый свой путь, «Совонг» — в ближайший порт тористов, «Софал» — к Вепайе. Теперь можно было оценить потери: четверо убитых и двадцать один человек раненых. Потери команды «Совонга» оказались неизмеримо больше.

Большую часть оставшегося дня я вместе с офицерами формировал личный состав «Софала», планировал его действия. В этой работе Кирону и Ганфару не было цены. И только после обеда я смог проверить положение освобожденных вепайцев. По свидетельству Камлота, никому из них на борту «Совонга» не было причинено вреда.

— По-видимому, отряды получили приказ доставить женщин в Тору целыми и невредимыми и создать им в пути хорошие условия, — объяснил он. — Они предназначались для более важных персон, чем корабельные офицеры и корабельная охрана. Однако Дуара рассказала, что капитан сделал ей предложение. Если б я знал об этом, когда был на «Совонге», убил бы его вот этой рукой!

Тон Камлота был резок, и сам он выказывал признаки необычайного возбуждения.

— Успокойся, — попросил я. — Дуара отомщена.

— Что ты хочешь сказать?

— Я убил капитана.

Камлот хлопнул меня ладонью по плечу, глаза его загорелись.

— Снова ты совершаешь бессмертные подвиги! — воскликнул он. — Я хотел бы сам убить чудовище во имя Вепайи, и хотя не смог сделать сам, счастлив, что сделал ты, Карсон, а не кто-то другой.

Он придавал слишком большое значение действиям капитана «Совонга», а ведь тот не причинил Дуаре никакого вреда, но я понял, что любовь вызывает в человеческой душе странные превращения: оскорбление девушки в глазах влюбленного может трансформироваться в масштабы национального бедствия.

— Ну, теперь все кончилось, — утешил я его, — и твоя возлюбленная вернулась к тебе целой и невредимой.

От моих слов он пришел в ужас.

— Моя возлюбленная! Именем предков всех джонгов! Ты не знаешь, кто такая Дуара?

— Очевидно, девушка, которую ты любишь, — предположил я. — Но кто же она?

— Конечно, я люблю ее. Все вепайцы любят ее: она дочь царствующего джонга Вепайи.

Если бы он объявил о присутствии на борту богини, его голос не мог быть более почтителен. Я сделал вид, что поражен, лишь бы не оскорбить его.

— Будь она твоей девушкой, мне было бы куда более приятно участвовать в ее освобождении.

— Что ты говоришь! — воскликнул он. — Остерегайся, как бы другие вепайцы не услышали подобные слова! Ты рассказывал мне о божествах того странного мира, из которого явился; так вот, персона джонга и его детей значит для нас примерно то же — они священны.

— Тогда они священны и для меня, — заверил я.

— Кстати, хочу обрадовать тебя. — вепайцы рассматривают это как высокую честь. Дуара хочет видеть тебя, чтобы лично поблагодарить. Это, конечно, не по правилам, но иногда обстоятельства делают приверженность к обычаям и этикету нашей страны непрактичной, если не невозможной. Несколько сот человек уже видели ее, многие говорили с ней, и почти все были врагами, так что ничего плохого не случится, если она увидит своих защитников и поговорит с ними.

Не понимая, куда он клонит, я согласился и сказал, что отдам дань уважения принцессе, прежде чем кончится день.

Дел у меня было по горло и, если говорить честно, предстоящий визит не очень волновал. Скорее я опасался его, не слишком желая склоняться ниц перед королевской особой, но решил, что в знак уважения к чувствам Камлота выполню долг как можно скорее. Закончив самые неотложные дела, направился к каюте Дуары, расположенной на второй палубе.

Амторцы не стучат в дверь, они свистят. По сравнению с нашими обычаями это, пожалуй, более удобно. Каждый имеет индивидуальный сигнал. Стук информирует, что кто-то желает войти; свист же сообщает и о том, кто стоит за дверьми.

Мой сигнал был очень прост: высокая длинная нота, две короткие низкие. Стоя перед дверью в каюту принцессы, я думал не о ней, а о другой девушке, которую встретил далеко отсюда — в Куаде, городе на деревьях, в Вепайе. Ее я часто вспоминал, хотя видел всего два раза, лишь один раз говорил и сразу признался в любви, пришедшей внезапно.

В ответ на мой свист мягкий женский голос пригласил войти. Я шагнул внутрь и очутился лицом к лицу с принцессой Дуарой. Ее глаза расширились, и легкий румянец вспыхнул на щеках.

— Ты! — воскликнула она.

Я был потрясен: передо мной стояла девушка из сада джонга!

Глава 12

КОРАБЛЬ

Какая неожиданность! Внезапный поворот событий заставил меня молчать. Дуара тоже была смущена. Необычная, парадоксальная встреча — но для меня, по крайней мере, она была счастливой.

Я рванулся вперед, но в моих глазах, должно быть, она прочитала больше, нежели разрешалось этикетом, и это напугало ее. Она отпрянула назад еще поспешнее.

— Не касайся меня! — прошептала она. — Не смей!

— Разве я сделал вам когда-нибудь что-то плохое? — спросил я.

Мой вопрос ее, казалось, успокоил. Она покачала головой и подтвердила;

— Нет, никогда. Я послала за тобой, чтобы поблагодарить за услуги, уже оказанные тобой, но не представляла, что это ТЫ! Я не знала, что Карсон, о котором все говорят, это человек, который… — Она остановилась и нерешительно посмотрела в мою сторону.

— Который сказал вам в саду джонга, что любит вас, — поставил я точку.

— Нет! — воскликнула она. — Наверное, ты не осознаешь всю оскорбительность, всю преступность подобных слов!

— Разве любить вас — преступление?

— Преступление — говорить мне такое, — ответила она довольно высокомерно.

— Тогда я закоренелый преступник, — согласился я, — потому что не смогу удержаться и не говорить вам о любви, где бы вас ни видел.

— Если так, ты не должен меня больше видеть, чтобы никогда не говорить мне этого, — решительным тоном заявила она. — За верную службу я прощаю все твои прежние оскорбления, но не повторяй ошибок!

— А если не смогу? — настаивал я.

— Ты должен! — она была серьезна. — Для тебя это вопрос жизни и смерти.

Ее слова поставили меня в тупик.

— Не понимаю, что значат ваши слова!

— Камлот, Хонан и любой из вепайцев на борту корабля убьет тебя, если узнает, что ты мне говорил. Джонг, мой отец, уничтожит тебя, как только мы вернемся в Вепайю. Все зависит только от того, кому я скажу первому.

Я подвинулся поближе и заглянул ей в глаза.

— Вы никогда не скажете.

— Почему? Ты в этом уверен? — резко осведомилась она, но голос ее дрогнул.

— Потому что вы желаете моей любви, — бросил я ей вызов.

Дуара сердито вскочила на ноги.

— Ты безумен, безрассуден или просто невоспитан! Вон! Не желаю больше тебя видеть!

Грудь ее бурно вздымалась, прекрасные глаза сверкали, и опасная близость такой красоты чуть не заставила меня поддаться безумию и схватить ее в объятия. Хотелось прижать к себе и покрыть губы поцелуями, но больше всего я желал ее любви, а потому обуздал свой порыв. Завоевать сердце, только покорив ее разум. Не знаю, откуда родилась уверенность, но так было! Нельзя применять силу к женщине, которой противны твои ухаживания. Но с первого момента, когда я увидел девушку в саду в Вепайе, во мне росло убеждение: она испытывала ко мне более чем простой интерес!.. Это было одно из тех подсознательных чувств, которые сильно помогали ученикам старого Чандра Каби.

— Простите, но вы отправляете меня в изгнание, — произнес я как можно спокойнее. — Не думаю, что заслужил наказание, но обычаи вашего мира не похожи на наши. У нас любовь мужчины не позорит женщину, даже если она уже замужем за другим!

И тогда мне в голову вдруг пришла новая мысль — Вы уже принадлежите кому-то? — спросил я, холодея.

— Конечно, нет! — воскликнула она. — Мне нет еще девятнадцати!

У меня отлегло от сердца…

И то, что ей не семьсот лет, уже было приятно… Я ведь часто думал о ее возрасте, хотя это ничего и не значило: людям столько лет, на сколько они выглядят, будь то на Венере, на Земле или на любой другой планете!..

— Ты уйдешь! — пригрозила она. — Или я позову кого-нибудь из вепайцев и скажу, что ты меня оскорбил.

— И меня убьют? Нет, вы не заставите меня поверить, что способны на такой поступок!

— Тогда уйду я! И помни: не пытайся увидеться со мной или заговорить.

Сказано было тоном, далеким от ультиматума, после чего она вышла в соседнюю комнату. Таков был конец нашей встречи — нельзя же преследовать ее. Повернувшись, я печально побрел к башне в капитанскую каюту.

Теперь, когда аудиенция кончилась, стало очевидно, что я не только не добился успеха, но, наоборот, ощутил тщетность своих усилий. Между нами непреодолимый барьер! Невозможно поверить, что она полностью безразлична ко мне; или ее поведение — лишь реакция на мою самоуверенность? Похоже, Дуара ясно доказала и словами и делами, что она и я — по разные стороны пропасти. Я оказался персоной нон грата — нежелательной личностью, как говорят дипломаты.

Несмотря на это, или, может быть, благодаря этому, вторая, значительно более долгая встреча, лишь разожгла мою страсть. Я оказался в труднейшем положении отчаявшегося влюбленного. Ведь она рядом на «Софале»: невозможность встречи лишь бередила мои раны.

Беспредельное несчастье, с одной стороны, и монотонность плавания назад в Вепайю, не отмеченного событиями, не давали поводов, чтобы отвлечься от моей личной драмы. Как бы я хотел увидеть какой-либо корабль, потому что любой корабль мог быть только вражеским. Мы вне закона! Мы на «Софале» — пираты, морские разбойники, каперы. Правда, я больше склоняюсь к первому термину. Конечно, у нас еще не было возможности доставлять трофеи в Вепайю к Минтепу, но мы могли уничтожать врагов империи, поэтому называть нас каперами несколько преждевременно. Однако то, как нас называли— пиратами или разбойниками, — меня не слишком огорчало. У разбойников должна быть в подчинении бесшабашная публика. «Разбойник», с моей точки зрения, звучит чуть лучше, чем «пират».

В названии всегда таится большой смысл. С самого начала меня привлекло имя «Софал». Оно психологически совпадало с внезапно открывшейся передо мной карьерой. И значило — «убийца». (По-венериански «убивать» — «фал». Приставка «со» превращала глагол в существительное «убийца». В английском для этого применяется суффикс «er»). Я углубился в раздумья по поводу названий, пытаясь отвлечься и забыть Дуару. Но тут вошел Камлот, и я решил разузнать у него об амторских обычаях в отношениях между мужчинами и женщинами. Камлот сам облегчил начало разговора, спросив, видел ли я Дуару.

— Да, видел. Но не понял ее. Она заявила, что смотреть на нее — преступление.

— Так оно и есть при обычных обстоятельствах, — ответил он. — Но, как я уже объяснял раньше, испытания, которым мы подверглись, временно уменьшили важность освященных веками вепайских законов и обычаев. Вепайские девушки достигают совершеннолетия в двадцатилетием возрасте, до этого они не могут вступать в союз с мужчинами. Обычай, имеющий силу закона, накладывает на дочерей джонга одиннадцать ограничений. Они до двадцати лет не должны разговаривать и даже видеться с кем-либо из мужчин, кроме их кровных родственников и нескольких тщательно отобранных слуг. Нарушение обычая будет означать позор и бесчестие, а для мужчины— немедленную смерть.

— Какой глупый закон! — Только сейчас я понял, каким отвратительным должно было показаться принцессе мое поведение.

Камлот пожал плечами.

— Может быть и глупый, — произнес он, — но закон, и в случае с Дуарой значит много. Она— надежда Вепайи.

Я и раньше слышал этот ее титул, даже несколько раз, но не понимал его смысла.

— Да, кстати, а что ты хочешь сказать, называя ее «надеждой Вепайи»? — поинтересовался я.

— Она— единственный ребенок джонга Минтепа. У него никогда не было сына, хотя сотня женщин пыталась родить ему наследника. Династия кончится, если Дуара не родит сына, а если и родит, то важно, чтобы его отец соответствовал положению отца джонга.

— Значит, для Дуары уже выбирают отца ее детей?

— Конечно, нет, — пояснил Камлот. — И не будут, пока ей не исполнится двадцати лет.

— А ведь ей нет девятнадцати, — заметил я со вздохом.

— Да, — согласился Камлот, пристально на меня взглянув, — но почему тебе важно знать?

— Да, важно!

— Что это значит? — потребовал он ответа.

— Я хочу жениться на Дуаре!

Камлот вскочил и обнажил меч. В первый раз я видел его таким взволнованным. Мне показалось, он хотел уничтожить меня на месте.

— Защищайся! — крикнул он. — Я не могу убить безоружного.

— Почему ты вдруг захотел убить меня? С ума сошел?

Острие меча опустилось к полу.

— Не хочу тебя убивать, — произнес он печально. В его голосе выразилось глубокое волнение. — Ты мой друг, спас мне жизнь. Нет, скорее я убил бы себя, но твои слова влекут за собой смерть.

Я пожал плечами: мне было непонятно, что я ляпнул?

— Так почему я заслуживаю смерти?

— Ты заявил о намерении жениться на Дуаре.

— В моем мире, — объяснил я ему, — мужчин убивают за слова о том, что они не желают жениться на каких-либо девушках.

Я сидел у стола в своей каюте. Когда Камлот мне угрожал, не встал. Теперь же поднялся и подошел к нему.

— Лучше убей меня, — обратился я к нему, — потому что я говорю правду!

Он минуту колебался, глядя мне в глаза, а затем вложил меч в ножны.

— Не могу! — пробормотал хрипло. — Пусть предки проклянут меня! Не могу убить друга! Возможно, — добавил Камлот, ища себе оправдание, — ты не должен отвечать за нарушение обычаев, которых не знаешь. Я забыл, что ты из иного мира. Но ответь мне, чтобы я мог оправдать тебя хотя бы перед собой, твоим другом, что заставило тебя сказать эти слова? Даже слышать такое— для меня преступление!

— Я хочу жениться на ней, потому что люблю ее и верю, что она полюбит меня.

Камлот снова пришел в ужас и сник, как после тяжелого удара.

— Это невозможно! — отчаянно прошептал мой друг. — Ты не видел ее раньше, она не могла знать, что делается в твоем сердце или в свихнувшемся мозгу!

— Наоборот Она видела меня раньше и прекрасно знала, что делается у меня в «свихнувшемся мозгу». Я говорил с ней в Куаде и повторил это сегодня.

— И она выслушала?!

— Она была потрясена, но выслушала, а затем выгнала меня и приказала не показываться ей больше на глаза.

Камлот вздохнул с облегчением:

— Она-то по крайней мере не сошла с ума. Но не могу понять, почему ты решил, что она полюбит тебя?

— Ее глаза многое сказали мне, и, что важнее, она не приказала убить меня на месте.

— Это безумие, — печально покачал головой Камлот. — Не представляю, что делать! Ты упомянул, что видел ее в Куаде. Невероятно! Но если ты видел ее раньше, то почему не интересовался ее судьбой, когда она оказалась в плену на «Совонге»? Почему думал, что Дуара моя возлюбленная?!

— Тогда я не знал, что девушка, которую видел в саду Куада, — Дуара, дочь джонга.

Несколькими минутами позже мы снова спокойно разговаривали с Камлотом в моей каюте. Нас прервал свист у двери, и, когда я разрешил войти, появился один из вепайцев, освобожденных нами с «Совонга». Он был не из Куада, а из другого вепайского города, и никто из вепайцев ничего о нем не знал. Звали его Вилор, и он казался хорошим парнем, скромным и молчаливым, правда, несколько замкнутым.

Он очень интересовался кланганами и часто бывал у них, объясняя это тем, что он— ученый и хотел бы поближе познакомиться с людьми-птицами, о которых много слышал, но никогда не видел.

— Я пришел, — объяснил Вилор в ответ на мой вопросительный взгляд, — чтобы попросить вас назначить меня офицером! Мне хочется присоединиться к вашей группе и участвовать в работе экспедиции.

— Все, кто нам нужен, в том числе и офицеры, у нас уже есть, — ответил я. — Кроме того, я не знаю тебя настолько, чтобы быть уверенным в твоей квалификации. По пути в Вепайю мы лучше познакомимся, и если ты будешь нужен, я тебя приглашу.

— Хорошо, но что-то я должен делать, — настаивал он. — Могу я охранять джанджонг, пока мы не достигнем Вепайи?

Он имел в виду Дуару, титул которой состоял из двух слов — «дочь» и «королева», то есть что-то вроде «принцессы». Мне показалось, что в его голосе услышал некоторое волнение.

— Она надежно охраняется.

— Но я в знак любви и верности к джонгу могу нести караул в ночную смену, что никто не любит.

— Нет необходимости. Стражи уже достаточно.

— Она в кормовой каюте на второй палубе, не так ли? — спросил он.

— Так, — подтвердил я.

— И у нее специальная охрана?

— Перед дверью ночью всегда находится часовой.

— Только один? — осведомился он.

— Мы считаем, что одного достаточно для регулярной охраны: у нее нет врагов на «Софале».

«Эти люди определенно полны беспокойства о благоденствии и безопасности своих королей, — подумал я, — и, пожалуй, больше, чем необходимо».

В конце концов Вилор удалился, дав толчок к дальнейшим размышлениям.

— Кажется, он заботится о благополучии Дуары еще больше, чем ты, — обратился я к Камлоту, когда Вилор ушел.

— Да, похоже, так, — ответил мой лейтенант задумчиво. — Никто не заботится о Дуаре больше меня, но считаю, что нет необходимости принимать дополнительные предосторожности. Уверен, — добавил Камлот, — ее хорошо охраняют.

И, выкинув визит Вилора из головы, мы взялись за обсуждение других дел, а тут еще услышали крик впередсмотрящего:

— Вуу нотар! Корабль!

Выбежав на верхнюю палубу, мы узнали у дежурного офицера, в каком направлении движется встречный корабль и как далеко до него. Его курс и скорость вскоре стали нам известны.

По каким-то причинам, которых я до сих пор не понял, видимость на Венере обычно хорошая. Низкая облачность и туманы редки, независимо от состояния атмосферы, что возможно, связано с излучением таинственного элемента, в избытке находящегося на планете. Благодаря ему же в безлунные ночи на Венере довольно светло.

Но как бы ни было, мы заметили корабль, и почти немедленно на «Софале» все пришло в движение. Еще один потенциальный трофей, и вся команда страстно желала добыть его. Мы изменили курс и устремились прямо к жертве, что вызвало горячее одобрение на палубе. Члены команды готовили оружие, вытаскивали на особые позиции и заряжали палубные и башенные пушки. «Софал» мчался вперед.

Вскоре стало ясно, что настигаемый корабль того же типа, что и «Софал», и несет флаги Торы. Более внимательное наблюдение показало, что перед нами вооруженное торговое судно.

Был отдан приказ всем, кроме орудийных расчетов, спрятаться на нижнюю палубу, чтобы с другого корабля не заметили толпу вооруженных людей и не успели принять мер защиты. Были отданы подробные распоряжения, каждый знал, что делать, от всех потребовали избегать ненужного пролития крови. Если я пират, то, по крайней мере, должен быть, насколько возможно, гуманным пиратом.

Я расспрашивал Кирона, Ганфара и других жителей Торы из команды о теории и практике морской войны. Например, я узнал, что военное судно имеет право останавливать и подвергать досмотру торговые суда. На этом и была построена наша тактика: жертва ничего не поймет, пока мы не вцепимся в нее абордажными крючьями.

Когда приблизились на расстояние окрика, я попросил Кирона передать приказ застопорить машины, как будто мы хотим произвести досмотр. Но тут появилось первое препятствие… На мачте будущей жертвы вдруг взвился вымпел. Мне это ни о чем не говорило, но многое сказало Кирону и другим торийцам с «Софала».

— Теперь нам придется труднее, — вздохнул Кирон — На борту корабля находится ангам, что освобождает судно от досмотра в море. Это свидетельствует также о большем, чем обычно на торговом судне, отряде солдат.

— Чей друг? — спросил я. — Твой? (Ведь «ангам» означает «большой друг», «выдающийся», «возвышающийся».)

Кирон усмехнулся:

— Таков титул. В Торе существует сто клангамов, и один из них на корабле. Несомненно, они большие друзья… самим себе, они правят Торой более деспотично, чем любой джонг, и демократичны только для своих.

— А как будут чувствовать себя наши люди, узнав о такой высокой персоне на корабле? Пойдут ли в атаку?

— Да будут драться между собой за право первым проткнуть его!

— Нет, не следует убивать ангама, — объявил я. У меня есть лучший план.

— Как только люди вступят в схватку, ими будет трудно управлять. Я не знаю, кто из офицеров это сможет сделать. В старые дни, при джонге, они послушались бы любого приказа, но теперь… нет.

— На борту «Софала» должна быть дисциплина. Пошли со мной, надо поговорить с командой.

Вместе направились на нижнюю палубу, где толпились вооруженные бойцы, ожидая сигнала к атаке. Их было около сотни— грубых, умеющих хорошо сражаться людей, почти поголовно невежественных и жестоких. Мы стояли друг против друга — командир и Толпа. Было мало времени, чтобы оценить их отношение ко мне. Но одно я понял: ни у кого не должно быть сомнений, что здесь командую я — независимо от того, что обо мне думали.

Когда мы подошли, Кирон призвал к вниманию, и теперь все глаза смотрели на меня.

— Мы собираемся захватить корабль, на борту которого, как мне сказали, есть некто, кого вы не прочь были бы убить. Это ангам. Я пришел к вам, чтобы сказать, он не должен быть убит!

Возгласы неодобрения раздались при моем заявлении, но я продолжал говорить, не обращая внимания на выкрики.

— Я пришел, потому что услышал, будто офицеры не смогут контролировать вас после начала схватки. Есть причины, по которым нам лучше захватить ангама в плен, нежели убить, но это ничего не меняет: все приказы, мои или других офицеров, необходимо выполнять! Все мы участвуем в деле, успех которого может быть достигнут только при соблюдении дисциплины. Я веду вас к победе и потому требую исполнения моих команд и приказов. Неподчинение будет караться смертью.

Оставив сзади сотню молчащих людей, я медленно пошел с палубы. Ничто не указывало на их реакцию. Кирона я взял с собой: команда могла обсудить мои слова сама, без участия офицеров. Пока у меня не было среди этих людей настоящего авторитета, и теперь они должны решить, будут ли повиноваться мне; чем скорее решат, тем лучше будет для нас всех.

Амторские суда имеют только один примитивный способ связи. Это грубая и громоздкая ручная сигнализация флагами; кроме того, используются звуки трубы, которыми можно передать большое количество сигналов. Но самым совершенным средством связи оставался человеческий голос.

Поскольку на нашей добыче болтался вымпел ангама, мы были вынуждены идти параллельным курсом на некотором расстоянии. На главной палубе врага собралась группа вооруженных людей. Появились четыре пушки, готовые к стрельбе. Вражеский корабль приготовился ко всяким неожиданностям, но все же, я уверен, о наших истинных намерениях на нем пока не подозревали.

Я отдал приказ, и «Софал» стал приближаться к противнику, и по мере того, как расстояние сокращалось, все возрастало возбуждение и беспокойство на палубах.

— Что вы делаете? — закричал офицер с башни — Стойте! У нас на борту ангам!

Ему никто не ответил. «Софал» продолжал сближаться со своей жертвой, офицер все больше нервничал. Он оживленно жестикулировал, почтительно обращаясь к толстому человеку, стоявшему рядом, затем завопил:

— Стойте! Или кто-то из вас ответит за это! — Но «Софал» продолжал подходить все ближе. — Стойте, или я открою огонь!

В ответ я приказал зарядить все бортовые орудия и выкатить их на огневые позиции. Противник не мог открыть сейчас огонь, потому что первый же залп «Софала» сметет все в море, а это тот случай, которого я хотел избежать так же, как и он.

— Что вы от нас хотите? — закричал офицер, увидев наши приготовления.

— Мы хотим захватить ваш корабль, — объявил я, — и без кровопролития, если удастся.

— Восстание! Мятеж! — завопил толстый человек, стоявший рядом с капитаном. — Приказываю удалиться и оставить нас в покое! Я ангам Муско! — и затем крикнул солдатам, расположившимся на главной палубе — Отбросьте их! Убейте любого, кто осмелится ступить на нашу палубу!

Глава 13

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Итак, ангам Муско приказал отразить любые наши попытки овладеть кораблем, а капитан круто повернул штурвал влево, одновременно дав приказ увеличить скорость. Вражеское судно стремилось уйти. Конечно, нетрудно потопить его, но кому нужна добыча, лежащая на дне океана? И я приказал прибавить ход. Началась погоня.

Корабль, который назывался «Яан», шел, набирая скорость, слева впереди, но на большем расстоянии, чем уверял меня Кирон. Однако «Софал» оказался значительно быстроходней, и на вражеском судне вскоре поняли, что попытка бегства не удалась. Дистанция между нами медленно но неумолимо, сокращалась.

И тогда капитан «Яана» сделал то, что сделал бы на его месте любой: он подпустил «Софал» поближе и открыл огонь из кормовых орудий, расположенных на палубе в башне. Маневр безошибочный— теперь мы не могли ввести в бой большое количество пушек: ведь нельзя было менять курс и подставлять борт под обстрел. И такой маневр давал «Яану» возможность спастись от погони.

Что-то жуткое было в громе первых услышанных мною амторских пушек. Не было ни дыма, ни пламени— лишь оглушительное стаккато, больше похожее на короткую пулеметную очередь, чем на выстрел обычной пушки. Сначала я не замечал никакого эффекта, но затем увидел, как отломилась часть носовой обшивки, похоронив под собой двух членов команды.

Вступило в бой наше носовое орудие. Волны от «Яана» раскачивали нас и затрудняли пристрелку. Корабли на полной скорости мчались вперед. Нос «Софала» разрезал и вспенивал молочно-белые воды. Море у бортов «Яана» кипело, и на этих волнах плясал наш корабль. Но азарт погони и сражения переполнял сердца, а устрашающий грохот корабельных орудий поддерживал боевой дух.

Я рванулся на нос корабля, чтобы оттуда корректировать огонь пушек. Мгновением позже расчет одного из орудий «Яана» был уничтожен — наши артиллеристы поймали их в прицел.

Все ближе надвигался «Софал» на «Яан», и орудия сосредоточили огонь на башне и стоявших там пушках. Ангам уже давно ретировался с верхней палубы в более безопасное место, и только двое из экипажа остались там, где еще недавно стоял капитан в окружении свиты. Эти двое и доставляли больше всего забот и неприятностей.

Мне было непонятно, почему орудия обоих кораблей сравнительно малоэффективны, поражая лишь людей, стоящих на открытом месте, хотя лучи смертоносны! Но позже я узнал, что все важные части судов защищены слоем того же поглощающего т-лучи материала, из которого изготовлены стволы пушек. В противном случае т-лучи пронизали бы весь корабль, уничтожая людей и приборы управления. Но я уже понял, что надо сначала уничтожить защиту корабля и башни.

Наконец удалось поразить оставшуюся пушку. Однако догнать «Яан» и поравняться с ним значило бы подставить себя под огонь всех его остальных орудий— башенных, бортовых и палубных. У нас уже были потери, и под огнем вражеских орудий их будет много больше. И от погони мы не могли так легко отказаться. Короче, я не знал, что делать!..

Приказал двигаться вдоль левого борта «Яана» и стрелять, стараясь в первую очередь уничтожать вражеские пушки. Бортовые орудия будут введены в бой, как только вражеский борт окажется в зоне их поражения. Таким образом, ведя истребительный огонь по «Яану», мы постепенно сближались с ним.

Люди гибли, но наши потери были несравнимы с потерями на «Яане», палубы которого уже были завалены трупами и умирающими. Положение «Яана» стало безнадежным, и его капитан начал понимать это. Несколькими минутами позже суда соприкоснулись, и наша абордажная команда ринулась на штурм.

Когда мы с Камлотом стояли на башне «Софала» и наблюдали за отрядом, ведомым Кироном, который устремился на захват трофеев, я не мог не размышлять, каким же будет ответ команды корабля на требование полного подчинения мне как капитану. Свобода от постоянной тирании прежних хозяев была для них так непривычна, что внезапная перемена могла привести к нежелательным эксцессам. Возникла опасность, что мне придется примерно наказать любого, кто не будет повиноваться или хотя бы серьезно нарушит дисциплину.

Большая часть людей под командой огромного Зага очищала от врагов главную палубу, а малочисленный отряд Кирона пробирался на верхнюю палубу в поисках ангама и капитана.

Прошло долгих пять минут, и лейтенант вышел из башни «Яана» с двумя пленниками. Он провел их по трапу через главную палубу, а затем на «Софал», под грозное молчание и проклятия сквозь зубы сотни пиратов. Но ни одна рука не поднялась на них.

Когда эти двое проследовали на борт «Софала», Камлот вздохнул с облегчением.

— Думаю, наши жизни висели на волоске, как и их, — произнес он.

Да, это было так. Если бы мои люди, вопреки приказу, начали бы убивать на «Яане», то сначала должны были бы убить меня, что повлекло бы за собой междоусобицу и дикую резню. Таким образом, их верность спасла жизнь не только мне, но и им. Когда пленники предстали передо мной, ангам все еще бушевал, но капитан был словно парализован страхом. Во всем происшедшем он увидел что-то таинственное и непонятное для него, а когда на близком расстоянии рассмотрел меня, совсем растерялся.

— Это преступление! — орал ангам Муско. — Я прикажу, чтобы всех вас до единого уничтожили. — Он дрожал от бешенства, покрывшись от ярости багровыми пятнами.

— Пусть заткнет глотку и откроет лишь тогда, когда с ним будут разговаривать, — приказал я Кирону и повернулся к капитану. — Как только мы заберем с корабля то, что нам нужно, я освобожу тебя и ты продолжишь плавание. Не я виноват, что ты не подчинился приказу остановиться— это спасло бы много жизней. В следующий раз, когда тебе с «Софала» прикажут остановиться, выполняй приказ, а когда вернешься домой, сообщи всем владельцам судов, что «Софал» вездесущ и ему следует повиноваться.

— Ты понимаешь, что говоришь? — возмущенно воскликнул капитан. — Кто ты и под чьим флагом служишь?

— В данный момент я вепайец, но плаваю под собственным флагом. Никакая страна не несет ответственности за наши дела, и мы не отвечаем ни за кого.

Подключив к работе оставшуюся часть команды «Яана», мои офицеры до темноты переправили на «Софал» все оружие и значительную часть продовольствия и груза. Затем сбросили в воду пушки противника и позволили «Яану» отплыть восвояси, предварительно забрав рабов, а также желающих присоединиться к нам: таких нашлось немало.

Муско я оставил в качестве заложника. Возможно, он понадобится для обмена. Во всяком случае, наличие его на борту предупреждало нападение тористских крейсеров. Пока его содержали на главной палубе под охраной, и я усиленно соображал, куда его поместить. Женщины-вепайянки, которых мы освободили с «Совонга», а также наши офицеры размещались на второй палубе, и свободной каюты для Муско не нашлось, а держать его в трюме с остальными пленниками я не хотел.

Поделившись своими затруднениями с Камлотом, я неожиданно увидел рядом Вилора, который сразу же предложил отдать Муско его собственную каюту и согласился отвечать за него. Что ж, это было разумное решение проблемы, и я доверил Муско Вилору.

Погоня за «Яаном» увела нас с прежнего курса, и теперь, как только мы повернули к острову Вепайя, справа во мгле появилась смутная громада земли. Можно лишь гадать о том, какие тайны скрывались там, какие странные чудовища и люди населяли неведомую землю, подлинную «терра инкогнита», которая простиралась далеко от Страбола и занимала всю экваториальную область Венеры. Чтобы хоть как-то удовлетворить свое любопытство, направился в штурманскую будку и определил, насколько это возможно сделать без точных измерений, наше положение. Мы находились близ побережья Нубола. Я припомнил, что Данус упоминал об этой стране, но что он говорил, не мог вспомнить.

Обдумывая ситуацию, я вышел на верхнюю палубу башни и долго стоял там, глядя на волшебно светящиеся воды ночного Амтора и на таинственный Нубол. Ветер крепчал и вскоре почти достиг силы ситорна — первого ветра, с которым я познакомился со времени прибытия на Венеру; начали вздыматься тяжелые валы, но корабль был надежен, а офицеры опытны. Тут мне пришло в голову, что шторма могут испугаться женщины, и я сразу же подумал о Дуаре. Возможно, она тоже напугана.

Даже отсутствие повода является хорошим поводом для мужчины, желающего встретиться с предметом своего увлечения. Но сейчас для встречи имелась очень веская причина, и Дуара должна признать, что предлог продиктован заботой о ее самочувствии. Вот почему я спустился по трапу на вторую палубу с намерением посвистеть у двери Дуары, но так как мой путь шел мимо каюты Вилора, я решил заодно взглянуть на своего пленника.

Ответом на мой сигнал было минутное молчание. Затем Вилор пригласил меня войти. Шагнув внутрь, я был поражен: рядом с Муско и Вилором сидел анган. Замешательство Вилора было очевидным, Муско побледнел, а человек-птица дрожал от страха. Для людей высшей расы общение с кланганами было довольно необычно, может быть, поэтому они были в замешательстве. Как бы там ни было, я был рассержен. Положение вепайцев на борту «Софала» оставалось весьма деликатным и полностью зависело от того, насколько достойно мы сумеем выглядеть в глазах торийцев. В нашей команде их было большинство, и они свысока смотрели на вепайцев, невзирая на все усилия офицеров.

— Твоя каюта дальше, — сказал я ангану, — что ты здесь делаешь?

— Это не его вина, — стал оправдываться Вилор, когда человек-птица вышел — Оказывается, Муско никогда не видел ангана, и я позволил ему удовлетворить любопытство. Извини, в произошедшем виноват только я.

— Это несколько меняет дело, но думаю, что пленный мог бы посмотреть на кланганов на палубе, когда они там.

Обменявшись еще несколькими фразами с Вилором, я оставил его вместе с пленником и двинулся к следующей каюте, в которой помещалась Дуара, и эпизод с анганом забылся почти мгновенно, освободив в моем сознании место для более приятных мыслей.

В каюте Дуары горел свет, и я просвистел перед дверью, гадая, пригласит она меня войти или откажется принять. Сначала ответа не было, и я уже решил, что Дуара не желает меня видеть, как вдруг услышал ее мягкий голос, приглашающий войти.

— Ты очень настойчив, — заметила она, но в голосе слышалось куда меньше неудовольствия, чем во время последнего разговора.

— Зашел узнать, не опасаетесь ли вы шторма, и хочу успокоить, что опасности нет!

— Я не боюсь, — пожала плечами Дуара. — Это все, что ты хочешь сказать?

Такой ответ был очень похож на просьбу удалиться.

— Нет, не только.

Она подняла брови:

— Что же еще? Не то ли, что я уже слышала?

— Возможно, — согласился я.

— Не надо, — она предостерегающе подняла руку.

Я подошел ближе.

— Посмотрите на меня, Дуара, раскройте свои глаза и посмотрите, и потом скажите мне, что вам не нравится мое объяснение в любви!

Ее глаза опустились.

— Я не должна слушать, — прошептала она и приподнялась, должно быть, желая уйти.

Опьянев от любви, разгоряченный ее присутствием, я схватил ее за руку, притянул к себе и покрыл ее губы поцелуями. Внезапно она с усилием отстранилась, и я увидел в ее руке кинжал.

— Вы правы, — с горечью произнес я. — Всего один удар! Я совершил непростительное! Единственное извинение — моя любовь, она сметает разум и гордость!

Ее кинжал дрожал.

— Не могу! — воскликнула она и выбежала.

Я вернулся в свою каюту, кляня себя за грубость и опрометчивость. Не могу понять, как решился я на такой поступок? Кляня себя, в то же время не мог забыть ее губы, нежные и горячие. — Сознаюсь, раскаяния в моих мыслях было маловато.

Лежа на койке, я долго не мог заснуть, думая о Дуаре, вспоминая все, что произошло между нами. В ее возгласе: «Я не должна слушать!»— таился какой-то скрытый смысл. Она не приказала меня убить и сама этого не сделала. Ее «Не могу!» прозвучало почти объяснением в любви. Разум твердил, что я безумен, но такое безумие было полно радости.

В течение ночи шторм все усиливался и достиг такой силы, что вой ветра и дикая качка заставили меня проснуться задолго до рассвета. Мгновенно вскочив, я выбежал на палубу, где меня чуть не сбило с ног ветром. Огромные валы вздымали «Софал» ввысь, чтобы в следующую минуту низвергнуть в бездну.

Корабль жестоко бросало в разные стороны, иногда огромная волна перехлестывала через борт и проносилась по главной палубе, а с правого борта все время маячила темная громада земли, которая казалась намного ближе, чем вчера вечером.

Ситуация становилась опасной.

Я зашел в рулевую рубку и нашёл там Хонана и Ганфара. Рядом с ними был рулевой. Они опасались близости земли. Откажи машина или рулевое устройство хоть на несколько минут, и нас немедленно выбросит на берег. Я приказал им оставаться на месте и помчался к каютам второй палубы поднимать Кирона, Камлота и Зага.

У основания трапа, на второй палубе, я заметил, что дверь каюты Вилора открывалась и закрывалась в такт качке корабля, но не придал этому значения, торопясь разбудить лейтенантов.

Разбудив офицеров, побежал в каюту Дуары, думая, что она встревожена качкой корабля и ревом ветра. К моему удивлению, дверь ее каюты тоже болталась, не запертая изнутри.

Что-то возбудило мои подозрения, возможно, тот необычный факт, что каюта оказалась незапертой в такую качку, когда волны захлестывали палубу. Быстро шагнув внутрь, зажег свет и осмотрел каюту. Ничего подозрительного, за исключением того, что дверь внутреннего помещения была также распахнута и болталась туда и сюда. Может быть, Дуара настолько испугана, что не может встать и закрыть их?

Шагнул во вторую каюту и громко позвал ее. Ответа не было. Позвал снова и громче — молчание. Теперь я заволновался. Взглянул на кровать. Она пуста! А в дальнем углу лежало тело человека, который должен был стоять на страже у ее дверей.

Отбросив условности, я ворвался в соседние каюты, где были размещены остальные вепайские женщины. Все были на месте, кроме Дуары. Женщины ее не видели и не знали, где она. В неистовой тревоге, одолеваемый мрачными предчувствиями, я бросился к каюте Камлота. Услышав мой сбивчивый рассказ, он перепугался.

— Она должна быть на борту! — закричал он. — Куда она могла деться?

— Знаю, что должна, но ее нет. Нужно обыскать весь корабль от носа до кормы и от киля др верхней палубы.

Мы с Камлотом выскочили из каюты, и я приказал Кирону, Загу и тем, кто появился к коридоре, начать поиски. Затем окликнул парня из охраны и приказал подняться наверх и расспросить вахтенного. Нужно узнать, произошли ли на корабле во время его дежурства какие-либо происшествия, потому что со своего места он мог видеть все происходящее на палубах.

— Проверь всех, — приказал я Камлоту. — Не исчез ли кто-нибудь? Обыщи каждый дюйм корабля.

Все убежали выполнять приказ, и тут я вспомнил, что хлопали две двери — Дуары и Вилора. Трудно было связать одно событие с другим, но в памяти всплыли все мелочи— пусть меня назовут подозрительным. Я помчался к каюте Вилора, и, включив свет, увидел, что нет обоих— ни Вилора, ни Муско. Где же они?

Никто не мог оставить корабль в шторм и уцелеть при этом, ведь даже в хорошую погоду незаметно спустить на воду лодку было нельзя.

Вызвав матроса, приказал ему сообщить Камлоту, что Вилopa и Муско нет на месте, и как только он их найдет, пусть немедленно пришлет ко мне. Затем направился в каюты женщин, собираясь расспросить их более подробно.

Исчезновение Муско и Вилора поставило меня в тупик. А пропажа Дуары еще более сгущала покров тайны и делала ее зловещей. Я пытался найти какую-нибудь связь между событиями и вдруг вспомнил! Вилор очень настойчиво просил поручить ему охрану Дуары! Это было первое, что давало связующую нить между двумя как будто бы различными событиями. Однако нить на этом обрывалась. Они не могли отлучиться надолго, так как невозможно покинуть корабль во время шторма без…

Короткое слово «без», именно оно, ужаснуло меня больше всего!

С тех Пор, как я обнаружил отсутствие Дуары, меня терзал подсознательный страх: может быть, считая мою любовь бесчестием для себя, она бросилась за борт? Но какое значение могли иметь сейчас угрызения совести за потерю разума и контроля над собой и что значат запоздалые сожаления?

Теперь неожиданно мелькнул проблеск надежды. Если отсутствие Вилора, Муско и Дуары— не просто совпадение, значит, эти события реально связаны между собой, и смешно думать, что все эти люди бросились в бушующее море.

С этим подспудным страхом я шел в каюты вепайских женщин и только собрался войти, как матрос, посланный допросить вахтенного, запыхавшись, подбежал ко мне.

— Ну, — поторопил я его, когда он остановился, переведя дыхание, — что видел впередсмотрящий?

— Ничего, капитан, — ответил матрос. Голос его дрожал от волнения и напряжения.

— Ничего! А почему?

— Он мертв, мой капитан, — выдохнул матрос.

— Мертв?!

— Убит.

— Как?

— Тело его проткнуто мечом Думаю, его ударили в спину. Он лежал лицом вниз.

— Быстрей найди Камлота и сообщи ему об этом, пусть он немедленно заменит вахтенного и осмотрит мертвого. Затем доложи мне.

Потрясенный зловещей новостью, я пошел к женщинам. Они все сгрудились в одной каюте, бледные и испуганные, но внешне спокойные.

— Вы нашли Дуару? — спросила одна из них.

— Нет, — ответил я, — но появилась другая тайна: исчез ангам Муско, а с ним и вепайец Вилор.

— Вепайец?! — воскликнула Виса, женщина, спросившая о Дуаре. — Нет, Вилор не вепайец!

— А кто же он?

— Он тористский шпион, — спокойно ответила она. — Он послан в Вепайю давным-давно, чтобы разведать секрет сыворотки долголетия, и, когда нас схватили, кланган взял его, наверное, по ошибке. Мы узнали об этом случайно, уже на «Совонге».

— Но почему я об этом ничего не знал? — возмутился я.

— Мы думали, все знают, — виновато пояснила Виса — И считали, что Вилора взяли на «Софал» как пленника!

Еще одна нить, связывающая события и кое-что разъясняющая! И, тем не менее, было далеко до понимания, куда тянется цепь событий и где ее конец.

Глава 14

В БУШУЮЩЕМ МОРЕ

Расспросив женщин, я вышел на главную палубу. Нетерпение мое было так велико, что я не дождался лейтенантов на своем месте в башне. Они закончили обыск корабля и спешили ко мне с докладом. Никто из них не нашел пропавших, но обнаружилась еще одна потеря: исчезли все пять кланганов.

Осмотр корабля оказался достаточно опасным делом, поскольку «Софал» немилосердно качало и через палубу перекатывались огромные валы. Тем не менее обыск был проделан успешно, и все собрались в большой каюте на главной палубе. Камлот, Кирон, Ганфар и Заг вместе со мной занялись выяснением всех обстоятельств этого таинственного дела. Хонан остался в рубке.

Рассказав им, что Вилор на самом деле не вепайец, а тористский шпион, я напомнил Камлоту, как Вилор просил поручить охрану джанджонг именно ему.

— От Висы стало известно кое-что еще, — добавил я. — Во время пребывания на «Совонге» Вилор настойчиво добивался внимания Дуары. Он влюблен в нее!

— Думаю, что это последняя крупица информации, в которой мы нуждались. Теперь можно восстановить все нити событий прошлой ночи, — начал Ганфар — Вилор хотел обладать Дуарой. Муско — бежать из плена. Первый общался с кланганами и заручился их дружбой: это было известно каждому на «Софале». Муско — ангам, а всю жизнь кланганы смотрят на ангамов как на носителей высшей власти. Они поверили его обещаниям и решили помогать. Несомненно, Вилор и Муско детально разработали план бегства. Прежде всего, они послали ангана убить впередсмотрящего. Ведь только тогда их замысел мог быть успешно осуществлен. Затем Вилор, вероятно, в сопровождении Муско, направился в каюту Дуары. Они убили часового, схватили ее на постели, сунули в рот кляп и отнесли к сходням, где их ждал анган. Да, был шторм, но ветер дул как раз в сторону близкого берега, а кланганы хорошо летают. Такова была, по-моему, картина происшедшего, пока мы спали, — этими словами Ганфар подвел итог своим размышлениям.

— И ты веришь, что кланганы перенесли всех троих на берег Нубола? — усомнился я.

— Ничего другого быть не могло. Таковы факты, — подтвердил Ганфар.

— Я согласен с ним, — добавил Камлот.

— Следовательно, остается лишь одно, — подытожил я. — Необходимо вернуться и направить в Нубол поисковую партию.

— Ни одна лодка не уцелеет в такой шторм, — произнес Кирон.

— Шторм не длится вечно. Нужно оставаться близ берега, пока ветер не стихнет. Я пойду в башню, а вы опросите команду: может, кто-нибудь прольет новый свет на произошедшее. Кланганы — большие болтуны, а кто-нибудь, возможно, и вспомнит о замыслах Вилора и Муско.

Когда я выбрался на главную палубу «Софала», корабль как раз поднялся на гребень огромной волны, а затем соскользнул во впадину между гребнями и зарылся носом в бушующие волны. Палуба круто накренилась. Скользкие мокрые доски под ногами не давали опоры, и я беспомощно пролетел почти пятьдесят футов, прежде чем смог остановить падение. Затем корабль опять задрал нос, взбираясь на очередную гору воды, и огромная водяная стена пронеслась по палубе от носа до кормы, подхватив меня и унеся с палубы.

На мгновенье я погрузился под воду, но очередная исполинская волна вытолкнула меня на поверхность, и я увидел, как пляшет на волнах «Софал» в пятидесяти футах от меня.

Даже в далеком космосе я не был так беспомощен, как сейчас, в объятиях бушующего океана, в неизвестном мире, окруженный мраком и хаосом разъяренной стихии. Кто знает, какие страшные чудовища таятся в бездне? Я погиб! Даже если друзья узнают, что меня смыла волна, им не удастся мне помочь — они тоже беспомощны! Никакая лодка не сможет подойти ко мне при таком волнении, как правильно говорил Кирон, и никакой пловец не удержится на поверхности в бешеном круговороте водяных гор!

Я был песчинкой, захваченной самумом в пустыне…

Безнадежно! Так нельзя говорить, нужно никогда не терять надежды. Раз нельзя выплыть против волн, то, может быть, можно вместе с ними? А до земли недалеко! К тому же я хорошо плаваю на дальние расстояния, и сил у меня достаточно. Если вообще кто-то сможет выжить в такую бурю, то это буду я! В противном случае я, по крайней мере, найду удовлетворение в неравной борьбе со смертью.

Одежда не стесняла: то, что носили на Амторе, можно назвать одеждой лишь с большой натяжкой. Единственной помехой было оружие, но здесь я заколебался, зная, что на недружелюбной планете шансы выжить зависят только от наличия оружия. Ни пояс, ни пистолет, ни кинжал не будут на берегу лишними, да и вес их был невелик, но меч! Если вы никогда не плавали с мечом, болтающимся у вас между ног, то не пытайтесь этого сделать, тем более в бушующем море. Вы думаете, что меч будет свешиваться вниз и позволит плыть? Ничуть не бывало! Огромные волны безжалостно швыряли меня, вертя во все стороны, а меч то упирался в самые нежные места, то болтался между ног, то ударял по голове. Тем не менее я не хотел его бросать.

После первых нескольких минут сражения с морем стало ясно, что непосредственной опасности утонуть нет. Можно было без всякого труда поднимать голову и набирать в легкие воздух. Вода была теплой, и не было опасности окоченеть или получить судорогу. Ведь чаще всего люди тонут в холодных морях. В этом негостеприимном мире существовали лишь две прямые угрозы для жизни: нападение какого-нибудь чудища амторских глубин и, более серьезная, — береговой прибой, который мне придется преодолеть.

Вот это действительно могло нагнать уныние; еще на Земле я насмотрелся, как могучие волны утюжат, крушат, уничтожают все на своем пути, даже вечные камни гор, когда обрушиваются на берег.

Я медленно продвигался к берегу; к счастью, в ту же сторону был устремлен бег волн. Не нужно истощать силы, без надобности борясь с волнами, поэтому плыл медленно, намереваясь достичь берега днем; каждая очередная волна высоко поднимала меня, берег виднелся все яснее и яснее. Он был всего в миле, но картина его мало вдохновляла. Огромные валы разбивались о скалы, вздымая фонтаны белой пены. Грохот прибоя, перекрывая рев бури, разносился вокруг, предупреждая, что смерть ожидает на пороге спасения. Оставалось выбирать. Смерть была везде, и мне предстояло решить, что предпочесть: утонуть там, где я сейчас, или разбиться о скалы. Правда, ни один вариант не вызывал у меня энтузиазма. Смерть, как хозяйка положения, не торопила, и я решил не умирать.

Но это было только мыслью, только желанием. Что надо сделать, чтобы мое решение осуществилось?

Лишь только берег мог даровать жизнь, а вместе с тем берег и угрожал моей жизни. Я направился к нему… В голове проносились разнообразные мысли, иногда не имеющие никакого отношения к той ситуации, в которой я очутился. Так, я вдруг подумал о похоронном бюро… Согласитесь, мысли не всегда подчиняются настроению и логике, однако даже в расцвете сил мы, оказавшись перед лицом смерти, невольно начинаем задумываться о неизбежности и близости конца. Вертя эту мысль так и этак, я вдруг ощутил в ней зародыш надежды. Высокая волна дала возможность увидеть прямо перед собой смерть, в которой я пытался отыскать жизнь. Берег был совсем рядом — остроконечные зубцы утесов и белая пена на них, но детали скрывались за мимолетностью видимого, потому что каждый раз волна поднимала вверх, а затем с быстротой курьерского поезда швыряла на дно водяной бездны. Нередко казалось, что я разобьюсь о морское дно.

Собственные усилия, помноженные на ярость бури, продвигали меня довольно быстро к берегу, к той точке, где рассвирепевшие воды размозжат меня об утесы, о которые разбиваются пенные гребни валов, накатывающиеся в каком-то неистовом упорстве и каждый раз откатывающиеся кипящими водоворотами назад. Надо было дождаться высокой волны.

Вот, наконец, гребень колоссальной волны увлек меня и швырнул вперед. Со скоростью норовистой лошади волна несла меня к берегу; пена накрыла с головой, меня вертело, как ветку в водовороте, но я упорно боролся за то, чтобы иногда приподниматься над водой — лишь для одного-единственного глотка воздуха! Я сражался за то, чтобы прожить на мгновение дольше, чтобы не умереть до того, как волна перебросит меня через остроконечные скалы — жажда жизни управляла моими инстинктивными движениями.

Волна продолжала нести, мгновения казались вечностью! Где же утесы? Я ждал их, тосковал по ним. Думал о матери и Дуаре. Даже размышлял, по-философски спокойно, о моем страшном конце. В том, другом мире, оставленном мною навсегда, никто не узнает о моей судьбе. О, этот вечный эгоизм человека, который даже перед лицом смерти нуждается, чтобы его выслушали, посочувствовали и пожалели!..

И тут на краткий миг я поймал взглядом скалы. Они слева! Но ведь должны быть передо мной! Непостижимо! Волна мчалась, таща меня за собой, и вокруг обнаженного тела — лишь одна вода. Но где же скалы?

И когда ярость моря неожиданно осталась позади, меня подняло на гребень небольшой волны, и я с удивлением увидел сравнительно тихие воды крошечной бухты. Меня пронесло сквозь узкую лощину в скалах, и теперь предо мной оказался песчаный полумесяц пляжа. Смертник вырвался из черных пальцев старухи с косой! К сожалению, такие чудеса встречаются значительно реже, чем в романах.

Море дало прощальный пинок, выбросило далеко на песок и смешало с водорослями и разными обломками. Я поспешно приподнялся и огляделся. Более религиозный, чем я, человек, наверное, упал бы на колени и воздал бы благодарение Господу Богу за чудесное спасение, но у меня не проходило ощущение, что, хотя я спасен, Дуара по-прежнему в опасности. Все мысли были направлены на спасение Дуары.

Бухта, куда меня забросила волна, оказалась выходом каньона, пересекавшего гряду низких холмов, вершины и склоны которых поросли невысокими деревьями. Нигде до этого мне не встречались такие гигантские деревья, как в Вепайе, но, возможно, здесь не взрослые деревья, а лишь молодая поросль? Однако их приходилось называть деревьями, поскольку многие из них имели от пятидесяти до восьмидесяти футов в высоту. Небольшая речка водопадом стекала со дна каньона в бухточку, бледно-фиолетовая трава, усеянная синими и пурпурными цветами, покрывала склоны холмов. Повсюду поднимались деревья с красными стволами, гладкими и блестящими, как бы покрытыми глазурью. Рядом стояли деревья с голубыми стволами. От бури колыхалась листва — все те же гелиотропы и лаванда с фиалками. Окружающий мир был прекрасен и необычен, но мне было не до него. Счастливый поворот судьбы выбросил меня на берег, куда, я был уверен, улетели похитители. Теперь моя мысль работала в одном направлении: необходимо извлечь все преимущества и попытаться найти и освободить Дуару.

Разумеется, моя уверенность, что она действительно здесь, была лишь правдоподобным предположением. Однако правильнее было начать поиски немного правее того места, куда меня выкинули волны, судя по курсу «Софала» в предыдущую ночь. И с этой единственной путеводной нитью я начал взбираться по склону каньона.

На вершине холма немного передохнул, чтобы обозреть окрестности и сориентироваться. Передо мной простиралась холмистая местность, покрытая лесами и лугами, а за ней — гряда гор, вырисовывающаяся на горизонте. Мой путь лежал на восток вдоль берега, горы простирались на севере, в направлении к экватору (если, конечно, верно, что я нахожусь в южном полушарии планеты). Море — к югу от меня. Я поглядел в его сторону, ища «Софал». Корабль был далеко-далеко, он направлялся к востоку. Очевидно, мои приказы были выполнены, и он плыл назад вдоль берега, ожидая, когда погода позволит пристать в удобном месте.

Итак, я пошел на восток. На каждом подъеме останавливался и внимательно осматривал незнакомую местность во всех направлениях, надеясь заметить какой-нибудь след тех, кого искал. Вокруг была жизнь, но не разумная. Множество травоядных животных паслось на фиолетовых лугах. Многих я видел достаточно близко, чтобы хорошо разглядеть. Некоторые походили на земных животных, но ни одно не соответствовало тем видам и родам, какие я знал на Земле. Их настороженность, быстрый бег и ловкие прыжки давали основание предполагать, что у них много врагов: недоверчивость ко мне свидетельствовала, что среди врагов не последнее место занимает человек.

Я стал осторожнее, чтобы избежать серьезных опасностей. На мое счастье, в этой милой стране было полно деревьев, растущих на удобных расстояниях. Не мог забыть свирепого басто, с которым мы с Камлотом встретились в лесах Вепайи, и хотя ничего похожего среди окружающих зверей не было, но вдалеке виднелись такие, вид которых напоминал тех бизоноподобных всеядных.

Я продвигался довольно быстро— меня подгонял страх за Дуару. Если моя нить не приведет к цели в первый же день, поиски могут оказаться тщетными. Мне казалось, что кланганы должны опуститься на берег и оставаться там, по крайней мере до рассвета, и вряд ли они задержатся дольше.

Необходимо найти их прежде, чем они продолжат полет.

Передо мной лежала местность, изрезанная лощинами и оврагами, сбегающими к морю. Почти во всех лощинах текла вода — от крошечных ручейков до реки. Но нигде я не встретил серьезных препятствий, хотя некоторые потоки пришлось пересекать вплавь, и два из них оказались значительными. В этих двух реках обитали отвратительные и опасные рептилии, которых, к счастью, мне удалось не потревожить. Один раз на плоскогорье я издалека увидел огромное существо, напоминавшее кошку, подкрадывающееся к стаду животных, похожих на антилоп. Оно или не видело меня, или ему была интересна лишь привычная добыча, но хищник не обратил на меня внимания.

Немного позднее я Спустился к маленькому заливу, и когда поднимался на склоны на другом его берегу, заметил всего на миг еще одну бестию этого дикого края. Не уверен даже, была она на самом деле или нет, ибо в следующий миг исчезла.

Внезапно я насторожился, потому что услышал человеческий крик и леденящий душу звук амторских пистолетов.

Усердно осмотрел местность вокруг. Но ничего не смог заметить. Было ясно одно: здесь люди, они где-то впереди, и там — какая-то схватка. И хотя здравый смысл подсказывал, что далекие звуки могли быть и не связаны с Дуарой и ее похитителями, я, забыв осторожность, бросился бежать на звуки схватки, которые становились все громче. В конце концов они вывели меня к краю довольно глубокого каньона, по дну которого протекала большая река.

Но ни красота долины, ни величина реки и на секунду не отвлекали меня от цели. Внизу, на дне ущелья, разыгрывалась сцена, сразу захватившая мое внимание. На берегу реки укрываясь за мощными скалами, сбились в тесную группу шесть фигур. Пятеро были кланганы, шестая — женщина, Дуара! Эту шестерку атаковала дюжина волосатых человекообразных существ. Орудиями нападения служили камни и стрелы, выпускаемые из примитивных луков.

Дикари и кланганы в ходе сражения осыпали друг друга бранью и насмешками. Именно эти звуки я услышал издалека. К ним примешивалось жужжание и свист лучевых пистолетов кланганов.

Трое кланганов лежали на земле недвижимо, очевидно, уже мертвые. Два клангана и Дуара стреляли из пистолетов, защищая свою позицию и жизнь.

За скалами и деревьями валялось около дюжины трупов дикарей. Оставшиеся в живых дикари не жалели ни камней, ни стрел, и, хотя лишь немногие долетали до цели, было ясно, что даже если похитители Дуары уничтожат еще немало врагов, все равно исход поединка предрешен — гибель кланганов и Дуары неизбежна!

Все эти детали запечатлелись сразу, хотя они потребовали довольно длительного описания. Нельзя было тратить драгоценное время на поиски наилучшего образа действий. В любой момент одна из стрел могла поразить девушку. Поэтому надо было прежде всего отвлечь внимание дикарей и вызвать огонь на себя.

Я находился несколько позади их позиции, что давало мне явное преимущество, подкрепленное еще и тем, что я был выше своих противников. Издав боевой клич, как команчи, я прыгнул с крутого склона каньона, на ходу стреляя из пистолета. Мгновенно картина военных действий изменилась. Дикари, напуганные новым врагом, напавшим с незащищенного тыла, вскочили на ноги в замешательстве. Сразу же двое оставшихся в живых кланганов узнали меня и поняли, что это — помощь. Они перескочили через укрывающий их гребень и помчались на окончательно деморализованных этим дикарей.

Прежде чем оставшиеся побежали, мы вместе успели уничтожить шестерых, но еще раньше один из кланганов был сражен увесистым камнем, попавшим ему в голову. Я видел, как он падал, и вскоре подошел к нему, надеясь, что он только тяжело ранен. В то время я еще не знал, с какой силой эти обезьяноподобные существа бросают свои снаряды. Кланган был убит наповал, а во лбу у него торчал кусок острого камня.

Затем подошел к Дуаре. Она стояла с пистолетом в руке, усталая и растерянная, хотя в меньшей степени, чем можно было ожидать. Пожалуй, она была рада видеть меня, ибо наверняка предпочитала мое общество обществу волосатых дикарей, от которых она только что избавилась. Тем не менее тень страха то и дело мелькала в ее глазах, как будто она не знала, чего можно ждать. И, в общем, была права, но я решил, что больше никогда не буду вызывать ее неудовольствие. Нужно завоевать ее доверие, а вместе с доверием в конце концов и любовь.

Когда я приблизился, ее глаза не зажглись улыбкой приветствия, что причинило мне большую боль, чем я мог ожидать. Выражение ее лица отразило скорее трагический отказ от всего, чем грозило мое присутствие.

— Вы целы? — спросил я. — Все в порядке?

— Вполне. — Ее глаза смотрели на стену каньона, откуда я спрыгнул на дикарей. — Где остальные? — спросила она с недоумением, слегка взволнованным тоном.

— Какие остальные? — поинтересовался я.

— Те, кто сошел с тобой с «Софала» искать меня.

— Других нет. Я один.

После моих слов она помрачнела.

— Почему ты пришел один? — страх звучал в ее голосе.

— Чтобы быть честным, скажу, что на этот раз моей вины в том нет. Когда вы исчезли с «Софала», я отдал приказ, чтобы корабль остался у берега, пока не стихнет шторм и мы сможем выслать поисковый отряд. И тут же сразу меня унесло волной за борт. Теперь все выглядит как счастливое обстоятельство. Естественно, попав на берег целым и невредимым, я подумал о вас. Бросился искать, услышал выстрелы и вопли дикарей — и поспешил сюда.

— Ты пришел вовремя, чтобы избавить меня от них, — подтвердила она, — но для чего? Что ты собираешься со мной делать?

— Собираюсь вывести вас к берегу как можно быстрей и вызвать «Софал». С него пришлют лодку и заберут вас и меня.

Дуара, казалось, с облегчением выслушала мой план.

— Ты заслужишь вечную благодарность моего отца-джонга, если вернешь меня в Вепайю, — произнесла она.

— Для меня достаточно служить его дочери, — ответил я, — хотя то, что я сделал, еще не заслужило ее благодарности.

— То, что ты сделал с большим риском для жизни, вполне достаточно, — заверила она, и голос ее был более приветлив, чем раньше.

— А что стало с Вилором и Муско? — поинтересовался я.

— Они переплыли реку и удалились вон в том направлении, — она указала на восток.

— Почему кланганы остались с вами?

— Им поручили защищать меня. Они разумны лишь настолько, чтобы выполнять приказы, и к тому же любят сражаться. У них нет ни ума, ни воображения, но они прекрасные бойцы.

— Почему же они не улетели от опасности, забрав вас с собой, когда увидели дикарей?

— Когда они решили так сделать, было слишком поздно, — объяснила Дуара. — Их бы убили камнями клунобарганы.

(Это слово — интересный пример производных от амторских существительных. В целом оно означало «дикарь», точнее — «волосатей человек». «Ган» — человек, «бар» — волос, «нобар» означает «с волосами», «волосатый». «Нобарган»— «человек с волосами». Приставка «клу» образует форму множественного числа. Итак, «клунобарганы»— это волосатые люди, дикари.)

Мы осмотрели четырех лежавших кланганов и поняли, что они мертвы. Тогда Дуара, я и оставшийся анган начали спускаться вниз по реке к океану. По дороге Дуара рассказывала, что произошло ночью на» Софале», и я признал, что Ганфар, описывая события, был почти прав.

— Что же они задумали, забрав вас с собой? — спросил я.

— Вилор хотел меня, — ответила Дуара.

— А Муско — сбежать?

— Да, он решил, что его убьют, когда корабль придет в Вепайю.

— Как же они надеялись выжить в такой дикой стране? — поинтересовался я. — Или они не знали, куда попадут?

— Они считали, что мы у берега страны Нубол, — ответила она, — но не были в этом уверены. Тористы имеют агентов в Нуболе из числа тех, кто подстрекает к свержению правительства. Некоторые из них оседают в городах на побережье. Муско искал такой город, где, как он утверждал, у него есть союзники, могущие переправить всех троих в Тору.

Некоторое время мы шли молча. Я — впереди, Дуара — сзади меня, анган замыкал шествие. Он, казалось, упал духом и был подавлен. Кланганы обычно болтливы, и необычное для него молчание привлекло мое внимание.

— Быть может, тебя помяли в схватке? — обратился я к нему.

— Я не ранен, мой капитан.

— Что же тогда с тобой случилось? Ты скорбишь о гибели своих товарищей?

— Это не так. Там, откуда мы пришли, их еще много. Я скорблю о своей смерти.

— Но ты же не мертв.

— Уже скоро.

— Почему ты так думаешь?

— Когда я вернусь на корабль, меня убьют за то, что сделал ночью. Если не вернусь, то убьют здесь. Здесь никто в одиночку не выживает.

— Если будешь мне хорошо служить, никто тебя не «Софале» не тронет, — заверил я его.

От этих слов он заметно повеселел.

— Я буду служить тебе и повиноваться во всем, мой капитан, — обещал он и вскоре уже улыбался и пел снова, как если бы у него не осталось никаких забот и смерти не существовало вообще.

Иногда, случайно оглядываясь, я обнаруживал, что Дуара рассматривает меня, но каждый раз быстро отводит взгляд, как если бы ее уличили в чем-то запретном. Я разговаривал с ней только в случае необходимости, ибо решил загладить былые грехи, обращаясь с ней сугубо официально, чтобы она больше не опасалась моих чувств.

Трудной же задачей было все это для меня! Как хотелось взять ее на руки и снова шептать слова любви! Но я уже научился управлять собой и не сомневался, что и в дальнейшем смогу вести себя сдержанно, пока Дуара продолжает враждебно относиться ко мне.

Вскоре, к моему удивлению, она спросила:

— Ты все время молчишь. Что случилось?

В первый раз Дуара отметила перемену во мне и дала понять, что думает обо мне. Ведь до сих пор она проявляла ко мне не больше интереса, чем к любому предмету обстановки или окружающей местности.

— Со мной ничего не случилось. Я озабочен одним — доставить вас в целости и сохранности как можно скорее на «Софал».

— Не надо больше об этом, — разочарованно воскликнула она. —Когда я впервые увидела тебя, ты был красноречивей и умел говорить и на другие темы.

— Вероятно, я и в самом деле говорил слишком много и на темы, мало интересующие вас, но, как видите, стараюсь больше не досаждать вам.

Она опустила глаза.

— Это не досаждало мне, — прошептала она почти неслышно.

Но теперь, когда меня приглашали делать то, чего я страстно желал сам, я как бы онемел: все вылетело из головы.

— Понимаешь, — продолжала она нормальным голосом, — сейчас условия очень отличаются от тех, в которых я выросла и воспитывалась. У себя дома я не видела ничего подобного. Теперь я понимаю, что правила и законы, по которым я жила среди своего народа, не могут применяться к таких необычным ситуациям, к необычным людям, к столь чуждым мне местам. Я много думала об этом и о тебе. После того, как увидела тебя в саду, мне стали приходить в голову странные мысли. Хотелось говорить не только с теми, с кем позволяют в доме отца. Я устала от одних и тех же людей — и мужчин, и женщин, — но обычаи сделали меня трусихой и рабой наших обычаев и законов. Я не могла делать то, что хотела. Я всегда хотела поговорить с тобой, и теперь, после того краткого мига, когда мы встретились на «Софале», где я снова попала под власть законов Вепайи, я собираюсь быть свободной. И буду делать то, что хочу. Хочу говорить с тобой.

Эта наивная декларация открыла новую Дуару, в присутствии которой было трудновато следовать принципам чистого платонизма. Тем не менее я продолжил свою новую линию поведения.

— Почему ты молчишь? — воскликнула она, когда я ничего не ответил.

— Не знаю, о чем говорить, — признался я, — что бы я ни говорил, меня занимает лишь одна мысль.

Она помолчала минуту, ее брови задумчиво нахмурились, и затем она наивно спросила:

— И какая?

— Любовь, — пробормотал я, глядя ей в глаза.

— Нет! — воскликнула она. — Мы не должны говорить о любви. Это дурно, это преступно!

— Неужели любовь на Амторе кажется преступлением?

— Нет-нет, я не хотела сказать этого, — поспешила она отступить, — но нельзя говорить о любви со мной, ведь мне нет еще двадцати!

— А тогда будет можно, Дуара?

Она покачала головой, немного печально, как мне показалось.

— Нет, даже тогда— нет, — прошептала она. — Ты никогда не должен говорить мне о любви, это — грезы; я не могу тебя слушать, ведь я дочь джонга.

— А может быть, безопаснее вообще не говорить ничего? — возразил я мрачно.

— О нет, давай разговаривать, — принялась умолять она. — Расскажи мне о странном мире, из которого ты пришел.

Чтобы развлечь ее, я сделал, как она просила. Болтая, мы подошли к океану. Далеко от берега я увидел «Софал», и теперь надо было изобрести способ, как ему просигнализировать.

Шторм кончился.

На обеих сторонах каньона, по которому в океан текла река, были очень высокие утесы. Один из них на нашей стороне казался самым высоким, к нему я и направился в обществе Дуары и ангана.

Подъем был крутой, и большую часть пути мне пришлось помогать Дуаре, так что я часто прикасался к ней.

Сначала я опасался, что ей это не понравится, но она не протестовала, а на некоторых ровных местах, где помощь моя в общем-то была не нужна, я не выпускал ее руки из своей, и она не вырывала ее, нисколько не обижаясь на такую фамильярность.

На вершине скалы я с помощью ангана быстро собрал хворост и валежник, и вскоре сигнальный костер вздымал в небо столб черного дыма. Ветер стих, и дым столбом поднимался прямо над утесом. Я был уверен, что с «Софала» сигнал заметят, но сумеют ли правильно истолковать? Этого я не знал.

Высокие волны все еще катились по морю и не позволяли спустить лодку, но у нас был анган, и, если «Софал» подойдет достаточно близко к берегу, он сможет легко перенести нас на него по одному. Пока корабль был так далеко, я опасался рисковать Дуарой.

С вершины нашего утеса мы могли обозревать скалы на другой стороне, и вскоре анган обратил мое внимание на них.

— Люди пришли! — заметил он.

Я сразу поглядел туда. Да, там были люди— не дикари, которые атаковали Дуару и кланганов.

Теперь стало особенно важно, чтобы нас как можно скорее заметили с «Софала», и я развел еще два костра, чтобы на «Софале» поняли, что это не обычный пожар, а именно сигнал.

Видели или нет на «Софале» наш сигнал, не знаю, но очевидно, его заметили люди из приближающегося отряда. Они подходили все ближе и ближе, и вскоре я разглядел их вооружение. Они принадлежали к той же расе, что и вепайцы. Незнакомцы были еще достаточно далеко, когда мы заметили, что «Софал» изменил курс и направляется к берегу. Сигнал наш увидели, и друзья решили поближе. рассмотреть, что там такое. Но придут ли они вовремя? От этого зависела жизнь Дуары и моя. Ветер поднялся снова. Я спросил ангана, сможет ли он лететь против ветра, потому что решил отослать с ним Дуару.

— Могу один, — ответил он, — но сомневаюсь, если придется нести кого-либо.

Мы наблюдали, как «Софал» переваливался с боку на бок и зарывался в волны, все приближаясь, и как с той же уверенностью к нам подходил враждебный отряд. Я не сомневался, кто будет первым; надежда была лишь на то, что «Софал» приблизится настолько, что анган сможет безопасно долететь до корабля с Дуарой на руках.

Теперь отряд достиг утеса на другом берегу каньона и там расположился, рассматривая нас и что-то обсуждая.

— Среди них Вилор! — вдруг воскликнула Дуара.

— И Муско, — добавил я. — Я вижу обоих.

— Что будем делать? — со страхом спросила Дуара. — Ах, они снова схватят меня!

— Нет. — обещал я ей.

Они начали спускаться в каньон, потом благополучно переплыли реку и подошли к подножию нашего утеса. «Софал» медленно приближался к берегу. Я подошел к кромке обрыва и посмотрел на карабкающихся людей. Они уже забрались на половину высоты утеса. И тут я вручил Дуару ангану.

— Мы не можем больше ждать, — обратился я к ней и ангану. — Возьми джанджонг и лети на корабль. Он теперь близко, и ты сможешь! Должен!

Он подхватил принцессу, но Дуара вырвалась.

— Я не согласна, — возразила она спокойно, — я не оставлю тебя одного.

При этих словах я ощутил такое счастье, какое никогда в жизни не испытывал. Моя Дуара снова преобразилась. Я не ждал ничего подобного и не думал, что она питает ко мне такое дружеское чувство, а что может быть желаннее для любящего мужчины, чем самоотверженность любимой женщина? Я потерял самообладание, но лишь на мгновение. Враги уже у вершины утеса и через минуту будут рядом с нами! И я действительно усидел первого из них.

— Анган, возьми ее, — крикнул я. — Нет времени для церемоний!

Он схватил ее, она вырвалась; тогда я поймал ее; кровь бросилась мне в голову, когда я почувствовал ее в своих руках. Я сжал ее в объятиях на секунду, поцеловал и вручил человеку-птице.

— Быстрей, — крикнул я. — Они идут!

Расправив крылья, он оторвался от утеса, а Дуара протянула ко мне руки и закричала:

— Не отсылай меня от себя, Карсон! Не отсылай! Я люблю тебя!

Но было слишком поздно; я не должен был звать ее назад, даже если бы мог. На меня со всех сторон навалились вооруженные люди.

Итак, меня уводили в плен в Нубол. Приключение это лежит за пределами моего рассказа, но уходил я счастливый: женщина, которую я боготворил, любит меня!

Перевод В. Маршавина

Заблудившиеся на Венере

Предисловие

Когда Карсон Нейпер покинул мою контору, чтобы лететь в остров Гуаделупа и оттуда отправиться на Марс в построенной им гигантской ракете, я был убежден, что больше никогда о нем не услышу. У меня не было сомнений, что его поразительные телепатические способности помогли бы мне получать от него информацию. Но я считал, что он погибнет через несколько секунд после начала осуществления своего безумного плана.

Однако мои опасения не оправдались. Я следил за ним во время его фантастического полета в космосе, вместе с ним дрожал от ужаса, когда притяжение Луны изменило траекторию ракеты и направило ее в сторону Солнца, у меня перехватило дыхание, когда он оказался в плену притяжения Венеры, я переживал вместе с ним его первые приключения на этой таинственной, закрытой вечным облачным покровом планете, названной ее разумными обитателями, с которыми встретился Карсон, Амтор.

Его любовь к недоступной Дуаре, дочери тамошнего короля, захват в плен жестокими тористами, самоотверженность Карсона при спасении любимой им девушки взволновали меня.

Я видел его глазами удивительного человека-птицу, уносящего Дуару со скалистых берегов Нубола к кораблю, который должен увезти ее на родину, в тот момент, когда Карсон Нейпер был схвачен сильным отрядом тористов.

Я видел это — но пусть теперь Карсон Нейпер расскажет, что произошло дальше, своими собственными словами, а я опять стану беспристрастным летописцем.

Глава 1

СЕМЬ ДВЕРЕЙ

Захвативших меня в плен тористов возглавляли ангам Муско и шпион тористов Вилор, которые задумали и осуществили похищение Дуары из ее каюты на борту «Софала».

Едва добравшись до материка на кланганах, этих странных крылатых людях Венеры, они бросили Дуару на произвол судьбы, ибо на их отряд напали волосатые дикари, от которых я спас принцессу с помощью героически защищавшего ее ангана.

И хотя похитители оставили Дуару на верную смерть, они были вне себя, когда я сумел вырвать ее из их лап и переправить на палубу «Софала». Мне помог последний оставшийся в живых анган. Теперь, когда нападавшие разоружили меня и я оказался в их власти, они осмелели и с яростью бросились ко мне.

Я наверняка был бы убит на месте, но одному из командиров отряда пришла в голову идея получше.

Вилор, у которого не было оружия, взял меч у солдата и направился ко мне с намерением, не вызывающим никаких сомнений.

— Подожди! Чем заслужил он право быть убитым быстро и без мучений? — вмешался этот командир.

— Что ты имеешь в виду? — осведомился Вилор, опуская оружие.

Страна, куда мы попали, Вилору была почти так же незнакома, как и мне, поскольку он был родом из далекой Торы. Отряд же, который помог захватить меня, состоял из жителей Нубола, которых тористы вынудили присоединиться к своему союзу, стремясь разжечь по всему Амтору раздоры и войны и уничтожить существующие государства, чтобы установить собственную невежественную тиранию.

Поскольку Вилор колебался, тот постарался его переубедить.

— У нас в Капдоре, — объяснил он, — есть гораздо более интересные способы уничтожения врагов, чем просто заколоть их мечом.

— Расскажи мне подробнее, — потребовал Муско — Этот человек заслуживает долгой и мучительной смерти. Он, оказавшись на борту «Софала» в качестве пленника вместе с другими вепайцами, возглавил бунт, в ходе которого были убиты все офицеры корабля.

Он захватил другой корабль, «Совонг», освободил пленников, ограбил корабль, потопил его большие пушки в море и принялся пиратствовать.

Он напал на «Яан», торговый корабль, на котором я, ангам Муско, плыл как пассажир. Невзирая на мои полномочия, открыл по «Яану» огонь и захватил его. Ограбив корабль и уничтожив вооружение, сделал меня пленником на борту «Софала». Он обращался со мной с крайним неуважением, лишив свободы и угрожая жизни.

За все это он должен умереть, и если его смерть будет соответствовать его преступлениям, вас не оставят без награды те, кто правит Торой.

— Давайте отведем его в Капдор, — предложил сторонник изощренных способов казни — Там у нас есть комната с семью дверями. Обещаю вам, что его мучения в стенах комнаты будут более ужасными, чем от любой раны, нанесенной мечом.

— Хорошо! — воскликнул Вилор, возвращая меч солдату, у которого позаимствовал оружие. — Эта тварь заслуживает наихудшего.

Меня повели вдоль берега в том направлении, откуда они пришли. Во время похода из их разговоров стало ясно, какое несчастное стечение обстоятельств определило злую судьбу, предавшую меня в тот момент, когда Дуара и я могли спокойно вернуться на «Софал» к своим верным друзьям.

Пленивший нас вооруженный отряд из Капдора искал сбежавшего узника, когда их внимание привлек бой между волосатыми дикарями и кланганами, защищавшими Дуару. На эту же сцену обратил внимание и я в поисках прекрасной Дуары — дочери Минтепа, джонга Вепайи.

Отряд подошел, чтобы узнать в чем дело. Здесь они встретили Муско и Вилора, сбежавших с поля сражения. Эти двое, сопровождаемые отрядом, вернулись назад именно в тот момент, когда Дуара, оставшийся в живых анган и я заметили у берега «Софал» и собирались подать ему сигнал.

Поскольку человек-птица мог перенести только одного из нас за один полет, я приказал ему, против его желания, отнести Дуару на корабль. Она отказывалась покинуть меня, а он боялся возвращаться на «Софал», ибо помогал похитить принцессу. Но в конце концов я заставил ангана взять принцессу и улететь, когда отряд тористов уже был рядом.

С моря дул сильный ветер, и меня беспокоило, что анган не сможет из-за ветра опуститься на палубу «Софала». И все же смерть в морских волнах будет гораздо лучшей участью для Дуары, чем плен у тористов, особенно во власти Муско.

Мои стражи наблюдали, как человек-птица со своей ношей борется со встречным ветром, но это продолжалось всего несколько минут. Затем они двинулись обратно в Капдор, ибо Муско опасался, что Камлот, который теперь командовал «Софалом», высадит своих людей и будет преследовать их отряд, как только Дуара сообщит ему, что я попал в плен. Вот почему они торопились уйти и быстро скрылись за острыми скалами, а анган и Дуара исчезли из виду. Очевидно мне суждено прожить оставшиеся краткие часы жизни, не зная о судьбе венерианской красавицы-принцессы, ставшей по капризу судьбы моей первой любовью.

То, что я полюбил именно эту девушку из королевства Вепайя, где так много прекрасных женщин, само по себе оказалось трагедией. Дуара была девственной дочерью джонга — короля страны, закон и традиции которой строго предписывали принцессе оставаться всю жизнь недоступной святыней.

За восемнадцать лет жизни Дуаре не было позволено говорить ни с одним мужчиной, кроме членов королевской семьи и нескольких особо доверенных приближенных. И тут по воле случая я вторгся в ее жизнь. Вскоре с ней случилось худшее. Отряд тористов похитил ее — тот же самый отряд, который потом схватил Камлота и меня.

Она была потрясена и испугана моим признанием в любви, но не стала винить меня. Видимо, она относилась ко мне с презрением до самого последнего момента на вершине каменных утесов, возвышавшихся над бурным венерианским морем, когда я приказал ангану отнести ее на «Софал». И лишь тогда она, протянув руки, воскликнула:

— Не отсылай меня от себя, Карсон! Не отсылай! Я люблю тебя!

Эти невероятные слова звенели в моих ушах, поддерживали силы даже перед лицом смерти, ожидавшей в комнате с семью дверями, о которой говорил главарь тористов.

Конвоиры очень заинтересовались моими светлыми волосами и голубыми глазами. Такого они не видели ни у одного жителя Венеры. Они расспрашивали Вилора обо мне. Он отвечал, что я — вепайец, а поскольку вепайцы — смертельные враги тористов, он не мог бы найти худшего клейма, даже окажись я не виновным в преступлениях, в которых меня обвинял Муско.

— Он утверждает, что прибыл из иного мира, находящегося далеко от Амтора. Но его схватили в Вепайе вместе с другим человеком, вепайцем, и он хорошо известен Дуаре, дочери Минтепа, джонга Вепайи.

— Какой же может быть другой мир, кроме Амтора? — усмехнулся один из солдат.

— Конечно, никакого, — кивнул другой — За пределами Амтора — только расплавленные камни и огонь.

Я был измучен событиями, которые пришлось пережить с тех пор, как рев урагана и качка «Софала» разбудили меня прошлой ночью. Когда огромная волна смыла меня за борт, пришлось бороться с морской стихией, с которой вряд ли справился бы менее сильный, чем я, человек. А когда я добрался до берега, пришлось долго бродить в поисках Дуары и ее похитителей. Еще больше истощились силы в упорном бою с клунобарганами, волосатыми зверолюдьми, напавшими на похитивших принцессу негодяев.

Вот почему я почти выбился из сил, когда мы одолели подъем и перед нами появился окруженный стенами город, лежавший на берегу моря в устье небольшой реки. Это и был Капдор, цель нашего пути. И хотя я понимал, что здесь меня ждет смерть, все же смотрел на него с надеждой, поскольку полагал, что за этими мрачными стенами смогу получить пищу и воду.

Городские ворота, через которые мы прошли, надежно охранялись. Очевидно, у обитателей Капдора много врагов. Все жители вооружены мечами, кинжалами и пистолетами. Пистолеты походили на те, с которыми я познакомился в доме Дурана, отца Камлота, в городе на деревьях Куаде — столице островного королевства Вепайи.

Я уже упоминал, что это оружие испускало пучки смертоносных р-лучей, разрушавших живые ткани. Оно опаснее, чем известные на Земле автоматические винтовки и пулеметы.

На улицах Капдора было многолюдно. Однако жители выглядели вялыми и апатичными. Даже облик голубоглазого светловолосого пленника не вызывал интереса. Мне они показались вьючными животными, выполняющими свои давно надоевшие обязанности. Казалось, они полностью утратили воображение и надежду. Так выглядели те, кто был вооружен кинжалами, но попадались и другие. Их я принял за солдат. Они носили мечи и пистолеты, выглядели живее и веселее. Очевидно, они принадлежали к привилегированному классу; впрочем, умнее, чем остальные, они не казались.

В основном город состоял из захудалых лачуг, но порой попадались и более претенциозные двух- и даже трехэтажные дома. Многие были деревянными, поскольку эта часть Амтора богата лесами. Правда, здесь не встречались те огромные деревья которые растут на острове Вепайя — первое, что меня поразило на Венере.

Вдоль улиц, по которым мы шли, стояло немало и каменных зданий. Однако они выглядели скучными коробками, без всяких признаков вмешательства вдохновения или гения искусства. В этом отношении они напомнили так называемую современную архитектуру, которая уже заявила о себе перед моим отлетом с Земли.

Вскоре стражи привели меня на широкую площадь, окруженную более высокими, хотя и не более красивыми зданиями, чем те, мимо которых мы проходили раньше. Здесь тоже чувствовалось убожество, неумение и презрение к красоте.

Мы вошли в дом, вход в который охранялся солдатами. Вилор, Муско и главарь отряда, захватившего меня, прошли внутрь, в большую комнату, где крупный, тучный человек спал в кресле, положив ноги на стол, очевидно, служивший ему и для еды, поскольку был завален бумагами и остатками пищи.

Спящий, потревоженный нашим появлением, открыл глаза и какое-то время тупо щурился на нас.

— Привет тебе, друг Сов! — воскликнул офицер, сопровождавший меня.

— А, это ты, друг Окал, — пробурчал Сов сонно. — А кто остальные?

— Ангам Муско, Вилор и вепайский пленник, захваченный мной.

При упоминании титула Муско Сов поднялся, поскольку ангам — это человек, занимающий высокое положение в иерархии тористов.

— Привет тебе, ангам Муско! — воскликнул он. — Значит, вы привели вепайца? А он случайно не врач?

— Не знаю, кто он, и меня это не интересует, — заявил Муско. — Врач или не врач, он головорез и мерзавец, и должен умереть.

— Но нам очень нужен врач, — настаивал Сов. — Мы погибаем от болезней и старости. Если у нас не будет врача, то умрут все.

— Ты слышал или нет, что я сказал, друг Сов? — отрезал Муско раздраженно.

— Да, ангам, — ответил Сов покорно — Он умрет. Должен ли я уничтожить его немедленно?

— Друг Окал сказал, что у вас есть более медленный и приятный способ уничтожения злодеев, чем с помощью лучевого ружья или меча. Мне интересно. Расскажи о нем.

— Я имел в виду комнату с семью дверями, — объяснил Окал. — Видишь ли, преступления этого человека чудовищны: он захватил великого ангама и даже угрожал его жизни.

— У нас нет наказания, соответствующего такому преступлению, — разъярился Сов, — к сожалению, мы не можем предложить ничего лучше комнаты с семью дверями, и она будет подготовлена.

— Опиши ее, — потребовал Муско — Что это такое? Что с ним произойдет? Как он умрет?

— Не будем говорить в присутствии пленника, — предложил Окал, — если хочешь получить максимум удовольствия от его мучений.

— Да, заприте его, заприте его! — приказал Муско — В камеру!

Сов вызвал пару солдат, которые отвели меня в дальнюю комнату и запихнули в темный погреб без окон. Солдаты захлопнули над головой тяжелый люк, заперли его и оставили наедине с мрачными мыслями.

Комната с семью дверями! Название интриговало. Какая ужасная смерть ожидает там? Вдруг в конце концов это окажется не так ужасно? Возможно, враги лишь пытались напугать, ожидая проявления страха или слабости.

Итак, вот чем заканчивалась моя безумная попытка попасть на Марс! Смертью в одиночестве в далекой цитадели тористов в Нуболе, о которой почти ничего не известно, кроме названия. На Венере осталось столько любопытного, а я так мало успел повидать!

Я припоминал все, рассказанное мне Данусом о Венере, так воспламенившее воображение, — отрывочные истории, напоминавшие сказки: о Карболе, холодной стране, где обитают неведомые свирепые звери и еще более странные и свирепые люди; о Траболе, теплой стране, где лежал остров Вепайя и куда случай направил ракету, на которой я прилетел с Земли. Больше всего меня интересовал Страбол, жаркая страна, поскольку я был уверен, что это — экваториальный район Венеры и за ним лежат огромные неисследованные пространства — северная умеренная зона, — о которых не имели никакого представление обитатели южного полушария.

Когда я захватил «Софал» и сделался капитаном пиратов, я надеялся, что смогу найти океанский проход на север к этим неизвестным землям. Какие странные расы, какие новые цивилизации мог я встретить там! Но теперь наступал конец не только моим надеждам, но и самой жизни.

Я решил не думать о таких вещах. Сочувствовать себе очень легко, но этого никогда не надо делать, ибо лишает присутствия духа.

За прожитую жизнь у меня накопилось достаточно приятных воспоминаний; их-то я и призвал к себе на помощь. Счастливые дни, проведенные в Индии до того, как умер мой отец-англичанин, служили пищей для чудесных картин прошлого. Припомнился старый Чандр Каби, мой учитель, и все то, что узнал от него помимо школьных учебников. Не последним из его уроков было то видение мира, которое я призвал к себе на помощь. Именно Чандр Каби научил меня, как использовать все ресурсы разума и как отправлять мысленные послания через какие угодно расстояния другому уму, настроенному на их получение. Без участия того далекого воспринимающего разума все впечатления и подробности моих удивительных приключений погибли бы вместе со мной в комнате с семью дверями.

И другие приятные воспоминания помогали разогнать мрак, окутывающий ближайшее будущее, — о славных и верных друзьях, приобретенных за краткое время пребывания на Венере: о Камлоте, моем лучшем друге, и «трех мушкетерах» на «Софале» — фермере Ганфаре, солдате Кироне и рабе Заге. Они были настоящими друзьями!

И наконец — самое приятное из. воспоминаний — Дуара. Ради нее я рисковал. Ради ее последних слов, обращенных ко мне, можно и умереть. Она крикнула, что любит меня, — она, несравненная, недоступная, она, надежда Вепайи, дочь короля. Я едва мог поверить, что слух не обманул меня, ибо за все время нашего знакомства в тех немногих словах, которые она снисходительно бросала мне, она старалась неизменно внушить, что не только не предназначена для такого, как я, но и что ненавидит меня. Женщины — странные существа. И на Венере, и на Земле.

Не знаю, сколько времени прошло в темной дыре; должно быть, несколько часов. Наконец послышались шаги в комнате наверху, затем люк поднялся, и мне приказали выходить.

Несколько солдат отвели меня в грязный кабинет Сова, где этот офицер проводил время в беседе с Муско, Вилором и Окалом. Кувшин и стаканы, а также запах крепкого напитка свидетельствовали о способе, которым они оживляли беседу.

— Отведите его в комнату с семью дверями, — приказал Сов охранявшим меня солдатам. Сами же они последовали за конвоем, который вывел меня из кабинета.

Промаршировав мимо Сова, солдаты свернули в узкую извилистую аллею, и вскоре мы вышли на довольно большую площадь. В центре ее располагалось несколько строений. Среди них выделялась круглая башня, окруженная рвом и высокой каменной стеной.

Через маленькие ворота мы вошли в крытый проход — мрачный туннель, который заканчивался крепкой дверью. Один из конвоиров отомкнул ее большим ключом, переданным ему Окалом. Затем солдаты встали по обеим сторонам двери, а я вошел внутрь с Совом, Муско, Вилором и Окалом.

Мы оказались в просторной круглой комнате, в стенах которой были семь абсолютно одинаковых дверей, расположенных на равных расстояниях по окружности.

В центре комнаты стоял круглый стол. На нем — семь больших блюд с различными кушаньями и семь кувшинов с напитками. Над центром стола свешивалась веревка с петлей на конце; верхний конец ее терялся во тьме под высоким потолком, поскольку комната едва освещалась.

Я сильно страдал от жажды и умирал с голода, так что вид накрытого стола поднял мой слабеющий дух. Очевидно, даже если пришло время умирать, я не умру голодным. Тористы может быть, жестоки и бессердечны в некоторых отношениях, но несомненно в них теплилась частица доброты, иначе бы никогда не дали обреченному человеку столько еды.

— Слушай внимательно! — бросил Сов, обращаясь ко мне. — Слушай то, что я скажу.

Муско изучал комнату со злорадной ухмылкой на губах.

— Мы оставим тебя одного. Если сможешь выбраться отсюда, тебе будет сохранена жизнь. Как видишь, здесь семь дверей. Ни на одной из них нет засова или запора. За каждой начинается коридор, точно такой же, как тот, через который мы вошли в комнату. Тебе можно открыть любую из дверей и выйти в любой из коридоров. Но после того, как войдешь в дверь, пружина захлопнет ее и ты не сможешь открыть дверь с той стороны. Двери устроены так, что их нельзя ничем подпереть, чтобы оставить открытыми, за исключением той двери, через которую мы вошли в комнату. За этой единственной дверью тебя ждет жизнь, за остальными — смерть.

В коридоре за второй дверью ты обязательно наступишь на скрытую пружину, которая выпустит в тебя длинные острые стрелы; они полетят отовсюду, ты будешь пронзен ими и умрешь.

В третьем коридоре такая же пружина подожжет пламя, и ты погибнешь в огне. В четвертом ты попадешь под смертоносные р-лучи и умрешь немедленно. Когда же ты войдешь в пятую, на другом конце откроется дверь и в коридор войдет тарбан.

— Что такое тарбан? — спросил я.

Сов посмотрел на меня в изумлении.

— Ты знаешь не хуже меня! — проревел он.

— Говорю тебе, что я из другого мира, и не знаю, что это такое.

— Не будет вреда, если мы скажем, — предложил Вилор, — вдруг он в самом деле не знает и тогда не сможет по-настоящему узнать ужас комнаты с семью дверями.

— Неплохая мысль, — заметил Муско. — Опиши тарбана, друг Сов.

— Ужасный зверь, — объяснил Сов, — огромный и страшный. Покрыт жесткой, как щетина, шерстью красноватого цвета, с белыми полосами, идущими вдоль тела, а брюхо голубоватого оттенка. С могучими челюстями и острейшими когтями, и не ест ничего, кроме мяса.

Тут раздался оглушительный рев, который, казалось, мог покачнуть башню.

— Вот и тарбан, — заметил Окал с усмешкой. — Он не ел три дня и не только очень голоден, но и очень зол.

— А что за шестой дверью? — осведомился я.

— В коридоре за шестой дверью спрятаны трубки, из которых польется кислота. Она попадет тебе в глаза и выжжет их, медленно разъест плоть, но ты умрешь не слишком быстро. Вполне хватит времени, чтобы раскаяться в преступлениях, которые привели тебя в комнату с семью дверями. Лично мне кажется, что шестая дверь — самая ужасная из всех.

— Я считаю, что седьмая хуже, — возразил Окал.

— Возможно, — согласился Сов. — В седьмом коридоре смерть приходит не так быстро, и мучения длятся долго. Когда ты наступишь на скрытую пружину в коридоре за седьмой дверью, стены медленно начнут сдвигаться. Их движение так медленно, что его почти невозможно заметить, но в конце концов стены постепенно раздавят тебя.

— А зачем петля над столом? — спросил я.

— Когда ты будешь мучиться от невозможности решить, за которой дверью находится жизнь, — объяснил Сов, — у тебя появится искушение покончить с собой, для чего и висит петля. Но она с умыслом подвешена на такой высоте от стола, что ей нельзя воспользоваться, чтобы сломать шею и принять быструю смерть; ты можешь только задохнуться.

— Похоже, вы потратили много усилий, придумав столь изощренный способ уничтожения врагов, — заметил я.

— Комната с семью дверями предназначена в первую очередь не для уничтожения людей, — разуверил меня Сов. — Она используется как средство убеждения не верящих в торизм, и прямо-таки удивительно, насколько действенна комната, — добавил он со смехом.

— Могу представить, — ответил я. — А теперь, когда вы любезно познакомили меня с худшим, будет ли мне разрешено удовлетворить голод и жажду перед тем, как умереть?

— В последние часы жизни ты можешь делать со всем, находящимся в комнате, что захочешь. Но заранее предупреждаю: из семи блюд на столе одно отравлено. И прежде чем ты удовлетворишь жажду, тебе наверняка будет интересно знать, что из семи изысканных напитков, налитых в сосуды, шесть отравлены. А теперь, убийца, мы покидаем тебя. Последний раз ты глядишь на людей.

— Я с удовольствием встречу смерть, — ответил я, — если в жизни мне не осталось ничего более приятного, чем глядеть на вас.

Один за другим они покинули комнату через дверь жизни. Я внимательно глядел на эту дверь, чтобы хорошенько ее запомнить, а затем тусклый свет погас, и комната погрузилась во тьму.

Я быстро пересек помещение по прямой линии к тому самому месту, где находилась дверь. Улыбнулся про себя — какие же они простаки, коль скоро вообразили, что я немедленно потеряю ориентировку только из-за того, что погас свет. Надо надеяться, они не лгали, тогда я выйду из комнаты почти так же быстро, как они, и потребую обещанную мне жизнь.

С вытянутыми руками приблизился к двери. Неизвестно почему, но слегка кружилась голова. Было трудно сохранять равновесие. Пальцы прикоснулись к движущейся поверхности. Это стена скользила под пальцами влево. Я почувствовал, как поверхность двери проскользнула под ними, появилась и другая, потом еще одна. Все ясно — пол, на котором я стоял, крутился! Дверь, ведущая к жизни, потеряна!

Глава 2

ЗАБЛУДИЛИСЬ

На мгновение я впал в отчаяние и застыл на месте. Внезапно свет зажегся, и стало видно, как стена и двери медленно перемещаются передо мной. Какая из дверей вела к жизни?

Как-то сразу я ощутил страшную усталость и почти полную безнадежность. Меня преследовали муки голода и жажды. Подошел к столу в центре комнаты. Различные вина, молоко и вода, налитые в семь кувшинов, дразнили. Один из семи был безопасный и мог быстро утолить мучившую меня жажду, уже ставшую пыткой. Вдыхая запах, я попытался исследовать содержимое каждого кувшина. Здесь было два кувшина с водой, содержимое одного показалось мне мутным: я решил, что в другом жидкость была неотравленной.

Я поднял кувшин. Запекшееся горло умоляло об одном маленьком глоточке. Поднес кувшин к губам, но тут вновь нахлынули сомнения. Пока оставался хоть ничтожный шанс выжить, нельзя рисковать, и потому кувшин остался на столе.

Оглядев комнату, увидел в тени стул и койку у стены. Поскольку я не мог ни есть, ни пить, то по крайней мере стоило отдохнуть и, может быть поспать. Моим тюремщикам придется подождать осуществления своих ожиданий — так долго, как только возможно. Размышляя, я осторожно приблизился к койке.

Свет в комнате был очень слабый, но все же когда я был уже готов броситься на койку, мне удалось заметить, что кровать утыкана острыми, как иглы, металлическими шипами. Мечты о спокойном сне рассеялись. Ощупав стул, я понял, что и он оснащен колючками.

Как откровенно тористы проявили свою дьявольскую сущность в замысле этой комнаты и ее обстановки! В ней не оказалось ничего, что можно использовать без опасности, кроме, пожалуй, пола. Я так устал, что растянулся на нем во весь рост. На мгновение он показался роскошным ложем. Правда, неудобство моей постели становилось все более ощутимым — пол дьявольски твердый. И все же усталость взяла свое — я задремал, когда почувствовал, как что-то прикоснулось к спине — холодное и липкое.

Сразу поняв, что это какой-нибудь новый дьявольский вид пытки, вскочил на ноги. По полу извивались, подползали ко мне змеи всех размеров, и у многих был довольно устрашающий вид — змеи с саблевидными клыками, змеи с рогами, змеи с ушами, змеи голубые, красные, зеленые, белые и пурпурные. Они выползали из дыр внизу и вытягивали отвратительные головы во все стороны, словно искали меня.

Итак, даже пол, который я считал своей последней надеждой, предал меня. Осталось вспрыгнуть на стол посреди отравленной еды и напитков и там опуститься на одно колено, наблюдая, как отвратительные пресмыкающиеся извиваются внизу.

Внезапно пища начала искушать меня, но не потому, что я был голоден. В ней таилось спасение от безнадежности и ужаса моего положения. Есть ли шансы остаться в живых? Тюремщики знали, когда привели меня сюда, что отсюда нет выхода. Какой напрасной и дурацкой была бы надежда в таких обстоятельствах!

Я думал о Дуаре. Что с ней? Даже если бы мне каким-нибудь чудом удалось спастись отсюда, можно ли надеяться когда-нибудь снова увидеть ее? Невозможно даже предположить, в каком направлении лежала Вепайя, страна ее народа, страна, куда ее несомненно вез Камлот в этот момент.

После захвата в плен я лелеял надежду, что Камлот высадит с «Софала» вооруженный отряд, чтобы спасти меня. Но я давно уже оставил ее, понимая, что прежде всего он будет заботиться о Дуаре, дочери короля, и никакие соображения не удержат его от немедленного возвращения в Вепайю.

Пока я размышлял таким образом и следил за змеями, до моих ушей долетел звук, который можно было принять за крик женщины. Я немного подивился, какие еще ужасы царят в страшном городе. Как бы то ни было, я не мог помешать этому и потому не обратил на крик внимания. К тому же неожиданно змеи стали активнее.

Самая большая из них, толстое, отвратительное создание двадцати футов длиной, подняла голову на уровень стола и уставилась на меня своими немигающими глазами. Мне казалось, что я прямо-таки читаю реакцию тупого мозга гада на присутствие добычи.

Змея положила голову на крышку стола, а затем, медленно извиваясь всем телом, заскользила ко мне.

Я лихорадочно окинул комнату взглядом, пытаясь найти какой-нибудь путь к спасению. Напрасно. Лишь семь дверей, теперь неподвижных, — пол перестал вращаться вскоре после того, как свет вновь зажегся, — давали какую-то призрачную надежду. За одной из семи одинаковых дверей лежала жизнь, за остальными шестью — смерть. На полу, между дверями и мной, извивались змеи. Правда, пол был покрыт ими неравномерно. Кое-где виднелись свободные места, по которым можно было быстро пробежать, не встретив более одного пресмыкающегося. Но даже одна-единственная, будь она ядовитой, оказалась бы такой же опасной, как и все остальные, вместе взятые. Мне не давало покоя сознание того, что я ничего не знаю ни об одном из собранных здесь гадов.

Огромная голова змеи, которая заползла на стол, медленно приближалась ко мне; большая же часть ее тела извивалась по полу, волнообразно перемещаясь вслед за головой. А я не имел никакого представления о том, как она нападает. Чего надо ожидать: ударит ядовитыми клыками, или раздавит меня в сжимающихся кольцах, или попросту заглотнет широко раскрытой пастью? В детстве я видел, как змеи заглатывали лягушек и птиц. В любом случае перспектива была не из приятных. Двери манили снова. Может быть, если повезет, принять свою смерть от судьбы?

Отвратительная голова все ближе и ближе придвигалась, я отпрянул прочь, готовясь добежать до той двери, на пути к которой было меньше змей. Быстро оглядев комнату, увидел относительно свободный путь, ведущий к двери прямо за утыканными шипами койкой и стулом. У меня был один шанс из семи и отсутствовал какой-либо способ отличить одну дверь от другой. За любой дверью могла ждать жизнь или смерть. Но по крайней мере сохранялся шанс! Оставаться там, где я был, и стать добычей отвратительного гада не сулило никакого шанса вообще.

В моей жизни всегда оказывалось больше счастливых «красных» номеров, чем обычно приходится на долю человека, и сейчас будто что-то подсказывало, что судьба ведет к той единственной двери, за которой лежат жизнь и свобода. Вот почему с чувством почти гарантированного успеха я спрыгнул со стола, прочь от раскрытой пасти огромной змеи, и бросился к выбранной двери.

И все же я не забыл здравого совета: «На Бога надейся, а сам не плошай!». В данном случае я мог бы перефразировать старую поговорку так: «На судьбу надейся, но сохраняй путь к отступлению!»

Меня предупреждали, что двери открываются наружу из круглой комнаты. Если я выскочу в одну из них, она захлопнется и не позволит вернуться. Что делать?

Раздумья заняли не больше нескольких секунд. Быстро пересек комнату, уклонившись от встреч с одной или двумя змеями, оказавшимися на пути. Вокруг раздавались шипение и свист. Змеи, извиваясь, ползли вперед, чтобы догнать меня или отрезать путь.

Что подсказало схватить стул с шипами, когда я пробегал мимо него, — не знаю: озарило вдохновение, или, возможно, подсознательно я надеялся использовать его как оружие для защиты, но он пригодился совсем для другого.

Когда ближайшие змеи были рядом, я добежал до двери. Времени для дальнейших размышлений не было. Распахнул дверь и вступил в мрачный коридор. Он выглядел точно так же, как коридор, по которому меня привели в комнату с семью дверями. Надежда ожила, но все же я не забыл подпереть дверь стулом, чтобы она не закрылась.

Удалось сделать лишь несколько шагов по коридору, и тут кровь у меня застыла при звуке самого ужасного рева, который мне когда-либо приходилось слышать. В темноте передо мной пылали два огненных шара: я открыл дверь в пятый коридор, который привел в логово тарбана!

Для колебаний не было времени: во тьме мрачной дыры меня ждет смерть. Нет, она даже не ждала: она прыгнула вперед, на встречу со мной!

Я повернулся и кинулся в комнату, где свет и пространство могли дать временное убежище. Попытался вырвать стул, чтобы дверь закрылась перед пастью преследовавшего свирепого зверя. Но вышло иначе. Сильная пружина двери захлопнула ее, прежде чем я успел убрать стул, и крепко заклинила его. Тщетно я пытался вытащить стул. Он торчал там, и дверь оставалась полуоткрытой.

Мне доводилось и раньше попадать в крутые переделки, но такого еще не было. Передо мной извивались змеи, и среди них огромный гад, едва не доставший меня на столе; позади ревущий тарбан. Единственным прибежищем вновь оставался стол, с которого я бежал несколько секунд назад.

Справа от двери открылось небольшое пространство, на котором не оказалось змей. Перескочив через тех, что шипели и бросались на меня, я застыл на свободной площадке в то мгновение, когда тарбан ворвался в комнату.

Мной овладело единственное желание — оказаться на столе. Мне не приходило в голову, насколько тщетной и глупой могла быть эта мысль. Возможно, именно благодаря такой целеустремленности я все же достиг стола. И когда опять оказался среди кувшинов и тарелок с отравленной пищей и напитками, оглянулся и увидел, что дело приняло неожиданный оборот.

На полпути между дверью и столом тарбана — ревущего, вставшего на задние лапы монстра — атаковали змеи. Он хватал, бил и рвал, раздирал их в клочья, разрывал пополам, но они неудержимо нападали на него, шипя, подскакивая и обвиваясь. Он безжалостно кромсал змей, отрывал головы, но их число не уменьшалось; со всех концов комнаты на место одной уничтоженной гадины появлялось десять.

В свалке медленно и грозно поднималось вверх пятнистое тело гада, который намеревался сожрать меня. Похоже, тарбан понял, что именно эта тварь — основной противник, ибо, отметая прочь и давя меньших змей, все время поворачивался к самой большой и самые ожесточенные удары наносил ей. Но тщетно! С быстротой молнии извивающиеся толстые кольца бросались по сторонам, избегая его когтей. Змея вела себя, как опытный боксер, и с ужасающей силой успевала наносить тарбану удары в каждое незащищенное место.

Рев хищника смешивался с шипением змей, производя отвратительный шум, от которого стыла кровь в жилах.

Кто победит в битве титанов? Изменит ли это как-нибудь мою судьбу, или просто-напросто решается вопрос, в чей желудок попаду? И все же я не мог не наблюдать схватку с растущим интересом стороннего наблюдателя.

Это была кровавая схватка, но кровь лилась только из тарбана и змей поменьше. Огромная пятнистая тварь, боровшаяся за право сожрать меня, пока была невредима. Как она ухитрялась перемещать массивное тело с такой быстротой, чтобы избежать яростных и стремительных бросков тарбана, остается загадкой. Может быть, объяснение кроется в том, что она встречала каждую атаку ужасающим ударом головы, заставлявшим тарбана отшатываться назад полуоглушенным.

Вскоре тарбан прекратил атаки и начал отступать. Я наблюдал, как гибко покачивающаяся массивная голова большой змеи следовала за каждым движением противника. Змеи поменьше обвивались вокруг тела тарбана, но он и не замечал их. Внезапно зверь повернулся и прыгнул ко входу в коридор, ведущий в его логово.

Очевидно, именно этого и ждала змея, которая лежала, полусвернувшись, и теперь, как гигантская пружина, внезапно развернулась в воздухе так быстро, что я едва мог уловить, что произошло. Она в мгновение ока обвила тело тарбана полудюжиной колец, с шипением раскрыла свою пасть над его шеей и вцепилась в нее!

Ужасный рев вырвался из глотки хищника, когда могучие кольца стали сжиматься вокруг него. Я слышал, как трещат кости, видел, как из раздавленного тела потоком хлынула кровь.

Я вздохнул с облегчением, решив, что тарбан надолго удовлетворит голод чудовища и отвлечет от меня. Пока я ожидал передышки, исполинский победитель вновь свернул кольца, обвившие тело жертвы, и медленно повернул голову в мою сторону.

Мгновение я глядел, как завороженный, в холодные, немигающие глаза без век, а затем с ужасом увидел, что тварь медленно подвигается к столу. Она двигалась не так быстро, как в бою, а очень медленно. Неизбежность, проявлявшаяся в мерном волнообразном движении, парализовала меня.

Вот тварь вновь поднимает голову на уровень стола, вот ее голова скользит среди блюд в мою сторону. Я больше не мог вынести и повернулся, чтобы бежать — все равно куда, в любое место, лишь бы на мгновение перестать видеть холодный блеск страшных глаз, несущих смерть. И когда наконец обернулся, произошли две вещи: опять раздались далекие крики женщины, а лица коснулась петля, свисавшая из глубокой тени под потолком.

Крики мало тронули меня, но вид петли навел на мысль. Конечно, петля подвешена здесь не для пробуждения надежд, но все-таки могла пригодиться. Она открывала хоть какой-то путь спасения от змей, и я не стал долго раздумывать.

Холодная морда змеи коснулась моей голой ноги как раз в тот момент, когда я подпрыгнул и ухватился за веревку выше петли. Я слышал громкое яростное шипение, пока взбирался, перехватываясь руками, в густую тень, где надеялся найти по крайней мере временное убежище.

Веревка была привязана к металлическому крюку, закрепленному на большой балке. Я быстро перебрался на эту балку и поглядел вниз. Огромная змея шипела и извивалась подо мной. Она подняла вверх чуть ли не треть своего тела, пытаясь обвиться вокруг свисающей веревки и последовать за мной, но веревка раскачивалась, и попытки змеи оказывались тщетными.

Вряд ли гигантская змея сможет взобраться по такой относительно тонкой веревке. Но чтобы не оставлять ей никаких шансов, я подтянул петлю вверх и обмотал веревку вокруг балки. По крайней мере, ненадолго я был в безопасности. С облегчением вздохнул и начал осматриваться вокруг.

Тьма была густой и почти непроницаемой, и все же оказалось, что потолок комнаты еще выше. Меня окружало хитросплетение балок, подпорок и стропил. Я решил исследовать верхнюю часть комнаты с семью дверями. Поднявшись и встав на балку, осторожно начал передвигаться к стене. Добравшись до нее, обнаружил узкие мостки, пристроенные к стене. Очевидно, мостки шли вокруг комнаты. Они были фута в два шириной, без поручней. Видимо, это была часть лесов, оставленных рабочими при строительстве или ремонте здания.

Когда я исследовал узкую дорожку, тщательно выбирая, куда поставить ногу и ощупывая стену рукой, опять раздался крик, который уже дважды привлекал мое внимание. Но и сейчас меня куда больше интересовала собственная судьба, чем крики неизвестной женщины чужой расы.

В следующий момент пальцы наткнулись на то, что разом заставило забыть о кричавшей. На ощупь этс была рама двери или окна. Я исследовал находку обеими руками. Да, сомнений нет, дверь! Узкая дверь в шесть футов высотой. Нащупав петли, стал искать задвижку и наконец нашел ее. Осторожно отодвинул задвижку и вскоре почувствовал, как дверь открывается.

Что находилось за ней? Новая дьявольская выдумка, сулящая смерть или пытку? Или свобода? Я не знал, да и не мог узнать, не открыв врата тайны.

Я колебался недолго. Медленно приоткрыл дверь, приблизив глаз к узкой щели. Меня коснулось дуновение ночного воздуха, и передо мной раскрылось бледное свечение венерианской ночи.

Возможно ли, что хитроумные повелители Капдора по невнимательности или забывчивости упустили эту лазейку?

Вряд ли, но мне все равно ничего не оставалось, как продолжить поиски и узнать, что находилось снаружи.

Потихоньку открыл дверь и ступил на балкон, уходивший в обе стороны и исчезавший из поля моего зрения за изгибами круглой стены, вдоль которой он шел. На внешнем краю балкона был низкий парапет, за которым я прилег, обдумывая сложившуюся ситуацию. Похоже, мне не угрожали новые опасности, но приходилось быть настороже. Я медленно двинулся на разведку, когда мучительный крик опять прорезал тишину ночи. В этот раз он звучал отчетливее и ближе; стены здания раньше заглушали его.

Я двигался как раз в направлении звука и ускорил продвижение. Правда, я искал возможность спуститься вниз, а не несчастную женщину. Боюсь, что в тот момент вел себя далеко не по-рыцарски. Но, по правде говоря, тогда меня никак не трогало, что погибает какой-то обитатель Капдора — мужчина или женщина.

Обогнув закругление башни, я прямо перед собой увидел здание, находившееся всего в нескольких ярдах от меня. И в тот же момент заметил нечто, пробудившее надежду — узкий мостик, ведущий с балкона, на котором я находился, на такой же балкон соседнего здания.

Снова послышались крики. Они как будто неслись из здания, которое я только что обнаружил. Но я, передвигаясь по мостику, больше думал не о криках, а о том, удастся ли отсюда спуститься вниз.

Быстро перебравшись на другой балкон, я дошел до ближайшего угла и, обогнув его, заметил свет, падавший из окон, находившихся на уровне балкона.

Сначала решил вернуться, опасаясь, что меня обнаружат, когда пойду мимо окон. Но до меня снова донесся крик. Он явно исходил из помещения, откуда падал свет. В крике звучала такая безнадежность и страх, что я не мог не почувствовать сострадания. Оставив осторожность, подкрался к ближайшему окну.

Оно было широко раскрыто. Я увидел комнату, а в ней женщину во власти мужчины, который удерживал ее на кровати и колол острием кинжала. Было неясно, стремился ли он убить ее. Похоже, это скорее была пытка.

Мужчина стоял спиной ко мне и закрывал собою лицо женщины. Вновь кольнул ее, и она вскрикнула; мужчина захохотал отвратительным злорадным смехом. Я решил, что он законченный мерзавец, получающий удовольствие, причиняя боль объекту маниакальной страсти.

Он наклонился, чтобы поцеловать женщину. Та ударила его по лицу. Отвернул голову, чтобы избежать второго удара, и я увидел его в профиль. Это был ангам Муско.

Должно быть, он частично ослабил хватку, когда отпрянул, поскольку женщина приподнялась на кровати, пытаясь спастись. Она повернула лицо ко мне, и моя кровь вскипела от ярости. Это была Дуара!

Одним прыжком я перескочил через подоконник и набросился на Муско. Схватив за плечо, развернул его к себе. Увидев меня, ангам вскрикнул от ужаса и отпрянул назад, цепляясь за кобуру на поясе. Он успел выхватить пистолет. Ударом снизу я направил дуло к потолку. Муско споткнулся и рухнул спиной на койку, увлекая меня за собой.

Он выронил кинжал, когда полез за пистолетом. Пистолет же я выбил из его руки и отшвырнул прочь. Мои пальцы искали горло Муско.

Он был большим, крупным мужчиной, правда, толстым и страдал одышкой. Но все же был довольно мускулистым, а страх смерти придал ему новые силы. Он боролся с отчаянием обреченного. Я сбросил Муско с койки, чтобы не ранить Дуару. Сцепившись, мы покатились по полу. Он принялся звать на помощь, и я удвоил попытки нащупать горло, пока вопли не достигли чьих-либо ушей. Он отбивался как дикий зверь. Бил по лицу и, в свою очередь пытался схватить меня за горло. Измученный всем пережитым, а также недостатком сна и пищи, я слабел. А Муско, казалось, становился все сильнее.

Чтобы остаться в живых и не потерять Дуару, нужно победить. И как можно скорее. Собрав все силы, нанес ему удар в подбородок.

Он на мгновение поник, и в тот же момент мои пальцы сомкнулись на горле ангама. Он отчаянно извивался, пытаясь вырваться. Хотя у меня кружилась голова, я сжимал ему горло, пока, наконец, он не забился в конвульсиях и не рухнул на пол. Несколько секунд я стоял над ним, задыхаясь от напряжения.

Только после этого повернулся к Дуаре. Она, полусидя, притаилась на койке и безмолвно наблюдала за схваткой.

— Ты! — воскликнула она. — Не может быть!

— И все-таки это я!

Она медленно встала с кровати и подошла ко мне. Я тоже приблизился к ней и раскрыл объятья, чтобы прижать к себе.

— Нет! — крикнула она. — Не прикасайся.

— Но ведь ты сказала, что любишь меня. И знаешь, что я люблю тебя.

— Это ошибка, — возразила она. — Я не люблю тебя. Страх, благодарность, симпатия, помутнение разума от того, что перенесла — вот что заставило мои губы произнести нелепые слова, которые не выражают чувств, скрытых в моем сердце.

Внезапно я почувствовал холод, усталость и безразличие. Надежда на счастье умерла в моей груди. Я отвернулся от нее. Меня больше не заботило, что будет дальше. Но отчаяние только на миг овладело мною. Не имеет значения, любит она меня или нет, — мой долг оставался прежним: вырвать ее из Капдора, из лап тористов и, если возможно, вернуть отцу, джонгу Вепайи, Минтепу.

Подойдя к окну, я прислушался. Насколько можно судить, призывы Муско о помощи не услышаны. Никто не торопился сюда. И если окружающие не обращали внимания на крики Дуары, то почему бы их привлекли вопли Муско? Я решил, что вряд ли кто-нибудь захочет узнать, в чем дело.

Вернувшись к телу Муско, снял с него перевязь, на которой висел меч в ножнах, затем поднял кинжал и пистолет. Теперь я чувствовал себя гораздо лучше. Обладание оружием делает чудеса даже с теми, кто не привык его носить. А до того, как оказался на Венере, я вообще никогда не носил оружия.

Потом исследовал комнату — вдруг в ней есть то, что пригодится нам в попытке вырваться на свободу. Помещение было довольно большое. Его пытались обставить замысловато и с претензией, но в результате получился образец дурного вкуса.

Однако в одном углу оказалось кое-что, вызвавшее мое живейшее одобрение. Это был стол, ломившийся от яств.

— Хочу увезти тебя из Нубола, — обратился я к Дуаре. — Попытаюсь вернуть в Вепайю. Может быть, мне и не удастся, но сделаю все, что смогу. Будешь ли ты доверять мне и пойдешь ли со мной?

— Как ты можешь сомневаться? — ответила она. —Если сумеешь вернуть меня в Вепайю, тебя вознаградят и окажут почести.

Ее слова разозлили меня. Я повернулся, и с губ был готов сорваться горький упрек, но не произнес ни слова. Какая польза от слов? Все свое внимание я обратил на стол.

— Я обещал попытаться сиасти тебя. Но не смогу этого сделать на пустой желудок и потому хочу поесть, прежде чем уйти отсюда. Не соизволишь ли присоединиться?

— Нам нужны силы, — заметила она. —Я не голодна, но будет разумно, если мы оба поедим. Муско ириготовил все для меня, но я не могла есть в его присутствии.

— Значит, Карсон не так неприятен тебе, как Муско?

Прежде чем ответить, она секунду молча на меня смотрела, затем произнесла:

— Нет, не так.

Я подошел к столу. Вскоре она присоединилась ко мне. Мы поели в молчании. Самой разнообразной еды было вдосталь, а также свежей воды, вина и других напитков. Я набросился на все, как голодный волк.

Каким же образом Дуара попала в Капдор? Однако из-за ее жестокого и труднообъяснимого обращения со мной прямо спрашивать об этом не стал. Но вскоре понял, что веду себя, как капризный ребенок, и попросил рассказать обо всем, что произошло с тех пор, как я приказал ангану лететь с ней на «Софал» и до того момента, когда обнаружил ее в лапах Муско.

— Почти нечего рассказывать. Вспомни, как боялся анган возвращаться на «Софал», опасаясь наказания за участие в моем похищении. Ведь они очень убогие существа с неразвитым мозгом, которые реагируют только на самые примитивные естественные побуждения — самосохранение, голод, страх…

Мы находились почти над палубой корабля, когда анган заколебался, а затем повернул назад к берегу. Я спросила, что он делает. Анган ответил, что боится мести моих людей за то, что он помогал украсть меня.

Я обещала заступиться и уверяла, что ему не причинят никакого вреда, но он не поверил. Ответил, что первые господа — тористы наградят его, если он доставит меня к ним. Это он знал хорошо, а мне не поверил, считая, что Камлот убьет его.

От мольбы я перешла к угрозам, но тщетно. Негодяй летел прямо к этому ужасному городу и передал меня капдорцам. Когда Муско узнал, что я здесь, он воспользовался своей властью и объявил меня своей собственностью… Остальное ты знаешь.

— А теперь, — предложил я, — мы должны отыскать способ выбраться на побережье. Возможно, «Софал» еще не уплыл. Не исключено, что Камлот отправил отряд на поиски.

— Из Капдора выбраться нелегко, — напомнила Дуара. — Когда анган принес меня сюда, я заметила высокие стены и часовых.

Я покачал головой.

— Будем пытаться, Ну, а для начала нужно выбраться из этой тюрьмы. Тебе не удалось что-нибудь рассмотреть?

— Кое-что. На первом этаже сразу от входа большой длины зал ведет прямо к лестнице, расположенной в задней части здания. В зал выходят двери нескольких комнат. В двух ближайших ко входу были люди, но что находится в остальных, я не увидела — двери были закрыты. Возможно, что комнаты не пустуют.

— Надо узнать. Если услышим внизу шум, то подождем, пока все заснут. А сейчас выйду на балкон и погляжу, нет ли какого-нибудь более безопасного пути вниз.

Я вылез в окно и обнаружил, что начался дождь. Медленно обошел здание вокруг, глядя вниз на улицу. Там не было заметно никаких признаков жизни— похоже, дождь разогнал всех по домам. Вдали смутно виднелись очертания городских стен. Все было слабо освещено странным ночным светом, характерным для амторских пейзажей. С балкона на землю не вело никаких лестниц или выступов. Спуститься вниз можно только внутри здания.

Я вернулся к Дуаре.

— Пошли, — позвал я. — Попробуем выбраться.

— Подожди! — воскликнула она. — Я вспомнила кое-что из услышанного на борту «Софала» относительно обычаев тористов. Ведь Муско — ангам.

— Был ангамом.

— Это неважно. Суть в том, что он был одним из правителей так называемой Свободной Земли Торы. Его власть, особенно здесь, где нет других членов олигархии, абсолютна. Но его не знал ни один из жителей Капдора. Как же тогда он мог подтвердить свой высокий титул?

— Не знаю. Наверное, должны быть какие-нибудь верительные грамоты.

— На указательном пальце его правой руки ты найдешь большое кольцо. Я полагаю, оно-то, очевидно, и является знаком высокого положения.

— Ты думаешь, мы сможем воспользоваться кольцом, чтобы пройти мимо часовых?

— Возможно.

— Но неправдоподобно. Даже в самом диком полете фантазии никто не сможет принять меня за Муско — разве только я раздуюсь от собственного самомнения.

Слабая улыбка появилась на губах Дуары.

— Тебе вовсе не обязательно выглядеть так же, как он. Эти люди очень невежественны. BceFo несколько солдат видели Муско, когда он прибыл сюда. Вряд ли они стоят в карауле до сих пор. Сейчас ночь, а во тьме, под дождем, опасность разоблачения твоего самозванства невелика.

— Стоит попробовать, — наконец согласился я и, подойдя к телу Муско, нашел и снял кольцо с его пальца. Оно было мне велико, поскольку пальцы у Муско были толстые. Но если найдется простак, который примет меня за ангама, то он вряд ли заметит такую малость.

Потом мы с Дуарой тихо выбрались из комнаты, подошли к лестнице и замерли, прислушиваясь. Внизу было темно, но доносились звуки голосов, приглушенные, словно они исходили из-за закрытых дверей. Крадучись мы спустились по лестнице. Я чувствовал тепло тела девушки, когда она прикасалась ко мне, мною все сильнее овладевало желание обнять ее, и крепко прижать к себе. Но я продолжал идти.

Мы попали в длинный зал и ощупью двинулись к выходу на улицу. Я уже внутренне ликовал, когда внезапно открылась дверь в конце зала и в проход упал свет из комнаты.

В дверном проеме я увидел очертания человеческой фигуры. Человек говорил с кем-то в комнате, из которой он выходил. Еще миг— и выйдет в зал. В какую сторону пойдет?

Рядом со мной находилась дверь. Осторожно отодвинув засов, я приоткрыл ее. Помещение за ней было погружено во тьму. Есть ли кто-нибудь там или нет? Зайдя в темную комнату, я увлек Дуару за собой и прикрыл дверь, оставив только узкую щель.

Вскоре мы услышали, как человек, стоявший в дверном проеме, сказал: «До завтра, друзья. Спите спокойно». Дверь захлопнулась, и зал опять погрузился во тьму.

Послышались шаги, приближающиеся к нам. Я осторожно вытащил из ножен меч Муско. Шаги приблизились. Они замедлились перед дверью, за которой я ждал, но, может быть, так мне только показалось. Наконец шаги стали удаляться, и я услышал, как человек поднимается по лестнице.

И тут меня встревожило другое. Что, если человек войдет в комнату, где лежит тело Муско? Он, разумеется, поднимет тревогу. Нужно торопиться.

— Быстрее, Дуара! — прошептал я. Мы выскочили в коридор и почти бегом пустились к дверям.

Через несколько секунд мы оказались на улице. Моросящий дождь перешел в ливень. На расстоянии нескольких ярдов ничего нельзя было разглядеть. Это было нам на руку.

Мы поспешили вдоль улицы, направляясь к стене и воротам. По счастью никто не попался навстречу. Ливень все усиливался.

— Что ты скажешь часовому? — неожиданно задала вопрос Дуара.

— Не знаю, — ответил я чистосердечно.

— У него появится подозрение, если не придумать подходящий предлог. Согласись, рискованно покидать стены города в такую ночь. Тем более без охраны идти туда, где бродят свирепые звери и не менее свирепые люди.

— Постараюсь придумать что-нибудь, — буркнул я. — Другого выхода нет.

Она промолчала, и мы продолжали путь к воротам. Они были недалеко от того здания, из которого мы бежали, и маячили перед нами сквозь дождь большим темным пятном.

Часовой, укрывшийся в нише, заметил нас и осведомился, что мы делаем здесь в такой час и в такую ночь. Правда, ответ его не сильно интересовал, ему не приходило в голову, что мы намереваемся выйти из ворот. Он принял нас всего лишь за пару горожан, возвращающихся домой.

— Сов пришел? — спросил я.

— Пришел ли Сов? — воскликнул он изумленно. — Что будет Сов делать здесь в такую ночь!

— Он должен встретиться со мной. Я приказал ему явиться.

— Ты приказал Сову явиться! — часовой засмеялся. — А кто ты такой, чтобы давать приказания Сову?

— Я — Муско, ангам.

Часовой изумленно поглядел на меня.

— Я не знаю, где Сов, — наконец ответил он, насторожившись, как мне показалось.

— Ладно. Неважно, — махнул я рукой. — Он скоро будет здесь. А ты тем временем открой ворота, потому что нам надо спешить.

— Я не могу открыть ворота без приказания Сова, — проворчал часовой.

— Ты отказываешься подчиниться ангаму? — спросил я самым грозным голосом, какой только смог изобразить.

— Я никогда не видел тебя раньше, — отпарировал он. — Откуда мне знать, что ты ангам?

Я протянул руку с кольцом Муско на указательном пальце.

— Ты знаешь, что это такое?

Он осмотрел кольцо.

— Да, ангам! — пробормотал часовой со страхом. — Я знаю.

— Тогда открывай ворота, и поживее! — прикрикнул я.

— Давай подождем, пока придет Сов. У нас будет достаточно времени.

— Я не могу ждать, приятель. Открывай, как я приказал. Только что бежал вепайский пленник, и мы с Совом и отрядом солдат будем искать его.

Упрямый часовой все еще медлил. До нас донесся сильный шум с той стороны, откуда мы пришли. Я решил, что человек, который прошел мимо нас по коридору, обнаружил труп Муско и поднял тревогу.

Мы слышали, как бегут люди. Больше нельзя было терять ни секунды.

— Вот идет Сов с отрядом! — гаркнул я. — Открывай ворота, дурак, или тебе будет хуже! — Я вытащил меч, намереваясь пронзить солдата, если он не подчинится.

— Зачем открывать их сейчас, ангам? — спросил он, колеблясь. — Почему бы не подождать, пока не подойдет Сов?

— Мы сэкономим время, если откроем их, — вот почему. Поспеши, пока я не разозлился!

Наконец он начал выполнять мое приказание. Возбужденные голоса приближавшихся к нам людей становились все громче и громче. Из-за дождя было плохо видно, но когда ворота распахнулись, я разглядел во мраке приближавшиеся фигуры.

Взяв Дуару за руку, я пошел в ворота. Часовой все еще сомневался и хотел остановить нас, но уверенности в нем не было.

— Скажи Сову, чтобы он поспешил, — крикнул я напоследок. И прежде чем часовой успел собраться с духом, мы с Дуарой шагнули в окружающую тьму и исчезли из его глаз.

Я намеревался добраться до побережья и двинуться вдоль него, не дожидаясь дня. Оставалось надеяться и молиться, чтобы мы увидели «Софал» у берега, тогда бы мы смогли подать сигнал.

Всю эту ужасную ночь мы ощупью пробирались сквозь тьму и ливень. Мы не слышали за собой погони, но и до океана не добрались.

Дождь прекратился перед рассветом; слабый дневной свет разлился вокруг. Мы жадно стали оглядываться в поисках моря. Но вокруг виднелись только низкие холмы, на которых тут и там росли деревья. А вместо моря темнел лес.

— Где же море? — тихонько спросила Дуара.

— Не знаю, — признался я.

На Венере стороны света можно определить только на рассвете или на закате в течение нескольких минут: в это время направление, где находится солнце, можно заметить по чуть более яркому свету над горизонтом на западе или на востоке.

И сейчас солнце поднялось слева от нас. Но если бы мы шли в направлении, где, как я считал, расположен океан, оно поднялось бы справа….

Сердце у меня упало— я понял, что мы заблудились.

Глава 3

КАННИБАЛЫ

Дуара, пристально следившая за моим лицом, догадалась, что дело неладно.

— Ты не знаешь, где находится море? — настойчиво обратилась она ко мне.

Я покачал головой:

— Нет.

— Значит, мы заблудились?

— Боюсь, что так. Мне очень жаль, Дуара. Я был уверен, что мы найдем «Софал» и ты будешь в безопасности. Это все из-за моей глупости и невежества.

— Не говори так. Никто бы не знал, куда идти в темноте, да еще в дождь. Возможно, мы в конце концов найдем море.

— Даже если мы сможем это сделать, боюсь, будет поздно…

— Ты думаешь, «Софал» отплывет?

— Конечно, есть и такая опасность. Но больше всего боюсь, что нас опять захватят тористы. Они наверняка бросятся туда, где схватили нас вчера. Они не такие уж дураки и понимают, что мы будем искать «Софал».

— Когда мы выйдем к океану, то сможем спрятаться на берегу, — предложила Дуара, — пока они не устанут искать и не вернутся в Капдор. И если «Софал» будет там, мы спасемся.

— А если его нет? Что ты знаешь о Нуболе? Не найдется ли здесь дружественного народа, который поможет нам вернуться в Вепайю?

Она покачала головой.

— Мне мало известно про Нубол, но то немногое, что помню, не обещает ничего хорошего. Эта малозаселенная страна простирается до Страбола, жаркой страны, где люди не могут жить. Там только звери и племена дикарей. А здесь лишь редкие поселения вдоль берега. Большинство захвачено и покорено тористами; да и другие, конечно, для нас будут не менее опасны, поскольку их жители всех чужаков считают врагами.

— Да, перспективы не блестящие, — признал я. — Но не надо отчаиваться. Что-нибудь придумаем.

— Если кто-нибудь и сможет это сделать, так только ты, — улыбнулась она.

Комплимент Дуары был мне сладок. За все время нашего знакомства она всего один раз сказала мне ласковые слова, да и то потом взяла их обратно.

— Я бы совершал чудеса, если бы ты любила меня, Дуара.

Она надменно выпрямилась.

— Ты не должен говорить так, — произнесла она с истинно королевской холодностью.

— Дуара, почему ты ненавидишь меня — человека, который тебя любит?

— Я не ненавижу тебя, — помолчав ответила она, — но ты не должен говорить о любви дочери джонга. Тебе необходимо это знать. Возможно, мы долго пробудем вместе, и потому помни, что я не должна слышать слова любви из уст ни одного мужчины. То, что мы просто говорим друг с другом, — уже преступление, но в сложившихся обстоятельствах нам не остается ничего иного, как нарушить закон и обычай. До того, как меня украли из дома джонга, никто, кроме членов нашей семьи, не говорил со мной, за исключением нескольких верных слуг отца. И до тех пор, пока мне не исполнится двадцать лет, это будет тяжким грехом для меня и преступлением для любого человека, который преступит древний закон королевских семей Амтора.

— Ты забыла, — напомнил я, — что один человек обращался к тебе в доме твоего отца.

— Бесстыжий негодяй, — отрезала она, — он должен был умереть за свое безрассудство.

— Однако ты никому не сказала о случившемся.

— Вот почему я так же виновата, как и ты, — ответила она, покраснев — Это постыдный секрет. Он останется со мной до самой смерти.

— Чудесное воспоминание, которое всегда будет поддерживать мои надежды! — воскликнул я.

— Фальшивые надежды, способные привести тебя к смерти, — промолвила она и добавила — Почему ты напоминаешь мне о том дне? Думая о нем, я невольно начинаю тебя ненавидеть. А я не хочу ненавидеть тебя.

— Это уже кое-что.

— Твое нахальство и твои надежды питаются из очень скудного источника.

— Кстати, о питании… Хорошо бы найти и какой-нибудь источник пищи для наших тел. Они не могут существовать на столь легкой диете, как надежда.

— В лесу может быть дичь, — она показала на лес, по направлению к которому мы двигались.

— Поглядим, а потом вернемся и будем искать океан, — сказал я.

Венерианский лес — замечательное зрелище. Растительность не слишком яркая — преобладают орхидеи, гелиотропы и фиалки, но стволы деревьев великолепны. Они окрашены в яркие цвета и часто так блестят, что кажутся лакированными.

Лес, к которому мы приблизились, состоял из мелких разновидностей деревьев, достигающих в высоту от двухсот до трехсот футов, и в диаметре от двадцати до тридцати футов. Здесь не было ни одного из тех колоссов с острова Вепайя, которые возносят свои вершины на высоту пяти тысяч футов и пронизывают нижний облачный слой, вечно укутывающий планету.

Внутри лес был освещен таинственным свечением, исходившим от почвы. Вот почему, в отличие от земных лесов в облачный день, он отнюдь не казался ни темным, ни мрачным. И все же в нем было что-то зловещее. Я не мог объяснить, почему и отчего возникало подобное ощущение.

— Мне не нравится это место, — произнесла Дуара, вздрагивая, — нет ни следов зверей, ни голосов птиц.

— Возможно, мы распугали всех, — предположил я.

— Не думаю. Скорее, здесь есть что-то другое, пугающее их.

Я пожал плечами.

— Тем не менее, нам надо найти пищу, — напомнил я и продолжал идти по зловещему и в то же время великолепному лесу, напоминавшему красивую, но злую женщину.

Несколько раз мне чудилось какое-то движение за стволами деревьев, когда же мы подходили ближе, там никого не было. По мере углубления в лес чувство надвигающейся угрозы становилось все сильней. Как будто что-то страшное таилось вокруг, готовое броситься из засады.

— Там! — внезапно прошептала Дуара, показав, — там что-то… вон за тем деревом. Я видела, как оно двигалось.

Что-то слева от нас привлекло мое внимание. Я быстро повернулся, какая-то тень скользнула за ствол большого дерева.

Дуара обернулась и воскликнула:

— Они вокруг нас!

— Ты можешь понять, что это такое?

— Мне показалось, я видела волосатую руку, но не уверена. Они быстро движутся, невозможно рассмотреть. О, давай вернемся! Это страшное место, я боюсь.

— Хорошо, — согласился я. — Так или иначе, не похоже, чтобы здесь можно было удачно поохотиться, а в конце концов, больше нам ничего и не надо.

Мы повернулись, чтобы вернуться по пройденному пути. Внезапно вокруг раздался хор хриплых голосов — получеловеческих, полузвериных, как рычание и рев животных, смешивающиеся с голосами людей. И сразу на нас со всех сторон набросилось из-за деревьев множество волосатых человекоподобных существ.

Я тут же узнал их — это были клунобарганы, такие же волосатые человекообразные существа, как и те, что напали на похитителей Дуары. Они были вооружены грубыми луками со стрелами и пращами для метания камней. Мне стало ясно, что нас хотят захватить живыми, поскольку нападавшие не пользовались оружием.

Но я не собирался легко сдаваться. Нельзя было допустить, чтобы Дуара попала в руки зверолюдей. Подняв пистолет, я выстрелил смертоносными р-лучами. Несколько нападавших упали, другие скрылись за деревьями.

— Не отдавай меня им, — произнесла Дуара ровным голосом, не подвластным эмоциям — Если увидишь, что нам не спастись, убей.

Ужасная мысль! Но я знал, что скорее выполню ее просьбу, чем допущу, чтобы она попала в лапы этих существ.

Я выстрелил из пистолета в высунувшегося клунобаргана. Он упал, но на меня сзади посыпался град камней. Я повернулся и выстрелил, и в тот же момент свет померк в моих глазах.

Первое, что я почувствовал, придя в сознание, было невыносимое зловоние. Вслед за этим — как что-то грубое обдирает мою руку. Еще я почувствовал, что мое тело ритмично встряхивается. Эти ощущения вряд ли осознавались мной в тусклом свете возвращающегося рассудка. Когда же сознание вернулось полностью, я понял, что меня несет, перекинув через плечо, сильный клунобарган.

От запаха его тела буквально перехватывало дыхание, грубая шерсть, обдиравшая мне спину, раздражала сильнее, чем даже его шаги, болью отдававшиеся в теле.

Я попытался освободиться. Поняв, что я пришел в сознание, он швырнул меня на землю. Вокруг были отвратительные рожи и волосатые тела клунобарганов. В воздухе распространялось исходившее от них ужасное зловоние.

Уверен, что это были самые грязные и самые отталкивающие создания, которых я когда-либо встречал. Возможно, они предки человека на пути его эволюции от зверя; но они стали хуже, чем звери. Ради привилегии ходить прямо на двух ногах, что освободило руки от вековечного закабаления, и ради дара речи они принесли в жертву все, что есть прекрасного и благородного в звере.

Я убежден, что человек не просто произошел от животных, но и опустился до достигнутого ими уровня, а потом потратил бесчисленные годы, чтобы вновь подняться на уровень своих древних предков. Но в некоторых отношениях ему это не удалось до сих пор, даже на вершине той цивилизации, которой он так гордится.

Оглядевшись, я увидел Дуару — огромный клунобарган тащил ее за волосы. Еще я обнаружил, что у меня отняли оружие. Уровень разума клунобарганов настолько низок, что они не способны пользоваться оружием цивилизованных людей, попадающим в их руки, так что они просто все выкинули.

Но даже разоруженный, я не мог видеть, как Дуара подвергается столь позорному обращению. Не раздумывая, прыгнул вперед, прежде чем твари смогли задержать меня, и бросился на существо, осмелившееся так обращаться с дочерью джонга, которую я любил.

Я дернул клунобаргана за волосатую руку и, развернув лицом к себе, сбил с ног сокрушительным ударом в подбородок. Его товарищи немедленно начали громко ржать — их насмешило, что он свалился с ног. Правда, тут же они набросились на меня, и можете быть уверены — их методы не отличались особой вежливостью.

Звероподобная тварь, которую я свалил, шатаясь, поднялась на ноги, отыскала меня взглядом и бросилась с яростным ревом. Это могло дорого обойтись мне, если бы не вмешался другой. Массивный и высокий, он встал между мной и моим противником. Тот остановился в замешательстве.

— Стой! — приказал мой защитник, и если бы я услышал, как говорит горилла, то не был бы удивлен больше. Так я познакомился с примечательным фактом: все человекоподобные расы Венеры (по крайней мере те, с которыми я вступал в контакт), говорят на одном и том же языке. Возможно, кто-нибудь сможет объяснить это, но не я. Когда я позже расспрашивал амторских ученых, те были просто ошеломлены моим вопросом — они даже и не предполагали, что могло быть по-другому. Вот почему мне не довелось получить никакого вразумительного объяснения.

Конечно, языки различаются в соответствии с культурой народов. Там, где меньше желаний и меньше знаний, там и слов меньше. Язык клунобарганов, вероятно, самый ограниченный — им могло хватить и сотни слов. Но основные, корневые слова оставались одинаковыми повсюду.

Вскоре оказалось, что существо, защитившее меня, было джонгом, или, точнее, вождем племени. Как я узнал позже, он руководствовался не гуманностью, а желанием приберечь меня для другого…

То, что я сделал, привело к кое-каким изменениям — оставшуюся часть похода Дуару не тащили за волосы. Она поблагодарила за то, что я защитил ее. Эти слова стоили того, чтобы вынести и самые страшные муки. Она предостерегла, чтобы я не разжигал их гнева еще больше.

Обнаружив, что хотя бы одно из существ может произнести по крайней мере одно слово из амторского языка, я попытался заговорить с ним в надежде узнать, зачем они захватили нас.

— Почему вы схватили нас? — обратился я к зверю, сказавшему «стой».

Он удивленно посмотрел на меня, а те, кто стоял близко и слышал вопрос, начали гоготать и повторять его. Их смех отнюдь не был довольным, беззаботным или успокаивающим. Они скалили зубы в отвратительной гримасе и издавали звуки, больше всего напоминавшие рвоту от морской болезни. Да и в глазах не было веселости.

— Албарган не знает? — спросил вождь, прервав смех. «Албарган» означает буквально «без — волос — человек», то есть безволосый.

— Не знаю, — ответил я. — Мы не причинили вам вреда. Искали берег моря, где нас ждут люди.

— Албарган скоро узнает, — и он засмеялся снова.

Я попытался придумать способ подкупить его, но поскольку с нас сняли и выбросили все ценные вещи, это казалось безнадежным. Мне нечего было предложить.

— Скажи, что ты больше всего хочешь, — еще раз попытался я, — и мне удастся дать тебе это, если ты приведешь нас на берег.

— У нас есть все, что мы хотим, — отрезал он, и этот ответ опять вызвал у них смех.

Теперь я шел с Дуарой рядом, и ее взгляд не выражал никакой надежды.

— Я боюсь того, что нас ждет, — наконец произнесла она.

— Это моя вина. Если бы я смог выйти к океану, такое бы никогда не случилось.

— Не вини себя. Никто не смог бы сделать больше, чтобы защитить и спасти меня, чем ты. Пожалуйста, не думай, что я не ценю этого.

Дуара никогда раньше не говорила мне столько добрых слов, и они сверкнули, как солнечный луч, во мраке моего отчаяния. Такое сравнение могло родиться только на Земле, поскольку на Венере не видно Солнца. Оно ближе к Венере, чем к Земле, и ярко освещает внутренний облачный слой, но это рассеянный свет, не отбрасывающий четко очерченных теней и не создающий резких контрастов. Здесь все кругом наполняет сияние с неба, смешивающееся с постоянным свечением почвы. В результате повсюду возникают мягкие и прекрасные пастельные цвета.

Стражи отвели нас далеко в глубь леса. Мы шли практически весь день. Они переговаривались редко и односложно. Хорошо хоть больше не смеялись. Трудно представить себе более отвратительный звук.

Мы могли лучше рассмотреть их за время долгого перехода. Было непонятно — зверовидные ли это люди или человекоподобные звери. Их тело целиком покрыто шерстью, ступни большие и плоские, а пальцы на ногах и руках снабжены толстыми острыми ногтями, похожими на когти. Фигуры крупные и массивные, с широкими плечами и толстыми шеями. Глаза посажены чрезвычайно близко к переносице, а лица походят на морды бабуинов, так что их головы имеют сходство с головами собак, а не людей. Мужчины мало отличались от женщин, которых в отряде было несколько. Последние в свою очередь поведением не отличались от самцов и держались на равных с ними. Они тоже несли луки со стрелами и пращи для метания камней, небольшой запас которых помещался в кожаных мешочках, повешенных через плечо.

Наконец мы вышли на опушку у маленькой речки, где стояло несколько очень грубых и примитивных жилищ, сооруженных из веток всех размеров и форм, переплетенных без всякого порядка и прикрытых сверху листьями и травой. В нижней части каждой постройки виднелось единственное отверстие, через которое можно пролезть лишь ползком. Все это напоминало мне крысиные норы, увеличенные во много раз.

Здесь были другие члены племени, включая нескольких детей, которые бросились вперед с возбужденными криками. Вождь и другие члены отряда с трудом отогнали их, не позволив разорвать нас в клочья.

Меня и Дуару запихнули в одно из таких зловонных гнезд и поставили у входа часового. Подозреваю, это было сделано скорее для того, чтобы защитить от своих соплеменников, чем предотвратить наше бегство.

Грязь в хижине невозможно описать. В полутьме помещения я нашел короткую палку, которой разгреб в стороны гниющий мусор, покрывающий пол, расчистил место, достаточно большое, чтобы мы могли прилечь на относительно чистой земле.

Мы легли головами в сторону входа, чтобы получить хоть немного свежего воздуха. Отсюда было видно, как несколько дикарей роют в мягкой земле две параллельные канавы — каждая около семи футов в длину и двух футов в ширину.

— Что они делают, как ты думаешь? — спросила Дуара.

— Не знаю, — ответил я, хотя начал кое-что подозревать:

уж очень они походили на могилы.

— Может быть, нам удастся бежать, когда они заснут, — предположила Дуара.

— Конечно, мы воспользуемся первой же возможностью, — поддержал я, но надежды у меня не было. Когда клунобарганы отправятся спать, нас скорее всего уже не будет в живых.

— Посмотри, что они делают теперь, — позвала Дуара вскоре, — они наполняют канавы сучьями и сухими листьями. Ты не думаешь?.. — воскликнула она и затаила дыхание.

Я взял в свою руку ее ладонь и сжал ее.

— Мы не должны ничего думать, — произнес я. — Не надо воображать лишние ужасы. - Наверняка она сделала тот же вывод. Дикари готовили костры для приготовления жаркого.

Мы молча наблюдали, как эти существа трудятся над двумя канавами. Они соорудили подобие стен из камня и земли высотой в фут вдоль длинных сторон обеих канав, уложили поперек стенок жерди на расстоянии нескольких дюймов друг от друга. Мы видели, как на наших глазах постепенно появляется сооружение, очень напоминающее два гриля.

— Это ужасно, — прошептала Дуара.

Ночь наступила раньше, чем приготовления закончились. Настал момент, когда вождь подошел к нашей тюрьме и приказал выходить. Когда мы вышли, нас схватили несколько самок и самцов, державших длинные крепкие лианы.

Нас бросили на землю и оплели лианами. Дикари оказались очень неуклюжими и неумелыми. Они не умели завязывать узлы и потому оборачивали лианы вокруг нас до тех пор, пока, по их мнению, мы уже не могли освободиться.

Меня скручивали крепче, чем Дуару, но все равно их работа казалась на редкость неуклюжей. Однако они добились своей цели, поскольку мы не могли сопротивляться, когда нас подняли и положили на два ряда палок.

Завершив приготовления, клунобарганы медленно отодвинулись, образовав кольцо. Около нас внутри кольца сидел самец, который добывал огонь самым примитивным способом, вращая конец заостренной палки в наполненной гнилушками дырке в колоде.

Изо ртов закружившихся вокруг дикарей вырывались странные звуки, которые не были ни речью, ни песней. Я подумал, что они пытались нащупать какую-то мелодию песни, а своим неуклюжим кружением стремились найти самовыражение в танцевальном ритме.

Мрачный лес, слабо освещенный таинственным свечением почвы — характерной особенностью амторской ночи, — нависал темной массой над жуткой сценой! Вдали слышался угрожающий рев зверей.

Пока волосатые дикари кружили вокруг нас, самец у колоды наконец добыл огонь. Струйка дыма медленно поднялась от гнилушек; самец подложил несколько сухих листьев и подул на слабый огонек. Крошечный язычок пламени вырвался вверх, и кружащиеся танцоры издали восторженный крик. Из леса на него откликнулся рев зверя, который мы уже слышали незадолго до того. Теперь он раздавался ближе, и его сопровождали такие же громоподобные голоса других зверей.

Клунобарганы приостановили танец, с опаской вглядываясь в темный лес. Они выражали неудовольствие ворчанием и тихим рычанием. Самец около огня начал зажигать факелы, груда которых лежала рядом с ним. Он стал передавать их окружающим, и те возобновили танец.

Крут сжимался, и то и дело кто-нибудь из танцоров выскакивал из круга и делал вид, что поджигает хворост под нами. Пылавшие факелы освещали эту жуткую сцену, отбрасывая причудливые тени, которые прыгали и играли, как гигантские демоны.

Недвусмысленность нашего положения теперь была слишком очевидной, хотя еще задолго до того, как нас положили на костер, мы заподозрили, что нас собираются поджарить в качестве лакомого угощения на празднике каннибалов.

Дуара повернула ко мне лицо.

— Прощай, Карсон Нейпер, — шепнула она. — Прежде чем меня не станет, хочу сказать тебе, что оценила жертву, которую ты принес ради меня. Но я бы предпочла, чтобы ты сейчас плыл на борту «Софала», в безопасности среди верных друзей.

— Лучше я буду здесь с тобой, Дуара, чем где-нибудь во Вселенной без тебя.

Она отвернулась и ничего не ответила. Огромный лохматый самец подскочил с горящим факелом и поджег хворост в канаве под ней.

Глава 4

ОГОНЬ

Из леса донесся близкий рев голодных зверей, но эти звуки не трогали: меня заполнял ужас при виде страшной участи Дуары.

Она отчаянно извивалась в своих путах, я сам извивался в них — но мы не могли справиться с обмотанными вокруг нас прочными лианами. Небольшие языки пламени под ее ногами подбирались к более крупным ветвям. Дуара сумела отползти к передней части ямы, и пламени под ней не было. Она по-прежнему боролась со своими путами.

Я почти не обращал внимания на клунобарганов, но внезапно осознал, что они прекратили свои танцы и песни. Бросив взгляд, обнаружил, что они стоят, вглядываясь в сторону леса, и сжимая факелы в руках, однако еще не подожгли хворост подо мной.

Снова послышался громоподобный рык зверей — опять он звучал совсем рядом. Между деревьями скользили смутные силуэты, и во мраке блестели горящие глаза.

Вскоре огромный зверь выскользнул из леса на поляну. Я узнал его по описаниям Сова — жесткая щетина, покрывавшая лопатки, шею и спину, белые продолговатые полосы, оттенявшие красноватую шерсть, голубоватое брюхо и огромная пасть. Это был тарбан, огромный хищник, напоминающий льва.

Клунобарганы тоже следили за ним. Они принялись громко кричать и метать в него камни из пращей, стараясь испугать и отогнать его, но он не отступал. Наоборот, медленно подходил ближе, страшно рыча, а следом за ним шли другие — два, три, дюжина, два десятка тарбанов, появлявшихся из лесной чащи. Они непрерывно рычали, и их могучий рык сотрясал все вокруг.

Клунобарганы дрогнули и начали отступать. Огромные звери, вторгшиеся в деревню, бросились вперед, и внезапно волосатые дикари повернулись и побежали. Тарбаны помчались за ними.

Настоящим откровением оказалась скорость выглядевших столь неуклюжими нобарганов. (Я опускаю амторскую приставку множественного числа «клу» и использую менее громоздкую и более знакомую форму земного языка). Они стремительно исчезли в темном лабиринте леса, и было неясно, настигнут ли их тарбаны, хотя они двигались так же быстро, как атакующий лев.

Хищники не обратили внимания на нас с Дуарой. Вряд ли они даже заметили нас, их привлекали дикари.

Наконец Дуаре удалось скатиться с решетки на землю; пламя уже почти лизало ее ноги. На какое-то время она избавилась от опасности, и я про себя прочитал краткую благодарственную молитву. Но чего ждать от будущего? Лежать здесь, пока вернутся нобарганы или на нас набредут тарбаны или какие-нибудь другие звери?

Дуара поглядела на меня, продолжая бороться с путами.

— Мне кажется, я смогу освободиться, — произнесла она, — меня связали не так крепко, как тебя. Только бы успеть до того, как они вернутся!

Я молча наблюдал за ней. Казалось, прошла вечность, прежде чем она наконец освободила руку. Все остальное пошло относительно легко. Выбравшись на свободу, Дуара быстро развязала меня.

Как два призрака в таинственном свете амторской ночи, мы исчезли среди теней мрачного леса. Не сомневайтесь в том, что мы направились не в ту сторону, куда помчались львы и каннибалы.

Приподнятое настроение, охватившее меня после того, как мы спаслись от нобарганов, быстро прошло, когда я обдумал наше положение. Мы одиноки, без оружия, заблудились в незнакомой стране, где нас окружали, как уже стало ясно с первых шагов, грозные опасности. Воображение рисовало сотни бед, еще более страшных, чем те, с которыми мы встречались до сих пор.

Дуара, выросшая в строго охранявшемся уединении в доме джонга, имела такое же представление о флоре, фауне и природных условиях Нубола, как и я, пришелец с далекой планеты. Несмотря на цивилизованность, природную сообразительность, мою недюжинную физическую силу, наше положение было немногим лучше, чем у заблудившихся в дремучем лесу детей.

Мы брели в тишине, вглядываясь и вслушиваясь в ночь, ожидая в любой момент какую-нибудь новую опасность. Дуара тихо произнесла, словно задавая вопрос самой себе:

— Вернусь ли я когда-нибудь в дом отца, джонга? Поверит ли он в историю, которую я ему расскажу? Что я, Дуара, дочь джонга, прошла через такие невероятные опасности и осталась живой, — она повернула голову и посмотрела мне в лицо. — Ты веришь, Карсон Нейпер, что мне суждено когда-нибудь вернуться в Вепайю?

— Не знаю, Дуара, по правде сказать, это почти невозможно. Неизвестно, куда мы попали и где находится Вепайя. Быть может, мы никогда не найдем Вепайю и проведем много лет вместе? Останемся ли мы просто знакомыми? Или у меня сохраняется надежда? Надежда завоевать твою любовь…

— Разве я не сказала, что нельзя говорить со мной о любви? Девушке, которой не исполнилось двадцати лет, не подобает говорить и даже думать о любви, а мне, дочери джонга, и подавно. Будешь продолжать настаивать, я вообще перестану разговаривать с тобой.

Мы долго шли молча. Очень устали, хотели есть и пить, но на время все подчинилось стремлению уйти подальше от нобарганов. Наконец я понял, что силы Дуары на исходе и надо сделать привал.

Выбрав дерево, на нижние ветви которого легко забраться, мы стали карабкаться, пока я не наткнулся на грубое подобие гнезда, — возможно, его соорудило какое-нибудь существо, обитающее на деревьях, или это был мусор, принесенный ураганом. Куча сучьев лежала на двух почти горизонтальных ветвях, отходивших от ствола примерно на одном уровне, и была достаточно большой, чтобы нам вдвоем на ней поместиться.

Когда мы вытянули усталые тела на не слишком удобном, но тем не менее желанном ложе, донесшееся снизу рычание большого зверя убедило нас, что убежище отыскалось вовремя. Я понимал, что нам может грозить от хищников, которые живут или охотятся на деревьях, но все мысли о том, чтобы не спать, были сломлены полным истощением и тела, и разума.

Засыпая, я услышал голос Дуары. Он был сонным и далеким.

— Скажи мне, Карсон Нейпер, а что такое любовь?

Когда я проснулся, наступил новый день. Я поглядел на сплетение ветвей и листвы подо мной и какое-то время не мог понять, где нахожусь и как попал сюда. Повернув голову, увидел лежащую рядом со мной Дуару и сразу вспомнил последний вопрос, который она задала мне, и понял, что так на него и не ответил.

Два дня мы продвигались в том направлении, где, как нам казалось, лежал океан. Пищей служили яйца и разные плоды, имевшиеся в лесу в изобилии. Лес кишел жизнью — неведомые птицы, обезьяноподобные существа, которые бегали, непрерывно болтая, по деревьям, пресмыкающиеся, травоядные и плотоядные животные. Многие из них выделялись размерами и свирепостью. Худшими из тех, кого мы видели, были тарбаны; но нам удавалось избегать их благодаря привычке этих зверей рычать и реветь, что предупреждало об их близости.

Другим существом, заставившим нас пережить несколько неприятных моментов, был басто. Я уже встречался с ним и раньше, когда мы с Камлотом отправились в злосчастную экспедицию за тареллом. Поэтому пришлось быстро влезть на деревья, едва только мы завидели одного такого зверя.

Верхняя часть головы басто напоминает американского бизона — у него такие же короткие, мощные рога и плотная вьющаяся шерсть на затылке и на лбу. Маленькие глаза окаймлены красным ободком. Шкура голубая и немного напоминает шкуру слона, с редко растущими волосами, за исключением головы и кончика хвоста, где волосы гуще и длиннее. Плечи зверя поднимаются очень высоко, но спина быстро опускается к огузку. Передние ноги, чрезвычайно короткие и массивные, переходят в трехпалую ступню. Задние ноги более длинные и тонкие, и ступни меньше. Передние несут на себе три четверти веса зверя. Морда похожа на кабанью, только шире; снаружи видны два больших изогнутых клыка.

Басто — всеядное животное, легко раздражается, так что от него лучше держаться подальше. Благодаря басто и тарбанам мы с Дуарой за первые несколько дней скитаний по лесу стали первоклассными древолазами.

В нашем противоборстве с природой меня больше всего удручало отсутствие оружия и неспособность добыть огонь. Возможно, — последнее самое худшее, потому что огонь необходим и как защита от зверей, и для приготовления пищи.

На каждом привале я экспериментировал. Дуара тоже увлеклась этим, и ни о чем другом мы не думали и не говорили. Зато постоянно проверяли всевозможные комбинации из камней и кусков дерева, которые подбирали по пути.

Я много раз читал, как первобытные люди добывают огонь, и теперь перепробовал разные способы. Натер мозоли, вращая палочки, ударяя камнями друг о друга. Наконец, измучившись, я готов был прекратить свои попытки.

— Не верю, что кто-нибудь может добыть огонь, — ворчал я.

— Ты же видел, нобарган смог, — напомнила Дуара.

— Там была какая-то хитрость, — настаивал я.

— Ты хочешь прекратить попытки? — не унималась она.

— Конечно, нет. Это вроде гольфа. Большинство людей не может научиться играть в гольф, но лишь немногие бросают попытки овладеть искусством игры. Я, наверное, буду продолжать свои мучения до самой смерти или до тех пор, пока Прометей не спустится на Венеру, как когда-то на Землю.

— Что такое гольф и кто такой Прометей? — спросила Дуара.

— Гольф — помутнение рассудка, а Прометей— миф.

— Я не понимаю, как они могут тебе помочь.

Я склонился над кучей гнилушек, прилежно ударяя друг о друга разными камешками, которых мы набрали днем.

— Я тоже не понимаю, — пробормотал я, со злостью ударяя двумя новыми камнями. Сноп искр вырвался из-под пальцев и поджег гнилушки.

— Прошу прощения у Прометея! — воскликнул я. — Он вовсе не миф!

Благодаря огню я смог сделать лук, заострить копье и стрелы. Я натянул на лук на тетиву из волокон прочной лианы и приладил к стрелам перья птиц в качестве оперенья.

Дуара очень заинтересовалась моей работой. Она собирала перья, расщепляла их и привязывала к стрелам длинными стеблями очень прочной травы, росшей в изобилии по всему лесу. Наша работа облегчалась использованием острых кусочков камня, служивших прекрасными скребками.

Не могу найти слов, чтобы описать перемену, произошедшую со мной после изготовления оружия. Раньше я чувствовал себя, как зверь, на которого охотятся и чье единственное спасение — в бегстве, а это самая неподходящая ситуация для человека, который хочет произвести впечатление на объект любви своими героическими качествами.

Не могу сказать, что в то время я думал именно так, однако, все лучше осознавая тщетность моей мечты и постоянно ощущая, как во мне растет комплекс неполноценности, и в самом деле начал стремиться предстать пред Дуарой в более выгодном свете.

Теперь все изменилось. Я стал охотником, а не добычей. Мое жалкое, несовершенное оружие изгнало сомнения из моего рассудка. И я готов поспорить с любой опасностью.

— Дуара, я найду Вепайю и привезу тебя домой, к твоему отцу!

Она посмотрела на меня с сомнением.

— В последний раз, когда мы разговаривали, — напомнила она, — ты сказал, что не имеешь понятия, где находится Вепайя, и даже если бы знал, то не надеешься попасть туда.

— Но тот наш разговор был несколько дней назад. Теперь все изменилось. Теперь, Дуара, мы можем охотиться и у нас будет мясо на ужин. Следуй за мной, чтобы не распугать дичь.

Я зашагал вперед со своей былой самоуверенностью и, возможно, несколько неосторожно. Дуара шла в нескольких шагах позади. В этой части лес густо зарос кустарником, и я не мог видеть далеко ни в одном направлении. Мы шли звериной тропой, быстро и бесшумно.

Вскоре я заметил какое-то движение в зелени перед собой, а затем различил очертания большого животного. И почти сразу тишина леса была разбужена мычанием басто и громким треском ломающегося кустарника.

— На дерево, Дуара! — крикнул я, тут же повернувшись и побежав назад, чтобы помочь ей избежать опасности. Но Дуара неожиданно споткнулась и упала.

Басто опять замычал. Оглянувшись, я обнаружил, что свирепое создание стоит на тропе всего в нескольких шагах от меня. Он не бросился в атаку, но медленно приближался, и я понимал, что зверь обязательно догонит нас раньше, чем мы успеем залезть на дерево. И все из-за секундной задержки, вызванной падением Дуары.

Оставалось одно — задержать зверя, пока Дуара не окажется в безопасном месте. Я вспомнил, как Камлот убил одно из этих существ, сумев отвлечь внимание зверя при помощи ветки с листьями в левой руке, и затем правой рукой вонзив меч под лопатку. Но у меня нет ветки, а всего лишь грубое деревянное копье.

Басто был почти рядом со мной, его налитые кровью глаза горели, белые клыки блестели. Моему возбужденному воображению он показался таким же огромным, как слон. Басто склонил голову, и новый громовой рев вырвался из его глотки.

Затем он бросился вперед.

Глава 5

БЫК И ЛЕВ

Пока басто несся на меня, я думал только о том, чтобы отвлечь его внимание от Дуары. Может быть, она успеет скрыться. Все произошло столь быстро, что не было времени подумать о своей собственной судьбе.

Бросившись в атаку, зверь стоял так близко, что не смог сильно разогнаться. Он приближался с опущенной головой, такой могучий и внушающий трепет, что я даже не надеялся остановить его своим слабым и практически бесполезным оружием.

Наоборот, я отбросил его. Все мои мысли сосредоточились на одном — как бы не попасть на эти короткие острые рога.

Я схватился за них, когда басто ударил меня. Благодаря своей силе я смог ослабить удар и не дать рогам вонзиться в меня.

Почувствовав мой вес, зверь резко мотнул головой вверх, пытаясь сбросить меня. Последнее ему удалось, да так, что далеко превзошло все, что могли ожидать и я, и он.

Подброшенный мощными рывком, я взлетел вверх, сокрушая ветки. К счастью, не ударился головой ни обо что крупное, не потерял сознания и даже сохранил присутствие духа, ухватившись за ветку, на которую упал. Оттуда я быстро переполз на более надежный толстый сук.

Моя первая мысль была о Дуаре. В безопасности ли она? Успела ли залезть на дерево до того, как басто напал на меня?

Мои страхи сразу кончились, как только я услышал ее голос.

— О, Карсон, Карсон! Ты ранен? — кричала она. Ее неприкрытое страдание послужило достаточным вознаграждением за все полученные раны.

— Пожалуй, нет. Только немного стукнулся. Как у тебя дела? Где ты?

— Я здесь, на соседнем дереве. О, я думала, что он убил тебя!

Я ощупал свои суставы, руки, ноги и голову, но не обнаружил ничего серьезного, одни синяки. Правда, их было более чем достаточно.

Пока я осматривал себя, Дуара перебралась по густым переплетенным ветвям и вскоре оказалась рядом со мной.

— Кровь? — испугалась она. — Ты ранен!

— Это только царапины. Пострадала лишь моя гордость.

— Твоя гордость!? Как она могла пострадать?

— Я был уверен в себе мгновение назад и так доволен своим новым оружием. А теперь погляди на меня — безоружного и довольного тем, что сижу на дереве, спасаясь от первого же встреченного зверя.

— Тебе нечего стыдиться. Ты должен гордиться тем, что сделал. Я видела. Оглянулась, когда встала на ноги, и увидела, что ты стоишь прямо на пути этого ужасного зверя, заслоняя меня.

— Возможно, я слишком испугался, чтобы бежать, страх сковал меня.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Я лучше знаю, как было. Я слишком хорошо знаю тебя.

— Я готов пойти на любой риск, лишь бы заслужить твое одобрение.

Она секунду помолчала, глядя вниз на басто. Чудовище рыло землю и мычало, время от времени останавливаясь и глядя на нас.

— Он кажется очень злым, — заметила девушка. — Хотелось бы мне оказаться подальше от него.

— Он ждет, когда мы свалимся с дерева, судя по тому, как он поглядывает на нас. Интересно, сколько времени он здесь проторчит?

— Давай попробуем уйти от него по деревьям, — предложила Дуара. — Они здесь растут очень близко друг от друга.

— И бросим мое новое оружие?

— Ох, я и забыла о нем. Конечно, этого нельзя делать.

— Возможно, он уйдет в скором времени, — предположил я. — Как только поймет, что мы не спустимся.

Но басто не уходил. Он мычал и рыл землю, а затем улегся под деревом.

— Этот парень — оптимист, — заявил я.

— Почему ты так считаешь?

— Он думает, что если останется здесь, то дождется нас.

Девушка засмеялась.

— Может быть, он рассчитывает на то, что мы умрем от старости и свалимся вниз?

— Ну, тогда он будет разочарован — ведь он не знает, что нам введена сыворотка долголетия.

— Но пока что тут не очень сладко — я голодна.

— Дуара, смотри, — шепнул я, увидев что-то мелькнувшее в чаще кустарника позади басто.

— Что это? — спросила она тоже шепотом.

— Не знаю, что-то большое.

— Оно так тихо пробирается через заросли. Карсон, ты думаешь, что еще какой-нибудь ужасный зверь учуял нас?

— Ну, мы все-таки на дереве, — успокоил я ее.

— Да, но многие из здешних тварей отлично лазают по деревьям. Вот если бы у тебя было оружие!

— Когда басто на минуту отвлечется, я спущусь и заберу его.

— Ни в коем случае — ты станешь добычей кого-нибудь из них двоих.

— Он подходит, Дуара! Смотри!

— Это тарбан, — прошептала она.

Злая морда жестокого хищника высунулась из подлеска неподалеку от басто, за его спиной. Последний ничего не замечал, и его ноздри не чуяли запаха огромного хищника, напоминающего гигантскую кошку.

— Он не видит нас, — произнес я, — следит за басто.

— Ты полагаешь… — начала Дуара, но ее слова были оборваны самым жутким рычанием, какое я только слышал, вырвавшимся из глотки тарбана в тот миг, когда тот прыгнул на застигнутого врасплох басто. Тарбан вскочил ему на загривок, глубоко вонзив клыки и когти.

Рев басто смешался с рыком тарбана в ужасающей какофонии звериной ярости, от которой, казалось, дрожал весь лес.

Огромный бык неистово вертелся и пытался вонзить рога в хищника на его спине. Тарбан яростно наносил удар за ударом по морде басто, разрывая шкуру и мясо до костей. Его коготь вырвал глаз соперника.

Басто, голова которого превратилась в кровавую массу, неожиданно с почти кошачьей ловкостью опрокинулся на спину, пытаясь придавать своего мучителя; но тарбан успел отскочить в сторону и, едва бык поднялся на ноги, вновь прыгнул ему на спину.

На этот раз басто, развернувшись с невероятной скоростью, поймал тарбана на рога и подбросил высоко в воздух.

Огромный хищник пролетел всего в нескольких футах от нас с Дуарой; размахивая лапами и рыча, он свалился вниз.

Словно огромный кот, тарбан упал на четыре лапы. Басто с вытянутым хвостом уже нагнул голову, чтобы поднять его на рога и еще раз подбросить. Тарбан упал прямо на могучие рога, но когда басто мотнул мощной шеей еще раз, тарбан не полетел вверх. Он вцепился когтями и клыками в голову и шею своего противника, раздирая горло и спину басто, пока тот пытался стряхнуть его с себя. Ужасными ударами когтей тарбан буквально рвал басто в клочья.

Израненный зверь превратился в кровавое мессиво. Полностью ослепленный, он кружился в причудливом и бессмысленном танце смерти. Ревущая Немезида висела на нем, нанося раны в бешеном слепом гневе, и ужасный рык смешивался с предсмертными стонами раненого быка.

Вдруг басто остановился, ноги широко разъехались. Некоторое время он стоял, слабо шатаясь. Кровь лилась из шеи таким потоком, что я понял — у него разорвана яремная вена. Конец близился, и я удивлялся, с каким невероятным упорством зверь цепляется за жизнь.

Тарбану тоже нельзя позавидовать. Он был проткнут рогами, и кровь из ран смешивалась с кровью басто. Шансы остаться в живых у него почти столь же малы, как и у быка, уже, видимо, мертвого, хотя еще стоящего на ногах.

Но откуда я мог знать о невероятной жизнеспособности могучих созданий!

Внезапно тряхнув головой, бык напрягся, затем опустил рога и слепо бросился вперед, со всей силой и страстью жажды жизни.

Это была короткая атака. Рога с силой ударили в ствол дерева, на котором мы притаились. Ветка, за которую мы держались, дернулась и закачалась так, словно налетел ураган. Нас с Дуарой буквально скинуло с нее.

Тщетно пытаясь уцепиться за что-нибудь, мы свалились прямо на тарбана и басто. Я испугался за Дуару, но боятся было нечего. Ни один из борцов не бросился на нас — они даже не пошевелились. Несколько конвульсивных судорог были последними признаками жизни. Так их смерть спасла нас от гибели.

Тарбан оказался зажат меж стволом дерева и массивным лбом быка. Ударом он был смят в лепешку. Басто умер, отомстив тарбану.

Мы свалились на землю рядом с телами титанов и теперь, целые и невредимые, вскочили на ноги. Дуара была бледна и дрожала, но все-таки храбро улыбнулась мне.

— Наша охота оказалась успешнее, чем мы могли мечтать, — крепясь, выговорила она. —Здесь хватит мяса на десятерых.

— Камлот говорил, что нет ничего вкуснее мяса басто, зажаренного на костре.

— Вот и чудесно. Я уже глотаю слюнки.

— Я тоже, но без ножа мы ничего не сделаем. Посмотри-ка на его толстую шкуру.

Дуара удрученно поглядела.

— Бывает же так, чтобы людям постоянно не везло! Но ничего. Возьми свое оружие, и, возможно, мы найдем что-нибудь, чтобы разрезать быка на части или приготовить целиком.

— Подожди! — воскликнул я, развязав мешочек, висевший у меня через плечо на прочной веревке. — Я сохранил камень с заостренным краем, которым делал лук и стрелы. Теперь он пригодится нам.

Работа оказалась тяжелой, но я успешно справился с ней. Пока разделывал тушу, Дуара собрала гнилушки и дрова.

Она удивила нас обоих, добыв огонь, чем была очень довольна и горда. За всю свою жизнь ей, изнеженной, никогда ничего не приходилось делать по хозяйству. Так что даже такое маленькое достижение наполнило ее радостью.

Обед был незабываемым, прямо-таки историческим, эпохальным. Он ознаменовал становление первобытного человека, его выход из состояния дочеловеческого существования. Человек добыл огонь, сделал оружие, убил более сильного, чем он, зверя, первый раз в жизни ел приготовленную на огне пищу. И мне хотелось продолжить метафору чуть дальше и думать о помощнице во всех свершениях как о своей подруге. Я вздохнул, представив себе то счастье, которое мы могли бы испытать, если бы Дуара ответила на мою любовь.

— В чем дело? — осведомилась Дуара. — Почему ты вздыхаешь?

— Вздыхаю, потому что не настоящий первобытный человек, а лишь его слабое подобие.

— Почему ты хочешь быть первобытным человеком? — поинтересовалась она.

— Потому что первобытный человек не ограничен никакими дурацкими условностями. Если он хочет женщину, а она не хочет его, хватает ее за волосы и тащит на свое ложе. Все делается очень просто.

— Хорошо, что я не живу в то время, — заметила Дуара, — не хотела бы, чтобы меня тащили за волосы на ложе. Если кто-нибудь попытается это сделать, я убью его.

Прошло несколько дней скитаний по лесу. Мы безнадежно заблудились, и хотелось поскорее выбраться из мрачного леса. Он действовал на нервы. Мне удавалось убивать мелких животных при помощи лука и стрел, здесь было изобилие плодов и орехов, полно воды. Что касается еды, то мы жили как короли. Нам везло и еще в одном отношении: мы больше не сталкивались с крупными животными. К счастью, не встречались и хищники, обитающие на деревьях. В этом отношении нам тоже везло, поскольку в лесах Амтора много ужасных существ, охотящихся на деревьях.

Дуара, несмотря на все трудности и опасности, редко жаловалась. Она оставалась жизнерадостной, хотя было абсолютно ясно, что у нас нет никакой надежды найти далекий остров, где ее отец был джонгом. Но иногда она надолго замолкала. Я решил, что в такие моменты она грустила, однако со мной своими печалями не делилась. А мне так этого хотелось! Мы ведь делимся своими тревогами с теми, кого любим.

Как-то раз она внезапно присела и зарыдала. Я так удивился, что несколько минут стоял, уставясь на нее, прежде чем решился что-то сказать; правда, я не смог придумать ничего утешительного.

— Дуара, что ты? — крикнул я. — В чем дело? Ты больна?

Она потрясла головой и попыталась остановиться.

— Извини, — наконец, выговорила она. — Я не хотела… Я пыталась удержаться… Но этот лес! О, Карсон, он сведет меня с ума! Он преследует меня даже во сне, он бесконечен, тянется и тянется без конца — мрачный, отвратительный и полный ужасных опасностей. Там!.. — воскликнула она и махнула рукой, словно хотела рассеять неприятные видения. — Ладно, теперь все в порядке, больше не повторится. — Дуара улыбнулась сквозь слезы.

Я хотел обнять ее и успокоить. Как сильно мне хотелось это сделать! Но я только положил руку ей на плечо.

— Я понимаю, что ты чувствуешь. И испытываю то же самое уже давно. Жаль, что не умею плакать, мне было бы легче. Я борюсь, ругаясь втихомолку. Так не может продолжаться вечно, Дуара. Очень скоро все кончится. К тому же не забывай, что лес кормит нас, защищает и укрывает.

— Как тюремщик кормит, защищает и укрывает преступника, осужденного на смерть, — отозвалась она вяло. — Ладно, идем!

Подлесок опять стал густым, и мы пошли по звериной тропе, такой же неровной, как большинство звериных троп. Думаю, густые заросли угнетали Дуару даже больше, чем сам лес. Во всяком случае, меня они заставляли постоянно держаться настороже. Тропа была широкой, и мы шли рядом. Внезапно за поворотом лес кончился. Перед нами лежало открытое пространство, а за ним — очертания далеких гор.

Глава 6

ВНИЗ ПО ОТКОСУ

Вскоре мы вышли к краю высокого обрыва. Далеко внизу, по крайней мере, в пяти тысячах футов, простиралась широкая долина. Впереди в невероятной дали виднелись силуэты гор, окаймлявших долину с противоположной стороны. Справа и слева они терялись в дымке из-за большого расстояния.

Во время наших многодневных блужданий по лесу мы, видимо, постоянно шли в гору, но подъем был настолько незначительным, что его попросту не ощущали. Зато вид глубокой котловины просто ошеломлял. Как будто смотришь в огромную яму, лежащую гораздо ниже уровня моря. Такое впечатление, однако, быстро рассеялось — вдалеке виднелась большая река, мягко извивающаяся по долине. И она обязательно текла к какому-нибудь океану.

— Новый мир! — восхищенно вздохнула Дуара. — Как он прекрасен по сравнению с ужасным лесом!

— Будем надеяться, что он окажется к нам не менее милосердным, чем лес.

— Да он не может не быть немилосердным! Он так прекрасен, — мечтательно произнесла она. — Здесь должны жить люди благородные, добрые и такие же красивые, как долина. Не может быть зла в таком замечательном месте. Возможно, они помогут нам вернуться в Вепайю. Я уверена, что помогут.

— Я тоже надеюсь, — согласился я.

— Гляди! Там маленькие речки, текущие в ту большую реку, и равнины с деревьями, и леса, но не та ужасная чаща, которая все тянется и тянется без конца и края.

Она помолчала, а потом поинтересовалась:

— Карсон, ты видишь какие-нибудь селения и следы людей?

Я покачал головой.

— Нет, не вижу. Мы очень высоко над долиной, и большая река, на которой должны бы стоять поселения и города, далеко от нас. Отсюда удалось бы заметить только город-гигант с высокими зданиями. Не исключено, что дымка над долиной скрывает даже большой город. Придется спуститься в долину, чтобы узнать, так ли это.

— Я сгораю от нетерпения!

Тропа, по которой мы пришли к обрыву, резко поворачивала налево и шла вдоль его края. Но от нее ответвлялась более узкая тропинка, которая направлялась вниз.

Еле заметная дорожка вилась по почти отвесному склону. У слабонервных людей закружилась бы голова, а по спине побежали мурашки.

— Здесь мало кто ходит, — заметила Дуара, заглянув через край обрыва на головокружительный спуск.

— Может быть, лучше пройти дальше и поискать более безопасный спуск, — предложил я, думая, что она боится.

— Нет, — запротестовала Дуара, — я хочу поскорее вырваться из леса. Ведь кто-то ходит по дорожке вверх и вниз? И если он может пройти, то пройдем и мы.

— Тогда держись за меня, тут очень круто.

Она сделала, как я велел. В качестве посоха я отдал ей свое копье. Потом начался рискованный спуск. Даже теперь страшно вспоминать его. Спуск не только был опасным, но и выматывал все силы. С десяток раз я решал, что мы обречены, когда казалось, что дальше идти нельзя, а вернуться наверх невозможно, потому что не один раз попадались места, где нам приходилось слезать с выступов, на которые мы не смогли бы снова взобраться.

Дуара оказалась очень храброй. Она изумляла меня. Замечательной была не только ее смелость, но и выносливость, почти невероятная для такого хрупкого существа. К тому же она оставалась веселой и добродушной, часто смеялась, когда оступалась и чуть не падала, а ведь падение означало бы верную гибель.

— Я говорила, — вспоминала она во время одного из привалов, — что кто-то должен ходить по тропе вверх и вниз. Интересно, что за существо?

— Возможно, горные козлы. Больше никто не способен пройти здесь.

Она не знала, кто такие горные козлы, а я не знал венерианского животного, с которым их можно сравнить. По ее мнению, по тропе может ходить мистал. Никогда не слышал о таком животном, но из описания Дуары решил, что зверь по виду напоминает домашнюю кошку.

Отдохнув, мы продолжили спуск. Внезапно я услышал шум где-то ниже нас и выглянул за край выступа, на котором мы стояли.

— Наше любопытство будет скоро удовлетворено, — прошептал я Дуаре. — Сюда идет тот, кто проложил тропинку.

— Мистал? — спросила она.

— Нет, но и не горный козел. Такое существо может ловчее всех взбираться по вертикальному склону. Как он называется?