/ / Language: Русский / Genre:sci_popular / Series: Новая Эврика

Голодный ген

Эллен Шелл

Человечество стремительно толстеет. Что тому причиной? Слабоволие, мешающее обуздать аппетит? Генетическая предрасположенность к полноте? Особенности внутриутробного развития? Или агрессивный натиск фастфуда и отказ от традиционной культуры питания? Ответ на вопрос ищите в книге американской журналистки.

Эллен Руппел Шелл

Голодный ген

ВВЕДЕНИЕ

Болезнь стоимостью в миллиард

Подобно большинству американок, обладающих определенной комплекцией и соответствующими комплексами, я болезненно отношусь к собственному весу, к весам подхожу с трепетом, а к очередному купальному сезону — с ужасом. Однако как литератор я открыла для себя обсуждаемую тему едва ли не случайно.

Мои писательские интересы лежат в области науки. Несколько лет назад я решила поподробнее разузнать о пугающе непостижимой для меня научной области — генетике — и обратилась за консультацией к руководителю одной из наиболее динамично развивающихся биотехнологических компаний. Сей чрезвычайно занятой господин любезно назначил мне встречу накануне Рождества, после ланча. В это неурочное время телефоны в офисе против обыкновенного хранили молчание.

Мешковатую рубашку успешного бизнесмена от науки украшала эмблема его фирмы; рядом с ним расположился представитель компании по связям с общественностью. Принимающая сторона назвала геном человека «книгой жизни». Мне было с гордостью сообщено, что теперь, когда книга эта практически прочитана, появилась возможность «расшифровать биологию болезни» и превратить «бьющие по площадям» лекарства в «оружие точечного воздействия» — и они станут избирательно поражать заранее намеченные очаги различных заболеваний. Высокотехнологичные эти снаряды можно направить против двух главных убийц человечества — рака и сердечно-сосудистых заболеваний.

Руководитель фирмы говорил долго и обстоятельно; наступили сумерки; ветерок за окном усилился, наводя на мысль о скорой метели. Появилось опасение, что беседа затянется до самого Рождества. Подобные речи мне уже доводилось выслушивать — из уст людей, зарабатывающих на лекарствах, — они всегда звучали, на мой вкус, несколько лицемерно. Рискуя показаться невежливой, я прервала монолог вопросом: если из великого множества человеческих недугов выбрать один, то на какой именно компания обратила бы особое внимание?

Я, разумеется, ожидала услышать о раке или, скажем, стенокардии. Ничего похожего, однако, не прозвучало.

«Ожирение, — гласил воодушевленный ответ. — Вот болезнь стоимостью в миллиард долларов!»

Я возразила, сказав, что не считаю ожирение болезнью.

«Еще три-четыре года назад причины ожирения, бывшего для нас поистине „черным ящиком“, виделись либо в телесной жадности, либо в душевной слабости, — кивнул собеседник. — Борясь с ним, пытались обуздать аппетит через воспитание воли. Теперь, когда мы стали понемногу расшифровывать содержимое „черного ящика“, становится ясно, что, следуя прежним путем, можно достичь весьма немногого. Так проблему не решишь».

Мой визави прошел курс философии в Оксфорде и был искушен в нюансах Декартова дуализма, туманных хитросплетениях духовного и телесного, мыслящей и материальной субстанции. Ему виднее. Соображение о том, что столь тривиальный, будничный процесс, как поглощение пищи, неподвластен волевому контролю, что аппетит может в известной степени обладать «собственным разумом», было интригующим и одновременно пугающим. Оно указывало на новые возможности и новые опасности.

Давным-давно мне довелось прочесть книгу, посвященную биологии поведения — или этологии, — но то исследование меня не убедило. Куда ближе мне оставался Декарт, по которому человек есть реальная связь бездушного телесного механизма и души — мыслящей субстанции, обладающей разумом и волей; именно вторая управляет первым и властвует над ним. И что же? Оказывается, такое проявление телесности, как аппетит, не контролируется сознанием; по каким-то, пусть не вполне понятным, причинам механизм дает сбой.

Избыточный вес — всеобщая и весьма емкая в финансовом смысле проблема XXI века, в масштабах планеты с ней сталкивается более миллиарда взрослых и все возрастающее число детей. В декабре 2001 г. главный врач Службы здравоохранения CIIIA Сэтчер обнародовал следующие цифры: 34 % взрослых американцев имеют избыточный вес, а 27 % страдают ожирением. [Если массу тела разделить на квадрат роста, мы получим так называемый индекс массы тела (ИМТ). Когда он превышает цифру 30, речь идет об ожирении; когда ИМТ больше 25 — налицо избыточный вес. У женщины ростом 1 м 65 см и весом 82 кг ИМТ равен 30; таково же значение индекса у мужчины ростом 1 м 90 см и весом 105,5 кг.]

По оценкам Сэтчера, только за 2000 г. издержки, связанные с ожирением, вылились в сумму 117 млрд. долл. Он отметил, что в рейтинге болезнетворных факторов лишний вес стремительно опережает табакокурение.

Ожирение особенно процветает там, где укоренился западный образ жизни. Половина взрослого населения Бразилии, Чили, Колумбии, Перу, Уругвая, Парагвая, Великобритании, Финляндии и России страдает избыточным весом. Следом идут Болгария, Марокко, Мексика и Саудовская Аравия. Среди китайцев, самого многочисленного народа на Земле, за последнее десятилетие XX века число страдающих ожирением возросло шестикратно. В Японии 20 % женщин и около 25 % мужчин имеют избыточный вес. В Индии, одной из беднейших стран мира, с проблемой лишних килограммов сталкиваются в основном представители среднего класса. Зато на некоторых островах Тихоокеанского региона почти у 75 % граждан ожирение достигло критического, опасного для жизни уровня.

Не одни только взрослые становятся жертвами избыточного веса. За два минувших десятилетия среди американских детей стало вдвое больше нездорово тучных. Та же тенденция характерна для России, Китая, Бразилии и Австралии. Тут есть от чего забеспокоиться: избыточная масса тела влечет за собой рост артериального давления, повышение содержания холестерина в крови и нестабильность содержания инсулина, а это, в свою очередь, способствует возникновению в будущем сердечно-сосудистых заболеваний. Пугает и то, что связанный с ожирением диабет постепенно становится распространенным заболеванием раннего возраста: каждый третий его случай диагностируется у детей. А ведь диабету сопутствуют ухудшение зрения, почечная недостаточность и сердечно-сосудистые заболевания — типично старческие болезни. Какая грустная ирония скрывается во всех этих фактах!

В своей работе «Болезнь как метафора» Сюзан Зонтаг написала: «Люди неосознанно пытаются преуменьшить опасность и значимость любого заболевания, чьи истинные корни неясны, а методы лечения неэффективны». Слова исследовательницы весьма точно обрисовывают ситуацию, сложившуюся вокруг ожирения: если считать, что оно порождено леностью и чревоугодием, двумя смертными грехами, то, конечно, избыточный вес вызовет больше насмешек, чем сострадания. Так оно веками и было. Серьезные научные изыскания по данному вопросу не велись. Вот почему (хотя и не только поэтому) нам столь мало известно об истинных причинах недуга, про который говорят столь много. Десятилетиями мы обсуждали проблему и, не имея четкого представления об этиологии заболевания, нередко перекладывали вину с самой болезни на ее невольных жертв. Тучных и чересчур полных людей высмеивают, они вызывают неприязнь, раздражают; их пичкают бестолковыми советами, а если эти бедняги и окружены заботой, то лишь со стороны фармацевтических и торговых компаний. Заботой, мягко говоря, не совсем бескорыстной.

Американцы тратят на продукты и программы, предназначенные для похудания, 33 млрд. долл. в год — сумму, превышающую валовой национальный доход большинства развивающихся стран. Тут и замороженные десерты с металлическим привкусом заменителя сахара; и обезжиренные закуски с растительными маслами, раздражающими желудочно-кишечный тракт; и хитроумные изобретения, скрадывающие объем тела; и семинары по диетологии; и группы поддержки. Мы подписываем пожизненные контракты с клубами здоровья, нанимаем персональных тренеров, покупаем книги по правильному питанию и тонны продуктов с низким содержанием жира. Мы тратим сотни миллионов на лекарственные препараты для снижения веса, которые могут не только вызвать тяжелые осложнения, но и убить.

Наконец, с риском для жизни ложимся на операционный стол. И при этом продолжаем толстеть.

Но мало-помалу вопрос о тучности выбирается из топи заблуждений и предрассудков на твердую почву научных исследований. Последние лет пять он привлекает самые яркие умы. Постепенно клеймо бесхарактерности сменяется на респектабельный статус болезни. Такой взгляд дает возможность рассмотреть связь между весом тела и генетической предрасположенностью человека, особенностями внутриутробного развития, влиянием окружающей среды. Это позволяет надеяться на проникновение в суть проблемы и пересмотр отношения общества к тем, кто страдает ожирением, заманчиво указывает на конкретные решения, касающиеся реальной профилактики и лечения избыточной полноты.

Однако наука, несмотря на всю свою значимость, может далеко не все. Она лишь закладывает фундамент будущего успеха. Нелепо было бы отмахиваться от индустрии питания и фармацевтики, которая наживается на пандемии ожирения, лоббируемая (не будем уточнять почему) некоторыми государственными чиновниками. Важную роль в решении вопроса должны сыграть социологи, историки, эксперты в области здравоохранения — те, кто разрабатывает нестандартные подходы к решению обсуждаемой проблемы. Такие люди есть, и есть среди них истинные подвижники.

Итак, эта книга о том, как мир стал толстым и как создавшееся положение изменить.

Повесть об ожирении непроста, ее сюжетные ходы проливают свет на то доброе и дурное, что таится в каждом нас. Тут и детектив, и мелодрама, и истории о поиске истины, и рассказы о тщеславном стремлении к успеху, известности, богатству Главное же в книге — люди, живущие в борьбе со своим весом. Их судьбы, связанные невидимой нитью общего несчастья, их жизни, которые могут и должны измениться. Прогресс нарушил в человеческом организме тонкий баланс, достигнутый сотнями тысячелетий эволюции. Первейший долг дальнейшего прогресса — восстановить это хрупкое равновесие. Вызов брошен. И принят.

ГЛАВА 1

Истомленные пищей

Перед вами человек, страдающий животом. Его конечности словно налиты свинцом. Его брюхо колышется под вашими пальцами. И тогда вы говорите больному: ты измучен едой!

Египетская книга живота

Нэнси Райт лежит на спине в 17-й операционной Медицинского центра диаконис — Бет-Израэль,[1] свободно раскинув руки, лежит спокойно, но несколько неуклюже. Густые темно-рыжие вьющиеся волосы распущены, на висках тронуты легкой сединой. Напряженный взгляд притягателен, в нем светятся решимость и уверенность в себе. Такие женщины нравятся определенному типу мужчин. Глядя на Нэнси, понимаешь, почему она дважды счастливо выходила замуж. Понятны в общем и причины обоих разводов.

Однажды она сказала, что, большой придя в этот мир, такой и осталась. Это правда. При рождении Нэнси весила 4 кг 650 г. В детстве ела так много, что отец заподозрил у нее какие-то психологические отклонения. Сама она ничего подобного у себя не находила, но ее взаимоотношения с едой и впрямь напоминали затяжной любовный роман, полный бурной чувственности. «Пища всегда была моим лучшим другом и одновременно злейшим врагом», — призналась мне Нэнси. В итоге этих борений к зрелым годам самые простые житейские удовольствия стали отнимать у нее много сил. Тяжело ухаживать за цветами в саду. Нелегко возиться с внуками (их у Нэнси пятеро). Плюс к тому — лавинообразное нарастание болезней: повышенное артериальное давление, высокое содержание холестерина в крови, по ночам апноэ (временная остановка дыхания). Она все время чувствует себя уставшей и немощной, ненавидит это состояние, испробовала, как ей кажется, все возможное, чтобы его преодолеть. Посещала группы «Вейт вотчез»,[2] принимала таблетки для похудания. Сначала вроде бы помогало, вес шел на убыль, Нэнси видела свет в конце туннеля, покупала одежду размером меньше, строила планы на новую жизнь. Но потом опять, не в силах сдержаться, яростно набрасывалась на еду, и все возвращалось на крути своя. Словно она, едва пробудившись от страшного сна, вновь оказалась во власти ночного кошмара.

Окружающие обвиняли Нэнси в безволии — и напрасно. Чего-чего, а характера ей не занимать. Она двадцать лет проработала в нелегкой и неблагодарной сфере социального обслуживания. И один из ее брачных союзов, длившийся девятнадцать лет, оказался непростом испытанием. В день пятидесятилетия она сделала себе подарок — бросила курить и уже четыре года живет без никотина, не помышляя в будущем вернуться к сигаретам. Но еда — иное дело. «Без табака куда ни шло, — говорит Нэнси, — а без калорий долго не протянешь».

В конце концов, все сводится к балансу приоритетов, вернее сказать, его нарушению. Как путешественник в безводной пустыне целиком поглощен мыслями о живительной влаге, так и Нэнси пасует перед навязчивым влечением к еде. Поглощение пищи для нее не просто утоление голода, а постоянная, непреодолимая потребность, равнозначная потребности в дыхании.

* * *

Доктор Эдвард Мун, доцент кафедры хирургии Гарвардской медицинской школы и практикующий хирург Медицинского центра диаконис — Бет-Израэль, прекрасно это понимает. Ему тридцать восемь. Он респектабелен и на первый взгляд производит впечатление человека самоуверенного и рожденного руководить. Но за внешним лоском и первоклассным костюмом угадывается скованность чересчур застенчивого ребенка, этакого самоуглубленного умника-разумника, вынужденного проводить каникулы в летнем лагере и коротающего время в обществе любимого микроскопа, вместо того чтобы участвовать в шумных играх сверстников. Он не совсем такой, как все, — и это роднит его с Нэнси.

Сын владельца ресторана, Эдвард родился в Корее. Детство его прошло в Гардении, штат Калифорния. Родители ожидали от мальчика намного больше того, чем достигли сами. По-азиатски почтительный и послушный, Эд не обманул их надежд. Он блестяще окончил среднюю школу, поступил в Йельский университет и через четыре года стал бакалавром и магистром в области биохимии. Затем Гарвардская медицинская школа, и, наконец, долгожданная нейрохирургическая практика в солнечном Сан-Диего — престижная работа, обещавшая неплохие деньги и профессионально интересная для многих его коллег. Но не для Муна. Оказывается, ему нужно было другое.

«Я изучал нейрохирургию, полагая, что это уникальная специальность для тех, кто готов делать особо тонкие и сложные операции на головном мозге, — говорит Эдвард. — Оказалось же, что нейрохирурги сталкиваются в основном с грыжей межпозвонкового диска и травмами. По большей части это уныло и тривиально».

Мун вернулся в Гарвард, чтобы стажироваться в общей хирургии в Медицинском центре диаконис — Бет-Израэль. Теперь он специализировался на раке молочной железы и операциях на желудке. И то и другое оказалось для Эдварда интересным. Но в первом случае выбивало из колеи общение с пациентками. Они тщательно прочесывали Интернет, выискивая во «всемирной паутине» все, что только возможно, о раке молочной железы, и приходили с найденными материалами в офис Муна — не столько советоваться, сколько советовать. Их бесцеремонная назойливость не могла не раздражать. «Что такое операция на молочной железе? — спрашивает врач и сам же отвечает: — Это маленький разрез и быстрое восстановление после хирургического вмешательства».

Пациентки, естественно, относились к своей беде иначе, требовали вторичных осмотров, дополнительных заключений и особых гарантий, и все права были на их стороне. Что мог поделать Мун? Он отказался от этой области хирургии.

Иначе сложилась ситуация с хирургией желудка. Здесь Эдвард ощущал доверие больных: они в полном смысле слова вверяли свою судьбу лечащему врачу, не задавали лишних вопросов и не ожидали чудес. Сам же Мун отдавался работе с подлинным энтузиазмом. Дело и впрямь было захватывающим.

«В Японии и Корее десятки тысяч людей умирают от рака желудка, — говорит Мун. — Эта напасть унесла и нескольких моих родственников».

В Корее хирурги, оперирующие желудок, в большом почете. Не был исключением и дедушка Муна по отцовской линии, человек, по чьим стопам пошел Эд. Внуку очень хотелось быть достойным деда, заслужить похвалу требовательных родителей и уважение окружающих. Неудивительно, что он в конце концов, после долгих лет учебы и работы, стал одним из ведущих специалистов Медицинского центра диаконис — Бет-Израэль — клиники, лидирующей в области желудочной хирургии по всей стране и даже миру Но, в отличие от деда, Мун-младший удалил не так уж много раковых опухолей. Его профессиональный интерес обращен на специфические операции, доступные лишь немногим практикующим медикам: Эдвард изменяет рабочий объем вполне (или даже слишком) здоровых желудков, уменьшая их до размера небольшого мешочка. На одну такую операцию, именующуюся обходным желудочным анастомозом по Ру,[3] у него уходит около 90 мин.; большинству коллег Муна требуется значительно большее время.

Непосредственные последствия подобного оперативного вмешательства предсказуемы и зримы. Больной, подвергшийся ему, некоторое время совсем не может принимать пищу естественным путем, а потом ест не так много, как раньше. Трансформированный желудок наполняется куда быстрее; если жертва чревоугодия не умерит вовремя свой аппетит, ей не миновать тошноты и рвоты. Эта реакция не осложнение, а ожидаемый и важный эффект. В результате удачно прооперированные пациенты худеют столь интенсивно, что вскоре их с трудом узнают друзья и родственники.

Желудочный анастомоз показан тем, кому нужно скинуть не менее 45 кг; обычно желаемый эффект достигается примерно за 18 месяцев. Понятно, что в Юго-Восточной Азии, где трудился дедушка Эдварда, патологически тучных людей не настолько много, чтобы они выстраивались в очередь к операционному столу. Зато американцев, решившихся на операцию, к 2000 г., когда я впервые встретилась с доктором Муном, насчитывалось 40 тыс. За пять лет до этого их было вдвое меньше, а в ближайшие три года, как ожидается, число прооперированных снова удвоится. Эдвард не считает эти прогнозы преувеличенными: он знает многих, кто нуждается в его услугах. Рабочий день хирурга расписан по минутам. Сейчас пришел черед Нэнси Райт.

* * *

Ее рост — 1 м 60 см, вес — около 125 кг, следовательно, ИМТ — 48,8, что говорит об угрожающем уровне ожирения. Нэнси необходимо похудеть как минимум на 45 кг. Она знает, что это возможно: двое ее коллег прошли через желудочный анастомоз; более того, год назад ее старшая дочь решилась на операцию и похудела на 40 кг. Этот пример окончательно убедил Нэнси, и ничто теперь не заставит ее изменить принятое решение. «И дочка, и я упрямы как мулы, — говорит Нэнси, — такая уж у нас порода. Если анастомоз помог ей, то и для меня он хорош».

Характер Нэнси не особенно занимает хирурга. Для него важнее то, что она идеальный кандидат для хирургического лечения тучности. Во-первых, ее общее состояние не отягощено ужасающими осложнениями, как у многих других пациентов с аналогичным ИМТ; во-вторых, габариты миссис Райт относительно невелики. Человек посторонний так не сказал бы, но все познается в сравнении: «большие парни», как называют в медицинском центре койки, стоящие в предоперационной палате доктора Муна, благодаря специальной конструкции способны выдерживать вес примерно до 226 кг. Тем не менее для некоторых больных приходится ставить двух «больших парней» встык. Эдвард вспоминает одного 317-килограммового страдальца: упади тот на кого-нибудь ненароком, раздавил бы в лепешку. Вид Нэнси не вызывает таких зловещих фантазий. Для нее «большой парень» даже несколько великоват.

И все-таки Мун не обещает Нэнси стопроцентной удачи. Он даже не может гарантировать, что она выживет. Каждый сотый из подвергающихся желудочному анастомозу гибнет во время операции, а уж без осложнений не обходится практически ни одно вмешательство. Заранее определить степень риска трудно, но страховые компании считают его высоким. О том же говорят и анестезиологи. Им трудно работать с тучными пациентами, такими как Нэнси. Ее вены скрыты под внушительным слоем жира — намучаешься, пока введешь иглу. Язык разросшийся и широкий, а шея короткая, и это создает трудности при введении дыхательной трубки в гортань…

Над Нэнси, уже лежащей на операционном столе, суетится целый отряд медсестер и врачей. По лицу миссис Райт видно, как ей худо; кажется, она вот-вот закричит. Но нет. Наконец иглы и трубки сделали свое дело. Веки Нэнси дрогнули и сомкнулись, анестезиолог зафиксировал их, чтобы предохранить роговицу от высыхания. Дыхание крепко спящей пациентки поддерживается специальной аппаратурой. Лицо прикрыто пластиком — вероятно, во избежание нечаянного повреждения хирургическими инструментами. С виду в ней не больше жизни, чем в расставленном вокруг медицинском оборудовании.

Мун помогает медсестрам расстелить на теле Нэнси многочисленные слои стерильной ткани. Обнаженной остается лишь часть живота — прямоугольник величиной с крышку обувной коробки. Хирург смазывает белую кожу пациентки оранжевым антисептиком. Дряблая плоть колышется, как студень. Черной шариковой ручкой Эдвард обозначает слегка дрожащую поначалу линию будущего разреза — от грудины до пупка, сантиметров двадцать длиной. Медсестра подает скальпель Габр-Мадхину, врачу-ординатору. Тот с нажимом проводит острием по намеченному вектору: раз, другой, третий, снова и снова. Кожа широко расходится вместе с лежащим под ней жиром. Студент-практикант зябко вздрагивает. Нет, это не испуг, что вы! «Точь-в-точь, будто гамбургер режут», — шепотом объясняет он мне свою реакцию. Под лампами операционной открытый жир отсвечивает желтизной. Ассистирующие медсестры стоят молча. Габр-Мадхин и Мун обмениваются взглядами, кладут ладони на живот Нэнси, каждый со своего края разреза, и, надавливая, разводят его в стороны. Ни дать ни взять глубокое ущелье с крутыми скользкими склонами, испещренными красными прожилками сосудов. Обошлось почти без кровотечения.

В книге «Мудрость тела» профессор Шервин Б. Ньюлэнд, клинический хирург Йельского университета, пишет, что схематически желудок можно представить как большой мешок, в который сверху вставлена мышечная трубка, идущая ото рта. Снизу выходит другая трубка и — где прямая, где аккуратно свернутая — тянется до анального отверстия; ее общая длина достигает примерно 7,6 м.

Вся описанная конструкция в целом составляет желудочно-кишечный тракт, включающий в себя (если не вдаваться в подробности) пищевод, желудок, тонкую, толстую и прямую кишки. Хозяйство это расположено у нас в животе.

…Тем временем руки доктора Муна проникают в брюшную полость, самую большую в человеческом организме. Как археолог в раскопе, он обнаруживает все новые и новые находки. Пупочная грыжа — она почти всегда сопутствует тучности. Дальше — напряженная пурпурная масса печени. Эдвард пальпирует ее. При ожирении — он говорил мне об этом раньше — печень может разрастись до чудовищных размеров. «Иногда становится такой же огромной, как у лошади-тяжеловоза» — это его слова. У Нэнси, слава богу, до этого не дошло. Мун аккуратно отодвигает печень, чтобы добраться до верхней части желудка. Руки Эдварда по локоть погружены в чрево пациентки, вслепую нащупывая место, где желудок соединяется с пищеводом. Тянутся долгие секунды, брови Муна сошлись к переносице. Повисла мертвая тишина. Работа непростая. Ассистирующий хирург, женщина молодая, но тем не менее в профессиональном отношении многоопытная, и та затаила дыхание.

Наконец руки Муна нащупали искомое. Он оборачивается ко мне. Взгляд из-под слегка запотевших очков над стерильной маской светится торжеством. Эдвард выводит желудок в операционное поле. «Правда, хорош?» — спрашивает меня доктор Мун.

* * *

Бариатрическая хирургия, или хирургия ожирения, имеет сложную историю, насчитывающую сотни лет. Однако первая современная операция такого рода была произведена только в 1889 г. Говардом А. Келли, основателем и первым профессором факультета акушерства при Университете Джона Хопкинса. Келли был изобретательным хирургом, новатором в области операционных приемов и инструментария. Порой он избавлял пациентов от излишков подкожного жира как бы походя, заодно — когда они ложились под нож по причинам иного рода.

В следующие несколько десятилетий из Франции, Германии и России доходили единичные сообщения о схожих операциях. Лишь в начале 1920-х гг. хирургия ожирения стала если не модной, то, по крайней мере, более распространенной. И все яснее становилось, что иссечение жира — метод небезопасный и не вполне надежный. Сопутствовавшие ему инфекции и кровотечения, которые приводили порой к летальному исходу, умерили вспыхнувший было энтузиазм и заставили серьезных хирургов задуматься. К середине XX века бариатрическая хирургия окончательно утратила поклонников — кроме разве что нескольких несгибаемых фанатиков. Джордж Блэкберн не относится к их числу.

Блэкберн, руководитель Центра по изучению питания при Медицинском центре диаконис — Бет-Израэль, — седовласый господин среднего роста, подстриженный на школьный манер. Во взгляде светится ясный ум. Лицо покрыто загаром, как у заядлых игроков в гольф. Хотя он вряд ли может считаться таковым. Блэкберн давно оставил любимое занятие — описанные выше операции по наложению желудочного анастомоза, — но по-прежнему читает лекции, консультирует, участвует в медицинских коллегиях и комиссиях.

Подобно Муну, Блэкберн прошел в Гарварде курс общей хирургии. Как и он, проявил особый интерес к желудку. Его коньком стала язвенная болезнь. Тогда, в начале 1960-х гг., медицина еще не знала, что язвы часто имеют бактериальное происхождение и могут излечиваться антибиотиками. Обычной практикой в тяжелых случаях было хирургическое вмешательство, подразумевающее удаление всего желудка или его существенной части. Вообще-то жить — и даже вполне пристойно — можно и после такой операции (если, конечно, она пройдет успешно), соблюдая определенную строгую диету, поглощая пищу небольшими порциями, но часто и ежедневно принимая витамины. Хуже другое: послеоперационные кровотечения и инфекции унесли жизни многих пациентов. Существовала и еще одна проблема: прооперированные нередко теряли аппетит и отказывались от пищи. Долго ли может голодать человек без необратимого ущерба для здоровья? Блэкберн заинтересовался этим вопросом и в начале 1970-х гг. решил заняться им вплотную. Даже для первоначальных выводов требовался статистический материал; чтобы получить таковой, Джордж нуждался в добровольцах. Он дал объявления в бостонские газеты, в глубине души полагая, что если кто и откликнется, то очень немногие. «Я был поражен количеством волонтеров, — вспоминает Блэкберн, — нет, это не то слово: ошеломлен».

Сначала его потрясло количество добровольцев, потом — их габариты. Почти все пришедшие страдали избыточным весом. У многих было ожирение. К тому времени Блэкберн еще не имел опыта работы с тучными людьми. Как и многие его тогдашние коллеги, он считал, что патологическая полнота вызывается обжорством и нежеланием отказаться от лишней порции. И надо же: десятки толстяков сами вызвались существовать впроголодь не день, не два, а несколько недель! Они были более чем счастливы попоститься!

В ходе эксперимента удивление Джорджа продолжало расти: волонтеры не мошенничали. Они точно следовали указаниям Блэкберна, питаясь ничтожным количеством продуктов, минимально необходимым для поддержания мышечной массы. Чуть-чуть рыбы, чуть-чуть мяса, чуть-чуть птицы. За полтора месяца добровольцы сбросили немало лишних килограммов, а общее их состояние значительно улучшилось. Благодаря сбалансированному питанию мышечная масса полностью сохранилась, случаев обезвоживания, характерных для полного голодания, не отмечалось. Это и требовалось доказать. Блэкберн поблагодарил волонтеров и хотел с ними распрощаться. И тут большинство испытуемых попросило продолжить эксперимент. «Они были готовы на все, чтобы сбросить вес, — вспоминает Джордж, — действительно на все, что угодно».

Блэкберн, естественно, смотрел на вещи глазами оперирующего хирурга, а не эндокринолога. Просьбы добровольцев его растрогали, но иного пути к похуданию, кроме хирургического, он себе не представлял. Однако и эта дорога не была еще протоптанной и гладкой. Разумеется, по сравнению с XIX веком хирургия ушла далеко вперед, никто уже не резал «на глазок», как случалось когда-то, и тем не менее…

В тот период самой распространенной операцией в борьбе с ожирением был еюноилеальный анастомоз (анастомоз между тощей и подвздошной кишками), существенно укорачивающий путь прохождения пищи через кишечник, за счет чего она не успевала перевариваться и абсорбироваться стенками желудочно-кишечного тракта. Метод довольно действенный, но побочные эффекты — инфекции, мочекаменная болезнь, остеопороз, анемия, белковая и печеночная недостаточность — оставались непредсказуемыми и иногда фатальными. И все-таки желающие подвергнуться операции находились во множестве. «В некоторых случаях люди предпочитают смерть излишнему весу», — констатирует Блэкберн. Спрос рождает предложение; многие хирурги не боялись рисковать. За период с 1960-х по начало 1970-х гг. было произведено около 100 тыс. еюноилеальных анастомозов.

Джордж не приложил к этому руки: по его мнению, игра не стоила свеч из-за вероятности неудачи и высокого уровня смертности после операции.

Предлагались и более безопасные методы преодоления тучности. Один из них — фиксация челюсти. Английский медицинский журнал «Ланцет» так описывал эту достаточно простую процедуру: «Под местной анестезией просверливаются два небольших межзубных канала между каждым клыком и малым коренным зубом и верхняя челюсть соединяется с нижней проволочным ограничителем. Пациентам даются инструкции по гигиене полости рта».

Инструкции инструкциями, но элементарная чистка зубов становилась при зафиксированных челюстях подлинной пыткой, да и разговаривать было сложно. Питание происходило в основном через соломинку. В общем, главная цель — поставить преграду неумеренному чревоугодию — достигалась, но ей сопутствовали несчастные случаи и даже гибель тех, кто решился на фиксацию челюстей: из-за проволочного ограничителя случайная рвота вела к летальным последствиям. Но положим, рекомендованные шесть месяцев добровольных мучений проходили без печальных происшествий — результат все равно был весьма сомнительным: к собственному ужасу, пациенты стремительно набирали сброшенные килограммы, как только их челюсти (и аппетиты) получали свободу. Некоторые врачи пробовали предотвратить рикошетный скачок веса, рекомендуя ношение специальных, туго затягивающихся на талии нейлоновых ремней. В такой сбруе, думалось им, много не съешь. Последствия оказались двоякими: одни пациенты не позволяли нейлону встать между ними и калориями, попросту разрезая медицинские вериги: другие, более честные, уподоблялись песочным часам, узко стянутые посередине и раздувшиеся сверху и снизу. Подобных мазохистов находилось мало, а о снижении веса не было и речи.

Более продуманной и остроумной инновацией стал внутрижелудочный баллон. Опускаем его на трубочке по пищеводу и накачиваем через нее воздухом — вот и все. Баллон занимает часть пространства, предназначенного для пищи. Просто, как все гениальное, и, на первый взгляд, безопасно: немного латекса и воздух, стоит ли беспокоиться? Но вскоре выяснилось, что «баллонизация» способствует возникновению язвы и эрозии желудка. Плюс к тому процедура стоила весьма дорого и была не особенно эффективной. В 1988 г. авторитетный журнал «Гастроэнтеролоджи» подвел неутешительные итоги использования внутрижелудочных баллонов, и от них практически отказались.

Тем временем хирурги разработали очередной новый метод — бандаж пищевода, — вдохновленные, должно быть, рассказами о японских рыбаках, которые приспособили к своему ремеслу бакланов. Такая рыбалка распространена по берегам реки Нагара. Прирученным птицам стягивают шеи и отпускают на волю. Бакланы ловят рыбу, но отправить ее в желудок не могут: пищевод слишком узок. Хозяева птиц вытаскивают полупроглоченную добычу — и дело сделано.

Однако то, что хорошо для рыболовов Японии, где такая рыбалка стала неплохим аттракционом для туристов, не прижилось в новом качестве вне Страны восходящего солнца. Бандаж вызывал развитие тяжелых, иногда смертельных инфекций пищевода. Кроме того, пациенты жаловались на неудобства от наложения бандажа куда активней и громогласней, чем бакланы.

Испробовав то и это, хирурги, занимающиеся проблемами ожирения, вновь обратили самый пристальный взгляд на желудок. Что представляет собой его деятельность? Попросту говоря, непрестанное перемешивание огромного количества продуктов и напитков в бочке с кислотой. Работа прямолинейная и грубая; поэтому желудок менее капризен и прихотлив, чем другие, более деликатные органы. Количество требуемой организму еды прямо пропорционально размерам желудка: уменьшив его, мы уменьшим и аппетит — такой вывод несомненен, по крайней мере теоретически. В тех статистических пределах, которые доступны на сегодняшний день, подтверждает его и практика. Профессор Колумбийского университета, член коллегии терапевтов и хирургов Майкл Д. Гершон, автор своеобразной оды пищеварительному тракту — книги «Второй мозг», пишет, что рецепторы, реагирующие и на давление, и на определенные питательные вещества, автоматически дают нервным центрам сигнал о нежелательности дальнейшего поступления съестного, когда желудок наполнен. При небольшом его объеме это происходит, само собой разумеется, значительно быстрее. Следовательно, искусственно сокращая размер желудка, можно не только умерить количество входящей в него пищи, но и в большинстве случаев укротить чувство голода.

Может быть, желудок и уместно назвать вторым мозгом, но оперировать его гораздо проще, хотя и здесь, конечно, не обходится без проблем. Например, объем желудка пытаются уменьшать, накладывая на верхнюю его часть пластиковый жгут шириной 1 см. Желудок не режут, не сшивают, не прокалывают, но осложнения все же случаются нередко: если фиксатор слишком стягивается, стенки желудка слипаются, вызывая боль и механические повреждения.

Усовершенствованной версией описываемого метода стала так называемая вертикально бандажированная гастропластика,[4] устраняющая проблему слипания стенок. Она сделалась довольно популярной. Оба метода используются по сей день, но Джордж Блэкберн прибегать к ним не рекомендует.

В его большом офисе, расположенном на первом этаже Медицинского центра диаконис — Бет-Израэль, можно познакомиться с диковинным одеянием, которое Джордж называет «костюмом сострадания». Штуковина эта сшита из двух слоев материи; пространство между ними заполнено песком. Внешне «костюм сострадания» напоминает скафандр астронавта и весит около 15,5 кг. Надев его, становишься малоподвижным и неуклюжим и на собственном опыте познаешь, что чувствуют тучные люди каждую минуту «Теперь, — улыбается Блэкберн, — вы, должно быть, понимаете, почему наши толстяки, зная обо всех возможных осложнениях, готовы лечь под нож хирурга — лишь бы не влачить постылую ношу через всю жизнь». Не знаю, согласится ли Джордж с таким определением, но я бы назвала доктора Блэкберна проповедником обходного желудочного анастомоза.

«Видя молодого человека, тянущего, скажем, на 127 кг, этакого типичного игрока в американский футбол, я могу, словно через магический кристалл, запросто заглянуть в его будущее и обнаружить там диабет, резистентность к инсулину и массу других проблем. Как можно позволить людям прямым путем идти в львиную пасть ожирения? Нет, мне не думается, что хирургия сколько-нибудь жестока».

Блэкберн познакомил меня с Исааком Гринбергом, психологом, с которым проработал много лет. Сухопарый и долговязый, Гринберг похож на борзую, но лишен свойственного ей самодовольства. «Худые думают, будто их худоба — прямое следствие правильного образа жизни, — сказал мне он. — Ничего подобного. Хирургия доказала, что миф о психологической основе тучности — бабушкины сказки. После операции многие пациенты теряют навязчивое влечение к еде. Почему? Этого доподлинно никто не знает, но зато становится безусловно ясным: причина ожирения не в психологических особенностях, во всяком случае не только в них».

Гринберг долго и обстоятельно беседует со всеми кандидатами на хирургическое вмешательство, чтобы понять, готовы ли они к нему. Большинство его подопечных уже перепробовали все мыслимые способы похудания, известные им из книг и рассказов. «Программы Дженни Крейг[5] или „Вейт вотчез“ втягивают людей, как воронка, — говорит Гринберг. — Человек приходит на собрание, видит тех, кто сумел похудеть, и страстно хочет того же. Он записывается на программу и действительно сбрасывает определенное количество килограммов. Потом программа оканчивается, он начинает есть обычные продукты — и мигом восстанавливает прежний вес. Все возвращается на крути своя. Следует очередная запись на очередную программу. Таких „рецидивов“ случается великое множество, и они дают компаниям, организующим программу, возможность не выпасть из бизнеса».

Гринберг пригласил меня на собрание группы, призванной обеспечить психологическую поддержку хирургическому лечению патологической тучности. В один прекрасный четверг, освободившись от других дел, я его предложение приняла. Группа собралась в полуподвальном помещении больницы. Наступил час обеда, но ни о какой еде не было и речи. В сумрачном сводчатом зале, чья меблировка ограничивалась большими складными стульями, разносилось гулкое эхо. Специальный пандус позволял тем, кто слишком толст, чтобы ходить самостоятельно, заезжать в комнату на креслах-каталках. В этот раз таких было четверо, всего же на собрании присутствовало дюжины три участников. В большинстве своем они, люди 30–40 лет, выглядели значительно старше: лица одутловатые и поблекшие, движения вялые, тела массивные и неуклюжие. Звучали жалобы на болезни сердца, диабет, артриты и трудности с подбором удобной обуви.

В группе оказалось примерно поровну прооперированных и только ожидающих хирургического вмешательства. При этом большинство тех, кто уже побывал на операционном столе, не производили впечатления сколько-нибудь похудевших. Зато они жаловались на тошноту и рвоту, затруднения при глотании, грыжу, камни в желчном пузыре и выглядели такими же усталыми, малоподвижными и преждевременно постаревшими, как и их непрооперированные товарищи по несчастью. Однако никто, похоже, не собирался отказываться от надежды, пусть и смутной, которую обещает хирургия.

Жизнь тучного человека мучительна, это не секрет. Он изгой, его судьба — отверженность, а будущее — тихое отчаяние. Безмерно полный почти всегда оказывается без вины виноватым. Социологические опросы показывают, что дети согласны дружить скорее с безногими или слепыми, чем с толстыми. Видимо, такая же картина наблюдается и во взрослом мире, если многие тучные люди, хотя бы и на словах, готовы предпочесть любое увечье своей привычной телесной конституции. Это подтверждало и общее настроение в группе — то, о чем говорил мне Джордж Блэкберн: все, что угодно, лишь бы не ожирение.

Только по двум из участников собрания можно было судить о возможном эффекте операции. Первый, программист-компьютерщик, скинул 45 кг 360 г: правда, осталось еще 68 кг лишних и выглядел он таким изможденным, будто отчаянно и безрезультатно боролся с затяжным гриппом. Вторая, медиа-менеджер, высокая женщина тридцати с небольшим лет, наоборот, смотрелась потрясающе. Она гордо сообщила, что находится на 14-й неделе беременности: «Раньше я весила на 62 кг больше. Тогда, чтобы забеременеть в первый раз, мне потребовалось около двух лет. Теперь оказалось достаточно одной попытки». Комната сотрясается от аплодисментов. Когда овация стихла, кто-то поднял руку и осторожно спросил, не было ли у будущей матери послеоперационных осложнений. «Конечно, были, — решительно отвечает она. — Да еще какие! Долгие недели я думала, что совершила ошибку. Чувствовала себя ужасно, еле ковыляла. Казалось, вот-вот отправлюсь на тот свет».

* * *

Нэнси Райт постоянно участвовала в собраниях группы и, ложась на операционный стол, не питала особенных иллюзий. Смерть во время хирургического вмешательства вполне возможна. Если этого не произойдет, весьма вероятны истощающая анемия, образование болезненных камней в желчном пузыре, грыжа послеоперационного рубца, различного рода инфекции. Все это, конечно, обеспокоило Нэнси, но не изменило ее решения. Она знает об опасностях, но знает и доктора Муна — и безоговорочно доверяет ему.

А Эдвард Мун верит в свои силы и возможности. За последний год он провел 110 операций по наложению обходного анастомоза, и большинство реформированных желудков работают как часы. Труднее всего пришлось с пациенткой, у которой разрушилась скоба в постоперационном шве: лишь после 35 дней интенсивной терапии больную удалось поднять на ноги. Но не стоит забывать о подавленном иммунитете и трансплантированной почке: осложнения можно было предвидеть заранее. А у Нэнси сильный организм. Она подходит для операции как нельзя лучше.

Мун говорит мне это, манипулируя над выведенным в операционное поле левым краем желудка миссис Райт. Главное — не повредить ненароком селезенку, а то она начнет неконтролируемо кровоточить. Не менее опасно было бы затронуть и поджелудочную железу, которая вырабатывает ферменты, способные, по выражению Муна, «сожрать все».

Влажно поблескивают стенки большого упругого желудка. Можно себе представить, как требователен и вместителен этот орган. Доктор Мун определяет его размер и продолжает работу.

Эндоскопическим степлером (аппаратом для наложения скобок) GIA II он разделяет желудок Нэнси на две неравные части, ограничивая скобами верхний мешочек, объемом около 20 мл, то есть около двух столовых ложек. Вместилище, которое могло без затруднений поглотить хоть килограмм мороженого «Хаген-Дасц», станет теперь до отказа наполняться небольшой порцией йогурта. Нижний отсек, по-прежнему вырабатывая желудочный сок, не будет больше изводить Нэнси бесконечными требованиями еды. Эдвард, ловко орудуя теперь уже циркулярным степлером ЕЕА, создает обходной путь для пищи: вслед за двенадцатиперстной Мун ощупывает тощую кишку и делает через эту сосискообразную структуру разрез; при помощи степлера он пришивает тощую кишку к маленькому желудочному мешочку. Одновременно хирург возносит хвалы своему инструменту, который при нажатии на спусковой механизм выстреливает 64 скобами из нержавеющей стали и выполняет за секунду работу, которая еще недавно кропотливо делалась иглой долгие минуты. Как звезда родео ловит арканом строптивого бычка, Мун захватывает скользкий конец двенадцатиперстной кишки, переворачивает его и прикрепляет степлером ЕЕА к нижней части тощей, создавая конфигурацию, подобную букве Y. Измененный таким образом кишечник будет сигнализировать мозгу о поступлении жирной или сладкой еды, а тот, в свою очередь, спровоцирует интенсивную «демпинг-реакцию»: колики, боль и понос. Организм отвергнет вредное угощение, как отраву.

Механика этого процесса еще не до конца ясна даже медикам, но факт остается фактом. Пройдет совсем небольшой срок, и желудок миссис Райт и вспоминать не захочет о столь желанном когда-то посещении сникерс-бара. Доктор Мун приручил его.

Подняв глаза, Эдвард смотрит на часы. Прошел ровно час с момента первого надреза. Облегченно вздохнув, Мун немного отступает от операционного стола и любуется собственной работой. Все сделано безупречно, а времени потребовалось меньше, чем иному на проверку своих счетов.

Через три часа Нэнси пробуждается от наркоза. Она бледна от усталости и боли. «Большой парень» слегка поскрипывает под ней.

— Воскресной прогулкой это не назовешь, — слабо улыбается миссис Райт.

— Но вы не раскаиваетесь задним числом в принятом решении? — спрашиваю я. — И не хочется ли вам есть?

— Нет, — решительно отвечает Нэнси на первый вопрос. — Нет, — не менее решительно — на второй.

На следующее утро, в девять часов, Эдвард Мун выполняет седьмую за эту неделю операцию по наложению обходного желудочного анастомоза. Вечером он летит в Корею на традиционную встречу с однокашниками. Его решимость пересечь половину земного шара, чтобы увидеть школьных приятелей, нисколько не удивляет: Мун всегда верен себе, своим пристрастиям и выбору. Недаром Нэнси готова во всем безраздельно на него полагаться.

Время поджимает, но Эдвард все-таки выделяет для разговора со мной несколько минут. Вот что я узнала. Утренняя операция была сложной. Больная весила больше 180 кг, из-за чего два других врача уже отказались от оперативного вмешательства. Мун же решился. Когда он проник в брюшную полость пациентки, то обнаружил в желчном пузыре огромный камень, вонзившийся в стенку пузыря. Таких крупных желчных камней он не встречал раньше. Воспалившийся орган требовал немедленного удаления, Эд удачно произвел его, однако женщина потеряла 300 мл крови. Иной хирург остановился бы на этом, но Мун приступил к обходному анастомозу.

«Я подумывал о том, чтобы отложить дело, и все же счел за лучшее продолжать. Пациентке нелегко было осмелиться на операцию, анастомоз остался ее единственным шансом, — объяснил мне свое упорство Эдвард. — Хирургия ожирения не самый приятный метод, на определенных этапах попросту беспощадный, но, говоря по правде, на сегодняшний день иного выхода, увы, нет».

Более девяти миллионов взрослых американцев, подобно Нэнси, страдают от патологической тучности, то есть имеют 45 и более килограммов лишнего веса. Еще свыше десяти миллионов находятся на зыбкой грани, отделяющей полноту от ожирения. При этом не надо забывать, что для тех, кто предрасположен к диабету, сердечно-сосудистым заболеваниям, артериальной гипертензии, «весовая планка» автоматически должна снижаться. Такие люди, даже обладая несколько меньшей массой тела, чувствуют себя из рук вон плохо и нуждаются в неотложном лечении. Поэтому некоторые медики — и среди них Джордж Блэкберн — считают, что следует ставить диагноз «ожирение» при более низком весе, нежели это делается теперь, и назначать операцию по наложению желудочного анастомоза на более раннем этапе. Хотя и без того эта операция чрезвычайно популярна, на нее буквально стоят в очередь.

Мне довелось посетить конференцию Североамериканской ассоциации по изучению ожирения. Лекционная аудитория была наполнена до отказа, слушатели толпились и в коридорах. Выступавшие — практикующие хирурги, которые занимаются проблемами патологической тучности, — предлагали разнообразные новые технологии, порой весьма радикальные. Среди прочего обсуждалась возможность оперирования детей 12 лет и младше. Такая практика, говорили медики, сможет приостановить рост ожирения, принимающего уже характер эпидемии и готового задушить население.

* * *

Нэнси, с которой мы встретились месяц спустя, вполне согласна с подобной оценкой ситуации. Что касается собственного состояния миссис Райт, то она смотрит вперед с осторожным оптимизмом. Нэнси, как и в первые после операции дни, не может много есть — но теперь и не хочет. Она живет маленькими порциями йогурта, омлета, готовых смесей для завтрака и — надеждой на будущее.

В течение первых 18 месяцев после желудочного анастомоза пациенты стремительно теряют лишний вес, но это, так сказать, льготный период, о чем Нэнси прекрасно осведомлена. Со временем постоперационное отсутствие аппетита часто сходит на нет, верхний желудочный мешочек опять настойчиво требует все новых и новых калорий. Если пойти у него на поводу, вернуться к былым привычкам, обманывать себя, потягивая весь день небольшими глоточками высококалорийные напитки или посасывая через трубочку растаявшее мороженое, сброшенные килограммы вновь стремительно нарастут. Нэнси понимает, что такое может случиться, и это заранее ее беспокоит. Но она убеждена, что сделанный выбор был оптимальным. Пока, во всяком случае, ситуация под контролем.

«Ясное дело, чудес не бывает, — говорит Нэнси. — Я знаю: дальше будет труднее. Через два-три года посмотрим. Ужасно обидно, если такой серьезный и страшный шаг, как операция, окажется напрасным. Но я все равно не стану раскаиваться. Это был мой единственный шанс на жизнь».

ГЛАВА 2

Прогуливаясь обнаженными

Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: «Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам».

Матфей 11:19, Лука 7:34

Не принимайте теплых ванн, спите на жесткой постели и прогуливайтесь обнаженными как можно чаще и дольше.

Гиппократ. О диете

Толстяки жили на Земле всегда. Посмотрите на Венеру Виллендорфскую. Этой скульптуре из оолитового известняка 25 тыс. лет. Ее обнаружили в начале прошлого века, изучая систему пещер близ австрийской деревушки, имя которой вошло в название, данное древнему изваянию. У допотопной Венеры выдающихся размеров грудь и живот Фальстафа. Пышнотелая, чувственно-полная фигура.

Виллендорф всего лишь одно из поселений эпохи верхнего палеолита. Находки, подобные виллендорфской, археологи обнаруживают на стоянках первобытного человека повсюду — от юго-западных областей Франции, Италии, Австрии и Турции до северного побережья Черного моря. Известны около сотни таких артефактов, считающихся самыми ранними произведениями искусства. Все эти Венеры, даже французские, удивляют своей корпулентностью и столь похожи друг на друга, что у некоторых антропологов даже рождалась мысль (занимательная, но не получившая, впрочем, сколько-нибудь веского подтверждения) о широком распространении на заре человечества своеобразной «палеопорнографии». Ученые с менее вольной фантазией считают пышнотелые фигуры изображениями богини плодородия, и это, вероятно, ближе к истине, которую доподлинно нам никогда не узнать. Важнее, что первобытные скульпторы были, несомненно, реалистами, и толстобокость Венер, характерная и сейчас для людей с патологической тучностью, не художественная фантазия, а точное отражение действительности. По-видимому, уже в каменном веке существовало ожирение. Его причина отчасти загадочна, так как палеолит не был благоприятным временем для европейских чревоугодников: большую часть континента захватило оледенение; растительная пища ограничивалась мхами, лишайниками и травой; ежедневный рацион составляло мясо добытых на охоте животных — что поймаешь, то и съешь. Как натурщицы каменного века умудрялись набрать лишний вес при столь умеренном меню? Или мужчины потчевали их самыми лакомыми кусочками, обменивая добычу на любовь? Как бы там ни было, но результаты поразительны: при питании, характерном для традиционного сообщества охотников и собирателей, не очень-то растолстеешь.

Неолит, наставший примерно 10 тыс. лет назад, принес с собой подлинную пищевую революцию. Режим «поймал-съел» сменился регулярным земледелием. Возникнув на плодородных землях Среднего Востока, оно распространилось на Китай, Египет и, наконец, Западную Европу, коренным образом изменив жизнь народов. Люди стали приручать животных и постоянно употреблять в пишу животные жиры. Благодаря такому щедрому подарку судьбы представители немногочисленной элиты начали толстеть. Основываясь на некоторых свидетельствах, можно сделать вывод, что им самим это не очень нравилось: изображенные на стенах пирамид фараоны обладают самым что ни на есть спортивным телосложением, однако изучение их мумифицированных останков указывает на впечатляющую упитанность древнеегипетских владык. (Вероятно, фараоны хотели предстать перед потомками в наилучшем виде, и натурой для изображений послужили куда менее дородные рабы и прислужники.)

Известно было ожирение и в Древней Греции. До нас дошли через века примеры потрясающего обжорства. Тирана Сиракуз Дионисия, жившего в IV веке до н. э., в эпоху Александра Великого, историки описывают как «необыкновенно толстого человека, раздобревшего до такой степени, что поглощать пищу он мог только искусственными способами». Какими бы ни были эти загадочные «искусственные способы», они оказались очень даже действенными, ибо, набивая утробу, монарх в конце концов дошел до того, что едва мог дышать. Замученный ночным апноэ, он часто засыпал на троне прямо во время речи. Придворным лекарям пришлось придумать для Дионисия специальные иглы, очень длинные и тонкие: ими кололи в тучные бока вздремнувшего тирана. Пока игла пронизывала толстый бесчувственный слой жира, он лежал как камень; но как только она достигала крепкой плоти, монарх вздрагивал и просыпался. Насколько известно, самого Дионисия это нисколько не смущало: он говорил, что мечтает умереть так, чтобы рот его «гнил от удовольствия».

Полстолетия спустя Магас, царь Кирены, греческого полиса-колонии на побережье Северной Африки, по дошедшим до нас сведениям, задохнулся, лежа в постели, под грузом собственного веса.

Подобных разительных примеров, впрочем, не так уж много. Имея достаточно средств и времени для обжорства, древние греки в общем и целом не были к нему предрасположены, но тем не менее их также заботила проблема тучности. Гиппократ (или безымянный автор, позже получивший известность под этим именем), отец европейской медицины, учил: «Человеку толстому внезапная смерть грозит гораздо чаще, чем худому». Он же советовал «тучным людям с дряблыми мышцами и красным лицом» перед приемом пищи подвергать себя тяжелым физическим нагрузкам и есть, еще не остыв от них. «До основной трапезы, — учил Гиппократ, — не следует вкушать ничего, кроме разбавленного водой и слегка охлажденного вина». Кроме того, он полагал, что тучные должны садиться за стол только один раз в день, не принимать теплых ванн, спать на жестком и прогуливаться обнаженными как можно чаще и дольше.

Гален, древнеримский врач и естествоиспытатель, живший во II веке, чьи идеи господствовали в медицине целое тысячелетие, писал, что пациента можно избавить от лишнего веса, рекомендовав ему энергичные пробежки, обтирание грубой тканью после них, массаж и средства, «которые лекари называют укрепляющими».

Ибн Сина, арабский медик, расцвет деятельности которого пришелся на первую половину XI века, автор более 100 томов сочинений, в своем великом труде «Канон врачебной науки», причисляя ожирение к болезням, предлагает лечить этот недуг интенсивными физическими нагрузками, ограничением в еде и, противореча на этот раз Гиппократу, ваннами умеренной продолжительности.

Но вернемся в Древнюю Грецию. На родине Олимпийских игр неумеренная тучность почиталась чуть ли не преступлением против природы. У Аристофана (446–385 гг. до н. э.) в комедии «Плутос»,[6] сохранившей свою актуальность до наших дней, персонифицированная Бедность рассуждает так:

Ты не знаешь того, что не Плутос,
а я помогаю стать лучшими людям
И душою, и телом. Ведь вот:
от него, от богатства, — подагрики люди.
Толстопузые и толстоногие все,
разжиревшие до безобразья;
У меня ж — сухощавы, страшны для врагов
и с осиною талией тонкой.[7]

На Крите среди зажиточных людей было принято иметь под рукой специальные лекарства (вероятно, рвотные, слабительные или и те и другие), предупреждающие от общепрезираемого ожирения. Спартанцы, никогда не знавшие терпимости, попросту изгоняли из полиса своих растолстевших сограждан.

Римляне, чье чревоугодие в период упадка империи стало притчей во языцех, отнюдь не одобряли тучности — особенно у женщин. Чтобы сохранить изящество форм, знатные римлянки в угоду мужьям и отцам морили себя голодом, иногда до смерти.

Будду принято изображать довольно-таки полным, безмятежно улыбающимся человеком, сидящим в позе лотоса. Почему-то для него делается исключение, вообще же на Востоке переедание извечно считалось духовной слабостью и даже болезнью. В японском «Каталоге недугов» (yamai-zoshi), датированном XII веком, содержится иллюстрированный список, включающий 22 заболевания — от дурного запаха изо рта до гермафродитизма. Одна из картинок этой книги стала чрезвычайно популярной и нередко воспроизводилась отдельно от «Каталога»; сейчас ее можно увидеть, например, в Музее изобразительных искусств города Фукуока. На рисунке черной тушью изображена стоящая госпожа — такая полная, что две служанки (чуть менее дебелые) вынуждены поддерживать ее под локти. Подпись гласит: «Богатая ростовщица, которая ела так много, что ее слишком изобильная плоть раздалась во все стороны». Нравоучительный смысл картинки совершенно ясен: жадность богачки распространилась на все, включая еду; толстый кошелек сделал и тело отвратительно толстым. Служанки и женщина, кормящая грудью ребенка на заднем плане, тоже тучны. Очевидно, обжорство, присущее хозяйке, оказалось не чуждым и прислуге, в результате доведя обитателей дома до ожирения. Ясно, что изображаемое вызывает у автора рисунка порицание.

Средневековые христианские философы осуждали плотские удовольствия вообще. В перечнях смертных грехов, составленных в разное время св. Амвросием и св. Августином, чревоугодие стоит в одном ряду с похотью, леностью, завистью, жадностью и гордыней. Оно в высшей степени недостойно, и в Евангелии приводятся сетования Христа на то, что иные люди принимают его за чревоугодника, так как он не отказывается от угощения (в отличие от Иоанна Крестителя, питавшегося акридами и никогда не пившего вина).[8] Конечно же, на самом деле Мессия был умерен в еде, недаром во всех описаниях он предстает худощавым и даже истощенным. Апостол Павел осуждал тех, кто служит «не Господу нашему Иисусу Христу, а своему чреву»,[9] видя в таком поведении духовное уродство. Историк X. Шварц в книге «Вечно неудовлетворенный» отмечает, что теологи Средневековья «отводили обжорам место в аду, где бесы будут потчевать их зловонными жабами из затхлых болот, приправленными соусами из серы».

Следует отметить, что тучность сама по себе подвергалась в средневековой Европе меньшему осуждению, чем чревоугодие. Этому факту можно найти множество допустимых объяснений, но, наверное, самое простое и логичное из них таково: среди лиц духовного звания располневших людей встречалось значительно больше, нежели среди паствы. Взять хоть литературу: толстый священник — чуть ли не клише; тут и чосеровский жизнелюбивый Монах, и спутник Робин Гуда Братец Тук, и многие другие. Оно и понятно: бедные грешники могли наесться досыта только после охоты или сбора урожая, не то что церковники, жившие за счет особого налога с паствы, десятины. Возникало явное несоответствие: в храмах проповедуется воздержание в еде, а их служители толсты; из соображений идеологических вполне естественно было разделить причину и следствие, не связывать тучность с перееданием. Характерно, что в средневековых литературных текстах далеко не все обжоры изображены ожиревшими, иногда они на удивление сухощавы и подтянуты.

Ренессанс и Реформация изменили взгляд общества на многие вещи. Грех чревоугодия из предмета проповеднического осуждения превратился постепенно в объект медицинского обсуждения. В XVIII веке появилось около 30 научных трудов на сей счет, написанных, конечно же, на латыни. Наиболее известный из них, «Рассуждение о природе, причинах и способах лечения тучности», был издан в Англии и принадлежал перу голландского врача Малькольма Флеминга. В 1757 г. он представил свой трактат на собрании Лондонского королевского общества докторов. К этому времени интерес английских медиков к проблеме был уже достаточного высок, доклад вызвал много разговоров в их кругу.

Флеминг считал ожирение опасным и губительным, людей же, страдающих от избыточного веса, — жертвами наследственной предрасположенности или, как он несколько расплывчато выражался, склонности, выходящей из-под их контроля, а не грешными или безвольными существами. Ученый обратил внимание на то, что некоторые толстеют быстрее и легче других — это и есть склонность. Он писал: «Люди, склонные к полноте, не задумываются о необходимости похудания до тех пор, пока собственная грузность не лишит их возможности выполнять необходимые для уменьшения веса физические упражнения с максимальной пользой».

За столетие до дарвиновского «Происхождения видов», тем более задолго до открытия основных принципов генетики, Флеминг предположил, что «склонности» — это не отклонения характера, а скрытые механизмы, намертво вмонтированные в организм человека.

Вообще-то мысль о том, что индивидуальные черты наследуются и «подобное порождается подобным», стара как мир. Однако способ, которым поддерживается такая преемственность, на протяжении веков оставался темен и непонятен. Аристотель в IV веке до н. э. предполагал, что каждый отдельный признак каждого организма изначально скрытно таится в менструальной крови матери и начинает активно развиваться при встрече со сперматозоидами отца. Приблизительно через два тысячелетия британский врач Уильям Гарвей, снискавший известность как создатель революционного учения о системе кровообращения человека, говорил, опираясь на теорию Аристотеля, что все наследственные признаки заложены в яйцеклетке. Пьер Луи Моро де Мопертюи, французский ученый, последователь Ньютона, в книге «Телосложение Венеры», опубликованной в 1745 г., предложил несколько иную версию. Он предугадал многое, в том числе идею естественного отбора, позже сформулированную Чарлзом Дарвином, и допустил, что в формировании черт нового организма в равной степени участвуют и мужское, и женское начало. Этой теории противостояло учение так называемых «спермистов», утверждавших, что чрезвычайно миниатюрные, но уже полностью сформированные «гомункулы» — вы только представьте себе эту картину! — покоятся во чреве будущей матери в ожидании того часа, когда сперматозоиды отцовского оргазменного чиха велят им начать расти и в конце концов укажут на выход.

Ни один из авторов «догенетического» периода не имел ни малейшего представления, почему лошади рождают только и именно лошадей, а гуси — гусей и по какой причине единокровные братья и сестры похожи друг на друга. Но было очевидным, что рост мужчины или цвет волос женщины определяются не личным характером индивидуума, а соотносятся с соответствующими особенностями его родителей. Флеминг полагал, что склонность к тучности тоже имеет наследственное происхождение, и в этом суждении опережал своих современников. К тому же у него было достаточно здравого смысла, чтобы признать: патологическое ожирение является не внешним проявлением грешной внутренней сути, а болезнью. «Тучность, — писал Флеминг, — недуг, требующий врачевания, ибо он весьма затрудняет осуществление важнейших жизненных отправлений, укорачивает земной срок и мостит жизненный путь булыжниками опасностей».

Флеминг поведал нам историю 45-летнего врача, джентльмена среднего роста, который, веся около 136 кг, мог самостоятельно пройти пешком не более 400 м. Не в силах совершать ежедневные обходы пациентов, несчастный имел вполне реальный шанс расстаться со своей врачебной практикой. Флеминг взялся ему помочь, но не предложил ни голодания, ни усиленных физических нагрузок: «Привычка к обильной пище и питью так глубоко укоренилась, что вряд ли может быть побеждена. Богатый стол, тонкий вкус и хорошая компания — искусители, которые порой сильней слабой человеческой натуры». Иными словами, бесполезно и даже опасно идти против природы. Вместо этого доктор предписал своему подопечному ежедневно принимать одну четверть унции (7 г) кастильского супа,[10] разведенного в половине чашки воды. Сколь ни удивительно, тучный пациент похудел за «два или три месяца» примерно на 13,5 кг, его здоровье значительно улучшилось, и практика оказалась вне опасности. Флеминг с удовольствием сообщает об этом успехе, но, будучи серьезным ученым, сохраняет определенную осторожность: «Можно предположить, что и в других сходных случаях такое лечение даст подобный эффект, но для уверенности необходимы широкие исследования, которые пока, насколько я знаю, не проводились». Доподлинно неизвестно, взялся ли кто-нибудь за них. Видимо, нет: причины ожирения и способы борьбы с ним продолжали оставаться головоломкой для европейских медиков и порождать споры, тем более многочисленные, что не на всех толстяков груз собственного веса действовал одинаково. Например, фойе Лондонского медицинского общества в Кавендиш-Парке украшено портретом Даниеля Ламберта, который скончался в 1809 г., через несколько месяцев после собственного сорокалетия. Он весил 334,7 кг, но при этом до самой смерти прекрасно себя чувствовал и отличался веселым нравом.

Научный интерес к ожирению (или «полисаркии», как его тогда называли: от греческих poly — «много» и sarkos — «мясо») продолжал расти и в XIX веке. Временами возникала надежда на то, что уровень веса можно контролировать, а от его избытка избавляться. В 1829 г. хирург Уильям Уодд опубликовал работу «Рассуждения на тему тучности, или Очертания худобы», в которой приписывал ожирение «чрезмерному потаканию аппетиту». В отличие от Флеминга, он считал, что такую склонность можно победить волевым усилием. (Вероятно, не всегда: сам Уодд всю жизнь оставался мужчиной необыкновенно полным.) Главная идея Уодда — «употребление пищи с небольшим содержанием питательных веществ» — заимствована из трудов знаменитого немецкого химика-органика барона Юстуса фон Либиха, пионера физиологической химии. Увлекаясь растениеводством, он убедительно доказал: развитие растений зависит от наличия конкретных питательных веществ, а именно азота, калия и фосфора; присутствие этих элементов в почве — главное условие для нормального роста. Помимо того, Либих предположил, что жизнедеятельность человеческого организма регулируется процессами окисления, и одним из первых начал рассчитывать калорийность пищи. Вывод его был таков: «Для образования подкожного жира необходимо усвоение гораздо большего количества питательных веществ, чем для дыхания». По Либиху, жиры и углеводы используются телом в качестве топлива, а белок служит в основном для построения и обновления мышечной массы. Воплощая свои идеи в практику, он создал два, как мы сказали бы теперь, сбалансированных коммерческих продукта — детское питание Либиха, рекламировавшееся как заменитель грудного молока, и мясной экстракт Либиха, который призван был обеспечить организму более рациональное функционирование.

Несколько позже французский физиолог Клод Бернар уточнил соображения Либиха: белки тоже могут служить топливом, предположил он, превращаясь в липиды и откладываясь в жировой запас. Справедливости ради отметим, что родоначальником этой мысли нужно считать немецкого исследователя Карла Фойта, высказавшего ее еще в 1869 г., но тогда она, обогнавшая свое время, была решительно отвергнута коллегами Фойта. Белок превращается в жир?! Должно быть, и золото можно спрясть изо льна! На годы теория Фойта оказалась предметом насмешек в научных кругах, пока в начале XX века не получила экспериментального подтверждения.

Вернемся немного назад. Мысли Либиха, пусть и не совсем точные, дали толчок к развитию низкоуглеводных и высокобелковых диет, столь популярных сегодня. Чуть ли не первая из них была предписана в 1862 г. британским хирургом Уильямом Гарвеем (полным тезкой великого физиолога) Уильяму Бантингу, владельцу похоронного бюро, широко известного в Лондоне; именно ему было доверено, кстати, предать земле прах герцога Веллингтона. В молодости Бантинг отличался худобой и стройностью, но к зрелому возрасту так растолстел, что опасался сходить с лестницы лицом вперед: раблезианский живот, казалось ему, перевесит, и тогда падение вниз головой неминуемо. Несчастный деятель сферы ритуальных услуг обратился за помощью к Гарвею, с которым был дружен. Тот незадолго до того ознакомился, находясь в Париже, с докладом о выработке печенью глюкозы и применении «сахаристо-мучнистого питания» для откармливания животных на фермах. Из этой лекции Гарвей справедливо заключил, что если высокоуглеводная диета способствует нарастанию веса, то высокобелковая и низкоуглеводная, напротив, должна приводить к похуданию. Он предложил Бантингу ограничить рацион мясом и небольшим количеством фруктов, причем посоветовал обильно запивать еду спиртным. Похоронных дел мастер принял рекомендации и сбросил около 16 кг за 38 недель.

Бантинг до такой степени был потрясен результатами, что написал и издал брошюру «Письмо о тучности, адресованное обществу», в которой, в частности, провозглашал: «Среди напастей, уготованных человечеству, нет более зловредной, чем ожирение». Мясо-фруктово-алкогольная диета, спасающая от «коварного, наводящего ужас врага», пришлась ему по душе; Бантинг призывал присоединиться к ней всех, «для кого завязывание шнурков на ботинках стало пыткой». Предложенный режим питания приобрел большое распространение в кругу располневших джентльменов. В самом деле, кому повредят два-три ежедневных стакана хорошего красного вина, хереса или мадеры в совокупности с бокалом грога и «полной столовой ложкой спирта для смягчения черствости гренков», подаваемых к столу взамен запрещенного хлеба? Автор сразу же распространил среди страждущих 2,5 тыс. экземпляров своей брошюры, а к моменту его смерти, в 1878 г., разошлось уже более 60 тыс. копий по цене 6 пенсов каждая. Благодаря всему этому в Англии общепринятым синонимом диеты стало словечко «бантингизм», а человека, худеющего по такой методе, называли «бант». Как видим, «Письмо» отлично пропагандировало низкоуглеводный и высокобелковый режим питания, столь широко распространенный сегодня.

Пока в XIX веке не родилась статистическая медицина, применяющая количественные методы для оценки здоровья населения, врачи двигались ощупью, шли, так сказать, на звук и запах. Клиническое заключение строилось на объяснении субъективных ощущений, а не на систематическом понимании болезни и принципов ее лечения. В результате, когда в начале 1800-х гг. французские медики подвергли анализу популярные методы врачевания, обнаружилось, что большинство из них крайне неэффективно. Для исправления создавшейся ситуации было решено провести широкие исследования на больших группах людей. Так начался систематический анализ структуры болезней. Статистика рождаемости, заболеваемости и смертности названа в книге Роя Портера «Спасение человечества», посвященной истории медицины, «термометром здоровья общества». Стало совершенно ясно, что здоровье населения сохраняется не благодаря периодическому применению пиявок, примочек и снадобий, а в первую очередь за счет последовательной профилактики.

В огромной степени новому пониманию вещей способствовали усилия Адольфа Кетле, бельгийского драматурга, поэта, астронома, физика и математика, признанного в наши дни отцом социальной статистики. Свобода воли вызывала у него большие сомнения. Кетле считал, что жизненный путь человека предопределен; станет он убийцей или благотворителем, не от него зависит; жизнь общества должна описываться при помощи усреднений. Такой подход немного попахивал евгеникой, но в то же время открывал дорогу и более позитивным концепциям. Ядром теории Кетле стала идея о «среднем человеке», находящаяся в центре всех его статистических работ; «средний человек» является совершенным, «истинным типом», а индивидуальное несоответствие заданным параметрам всего лишь искажение замыслов природы.

Занимаясь установлением этой средней величины, Кетле замерил объем грудной клетки у 5 738 шотландских солдат, а также рост и вес у 100 000 французских рекрутов и на основе полученных данных построил кривую нормы. При этом он сделал случайное открытие, что по меньшей мере 2 000 французских мужчин лгали по поводу своего роста, безуспешно пытаясь уклониться от призыва. Для нас же важнейшим в контексте идущего разговора оказался вывод бельгийского ученого о том, что вес «среднего человека» пропорционален квадрату его роста.

Веком раньше доктор Джон Форбес писал о «невозможности точно определить, какая именно масса тела должна считаться признаком ожирения». Пропорция, выведенная Кетле, решила эту проблему, дав четкую формулу, отделяющую просто полных людей от тех, кто страдает патологической тучностью. Индекс Кетле — то статистическое зерно, из которого столетие спустя вырос ИМТ, индекс массы тела, ставший золотым стандартом диагностики ожирения.

Исследования Либиха и Бернара пробудили интерес к проблеме у некоторых других амбициозных ученых. Опираясь на труды первопроходцев, в 1880-х гг. молодой немецкий физиолог Макс Рубнер разработал методы количественного определения энергетической ценности продуктов. Он поместил в калориметр (прибор размером с собачью конуру, позволяющий определить количество теплоты, выделяемой при каком-либо физическом, химическом или биологическом процессе) дыхательный аппарат и туда же посадил дворняжку. Эксперимент Рубнера, при котором учитывались размер животного и особенности его питания, показал, что основным источником энергии у теплокровных является поглощенная и переработанная ими пища, а интенсивность обмена веществ пропорциональна площади поверхности тела. Например, площадь тела у человека весом 90 кг больше, чем у человека весом 68 кг, следовательно, и обмен веществ у первого будет идти интенсивней. К тому же Рубнер обнаружил: уровень метаболизма возрастает сразу после еды вне зависимости от того, рубили вы перед обедом дрова или лакомились конфетами, валяясь в кровати. Этот «термогенный», то есть порождающий теплоту, эффект от приема пищи позже станет камнем преткновения для ученых, занимающихся патологической тучностью.

Вскоре после того, как Рубнер обнародовал свои результаты, Уилбер Олин Этуотер, химик Университета Уэсли в Коннектикуте, публикует ряд статей, уточняющих представление о жирах, белках и углеводах, и предлагает обоснование идеи о сбалансированной диете, сохраняющей и улучшающей здоровье.

Начав свою научную деятельность в Йельском университете, Этуотер, опиравшийся на достижения Рубнера и Фойта, изучал химическую структуру кукурузы, за что и получил докторскую степень; потом преподавал в Теннесси и Мэне и наконец занял должность профессора в Университете Уэсли. В 1894 г. при содействии физика Э. Б. Розы он изготовил первый калориметр, способный измерять уровень метаболизма у человека.

Этот старинный прибор выглядит на фотографиях неким подобием трейлера для лилипутов: герметизированное помещение размером 1,22 на 2,13 м, внутри — раскладушка, складной стул и стационарный велосипед. Герметизацию обеспечивали двойные стены из листового металла, а входом служил большой иллюминатор с тремя рядами стекол. Испытуемый либо лежал на жесткой раскладушке, либо крутил педали велосипеда; при этом по системе труб в калориметре циркулировала вода. Количество энергии, затраченное испытуемым, определялось по увеличению температуры воды. (Самым известным испытуемым Этуотера был Д. С. Уор, университетский атлет и велогонщик. Однажды он израсходовал 10 тыс. кал, непрерывно вращая педали 16 часов подряд.)

Используя немецкие методики, модифицированные для измерения дыхательных и метаболических процессов, Этуотер рассчитал количество калорий, необходимое для выполнения различного рода работ. Он вычислил, что человеку, занятому физическим трудом средней тяжести, в сутки в среднем необходимо 3100 ккал и 120–130 г белка. Также ученый определил и энергетическую ценность компонентов пищи: 1 г белков или углеводов обеспечивает 4 ккал, 1 г жиров — 9 ккал. Затем Этуотер составил точные таблицы, наглядно демонстрировавшие калорийность разнообразных пищевых продуктов. Идеей заинтересовалось Министерство сельского хозяйства США. Профессор был назначен главой опытного центра, финансируемого Фондом Э. Карнеги, и вскоре этот центр предложил рекомендательные стандарты питания для населения и стал средоточием методических разработок по данной тематике.

Руководство Университета Уэсли всячески поддерживало усилия Этуотера по внедрению его разработок во всеобщую практику. В те времена основной массе трудящихся приходилось тратить на еду около 60 % доходов, так что на образование и другие нужды оставалось совсем немного. Определяя главные составляющие пищи, Этуотер установил, что высококачественный белок содержится и в относительно дешевых продуктах, таких, например, как бобы. Они тотчас были рекомендованы в качестве заменителя мяса. Ученый не ждал, что его советы немедленно повлияют на образ жизни большинства американцев. Он говорил: «Разумеется, ни одна хозяйка, сколь бы хорошей матерью и женой она ни была, ничего по сути не понимает в белках и углеводах, воспроизводстве энергии и соотношении между питательной ценностью продукта и его продажной ценой. Весьма сомнительно, чтобы такие познания стали когда-нибудь массовыми. Но если печать будет широко информировать население о подобных вопросах, то люди, обладающие временем и возможностью, смогут, вне всяких сомнений, понять основной смысл проблемы и постепенно обратить результаты наших исследований к своей пользе, в чем так нуждаются».

Результат этого речевого пассажа превзошел всякие ожидания. В ответ было заявлено, что для рабочих масс унизительно получать предписания о режиме и характере питания. Лидер профсоюзного движения Юджин Дебс разразился в журнале «Локомотив файерменз мэгазин» статьей, обвинившей Этуотера в «научной деградации» и «попытке низвести рабочих США до уровня китайцев». «Пролетариат будет сопротивляться происками нутрициологов»,[11] — пообещал Дебс.

Впрочем, для отповеди профсоюзного босса имелись веские основания. Политические взгляды профессора Этуотера были не слишком демократичными. Он считал, что рабочие не могут свести концы с концами из-за своей беспечной «несдержанности в еде». Не имея представления о витаминах, профессор призывал малоимущих отказаться от свежих овощей и фруктов, которые считал излишеством, и заменить зелень более доступными по стоимости «цельнозерновыми продуктами», например пшеничной крупой… Простим Этуотеру эту оплошность, учитывая, что витамины будут открыты только в 1912 г.

Ко всему прочему, Этуотер был из племени прожектеров-дилетантов и, как все они, не подвергал сомнению свою социальную прозорливость в области скорейшего улучшения жизни всех и каждого: «Уменьшив непозволительные траты на еду, представители низших слоев смогут обратить сэкономленные средства на улучшение жилищных условий, и многоквартирные дома в трущобах приобретут более благопристойный вид».

Конечно, Этуотеру недоставало социополитического чутья, но, за исключением ляпсуса со свежими овощами, его собственно исследовательские труды были в значительной степени здравы. Он окончательно выяснил, что питательные вещества — будь то белок, жир, крахмал, сахар или алкоголь — служат формированию тканей, или получению энергии, или тому и другому одновременно. Его работы внесли необходимую доказательность в науку о питании, изобилующую фантазиями и откровенным шарлатанством; вслед за Либихом он немало посодействовал развитию новой области знания — нутрициологии. Одним из первых американских нутрициологов считается Рассел Читтенден, создатель шеффилдской научной школы в Йельском университете.

Необыкновенно работоспособный, эмоциональный и устрашающе худой, Читтенден уснащал сухой научный язык проповедническими нотками. «Переедание — широко распространенное зло, и признаки его явственно видны повсюду», — восклицал ученый в книге «Питание человека». Он ставил под сомнение данные Фойта и Этуотера, касающиеся количества белка, которое необходимо для поддержания здоровья при выполнении тяжелой работы, считая их цифры неоправданно завышенными. Подтверждая свою гипотезу, он провел эксперимент с гимнастической командой университета, посадив спортсменов на низкобелковую диету. После целого года такого режима питания мышечная масса молодых атлетов осталась неизменной, что Читтенден подтвердил фотографиями. Иной скажет, будто парни на сохранившихся снимках выглядят несколько худосочными, во всяком случае для атлетов, но экспериментатор остался доволен результатами и начал кампанию, призывающую мир отказаться от безрассудного злоупотребления белковой пищей.

Облик самого Читтендена, казалось, обнаруживал все внешние признаки анорексии (осознанного отказа от приема пищи). Он же утверждал, что худоба не является доказательством ограничения в еде. Вот его слова: «Избыточная тучность, несомненно, говорит о чревоугодии, тогда как отсутствие ее не всегда свидетельствует об умеренности». Худые люди тоже нередко переедают, настаивал он, просто некоторые сжигают калории интенсивнее других. Чтобы предотвратить эти неоправданные энергетические траты, Читтенден предлагал регулировать прием пищи не таким субъективным и неопределенным ощущением, как голод, а научно обоснованным подсчетом калорий. Его вывод был таков: «Сдержанность в еде, как и во всем остальном, приводит к положительному результату. Организму требуется далеко не столько пищи, сколько мы привыкли употреблять».

Благодаря работам Читтендена, Этуотера и их коллег миллионы американцев осознали, что количество поглощенных калорий оказывает на жизнедеятельность человека огромное влияние — и не всегда благотворное. Внутреннее содержимое желудка определяет внешнюю форму тела — во всяком случае, до некоторой степени, а обмен веществ подчиняется строгим законам природы. С этим не приходилось больше спорить, и публика с энтузиазмом приняла новую идею. Когда в 1917 г. Лулу Хант Петерс, самая известная женщина-врач того периода, издала книгу «Диета и здоровье, или Ключ к тайнам калорий», издание разошлось в двух миллионах экземпляров — цифра поистине астрономическая.

И все-таки многие продолжали думать, что в накоплении организмом веса есть нечто мистическое, не поддающееся рациональному осмыслению. Не были исключением и некоторые ученые начала XX века. Калории, говорили они, несомненно, имеют значение, но значение это не настолько велико, чтобы целиком отвечать за худобу или тучность. Следуя за Читтенденом, такие исследователи утверждали: все люди устроены по-разному: их отношение к еде не исключение. Одни с рождения наделены низким уровнем метаболизма, их судьба — либо тучность, либо строгая диета. Другие могут есть сколько и что угодно, безнаказанно сжигая полученные калории в неистовом внутреннем пламени. Такой подход оставлял скрупулезные расчеты Этуотера в области сугубо научного обсуждения, выводя их за рамки ежедневного обихода и практического использования. Это привело к тому, что постепенно и научное сообщество в целом, и медицинские круги потеряли прежний интерес к тучности как к проблеме здоровья. В европейских и американских специальных журналах изредка появлялись отдельные статьи об ожирении, но, как отметил в книге «История тучности: тела и красота на современном Западе», посвященной диетологическим традициям, историк науки и культуролог Питер Стернс, они уже не делали погоды. Ожирение перестало восприниматься как болезнь. Медицина чуть ли не призывала есть и насыщаться; возможность недоедания воспринималась болезненнее, чем привычка к неумеренному поглощению пищи. Избыточной массой тела интересовались столь мало, что во врачебных кабинетах крайне редко можно было встретить весы.

Дальше — больше. В искусстве стал господствовать образ человека упитанного. Дамы отказались от корсетов, турнюров и других ухищрений Belle Epoque (Прекрасной Эпохи), скрадывающих пышность форм. В моду вошла одежда свободного покроя, не маскирующая дородности. Но очень скоро настало время, получившее название «века стройности». Что тому было причиной?

Правду говоря, тучность (оставим в стороне рубенсовское жизнеутверждающее изобилие плоти) почти никогда не была эстетическим каноном, если не вспоминать Венер каменного века. Зауженные одеяния Средневековья, стянутые талии эпохи романтизма вполне перекликались с вновь возникшей модой на худощавость. Может быть, этим веяниям поспособствовали также распространение спорта и феминизация, но вряд ли они имели решающее значение. Скорее дело в том, что с ростом промышленного производства стали расти и объемы тел; широкие массы населения почувствовали давление ременных пряжек на свои животы.

В индустриальную эпоху механизмы и поточное производство облегчили жизнь, труд стал требовать меньших физических усилий. Производство пищевых продуктов и их распространение сделались гораздо дешевле — следовательно, подешевело и питание. Неожиданно для себя даже люди скромного достатка обрели место у обильного американского стола. Законопослушные протестанты всегда верили, что в награду за добродетель должно прийти процветание. Теперь же, когда все большее число людей могло полностью и даже с избытком удовлетворять свои (хотя бы пищевые) потребности, полнота перестала быть символом благоденствия, дарованного свыше. В отличие от пристрастия к алкоголю, азартным играм или блуду, вопиющую тучность никак нельзя сохранить в тайне; ожирение бросается в глаза окружающим, свидетельствуя о неумеренных плотских аппетитах. Чем толще делалось население, тем непростительней считалась тучность и тем активней становились пылкие кампании, призывающие на борьбу с нею.

Как раз в это время масла в огонь добавила страховая индустрия, которая приняла за аксиому связь избыточного веса с риском для жизни — и соответственно увеличила страховые ставки. Врач одной из таких компаний Брандет Симондс констатировал в 1909 г., что масса тела «теперь обрела коммерческую значимость». На одной из медицинских конференций он объявил идеи о безопасности полноты заблуждением, а клиентов, называющих свой подкожный жир «сплошными мускулами», — обманщиками, пусть и не всегда злонамеренными. На том же научном собрании его коллега доктор Оскар X. Роджерс из нью-йоркского «Страхования жизни» ознакомил аудиторию со следующими подсчетами: среди людей, чей вес на 30 % и более превышает норму, смертность выше на 34,5 %. Симондс не согласился: и 10 % излишка укорачивают жизнь. Это были шокирующие новости: выходит, даже имея все возможности роскошествовать, отныне придется ограничивать свои аппетиты! В те дни об этом говорили без конца. Дошло до того, что Уильям Хауард Тафт[12] счел необходимым перед началом президентской гонки сбросить 27 кг (до этого он весил 136 кг; впрочем, в первый же год своего президентства Тафт с избытком вернул их обратно).

Короче говоря, роль капитализма в обращении общества к худощавости велика. X. Шварц пишет про «обоюдоострые последствия экономического изобилия: тучность мужчины стала знаком хищнического потребления, полнота женщины — признаком неспособности сделать правильный выбор среди огромного потока товаров». В индустриальную эпоху ожирение сделалось явлением неприемлемым. Толстяки в массовом сознании олицетворяли, с одной стороны, жадность и невоздержанность, а с другой — и это не менее важно — апатичность и незаинтересованность в преуспеянии, что казалось прямой насмешкой над чаяниями и устремлениями большинства американцев.

В этой атмосфере производители «антижировой» панацеи процветали, обещая, что их товар не только поможет уменьшить вес, но и укрепит бодрость духа. «Нью-Йорк таймс» в 1907 г. писала, что реклама разнообразных снадобий и бесчисленных программ, направленных на снижение веса, «заполонила все газеты и журналы; она повсюду: на глухих стенах заброшенных зданий по всей стране, на щитах по обочинам дорог и вдоль железнодорожных путей. Способы похудания буквально навязываются обществу». Консьюмеризм (стимулирование потребительского спроса) не ведал границ, цена не имела значения, ибо избавление от тучности приравнивалось чуть ли не к изгнанию дьявола. Представители среднего класса освобождали в ванных комнатах уголки для домашних весов. Кристина Т. Херрик, автор опубликованной в 1917 г. книги «Теряем фунты, находим здоровье», назвала этот нехитрый прибор «материализованной совестью», взвешивающей не только тело, но и дух: ниже вес — выше достоинство. Таблицы весовых координат составлялись и пересоставлялись, стандарты устанавливались и переустанавливались, широкие кампании против полноты разворачивались и сворачивались одна за другой, а экономически процветающая Америка толстела. По мере того как столетие продвигалось вперед, подсчет калорий стал национальной — а вскоре и интернациональной — навязчивой идеей.

Для лечения патологической тучности врачи прописывали вытяжку из щитовидной железы животных — если не первый, то самый «живучий» препарат против ожирения: он был получен еще в середине 1890-х гг. и активно применялся последующие 75 лет; его назначали в небольших дозах. Вытяжка ускоряла метаболизм, но одновременно вызывала угрожающие нарушения сердечного ритма. Ритм восстанавливали приемом в малых количествах мышьяка, наперстянки или стрихнина. Такое балансирование между двумя опасностями — дело, конечно, рискованное, но это никого не волновало: похудание представлялось первейшим долгом перед собой и обществом, а там будь что будет, остальное в руках Божьих.

Теория, объясняющая ожирение низкой активностью щитовидной железы, была выведена чисто интуитивно и имела сомнительное отношение к науке — может быть, именно поэтому и продержалась так долго. Мысль, что тучность связана с вялым метаболизмом, прекрасно вписывалась в распространенное представление о лености и безынициативности толстяков: стоит «раскочегарить» обмен веществ, и все ваши проблемы — как физические, так и моральные — разрешатся.

Однако постепенно медики осознали: лишь у небольшой доли пациентов ожирение сочетается с выраженной тиреоидной недостаточностью (недостаточностью щитовидной железы), и внимание с похожей на бабочку железы на горле переключилось на субстанцию, которая содержится в черепной коробке и называется мозгом.

Психологи сравнительно недавно пролили свет на способность подсознания формировать поведение и то активнейшее влияние, которое ранний жизненный опыт оказывает на психику зрелого человека. Зигмунд Фрейд говорил: подавленные желания — преимущественно сексуальные — могут всплывать на поверхность, давая совершенно, на первый взгляд, неожиданные всплески. Некоторые теоретики ожирения ухватились за эту идею. Венский психоаналитик считал, что первые эротические переживания младенец испытывает, припав ртом к материнской груди и глотая молоко. Исходя из этого, последователи Фрейда усмотрели у тучных людей инфантильную потребность в непрестанном сосании и сглатывании или, как окрестил эту особенность один немецкий психоаналитик, в «пищевом оргазме». Толстяки, гласит излагаемая теория, много едят, чтобы сублимировать неудовлетворенную сексуальную активность, — и от этого толстеют. Или наоборот: едят и толстеют, чтобы такой активности избежать. Медики, которые придерживались подобных взглядов, названных «теорией оральной фиксации», стали сплошь и рядом диагностировать у пациентов, страдающих излишней полнотой, различные формы сексуальных отклонений.

Но уже в начале 1950-х гг. несколько членов Психиатрического общества обратили внимание коллег на полную недоказанность связи подсознательного эротизма с ожирением. Психиатр Гарольд Каплан и его жена, клинический психолог Елена Зингер-Каплан, писали: «Не счесть всех комплексов и синдромов, которым последователи венской школы приписывают важную роль в развитии привычки к перееданию». Далее они перечисляли более двух дюжин подобных психоаналитических откровений — от удовлетворения скрытых садомазохистских потенций до фаллических фантазий и нервных срывов в период беременности, причем ни в одном из случаев «жирогенный» характер упомянутых особенностей личности не был логически подтвержден. Критическая статья супругов Каплан сделала очевидным, что вину за тучность нельзя однозначно возложить на психические расстройства или специфические модели поведения.

Однако мысль о том, что чревоугодие есть способ сублимации или своеобразной самозащиты, к которому неосознанно прибегают люди нервные и неуравновешенные, глубоко укоренилась и в представлениях профессионалов, и в общественном сознании. Т. А. Ренни, много занимавшийся этим вопросом, сделал следующий вывод: «Ожирение следует рассматривать как последствие невроза, внешне выраженного в накоплении излишнего веса».

Если и впрямь считать толстяков невротиками, то связь между ожирением и когнитивными расстройствами приходит на ум сама собой, и все же от реального положения вещей психотерапевтическая теория ожирения была весьма далека. Она строилась на анализе состояния отдельных, порой случайных пациентов и автоматически переносилась на всех, кто страдал патологической тучностью. Явная нелепость была налицо. В массе же своей толстые люди не особенно волновали психоаналитиков, представляясь им существами недисциплинированными, слабовольными, недалекими и в целом недостойными пристального внимания.

Альберт Станкард, почтенный профессор-психиатр, долго работавший в Пенсильванском университете, а ныне пребывающий на пенсии, живо помнит те дни. В конце 1940-х гг. он, окончив медицинский факультет, практиковался в области психиатрии у Джона Хопкинса. Тогда для людей его профессии психоанализ был не только самой престижной, но по сути и единственно возможной сферой приложения сил. Станкард тоже мечтал войти в эту касту избранных. Его руководитель, которого профессор до сих пор именует Большим Папой, был тверд, властен, обладал огромным ростом и не менее высоким авторитетом. Через три года работы под доброжелательной, но жесткой рукой Папы-Хопкинса Станкард полностью разочаровался в психоаналитической методике.

«Психоанализ тогда существовал под гнетом непререкаемой иерархии. Все решало мнение признанных светил. Доказательства? Аргументация? Никто в них не был заинтересован. Я не мог согласиться с такой постановкой дела».

Станкард ушел от Большого Папы в лабораторию неврологии Гарольда Вульфа, известного недоверчивым отношением к теориям, недостаточно подкрепленным эмпирическими данными. Занимался же Вульф в то время проблемой влияния эмоций на здоровье человека, так называемым психологическим обоснованием болезней. Например, рядом хорошо документированных экспериментов он доказал, что продолжительный эмоциональный конфликт может отрицательно влиять на внутреннюю оболочку желудка и вызвать кровотечение, а причины мигреней кроются не столько в «проблемах с головой», как полагали психиатры, а в расширении артерий головного мозга. Излюбленная же мысль Вульфа была такова: психосоматическая болезнь — извращенная форма нормальной защитной реакции: вместо того чтобы эффективно мобилизовать силы против стрессовых ситуаций или событий, сбитый с толку организм начинает действовать себе во вред.

«Психоаналитики-теоретики считали мигрень демонстрацией скрытого стремления к матереубийству или еще чего-нибудь в таком роде, сублимированного в головной боли. Идеи Вульфа были доказательнее — и потому привлекательнее для меня», — говорит Станкард.

В лаборатории неврологии он, занимая должность научного сотрудника, трудился над решением задачи, выдвинутой его однокашником по медицинскому факультету Теодором ван Италли совместно с Жаном Майером, которые оба тогда работали в Гарвардской школе общественного здоровья. Позже Италли станет профессором медицины Колумбийского университета и одним из самых известных специалистов по ожирению, а Майер, увлеченный исследователь проблем питания, президентом Университета Тафта. Круг интересов Майера был почти до эклектики широк; в описываемое время он сфокусировал свое внимание на патологической тучности. И Италли, и Майер считали ожирение проблемой серьезной, но не тупиковой; более того, они думали, что подобрали ключ к тайне, названный ими «глюкостатической теорией».

В самом общем виде теория эта выглядела следующим образом: организм некоторых людей теряет способность точно определять содержание глюкозы в крови и постоянно оценивает его как недостаточный. Из-за этого чувство голода оказывается непреходящим, человек переедает, и, как следствие, возникает ожирение. Майер предложил Станкарду проверить глюкостатическую теорию, посвятив ей три года: первый — опытам на лабораторных животных, второй — изучению тучных людей, а третий — доведению выводов до логического конца. «Он говорил, — вспоминает Станкард, — что за три года мы решим проблему патологической тучности и сможем заняться психологическими предпосылками лихорадки».

У Станкарда до лихорадки руки так и не дошли: «доведению выводов до логического конца» он отдал всю свою долгую научную карьеру. Убедившись на первых двух этапах исследования, что далеко не все случаи переедания укладываются в рамки глюкостатической теории, он начал искать другие пути, вновь обратился к психологической литературе — и неожиданно натолкнулся на статьи Хильды Бруч. Психиатр и педиатр, живо интересующийся ожирением, она еще в 1930-е гг., в самом начале своей исследовательской деятельности, когда вину за развитие тучности принято было возлагать на щитовидную железу, подвергла подобные взгляды острой критике. «Ошибка, — писала Бруч, — кроется в традиционном навешивании эндокринных ярлыков, об эмпирическом подтверждении которых мало заботятся». Не убеждал ее и психоаналитический подход к проблеме. Как педиатр, Бруч часто наблюдала слишком растолстевших детей и пришла к выводу, что зло коренится не в подсознании или сублимации, а в стремлении некоторых родителей лишать детей самостоятельности, управлять их поведением, успокаивая или поощряя ребенка при помощи еды. «Когда в 1957 г. я встретился с Бруч, — рассказывает Станкард, — она была разочарована в психоанализе и возлагала надежды на более конкретные исследования, которые могли бы дать доказательный материал для выводов. Я очень признателен ей за поддержку на этом единственно верном пути».

Опираясь на соображения Вульфа и Бруч, Станкард одним из первых стал применять при обследовании тучных людей классические психологические методики. Для начала он провел серию тестов среди 18 страдающих ожирением мужчин и в контрольной группе из такого же числа мужчин нормального телосложения, надеясь выяснить характерные особенности так называемой «тучной личности». К его удивлению, между этими двумя группами никаких стойких различий не обнаружилось. Станкард отнес отсутствие таковых на счет слишком маленькой выборки и обратился к данным опроса 1 600 жителей Манхэттена, проведенного ранее другими психологами с иной целью. И действительно, статистически более достоверный материал дал основание для выделения некоторых особенностей по трем из девяти предложенных психологических критериев: толстые оказались несколько более инфантильны, мнительны и ригидны,[13] чем худые. Однако различия были незначительны, а при последующем тестировании и вовсе не подтвердились. Чем больше накапливалось данных, тем меньше оставалось оснований для вывода о взаимосвязи между типом психики и весом. Проще говоря, существование «тучной личности» доказать не удалось.

«В прежние годы почтительное отношение к фактам при исследовании вопроса об ожирении было редкостью, — повторяет Станкард. — Ученые предполагали, а пациенты им верили, вот и все». Тем временем у Хильды Бруч появилась новая идея. Что, если избыточная полнота — результат использования еды для выхода из депрессии и ослабления всевозможных психологических стрессов? Не может ли сам процесс насыщения быть действенным антидепрессантом? В доказательство подобной возможности Бруч приводила выявленный ею факт: уровень самоубийств среди толстяков ниже среднего. Но тут же возникал следующий вопрос: получалось, что худые — это те, кто, выйдя из стресса при помощи усиленного питания, в дальнейшим ограничивают себя в еде, а толстяками становятся те, которые продолжают есть, есть и есть. Чем же обуславливается такое различие в поведении?

Бруч дала предположительный ответ. Организм человека, предрасположенного к тучности, по неизвестным пока причинам не распознает физиологического ощущения сытости, он продолжает и после насыщения требовать еды, заполняя некую бездонную психологическую брешь. Станкард взялся проверить эту гипотезу. Его эксперимент был нагляден и эффектен. В нем участвовало несколько тучных женщин и такое же число стройных. Всем им было предложено проглотить шары из тонкой резины, которые, оказавшись в желудке, надувались. Оказалось, что испытуемые с явными признаками ожирения, в отличие от имеющих нормальный вес, не воспринимают (или, по крайней мере, не признаются, что воспринимают) наполнение желудка как сигнал сытости. Этот опыт, никогда и никем не повторенный, дал тем не менее очередной толчок теоретической мысли. Во многом основываясь на нем, психолог из Колумбийского университета Стэнли Шахтер разработал получившую широкое распространение «теорию внешнего фактора».

Шахтер был обаятелен, остроумен до дерзости и ненасытно интеллектуален. Он один из немногих социопсихологов, избранных в действительные члены Национальной академии наук США. Научные интересы Шахтера имели обширный размах, а связующим их теоретическим звеном являлось исследование влияния социальных факторов на восприятие реальности. Он утверждал, что эмоции формируются окружающей обстановкой.

Выпускник Йельского университета, штат Мичиган, Шахтер начинал карьеру в Миннесоте, в 1961 г. перебрался в Колумбийский университет, где увлекся вопросами, связанными с ожирением, и в 1968 г. опубликовал на этот счет серию статей. В них утверждалось, что толстые люди едят гораздо больше худых, так как особым образом реагируют на сигналы, получаемые извне. Для одних шоколадный кекс — это шоколадный кекс, и не более того, говорил Шахтер, для других — соблазн поистине непреодолимый. Человек худощавый воспринимает время ланча как одну из хронологических точек суточного отсчета, а толстяк — в качестве сигнала, побуждающего усесться за стол и есть. Индивиды нормального веса в гораздо меньшей мере подвергаются воздействию внешней среды и ориентируются не столько на него, сколько на свои внутренние ощущения, они могут дождаться, пока желудок начнет бурчать.

Взгляды Шахтера широко обсуждались и освещались в прессе. Мысль о том, что тучность всего лишь следствие невоздержанности и неспособности сопротивляться соблазнам, как нельзя лучше соответствовала общепринятому стереотипу: толстяки-де бесхарактерные гедонисты и обжоры. Идея простая и привлекательная, как ванильное мороженое в жаркий летний вечер. Кто ж от такого откажется!

Шахтеровская «теория внешнего фактора» была опровергнута одним из его же учеников. В 1977 г. психолог Джудит Родин (в 1993 г. она станет ректором Пенсильванского университета) опубликовала статью, основное содержание которой сводилось к тому, что тучные люди так же редко приступают к трапезе при отсутствии внутренних раздражителей, как и люди с нормальным весом, а внешние раздражители одинаково действуют и на тех и на других. Тем не менее гипотеза Шахтера вовсе не была отвергнута. И научные, и популярные издания хором толковали о поведенческом фундаменте тучности и ожирения; совладай с дурной привычкой — и войдешь в норму.

К началу 1980-х гг. такой подход сделался доминирующим. Процесс насыщения предстал серьезным и несколько рискованным мероприятием, требующим аккуратности и величайшей осторожности. Адресованные массовому читателю книги по диетологии размножались как кролики. Титульные листы многих из них были украшены именами известных и авторитетных медиков. Каждый автор предлагал свои рекомендации, но призывы к постоянной бдительности повторялись почти всеми без исключения. Чересчур упитанных людей учили есть медленно и осознанно, ведя скрупулезный учет поглощенной за день пищи. В одних изданиях им советовали подсчитывать калории, снижать потребление жиров или углеводов, а иногда даже белка. В других призывали поступать противоположным образом. Ежедневному взвешиванию придавался сакральный характер. Мэри Кэтерин Тисон и Роберт Тисон в книге «Психология успешного контроля над собственным весом» предписывали «относиться к показаниям весов как к самому важному в жизни числу».

По всему свету миллионы людей принимали эти советы близко к сердцу. Иных они доводили до пугающих последствий. В 1997 г. журнал «Псайколоджи тудей» опубликовал результаты опроса, из которого следовало, что 15 % женщин и 11 % мужчин готовы пожертвовать пятью годами жизни ради достижения желаемого веса. Подумать только: умереть на пять лет раньше, но зато худым!

Фауст, решившийся столковаться с нечистой силой ради вечной молодости, как говорится, отдыхает. Оно и понятно, если в том же 1997 г. самым популярным на планете телевизионным шоу стала программа «Бейвотч». Ее действие разворачивалось на морском побережье, а участниками были эффектные красотки в бикини и накачанные красавцы в обтягивающих плавках. В «Бейвотч» стройность и телесное здоровье ставились во главу утла, и идея эта культивировалась повсеместно. Ты ладно скроен — значит, превосходство на твоей стороне, билет в сторону счастья и преуспеяния — твой. Так говорила пропаганда. На самом деле все обстояло совершенно иначе. Мы не выглядели как участники шоу. По нашу сторону экрана мир был толст как никогда.

ГЛАВА 3

Врожденные причуды

Некоторые люди толсты, потому что такова их неизменная природа.

Джон Локк

Тело гигантского голубого кита, самого крупного в мире млекопитающего, содержит столько жира, что им можно было бы заполнить вашу спальню от пола до потолка. При этом жир составляет всего лишь 12 % от общей массы животного. Рекорд зарегистрированной тучности у человека принадлежит Джону Минноху из Вашингтона. Он умер в 1983 г. сорока двух лет, унеся с собой в могилу около 634 кг плоти. Тело Минноха состояло из жира приблизительно на 80 %.

По процентному содержанию жировой прослойки среднестатистический американец находится примерно на полпути между китом и Миннохом.

Голубые киты, как уже говорилось, самые большие обитатели планеты, а люди килограмм за килограммом становятся самыми жирными млекопитающими. Возникает вопрос: для чего нам нужен весь этот жир, если он вообще для чего-нибудь нужен?

Жир органически необходим человеку, утверждают ученые, хорошо разбирающиеся в нашем внутреннем строении. Трудно себе представить, но он так же важен для жизнедеятельности, как почки, печень или сердце. Нелегко думать о жире в этом контексте. Вряд ли можно вообразить человека, ожидающего очереди на трансплантацию жира. Внутренние органы скупо выдаются нам при рождении, в одном или максимум двух экземплярах на персону: жировые же запасы, кажется, нескончаемы. Почки и печень мускулисты, крепки и полезны. Жир маслянист и тускло-желт, по виду слегка напоминает желчь. Но все-таки им не следует пренебрегать. Внешняя неказистость часто бывает обманчивой.

Под микроскопом жировые клетки смотрятся совсем не так, как ожидаешь. Адипозная (от лат. adipatus — «сальный») ткань выглядит упорядоченной, даже филигранной структурой, каждое звено которой — крошечный шестиугольник — не без изящества соединено с соседним, словно природа сама с собой играла в паззл. Похоже на медовые соты. Такое хитрое строение придает жиру эластичность. Покрытый оболочкой из пузырьков, он становится великолепным изолятором и амортизатором. Жир поддерживает сердце и смягчает толчки и удары. Он защищает суставы и внутренние органы, выстилает глазницы. А еще является основным хранилищем наших энергетических запасов.

Жировые клетки очень быстро делятся, и поэтому их число в тысячи раз превышает число клеток головного мозга, или красных телец крови, или клеток иммунной системы, защищающей организм человека от болезней. В клетках жира содержатся маслянистые гранулы, главный компонент которых — триглицериды, состоящие из глицерина и жирных кислот. Когда количество потребляемых калорий хронически превышает энергетические затраты, избыток энергии откладывается про запас в жировой ткани в виде триглицеридов. Одно из самых удивительных свойств зрелых клеток жира заключается в их способности многократно увеличиваться или уменьшаться в размерах и количестве в зависимости от ситуации.

Жир вырабатывает в два с лишним раза больше энергии на единицу веса, чем белки и углеводы, — 9 ккал против 4 ккал на 1 г. Организм молодой женщины содержит в жировой ткани месячный запас энергии, что, конечно, было бы полезно, кабы эта дама, как ее древние прародительницы, жила вдали от супермаркетов и добывала для ежедневного пропитания корни и ягоды. Впрочем, это и сейчас неплохо: жир сохраняет энергию в высококонцентрированном состоянии; консервируйся она в углеводах, наша современница из-за собственного веса потеряла бы способность передвигаться на двух конечностях.

Многообразные функции жира — он одновременно и амортизатор, и изолятор, и топливо — произвели неизгладимое впечатление на первых исследователей предмета, одним из которых был Дуг Колеман. Но он, в отличие от большинства коллег, подозревал, что в жире кроется какая-то еще нераскрытая тайна.

Дуглас Колеман разменял восьмой десяток. Он уже на пенсии, но, когда речь заходит о проблемах ожирения, которым исследователь неожиданно для самого себя посвятил всю научную карьеру, не прочь тряхнуть стариной и ввязаться в полемику. Дуг живет в штате Мэн, поблизости от Бар-Харбора. Ветер с Атлантического океана овевает его чудный дом, стоящий посреди обширного лесистого участка. Колеман много времени проводит за рубкой леса, тратя столько энергии, что дров хватает и ему, и соседям.

Он родился и вырос в Стратфорде, штат Онтарио, в двух часах езды от Торонто. Дуг первым в семье получил образование. Он поступил в колледж Мак-Мастера. Чтобы оплатить учебу, брался за любую работу. «Сначала я устроился путеукладчиком на железную дорогу, — вспоминает Дуглас, — но справлялся с делом плоховато, пришлось подыскать кое-что попроще». Это «кое-что» нельзя назвать синекурой: молодой Колеман отдраил половину стратфордских писсуаров.

Подобно отцу, ремонтному мастеру, Дуглас любил разбирать вещи на части, чтобы понять, как они работают. Колеман-старший проделывал это с радиоприемниками и холодильниками, младший — с молекулами. Учась в аспирантуре Висконсинского университета (специализация — биохимия), он быстрее сокурсников мог определить неизвестное органическое соединение и до сих пор говорит об этом с гордостью. Как и все одаренные люди, Дуглас метил высоко, был амбициозен и достаточно самоуверен, о карьере особенно не задумывался, свято веря, что интересная научная тематика сама собой приведет его к профессиональным вершинам. Узнав от коллег о вакансии биохимика в Джексоновской лаборатории в Бар-Харборе, штат Мэн, Колеман без колебаний отправился туда. Он намеревался пробыть там год-два, не больше. Место не хуже, но и не лучше других.

Бар-Харбор, словно предназначенный для получения удовольствий, привел Колемана в восторг. Городок примыкает к Аркадии, национальному парку, где в былые времена Рокфеллеры, Меллоны и Вандербильды строили себе виллы в стиле Великого Гэтсби[14] и катались на яхтах размером с авианосец. Многие толстосумы потом перебрались в края более экзотические, но Бар-Харбор по-прежнему остается престижным курортом. Колеман так никогда и не уехал отсюда, хотя меняющиеся обстоятельства порой и понуждали его к тому.

В Джексоновской лаборатории Дуглас занялся сравнительно новой областью биохимической генетики — изучением того, каким образом генетическая информация трансформируется в белки. Известно, что они строятся из эталонных генов, а гены — из ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты). Прошли годы с тех пор, как Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик впервые описали ее структуру — двойную спираль, но Колеман прекрасно помнит это событие, которое произошло в 1953 г., когда он лишь недавно получил степень бакалавра. А почти за столетие до того неприметный моравский монах Грегор Иоганн Мендель опубликовал результаты опытов с семенным горошком и установил непререкаемые правила генетического наследования, продемонстрировав, что наследуемые признаки определяет пара «факторов» (позже переименованных в «гены»).

Мендель обнаружил, что некоторые из признаков — доминантные — проявляются в каждом поколении, а другие — рецессивные, подавленные — обнаруживаются только в том случае, если потомок наследует два таковых — отцовский и материнский. Открытия Менделя были ошеломляющими, но далеко обгоняющими время — и потому научный мир не удостоил их особым вниманием. Как спят до весны зерна озимой пшеницы, так и генетика, по существу, оставалась дремлющей наукой до 1900 г. На исходе XIX века трое ботаников почти одновременно вновь открыли генетические законы, а британский последователь Менделя биолог Уильям Бэтсон (Бейтсон) опубликовал их. Несколько лет спустя английский медик Арчибальд Гаррод предположил, что в каждом гене заложен химический способ создания одного-единственного белка. Он пришел к этому простому, но удивительно мудрому заключению, наблюдая за течением алькаптонурии, редкого заболевания средней тяжести, приводящего к потемнению мочи и развитию артрита. Оно возникает, когда организм не способен самостоятельно избавляться от вещества, называемого гомогентизиновой кислотой. Гаррод убедился, что алькаптонурия передается из поколения в поколение по менделевским правилам наследования рецессивных признаков. Из этого он сделал справедливый вывод: у его пациентов, получивших два рецессивных гена, существует некое наследственное отклонение от нормы, великолепно описанное им как «врожденная ошибка метаболизма». В 1908 г. в ходе знаменитых лекций в Королевском медицинском колледже Гаррод высказал мнение, что причиной алькаптонурии является отсутствие особого фермента, белкового катализатора, который помогает организму разрушать и выводить гомогентизиновую кислоту. Некоторые другие заболевания, такие, например, как альбинизм, могли, по мнению Гаррода, иметь схожий механизм развития. Последовало заключение: между генами и белками существует определенная взаимосвязь, вписывающаяся в рамки теории Менделя.

Этим мыслям предстояло еще сыграть важную роль, но, как и менделевские, они слишком забегали вперед, чтобы быть воспринятыми тогдашней наукой. Только в 1941 г. американцы Джордж Уэлс Бидл и Эдуард Тейтем (Татум) развили догадку Гаррода и сформулировали принцип «один ген — один фермент», объясняющий, каким образом генетическая информация превращается в белки. Еще три года спустя, в 1944 г., после долгих и нередко язвительных дискуссий ученые окончательно сошлись на том, что в основе генов лежат ДНК, необычно простые молекулы, включающие в себя сахар, фосфат и четыре основания нуклеиновых кислот: аденин, цитозин, гуанин и тимин — А, Ц, Г и Т соответственно. Не прошло и десяти лет, как удалось открыть первичную структуру ДНК — иконическую (повторяющуюся) двойную спираль. Благодаря этому открытию Уотсон и Крик смогли уточнить, как молекула передает «указания» из поколения в поколение. Исследователи пришли к выводу, что синтез белков зависит от последовательности нуклеиновых оснований — А, Ц, Г и Т — в ДНК. В человеческом геноме три миллиарда этих букв, которые складываются в извитые, как спагетти, цепочки ДНК, образующие в конечном счете от 30 до 40 тыс. генов. Эти такие хрупкие с виду цепочки ДНК составляют 23 пары хромосом, определяющих совокупность наших индивидуальных свойств.

Геном человека можно сравнить с энциклопедией, состоящей из 23 томов — 23 пар хромосом. Каждый том включает в себя несколько тысяч статей (генов), а каждая статья — множество параграфов, содержащих тысячи слов, которые записаны в виде трехбуквенных «кодонов». В начале 1970-х гг. Дуг Колеман и сотни других пытливых умов пробовали расшифровать смысл многотомного издания. Молекулярные биологи хотели постичь, о каких именно признаках несут информацию те или иные сочетания А, Ц, Г и Т.

Генетический код в целом — геном — часто воспринимают как готовый план действий, который непременно должен быть выполнен. Однако это не совсем так. В действительности геном всего лишь набор возможностей. В генах действительно содержится вся необходимая информация, но, как показали исследования, отсюда еще не следует, что она будет должным образом использована. И это не абстрактный софизм, а серьезный практический вопрос. Ввиду того что факторами окружающей среды гены могут приводиться в действие или, наоборот, блокироваться, «генетическая программа» не является чем-то неизменным. Чтобы электрическая лампочка загорелась, ее нужно включить; чтобы ген заработал и начал преобразовываться в белок, должна произойти его экспрессия. Но это имеет место далеко не всегда. Вероятность того, что ген физически проявится в конечном организме, называется пенетрантностью, и она варьируется в каждом конкретном случае, в каждом конкретном организме. Неэкспрессированные гены не значимы для нашего развития. Именно поэтому однояйцовые близнецы, «сделанные» из абсолютно сходного генетического материала, никогда не бывают полностью идентичными: у них экспрессируются разные группы генов. Потому же не у всех обладателей общего специфического гена имеются физические признаки, с ним связанные. Так, по меньшей мере 20 % женщин, несущих в своем организме страшнейший ген рака молочной железы, счастливым образом избегают канцера.

Генетический материал — фундамент. На нем возводится здание жизни, и успех строительства зависит от множества условий. Ошибки в коде — например, замена Г на А, отсутствие каких-либо букв или наличие дополнительных — могут иметь самые печальные последствия. Так из-за ничтожной оговорки или опечатки смысл слова и даже фразы порой меняется чуть ли не на противоположный.

На первых порах Колеман изучал ошибки в генетическом коде, влекущие за собой не ожирение, а мышечную дистрофию, заболевание, при котором происходит значительная потеря мышечной массы. Поначалу исследование проводилось на мышах, как и большинство научных изысканий в Джексоновской лаборатории. Это научное учреждение всегда было и остается по сию пору своеобразным мышиным ранчо, где множатся грызуны — и самые обычные, и просто-таки фантастические. Их разводят в 47 «мышиных домах», питомниках, разбросанных по всему Бар-Харбору; на сегодняшний день тут насчитывается 2 500 особей различных пород.

Я приехала на встречу с Колеманом поздней осенью, когда листва уже опала, а туристы разъехались по домам в Бостон, Лос-Анджелес и Лондон. Лаборатория, строение красного кирпича, расположена высоко на утесе, возносящемся над Атлантическим океаном, поодаль от туристических маршрутов. Место довольно мрачное; впрочем, пейзаж полон очарования. «Мышиный дом» с занавешенными окнами скромно таится за главным корпусом. Как мне по секрету объяснили, это сделано специально, чтобы не особенно привлекать визитеров из Общества охраны животных. Мне удалось мельком заглянуть внутрь через случайно приоткрывшуюся штору, когда мой «экскурсовод», на что-то отвлекшись, повернулся спиной. (Как и мыши, посетители лаборатории находятся под неусыпным контролем уполномоченных лиц, весьма любезных и всегда готовых помочь.)

Я увидела комнату, заставленную до потолка чем-то вроде контейнеров для компактного хранения продуктов, ящиками, на первый взгляд совершенно безобидными, если, конечно, не представлять себе компактно упакованных мышек, толкущихся за стенками тесных вместилищ в ожидании своей неизбежной участи.

Джексоновская лаборатория — это нечто вроде живой библиотеки, где информацию получают не из книг, а от мышей, за что их и ценят. Нет, грызунов здесь не пытают — у них всего лишь стараются выпытать тайну бытия. Вот лысая мышь-альбинос рино,[15] сморщенная, как изюм. Дрожащая и вечно шмыгающая носом, она и дня не протянула бы в естественной среде; но иммунологи платят за разведение этой ценной для них породы по 85 долл. за пару. На мышах породы флейки с тонкой чешуйчатой кожей изучают псориаз. У старгейзеров — врожденный дефект внутреннего уха, и они все время тянут голову вверх, словно одержимые орнитологи, пытающиеся уследить за полетом птиц. У панк-рокеров сосискообразные мордочки, а уолтцеры носятся по своим ящикам, безостановочно вычерчивая знак бесконечности. На фотографиях представители первых двух пород выглядят жалкими, а трех последних — буйнопомешанными. На фоне этого паноптикума нормальная среднеупитанная мышь просто радует глаз.

Мыши-мутанты с глубокой древности вызывали особый интерес. На Крите во времена античности жрецы пестовали большую колонию грызунов-альбиносов с розовыми глазами, больше похожих на привидения, в храме, посвященном Аполлону Сминтею (Мышиному).[16] В зверинцах средневековых китайских императоров содержались целые семейства мутантных мышек, а в XIX столетии азиатские селекционеры выводили опытные экземпляры подобных зверьков для их размножения в Европе и Америке. Эбби Латроп, школьная учительница на пенсии, была одной из тех, кто увлекся разведением мышей. Она жила в Гренби, штат Массачусетс, неподалеку от Института Басси, научного подразделения Гарвардского университета. Институтом тогда руководил профессор биологии Уильям Эрнест Касл, который в 1902 г. купил нескольких причудливых латроповских созданий и приступил вместе с многочисленными студентами к систематическому анализу мышиной наследственности и генетической изменчивости.

Один из студентов Касла, Кларенс Кук Литтл, вывел первую признанную инбредную[17] породу мышей, наследственно предрасположенную к развитию раковых опухолей. В 1929 г. Литтл и семеро его коллег переехали в Бар-Харбор и основали лабораторию, названную Джексоновской по имени Р. Б. Джексона, не так давно умершего руководителя компании «Хадсон мотокар», который всегда проводил лето в этих местах. Вместе с Литтлом в Бар-Харбор перебрались и инбредные мыши. Лаборатория должна была заняться изучением рака, а грызуны — стать материалом для опытов. В интервью «Бар-Харбор таймс» Литтл заявил: «В нашем распоряжении скоро будет более 50 мышиных семейств, отличающихся друг от друга степенью вероятности развития у них раковых опухолей разного типа». Неизвестно, волновала ли проблема рака местных жителей — куда больше их занимал улов омаров.

Внешне мышь мало походит на человека, но достаточно близка генетически, чтобы служить приемлемой моделью для изучения нормальных и патологических процессов, протекающих в нашем организме, в том числе ряда заболеваний. Литтл в этом не сомневался, но большинством окружающих такая мысль воспринималась как ересь. Всего четырьмя годами раньше Уильям Дженнингс Брайан, политик, трижды баллотировавшийся в президенты от демократов, возглавил яростную кампанию против преподавания в американских учебных заведениях дарвиновской теории. За разговоры о том, что человек имеет нечто общее с шимпанзе или другими животными, в некоторых кварталах можно было подвергнуться физической расправе. Однако упорный Литтл все-таки добился открытия лаборатории. Инбредные мыши тоже не подкачали и вскоре получили широкое признание как прекрасно подходящий для исследований материал. В конце 1930-х гг. Джексоновская лаборатория не только разводила грызунов для собственных нужд, но и получала значительную прибыль от их продажи другим научным центрам.

В 1947 г. в лаборатории случился пожар. Уцелевшие мыши разбежались. Литтл сумел отстроить здание заново, а грызуны на замену пропавшим стали поступать в дар со всех концов Соединенных Штатов, из Канады и Великобритании. Это были потомки когда-то выведенных здесь инбредных экземпляров. Среди вновь прибывших оказалась и мутированная дистрофическая мышь, которую Колеман использовал для опытов при исследовании мышечной дистрофии. А спустя два года в лабораторию доставили особь, чьи генетические признаки завладели его вниманием на десятилетия, до самого конца научной деятельности.

Первым, кого заинтересовало животное, прихорашивающееся в углу клетки, был смотритель «мышиного дома». Мышь выделялась среди других необычайно густым мехом и чрезвычайной толщиной. Лаборантка Маргарет Дикки предположила, что зверушка беременна. Но с этой теорией возникла незадача: мышь все не рожала и не рожала, а при более тщательном обследовании вообще оказалась особью мужского пола. Толстая мышь ела в три раза больше своих товарищей, азартно и неустанно припадая к кормушке, словно заядлый игрок, дорвавшийся до игрового автомата. Между приемами пищи ею овладевала апатия. Казалось, мышь не ведает в жизни никакой иной цели, кроме еды.

Был в лаборатории и другой жирный экземпляр. Из-за пятнистой желтой шерстки, как у норного грызуна, обитающего в Южной Америке, эту породу назвали агути. Пятнисто-желтая мышь агути весила в два раза больше, чем обычные особи, но выглядела по сравнению с новоприбывшей чуть ли не истощенной. А та представляла собой меховой шар, который перекатывался на слегка оттопыренных лапах, покачиваясь из стороны в сторону, как увалень малыш на трехколесном велосипеде. Ни капли мышиной импульсивности — безучастность, флегматичность, подавленность, полное смирение перед тяжкой судьбой. Дикки и ее коллеги присвоили породе имя obese (тучная), а сокращенно называли по первым двум буквам ob, произнося их раздельно — «о-би».

Как рассказывает Колеман, интерес к изучению ob-мышей сразу же проявили многие исследователи, но столкнулись с рядом трудностей. Первая заключалась в проблеме размножения. По причинам, неизвестным в ту пору, женские особи оказались бесплодны, и яйцеклетки приходилось кропотливо трансплантировать в организм нормальных экземпляров. Далее выяснилось, что эффект ob-мутации варьируется в зависимости от того, какой именно породы мышь выносила и родила потомство. Поскольку особенности генома искусственной матери играли столь большую роль, результаты дальнейшей работы давали противоречивые данные. Это сводило попытки выявить устойчивые закономерности к нулю, и в конце концов ob-мышей признали неподходящим для исследований материалом.

Спустя некоторое время в Джексоновской лаборатории обнаружилась еще одна жирная мышь.

Она была немного тучней агути, однако все-таки поизящней ob — этакий тип толстопузого ростовщика, но еще не борца сумо. Экземпляр придерживался удивительного питьевого режима: мышь поглощала жидкости примерно в 20 раз больше, чем соседки, и мочилась так обильно, что чуть не затопила лабораторию. Унюхавшая это ассистентка Кэтрин Хаммел, вдумчивая и скрупулезная уроженка Миннесоты, специализировавшаяся на проблеме диабета, заподозрила у мыши свое излюбленное заболевание и попросила Колемана помочь уточнить диагноз. Колеман не очень-то разбирался в сахарном диабете, но, будучи мастером на все руки, согласился.

У хвостатой пациентки обнаружилось очень высокое содержание глюкозы в крови и моче. Значит, ее поджелудочная железа действительно не вырабатывала инсулин должным образом. Хаммел официально объявила мышь диабетиком и тут же дала ей уменьшительное имя — db (ди-би), по буквам, входящим в название болезни.[18] Так как db походила на ob-мышь толщиной и некоторыми другими особенностями, Хаммел и Колеман предположили, что за обе мутации ответственен один и тот же ген. Это было за 20 лет до того, как ученые сумели точно определить местонахождение генов и научились делать их клоны, то есть копии, но и в 1960-е гг., когда молекулярная биология находилась еще в младенческом состоянии, умели определять, несет ли один ген ответственность за две мутации.

И db, и ob — мутации рецессивные: для того чтобы дефектный ген «заработал», ребенок должен унаследовать его от каждого из своих родителей. Колеман скрестил самцов ob с представительницами популяции db. Если и впрямь речь идет об одном гене, то, исходя из менделевского закона, следовало бы ожидать в каждом четвертом потомке признаков тучности. Таковых не было вообще. Следовательно, дефекты db и ob располагались в разных генах (как выяснилось позже, даже на разных хромосомах). Мутация db оказалась совершенно новой для ученых.

Работа с мышами все больше увлекала Колемана. Раз за разом он убеждался, что, изучая грызунов-мутантов, можно далеко продвинуться и в понимании человеческих недугов. К этому склонялись и его коллеги. Диабет и ожирение распространились очень широко, и медики изо всех сил стремились получить ключ к пониманию их этиологии.

«Когда я выступал в Каламазу, штат Мичиган, для всех желающих не хватило мест. Люди стояли, а потом битых два часа не было конца вопросам, — вспоминает Колеман. — Многие прониклись надеждой, что наши мутанты произведут революцию в изучении диабета. Меня пригласили в Париж — представляете, в Париж! Это произошло в 1968 г. Вот где действительно была революция — студенческая! Те события оказались важными для меня».

Колеман чужд тщеславия, но приглашение во Францию ему польстило. Вскоре он отправился с лекциями в международное турне. Его научный авторитет рос как на дрожжах. Мыши-мутанты сделались визитной карточкой Колемана. Он продвигался в исследованиях все дальше и дальше.

Постепенно обнаружилось, что грызун с мутацией по типу db обладает сбивающими с толку особенностями. Во-первых, может по нескольку дней обходиться совсем без пищи. Во-вторых, на него не воздействует инсулин — гормон, снижающий содержание сахара в крови: от инъекции, способной угробить обычную мышь, db только слегка вздрагивает. Затем, выяснив, что концентрация сывороточного инсулина в крови мутанта неестественно высока, Колеман предположил наличие в ней некоего неизвестного «инсулин-высвобождающего фактора». Проштудировав литературу, ученый придумал, как проверить гипотезу. Выбранный метод называется парабиоз.

Как ни посмотри, метод это малоприятный, а уж на взгляд защитников животных вообще недопустимо живодерский. Суть парабиоза такова. На двух третьих поверхности тела с грызуна срезается шкурка. Открытая рана будет длиннее 5 см: тело мыши в среднем достигает в длину около 8 см. Затем бедняге прокалывают брюшину. Аналогичные операции проделывают и с другой мышью — и сшивают их, наподобие сиамских близнецов. Хоть это и звучит невероятно, но сшитые животные как-то умудряются жить и даже питаться. За несколько дней раны зарастают, а кровеносные системы сшитых грызунов объединяются посредством вновь образованных мелких сосудов. Ежеминутно «сиамские близнецы» взаимно обмениваются примерно 1 % своей крови — происходит непрекращающееся ее переливание по замкнутой кровеносной системе. Таким образом можно изучать, как кровь одного животного влияет на здоровье и поведение другого — если подобное воздействие вообще наличествует.

Колеман сшил db-мышь с мышью нормальной, надеясь увидеть следующее. Если в крови db-особи есть вещество, повышающее содержание инсулина — инсулин-триггерный фактор, — то оно неминуемо попадет в организм обыкновенной особи — и концентрация инсулина в ее крови тоже повысится. Или наоборот: инсулин-подавляющий фактор обычной мыши понизит уровень сывороточного инсулина у грызуна-мутанта. Любой из этих двух результатов мог бы стать впечатляющим научным достижением, показав, что диабет у мутированных мышей развивается благодаря неизвестному веществу, предположительно — гормону. Но открытия не произошло. Вместо этого случилось непредвиденное: оба грызуна испустили дух.

Колеман сознавал, что он неважный хирург, и поначалу отнес неудачу на счет собственной неловкости. Он произвел парабиоз с новыми экземплярами. Мыши умерли. Колеман повторил операцию в третий и четвертый раз. Результат оказался прежним. Это озадачивало: теперь-то он поднабрался опыта и был уверен в своей хирургической технике. Тщательно исследовав всех умерших грызунов, Колеман тем не менее не обнаружил никаких признаков собственной ошибки или иммунологической несовместимости животных. Зато бросалось в глаза, что у нормальных мышей, подвергшихся парабиозу, отсутствовали подкожный жир и остатки пищи в желудках или кишечниках. Ученый вновь провел операцию на очередной паре обычных и db-мышей и, внимательно наблюдая за ними, обнаружил неожиданный факт: нормальный грызун после объединения с мутантом полностью отказался от пищи. От голода зверек и умер, а общая кровеносная система сделала такой исход неизбежным и для db-напарника! Но почему животное перестало есть? В поисках ответа Колеман перерыл горы научных изданий.

Начиная с XIX века ученые изучали мозг лабораторных животных, разрушая различные мельчайшие его участки и выясняя, к каким последствиям это приводит. Например, прокол или прижигание мозжечка лишает собаку возможности передвигаться — следовательно, эта часть мозга ответственна за произвольную мышечную активность. Кошка с нарушениями в теменной доле частично или полностью слепнет, что указывает на связь зрения именно с данной частью мозга. В 1943 г. американский нейропсихолог Джон Раймонд Бробек доказал: повреждение гипоталамуса, области размером с горошину в основании головного мозга, приводит у крыс к гиперфагии, то есть неконтролируемому потреблению пищи. Спустя двенадцать лет британец Дж. Р. Херви, используя парабиоз, соединил нескольких крыс с поврежденными гипоталамусами в пары с невредимыми грызунами. Те животные, головной мозг которых подвергся изменениям, много ели и толстели, в то время как их партнеры почти не потребляли пищу и худели катастрофически. Тогда Херви повредил гипоталамусы и им. И что же? Только что отказывавшиеся от еды крысы мгновенно обрели отличный аппетит. «Отсюда, — констатировал Херви, — следует несомненный вывод: в состоянии парабиоза нормально функционирующие гипоталамические контролирующие центры получают информацию о том, что партнер, ставший вторым „я“ невредимого животного, съел достаточно или даже слишком много, и дают организму сигнал прекратить прием пищи; поэтому абсолютно здоровые крысы утрачивают интерес к еде и соответственно теряют в весе».

Другой английский ученый, Гордон К. Кеннеди, на несколько лет раньше провел серию превосходных экспериментов. Они показали: жировые клетки грызунов сами, прямо или опосредованно, контролируют прием пищи. Механизм процесса оставался не совсем понятен. Кеннеди предположил, что контроль осуществляет некий жировой термостат — ученый окрестил его «липостат»; он автоматически определяет количество полученных и потраченных организмом калорий и следит за устойчивостью баланса между этими величинами, который Кеннеди назвал «заданным значением». Продолжая мысль коллеги, Херви высказал мнение, что обратную связь помогает осуществлять гипоталамус, который получает от жировых клеток, находящихся в кровеносном русле, сигнал о насыщении. Крысы с поврежденным мозгом невосприимчивы к этому сообщению, а нормальные, наоборот, чрезвычайно чувствительны. Они перестают есть и умирают.

Изучив изложенные выше гипотезы, Колеман решил повторить свой эксперимент, на этот раз и на ob-, и на db-мышах. Когда он имплантировал ob-мышь к db, обе исхудали и погибли, повторив путь, который прошли нормальные мыши в прошлых парабиозах. Объединенные в пару ob-особь и немутированный экземпляр чувствовали себя прекрасно, хотя ob-мышь не так толстела, как ожидалось. Когда же Колеман сшил двух ob-мышей, и та и другая набрали дополнительный вес.

В 1973 г. ученый опубликовал результаты экспериментов в журнале «Диабетолоджи», профессиональном издании эндокринологов. Статья излагала факты и давала им теоретическое обоснование. Гипотеза Колемана предполагала такой механизм процесса: в организме нормальной мыши продуцируется фактор насыщения, который с кровью поступает в мозг и подает сигнал о прекращении приема пищи; у особей, страдающих ожирением, этот фактор отсутствует; животные-диабетики его, напротив, вырабатывают, но не имеют рецептора для восприятия подаваемых сигналов. Дело, в сущности, оставалось за малым: найти неизвестную молекулу, циркулирующую в крови и подающую сигналы гипоталамусу.

Развивая свою мысль дальше, Колеман конкретизировал ее, предположив, что петля биологической обратной связи регулируется одним или двумя генами. Таким образом, теория приобрела стройность. К тому же она была наглядна. Легшие в ее основу опыты достаточно легко воспроизводились. Иначе говоря, Колеман первым представил убедительное биологические обоснование того, на что обращали внимание и некоторые ученые, и многие простые обыватели: аппетит — и вслед за ним вес тела — подчиняется, видимо, некоему механизму, который не контролируется сознанием. Произошел самый крупный исследовательский прорыв за весь период существования науки об ожирении. Но он, как нередко случается, опередил время и не был воспринят всерьез.

Американский философ науки Томас Кун в книге «Структура научной революции» справедливо утверждает, что научное знание не абсолютно, а относительно, оно зависит от системы общепринятых понятий конкретного времени в данной теоретической области. Доминирующие установки имеют подавляющее значение, отмечает Кун, они не считаются даже с очевидностью, если она им противоречит, и признаются чуть ли не евангелием, до тех пор пока научная революция не создаст новую ортодоксальность. Фермеры давным-давно знают, что при помощи селекции можно вывести животных, которые станут много есть и быстро набирать вес, но мысль о том, что пищевое поведение человека находится под влиянием биологии и управляется генами, долгие годы проходила по периферии сознания и почти автоматически отметалась; люди, в конце концов, не коровы.

Теория Колемана стала достоянием гласности в начале 1970-х гг., когда патологическая тучность общепринято считалась проблемой поведения. Бихевиористы,[19] собаку съевшие на опытах с последними, пытались избавить человечество от переедания путем изменения у толстяков поведенческих стереотипов. Этой методике верили: ведь результаты были так конкретны, так заметны и так легко измеримы (другое дело, что сброшенные килограммы почти немедленно возвращались назад). К тому же подобный подход, доступный массовому сознанию, легко рекламировался и привлекал множество потребителей — предпринимательский, так сказать, шарм играл здесь не последнюю роль. «Центры похудания» множились по всей стране. Они обещали «перепрограммировать» ожиревшие организмы самыми разными способами — от вознаграждения до электрошока.

Тем не менее поведенческая теория работала неэффективно в подавляющем большинстве случаев. Суть заключалась в том, что бихевиористы не могли, хотя и редко признавались в этом, хоть сколько-нибудь внятно объяснить, почему одни люди склонны к постоянному перееданию и сопутствующей полноте, а другие нет. Положим, чревоугодие и впрямь дурная привычка. Но чем она обусловлена? Где следует искать ее корни? В 1974 г. Альберт Станкард в соавторстве с Сиднором Пеником опубликовал доклад о ходе масштабной программы по излечению тучности бихевиористским методом. «Результаты, — мягко выразились соавторы, — даже у тех, кто полностью прошел весь курс, оказались неутешительными».

Открытие Колемана, казалось бы, логично объяснило, почему поведенческие подходы, обрекающие людей на танталовы муки, приносят столько же пользы, сколько сизифов труд, но убедило оно далеко не всех. Однако сам ученый не сходил с занятых позиций и продолжал искать ускользающий гормон насыщения. Один врач, рассказывает, не называя имен, Колеман, сообщил, что сумел выделить из секрета поджелудочной железы очищенное вещество, которое, будучи введено в кровь db-мыши, излечило ее от диабета и ожирения, и даже прислал соответствующие документы. Несколько лет Колеман безуспешно пытался повторить этот опыт и в конце концов пригласил своего корреспондента в Джексоновскую лабораторию, чтобы вместе разобраться в ситуации. Тот прилетел на собственном самолете, немного побродил по окрестностям, а затем внезапно исчез.

«Документы оказались фальшивкой, — улыбаясь, вздыхает Колеман. — Мошенник остается мошенником, обзаведись он хоть целой эскадрильей».

Между тем Колемана увела в сторону его же логика. Он считал, что сигнал о насыщении несут в себе жирные кислоты, вместе с глицерином образующие триглицериды крови. Для такого предположения имелись веские основания: жирные кислоты содержатся в жировых клетках и циркулируют по кровеносной системе. Но в целом оно было неверным.

В 1991 г. Дуг Колеман покинул Джексоновскую лабораторию, уйдя на покой. Об этом можно только сожалеть: большую часть жизни он посвятил науке и немалого сумел достичь. На его прощальном вечере кто-то процитировал стихотворение Роберта Фроста «Двое бродяг в распутицу». Колеман повторяет первую строфу:

Однажды в распутицу двое чужих
С дороги во двор ко мне забрели.
Дрова я колол, и один из них
Крикнул: «Хозяин, коли, коли!»
Я знал, отчего он не сводит глаз
С меня и моих немудреных трудов,
Я знал, что за мысль у него родилась:
Он хотел подработать на колке дров.[20]

Строки не зря запомнились Колеману: став пенсионером, он сделался похож на Фроста — не наружностью, а образом жизни. Покинув лабораторию, ученый превратился в сельского хозяина, занялся на своем обширном участке в штате Мэн лесоустройством. Срубленные деревья он меняет на оленину или отдает соседям. Связь Колемана с землей глубока. Он бывает порой сумрачен, как и Фрост, но не мрачен и ни о чем не сожалеет. Разве только за одним исключением: ему так и не удалось отыскать неуловимый гормон насыщения. Генетическая природа этого вещества была определена спустя три года после прощальной вечеринки Колемана его коллегой, человеком, с которым он был дружен и которому в голову не пришло бы обменивать дрова на оленину или прорубать просеки для удобства туристов. Совсем другой тип личности, совсем другой тип ученого — новый тип.

ГЛАВА 4

Волны будущего

Ничто на свете не сравнится с упорством. Талант? Потерпевшие фиаско таланты бессчетны. Гениальность? Непризнанный гений едва не притча во языцех. Интеллект? Мир полон образованных изгоев! И лишь упорное постоянство всесильно.

Калвин Кулидж, 30-й президент США, 1932

Серым апрельским утром лаборатория Джеффри Фридмана в Университете Рокфеллера представляет собой унылое, если не тоскливое, зрелище. Здесь витает острый запах мышиного помета и слышится заунывное, почти неразличимое ухом гудение измерительных лабораторных приборов. Заморенные растения на подоконнике являют печальное доказательство того, что людям, работающим тут — соискателям докторских степеней, аспирантам, ассистентам, лаборантам, — недостает либо времени, либо любви к природе. На экране компьютерного монитора помигивает заставка, изображающая круглолицего младенца, но больше ничего личного на лабораторных столах не видно. Ничто не должно отрывать от работы. Фридман, который восемь лет упорно выслеживал неуловимый колемановский ген насыщения, теперь считает себя вправе требовать такого же самоотречения и от коллег.

Джефф Фридман — профессор Университета Рокфеллера, руководитель лаборатории молекулярной генетики, директор Генетического центра Старра и научный сотрудник Медицинского института Говарда Хьюза. Это мужчина завидного роста с широкими покатыми плечами и темной спутанной шевелюрой. Он носит усы. Судя по большим мускулистым рукам, мог бы стать неплохим баскетболистом. Однако Фридман лишь иногда, свободными воскресными вечерами, играет в хоккей, изредка — в теннис; по всему видно, что всерьез спортом Джефф не занимается; стоящий в углу его офиса велосипед покрыт внушительным слоем пыли. Один из коллег охарактеризовал Фридмана как «неуклюжего зануду». Кажется, на сегодняшний день это не совсем справедливо. Он обходителен, неравнодушен к опере и живописи, красноречив и не лишен юмора, правда несколько натужного. Другое дело, что в разговоре Джеффри перетягивает одеяло на себя и, если тема ему неинтересна, плохо скрывает скуку.

Ясно без слов, что Фридман умница, «скороспелость» — необходимое условие и цена допуска в Университет Рокфеллера. Иначе туда не попадают и уж, во всяком случае, там не задерживаются. Джефф знает, чего хочет. Его необычайная трудоспособность общепризнанна, а упорству Фридмана в достижении цели можно только позавидовать, он способен почти бесконечно отказывать себе в удовольствии. Один из друзей, имея в виду постоянную включенность Джеффа в работу, сказал, что у того «чересчур много силы воли». Другие относятся к целеустремленности Фридмана иначе: «Амбиций в нем как воды в океане».

Джефф родился в Орландо, штат Флорида, но никогда не бывал в Диснейленде: еще до того, как тот построили, семья Фридманов перебралась в Вудмир на Лонг-Айленде — престижный район, который облюбовали имеющие некоторый достаток переселенцы из Бруклина и Квинса. Все ожидали, что Джефф станет врачом, как его отец и брат, однако сам юный Фридман думал иначе. Заставить его изменить точку зрения никогда не представлялось возможным. «Когда Джеффу талдычили, что он не сможет чего-то сделать или что ему этого не позволят, он именно это и делал», — вспоминает его брат Скотт.

В средней школе Джефф ничем особенно не выделялся. Среди немногих сохранившихся его тогдашних работ обращает на себя внимание разве что доклад о положении аборигенов Америки, сведения для которого почерпнуты в основном из левого журнала «Рэмпартс». Преподаватель биологии смутно припоминает «высокого худого парня с вьющимися волосами, ученик так себе, но порой мог отмочить какую-нибудь шутку». Подпись под ежегодной школьной фотографией не содержит сведений ни о членстве в спортивной команде, ни о медалях или других регалиях.

Среднюю школу Фридман окончил в шестнадцать лет, университет и медицинскую школу — в двадцать два, ординатуру по медицине внутренних болезней в Олбани — в двадцать пять и сразу же занял должность ведущего ординатора — немалая честь для молодого специалиста. Но Джефф томился, ощущая клиническую медицину совершенно чуждым для себя занятием — в основном потому, говорят в приватных беседах его бывшие коллеги, что с трудом переносил рутинное общение с больными. Острый и быстрый интеллект проложил ему путь к карьере, но не подготовил к нудной практической медицине или к общению с несчастными родителями, потерявшими ребенка. В клинической медицине, прямо скажем, мало разнообразия. По существу, одно и то же изо дня в день: выслушивание, обследование и лечение пациентов и, что хуже всего, беспомощное наблюдение за тем, как они угасают, а затем сочувственные беседы с безутешными родственниками. Фридман особенно ненавидел безысходное состояние бессилия и безнадежности. Когда удавалось принести пользу больным, те, разумеется, испытывали благодарность, но не о том мечтал Фридман. Он хотел научиться управлять болезнями, повелевать ими и верил, что такой путь открывает быстро развивающаяся молекулярная биология. Поэтому, когда однажды руководство намекнуло Фридману о возможности годичной научной стажировки в Университете Рокфеллера, одном из лучших мировых исследовательских центров, он немедленно ухватился за этот шанс.

Расположенный в процветающем манхэттенском Верхнем Ист-Сайде, университет представляется пределом мечтаний для любого ученого.

Вымощенные камнем дорожки вьются между деревьев, подстриженных в английском стиле. Японские падубы, красный клен и тис, азалии, барвинок. Дорожки приводят к постройкам, увитым плющом и расположенным в продуманном порядке, как мебель в великосветской гостиной. На полянках и лужайках — скульптуры работы Кармена Тейксидора и Джеймса Розати. Фонтаны, тенты, площадки для барбекю. В погожие дни на корте, испещренном солнечными бликами, нобелевские лауреаты играют в теннис с нобелевскими аспирантами. Если идет дождь, можно прогуляться до Каспри-Холла, где звучит камерная музыка, или полакомиться отварной семгой в столовой, стены которой украшены полотнами Джеймса Брукса, Джоан Митчел и Кензо Окады на мифологические сюжеты. Поговаривают, что профессора университета живут как восточные набобы. Это, конечно, преувеличение, но, несомненно, нужды они здесь не испытывают ни в чем.

Джон Д. Рокфеллер полагал, что ученые заслуживают именно такого места — оазиса тишины, сада для созерцания, инкубатора талантов. Как писал Рон Черноу в биографии магната «Титан», миллионер «хранил сакральную веру в то, что Бог дал ему деньги на благо людей». Другие «денежные мешки» использовали бы подобные земельные угодья в собственных интересах, но у Рокфеллера, убежденного баптиста, были собственные взгляды на предначертания Господни. Его ближайший советник, баптистский пастор Фредерик Гейтс, еще в 1892 г. прочитал книгу Уильяма Ослера «Теория и практика медицины» и ужаснулся, узнав, что лишь немногие из бактериальных инфекций поддаются лечению. Он побудил магната вложить деньги в создание медицинского исследовательского института, специализирующегося на изучении инфекционных болезней, чтобы благотворитель таким образом заслужил если и не место на небесах, то хотя бы земное прощение.

Гейтс оказался в нужном месте в нужное время. Последняя четверть XIX века была золотой эрой микробиологии. Французский ученый Луи Пастер, сын простого кожевника, получил непреложные доказательства того, что все инфекционные заболевания вызываются специфическими микроорганизмами. Немецкий микробиолог Роберт Кох разработал метод выращивания бактерий вне человеческого организма, что помогло ему и другим ученым установить связь между специфическими бактериями и многими заболеваниями. С ошеломляющей скоростью один за другим были установлены возбудители туберкулеза, дифтерии, тифа, пневмонии, гонореи, проказы, сифилиса, коклюша, сибирской язвы, стрептококковой и стафилококковой инфекций.

Тем не менее медицину конца XIX столетия нельзя еще назвать точной наукой. Количество вакцин росло, но лишь немногие из них давали ожидаемый и необходимый эффект. Роль врача состояла преимущественно в том, чтобы диагностировать болезнь, объяснить диагноз пациенту и его семье, сделать предположительный прогноз, ободрить, посочувствовать и получить гонорар.

Лечебные учреждения Америки, весьма прибыльные организации, укомплектовывались не учеными-медиками, заинтересованными в выяснении причины заболеваний, а чистыми клиницистами, часто работающими по совместительству, что шло на пользу их кошельку, но не пациентам. Медицинское образование оставляло желать лучшего. «Врачебные объединения, — пишет один исследователь, — существовали обособленно от научных организаций, если вообще имели с ними какую-нибудь связь. Они были всего лишь группками местных практиков; если список наличествующих врачей превышал полдюжины, их содружество без особых на то оснований в любой момент могло приобрести звание медицинской школы». Мысль о том, что врачи (главным образом мужчины — женщин среди медиков насчитывались единицы) должны заниматься исследованиями, а не доходной практикой, не посещала американских эскулапов. Медицинские институты существовали и развивались в Европе (самый известный из них — Институт Пастера в Париже), но в Соединенных Штатах сама идея создания организаций, полностью сосредоточенных на медицинских изысканиях, вызывала споры и в большинстве случаев отвергалась. Гейтс предложил Рокфеллеру именно такой проект, далекий от тогдашних веяний, можно сказать, безрассудный поступок: профинансировать создание института, где лучшие, известнейшие специалисты занимались бы не врачеванием, а размышлениями, постижением и творчеством или, как позже выразился сам благотворитель, «могли экспериментировать и мечтать».

В июле 1980 г. Джеффри Фридман прибыл в Университет Рокфеллера, чтобы воплотить в жизнь свою мечту, и приступил к ее осуществлению в лаборатории Мэри Джин Крик. Терапевт по диплому и психиатр по призванию, дама властная и упорная, Крик в свое время окончила престижный колледж Уэллсли, а затем, в 1962 г., в числе шести представительниц слабого пола, — медицинскую школу Колумбийского университета. Сегодня Мэри — одна из трех женщин-профессоров Университета Рокфеллера — заведует лабораторией биологии аддиктивных заболеваний (зависимостей), которая занимает целых полтора этажа. Личный офис миссис Крик достаточно просторен, чтобы приютить небольшую семью, и носит следы недавнего ремонта. Мэри импозантна, даже несколько аристократична, убедительна и находчива в разговоре. Скромностью она не страдает, но и Фридману, которого два десятилетия назад взяла под крыло совсем молодым человеком, отдает должное. Получше узнав Джеффри, с его целеустремленностью и научной дерзостью, Крик, конечно, не могла не увидеть в нем родственную душу.

«С молодости меня не оставляла жгучая тяга к постижению сути, — признается она. — Вы либо задаете вопросы и ищете на них ответы, либо нет. Я ищу. И Джефф ищет».

Крик начала работать в Университете Рокфеллера в 1964 г., сразу после интернатуры, в лаборатории Винсента Доула. Доул был экспертом по метаболическим заболеваниям и пионером в применении метадона для лечения героиновой зависимости. Когда он вышел на пенсию, Мэри продолжила его дело. Но, как и Фридмана, Крик мало привлекала клиническая практика: ее интересовали не столько пути излечения наркомании, сколько выяснение того, что лежит в основе привыкания к наркотическим веществам. К моменту появления Джеффа в лаборатории Мэри увлеклась исследованием тех присутствующих в головном мозге веществ, которые, подобно наркотикам, по-видимому, стимулируют зависимое поведение. Экспериментировала она с грызунами, но думала, разумеется, о людях.

Крик поняла, что болезненное пристрастие — это не просто «состояние души», когда заметила, что крысы некоторых пород сразу после кратковременного приема наркотиков начинают самостоятельно искать добавочную дозу; другие же породы не демонстрировали столь быстрого привыкания. Значит, подумала Крик, возникновение зависимости лежит не на психологическом уровне, а зиждется на физиологической основе: мозг животных, склонных к привыканию, до некоторой степени отличается от мозга других индивидуумов. Мысль эта заинтересовала Фридмана.

«Тогда я впервые задумался над тем, что в поведении нет ничего метафизического: оно, если формулировать в самом общем плане, определяется деятельностью головного мозга», — говорит Джеффри. Идея, многими другими исследователями упущенная из виду, захватила его: утрата самоконтроля у зависимых людей не просто особенность поведения (что бы под этим ни подразумевалось), а следствие метаболических процессов.

«Я начала с вопроса о роли эндорфинов в развитии стрессов и зависимости, и он этим очень увлекся», — вспоминает Мэри. Она поручила Фридману изучить терапевтические и эндокринные эффекты длительного лечения метадоном. Для этого необходимо было измерить содержание в мозгу бета-эндорфинов — белков, подающих сигналы о боли и об удовольствии. Поначалу Джеффри в поисках оптимальной методики зашел в тупик. Тогда Мэри свела его с Брюсом Шнайдером, уже преодолевшим схожие трудности при исследовании холецистокинина (ХЦК) — вещества, вырабатываемого желудочно-кишечным трактом и головным мозгом и известного своей важной ролью в регуляции аппетита.

Шнайдер был близко знаком с теориями аппетита. Он начал изучать их сразу после получения докторской степени, когда приступил к работе в Медицинской школе Маунт-Синай, в лаборатории Розалин Ялоу, лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине, полученной (совместно с Соломоном Берсоном) за развитие радиоиммунного анализа. Разработанный ими оригинальный метод позволил измерять едва уловимые изменения концентрации гормонов в крови. Розалин применила эту технику в серии тщательно разработанных опытов и обнаружила, что содержание ХЦК в мозге ob-мышей в четыре раза ниже, чем у обычных грызунов. Вывод напрашивался сам собой: холецистокинин и есть то «недостающее звено», которое так долго искали. Причиной ожирения у ob-мышей является именно низкое содержание ХЦК, утверждала Ялоу в статье, опубликованной журналом «Сайенс» в 1979 г. и вызвавшей настоящий шок в научных кругах: загадочный колемановский фактор насыщения, кажется, был найден.

Брюс Шнайдер считал, что Розалин ошибается. В 1977 г. он покинул ее лабораторию и перешел в больницу при Университете Рокфеллера, к выдающемуся ученому Джулсу Хиршу. К тому времени тот уже несколько десятилетий непосредственно соприкасался с проблемой ожирения и как клиницист, и как исследователь. Проработав в лаборатории Хирша полтора года, Шнайдер пришел к неоспоримому выводу, что дело не в холецистокинине. Многочисленные эксперименты не показали ни качественных, ни количественных различий по содержанию ХЦК между нормальными и ob-мышами. Зато выяснилось, что и у тех и у других наблюдаются лишь незначительные колебания концентрации холецистокинина в течение суток, причем не связанные ни с насыщением, ни с 72-часовым голоданием. Количество ХЦК оставалось относительно стабильным, даже когда мыши переедали и толстели. Из этого Шнайдер заключил, что если холецистокинин и может каким-то образом регулировать аппетит, то, во всяком случае, не является гормоном насыщения. Однако ученый все не мог решиться предать гласности полученные результаты.

«Роз Ялоу была непререкаемым авторитетом в нашей области, членом Национальной академии, она только что получила Нобелевскую премию, — вспоминает Шнайдер. — Священная корова от науки. Как указать ей на ошибку, при ее-то амбициях? На всякий случай я повторил всю серию своих опытов и убедился, что прав. Джулс говорил: „Пора публиковать статью, доложить о своем открытии“. Но я, если уж начистоту, боялся».

Все это Шнайдер рассказывает мне при первой нашей встрече, состоявшейся неподалеку от его офиса в Вашингтоне. Сегодня Брюс — признанный ученый, профессор, высокопоставленный сотрудник медицинской службы Управления по контролю за продуктами питания и лекарственными препаратами США, отец, гордящийся тремя взрослыми детьми, один из которых — помощник бруклинского окружного прокурора. Но до сих пор при воспоминании о событиях двадцатипятилетней давности пальцы Шнайдера судорожно сжимают чашечку кофе, а веки напряженно смыкаются. «Ялоу, — говорит он, — царила в эндокринологии. Она всех нас держала в кулаке. Для молодого исследователя публично дискредитировать ее работу было актом профессионального самоубийства. И все-таки в ноябре 1979 г. я опубликовал полученные результаты в „Джорнал оф клиникал инвестигейшн“. В Университете Рокфеллера, и это приятно, принято читать печатные работы коллег. Общее мнение было таково: „Статья замечательная, но ты, парень, по уши в дерьме“. От Роз — ни малейшей реакции. Я понял, что она признает мою правоту, но знал и ее беспощадный характер. Знал, что научная карьера моя в опасности».

Ялоу никогда не повторила свои эксперименты с ХЦК — она вообще отошла от этой тематики. Результаты Шнайдера многократно подтверждались в разных исследовательских центрах. В конце концов научный мир окончательно убедился, что Шнайдер прав: холецистокинин не фактор насыщения, а мутация холецистокинина не является первопричиной генетической тучности. Но ХЦК по-прежнему вызывал большой интерес у исследователей. Среди них оказался и новый коллега Шнайдера по Университету Рокфеллера, Джеффри Фридман, увлеченный идеей регуляции поведения на молекулярном уровне. С подачи Мэри Крик он обратился к Шнайдеру за помощью в разработке методики для измерения концентрации бета-эндорфинов и заодно предложил ассистировать в опытах с холецистокинином. Предложение было принято. Совместными усилиями они относительно легко клонировали ХЦК-ген, продуцирующий соответствующий белок, и обнаружили, что экспрессия гена у нормальных и тучных мышей совершенно одинакова. То есть он прекрасно функционирует и у тех и у других, другими словами, не содержит ob-мутацию. Последнюю точку над i поставил тот факт, что ген, ответственный за ХЦК, располагается на девятой хромосоме, а ob-ген локализован на шестой.

«И по содержанию белка, и по экспрессии гена, ответственного за выработку холецистокинина, обычные и тучные мыши идентичны, — подводит итог Шнайдер. — ХЦК не фактор насыщения. Ялоу больше никогда не публиковала работ по холецистокинину, но никогда и не отреклась от них».

Шнайдер — человек ранимый и эмоциональный. Холодное молчание Роз глубоко уязвило его. Она попросту исключила Брюса из своей жизни. Он продолжал работать с Фридманом над ХЦК, но потом, когда Джеффри приступил к исследованию гена ожирения, Шнайдер ушел из Университета Рокфеллера и погрузился в новую тематику, иную жизнь. Он занял неплохую должность — стал заведовать эндокринологическим отделением в весьма уважаемой больнице. Но, как он и опасался, жизнь его на острие биохимических исследований по существу закончилась.

Для Фридмана же она только началась. Пока Шнайдер оспаривал авторитеты и расплачивался за это холодностью со стороны корифеев, его коллега снискал поддержку весьма влиятельного лица, ставшего для Джеффри поводырем в иерархическом лабиринте биохимической науки. Джеймс Э. Дарнелл, один из первопроходцев современной молекулярной биологии, обладатель многочисленных академических наград и регалий, руководитель крупной и влиятельной лаборатории, неустанный наставник молодых ученых, первый вице-президент университета по учебной работе, был и остается значимой фигурой в ученом мире. Фридман познакомился с ним вскоре по прибытии в Университет Рокфеллера. Дарнелл тогда изучал механизм, посредством которого клетки извлекают информацию из ДНК. Одно из его конструктивных открытий показало, что информация, поступающая в клетки извне, может активировать или инактивировать гены развивающегося эмбриона, то есть по существу они не являются чем-то неизменным: на них оказывают влияние внешние воздействия. Эта теория сыграет немалую роль в понимании генома человека.

Фридман получил образование врача, а не исследователя. Годичная стажировка в лаборатории Мэри Крик была для него занимательной интерлюдией. Срок подходил к концу. В 1981 г. Джеффри предложили вступить в Гастроэнтерологическое общество и перейти на работу в Бостонскую женскую больницу. В перспективе это обещало устойчивое профессиональное положение и прибыльную частную практику. Но год исследований открыл Фридману глаза на более привлекательные для него перспективы молекулярной биологии, на новые и неизведанные инструменты этой буйно развивающейся научной отрасли. По сравнению с ними работа клинициста выглядела занятием нудным и малоинтересным. Джефф написал несколько писем, пытаясь найти возможность для продолжения исследовательской деятельности, но отовсюду получил отказы: без докторской степени у него было мало шансов. И лишь Дарнелл, почувствовав талант и рвение молодого человека, взял Фридмана к себе в лабораторию в качестве аспиранта. Немалое значение имела и горячая поддержка Шнайдера.

«Все мои друзья были клиницистами, — говорит Фридман. — Я и сам через это прошел, но всегда тяготел к науке. Мой отец, рентгенолог, меня отговаривал: „Станешь доктором наук — будешь получать как доктор наук“, то есть гораздо меньше, чем рентгенолог». Но Фридман чувствовал, что отец ошибается.

Дарнелл предложил Джеффу заняться изысканиями в области молекулярного механизма печеночной регенерации. Печень обладает способностью к самовосстановлению: если у мыши удалить две трети этого органа, он вновь более или менее сформируется всего за 72 часа. Примерно такой же скоростью роста обладают и раковые клетки. Фридман заинтересовался, нет ли здесь какой-то глубинной связи. «Реакция на частичную гепатэктомию (удаление части печени) являет собой один из самых поразительных примеров быстрой, но вместе с тем контролируемой клеточной пролиферации (разрастания ткани), — говорит он. — Я хотел определить, участвуют ли гены рака — онкогены — в этом процессе. Теперь-то мы знаем: да. Но к сожалению, в то время были локализованы лишь немногие онкогены, и ни с одним из тех, что я изучал, не произошло никаких изменений после гепатэктомии».

Как рассказывает Дарнелл, интерес Фридмана к ХЦК и клонированию генов различных заболеваний перевешивал его рвение к исследованию нюансов роста клеток печени. Чего Джеффу действительно хотелось, так это клонировать неуловимый ob-ген.

«Тогда клонирование еще не стало рядовым занятием — отсутствовали опыт, необходимый инструментарий, письменные руководства и обкатанные методики», — продолжает Дарнелл.

Особенно трудно приходилось, когда, как в случае с ob-геном, отсутствовал генный продукт, то есть белок, с которого можно было бы начать работу. И в то время как ученые уже вовсю клонировали гены плодовых мушек, дрозофил, клонирование генов млекопитающих оставалось по-прежнему сложной задачей.

И снова — слово Джеймсу Э. Дарнеллу: «Моя лаборатория одной из первых освоила практику клонирования, мы занимались этим с 1976 или 1977 г., но не были в авангарде высоких технологий. Во многом приходилось экспериментировать вслепую. Ни мышиные гены, ни ген ожирения никто раньше даже не пытался клонировать. Мы сами разрабатывали новые методики и тут же их проверяли в деле. Но когда появляется что-то новое, успех исследований зависит от свежих мыслей, изобретательности и здоровых амбиций молодых ученых. Джеффу, безусловно, всего этого хватало».

«Ob-ген — это не ген холецистокинина, спора нет. Так что же это такое? — воспроизводит тогдашние свои раздумья Фридман. — Я знал, что свойства этого генного продукта должны быть необычны, и рисовал в воображении стратегию генного клонирования. Зародилась революция в области молекулярной биологии, и это была уже основательная, самая современная молекулярная биология, и она влекла в сторону нейробиологии. Я инстинктивно чувствовал: именно за этим направлением будущее».

Через Брюса Шнайдера Фридман познакомился с Руди Лейблом, ученым и врачом, который уже несколько лет охотился за неуловимым колемановским фактором насыщения и ob-геном. Ни Лейбл, ни кто-либо другой еще не имел ни малейшего понятия о том, как выглядит ob-ген или хотя бы какой белок он продуцирует. Никто не представлял последовательности нуклеиновых кислот в этом гене. Как и Колеман, Руди полагал, что сигнал о насыщении вырабатывается в самой жировой клетке. Но что конкретно его порождает?

Лейбл был старше Фридмана и имел большой опыт работы с больными, страдающими ожирением и диабетом, — особенно с детьми. Поэтому его интерес к проблеме не носил чисто академического характера, как у Джеффа: Руди пропускал через себя боль и страдание пациентов. Он не увлекался игрой ума и не стремился плыть на волнах будущего. Он был скромнее. Он хотел найти средство излечения.

ГЛАВА 5

Голод

Между пристрастием и компульсивностью[21] существует одно очень важное различие. Будь вы профессор или невежда, обратите на это внимание. Но откуда берется компульсивность? Из первобытной мрачной пещеры, которой недоступен свет костра.

Хайден Каррут, американский поэт

Руди Лейбл невысок, ладно скроен и ироничен. На широкий байроновский лоб, слегка исчерченный морщинами, падает непокорная прядь. Как любитель он увлечен историей, читает труды по этой тематике, речь его точна и безошибочна. Руди окончил полный курс по англо-американской словесности, особенно неравнодушен к поэзии, обожает стихи Эмили Дикинсон и Дилана Томаса. Благоволит к галстукам-бабочкам. В выдвижном ящике стола держит шприц для перезаправки авторучек. Беспокойный и экспансивный интеллект выделяют Лейбла даже в нетривиальной среде биохимического сообщества, где ценится парадоксальность мышления, а широта интересов не редкость, а скорее норма. Это Лейбл цитировал фростовских «Двоих бродяг в распутицу» на прощальной вечеринке Дута Колемана.

Лейблу было уже тридцать восемь, когда в 1979 г., за несколько месяцев до Фридмана, он обосновался в Университете Рокфеллера. Человек семейный, до этого он работал в государственной медицинской системе. В медицинской школе Руди изучал психиатрию и какое-то время всерьез намеревался заняться психоанализом. Но в конечном счете отказался от карьеры психоаналитика: «Я понял, что ни Фрейд, ни Юнг не в силах вытащить людей из пропасти». Лейбл предпочел сконцентрироваться на вещах более очевидных, на предотвращении проблем, на том, чтобы удержать людей от падения в эту самую пропасть. С этой целью он решил специализироваться в области педиатрии и эндокринологии. Руди стремился докопаться до сути, хотел скорее предупреждать болезни, нежели лечить их. Его занимали биология и генетика ранних этапов развития человека: «Изучая врожденные ошибки метаболизма, эти жестокие шутки природы, мы сможем многое узнать о человеческом организме — в плане не только физическом, но и психическом». Лейбл стал эндокринологом Массачусетской больницы в Бостоне. Затем, в период позорной Вьетнамской войны, два года служил врачом на военной базе. Вернулся — и поступил в Детскую больницу Бостона. Там он и познакомился с Филипом Портером, заведующим кафедрой педиатрии Кембриджской городской больницы. Одновременно Филип возглавлял отдел педиатрии в городском управлении здравоохранения.

Кембридж, штат Массачусетс, по праву славен своими знаменитыми учебными заведениями.[22] Но за пределами священных академических стен город страдает от урбанистических бед. От бедности и ее последствий. Убогое жилье, скученность, распространение наркотиков, семейные склоки, жестокое обращение с детьми, высокий уровень преступности. Будучи руководителем одного из местных органов здравоохранения, Портер организовал в городе службу патронажных медсестер. Они посещали школы, проводили вакцинацию, консультировали беременных девочек-подростков и пожилых, потрепанных жизнью матерей, обучали уходу за новорожденными и, что очень важно, принимали вызовы на дом. Кроме английского, им приходилось говорить на португальском, гаитийском креольском (креолизованном французском), испанском и китайском языках.

Лейбл был глубоко этим всем потрясен. Как заместитель заведующего отделением педиатрии Кембриджской городской больницы он работал над проблемами питания и всеобщей иммунизации и участвовал в подготовке и внедрении одной из первых национальных программ для женщин, детей и новорожденных. В отличие от многих коллег, Лейбл питал отнюдь не сиюминутный интерес к вопросам питания, ибо достоверно знал о пагубном воздействии недоедания на здоровье. Еще в ранних исследовательских работах Лейбл указывал на тревожную связь между низким содержанием железа в организме и трудностями с учебой у детей. Его поразило то негативное влияние, которое оказывал на мозг даже самый незначительный дефицит питательного микроэлемента. Руди совершенно справедливо полагал, что и прочие питательные вещества могут иметь не меньшее значение. С другой стороны, через его руки опытного эндокринолога прошло огромное количество пациентов, страдающих тучностью, и он все больше и больше стал интересоваться физиологией и этиологией ожирения. Приступив к лабораторному исследованию грызунов, имеющих патологический вес, Лейбл убедился в их коренных отличиях от обычных особей. Оставалось понять причину и выяснить, не распространяется ли она и на людей. Руди подошел к проблеме гораздо серьезнее, чем большинство коллег, ибо видел, что ожирение может сотворить с детьми.

Особенно взволновал его один случай. Прохладным весенним вечером 1977 г. в клинику привели пятилетнего Рэндалла. Мальчику уже поставили диагноз — патологическое ожирение. Лейбл провел обычный осмотр, не обнаружил ничего, выходящего за рамки диагноза, и приступил к уже привычной беседе, произнося дежурные фразы: ничего страшного нет, просто мальчику надо перестать стыдиться своего состояния, регулярно заниматься спортом и есть поменьше сладкого — тогда все образуется. Послушав врача две-три минуты, мать ребенка обожгла его ненавидящим взглядом, схватила сына в охапку и процедила сквозь зубы: «А ну-ка, Рэндалл, пошли отсюда! Этот доктор не нюхал дерьма». Они покинули кабинет, а Руди с глубоким стыдом должен был признать правоту матери. Ни он, ни другие врачи действительно не знают, как лечить ожирение. На сегодняшний день единственные рекомендации — благодушные и бессмысленные клише о режиме питания и физических упражнениях. С неменьшим успехом можно прописать кровопускание или пиявок — пользы будет ровно столько же, и Лейбл прекрасно это осознавал.

Для Руди наступило время тяжелых душевных метаний. Он сам себе напоминал героев Достоевского. И именно тогда ему посчастливилось попасть на лекцию Итана Аллена Симса, профессора медицинского колледжа при Вермонтском университете, изучавшего в тот период связь между ожирением и диабетом второго типа. Симс задался целью выяснить, чем являются метаболические различия, обнаруженные между толстыми и худыми людьми, — причиной или следствием их телесной конституции. Проще говоря, он хотел знать, является ли склонность к полноте врожденным или приобретенным качеством.

Дабы ответить на вопрос, Итан решил набрать группу стройных волонтеров, готовых есть, есть и есть, а потом, когда они наберут излишки веса, снова перевести их на нормальный режим питания и посмотреть, что из этого выйдет. На счастье Симса, неподалеку оказался неиссякаемый источник подопытных объектов — Вермонтская государственная тюрьма. Многие ее заключенные с радостью согласились набивать брюхо во имя науки. Поначалу добровольцы с энтузиазмом поглощали двойные порции ежедневного рациона и не без удовольствия толстели на дармовщину, но вскоре их аппетиты стали уменьшаться. У большинства заключенных возникли чрезвычайные трудности с набором веса. Некоторые волонтеры выбыли из числа испытуемых. В результате только 20 человек выдержали 200 намеченных дней, в среднем прибавив по 9-11,5 кг. После отказа от высококалорийной диеты и малоподвижного образа жизни почти все они быстро сбросили набранные излишки. Исключением оказались только двое. Именно они в начальной стадии эксперимента толстели быстрее других. Как оказалось, эти два индивидуума имели отягощенную наследственность в плане ожирения.

Своим экспериментом Симс подтвердил догадку предшественников о том, что нормально функционирующий организм обладает специальным механизмом, поддерживающим баланс между поступлением и расходованием энергии, и демонстрирует реакцию гомеостаза, сохраняя энергетическое равновесие, при котором чувствует себя наиболее комфортно. Вес оказался для каждого индивидуума более или менее точно фиксированной величиной, устойчивой к краткосрочным изменениям. Суть, казалось бы, заключалась в следующем: склонные к ожирению испытуемые были генетически предрасположены к поддержанию гомеостаза при более высоких значениях веса, а высококалорийная диета лишь помогла проявиться этой генетической предрасположенности.

Десятилетием раньше Анкел Кейс, эпидемиолог Миннесотского университета, провел масштабный эксперимент, призванный выявить влияние на человеческий организм голодания. Целью Кейса было выяснить, каким образом выжившие узники концентрационных лагерей и военнопленные Второй мировой войны смогли достаточно быстро восстановить жировую и мышечную массу своих до крайности истощенных тел. Тот факт, что его работу отчасти финансировали религиозные группы — Американское общество друзей (квакеры) и меннониты, придавало ей несколько сакральный оттенок. Для своего исследования Кейс из нескольких сотен кандидатов отобрал 36 молодых мужчин, которым по политическим или религиозным убеждениям была предоставлена возможность альтернативной воинской службы в сфере гуманитарной помощи и социальных программ. После предварительного обследования, подтвердившего их хорошую физическую форму и нормальное телосложение (в сред нем каждый из волонтеров весил не более 70 кг при росте около 1 м 78 см), добровольцев перевели на чрезвычайно аскетическое питание, состоявшее из ничтожных порций цельнозернового хлеба, капусты, репы, круп и картофеля с редкими и мизерными добавками мяса и молочных продуктов. Подобная истощающая диета позволяла максимально близко имитировать полуголодное существование, которое вынуждены были вести сидевшие на скудном пайке в годы Второй мировой войны. Четверо участников на разных стадиях эксперимента вышли из него, остальные с завидным мужеством и достойной уважения убежденностью стойко выдержали все шесть месяцев, хотя день ото дня становилось все труднее. Исхудавшие волонтеры при нормальной температуре окружающего воздуха жаловались на холод, кутались в свитера и куртки и пытались согреться, литрами поглощая обжигающе горячий черный кофе или чай, а то и просто кипяток. Теряя килограмм за килограммом, они утрачивали интерес ко всему, кроме еды. (Один из них признался впоследствии: «Сексуальных потребностей у меня было не больше, чем у евнуха».) Как приютские мальчики, они после еды подчищали языком тарелки и облизывали пальцы. Они стали апатичны, замкнуты и раздражительны. Коротая время между скудными приемами пищи, участники испытания предавались самым невоздержанным фантазиям о съестном. Некоторые с таким энтузиазмом клялись посвятить дальнейшую жизнь производству пищи, ресторанному бизнесу или сельскому хозяйству, словно принимали монашеский обет. Большинство из них занимались своеобразной «желудочной мастурбацией», листая поваренные книги и пожирая взглядом красочные картинки, как подростки — пикантные фотографии журнала «Плейбой». В общем, это был в какой-то мере унизительный эксперимент, красноречиво описанный одним из его участников:

«Я голоден, я постоянно голоден, и это не то, что ощущаешь, пропустив обед, а настоящий голод. Это несмолкающая мольба тела о еде: „Хочу есть, хочу есть, я очень хочу есть!“ Иногда нам удавалось отвлечься, но лишь на короткое время: надолго сосредоточить внимание на чем-нибудь, помимо пищи, было вообще невозможно. Она же никогда не казалось однообразной, хотя меню день ото дня не менялось и готовили нам из продуктов далеко не изысканных. Любая еда была желанна. Я завидовал упитанным голубям, клюющим за окном грязные хлебные корки».

За шесть месяцев волонтеры потеряли в среднем до 25 % изначального веса. Потери жира оказались в относительном выражении даже несколько выше. На фотографиях участники эксперимента выглядят как узники концентрационного лагеря, живущие только надеждой на лучшее будущее. Напряженный взгляд глубоко запавших глаз пуст, головы на иссохших телах кажутся чересчур большими.

На этом фаза голодания в исследовании Кейса завершилась. Начался трехмесячный восстановительный период. Количество пищи постепенно увеличивалось вплоть до полного отказа от каких-либо ограничений. Некоторые волонтеры поглощали по шесть-семь высококалорийных порций еды за день. Иногда дело доходило до рвоты, но за ней следовала просьба о добавке. Люди, которые уже не в силах были вместить в себя ни крошки съестного, продолжали жаловаться на острое ощущение голода. Они по-прежнему вылизывали тарелки — и так длилось до тех пор, пока запасы жира в организме не восстановились в полном объеме. Именно восстановление жировых запасов — не общей массы тела — казалось ключом к душевному спокойствию. Это наводило на мысль, что существует механизм, возможно заключенный в жировой ткани, который сигнализирует о необходимости пополнения энергетических запасов.

Обсуждавшаяся около столетия теория стабильности веса, предполагавшая наличие у каждого индивидуума некоего жирового термостата («липостата», по Гордону Кеннеди), который каким-то образом контролирует содержание жира в организме и поддерживает устойчивый баланс между потреблением пиши и расходом энергии (так называемое заданное значение), приняла благодаря усилиям Симса и Кейса более строгие очертания.

Обдумав лекцию Симса, Лейбл пришел к выводу, что гипотеза о биологической заданности веса убедительна. Невыявленным звеном оставался сам механизм, приказывающий принимать пищу или остановиться. «Но не было сомнений, что он существует и что сигнал поступает в головной мозг из жировой ткани, — говорит Лейбл. — Таким образом запасы жира, необходимые для роста организма и обеспечения его фертильности (способности приносить потомство), поддерживаются на необходимом уровне».

О взаимосвязи между жировыми запасами и репродуктивной способностью писала еще Роза Фриш, исследовательница из Гарварда, к чьей статье и обратился Лейбл. Работая с женщинами-спортсменками. Роза выяснила, что для поддержания фертильности запасы жира в организме должны составлять не менее 12 % от общей массы тела. Тут таился безусловный эволюционный смысл: болезненная худоба издревле ставила под вопрос возможность выносить и выкормить ребенка. Репродуктивные способности истощенных мужчин тоже уменьшаются самой природой: какой урожай соберет ослабленный глава семьи, что принесет с охоты, сумеет ли защитить своих домочадцев? Эволюция экономна: торможение фертильности — защитная реакция, которая предотвращает появление потомства, имеющего крайне слабые шансы выжить или, во всяком случае, обреченного на еще более голодное существование, чем родители. По-видимому, тот же самый биологический механизм, как показал эксперимент Симса, «приказывает» организму избавляться от излишнего веса, а вот в чем глубинная суть этого двуединого процесса, как раз и предстояло выяснить Лейблу. И он знал, к кому может обратиться за помощью и поддержкой.

Джулс Хирш, один из самых ярых защитников «теории заданного значения», занимался в Университете Рокфеллера сравнительными исследованиями пищевого поведения патологически тучных пациентов и лиц с нормальным весом. Немало времени уделял он и экспериментам с грызунами. Серией искусно поставленных опытов Хирш показал, что образование определенного количества жировых клеток задано у млекопитающих генетически, но особенности режима питания на различных этапах развития могут «перепрограммировать» процесс.

У новорожденного младенца приблизительно 5 млрд. жировых клеток (адипоцитов), у взрослого человека при обычном телосложении — в пять раз больше. Дципоциты у разных людей не идентичны, их размер зависит в первую очередь от содержания в них триглицеридов. Когда количество потребляемой энергии хронически превышает количество расходуемой, жировая ткань неудержимо разрастается: увеличиваются либо размеры составляющих ее клеток, либо их число, либо и то и другое.

В самом раннем грудном возрасте количество жировых клеток, наполненных триглицеридами, как воздушные шарики — газом, относительно постоянно: примерно с трех месяцев оно начинает увеличиваться. Пролиферация адипоцитов продолжается вплоть до окончания подросткового периода, а затем замедляется, но не вовсе прекращается, как гласили некоторые более ранние теории: жировые клетки образуются, гибнут и вновь формируются на протяжении всей жизни человека. Каждый адипоцит может значительно увеличиваться в размерах, но не до бесконечности: когда клетка переполняется липидами, зарождается новая, чтобы разделить с ней тяжкий груз, а старая прекращает рост. При умеренной тучности наблюдается увеличение размеров адипоцитов; патологическое же ожирение характеризуется умножением их количества: у взрослого человека среднего веса насчитывается 25–30 млрд. жировых клеток, а при ожирении — до 200 млрд.

Хирш заметил, что если крысы, генетически предрасположенные к худобе, получают на ранних этапах развития чрезвычайно питательный корм, то у них происходит значительный рост числа адипоцитов, от которых весьма трудно избавиться в дальнейшем. Ничего удивительного: все клетки упорно противостоят облитерации (заращению естественной полости или пространства фиброзной или воспалительной тканью). Этим, видимо, и были вызваны трудности, которые преследовали пациентов Рокфеллеровской больницы, задавшихся целью похудеть. В какой-то момент уменьшающиеся в количестве адипоциты начинали яростно сопротивляться, отчаянно сигнализируя мозгу о необходимости срочно поесть. В конце концов, как с полной очевидностью показали опыты Кейса, все остальные сообщения практически заглушаются этими сигналами, так что игнорировать их становится практически невозможно. Как отметил Лейбл, два индивидуума с одинаковым весом, один из которых похудел, а другой никогда полным не был, сильно отличаются друг от друга — головным мозгом.

Лейбл нашел в Хирше родственную душу. В 1978 г., оказавшись в Нью-Йорке на съезде педиатров, он решил нанести импровизированный визит в лабораторию старого ученого. Выйдя из отеля, Лейбл пересек Центральный парк, все больше волнуясь, добрался до Университета Рокфеллера — и только там узнал, что Хирш в отъезде. Однако посетителю удалось побеседовать с сотрудниками лаборатории. Разговоры затянулись допоздна. «Мне посчастливилось встретить людей — а таких было тогда не так уж и много, — которые, как и я, верили, что жировая ткань каким-то образом напрямую связана с головным мозгом, — рассказывает Лейбл. — Знать бы только, каким именно. О’кей, подумал я, хватит слов, займусь этим и узнаю».

Он вернулся в Кембридж, договорился о продолжительном отпуске в детской больнице и Гарвардской медицинской школе, доцентом которой стал к тому времени, продал дом в викторианском стиле, большую часть имущества и, переехав, обосновался вместе с верной женой Лулу и двумя малолетними дочерьми на семидесяти четырех квадратных метрах в здании Университета Рокфеллера.

Научную проблему, стоявшую перед Лейблом, можно сформулировать так: если пищевое поведение определяется физиологией, то какие гены и как управляют этим процессом? Сама постановка вопроса вызвала множество возражений на самых разных уровнях. Мысль о том, что поведение человека обусловлено генетически, противоречила главной американской идее, возводящей безграничность человеческих возможностей во главу утла. Каждый может и должен «сделать себя сам» — и вдруг оказывается, что собственный вес находится вне рамок личных решений и желаний, подчиняется не свободной воле, а биологии! Когда-то Джон Локк, британский философ XVII столетия, большой поклонник либеральных ценностей, решительно утверждал: новорожденный человек — это «чистая доска», tabula rasa, на которой оставляют свои знаки явления действительности и жизненный опыт. Американцам очень близка такая философия, автоматически отправляющая неизменяемую наследственность на скамейку запасных в матче с людьми. Но даже Локк делал некоторые оговорки. В 1692 г. он написал: «Некоторые человеческие тела столь прекрасны от природы, что не нуждаются в дальнейшем усовершенствовании». А позже добавил: «Некоторые люди толсты, потому что такова их неизменная природа; другие сухощавы; одним свойственна робость, другим — самоуверенность; кто-то сговорчив, кто-то упрям, осторожен или беспечен, скор или медлителен». Таким образом, даже Локк верил, что, хотя мы от рождения обладаем правом свободно выбирать наших правителей, даже сильнейшие мира сего не властны над своим нравом или формой тела. В конце концов, речь шла об инстинкте — трудно поддающемся описанию врожденном качестве, которое в течение всей жизни, с момента появления на свет до смерти, в значительной мере определяет поведение любого животного — в том числе и человека.

В середине XX столетия Карл фон Фриш, Конрад Лоренц и Николас Тинберген, бихевиористы, изучавшие поведение животных, показали, что врожденные инстинкты могут быть до некоторой степени видоизменены при помощи простых программ и подпрограмм, жестко вмонтированных в психику и находящихся за пределами контроля сознания, — физиолог Б. Ф. Скиннер назвал их «атомами поведения». Однако у многих подобные идеи вызывали неприятие — особенно применительно к человеку. Наиболее резко противились «биологизации» ученые, занимавшиеся социальными проблемами. Гарвардский биолог Эдвард Уилсон, который опубликовал в 1975 г. фундаментальный труд «Социобиология», посвященный взаимосвязи генетики и поведения, подвергся массированной критике. Основная мысль его оппонентов заключалось в том, что если инстинкты животных действительно могут отчасти наследоваться, то уж поведение людей практически полностью формируется культурой.

С Уилсоном спорили серьезные и уважаемые ученые, выдающиеся исследователи, его коллеги по Гарварду, и у них была веская причина бить тревогу. Утверждение о наличии у человека неизменных особенностей, определяющих развитие интеллекта или, скажем, склонность к преступному поведению, таило в себе малоприятные идеологические последствия. Оно вольно или невольно приводило к рационалистическому оправданию расизма, половой дискриминации, ксенофобии и евгеники. Артур Кестлер, замечательный писатель и мыслитель, отмечал: «Попытка свести сложные процессы жизнедеятельности человека к гипотетическим „атомам поведения“, пусть даже существование их доказано на низших млекопитающих, мало что дает — точно так же химический анализ кирпичей и известкового раствора почти ничего не скажет нам об архитектуре здания». Поиски основ человеческого поведения в сфере чистой органики представлялись многим и многим непростительной вульгаризацией.

Тем временем исследователи, занимающиеся проблемами ожирения, старались держаться в стороне от дебатов, сохраняя политическую корректность. Ответ на вопрос, есть или не есть, лежал, как им представлялось, скорее в области психологии, и действия каждого отдельного индивидуума могли быть подвергнуты психологической коррекции. Став очевидцем научного переворота в вопросе взаимосвязи природы и процессов питания, который происходил в Кембридже, Лейбл не принял участия в горячих дискуссиях, кипевших вокруг. Убежденный либерал, он не сомневался в способности людей самостоятельно формировать собственную судьбу, каким бы ни было генетическое наследие. Но опыт клинициста подсказывал: кощунство это или нет, но пищевое поведение человека имеет и биологическую подоплеку, подобно другим физиологическим параметрам, например артериальному давлению или частоте сердечных сокращений. Лейблу казалось странным отрицать наличие причин биологического толка в развитии тучности. Почему, когда речь заходит об ожирении, чуть ли не все становятся виталистами, удивлялся он.

Витализм — теория, окончательно оформившаяся к XIX столетию, — строилась на утверждении, будто живое, в отличие от неживого, обладает некоей неосязаемой внутренней энергией, особым нематериальным началом, качеством, которое трудно описать и невозможно измерить. (Как тут не вспомнить убежденность средневековых алхимиков в существовании «философского камня», который, по меткому определению Карла Юнга, мыслился ими как «мистический эксперимент Господа в душе человека»!) Витализм благополучно существовал в Европе до тех пор, пока немецкий химик Фридрих Вёлер в 1824 г. не синтезировал из неорганического вещества органическое — мочевину. После этого стало очевидно: если из неживого руками человека можно создать живое, значит, в последнем нет ничего сверхъестественного и неосязаемого.

Однако наследие витализма продолжало жить в новой философской алхимии, предлагавшей порой едва ли не мистические объяснения поведенческих реакций и стереотипов. Под «психологическим» нередко подразумевали нечто находящееся за пределами биологического контроля, не давая себе труда разобраться в истинных предпосылках того или иного явления. Так, ответственность за развитие шизофрении возлагали на поведенческие отклонения матери пациента, а не на стойкое нарушение химических процессов в головном мозге. А «теория оральной фиксации» гласила, как уже говорилось, будто переедание есть форма сублимации при неудовлетворенной сексуальной потребности.

Поиски Лейбла были несколько более фундаментальными. Он был уверен, что психологические реакции вызываются ясными и непосредственными причинами, а не метафизической силой, не смутными воспоминаниями младенчества. Его интересовала не столько роль психики в выборе человеком той или иной конкретной модели поведения, сколько механизмы, психикой управляющие. Он отлично понимал: если удастся обнаружить неуловимый гормон насыщения, виталистический подход к проблемам тучности прикажет долго жить. Лейбл не сомневался во влиянии генетических факторов на регуляцию массы тела у людей — ведь у грызунов дело обстояло, по-видимому, именно так!

Мыши с ob-мутацией — яркий пример тому. У них особенности пищевого поведения определяются присутствием всего лишь одного гена. Но и не имеющие мутаций грызуны давали повод думать, что вести поиски следует на уровне микробиологии. Почему некоторые породы обычных крыс активно толстеют при переводе на высококалорийную диету типа фастфуда, а другие при идентичном питании ничуть не прибавляют весе? Едва ли тут разумно было бы рассуждать об «оральной фиксации» толстушек или о влиянии на их поведение образа чересчур властной матери. Исследования все определеннее указывали на роль генетических факторов в развитии ожирения у грызунов, подтверждая, пусть пока и косвенно, существование аналогичной зависимости у человека. Исследования же усыновленных детей привели к еще более неоспоримым выводам о значимости генетики в развитии ожирения у людей.

У однояйцовых близнецов индексы массы тела (ИМТ) стремятся к полной идентичности, они ближе, чем у близнецов разнояйцовых или же сиблингов (потомства одних родителей, родных братьев и сестер). Картина не меняется даже в том случае, если однояйцовые близнецы вскоре после рождения разъединяются и воспитываются вдалеке друг от друга, в разных семьях. Их ИМТ обычно точно коррелирует с индексом массы тела не приемных, а биологических родителей. Значит, вес человека и, следовательно, склонность к худобе или ожирению зависит не от воспитания, не от привычки, а от врожденных, наследуемых особенностей. Не от психологии, а от генетики.

Когда Лейбл в конце 1970-х гг. приступил к работе в лаборатории Хирша, все это было уже известно. Но не существовало ни одного явного, фактического доказательства предполагаемой связи между генетическими факторами и развитием ожирения у людей, ибо необходимых молекулярных методов для ее обнаружения еще не разработали. Пока же, тесно, но неофициально сотрудничая с Дугом Колеманом, который часто посещал лабораторию Хирша, наведываясь в Нью-Йорк из Бар-Харбора, Лейбл приступил к кропотливым поискам неуловимого фактора насыщения в жировой ткани грызунов.

С ob-мышами он уже сталкивался во время учебы в Бостоне, а первое знакомство с органической химией состоялось за несколько десятилетий до того, в отцовской химчистке, где юный Лейбл работал в дни летних каникул. «Экстракция[23] химическим растворителем при биохимическом изучении жировой ткани до мелочей напоминает сухую чистку одежды», — смеется он.

Лейбл вслед за Колеманом предположил, что эффективность сигнала о насыщении тесно связана с глицерином, входящим в состав молекул триглицеридов. Его содержание в сыворотке крови коррелирует с количеством жировых клеток. Ученые рассуждали так: организм реагирует на повышение концентрации глицерина отказом от приема пищи. Чтобы проверить это не противоречащее здравому смыслу соображение, Лейбл ввел мышам глицерин. Грызуны на какое-то время действительно потеряли аппетит. Однако примерно через неделю он вернулся в норму. Повторенный на людях, эксперимент не принес вовсе никакого результата. Стало ясно, что глицерин не дает ключа к разгадке.

Несколько лет Лейбл продолжал опыты, оттачивал свое исследовательское мастерство. Реальность была такова: ни он, ни Колеман, ни кто-либо другой на всем белом свете не мог ответить на вопрос, что же представляет собой фактор насыщения, не говоря уже о том, чем он продуцируется. Существует некий сигнал. Неспособность принять таковой или его отсутствие вызывают у ob- и db-мышей неконтролируемое поглощение пищи — вот и все. Рабочая гипотеза предполагала, что организм мыши с мутацией в ob-гене не способен нормально вырабатывать белок, сигнализирующий о насыщении, а организм db-грызунов такой белок производит, но по каким-то причинам не способен воспринимать поступающий от него сигнал. Ученые сошлись во мнении, что лучший способ обнаружить ob-белок — сосредоточиться на изучении продуцирующего его ob-гена, мутации, которая впервые навела Колемана на мысль о наличии фактора насыщения, не дававшую ему покоя.

«Мне представлялось, что единственный способ выбраться из затягивающей феноменологической трясины, в которую превратилась проблема ожирения, — рассказывает Лейбл, — это опереться на специфический механизм, контролирующий массу тела. Другими словами, клонировать ob-ген, основываясь на его локализации в геноме».

Тем временем Джефф Фридман овладевал новейшими методами молекулярной биологии, усердно трудясь в небольшом закутке прекрасно оборудованной лаборатории Дарнелла. К своим тридцати с небольшим Джеффри стал ассистентом профессора и вел холостяцкое существование в общежитии Университета Рокфеллера. Весной 1986 г. Лейбл, по его словам, обратился к Фридману с предложением клонировать ob-ген. Джеффу помнится иначе: ему кажется, что он сам пришел к Лейблу с этой идеей сразу после того, как разработал собственную уникальную стратегию клонирования ob-гена и начал планировать ее реализацию. Годы затуманивают память. Кто знает, удастся ли когда-нибудь разрешить возникшее противоречие к взаимному удовольствию? Но несомненно, сотрудничество не было случайным: Лейбл понимал физиологию ожирения на клеточном уровне, Фридман владел тонкими инструментами молекулярной биологии.

Оба знали, что играют ва-банк. Либо они получат ob-ген и славу, либо — ничего. Для Лейбла, адъюнкт-профессора, неудача была бы чревата карьерными неприятностями. Более молодой и еще не защитившийся Фридман, стоявший на первых ступеньках иерархической научной лестницы, мог потерять куда больше. Для него речь шла о профессиональном крахе. «Он вполне осознавал, что, если затея лопнет, на диссертации можно ставить крест, — рассказывает брат Джеффа Скотт. — Мало кто стал бы так рисковать. Я бы, например, никогда».

Локализация гена в геноме млекопитающих — задача вообще непростая, а при полном отсутствии знаний о продуцируемом им белке ее решение труднопредставимо. Уж скорее можно было надеяться, что письмо с адресом: «США, моему дяде-отшельнику» дойдет до получателя. Прежде чем даже думать о клонировании гена, необходимо определить его основное местоположение, то есть отыскать хотя бы приблизительный участок ДНК, на котором ген находится. Для этого нужна карта.

Генетические карты, как и любые другие, создаются путем обозначения объектов относительно друг друга. Скажем, нанося на карту Париж, картографы позиционируют его в пространстве, учитывая существование Лиона, Южной Нормандии, Атлантического побережья и прочих географических объектов Франции. Точно так же карты генетические основываются на положении генов относительно друг друга в хромосоме.

Само существование генетических карт стало возможным благодаря размножающимся половым путем биологическим видам, каждое поколение которых передает генетический материал следующему поколению в виде точных копий. Грегор Мендель полагал, что каждый ген наследуется самостоятельно, независимо от других, но был прав только отчасти. Нередко гены передаются и в виде сцепленных цепочек ДНК.

Судьбоносный для науки принцип генетического сцепления сформулировали в начале XX столетия Томас Хант Морган, «отец американской генетики», и его блестящий девятнадцатилетний ученик Алфред Генри Стёртевант. Экспериментируя с дрозофилами, они обнаружили, что некоторые признаки передаются в неизменяемых сочетаниях. Близлежащие на хромосоме гены с большой степенью вероятности перейдут от родителей к потомкам вместе, в паре: те же, которые расположены в отдалении друг от друга или вообще на разных хромосомах, наследуются, как и предполагал Мендель, поодиночке. Морган выделил признаки, передающиеся совместно, и рассчитал вероятность такого же их наследования в дальнейшем, а Стёртевант на основе этого открытия создал первую генетическую карту. На ней были отслежены связи между формой крыла, цветом глаз и окраской тела дрозофил — признаками, переходящими от поколения к поколению, как правило, сцепленно. Маленькие мушки оказались хорошо работающей моделью: как выяснилось, принцип генетического сцепления распространяется и на мышей, и на людей, и на все другие живые существа. Труд Стёртеванта стал основой для будущих генетических картографов, поставивших своей целью создание полной карты человеческого генома.

Она сложилась в современном виде только через десять лет после того, как Лейбл и Фридман в 1986 г. приступили к поискам ob-гена. Начинали они, однако, не на пустом месте. Благодаря усилиям предшественников уже были обнаружены некоторые болезнетворные гены и даже определено их местоположение: группа ученых из Бостона выделила ген одного из типов мышечной дистрофии, а команда Нэнси Уэкслер из Колумбийского университета, с которой, кстати, сотрудничал Лейбл, вплотную подошла к открытию гена, ответственного за возникновение болезни Гентингтона (хореи Гентингтона), особо часто встречающейся среди жителей венесуэльского побережья.

Эти достижения вселяли известный оптимизм. Обнаружение ob-гена казалось вполне вероятным. Исследователи уже локализовали множество «маркеров» — последовательностей ДНК, которые могли указать дальнейший путь. Трудность заключалась в том, что все эти опознавательные точки были определены у людей, а не у грызунов. Лейблу и Фридману предстояло самим обнаружить маркеры у лабораторных животных посредством трудоемкого процесса — кроссбридинга (межродного скрещивания), выделить парные гены и понять, какие характерные физические признаки наследуются по принципу генетического сцепления. Следуя за Морганом и Стёртевантом, Лейбл и Фридман вознамерились начать с уже картографированных генов и надеялись, продвигаясь по хромосомам в обратном направлении, сделать хотя бы черновой набросок карты, чтобы определить месторасположение ob-гена и его двойника — db-гена.

Лейблу ценой немалых усилий удалось получить гранты от Университета Рокфеллера и кое-каких других организаций. На эти деньги к работе над проектом были привлечены двое молодых сотрудников — Стримсон С. Чуа, выпускник Колумбийского университета, обладатель двух докторских дипломов, по медицине и философии, и Натан Бахари, студент-медик из Корнеллского университета. Чуа имел опыт исследования генов коров, наследственного материала, близкого к человеческому, а вот молекулярные карты мышей были для него в новинку. Бахари радовал сообразительностью и энтузиазмом, но к изысканиям подобного толка и масштаба приступал впервые. «Мы продолжали пользоваться ценными советами Дуга Колемана, с которым я был в постоянном контакте, — вспоминает Лейбл, — но до многого каждому из нас приходилось добираться на ощупь».

За год команда Фридмана-Лейбла проследила ob- и db-гены у тысячи животных и значительно усовершенствовала их генетические карты, но потом сделалось ясно, что маркеров, указывающих направление, безнадежно мало. Требовалось как-то ускорить процесс. Многообещающе выглядел метод микропрепарирования — создания маркеров путем скрупулезного разъединения каждой хромосомы на несколько фрагментов. Всего лишь несколько человек на земном шаре могли справиться со столь сложной техникой, а в США — ни один. Поэтому в 1987 г. Натан Бахари, тогда уже аспирант, отправляется для овладения микропрепарированием в Лондон, в лабораторию биолога Стивена Брауна.

Здесь, в лондонской больнице Святой Марии, за несколько лет до того впервые в истории приступили к освоению этого новейшего метода. «Увлекательное было время! Перспектива позиционного клонирования явственно просматривалась почти повсеместно, его возможные результаты в экспериментах с мышами-мутантами волновали умы», — вспоминает Браун, ныне глава отделов генетики млекопитающих в Медицинском исследовательском центре и Центре генома мышей в Харуэлле, Великобритания.

Микропрепарирование, требующее чрезвычайно точного рассечения хромосом, необыкновенно тонкий и сложный процесс. Бахари подошел к делу основательно. Он собственноручно изготовил лабораторную посуду, набор безупречных игл и пипеток. Клетки мышей Натан выращивал на био-культуре, потом добавлял солевой раствор, чтобы они набухли. Набухший материал выпускался из пипетки на предметное стекло микроскопа с высоты 80-180 см. Упав, клетки от удара лопались и высвобождали хромосомы. Затем предметное стекло надо было перевернуть и поместить под окуляр: теперь при взгляде через микроскоп хорошо различались взвешенные в капельке жидкости хромосомы. Нетрадиционное — и, прямо скажем, ненадежное — положение предметного стекла давало Бахари возможность добраться до них крошечным скальпелем.

Ежедневно проделывая виртуозные манипуляции, Натан четыре месяца провел в лаборатории Брауна, сыром и мрачноватом помещении, находившемся прямо над Паддингтонской линией метрополитена. «Каждый раз, когда слышался грохот поезда, приходилось хватать все, что может упасть, — иначе оно и впрямь упало бы и было бы утеряно», — вспоминает Бахари. Нередко за считанные минуты насмарку шли усилия нескольких дней. Не имея достаточно средств, чтобы снять комнату в отеле, Натан спал на раскладушке в лекционном зале, а душ принимал в больничном бассейне. Постоянно царивший в лаборатории сумрак угнетал, но не лишал энтузиазма: Бахари двигался по пути, который доступен немногим, и понимал это.

«Натан стал настоящим мастером микропрепаривания, это было сродни искусству, — говорит Лейбл. — И надо отдать ему должное: он победил».

Через несколько месяцев после возвращения в Университет Рокфеллера Бахари применил освоенную технику для создания молекулярных клонов, которые были нанесены на генетические карты гибридов, полученных при скрещивании ob- и db-мышей. У этой помеси расстояние между соседними ДНК оказалось еще меньше, чем у родителей. В серии статей, опубликованных в начале 1990-х гг., группа Лейбла-Фридмана изложила предварительные результаты идентификации ob-гена.

Охватившее участников каждодневной изнурительной работы воодушевление омрачалось усугубляющейся нервозностью, и по мере того как росла вероятность успешного клонирования ob-гена, напряженность в лаборатории перерождалась во взаимную враждебность. Всегда далекий от мягкости и деликатности Фридман то и дело устраивал разносы коллегам, порой несправедливые. Первым проект покинул Стримсон, за ним — Дон Сейгел, аспирант, пришедший в группу позже других, следом — один из лаборантов. «Усилиями Джеффа у нас царил не сегодняшний день молекулярной биологии, а настоящий „Апокалипсис сегодня“», — до сих пор не может успокоиться Сейгел, ныне преподающий в Медицинском колледже Альберта Эйнштейна. Любопытно заметить, что любимое прозаическое произведение Фридмана — роман «Сердце тьмы»,[24] легший в основу упомянутого мрачного кинофильма Фрэнсиса Копполы.

Фридману казалось, будто Лейбл и научный руководитель последнего, Джулс Хирш, пытаются играть главенствующую роль, отодвигая его, Джеффа, на второй план. Подозрительность росла, и в конце концов Фридман заявил, что Лейбл фактически отстраняет его от проекта, не допуская в лабораторию, где клонируется ob-ген. «Действительно, я имел определенный вес в научных кругах, которые занимаются исследованиями в области ожирения; и именно поэтому мы смогли получить субсидию от Ассоциации национальных институтов здоровья. Но обвинять меня в попытке выдвинуться на первое место и сделать себе рекламу за счет других участников работы было куда как несправедливо», — делится воспоминаниями Лейбл. Как старший, он чувствовал себя особенно ответственным за судьбу проекта и в начале 1993 г. решил положить конец конфликту, отказавшись от повседневного участия в проекте, но сохранив тесные контакты с лабораторией, которая по-прежнему нуждалась в его советах.

К моменту ухода Лейбла группа проработала уже шесть лет и сузила пространство поисков ob-гена до расстояния между двумя маркерами на хромосоме, отсеяв сотни тысяч других возможных предположений. Цель приближалась, но все еще оставалась неуловимой. Примерно за семь месяцев до описываемых событий, в мае 1992 г., Фридман пригласил на работу только что получившую степень доктора философии И-ин Чзан из Медицинской школы Нью-Йоркского университета. Она приехала в Университет Рокфеллера с двухмесячным первенцем, но была готова немедленно включиться в дело.

«Кое-кто считал, что я сошла с ума, собравшись применить позиционное клонирование для обнаружения гена, — говорит И-ин. — Подобные технологии обычно приводили к полному фиаско. Однако сама идея была вполне здравой, и я считала, что у нас есть неплохие шансы».

Для клонирования потенциальной ob-области в наиболее доступном для манипуляций участке ДНК Чзан применяла ту же технику, что и Дон Сейгел — дрожжевую искусственную хромосому (ДИХ). Ее коллега Рикардо Проэнца предложил еще один путь, названный им «отделением экзона». Экзоны — это участки гена, в которых закодирована информация о специфическом белке. Отделяя их от интронов, таких сведений не несущих, Проэнца сократил количество генов-кандидатов на ob примерно до двухсот. Затем Чзан и Фридман сузили область поиска до четырех, лежавших в пределах той зоны ДНК, где, по их ожиданиям, должен был бы располагаться ob-ген.

«Мы уже не сомневались, что он там, и проверили в этой области буквально каждый экспрессированный ген», — говорит Чзан. Экспрессия гена подтверждается наличием информационной РНК (и-РНК), молекулы, имеющей близкое отношение к ДНК: и-РНК транскрибирует и транспортирует копию ДНК, снятую с ее интронов. Слепок этот становится трафаретом для производства белка. В случае с ob нормальный белок длиннее видоизмененного, который преждевременно прекращает свое действие и порождает в результате ob-фенотип, иначе говоря, ob-телосложение.

Исследовав великое множество экспрессированных генов, Чзан обнаружила один, ДНК которого несла в себе преждевременный стоп-сигнал, а это указывало на мутацию. Особенно воодушевляло то, что мутированный ген был найден в жировой клетке! «Мы тщательно изучили его и выделили секреторный белок, информация о котором была закодирована в гене. Всего лишь небольшая молекула, функционирующая как гормон», — гордо рассказывает И-инин.

Небольшая молекула имела все признаки столь трудноуловимого колемановского фактора насыщения: белок, продуцируемый жировой тканью, информация о котором закодирована в гене, подвергшемся мутации у ob-мышей. Но до тех пор пока гипотеза не прошла проверку в опытах с другими животными, нельзя было с уверенностью утверждать, что это именно ob-ген. Некоторое время спустя удалось установить фактическое существование двух форм данной мутации: одна из них, ob2j, не продуцировала фактор насыщения; другая, ob, производила искаженную, не способную к правильной работе его версию. Обе формы наличествовали в организме ob-мышей. Теперь следовало установить, присутствует ли соответствующая и-РНК у каждого из двух типов мышей-мутантов — то есть понять, произошла ли на самом деле у мутантных грызунов экспрессия ob-гена.

«В пятницу, 6 мая, я спланировала эксперимент на гене нормальной мыши, чтобы сравнить его с геном мутантной, — говорит Чзан, — и на следующий день, в субботу, пришла в лабораторию со своей дочерью Ирэн…»

Выяснилось, что грызуны с мутацией ob2j не продуцировали никакой и-РНК вообще, тогда как мыши с мутацией ob производили ее. «Тогда я на 90 % уверилась: у нас в руках тот самый долгожданный ген. Побежала к Фридману и сообщила ему об этом. „Ирэн принесла нам удачу!“ — сказал Джефф».

Для подтверждения открытия оставалось провести заключительный эксперимент: с помощью нозерн-блотинга (метода определения специфических участков информационной РНК в клетках) установить количество и-РНК, продуцируемого мутантным ob-геном. Проведение опыта Фридман поручил Маргарите Маффеи. Она довела работу до половины и в субботу отправилась на свадьбу к друзьям. Но Джефф не мог ждать до понедельника. «Я позвонил ей домой, оставил на автоответчике сообщение и, примчавшись в лабораторию, как следует порылся у нее в столе, — рассказывает он. — Нашел все, что нужно, и завершил начатый эксперимент». В шесть часов воскресного утра результаты были готовы.

Жировые клетки ob-мутантов продуцировали и-РНК в гораздо большем количестве, чем клетки нормальных мышей, но, участвуя в синтезе белка, она продуцировала укороченную, нефункционирующую его версию, сразу же разрушавшуюся. Клетки ob2j мутантов вообще не продуцировали белок. Увидев это, Фридман понял, что наконец добрался до своего сокровища. Две различные мутации ob-гена имели разные уровни адипоцит-специфической и-РНК. Сам же ген, несущий информацию о ней, оказался именно в том месте, которое участники исследования гипотетически предназначили ему на генетической карте. «Я смотрел и не мог нарадоваться: вот он, наш ob, прямо здесь, на геле! — и сейчас не может скрыть волнения Джефф. — Вы знаете, что такое душевное просветление? Тогда я ощущал его сильнее, чем когда-либо в жизни».

Первым человеком, с которым Фридман поделился новостью, была Лили Сафани, его будущая жена. Затем он позвал Джеймса Дарнелла и поблагодарил его за постоянную помощь и поддержку. Ни Руди Лейбл, ни Натан Бахари, ни Дуг Колеман, ни другие коллеги, посвятившие проекту годы жизни и массу сил, такой чести тогда не удостоились. Джефф решил, что с этим можно подождать. Были дела и более неотложные.

Фридман — страстный баскетбольный болельщик. Он может безошибочно назвать результаты встреч, проходивших десятилетия назад. В то воскресенье Джефф с кузинами, владелицами лицензии на «Вейт вотчез» в Нью-Джерси, собирался пойти на игру между «Никс» и знаменитыми «Чикаго буллз». Открытый турнир. В матчах этой серии ньюйоркцы еще никогда не выигрывали у чикагцев. Фридман и сейчас, шесть лет спустя, помнит, что места были в третьем ряду, а защитник Джон Старкс «обладал феноменальным броском» — куда там Майклу Джордану! — и, обойдя защиту противника, вывел команду вперед на сорок четвертой секунде. После игры Фридман пригласил Лили Сафани и кого-то из приятелей распить за победу бутылочку шампанского в «Таверне Пита», легендарном баре: считается, что именно здесь О. Генри написал свой самый известный рассказ — «Дары волхвов». В нем повествуется о том, как молодой человек продает бесконечно дорогие ему фамильные карманные часы, чтобы купить возлюбленной в подарок на Рождество изысканный гребень. Она же тем временем, собираясь подарить любимому цепочку для часов, остригает и продает роскошные волосы. Трогательные дары оказываются бессмысленными; но вряд ли в тот вечер мысли Фридмана занимала трагикомедия ошибок — он праздновал свой триумф.

Следующим утром Джефф сговорился с Лейблом и пригласил его в лабораторию для ознакомления с открытием. Руди высоко оценил результаты и пообещал хранить их в секрете, пока не будет определена последовательность оснований в гене, что даст возможность подготовить итоговую публикацию. Следовало спешить: другие группы ученых буквально наступали на пятки и могли опередить коллектив Фридмана. «Какой-то молодой японец уже опубликовал краткий обзор о поисках того же гена», — вспоминает Джеффри. Близки к успеху были лаборатории в Сан-Франциско и Сиэтле, а также бостонские коллеги, об усилиях которых Фридман узнает только задним числом. Все они продвинулись не столь далеко, как команда Джеффа, но полной определенности не существовало, так как исследования велись в обстановке секретности. «Мы тоже не грешили излишней открытостью», — признается Фридман. Шесть последующих месяцев он сам и его сотрудники провели, скрупулезно уточняя детали, касающиеся ob-гена и его мутаций. Они выстроили точную последовательность пар оснований и обнаружили, что в ob-гене закодирована информация о белке, состоящем из 167 аминокислот, и локализовашг его человеческий аналог — слегка отличающуюся версию, которую назвали ob. Они выяснили, что мутация ob2j образовывалась из-за изменения в одной-единственной паре оснований: при замене тимина цитозином. Именно эта пичтоясная на первый взгляд трансформация превращала нормальную во всех других отношениях мышь в тяжеловесную ob.

Вскоре Дуг Колеман нанес очередной визит в Университет Рокфеллера, и Фридман поделился с ним новыми данными, когда они втроем с Руди Лейблом в прекрасном расположении духа направлялись перекусить в немецкий ресторан. Предоставим слово Колеману: «Казалось, Джеффри летит по воздуху. Он рассказал мне про обнаружение ob, но попросил не особенно об этом распространяться, потому что беспокоился о сохранении приоритета. Я был несколько удивлен. Мне казалось и кажется, что подобную информацию следовало как можно быстрее донести до всех и каждого, а не хранить за семью печатями. Дело ведь не в первенстве, а в возможности помочь людям. Мир должен знать о таких открытиях».

Обложка журнала «Нейчер» за 1 декабря 1994 г. анонсировала опубликованную на страницах этого номера статью «Позиционное клонирование мышиного гена ожирения и его человеческого гомолога». Днем раньше Джефф зарегистрировал патент на открытие. На обложке красовалась цветная фотография лабораторных весов, на одной чаше которых сидела тучная мышь, а на другой — обычная. Первая явно перевешивала. Фридман был указан как заглавный автор статьи, на втором месте стояло имя И-ин Чзан, далее шли Проэнца, Маффеи и два лабораторных техника. В примечании после статьи петитом указывалось, что «полезную помощь на ранних стадиях работы» оказали Лейбл, Бахари — и Лили, которая в исследованиях вовсе не участвовала, но зато была невестой Джеффа.

Руди шокировало такое распределение ролей. Он трудился над генетической картой, добыл львиную долю грантов, был мозговым центром проекта, пять лет вместе с Натаном Бахари сплачивал группу — и вот вам благодарность. «Разумеется, имелись все основания предполагать, что наши с Натаном имена будут фигурировать в основном тексте, — пожимает он плечами. — Столкнувшись с обратным, я, конечно, был весьма болезненно задет». Лейбл и Бахари считают: Фридман аттестовал их полезными помощниками «на ранних стадиях работы» вполне обдуманно и осознанно, отодвигая коллег от получения кредитов и возможной престижной премии за открытие.

«Вы совместно работаете над одиннадцатью главами книги, а потом перестаете быть соавтором, потому что не принимали участия в написании последней, двенадцатой», — иронически обрисовывает ситуацию Бахари.

Теперь ему стала понятна и подоплека странной истории с публикацией в 1993 г. статьи о результатах микропрепарирования. Фридман написал ее сам, указал Натана как основного автора и без его ведома напечатал работу в незначительном и малотиражном научном журнале. Тогда Бахари воспринял это как дружескую услугу. «Хотя, — признает он, — было не очень понятно, зачем понадобилась отдельная публикация о технике экспериментов, когда мы столь близки к фундаментальному открытию. Но Джефф объяснил, что так будет лучше для меня же. По прошествии времени стало очевидно: единственный смысл публикации — устранить серьезное упоминание моего имени из итогового отчета о поисках ob-гена. Поступок, мягко говоря, не совсем джентльменский».

Итак, напечатав еще до полного завершения проекта статью о виртуозном искусстве Бахари, Фридман получил возможность не включать детальное описание микропрепарирования в окончательный документ и таким образом удалить Натана из списка титульных участников обнаружения ob-гена, чтобы делить славу и дальнейшее финансирование с меньшим числом лиц.

Чзан тоже уверена, что Лейбл и Бахари по справедливости должны были бы считаться соавторами открытия. Кроме того, она рассказывает, как Фридман — из тех же, видимо, соображений — постарался приуменьшить и ее роль в общем деле. На завершающей стадии работы он передал задуманный и подготовленный И-ин эксперимент другому, лишь недавно привлеченному в лабораторию сотруднику и стал абсолютным лидером по длительности пребывания в проекте. «Джефф повел себя так, словно я тут вообще ни при чем. После того как ген клонирован, остаются еще некоторые опыты, уточняющие и развивающие открытие. План одного из них уже давно сложился у меня в голове, и Фридман обещал поручить его осуществление мне. Но не сдержал слова».

Исполнителем эксперимента, который намеревалась провести Чзан, стал аспирант Джерри Халаас, буквально только что подписавший контракт с лабораторией. Вообще-то он должен был работать над обнаружением рецептора для ob-белка, чтобы затем локализовать его в мышином геноме, в чем и состояла суть докторской диссертации, которую готовил Джерри. Однако для начала ему неожиданно досталась задумка И-ин: окончательная проверка того, что гормон насыщения действительно продуцируется новооткрытым геном и регулирует массу тела у живых организмов. Справедливости ради добавим: Халаас великолепно справился с поставленной задачей.

Однажды при встрече биолог Роже Гиймен (Гиллемен), нобелевский лауреат, подал Фридману идею переименовать ген ожирения в лепто (от греческого leptos — «худой»). Это окажется совершенно верным, если, как и предполагается, грызуны становятся толстыми при отсутствии правильно функционирующей его копии, сказал Роже. Фридман чуть-чуть видоизменил мысль Гиймена и окрестил лептином продукт ob-гена. Все надеялись, что лептин будет функционировать как ингибитор аппетита у людей. Но первым делом надо было проверить это на мышах.

Даже организм нормальных во всех отношениях грызунов продуцирует очень небольшое количество лептина, а чтобы проверить действие вещества, требовались значительные его запасы. Фридман пригласил в Университет Рокфеллера Стивена Берли из Медицинского института Говарда Хьюза.

Тот намеревался выработать достаточное количество гормона при помощи бактерий Е. Coli. Задача трудноразрешимая. Жизнеспособность таких белков, как лептин, зависит не только от химической структуры, но и от определенной топологии: они должны быть скручены особенным образом. Бактерия же Е. Coli продуцирует только гормоны неактивной — развернутой или неправильно скрученной — формы. Берли предстояло, выделив чистый лептин, найти способ его активации. Стивену и еще двум высококвалифицированным сотрудникам потребовалось 60 дней неустанных трудов, чтобы решить проблему закручивания белка и получить достаточное для проведения опытов количество активного материала.

Халаас ввел только что синтезированный лептин мышам с ob- и db-мутацией, а также контрольным, немутированным грызунам. К общему удовлетворению, белок функционировал согласно теории Колемана: на db-мышей инъекция не подействовала никак, ob-мыши значительно похудели, а нормальные потеряли все запасы жира. Предположение блистательно подтвердилось: фактором насыщения оказался лептин! И удивительное дело, в отличие от посаженных на голодный паек грызунов или голодающих людей, мыши, накачанные им, оставались здоровы и мускулисты. Они лишились жира, но их мышечная масса полностью сохранилась. Вскоре несколько других лабораторий повторили эксперимент и получили идентичные результаты. Лептин окончательно обрел статус не просто гормона насыщения, но и воплощенной мечты толстого человека. Фридман нашел золотую жилу.

Открытие произвело небывалую сенсацию. Коммутатор Университета Рокфеллера раскалился от телефонных звонков. Целые толпы стремились стать волонтерами в испытаниях лептина на человеке. Обозреватель по вопросам питания Джеффри Стейнгартен заявил от имени программы «Вейт вотчез», что любой из ее участников готов ввести себе чудо-гормон «хоть в глазное яблоко».

Фридман был воодушевлен, но не удивлен этой лавиной энтузиазма. Восемь долгих лет он не только неустанно искал неуловимый колемановский фактор — еще задолго до окончательной победы Джефф консультировался с финансовыми экспертами, выясняя условия и возможности лицензирования открытия в американских и иностранных компаниях. Один из них, главный советник Университета Рокфеллера Уильям Грейзер, рассказывает: «Я начал получать звонки из различных компаний еще до выхода статьи в „Нейчер“, но, откровенно говоря, не имел понятия об истинной цене проблемы. Фридман утверждал, что тут кроются огромные деньги, но какие именно? Миллион? Десять? Двенадцать? Мне звонили президенты и генеральные директора фирм и организаций, и каждый хотел получить право первой ночи».

Чтобы не прогадать в этом бедламе, Грейзер прибег к экстраординарной по тем временам тактике необъявленного аукциона. Он выслушивал предложения, сравнивал обозначенные суммы и приглашал на независимые переговоры тех, кто называл наибольшие цифры. «К тому же нужно было выбрать компанию, которая сумеет наилучшим образом продвинуть на рынке наш продукт», — продолжает вспоминать Уильям. Казалось, все шансы оставались за «Миллениум фармасьютикалс»: компания имела давний интерес к вопросам ожирения, а Фридман состоял в ее экспертной комиссии. Генеральный директор «Миллениум» Марк Левин несколько раз беседовал с Грейзером и считал успех обеспеченным. «Но, как видите, — холодно улыбается Грейзер, — последнее слово было не за Джеффом с его друзьями».

Решал, вероятно, Университет Рокфеллера, обладавший правами на открытие, и он выбрал другого претендента. После нескольких месяцев сложных переговоров им оказался гигант в мире индустрии лекарственных препаратов, «Амджен» из Саузенд-Оукс, Калифорния. Авансовый платеж составил ошеломляющие 20 млн. долл. — сделка с лептином стала самой дорогой за все время существования университета. Не остался внакладе и покупатель: в день приобретения курс акций «Амджен» подскочил на 5,5 пункта. Дальнейшие выплаты Университету Рокфеллера ставились в зависимость от прохождения лептином «определенных этапов научного развития». Если лекарства, созданные на его основе, произведут «прорыв», на голову обойдя другие средства для похудания, и станут массовыми, — а компания на это надеялась, — суммы многократно возрастут. При нашем разговоре Грейзер не мог или не хотел назвать конкретные цифры и только упомянул, что первый «этап научного развития» уже пройден и, если дела будут двигаться по-прежнему, общий платеж превысит уровень в 100 млн. — без учета авторских гонораров за продажу любых препаратов, полученных на основе лептина. Треть от аванса досталась Университету Рокфеллера, треть — Медицинскому институту Говарда Хьюза, некоммерческой благотворительной организации, финансировавшей проект и гарантировавшей жалованье Фридману, а оставшаяся часть, что-то около 7 млн., была распределена между членами его научной группы. Фридман не распространяется насчет того, сколько денег пришлось на его долю, но поговаривают о 5–6 млн. долл. Каждый следующий «этап научного развития» будет приносить соответственно еще больше. Вопреки опасениям отца, Джефф, младший сын-всезнайка, доказал, что и академическая наука может обеспечить человеку вполне зажиточное существование.

Бахари, Лейбл и некоторые другие коллеги Фридмана, тоже приложившие руки к открытию, оказались не столь удачливы. Так как они непосредственно не участвовали в проекте на момент обнаружения лептина, адвокаты постановили, что их можно исключить из сделки. Дуг Колеман заявил официальный протест. «Я был председателем комиссии, выделившей на работу первый грант и впоследствии не раз продлевавшей такую поддержку. Деньги предоставлялись двоим — Лейблу и Фридману. Ни одного из них невозможно отсечь от проекта, роль обоих чрезвычайно важна». Дэвид Лак, цитолог, бывший в то время вице-президентом по научной работе Университета Рокфеллера, стоял в принципе на той же точке зрения. Но Фридмана поддерживали не только несколько влиятельнейших университетских фигур, но и руководство Медицинского института Говарда Хьюза, а тут речь шла о постоянной спонсорской помощи, и Лак, памятуя об интересах учреждения, которое представлял, не промолвил ни слова. По большому счету ни он, ни кто-либо другой не мог помешать Джеффу распоряжаться деньгами по собственному усмотрению.

Бахари и Дон Сейгел получили скромные отступные, отказавшись от претензий на дальнейшие выплаты. Лейблу на тех же условиях был предложен несколько больший гонорар. Поначалу он решительно отверг предложение, но после некоторого раздумья и под давлением супруги нехотя дал согласие. «Альтернатива была ясной: либо бесконечно судиться, либо спокойно жить и работать дальше, — говорит Руди. — Я выбрал последнее».

Он покинул Университет Рокфеллера и создал собственную лабораторию в Колумбийском университете, а ныне, будучи профессором педиатрии и терапии, возглавляет там факультет молекулярной генетики. Вместе с ним теперь работают И-ин Чзан и Стримсон Чуа. Они продолжают исследовать лептин.

Летом 1995 г. Фридман, продолжая заведовать лабораторией в Университете Рокфеллера, получил звание профессора. Спустя год женился на Лили Сафани, семья которой владеет известной художественной галереей, а еще через два, в возрасте 44 лет, стал отцом дочерей-близняшек.

1 мая 2001 г. его избрали в Национальную академию наук. Это одна из самых высоких наград, которой могут удостоиться ученые и изобретатели в Соединенных Штатах.

Дуг Колеман, положивший начало поискам фактора насыщения, стал членом Национальной академии еще в 1999 г. К тому времени он уже давно жил пенсионером на своем лесном участке. Открытие ob-гена не принесло Дугу ни цента, но он говорит, что пенсия, полученная от Джексоновской лаборатории, многократно перекрывает его скромные нужды. Колемана огорчает, что погоня за деньгами и первенством смогла исказить ход научного исследования и ожесточить его участников. «Когда-то наука основывалась на обмене идеями и сотрудничестве, — вздыхает Дуг. — Сегодня во главе угла стоят интеллектуальная собственность и конфиденциальность. Все думают о патентах и праве на первенство».

Колеман был рожден для науки и посвятил ей жизнь. Но, наблюдая нынешние выяснения отношений и дрязги из-за барыша, Дуг искренне радуется своему своевременному, как оказалось, уходу. Уж лучше валить лес, заготавливая дрова для себя и соседей.

ГЛАВА 6

Особый клинический случай

Тучный человек пребывает в полном помутнении мыслей, ибо его размеры противоречат нормальной морфологии — и в этой величине нет ни грамма величия. Он избыточен, он чрезмерен, но не может существовать в ином состоянии.

Жан Бодрийяр, французский философ

Я толстый, но внутри худ, как щепка.

Джордж Оруэлл

Стивен О’Райли сидит в индийском ресторане, расположенном неподалеку от его дома в Кембридже, Великобритания. Он недавно отобедал с деловыми партнерами, а теперь потягивает легкое пиво, держа в другой руке наполовину выкуренную сигару. На Стивене мешковатые вельветовые брюки, бесформенный пиджак и галстук из плохонького материала. Пристально глядя на меня, О’Райли тушит сигару и машет официанту, заказывая новую кружку и карри — таким количеством закуски можно было бы накормить несколько оголодавших махараджей.

Профессор многоуважаемого Кембриджского университета Стивен О’Райли к процессу поглощения пищи относится весьма основательно. В молодости он был чемпионом по теннису, но теперь, достигнув середины жизни, выглядит в лучшем случае как болельщик. «Чего я никогда не мог понять в Америке, так это обычая, придя на обед, выпивать за весь вечер один бокал вина и откланиваться ровно в девять: завтра, мол, надо работать», — хмыкает ученый. Сам он слеплен из другого теста. Сколько бы пинт ни было осушено накануне вечером, ранним утром вы все равно обнаружите Стивена в лаборатории Адденбрукской больницы, пещерообразном строении на краю города, не лишенном средневекового очарования, но оснащенном собственной современной автостоянкой. О’Райли — человек востребованный и безумно занятой, особенно с тех пор, как его выводы о связи человеческих генов с ожирением потрясли мир метаболической медицины. Стивен доказал, что великая идея Колемана применима не только к мышам, но и к людям.

«Я всегда считал ошибочной гипотезу, будто гены не влияют на поведение, — говорит О’Райли. — Только не надо заходить слишком далеко: нелепо, например, связывать мимолетную любовную интрижку с генетической предрасположенностью ее фигурантов. Но столь же бессмысленно отрицать, что такая фундаментальная особенность, как пищевое поведение, хотя бы до некоторой степени регулируется генами».

Медики всего Соединенного Королевства направляют на консультацию к Стивену пациентов с наиболее трудными случаями метаболических нарушений — больных, которым не так-то просто поставить диагноз. Сегодня с самого утра команда О’Райли, состоящая из увенчанных научными степенями исследователей и врачей-консультантов (все как один одеты с легкомысленной небрежностью), ломала головы над тайной особо сложного и печального случая: огромная семья уроженцев Саудовской Аравии вся поголовно страдает ожирением особой тяжести; несколько ее членов уже скончались от различных сопутствующих осложнений. Никаких видимых генетических дефектов не обнаружено, но это скорее воодушевило, чем удручило Стивена: он обычно оживляется там, где другие опускают руки. Он уверен: как бы там ни было, сколь бы редкостными ни казались синдромы, при их внимательном изучении ситуация прояснится и вновь окажется, что патологическая тучность имеет физиологический механизм и биологические корни.

В известном смысле О’Райли возрождает ту забытую традицию, когда медики уделяли особое внимание сбору информации, обследованию и анализу анамнеза своих пациентов. Гуманист раблезианского толка, гедонист и яркий интеллектуал, он ценит в науке не столько холодный ход прагматической мысли, сколько ее эстетическую сторону.

«„Это так прекрасно, что должно быть правдой“, — сказала Розалинда Франклин, когда ей открылась спиралевидная структура ДНК. Я очень ценю подобный подход и стремлюсь к нему, — говорит Стивен. — Музыка Моцарта великолепна, потому что уникальна, никто, кроме него, не мог бы создать ничего похожего. То же самое и с наукой. Своеобразие найденных решений, движение по непроторенному пути — вот истинная красота».

Общественное осуждение тучности как проявления распущенности он прекрасным не находит. Подобный взгляд, считает Стивен, пусть это и покажется кому-то странным, носит оттенок презрения к беднейшим слоям населения.

«Так называемые либералы порой критикуют мои идеи и практическую деятельность. Дескать, О’Райли мог бы больше внимания уделять адаптации в обществе тех, кто неприлично растолстел. Непотребное-де обжорство привело их к болезни — поможем же им! — иронизирует Стивен. — Пустые слова! Люди, не подверженные этому расстройству, считают свою стройность некой производной от высокой морали; на самом деле им просто повезло».

Уоллис Симпсон, герцогиня Виндзорская, однажды произнесла характерную фразу: «Трудно одновременно быть очень богатым и очень худым». Всякий, кто бывал в краях, где растолстеть может лишь богатый, почувствует высокомерие Марии-Антуанетты, сквозящее в этих словах. Однако в развитых странах Запада ожирение, напротив, часто сопутствует бедности, что особенно заметно у женщин. Тому есть множество чисто экономических причин. Вот некоторые из них: условия труда и быта механизируются, высококалорийные переработанные продукты становятся дешевле других, а занятия спортом, наоборот, все дороже, превращаясь в роскошь, доступную только сравнительно имущим. Это вовсе не значит, что представители средних и высших слоев общества не знакомы с ожирением: его пандемия расползается по XXI веку, втягивая в свой водоворот всех, в то время как объем физических нагрузок, необходимых для существования, все время сокращается.

Нетерпимость О’Райли к классовой надменности имеет глубокие корни. Он вырос в некогда респектабельном, но запущенном пригороде Дублина. Много читал. Начальное его образование было довольно поверхностным, но врожденные способности и любознательность помогли Стивену с отличием окончить там же, в Ирландии, химический факультет. «Меня восхищало, что химические вещества — гормоны — ведут себя в организме человека как некие посланники природы, — рассказывает О’Райли. — Я не видел иного призвания, кроме эндокринологии». Уже в шестнадцать, когда обычные подростки испытывают на себе тиранию гормонов, Стивен принял решение научиться властвовать над ними.

В медицинской школе Дублинского университета наставником О’Райли стал Иво Друри, посвятивший жизнь изучению и лечению сахарного диабета. Он организовал множество диабетических клиник по всей Ирландии. Подавляющая часть его времени проходила в общении с пациентами, среди которых было много женщин-диабетиков с осложненным протеканием беременности. «Иначе как замечательной эту личность не назовешь, — отзывается Стивен об учителе. — Ужасно жаль, что занятость врачебной практикой помешала Иво посвятить себя чистой науке».

Сам О’Райли избрал иной путь. Он подписал контракт на исследование диабета с Оксфордским университетом. Его интересовало, как и почему у людей развивается диабет второго типа, состояние, при котором организм утрачивает способность регулировать содержание сахара в крови. В 1989 г. Стивен перебрался в Гарвард, в лабораторию Джеффри Флайера, эндокринолога, который особенно интересовался генетическими предпосылками, приводящими к нарушению баланса глюкозы. В это самое время Джефф Фридман и Руди Лейбл занимались поисками ob-гена; намечался прорыв в молекулярной биологии. Только-только входил в употребление новый метод — полимеразная цепная реакция (ПЦР), — ныне широко распространенный в клинических лабораториях. ПЦР дала возможность всего за несколько часов копировать единичные сегменты ДНК в миллионе экземпляров; процесс клонирования генов многократно ускорился и упростился. «ПЦР — идеальная методика для генетиков моего типа, недоучек в техническом отношении, у которых руки пришиты к одному месту, — смеется О’Райли. — Она позволила и нам заниматься полноценной наукой». Отныне проблема была не в том, чтобы добыть качественный генетический материал, а в том, чтобы верно расшифровать его. А уж тут Стивен чувствовал себя как рыба в воде.

Дэвиду Моллеру, нынешнему руководителю отдела метаболических заболеваний в исследовательской лаборатории корпорации «Мерк» (Равей, штат Нью-Джерси), довелось работать вместе с О’Райли в Бостоне. Он сказал мне: «Гены человека можно исследовать бесконечно. Стив же обладает способностью отыскать единственно подходящего пациента и единственно нужный ген».

О’Райли не чувствовал полного удовлетворения, работая в Гарварде, в замкнутом мире американской академической микробиологии. Здесь, по его словам, к клинической медицине зачастую относятся как к назойливой падчерице фундаментальной науки, только осложняющей ей жизнь своими сиюминутными требованиями. Для молекулярной генетики, где лидеры и аутсайдеры зримо определяются в лихорадочной конкуренции при поиске и патентовании генов, такое отношение, считает он, наиболее характерно. Сам О’Райли всегда был конкурентоспособен, но полагал — и по сей день полагает, — что усилия, потраченные на обнаружение гена, оправдываются только тогда, когда последний сулит надежду на избавление пациентов, доверившихся медику, от мучающих их недугов. Стивен покинул Бостон и вернулся в Англию, в Кембридж. Тут он заручился широкой поддержкой практикующих врачей, которые стали направлять к нему больных со сложными метаболическими синдромами. По мысли О’Райли, детальное изучение этих «особых клинических случаев» должно было пролить свет на генетические корни ожирения и диабета.

Особенно заинтересовал Стивена случай двух детей, смышленых и обаятельных, двоюродного брата и сестры, чьи семьи несколько лет назад иммигрировали в Лондон из Пенджаба (Пакистан). Родители каждого из детей, в свою очередь, находились в двоюродном родстве. Родственные браки издавна осуждаются на Западе: при кровной близости врожденные родительские пороки передаются потомству с наибольшей вероятностью. Однако в некоторых культурах женитьба «на своих» предпочтительнее свадьбы с чужаком: такие союзы общеприняты в странах Среднего и Дальнего Востока и вообще в Азии. Шехла Мохаммед, оксфордский врач и клинический генетик, направившая детей к О’Райли, предположила в сопроводительных документах, что дело, по-видимому, не в пагубных последствиях инбридинга. Юные пациенты, писала она, в общем и целом здоровы, если только вынести за скобки их патологическую тучность. Восьмилетняя сестра весила около 86 кг. Она уже прошла через липосакцию и более сложное хирургическое вмешательство, но из-за своей потрясающей грузности не могла самостоятельно передвигаться — родители возили ее в кресле-коляске. Младший ребенок, двухлетний мальчик, тянул на ошеломляющие для его возраста 29,4 кг и, по всей видимости, должен был повторить судьбу двоюродной сестры.

Родители детей рассказали, что и у девочки, и у мальчика в возрасте четырех месяцев проявилось неутолимое обжорство — нечто похожее на то, с чем столкнулся Анкел Кейс в эксперименте почти полувековой давности. Синдром, испытанный тогда волонтерами, он нарек «полуголодным неврозом» и подробно описал в «Биологии человеческого голода». В главе «Поведение при естественном голодании» Кейс в дополнение к другим душераздирающим историям поместил документальное свидетельство датского полярного исследователя Айнара Миккельсена.

1906 год. Миккельсен на собственном корабле отправляется в экспедицию с целью отыскать следы двух пропавших полярников, тоже датчан. У северо-западного побережья Гренландии судно оказывается в плену затершего его льда. После неизбежного кораблекрушения в живых остались только сам Миккельсен и его коллега Ивер Иверсон. Вместе они пережили две жестокие зимы. Миккельсен пишет, что в это суровое время он не мог ни думать, ни говорить, ни мечтать ни о чем другом, кроме еды. Убив и съев последних ездовых собак, путешественники погрузились в прерывистые сновидения. Им виделись «огромные количества съестного, гигантские копченые окорока, горы хлеба с маслом, груды овощей и салата. Вся эта снедь находилась в непрестанном движении, исчезая за пределы досягаемости». Позже сны перешли в навязчивую идею, сопровождавшуюся галлюцинациями:

«Думаю только о пище. Сначала нежно, одно за другим, перебираю в памяти знакомые по прошлому яства. Потом мысль всецело концентрируется на датском бутерброде, не совсем таком, как английский сандвич, более тонком, имеющем только два слоя Еще вчера мне являлась непомерных размеров сочная отбивная, к ней стремилась мечта, а сегодня — бутерброд. Почему? Не знаю. Много бутербродов. Школьные завтраки прошлых дней. Приготовленные мамой аккуратные свертки я отдавал нищим. О, жалкие людишки! С какой небрежностью отказывались они порой от детских филантропических даров! Злоба и отчаяние переполняют меня: теперь я бы отдал несколько лет жизни за один такой сверток! Как ясно и детально он представляется мне! В неотступном видении бреду по улицам Копенгагена, ищу потерянный пакет с бутербродами. Да вот же он — на тротуаре справа. Мигом бросаюсь к нему, чтобы никто не смог опередить, и пребольно ударяюсь ногой о камень. Этот удар пробуждает меня от полусна, возвращает к жестокой реальности, напоминает, что я в Гренландии, вдалеке от Копенгагена и всех на свете бутербродов. Но через некоторое время школьные завтраки вновь целиком овладевают сознанием».

Читая воспоминания людей, волей судеб обреченных на длительное голодание, или отчеты о научных экспериментах подобного рода, обращаешь внимание на одну повторяющуюся тему: обычные человеческие эмоции постепенно отходят на второй план; стыд, любовь, честолюбие, элементарные правила приличия заслоняются одним чувством — ощущением голода. Офицер медицинской службы Г. Б. Лейтон, попавший в годы Второй мировой войны в гитлеровский лагерь для военнопленных, отмечал: «Никакое из наблюдаемых мной здесь лишений и страданий не вызывало столь быстрой и полной дегенерации характера, как хронический голод».

Подобно отрезанным от мира полярным путешественникам и узникам концентрационных лагерей, дети из Пенджаба были буквально зациклены на мыслях о пище. И хотя, в отличие от Миккельсена или Лейтона, они не испытывали ограничений в еде, сытости не наступало. Они ели больше, чем братья и сестры, больше, чем родители, больше, чем вообще можно себе представить. И требовали еще. Как отказать голодным малышам? Поначалу их пугающие аппетиты пытались удовлетворить, но вскоре по совету некоего врача родители стали запирать дверцы буфета на замок. И что же? Дети принялись рыться в пищевых отходах и грызть рыбные палочки из морозильника. Их ничто не могло остановить.

О’Райли не сомневался, что обычное обжорство тут ни при чем. Чревоугодник не соблазнится льдом или содержимым мусорного бачка. Однако исчерпывающее обследование не выявило причин, которые могли бы вызвать такое всепоглощающее пристрастие к еде: ни нарушений в работе головного мозга, ни изменений в щитовидной железе, ни очевидной генетической аберрации (отклонения от нормы). Стивен был озадачен и заинтригован. Загадка оказалась вполне по нему: синдром настолько редкостный и непонятный, что известнейшие клиницисты Англии только разводили руками. О’Райли решил взяться за этот случай. Как раз за несколько недель до того он принял в лабораторию эндокринолога Садаф Фаруки, прошедшую стажировку в Оксфорде. Опыт ее лабораторной практики был невелик, но отличная клиническая подготовка и, главное, знание языка пациентов (Садаф родилась и выросла в Пенджабе) делали Фаруки идеальной помощницей в предстоящей работе.

Разумеется, Стивен досконально знал статью Джеффа Фридмана в «Нейчер» за 1994 г. с ее неоспоримыми выводами о воздействии лептиновой мутации на поведение мышей. Однако за три прошедших с той поры года ученым так и не удалось убедиться, что дефицит лептина является важнейшим движущим фактором в развитии человеческого ожирения. Может быть, реакции, характерные для грызунов, вообще не распространяются в данном случае на людей. Правда, у некоторых тучных пациентов, как показывали тесты, содержание этого гормона, вырабатываемого жировыми клетками, было несколько понижено, но не у всех и не всегда. Поэтому О’Райли отнюдь не тешил себя надеждой, что Фаруки обязательно выявит у детей из Пенджаба лептиновую недостаточность. Но тест на содержание лептина в крови достаточно прост в исполнении, и Стивен предложил провести его в качестве своеобразной разминки: сделаем первый шаг, поглядим, как дело обстоит в действительности. Почему бы и не попробовать?

«Я проработала в лаборатории всего четыре недели. Раньше мне никогда не приходилось проводить подобных анализов, — рассказывает Садаф. — Впрочем, с процедурой удалось освоиться довольно быстро. Из Оксфорда в морозильной установке поступили образцы крови. Мы решили начать с сестры. Я все подготовила, и к вечеру, как говорится, процесс пошел. А утром Стив встретил меня словами: „Боже мой! Что бы это могло означать?“»

Уровень лептина в крови девочки не был ни высоким, ни средним, ни низким. Лептина в ее крови попросту не содержалось. О’Райли сперва не знал, что и подумать. Потом заподозрил ошибку. Более раннее исследование генетического материала детей никаких мутаций не выявило. Фаруки старательна и скрупулезна, но, что греха таить, не очень опытна. Может быть, пропущен какой-то этап процесса? Или анализируемый образец оказался слишком старым? Или стал негодным при замораживании? Что-то тут было не так.

Садаф созвонилась для консультации с лечащим врачом детей, а затем отправилась в Лондон, чтобы посетить их семьи. «Родители сестры и брата уже перестали доверять медицинским светилам, которые твердили: ребятам должны помочь диета и физические упражнения, органических патологий у ваших отпрысков нет, — говорит она. — Невероятно, но никто из врачей даже не задумался, почему бедняги так много едят».

Фаруки взяла свежие образцы крови у детей и их десятерых родственников, близких и дальних, поместила пробирки в ведро со льдом и, доставив драгоценный груз на своей «тойоте» в Кембридж, той же ночью повторила тесты. Утром пришел О’Райли. «Обстановка была достаточно напряженной, — вспоминает Садаф. — Мы могли ожидать чего угодно».

Поразительные данные подтвердились: в крови не обнаружилось и следа лептина. Стивен — человек возбудимый, но ученый чрезвычайно осмотрительный. Отсутствие гормона еще не доказывало, что в организме детей приютился тот самый ген ожирения, оно всего лишь предполагало такую возможность. Необходимо было продолжить работу. Этим О’Райли и занялся. Он проследил последовательность ДНК, которая в норме содержит информацию о лептине, клонировал ген из жировой ткани детей и заново изучил его. В результате обнаружилось нечто, упущенное предыдущими исследователями: у пациентов выявился сходный генетический дефект — отсутствие на отрезке гена, в норме кодирующего лептин, всего лишь одной нуклеиновой кислоты, а именно гуанина, причем изъян этот наблюдался в обеих копиях их лептиновых генов; иначе говоря, дети оказались гомозиготами. Далее Стивен провел скрининг родительской крови. Выяснилось, что и мужчины, и женщины обеих пар — гетерозиготы по мутации, вызывающей ожирение: у них имелось по одной копии нормального гена и по одной — мутированного. Из-за родственного брака между гетерозиготами несчастные дети унаследовали по две мутантные копии гена каждый — случай, встречающийся чрезвычайно редко. От рождения они, подобно ob-мышам, были конституционально лишены возможности продуцировать лептин. Таким образом, О’Райли со своей группой впервые в мире выявил ген ожирения у людей. Брат с сестрой непрестанно ощущали голод, беспрерывно ели и патологически толстели, потому что их организм не вырабатывал вещество, способное сообщить мозгу о насыщении.

В случае с ob-грызунами, как известно, инъекции лептина приводили к значительному похуданию. Однако О’Райли не знал и не мог знать, как отреагирует на введение гормона человеческий организм. В то время корпорация «Амджен» уже приступила к клиническим испытаниям препарата на основе лептина, но их результаты оказались, выражаясь деликатно, двойственными: кое-кто из волонтеров терял в весе, кое-кто — нет. Впрочем, даже если бы «Амджен» доказала стопроцентную эффективность лептина, это мало что говорило бы о его возможном воздействии на конкретных детей, судьбой которых занялся Стивен. Во-первых, участники клинических испытаний «Амджен», по-видимому, не являлись носителями дефективного гена и не страдали лептиновой недостаточностью: до тестов, проведенных О’Райли, такие люди попросту не выявлялись. Во-вторых, волонтеры «Амджен» были взрослыми людьми, преимущественно — мужчинами с избыточным весом, а юный организм зачастую плохо реагирует на лечение, вполне подходящее для взрослых. Одним словом, идея введения сестре и брату лептина представлялась перспективной, заманчивой, но и потенциально опасной. Стивен должен был выбрать меньшее из двух зол: вводить гормон рискованно, не вводить — значит обречь ребят на дальнейшее ожирение с перспективой полной беспомощности в будущем.

«Мы начали с того, что дали нашим детям и их сиблингам пробный, так сказать, контрольный завтрак. Хотелось посмотреть, кто сколько съест, — рассказывает О’Райли. — Трудно описать наше изумление. Сиблинги удовлетворились нормальным количеством пищи, а брат с сестрой за то же время поглотили невиданное ее количество. Двухлетний ребенок смёл в один присест 2 500 ккал — дневную норму работоспособного мужчины! Позже стало понятно, что мальчик съел бы много больше, предоставь мы ему такую возможность».

Сомнения Стивена развеялись. Он принял решение: лептин необходим.

Составили протокол эксперимента. Семь мучительных месяцев проводили его через множество административных препон. За это время старшая сестра отпраздновала свой очередной день рождения, ознаменовав его прибавкой еще около 8 кг. Ее вес рос одновременно с аппетитом, обретавшим совершенно фантастические размеры. «Как только в поле зрения девочки не обнаруживалось съестного, она впадала в настоящую панику», — не устает поражаться Фаруки.

Наконец план лептиновой терапии был одобрен и утвержден. Согласно ему, составленному с разумной осторожностью, на начальном этапе девятилетней сестре один раз в день вводилась относительно небольшая доза лептина. Эффект был неожиданным для всех, а родители ребенка восприняли его как чудо: впервые в жизни девочка отошла от стола насытившись. Вскоре она уже ела не больше своих здоровых сиблингов, а иногда и меньше. Ушли в прошлое копание в мусорных бачках и многократные ночные требования еды. Соответственно наладился сон. «Это было самое замечательное из всего виденного мною в медицинской практике», — говорит Фаруки.

Постепенно вес уменьшался. За год сестра потеряла около 16 кг и стала передвигаться без посторонней помощи. В следующем году — при некотором увеличении дозы вводимого препарата — похудела еще на 4,5 кг. После этого лептиновую терапию решились провести с младшим братом, которому уже исполнилось четыре, и получили схожие результаты.

«Стало ясно, — подводит промежуточные итоги О’Райли, — что лептин — не закодированный в геноме человека рудимент, не несущий каких-либо определенных функций, что он не просто существует, но и исполняет важную роль в нашем организме».

Группа Стивена совершила фундаментальный прорыв, показав, как незначительный дефект в одном-единственном гене может кардинально влиять на поведение. Опыт лечения пакистанских детей убедил всех в неоспоримом факте: склонность к перееданию имеет глубокие генетические корни. Как позже сформулировал Руди Лейбл, «с этих пор никто не мог сомневаться в наличии генов, регулирующих массу тела».

О’Райли и Фаруки опубликовали отчет о своем открытии в 1997 г. В дальнейшем разными медицинскими центрами было выявлено еще около дюжины людей с лептиновой мутацией. Среди них — «пациент 24», с которым работала в 1998 г. Метин Озата из Медицинской школы Гульхане (Анкара, Турция), врач отделения эндокринологии и метаболизма. Вот отрывок из данного ею описания: «„Пациент 24“ — молодой человек 22 лет; рост 1 м 68 см, вес — 149,5 кг, объемом талии — 139,7 см. Растительность на лице полностью отсутствует, на теле — очень незначительна, яички как у маленького ребенка. Никаких признаков половой зрелости не наблюдается». Как и подопечные Стивена, «пациент 24» родился в инбредной семье; у двух других ее членов — шестилетней девочки и тридцатичетырехлетней женщины — также обнаружились неполадки с продуцированием лептина, дающие определенные внешние проявления: так, обследованная женщина никогда не менструировала. Среди прочих родственников были очень тучные, умершие молодыми и бездетными. Сам собой напрашивался вывод, что люди с ob-мутацией, так же как и ob-мыши, страдают бесплодием. Это дополняло сведения Розы Фриш, исследовательницы из Гарварда, отмечавшей взаимосвязь между жировыми запасами и репродуктивной способностью (см. гл. 5), и придавало им новый смысл: у чрезмерно худых женщин количество продуцирующей лептин прослойки в организме недостаточно, чтобы «включить» их фертильность; в то же время у лиц с ob-мутацией запасы жира более чем внушительны, но отсутствует фертильно-индуцирующий лептин.

Уже давно коллега О’Райли по Гарварду Джеффри Флайер предположил, что понижение уровня лептина сигнализирует организму о каких-то серьезных проблемах, и тот отвечает на предостережение защитной реакцией — увеличением аппетита и падением фертильности. Теперь становился ясным биологический механизм: загадочный гормон призван не предохранять нас от тучности, как изначально думал Фридман, а наоборот, защищать от излишнего похудания. При лептиновой недостаточности организм старается сделать все возможное для минимизации расхода энергии и максимального ее поступления: как следствие, фертильность падает, аппетит нарастает, появляется синдром неутолимого голода, столь красноречиво описанный Кейсом. Но это вовсе не означает, будто избыток лептина в крови автоматически уменьшает объемы потребляемой пищи. Содержание его в организме некоторых страдающих ожирением людей гораздо выше среднего; тем не менее едят они больше, чем люди с нормальным весом. Значит, во всех случаях механически использовать лептиновые инъекции неразумно. Они не всегда приведут к желаемому результату.

Правда, существовало и несколько иное мнение. Некоторые исследователи проводили функциональную параллель между лептином и инсулином. Концентрация последнего в крови довольно значительна при сахарном диабете, развившемся в зрелом возрасте, и все же введение дополнительных доз дает положительный эффект. Не исключалось, что искусственное увеличение и без того высокого уровня лептина у тучных волонтеров сможет сыграть аналогичную роль и спровоцирует снижение веса.

Проверить эту гипотезу взялась «Амджен». В эксперименте участвовали 73 добровольца. Часть из них ежедневно получала различные дозы гормона, другая — плацебо. До финиша испытаний дошли лишь 47 человек — инъекции лептина вызывают неприятное раздражение на коже. Окончательный результат оказался таков. Из числа тех, кому достались самые высокие (и вызывающие самое сильное раздражение) дозы, 8 человек похудели на 7 кг 250 г каждый, но кое-кто потерял до 13 кг 600 г, а некоторые, напротив, поправились на 5 кг 500 г. В то же время 12 человек, получавших плацебо, похудели примерно на 1 кг 360 г. Эти данные, характеризующиеся малообъяснимым разбросом цифр и опубликованные в «Джорнал оф Американ медикал ассошиэйшн», получили неоднозначную оценку. Фридман, например, выказал осторожный оптимизм и надежду, что лептин действительно окажется столь же целительным, как инсулин, хотя бы для отдельных групп пациентов. Другие ученые не разделяли подобного энтузиазма. «Не так уж долго, месяца два, лептин казался нам светом в окошке, — говорит Джеффри Флайер. — Однако очень скоро выяснилось, что практическая польза его в борьбе с перееданием сомнительна».

Поздней осенью 2001 г. Садаф Фаруки и Стивен О’Райли публикуют итоги исследования 13 гетеро-зиготов по ob-мутации, которые происходили из трех пакистанских семей, не связанных между собой кровными узами. Отчет свидетельствовал, что наличие в организме даже одной копии ob-гена обусловливает более низкое, чем в норме, содержание лептина и одновременно — содержание жира выше среднего. Следовательно, предположил О’Райли, содержание лептина связано с объемом лептинобразующей жировой ткани, и, значит, некоторые подгруппы тучных людей могут получать пользу от инъекций этого гормона.

И все же приходится сомневаться, что лептин оправдает надежды компании «Амджен» и ее акционеров, мечтающих нарастить жирок на борьбе с ожирением. Патологическая тучность не диабет. Организм больных диабетом второго типа постепенно вообще утрачивает способность вырабатывать инсулин, а организм людей, страдающих ожирением — за исключением только носителей ob-мутации, продолжает продуцировать лептин в достаточном количестве. Инъекции гормона смогут, вероятно, сократить потребление пищи отдельными пациентами, но, надо думать, не многими и уж точно не большинством. Фридман, чье дальнейшее благосостояние напрямую зависит от успеха фармацевтических препаратов на основе лептина, не оставляет надежды, что тот еще сыграет важную роль в деле снижения массы тела. В положении Джеффа странно было бы мыслить иначе. Его логика такова: тучному пациенту назначается строгая диета: объем жира уменьшается; содержание лептина падает, и организм требует срочного насыщения. Тут-то мы вводим дополнительную порцию гормона, мозг получает сигнал о сытости — и процесс похудания продолжается своим чередом. Однако здесь есть по крайней мере одна неувязка: содержание лептина в крови широко варьируется даже при одинаковой доле жировых запасов в общей массе тела, достигая порой у некоторых лиц с нормальным или умеренно избыточным весом более значительных величин, чем у людей, страдающих ожирением. Поэтому не совсем понятно, как дополнительные дозы гормона будут содействовать дальнейшему уменьшению массы тела и достаточно ли часто это будет происходить.

Хотя лептин пока не может применяться для лечения патологической тучности, открытие и исследование его роли в жизнедеятельности человеческого организма имеет чрезвычайно важное значение, указывая новые дороги в области создания фармацевтических препаратов для борьбы с хроническим перееданием. Открывшиеся многообещающие перспективы побудили руководство крупнейших фирм по всему миру вкладывать немалые средства в эту научную отрасль. Джефф Флайер, один из многочисленных ученых, исследующих взаимосвязь лептина с фертильностью и аппетитом, говорит: «Не исключено, что через какие-нибудь десять лет мы разберемся во всех звеньях цепочки и сможем медикаментозно контролировать массу тела. Главная цель — обнаружить молекулярную мишень для лекарства, чтобы не палить, как прежде, по площадям. Тогда наша стрельба станет более результативной и разгулу ожирения придет конец». Иными словами, речь идет о создании препарата, который обуздает чревоугодие, не нанеся при этом вреда.

Известно более дюжины важных нейроциркуляторных механизмов, лежащих в основе регуляции аппетита, таких, например, как лептин-активированные сигнальные пути в клетках. Последовательная цепочка гормонов, рецепторов и белков, ответственных за вес, — это целый лабиринт, включающий в себя множество генов. Попавший в него дополнительный лептин легко может заблудиться без указателей и путеводной нити. Мы знаем, что, когда содержание данного гормона в организме радикально снижается, аппетит усиливается; это вполне очевидно. Однако повышение его концентрации вовсе не обязательно приводит организм к уменьшению пищевых запросов. Приходится признать: лептин — необходимый, но отнюдь не единственный компонент в регуляции аппетита, одного его явно недостаточно. Помимо того, у некоторых людей — и, вероятно, у очень многих — существуют трудности с восприятием «лептиновых указаний».

На поверхности каждой клетки имеются так называемые молекулярные ворота — нервные окончания, позволяющие ей реагировать на специфические сигналы из окружающего пространства. Когда эти рецепторы по какой-либо причине атрофируются или не функционируют нормально, сигнал не распознается. Именно такой особенностью, полагают Фридман и некоторые другие ученые, обладают клетки тучных людей: их молекулярные ворота безразличны к «звоночкам», которые подает лептин. Пока непонятно, каково происхождение подобной «глухоты» — то ли она является врожденным дефектом, то ли развивается с течением времени. Гипотеза лептиновой резистентности логично объясняет склонность к перееданию у лиц, содержание гормона в крови которых достаточно, а порой избыточно — иногда оно даже выше, чем у людей с нормальным весом.

Поиски гена, ответственного за восприятие клетками сигналов лептина, стали важной составляющей в решении лептиновой головоломки, а соревнование за первенство в клонировании — жаркой конкурентной борьбой. Лаборатория Фридмана, разумеется, была одной из участниц, серьезно претендующих на успех, но, к собственному огорчению, не победительницей. Лавры и свидетельство об открытии достались Луи Тарталье, возглавляющему отдел метаболической медицины в компании «Миллениум фармасьютикалс» (Кембридж, штат Массачусетс) — той самой, что не так давно проиграла «Амджен» в споре за патент на ob-ген.

«Миллениум» — весьма и весьма продвинутая биотехнологическая компания, созданная в 1993 г., ориентирована на поиск потенциальных «генных мишеней» и тесно сотрудничает с такими транснациональными фармацевтическими гигантами, как «Американ хоум продактс», «Пфайзер», «Хоффман-Ля Рош» и «Байер». С момента основания главным интересом «Миллениум фармасьютикалс» были проблемы патологической тучности, и неудача с приобретением столь желанного и соблазнительного патента на ген ожирения воспринималась фирмой как огорчительный и обидный провал. Сообщение о клонировании Луи Тартальей рецептора к лептину, опубликовашюе в журнале «Селл» в феврале 1996 г., и последовавшее закрепление за ним прав первенства стали для компании сладостным реваншем.

Извещая инвесторов о радостной удаче, адвокат «Миллениум» заявил: «Документы Патентного бюро Соединенных Штатов свидетельствуют со всей очевидностью: ученые корпорации первыми в мире указали на роль лептиновых рецепторов в регуляции веса, и они же подтверждают, помимо всего прочего, лидерство фирмы в области исследования проблем ожирения». Справедливости ради отметим соображение Руди Лейбла о том, что рецепторы к лептину и продукт db-гена — одно и то же, а также вспомним двадцатилетней давности мысль Дуга Колемана о связи тучности db-мышей с их неспособностью воспринимать сигналы этого продукта, регулирующего вес.

Луи Тарталья продолжает надеяться: не ob-ген сам по себе, а лептиновый рецептор окажется наиболее точной мишенью для создания лекарств от ожирения, хотя на нынешний день известны лишь три человека, у которых он отсутствует. Все они — члены одной французской семьи, все — чрезвычайно полные, и все больны диабетом. Однако не исключено, что на способность головного мозга воспринимать или нет сигнал лептина могут воздействовать и другие, гораздо менее экзотические синдромы. Возможно, определенный рацион питания, отличающийся высоким содержанием жиров, заглушает подаваемые лептином знаки и делает организм невосприимчивым к ним — в таком случае ожирение нельзя в полной мере считать болезнью. Сейчас ученые чрезвычайно пристально рассматривают этот аспект проблемы.

Несомненным является следующее. В молекулярной цепочке, содержащей нейротрансмиттеры и нейропептиды, всё взаимосвязано, и любые — как внутренние, так и внешние — условия способны «обмануть» мозг и потребовать гораздо больше пищи, чем нужно организму на самом деле.

Подтверждения тому О’Райли обнаружил при обследовании многих пациентов. Среди них — сорокадвухлетняя домохозяйка, назовем ее Маргарет. Всю жизнь ее преследовали бесчисленные и разнообразные болезненные симптомы, которые врачи относили на счет ожирения. Пытаясь похудеть, пациентка неоднократно прибегала к различным диетам — и всегда безрезультатно. Она теряла последнюю надежду В юности у Маргарет менструации не пришли своевременно: чтобы забеременеть в первый раз, ей пришлось пройти курс интенсивной гормональной терапии. Сейчас она мать четырех здоровых детей. Маргарет мучают частые приступы озноба, которые сопровождаются потливостью и сильным головокружением, лишающим работоспособности. Вождение автомобиля для нее смертельная игра: сонливость подкрадывается так внезапно, что однажды Маргарет даже уснула за рулем. Пациентка всегда отличалась внушительными габаритами, но по-настоящему патологически тучной была только в детстве. В те годы она однажды провела 13 месяцев в лондонской больнице на контролируемом режиме голодания. Об этом периоде Маргарет рассказывает с содроганием: «Мне давали половинку помидора и листик салата с чаем, а если я таскала еду с чужих тарелок, здорово ругали и наказывали. Ужас!»

Выслушав горькие жалобы больной, О’Райли попросил ее показать детскую фотографию. Маргарет принесла ту, где она трехлетней полусидит на руках у отца. Его напряженное лицо на фото говорило само за себя: девочка весила почти 38 кг и казалась, как выразился Стивен, «неправдоподобно большой». Масса тела, чуть ли не в два с половиной раза превосходящая обычную, практически лишила юную Маргарет возможности передвигаться без посторонней помощи. Как и в случае с пакистанскими детьми, что-то тут было не так. О’Райли почувствовал это интуитивно, еще до подробных анализов.

А они показали, что «пенджабского синдрома» у Маргарет нет и в помине: содержание лептина в крови оказался нормальным. Зато совершенно отсутствовал инсулин. В норме он вырабатывается бета-клетками поджелудочной железы; у больных сахарным диабетом их работа нарушена, но обследуемая пациентка этим недугом не страдала. Ее кровь, как выяснилось, была насыщена проинсулином, незрелой и не полностью функционирующей формой гормона. Обыкновенно она под действием определенного фермента превращается в инсулин. О’Райли обнаружил, что у Маргарет ген, в котором закодирована информация о названном превращении и который известен как PC-1, дефектный. Также в ее организме отсутствовал РОМС — фермент, необходимый для обработки одного из двух подавляющих аппетит белков, активируемых лептином; поэтому при достаточном количестве последнего аппетит оставался неуправляемым. Сопоставив все эти факты, О’Райли предположил, что и к нарушению содержания глюкозы, и к ослаблению лептиновых сигналов приводит один и тот же генетический дефект. Публикуя в 1997 г. свои соображения в журнале «Нейчер дженетикс», Стивен заключал: «Логически напрашивается вывод: молекулярные дефекты в прогормональной конверсии вполне могут давать толчок к развитию ожирения». То есть первопричиной проблем, мучавших Маргарет, была не тучность. Излишний вес являлся лишь симптомом редкого генетического синдрома.

Интерес к исследованиям О’Райли возрастал. Росло и противодействие. Работы Стивена приоткрывали завесу над генетическими первоистоками заболеваний, обнажая всю беспочвенность разговоров о регуляции поведения. Кое-кто понимал врожденную предрасположенность как природную запрограммированную неизбежность. Неслучайно герцог Эдинбургский, открывая в Кембридже новый корпус Института клинических исследований, спросил на официальной церемонии, разумно ли сохранять жизнь людям с нарушениями на генном уровне — ведь они, продолжая род, передадут свои дефекты детям.

«Фаруки весьма тонко дала герцогу понять, — свидетельствует О’Райли, — что считает его первостатейным варваром. С этим никто не спорил, но профаны обвинили нас в биологическом детерминизме. Возможно, так оно и есть. Чем генетический детерминизм хуже и безнравственней попыток навязать всем и каждому определенный образ поведения? Что за пуританство! На мой взгляд, ожирение — состояние нравственно нейтральное, и я не вижу никаких причин, почему его нельзя рассматривать как чисто биологическую проблему. В моей клинике лечилась девочка, которая весила 190 кг. Ее жизнь была адом. Она боялась выходить из дома, чувствовала себя отверженной, чуть не прокаженной. Впереди маячили практически неизбежные при патологической тучности осложнения — диабет, артрит. Как большинство толстых людей, она оценивала свое настоящее и будущее в чрезвычайно мрачных тонах. А причина — всего лишь болезнь, требующая, как и другие заболевания, лечения: не сострадания, а именно лечения. Спросите кого угодно: есть ли смысл продлевать человеку жизнь?»

Наука об ожирении — запутанная и часто неблагодарная область деятельности, где специалисты редко соглашаются друг с другом. Однако открытие О'Райли носителей ob-гена и последующее обнаружение им же мутации у Маргарет вызвало среди его коллег почти всеобщий восторг. «Чаша Грааля найдена — и притом дважды! — восхищался Руди Лейбл в статье, опубликованной „Нейчер дженетикс“. — Результаты необычайно существенны. Неважно, что на основании полученных данных можно объяснить этиологию далеко не всех случаев ожирения. Никто этого и не ждал. Принципиально другое: отныне полное право на существование получает тот взгляд на тучность, при котором биология ставится выше пресловутой „силы воли“, и излишний вес рассматривается как результат комплексного взаимодействия между генами и окружающей средой, а не как следствие психологических особенностей личности».

* * *

Теперь можно схематически обрисовать путь лептина. Его продуцируют жировые клетки. Затем он направляется ко множеству молекул, которыми активируются различные группы нервных окончаний в гипоталамической области головного мозга. На аппетит влияет огромное количество мозговых и кишечных пептидов, но глубоко изучены лишь несколько из них. Когда появляется подозрение, что хоть малейшее влияние на пищевое поведение имеет какой-то не исследованный еще пептид, его проверяют на лабораторных животных, вводя в гипоталамус грызунов. Нейропептиды делятся на две подгруппы: стимулирующие аппетит — NPY и AGRP — и подавляющие его — РОМС и CART. В теории лептин и стимулирует ингибиторы аппетита, и ингибирует стимуляторы, но на практике это не обособленные процессы, а параллельные и взаимосвязанные. Питание — слишком важный вид активности человека, чтобы включаться и выключаться единственным нейрохимическим рубильником. Избыток в организме белка, ответственного за насыщение, не всегда приостанавливает механизм поглощения пищи. Но один-единственный сбой в гене, кодирующем белок, который в норме снижает аппетит, может сделать человека зависимым от еды — как произошло с Маргарет.

Позже О’Райли досконально исследовал дефекты ДНК у 600 детей. Многие из юных пациентов демонстрировали симптомы, сходные с теми, что наблюдались у пакистанских брата с сестрой, но при этом ob-мутации выявлено не было. Стивен предположил, что тем не менее у большинства его подопечных, если не у всех, неполадки скрываются где-то на лептиновом пути. В дальнейшем ему удалось обнаружить у 24 из этих детей дефект меланокортина-4 (МС-4). Ту же картину показало исследование 60 их родственников разного возраста. (Схожая мутация годами раньше была идентифицирована у мыши агути.) МС-4 — рецептор головного мозга для альфа-MSH, белка, образующегося из РОМС и, следовательно, понижающего аппетит. О’Райли и его коллеги подсчитали, что 5 % детей, страдающих ожирением, являются носителями мутаций в системе меланокортина. Рецепторы МС-4 расположены на поверхности клеток гипоталамуса, которые связаны с чувствительными к лептину нейронами. Сейчас ученые надеются, воздействуя на последние, научиться умерять аппетит. Но не надо забывать, что если подстегнуть его сравнительно легко, то обуздать необычайно трудно.

Джефф Флайер и некоторые другие возлагают большие надежды на тщательное изучение меланинконцентрирующего гормона (МСН) — он продуцируется в латеральном гипоталамусе и стимулирует аппетит при низкой концентрации лептина. Такое исследование, считают эти ученые, прольет дополнительный свет на особенности пищевого поведения. Элефтерия Маратос-Флайер, супруга и коллега Джеффа, первой обратившая внимание на роль МСН, провела соответствующие опыты на мышах и установила, что грызуны, не имеющие активной формы гена, ответственного за меланинконцентрирующий гормон, чрезвычайно тощи, а те, которые вырабатывают МСН в избытке, имеют тенденцию к легкой тучности. Открытие Элефтерии произвело довольно большой шум. «Само собой разумеется, — говорит она, — все фармацевтические компании, интересующиеся ожирением, сразу же ухватились за меланинконцентрирующий гормон». Однако сомнительно, чтобы МСН вызывал у людей такой же эффект, как у грызунов.

Весной 2001 г. в журнале «Сайенс» появилось сообщение Джеффа Фридмана о том, что его лаборатория в Университете Рокфеллера разработала методику поиска нервных путей, контролирующих, по всей видимости, аппетит мышей. Волнующая новость: если удастся отследить ход информации между различными областями головного мозга, то можно будет дать объяснение и механизму обратной связи. Фридмана особенно интересовало, как различная концентрация лептина влияет на высокоорганизованные нервные центры, в которых принимается решение: садиться к столу или еще чуток подождать. «Может быть, сигналы, идущие из гипоталамуса, регулируются, в свою очередь, сигналами, поступающими из других участков головного мозга, — говорит Фридман. — Может быть, в некоторых случаях связь между сознанием и основными потребностями сильнее всех остальных. Может быть, высшие когнитивные органы дают организму указание игнорировать лептин. Мы еще не совсем разобрались во всем этом, но обязательно разберемся. В конце концов, люди — существа не метафизические, а физические».

О’Райли также надеется, что его работа откроет новые возможности в лечении патологической тучности и других эндокринных заболеваний. Он уже установил отношения с калифорнийской фирмой «Инсит фармасьютикалс», специализирующейся на производстве лекарственных препаратов: «Консультирование фармацевтических компаний всего лишь побочный эффект моих исследований, но дело не последнее».

Может, и «побочный», однако прибыльный. Как только открытия О’Райли, связанные с диабетом, стали достоянием общественности, курс акций «Инсит» резко вырос. Инфекционные заболевания главным образом поражают жителей развивающихся стран, где из-за невысоких доходов населения сбыт лекарств невелик. Ожирение и связанные с ним расстройства наносят удары по обществу, которое, победив нищету, может не жалеть денег на лечение. Не потому ли Уолл-стрит не реагирует скачком ставок на известие о создании новых вакцин, скажем против малярии, и бурно откликается на одно упоминание о борьбе с патологической тучностью? Тут наука выходит на поле свободной торговли, и неудивительно, что со времен открытия лептина исследование ожирения стало одной из самых привлекательных областей для перспективных и амбициозных молодых ученых. И кто их осудит? Обеспокоенные собственным весом люди создали самый большой и доходный в истории рынок лекарственных препаратов. Многие и многие не прочь иметь тут свою долю.

ГЛАВА 7

Побочные эффекты

Множество людей, безрассудно следующих идее о том, что худым быть престижно, тратят для достижения этой цели бесконечное количество денег. Поэтому бизнес, наживающийся на диетах, столь силен и опасен.

Роз Джоунс, бывшая потребительница комбинированного препарата «Фен-фен»

Лонг-Бич, штат Калифорния — излюбленное место проведения различных конференций, и неслучайно: мягкий климат, прекрасно оборудованные отели и продуманная культурная индустрия, что ни говори, привлекательны. Именно здесь проходят ежегодные встречи Северо-Американской ассоциации по исследованию ожирения (NAASO), собирающие заинтересованных этой проблемой ученых, терапевтов, диетологов и врачей лечебной физкультуры со всех уголков мира. Большинство участников конференции начинают рабочий день с долгого купания в гостиничном бассейне или с пробежек по дорожкам парка. Потом все сходятся на общий завтрак, где обмениваются впечатлениями за кофе, фруктами и едой, бесплатно поставляемыми корпоративными спонсорами. Не всегда, конечно, но весьма часто трапеза выглядит так. Некий ученый (назовем его X.), специалист по вопросам ожирения, с аппетитом ест соевый завтрак, который спонсирован крупным производителем соевых продуктов, демонстрируя таким образом на собственном примере их несомненную пользу и высокие вкусовые качества. Наблюдать это тем более забавно, что совсем недавно X. лично признался мне в полной потере доверия к диетическим средствам такого рода.

Что поделаешь, NAASO — организация многоуважаемая, но не богатая, и разнообразные формы сотрудничества с родственным бизнесом неизбежны.

«Мы как организация стараемся выжить, а суммы, имеющиеся в нашем распоряжении, на несколько порядков ниже, чем доходы компаний, производящих продукты питания и лекарственные препараты, — признает президент NAASO Чарлз Биллингтон, профессор Миннеаполисского медицинского центра для ветеранов войны. — Их и наши устремления принципиально различны, но в конечном счете всех объединяет борьба с болезнями».

Ни для кого не секрет, что поставщики пилюль для похудания и изготовители разных лечебных рационов получают недурные дивиденды от каждого ручательства специалиста за их товар. Не новость и существование обратной связи: ученый, давший положительное заключение о пользе того или иного продукта, с большей вероятностью получит дальнейшую поддержку фирмы-производителя, чем какой-либо другой. Отчасти по этой причине эксперты в области ожирения стараются интерпретировать свои выводы в духе наибольшего оптимизма, преувеличивая возможный эффект и насколько возможно преуменьшая риски методик снижения веса.

Лонг-Бич знает немало подобных примеров. Ученые, спонсируемые компанией «Проктор энд Гэмбл», высоко оценили в официальном отчете выпускаемый этой фирмой препарат «Олестра» — заменитель жира, снижающий уровень холестерина. Специалисты, которые пользуются финансовой поддержкой «Слимфаст нутришн ресеч инститьют» — производителя сухой смеси «Слимфаст», заменяющей натуральную пищу, пропели дифирамбы пищевым заменителям. Компания «Кнолль фармасьютикалс» щедро профинансировала один из дней работы научного собрания — и ее детище «Меридиа», препарат для похудания, получило на конференции восторженную оценку. Кстати, на том заседании председательствовал Том Уодден, психолог из Пенсильванского университета, международно признанный авторитет по вопросам ожирения и — вряд ли это случайность — консультант «Кнолль».

Подобная взаимосвязь не редкость в мире академической медицины. Многие высококвалифицированные исследователи проблем патологической тучности, если не большинство, состоят консультантами корпораций, подвизающихся в области диетической, пищевой и фармацевтической индустрии, или руководят их научными подразделениями. Многие поспевают и там и тут. 25 сентября 2000 г. журнал «Акивс оф интенал медисин» опубликовал список членов Национальной специальной группы по профилактике и лечению ожирения, указав, сотрудниками каких учреждений и фирм они являются. Оказалось, что и Том Уодден, и практически все остальные фигуранты этого реестра работают на ту или иную компанию — или сразу несколько.

В том же 2000 г. в «Джорнал оф Американ медикал ассошиэйшн» был напечатан отчет по результатам проверки крупных исследовательских институтов. Выяснилось, что более 7,5 % ученых из числа профессорско-преподавательского состава имеют личные финансовые связи со спонсорами своих академических работ. Популярные лекции и консультации тянули на 120 тыс. долл. в год, а должность в комиссии экспертов или правлении директоров оплачивалась в пределах 50 тыс. долл. В 14 % случаев эти взаимоотношения сочетались с обладанием акциями соответствующих корпораций.

Все бы хорошо, но экономическая зависимость исследователей от промышленников нередко побуждает первых высказывать мнения, устраивающие вторых. Еще в 1996 г. журнал «Анналс оф интенал медисин» предал гласности данные, свидетельствующие, что в период с 1980 по 1989 г. 98 % научных публикаций, содержащих оценку лекарственных препаратов, появилось в изданиях, которые финансово поддерживаются фирмами, эти средства производящими.

Фармацевтические компании и не скрывают, что в интересах бизнеса эксплуатируют доброе имя — и добрую волю — профессоров, чьи исследования спонсируют. Например, многие члены уважаемой Специальной комиссии по изучению ожирения и Государственной специальной комиссии по профилактике ожирения одновременно входят также в состав консультативного совета Американской ассоциации по борьбе с ожирением. Ее основная задача — лоббирование законопроектов, обеспечивающих государственное страхование лекарств для похудания. Ассоциация тесно контактирует с такими производителями фармацевтических препаратов, как «Интерньюрон», «Американ хоумпродактс», «Роше лабораториз», «Сервье» и, конечно же, «Кнолль фармасьютикалс».

История показывает, что «Кнолль», мягко говоря, никогда не была абсолютно беспристрастна к спонсируемой ею экспертизе медикаментозных средств. Тому есть немало примеров. Так, в конце 1980-х гг. компания финансировала исследования ее популярного продукта — синтетического тиреоидного препарата «Синтроид». Работу поручили Бэтти Донг, клиническому фармакологу Калифорнийского университета. Корпорация ожидала отличной оценки лекарства, как это уже неоднократно бывало в других подобных случаях. Однако на сей раз надежды производителя не оправдались. Донг отметила в отчете, что «Синтроид» не более и не менее эффективен, чем три других тиреоидных препарата, стоящих вдвое дешевле. «Кнолль» попыталась пресечь публикацию экспертного заключения. В итоге разразился постыдный скандал и был подан коллективный иск. Пресса, далекая от научного мира, забила тревогу, но среди своих людей, близких к фармацевтическим кругам, удивление вызвала только недальновидность фирмы, которая, как выразился кто-то из наблюдателей, «безрассудно решилась дать заказ на безнадежное для себя исследование с предсказуемым неблагоприятным результатом».

В упомянутой выше ситуации с «Меридиа» руководство «Кнолль фармасьютикалс» прекрасно понимало, что препарату необходим серьезный пиар. Объем его продаж в США превысил за 1998 г. 108 млн. долл. и ввел «Меридиа» в четверку самых востребованных лекарств, запатентованных в предыдущие 12 месяцев. Однако в 1999 г. покупатели снизили свою активность. Фирма отнесла спад на счет отсутствия «потребительской осведомленности» и предприняла 50-миллионную рекламную кампанию, ориентированную как на медиков, так и на самых многочисленных потребителей лекарств — полнеющих женщин среднего возраста. [Направленная на потребителя реклама медикаментозных средств для снижения веса стала стремительно развиваться с начала 1980-х гг. и расцвела пышным цветом после 1997 г., когда Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными препаратами (FDA[25]) разрешило фармацевтическим компаниям пропагандировать лекарства без указания побочных эффектов.]

Реклама «Меридиа» отличалась и отличается тонкостью и шармом: изящно одетые дамы приятной, умеренной полноты безмятежно прогуливаются с кавалерами по зеленому саду или золотому пляжу. Дескать, благодаря верно выбранному лекарству эти женщины обрели счастье и покой, сумели поставить под контроль собственный аппетит, стали пользоваться успехом у мужчин и преуспевать. Очень утешительно, обнадеживающе и, казалось бы, перспективно: надежда обуздать неудержимый рост веса соблазнительна, и невольно забываешь, что для этого придется принимать сильнодействующий сложный препарат с труднопредсказуемым действием. На некоторое время рекламные ролики и фотографии буквально заполонили телеэкраны и обложки глянцевых журналов, по большей части женских. Но вероятно, реклама все-таки была недостаточно убедительной — на следующий год продажи «Меридиа» в стране снова упали, теперь уже до неутешительных 94 млн. долл.

«Кнолль фармасьютикалс» не пожалела денег для организации выступлений на конференции NAASO. Хотя члены ассоциации — серьезные и внешне самостоятельные врачи и ученые, компания смогла повлиять на состав ораторов и тематику их докладов. В тот день стало ясно, что энтузиазм спонсируемых «Кнолль» исследователей не всегда подкреплен достоверными данными. Как может быть всецело одобрен препарат, если испытания, инициированные самой же фирмой, выявили снижение веса более чем на 10 % только у нескольких человек, принимавших лекарство? Остальные сбросили еще меньше или вовсе не похудели; некоторые даже поправились. Когда испытуемые, чей организм за четыре недели никак не отреагировал на принимаемое лекарство, были исключены из исследования, средняя потеря веса среди оставшихся оказалась всего на 5 % выше, чем у принимавших плацебо. Но и эта цифра, может быть, не случайна: именно такова низшая планка, установленная FDA для разрешенных к продаже средств от ожирения.

В январе 1999 г. независимое онлайновое издание «Обисити меде энд ресеч ньюс» провело неофициальный опрос лиц, пользовавшихся препаратом «Меридиа». Опрос показал, что у подавляющего большинства опрошенных не наблюдалось сколько-нибудь заметного снижения веса на фоне приема лекарства. Кое-кто сбросил некоторое число килограммов, но через полгода процесс похудания сходил на нет, а тот, кто прекращал при этом прием средства, вновь быстро возвращался к исходному состоянию.

Тем не менее на конференции во всеуслышание было заявлено, что пора приступить к исследованию воздействия «Меридиа» на детей; предполагается провести широкомасштабные эксперименты в 30 исследовательских центрах по всей стране с участием 450 юных пациентов. Кое-кто из членов NAASO высказал желание подключиться к проекту, оговаривая, правда, необходимость в целях безопасности исключить из него детей, страдающих бронхиальной астмой. Но при таком разумно осторожном подходе рамки исследования донельзя сужаются: это заболевание весьма и весьма часто сопутствует детскому ожирению, возражали другие.

Возможные побочные эффекты от длительного приема препарата, риск, которому могут подвергнуться испытуемые, не обсуждались. Не стал темой дискуссий и тот факт, что абсолютное большинство детишек, снизивших в ходе эксперимента свой вес, неизбежно вновь наберут его, прекратив прием лекарства.

Производители медикаментозных препаратов склонны рассматривать ожирение как хроническое состояние вроде артериальной гипертензии или сахарного диабета. На взгляд корпораций, средства для похудания должны прописываться пожизненно. Тут возникает непреодолимое противоречие с мнением FDA: это лицензирующее ведомство одобряет применение «Меридиа» и прочих подобных препаратов только по жизненным показаниям и в течение ограниченного срока. Следовательно, тем немногим, кому посчастливится достичь нормального веса с помощью лекарства, волей-неволей придется от него отказаться. Прежняя масса тела довольно быстро возвратится; вот тут-то снова можно (и должно, считают производители) вернуться к приему «Меридиа» или его аналога. Таким образом, возникает порочный круг, из которого практически невозможно выбраться. Терапевты-практики единодушно признают такие весовые колебания, окрещенные ими «йо-йо эффектом»[26] или «циклированием веса», безусловно вредными, содействующими развитию сердечно-сосудистых заболеваний и снижению мышечной массы. Однако многие представители академической науки одобряют назначение лекарственных препаратов для похудания, хотя и не могут не понимать, что снижение веса, если оно вообще произойдет, вероятнее всего, будет временным.

Взять хоть Джорджа Брея, профессора Медицинского центра при Университете штата Луизиана и по совместительству научного сотрудника Центра биомедицинских исследований Пеннингтона в Батон-Руж, штат Луизиана, где он несколько лет работал исполнительным директором. Этот авторитетный, часто публикующийся и увенчанный многочисленными престижными наградами ученый, бывший президент Международной ассоциации по изучению ожирения, редактор-учредитель изданий «Интернэшнл джорнал оф обисити» и «Обисити рисеч», автор, соавтор и рецензент сотен статей, обзоров и книг, страстно пропагандирует лекарства от ожирения и неутомимо пытается привлечь на свою сторону как можно больше людей.

Джорджу Брею семьдесят, он высок, строен, аристократичен и гордится тем, что его вес чуть ли не полвека остается неизменным. Его удивляет и пугает, что из 36 млн. американцев (если только это число не занижено), чей индекс массы тела зашкаливает за 30 и более того, к фармацевтическим препаратам для похудания прибегают лишь ничтожные 2 %. К тому же около половины из них отказываются от повторного обращения к лекарственным средствам. Брей склонен в значительной мере приписывать такое огорчительное положение вещей «оставляющему желать лучшего маркетингу».

Как редактор «Обисити рисеч» профессор из номера в номер публикует написанные им и его единомышленниками материалы, которые восхваляют достоинства «Меридиа» и иных подобных лекарств. На конференции в Лонг-Бич представители «Кнолль фармасьютикалс» бесплатно распространили множество экземпляров принадлежащего перу Брея труда «Современная диагностика и лечение ожирения». В нем всем пациентам старше десяти лет, имеющим избыточный вес, рекомендуется медикаментозное лечение, «получившее серьезное научное обоснование». Лекарства не исцеляют от ожирения, признает Брей, но не считает это препятствием для терапии. Не видит он особой опасности и в постоянных колебаниях веса, которые другими специалистами признаются психологически вредными. Написав в «Анналс оф интенал медисин», что «весовые колебания при медикаментозном лечении ожирения столь же мало говорят о вредности лекарств, как и инсульт, полученный на фоне антигипертензивной терапии, — никто же не потребует после него объявить препараты для снижения артериального давления вне закона», профессор выразил не только свои личные взгляды.

Однако есть очевидные доказательства того, что снижающие артериальное давление препараты продлевают жизнь. Про средства, снижающие вес, такого с уверенностью не скажешь. Нет даже подтверждений тому, что «Меридиа» и прочие аналогичные медикаменты действительно полезны или хотя бы безвредны при длительном применении. Медики прописывают их пациентам — a FDA допускает к применению, — основываясь на результатах весьма краткосрочных и не слишком репрезентативных испытаний.

Эрик Колеман, работник отдела метаболизма и эндокринологии медицинской службы FDA, врач по основной профессии, по роду занятий теснейшим образом связан с контролем над препаратами для похудания. Этот сдержанный и в высшей степени ответственный человек, не склонный к преувеличениям и излишним эмоциям, поведал мне историю апробации «Меридиа». Основное действующее вещество обсуждаемого препарата — сибутрамин — изначально разрабатывалось как антидепрессант. Совершенно неожиданно для разработчиков некоторые участники клинических испытаний, выходя из депрессии, продемонстрировали побочный эффект — потеряли несколько килограммов. Тогда-то и появилась идея создать на основе сибутрамина средство от ожирения. Ему дали имя «Меридиа». Колеман и другие эксперты FDA отнеслись к новому лекарству без энтузиазма и поначалу отказались одобрить его. Сильнее всего их смущала способность препарата повышать при определенных условиях артериальное давление. Ведь врачи оттого так ратуют за похудание, что это эффективнейший способ снизить давление! Артериальная гипертензия — одно из самых тяжелых осложнений при избыточном весе; поэтому казалось нелогичным рекомендовать «Меридиа» тучным больным. «И с научной точки зрения, и по существу меня волновал возникший парадокс: у худеющих людей будет нарастать симптоматика, обычно сопутствующая как раз ожирению!» — качает головой Колеман.

«Кнолль» провела дополнительные испытания и вновь представила документы на одобрение препарата. На Колемана и его коллег они должного впечатления не произвели. В итоговом докладе Эрик с беспокойством отметил, что, хотя предложенное средство и помогло некоторым пациентам похудеть, оно же вызвало у них повышение артериального давления и учащение пульса. Все потери веса происходили в первые шесть месяцев испытаний, а при последующем отказе от лекарства масса тела у большинства волонтеров плавно нарастала и за полгода возвращалась к прежнему значению. «Меридиа» ни у кого не снизил содержание холестерина и не улучшил других показателей липидного спектра крови. В итоге Колеман заключил: «Данные, представленные в новом докладе по препарату лишь подтверждают ранее сделанный вывод и не позволяют допустить средство к массовому использованию».

В 1998 г. совещательным комитетом FDA решение Колемана было отменено. «Меридиа» допустили к применению. Эрик не удивился. «Сотрудник медицинской службы FDA может отвергнуть лекарство, а совещательный комитет, наоборот, одобрить. Это вопрос политики, — сказал мне Колеман. — В принципе это правильно. Один человек не должен обладать монополией на принятие решений. А вот разумен ли в данном случае шаг комитета, покажет время. Пока еще препарат используется недостаточно долго, чтобы обнаружились его отложенные эффекты».

Они обнаружились к 19 марта 2002 г., когда «Паблик ситизен», организация по защите прав потребителей, обратилась к федеральному правительству с требованием об изъятии «Меридиа» из продажи, ссылаясь на 19 смертельных случаев, связанных с приемом лекарства. Тогда как на отечественном рынке спрос на препарат медленно, но неуклонно снижался, его популярность за рубежом росла, и он стал абсолютным лидером среди товаров, произведенных «Кнолль фармасьютикалс», принеся за предыдущий год 118 млн. долл. от торговли за пределами Соединенных Штатов. Брюс Шнайдер, бывший сотрудник Университета Рокфеллера, ныне по случайному стечению обстоятельств работающий вместе с Колеманом в FDA, не скрывает своей обеспокоенности ходом событий. «Я непрестанно думаю об этом лекарстве, — пытается иронизировать Брюс, — и боюсь, как бы одни только мысли о нем не свели меня с ума. Ведь о патогенных особенностях „Меридиа“ так мало удалось выяснить за краткий период изучения! Это какой-то кошмар».

Эрика Колемана кошмары не мучают, но озабоченности и у него хватает: «Можно без сомнения утверждать, что, знай управление к моменту апробации „Меридиа“ о „Фен-фене“, мы были бы куда осторожней, и все сложилось бы иначе».

* * *

Взлет и падение «Фен-фена» — показательная история, проливающая свет на головоломки и ловушки, которые сопутствуют процедуре запуска лекарственного препарата в массовую продажу. «Фен-фен» — комбинация фенфлюрамина, седативного препарата, допущенного в 1973 г. к краткосрочному применению при патологической тучности, и фентермина, стимулятора, получившего одобрение еще в 1959 г. — с такой же оговоркой. Ни то ни другое средство не имело заметного успеха. В конце 1970-х гг. Майкл Вейнтрауб, вскоре ставший профессором клинической фармакологии в Рочестерском университете, создал из двух медикаментов диковинный коктейль, в котором проявились лучшие стороны каждого из них: стимулирующий эффект фентермина смягчил снотворное действие фенфлюрамина, и люди смогли принимать лекарство, не засыпая на ходу, как мухи. В 1984 г. Вейнтрауб предложил журналу «Акивс оф интенал медисин» статью, где смесь, нареченная «Фен-феном», характеризовалась как мощный препарат для снижения веса. Работа подводила игоги четырехлетнего наблюдения за 121 пациенткой: исследование частично финансировалось компанией «Американ хоум продактс», производящей данное лекарственное средство. Журнал отказался от публикации; так же тогда поступили и другие издания. Наконец, в 1992 г. статья появилась в «Джорнал оф клиникал фармаколоджи энд серапьютикс». Честно говоря, в ней было мало впечатляющего: тучные женщины, принимавшие «Фен-фен», сбросили в среднем на 2,7 кг больше каждая, чем испытуемые из контрольной группы, получавшие плацебо. Прекратив прием лекарства, все пациентки снова набрали прежний вес. Об отсроченных побочных эффектах Вейнтрауб не распространялся.

Но осторожность и необходимая сдержанность захлебнулись в волнах широкомасштабной рекламы, воспевавшей «Фен-фен» — чудодейственную панацею от ожирения. Он вошел в моду, за ним буквально гонялись, врачи прописывали его направо и налево — и не только толстым людям.

«И фенфлюрамин, и фентермин вполне законно продавались десятилетиями, — скажет позже Вейнтрауб в интервью „Нью-Йорк таймс“. — О них все всё знали».

Отнюдь не все и далеко не всё. Появлялись тревожные сообщения, связывающие с фенфлюрамином (торговое название «Пондимин») развитие легочной гипертензии, редкого, но тяжелого патологического состояния бронхолегочной системы. Кроме того, хотя одобренные FDA лекарства разрешается в принципе прописывать в любой комбинации, не стоило бы все-таки забывать, что ни фенфлюрамин, ни фентермин не были одобрены для долгосрочного применения ни по отдельности, ни тем более в смеси.

Ларри Сейсиш, аналитик-исследователь «Паблик ситизен», уверен: многие врачи понимали резонность подобных опасений, но предпочитали их игнорировать. «Рынок есть рынок, — сетует он. — Всем нужны деньги».

Думается, речь все же идет о единичных случаях. В основном, конечно, медики назначали «Фен-фен» без задней мысли, искренне надеясь, что он принесет облегчение их пациентам, людям с подорванным здоровьем и нелегкой судьбой, бедолагам, которые долгими годами пытались похудеть — и не могли. Опасней было другое. Интернет-магазины по первому требованию высылали модное лекарство безо всякого медицинского контроля. Безответственные аптеки и клиники продавали его любому, имеющему чековую книжку. Коммерческие центры похудания типа «Дженни Крейг» и «Нутрисистем» включали чудодейственный препарат в свои программы. «Вуменз дей», «Ридерз дайджест» и прочие подобные издания, выходящие массовыми тиражами, охотно печатали рекламу «Фен-фена» и посвящали ему специальные статьи. А когда в популярном телевизионном шоу Говарда Стерна был озвучен телефон горячей линии, «Вайет-Айерст», дочерняя компания «Американ хоум продактс», распространявшая «Фен-фен», едва смогла справиться со шквалом ажиотажного спроса.

Фенфлюрамин состоит из двух химически идентичных молекул, в которых атомы составляют левовращающее и правовращающее зеркальные отображения. Правовращающая молекула — дексфенфлюрамин — является сильнейшим супрессором аппетита. Препараты, созданные на его основе, обладают, как выяснилось, несколькими неприятными побочными эффектами.

В 1970-х гг. одна французская фармацевтическая компания разработала методику получения чистого дексфенфлюрамина. Препарату дали торговое название «Редукс». «Ньюрон фармасьютикалс», фирма — дистрибьютор лекарств, основанная профессором неврологии Массачусетского технологического института Ричардом Вуртманом, передала права на распространение препарата в США «Вайет-Айерст», как уже говорилось, дочерней компании «Американ хоум продактс». Затем Вуртман, который совместно с Массачусетским технологическим институтом владел патентом на фенфлюрамин, присоединился к «Американ хоум продактс» в борьбе за допуск продукта на рынок.

В сентябре 1995 г. FDA созвало комитет из восьми экспертов, чтобы обсудить заявку на одобрение «Редукса». Одним из ее авторов был Джордж Брей, одновременно входивший в экспертный комитет. Другим специалистом по вопросам ожирения в высоком собрании оказалась Джоан Мэнсон, впоследствии ставшая адъюнкт-профессором Гарвардской медицинской школы и, разумеется, научным консультантом «Интерньюрон». Двое этих ученых, серьезных и авторитетных, но, как и многие их коллеги, тесно связанных с производителями лекарственных препаратов, откровенно лоббировали в комитете интересы фармацевтической индустрии. Та же самая «Вайет-Айерст» спонсировала исследования обоих; таким образом, фирмы не сомневались в экспертной поддержке и могли волноваться лишь на счет степени ее отражения в итоговом документе управления. Конечно, по большому счету корпоративные связи заранее компрометировали мнение Брея и Мэнсон, но в сложившейся ситуации это не было существенным.

Другие члены комитета высказывали определенные сомнения. Они упирали на то, что в ходе экспериментов на животных дексфенфлюрамин повел себя как нейротоксин, нарушающий строение и функции некоторых структур головного мозга. Эти эксперты старались убедить FDA в необходимости дополнительных исследований, которые позволят удостовериться, что препарат не окажет подобного воздействия на людей. К тому же из Европы, где «Редукс» уже давно применялся, приходили тревожные сообщения. Там зафиксировали примерно 100 случаев первичной легочной гипертензии (ПЛГ), напрямую связанных с приемом лекарства.

Первичная легочная гипертензия — тяжелое, практически неизлечимое состояние, характеризующееся нарастающей одышкой и изнуряющей слабостью. Летальный исход наступает, как правило, в течение трех лет после появления первых симптомов. Наибольшему риску развития ПЛГ подвержены женщины в возрасте от 21 до 40 лет — то есть главные потребители препаратов для похудания.

Информация о том, что «Редукс» провоцирует ПЛГ, исчерпала долготерпение экспертного комитета. Заявка было отвергнута.

Перед лицом таких тревожных известий разработчикам препарата следовало бы вернуться в лаборатории и продолжить исследования. Например, провести на волонтерах всеобъемлющие и тщательно контролируемые испытания продолжительностью не менее года. Однако ни «Вайет-Айерст», ни «Интерньюрон» не хотели ждать. Им не терпелось запустить в массовую продажу препарат, возможные доходы от которого оценивались некоторыми экспертами в 1,8 млрд. долл. Компании потребовали повторного слушания, и по причинам, так и оставшимся тайной, тогдашний руководитель отдела метаболических заболеваний Джеймс Бил стад пошел на уступки, назначив повторное рассмотрение заявки на ноябрь.

Времени для серьезного анализа фактов, а уж тем более для каких бы то ни было исследований не оставалось. Однако мнение подавляющего большинства экспертов если и изменилось, то в худшую для «Редукса» сторону. Адъюнкт-профессор медицины и фармакологии Пол Эрнсбергер добавил к сказанному на предыдущем заседании комитета, что во Франции, где лекарство разрешено только для краткосрочного применения (максимум три месяца), развитие легочной гипертензии в 20 % случаев соотносится с применением обсуждаемого препарата. Он сказал: «Если дексфенфлюрамин будет одобрен сегодня, то завтра мы можем столкнуться с эпидемией ПЛГ». Другие специалисты указали на отмеченный европейскими коллегами синдром рикошета,[27] возникавший у пациентов, прекративших прием «Редукса»: они становились еще более толстыми, чем до обращения к лекарству. Линн Мак-Афи, представлявшая в комитете Совет по борьбе с дискриминацией по размеру и массе тела, сама неоднократно лечившаяся от ожирения, заявила, что и она, и ее организация твердо говорят препарату «нет». «В недалеком будущем будут разработаны лекарства, чрезвычайно полезные для снижения веса, я в это верила и верю, — сказала Линн. — Но дексфенфлюрамин явно не тот случай. Тучным людям предлагают вкладывать большие деньги в средство, риски от долгосрочного применения которого реально не оценены, а эффект едва заметен». Доктор Лео Лютвак, специалист в области ожирения и остеопороза, глава медицинской службы FDA, обратил внимание собравшихся на то, что «Редукс» не оказывает никакого положительного влияния на такие сопутствующие тучности состояния, как высокое артериальное давление и повышенное содержание сахара или холестерина в крови, и заключил: «Теперь, леди и джентльмены, вам предстоит решить, стоит ли, учитывая все обстоятельства, игра свеч».

Сторонники заявки полагали, что стоит, и даже очень. Они напомнили FDA, что ежегодно от заболеваний, вызванных патологической тучностью, умирает 300 тыс. американцев, хотя на их лечение из бюджета выделяются миллиарды долларов. Они спросили комитет, известны ли тому какие-либо более эффективные аналоги «Редукса». Под этим эмоциональным нажимом решимость собрания пошатнулась, а затем рухнула. После целого дня обсуждений и дискуссий большинство членов комитета скрепя сердце одобрило препарат: шесть человек — «за», пять — «против».

Лютвак пришел в ужас. Ему казалось, что факты говорят сами за себя: «Редукс» нейротоксичен и способствует развитию легочной гипертензии. Но голоса были поданы, и Лео оставалось только настойчиво требовать, чтобы в прилагаемой к лекарству инструкции описание возможных побочных эффектов заключалось в жирную черную рамку, предупреждающую об их особой опасности. При такого рода предупреждениях, надеялся Лютвак, «Редукс» решатся приобрести лишь самые тяжелые пациенты, состояние которых и без того безнадежно. Роберт Шервин, профессор Йельского университета, голосовавший против одобрения, скажет позже корреспонденту «Нью-Йорк таймс»: «Я думаю, тревогу испытывали не только противники нового препарата, но и его лоббисты».

Как бы там ни было, в апреле 1996 г. «Редукс», официально одобренный и рекомендованный FDA, поступил в продажу — и благодаря настойчивым усилиям представителей «Американ хоум продактс» — без предостерегающей черной рамки в инструкции по его применению.

Стремительный взлет «Редукса» превзошел все ожидания. История лекарственных препаратов еще не знала подобного. Через месяц после выпуска лекарства на рынок на него выписывалось 80 тыс. рецептов в неделю. Одновременно возрос объем продаж «Пондимина» (фенфлюрамина) — с 48,7 млн. долл. в 1995 г. до 150 млн. долл. в 1996 г. За следующие 12 месяцев в торговую сеть поступило 18 млн. требований на оба препарата. Продолжал увеличиваться и спрос на «Фен-фен».

«Вайет-Айерст», распространявшая все три лекарства, тем не менее не почивала на лаврах. Издательство «Эксепта медика», специализирующееся на медицинской литературе, получило от компании 20 тыс. долл. за обязательство подготовить ряд публикаций о необходимости радикальной борьбы с тучностью. Что и было сделано. Под статьями стояли подписи известных во всем мире ученых, купленные у них за сходную цену — от 1000 до 1500 долл. Две такие работы действительно попали в печать. В одной из них, подписанной Альбертом Станкардом, расточались хвалы «Редуксу». Другая, автором которой значился Ф. Ксавье Пи-Сюнье, не менее уважаемый нью-йоркский исследователь проблем ожирения, утверждала, что потеря веса, сколь бы незначительна она ни была, «в целом минимизирует факторы риска и благотворно влияет на общее состояние», — даже в тех случаях, когда оказывается временной и вес вновь нарастает. Статья оканчивалась редакционным послесловием, в котором преуменьшались опасные эффекты, сопутствующие употреблению «Редукса».

Остается только гадать, из каких соображений авторитетные ученые, отмеченные наградами и высокими должностями, согласились поставить свои имена под текстами, им не принадлежащими и даже не просмотренными.

Меньше чем через год, в июле 1997 г., исследование, проведенное клиникой Майо, выявило 24 случая повреждений в сердечном клапане, связанных с приемом «Редукса». (Последовавшее разбирательство доказало, что руководители «Американ хоум продактс» заранее знали о возможности таких последствий — как, впрочем, и об опасности развития ПЛГ.) FDA рекомендовало практикующим врачам более внимательно наблюдать за пациентами, дольше трех месяцев принимающими комбинированные препараты для снижения веса.

В октябре 1997 г. достоянием гласности стало, что состояние 30 % принимающих «Редукс» усугубилось легочной гипертензией, повреждением сердечного клапана и другими осложнениями. При таком положении вещей FDA не могло больше отделываться гомеопатическими дозами внушений и изъяло фенфлюрамин и дексфенфлюрамин из продажи. Но для сотен, а возможно, и для тысяч людей было уже слишком поздно.

Приведем историю Роз Джоунс, специалиста по компьютерам, матери двух детей. Ее рост — около 1 м 45 см, она всегда отличалась дородностью, хотя и не страдала патологическим ожирением. Детство Роз прошло в прибрежном городке Санта-Крус, где дети, как и повсюду, нередко бывали жестоки к толстушке сверстнице. Девочка чувствовала себя одинокой и несчастной. Когда она училась в средней школе, мать отвезла дочку в Сан-Франциско, на прием к первому ее врачу-диетологу. Тот прописал амфетамин.

Амфетамин по химической структуре схож с адреналином. Близки и эффекты от их применения: общая стимуляция организма, обострение реакций. Впервые амфетамин поступил в продажу в 1930-х гг. под торговым наименованием «Бензедрин» в виде ингалятора для лечения закупорки носового канала. Он также назначался при нарколепсии и состоянии, которое сегодня называется «дефицитом внимания при гиперактивных расстройствах». Приобрести его можно было без рецепта.

Во время Второй мировой войны солдаты амфетамином снимали усталость и поддерживали боевую готовность: в 1960-1970-х гг. он завоевал популярность среди студентов колледжей, спортсменов и водителей-дальнобойщиков, а хит «Роллинг стоунз» 1966 г. «Mother’s Little Helper» («Маленький помощник матери») недвусмысленно говорит о пристрастии к амфетамину представительниц среднего класса, посвятивших себя домашнему хозяйству С начала 1960-х гг. препарат начали широко применять как средство для похудания. Но в этой области он отнюдь не является идеальным средством: действие амфетамина ослабевает примерно через две недели, и для его усиления дозу приходится постоянно увеличивать. В результате возникает бессонница, растет тревожность, иногда проявляется психоз, подобный параноидальной шизофрении.

Роз не захотела подвергаться риску побочных эффектов. Она отказалась от таблеток, и вес, начавший было снижаться, вернулся на прежний уровень. Однако жизнь шла своим чередом. Девушка повзрослела, вышла замуж, сделала неплохую карьеру. И все эти годы не переставала комплексовать из-за своей полноты. Один за другим она испробовала множество режимов питания, рекомендуемых для снижения массы тела: диеты Беверли-Хиллс, Скарсдейла и «Вейт вотчез», диетические смеси, высокобелковые смеси, высокоуглеводные смеси, рацион, при котором приходилось есть главным образом ананасы. Кое-что на время срабатывало, но потом вес всегда набирался вновь.

Однажды Роз услышала от друзей о супружеской паре, враче-муже и жене-психологе, успешно пропагандирующих «белок-голодную» диету. Удовольствие было недешевым, но миссис Джоунс все же записалась к ним на прием, покорно заплатила немалые деньги и строго следовала полученным рекомендациям. И в самом деле, ей удалось довольно значительно похудеть. Однако, когда курс диеты закончился, Роз растолстела до чрезвычайности. «Я раздувалась, как футбольный мяч, который накачивают воздухом», — рассказывает она. Супруги-«диетологи» посоветовали ей пройти через их специальную программу для наиболее сложных пациентов. Джоунс согласилась. Опять деньги, опять время, опять надежда, опять очковтирательство. Роз говорит, что после двух лет усилий и мучений она стала чрезвычайно высоко оценивать свою силу воли, но никак не собственное телосложение. Тогда энергичный супружеский дуэт посоветовал ей попробовать «Фен-фен».

«Вначале я порядком сопротивлялась, — делится со мной миссис Джоунс. — Деньги, опять деньги! Но эти целители были единственными людьми, готовыми серьезно заниматься моими проблемами. И я согласилась».

Шел 1992 год. Вейнтрауб только что опубликовал свое исследование, вселившее надежду в массу сердец. И «Фен-фен» не обманул ожиданий: принимая его, Роз похудела на 13 кг 600 г. Она купила одежду на четыре размера меньше прежней, приобрела купальник и отправилась с мужем на Виргинские острова демонстрировать свое новое обличье. Она пребывала в эйфории. «Это было похоже на сказку», — вспоминает Роз.

Но даже сказки имеют конец. В начале 1994 г. у миссис Джоунс появилась одышка, возникавшая даже после короткой прогулки. Наверное, нужно еще немного похудеть, подумала Роз, и продолжила курс. Килограммы остались на месте, а проблемы с дыханием нарастали. Летом лечащий врач отказался и дальше выписывать ей лекарство, ссылаясь на сведения о вредоносном воздействии аналогичного «Фен-фену» «Пондимина» на головной мозг подопытных животных. Она стала добывать таблетки из-под полы. Вес тем временем начал прибавляться. В чем тут дело, не понимали ни доктор, ни пациентка. Истина обнаружилась несколько позже: разболтанный организм перестал в должной мере выводить из тела жидкость. В январе 1996 г. при обращении к кардиологу у Роз были диагностированы первичная легочная гипертензия, повреждение сердечного клапана и застойная сердечная недостаточность. К этому моменту болезни зашли так далеко, что Джоунс потеряла способность самостоятельно передвигаться и проводила дни либо лежа на кровати, либо сидя в кресле-коляске. «Дети буквально заставили меня отправиться на лечение в медицинский центр при Стэнфордском университете. Сама я уже не могла принимать решений», — рассказывает Роз.

Сегодня она живет только благодаря «Флолану» — лекарству, которое вводится ей круглые сутки через трубку имплантированную прямо в сердце. При этом наблюдается даже некоторое улучшение: Роз может разговаривать, не задыхаясь ежеминутно, и выполнять легкую домашнюю работу. Профессиональную работоспособность она утратила навсегда.

«Я стала жертвой жестоких корпоративных игр, — говорит Роз. — Фармацевтические компании, разумеется, подозревали, что кое-кто из-за их продукта станет инвалидом или трупом и потянутся судебные иски. Но в деле крутятся слишком большие деньги, и у фирм есть немало возможностей выйти сухими из воды».

Как показала практика, никакие деньги не могут помочь выйти из воды совсем сухими. А вот выплыть — вполне. В октябре 1999 г. «Американ хоум продактс», тонущая в море предъявленных ей частных и коллективных исков, — всего их, подписанных 8 тыс. истцами, скопилось 4,1 тыс., самое большое число с тех пор, как производители стали нести судебную ответственность за качество товара, — согласилась выплатить в виде разного рода компенсаций более 4 млрд. долл. Около 2,8 млрд. долл. — тем, кому «Фен-фен» нанес видимый ущерб: 1,2 млрд. долл. — для организации постоянного медицинского наблюдения за пациентами, для которых прием препарата не вылился в видимые отрицательные последствия, но которые остаются тем не менее в группе риска: плюс 410 млн. долл. на гонорары адвокатам заявителей. К началу 2001 г. сумма выплат, учитывая стоимость лечения пострадавших от «Фен-фена», стала астрономической. Она достигла 12 млрд. долл. и обанкротила бы любой бизнес, но только не «Американ хоум продактс». Стоило компании объявить о создании выплатного фонда, как ее акции начали стремительно расти, а прибыль от основной деятельности подскочила за квартал на 17 %.

Фармацевтическая индустрия доходнее всех других в Соединенных Штатах, не исключая даже банковской сферы. При этом существенная часть бюджета крупных производителей, значительно превышающая затраты на исследования и развитие, отводится маркетингу и рекламе. Основной упор тут традиционно делается не на медиков, а на покупателей. Пусть они не ждут, пока врач посоветует им какую-либо новинку, а сами требуют ее назначения. Как правило, доктор знает о новшестве из тех же самых рекламных проспектов, что и пациент, а в них куда больше говорится о достоинствах препарата, чем о побочных эффектах. Для фармацевтических компаний овчинка стоит выделки: по некоторым подсчетам, на Земле более миллиарда людей страдает ожирением или имеет избыточный вес; потенциальную прибыль от успешно продвинутого на рынок лекарства и представить себе трудно.

Сейчас, когда пишутся эти строки, самым востребованным на рынке рецептурным лекарственным препаратом для снижения веса по праву считается «Ксеникал», одобренный FDA в апреле 1999 г. За восемь первых месяцев продажи он «заработал» 146 млн. долл.; нетрудно подсчитать, что средство выписывалось за это время 1,5 млн. раз. На следующий год «Ксеникал» одобрила Европейская комиссия, он перебрался через океан, принес уже 207 млн. долл. и встал на третье место в рейтинге медикаментов, производимых компанией «Роше фармасьютикалс». Причина его продолжительного успеха — в некоторых выгодных отличиях от других лекарств для снижения веса. До поры до времени «Ксеникал» активно выписывался врачами и без нареканий употреблялся пациентами.

«Меридиа», «Фен-фен» и аналогичные им препараты подавляют аппетит, воздействуя на центральную нервную систему, чем угнетают психику и порождает повышенную тревожность. «Ксеникал» не имеет таких побочных эффектов — он действует через кишечник. Действующее вещество этого лекарства — орлистат — ингибирует в желудочно-кишечном тракте ферменты, которые расщепляют жир, поступивший с пищей, на абсорбируемые составляющие. Таблетка, принятая перед едой, позволяет доброй трети потребленных жиров проходить через кишечник непереваренными. Следствием могут стать неприятности со стулом, но никак не нервные нарушения.

«Ксеникал» показался многим врачам и пациентам воплощением самой сладкой мечты чревоугодника: ты ешь в свое удовольствие, а лекарство препятствует усвоению поглощенных тобой калорий. Однако в действительности дело обстоит несколько иначе. При употреблении препарата съесть пирожное и насладиться им — вещи почти несовместные. Один из исследователей проблем ожирения сравнил «Ксеникал» с «Антабусом» — средством, которое вызывает отвращение к алкоголю, лишая организм способности усваивать его. Спиртное, употребленное после «Антабуса», вызывает множество неприятных ощущений: неудержимую дрожь, пульсацию в голове и шее, затруднение дыхания, тошноту, рвоту, потливость, жажду, боль в груди, затуманивание зрения и спутанность сознания. Нечто подобное демонстрирует и «Ксеникал» по отношению к жирной пище: съев пирожное, вы будете потом сильно жалеть. «Роше» честно предупреждает потребителя об этом: «Так как препарат блокирует всасывание трети жира, возможны вздутие живота, маслянистые выделения, повышенная перистальтика кишечника, экстренная необходимость опорожнить его и неконтролируемое калоотделение — особенно после употребления излишне жирной пищи». Воистину, орлистат, раззадоренный чизбургером и картошкой фри, может превратить послеобеденный отдых в кошмар.

«Ксеникал» бьет в цель дважды: он предохраняет организм от усвоения части потребленных жиров и одновременного отвращает от жирного рациона питания. Трудно сказать, какое из этих попаданий в большей мере помогает пациентам худеть. Важнее, что добросовестный прием «Ксеникала» перед едой действительно позволяет в некоторых случаях сбросить до 10 % от изначального веса. Однако обычно лекарство действует не так интенсивно. При проведении контрольных испытаний волонтеры, принимавшие препарат, потеряли в среднем всего на 2,9 кг больше, чем те, кому давали плацебо. Также выяснилось, что средство приводит к эффективной потере веса только в первые шесть месяцев применения.

Дневная доза «Ксеникала» стоит около 6 долл., за год набегает более 2 тыс. долл. При прекращении приема потерянные килограммы возвращаются. Тот же, кто использует таблетки постоянно, без перерыва, года через два с ужасом обнаруживает, что снова толстеет: со временем «Ксеникал» перестает действовать на организм. Это печально. Еще огорчительней появившиеся сообщения о серьезных побочных эффектах лекарства, провоцирующего, как оказалось, развитие диабета и печеночной недостаточности.

* * *

Ни один лекарственный препарат для похудания не допущен FDA к применению в течение неограниченного срока, но для потребителей это не помеха, им не нужны ни доктора, ни рецепты: и «Ксеникал», и «Меридиа» можно приобрести через Интернет — была бы кредитная карта. То же относится и к эфедре, чрезвычайно популярному снадобью. Пищевая добавка с таким названием продается и во «всемирной паутине», и в аптеках, и в отделах здорового питания.

Небольшой кустарник эфедра еще более четырех тысяч лет назад считался в Китае чудодейственным лекарственным растением. Прекрасно растет он и на юго-западе США, особенно в штате Юта, из-за чего иногда именуется «мормонским чаем». Классифицируемая скорее как пищевая добавка, нежели как лекарство, эфедра не нуждается в допуске FDA или других федеральных служб. Неудивительно, что она стала компонентом более 200 продуктов, большинство из которых обещают снижение веса или, по крайней мере, прилив энергии.

В декабре 2000 г. «Нью-Ингланд джорнал оф медисин» опубликовал статью о проблемах, связанных с применением эфедры. Не используйся растение в качестве средства для похудания, материал, несомненно, пошел бы на первой полосе. В нем сообщалось о 140 обращениях к врачам лиц, употреблявших «безобидную» добавку: 31 эпизод был доказательно отнесен на ее счет, еще столько же предположительно связаны с добавкой. Диагностировались нарушения мозгового кровообращения, сердечные приступы, повышение артериального давления, тахикардия. Итог — 13 случаев стойкой нетрудоспособности и 10 смертей. Авторы статьи писали: «Возникает озабоченность по поводу угрозы эфедры для здоровья, тем более что научного обоснования ее пользы не существует». Спустя десять месяцев «Паблик ситизен» обратилась в FDA с ходатайством о запрещении снадобья, присовокупив доклад уже о 1398 связанных с ним медицинских аномалиях, включая 81 летальный исход за период с января 1993 г. по февраль 2001 г. Это выглядело неправдоподобным: неужели сердечные приступы, припадки, инсульты и смерти могли быть вызваны какой-то травкой? Может быть, вовсе не она явилась виновницей печальных происшествий?

Активная составляющая эфедры — эфедрин. Его синтетический вариант назначается при тяжелой бронхиальной астме, а также обязательно входит в комплект лекарств для экстренной помощи и реанимации. Подобно кодеину и кокаину, морфину и хинину, эфедрин является алколоидом и оказывает на центральную нервную систему тот же стимулирующий эффект, что и амфетамины: увеличивает сердечный выброс, повышает кровяное давление и учащает пульс. Иногда его называют «человеческим ускорителем».

Эфедра увеличивает скорость основного обмена — то есть сокращает время, необходимое для сжигания полученных калорий. Идея некоего эликсира, который мог бы содействовать их быстрейшему поглощению и, следовательно, уменьшать вес, десятилетиями была заветной мечтой фармацевтических компаний. Казалось очень привлекательным научиться сжигать калории без дополнительных физических нагрузок, отделить друг от друга две эти функции организма. Но в том-то и дело, что эфедра их вовсе не разъединяет: просто ее побочные эффекты — нервная дрожь, сердцебиение, чрезвычайно высокое артериальное давление — ускоряют метаболизм. А если еще добавить кофеина, что часто и делается, эффект усилится.

Один из таких комбинированных продуктов, пользующийся огромным спросом, — «Метаболайф-356», названный по имени фирмы, его производящей. Эта относительно молодая в сфере индустрии похудания компания выросла как на дрожжах и к 1999 г. могла уже гордиться миллиардным объемом продаж. Основатель «Метаболайф» Майкл Д. Эллис излагает на своем веб-сайте трогательную историю о том, как в 1989 г. он, преданный сын, готовил для отца, измученного раком костей, смеси собственной рецептуры из витаминов, минеральных веществ и трав. Почтительный Майк надеялся, что они помогут старику восстановить силы и вновь наслаждаться жизнью.

Увы, Эллис-старший проиграл бой. А осиротевший младший, бывший калифорнийский полицейский, потом — водитель грузовика, затем — агент по операциям с недвижимостью, влип в 1990 г. в неприятности с метамфетаминовой лабораторией. (Метамфетамин, более известный как мет, — запрещенное к употреблению лекарство, по химическому составу близкое к эфедрину.) Но все как-то обошлось.

В 1992 г. Эллис с несколькими коллегами (чтобы не сказать — сообщниками) запустил в продажу «Фосслип», который в то время только еще проходил испытания, — смесь для занимающихся бодибилдингом, тоже содержащую эфедрин. С препаратом вышел скандал, Майкл покинул (кинул) партнеров — позже они возбудят против него уголовное дело — и продолжил свою деятельность под маркой «Метаболайф». Однако дело как-то не клеилось. Эллис пораскинул мозгами и понял, что, если товар улучшить нельзя, можно усовершенствовать маркетинг. Он создал из покупателей сеть независимых продавцов по принципу: купил сам — уговори двух других. Эта пирамида действует по сей день. Приблизительно 50 тыс. дилеров занимаются в Соединенных Штатах продажей «Метаболайфа» через киоски и Интернет, а также путем расклеивания на столбах вдоль дорог зазывных объявлений. Майкл, проживающий в Сан-Диего, стал богатым и весьма влиятельным человеком. Он щедро финансирует политические кампании и угрожает судом медикам и журналистам, осмеливающимся высказывать сомнения в эффективности и безопасности его препаратов.

В августе 2000 г. Министерство здравоохранения и социального обеспечения США провело двухдневные открытые слушания, на которых обсуждалось качество средств для похудания, созданных на основе эфедрина. Присутствовал там и Джордж Брей, на этот раз представлявший компанию «Метаболайф». Он вновь повторил уже многократно высказанную им мысль о высоком эффекте комбинаций эфедры и кофеина. Его не смутила убежденность других экспертов в сомнительной перспективности использования «коктейля Эллиса» для снижения веса. Его не поколебали доказательства о связи эфедрина с развитием сердечной недостаточности, припадками, инсультами и даже психозами. Он не отступил ни на шаг, даже услышав, что за девять предыдущих лет FDA получило доклады о 1176 случаях тяжких недомоганий, вызванных обсуждаемыми препаратами, причем некоторые из эпизодов закончились летальным исходом. Он небрежно отмахнулся от реплики доктора неврологии и фармакологии из Медицинской школы Джона Хопкинса, который отметил: «Именно индивидуумы, обладающие излишней массой тела, неизбежно наиболее чувствительны к кардиальному и цереброваскулярному воздействию эфедры». Одним словом, энтузиазм Брея по отношению к «Метаболайфу» оказался столь же непоколебим, как раньше — к «Фен-фену». «Из имеющихся данных, — заявил он, — следует сделать вывод о безопасности препаратов эфедрина и кофеина, если они применяются в соответствии с предписаниями».

Джордж Брей — умный человек и дотошный теоретик, чье научное мировоззрение прочно покоится на фундаментальной основе многолетнего исследования проблем ожирения. Во взглядах многоуважаемого Джорджа, посвятившего этому вопросу лучшие годы жизни и карьерного роста, отразился, словно в зеркале, подход к тучности как к благоприобретенному постыдному заболеванию, требующему немедленного и кардинального лечения, пусть даже и небезопасного. За годы работы Брея появилось и развеялось так много других теорий возникновения чрезмерной полноты, что он естественным образом перестал принимать их всерьез. Ожирение — болезнь. Болезни излечиваются лекарствами. Так считает не один только Джордж, но и большинство медиков его круга, сформировавшихся в лоне американской системы здравоохранения.

* * *

У Брюса Шнайдера есть кое-какие мысли на сей счет. Больше десятилетия он отдал отделу эндокринологии FDA в Роквилле, штат Мэриленд. В служебные обязанности Брюса входил анализ отчетов по препаратам для похудания. «Общество, — говорит он, — не представляет, какого джинна выпускает из бутылки, пугая само себя ожирением». И далее: фармацевтические компании и «подкупленные ими люди из мира академической науки пытаются представить тучность как некую смертельную опасность почище сибирской язвы. Поэтому все, что хоть как-то помогает сбросить вес, должно немедленно становиться доступным всем и каждому — а иначе, дескать, тысячи людей отправятся из-за своей полноты к праотцам. Но ни одно известное на сегодняшний день лекарство не улучшает здоровья при длительном применении! А вот опасность от их длительного приема вполне реальна. Сложившаяся ситуация не дает мне спать по ночам».

Любые медикаменты таят потенциальный риск. Нелепо было бы предъявлять к препаратам для снижения веса более строгие требования, чем к остальным. Парадоксально другое. Производители прекрасно осведомлены, что ожирение не так угрожает здоровью основной массы пациентов, как лекарства от него: ведь к средствам для похудания прибегают в подавляющем большинстве люди, чья полнота ни в малейшей степени не опасна для жизни. Отбросив лицемерие, пора честно признать наконец: вот они-то подвергаются риску совершенно неоправданному.

Лекарственные препараты для снижения веса — палка о двух концах. Они не направлены на лечение какой-либо определенной патологии. Скорее эти препараты вносят изменения в ход функционирования здоровой по существу, самостоятельно действующей системы. Хитросплетение генов, пептидов и гормонов, регулирующее потребление пищи, запутанно и прихотливо, в нем чрезвычайно трудно разобраться, здесь не так-то просто манипулировать. При помощи медикаментов можно вывести из строя одно-два звена взаимосвязанной цепочки, но их место вскоре займут другие.

Самый мощный из известных стимуляторов аппетита — нейропептид Y (NPY). Если ввести его в мозг грызунов, они впадают в настоящее пищевое безумие. Продуцирование NPY блокируется лептином. Выяснив это, ученые поначалу решили, что путь к созданию лекарства от ожирения открыт. В мае 1997 г. исследователи из Вашингтонского университета сумели вырастить мышь без гена, ответственного за нейропептид Y. Общее воодушевление было омрачено совершенно неожиданной деталью: грызуны, начисто лишенные NPY, ели столь же усердно, как и обычные.

Матушка природа хочет, чтобы ее дети питались. Выбьешь ген сытости типа ob — животное с жадностью набросится на еду. Уничтожишь ген аппетита — оно все равно продолжит поглощать пищу. Так случается не всегда, но часто. Подобная особенность биологического механизма свойственна и людям. Так что препараты, контролирующие аппетит, средства вроде «Фен-фена» и «Меридиа», если и воздействуют определенное время на вес некоторых, то не способны надолго изменить пищевые привычки всех и каждого. В этом смысле большинство организмов отлично функционируют, сохраняя баланс между уровнем наших энергетических затрат и мышечной массой. Говоря схематично, чем больше эта самая мышечная масса, тем активней обмен веществ. При повышении веса он ускоряется — ведь у тучных людей нарастает не только жир, но и мышечная масса. Эту очевидную, в общем-то, зависимость нельзя не учитывать. Взять хоть Джона Минноха, умершего на острове Бейнбридж в 1983 г. Он тянул на совершенно ошеломляющие 634 кг. Но проведем некоторые подсчеты. Если даже его тело на 80 % состояло из жира, то остальные 20 %, приходящиеся на кости, внутренние органы и мышечную массу, составляли 127 кг. Энергетические затраты на поддержание такой махины огромны.

Год за годом ученые, пытаясь безопасно отрегулировать уровень метаболизма у человека, работали над химическими веществами, контролирующими в головном мозге сжигание энергии. Одной из излюбленных мишеней был рецептор бета-3, связанный с активностью бурого жира. То, что мы обычно называем жиром, — это белый жир. Он аккумулирует энергию. А бурый ее, напротив, сжигает. Его очень много у грызунов и новорожденных людей в первые несколько недель жизни, когда прочие биологические механизмы поддержания постоянной температуры тела у младенца еще не развиты. У взрослых бурый жир в небольших количествах рассеян по всему организму и, по-видимому, не играет сколько-нибудь серьезной роли. Тем не менее он содержит разобщающий белок (UCP), который позволяет клеткам уничтожать энергию, препятствуя ее превращению в белый жир: они становятся крошечными печками, испепеляющими калории.

За прошлое десятилетие было обнаружено несколько новых разновидностей такого белка — UCP-2, -3 и -4. Появилась надежда, что существует способ стимуляции этих протеинов при помощи лекарств. Привлекательность подобного подхода — в возможности воздействовать непосредственно на жировые клетки, не затрагивая головной мозг.

Увы, создание препарата, который позволил бы питаться безо всяких ограничений, не опасаясь увеличения веса и сжигая потребленную энергию, как дрова, — мечта несбыточная. Она упирается в несколько проблем. Во-первых, мыши, лишенные разобщающего белка, не толстеют. Значит, активизация его у людей не вызовет, вероятней всего, желаемого эффекта. Во-вторых, искусственно ускоряя таким образом процессы метаболизма, можно столкнуться с поистине устрашающими побочными эффектами. Генерируемая разобщающим белком теплота должна же куда-то деваться; не исключено, что последствием станет весьма неприятное повышение температуры тела, ощущение постоянного жара. Прогнозируем и рост числа свободных радикалов — опасных химических соединений, способствующих старению организма.

Кроме того, несмотря на более высокий, чем в среднем, уровень обмена веществ, толстые остаются толстыми. Вряд ли еще большее ускорение процессов метаболизма даст целебный результат. Куда возможней иная реакция организма: употребление лекарств усилит аппетит, возникнет так называемый компенсаторный синдром. В экономическом смысле это будет недурно и для лекарственной, и для пищевой индустрии. Но, учитывая доказанную исследователями связь долголетия с низкокалорийным питанием, не стоит ли задуматься, как включенный процесс отразится на человечестве в целом.

Ожирение имеет много причин. Трудностей с избавлением от него не меньше. Вмешательство в деятельность головного мозга или в метаболизм чревато непредвиденными последствиями, которые, в свою очередь, потребуют кардинального урегулирования. Сама собой напрашивается мысль о создании некоего комбинированного лекарства: один компонент будет повышать уровень обмена веществ, другой — угнетать аппетит, третий — активизировать сжигание белого жира и ингибировать его накопление. Стоимость такого фармацевтического изделия, явно немалую, трудно заранее предсказать. А вот опасности его применения, последствия, которые потребуют медицинского вмешательства, — легко. Возникнет цепная реакция. Лекарства разного рода станут расходиться еще лучше. И так далее.

Конечно, комбинированная медикаментозная терапия может стать в некоторых случаях полезной, но по большому счету она не выглядит особо обнадеживающей перспективой и подлинно реалистичным решением. В последнее десятилетие мы наблюдали всплеск производства лекарств для похудания, и он сопровождался самым большим ростом ожирения за всю историю. Генетические исследования свидетельствуют, что к избыточному весу склонны миллионы. Думается, впереди — новые и новые лекарственные «открытия», от которых старые проблемы только обострятся. Не настало ли время для переосмысления пройденного пути? Мы оказались в тупике; пора разобраться, по какой причине.

ГЛАВА 8

Всеобщая спамизация

Джонсон: Он ест слишком много, сэр.

Босуэлл: Не думаю, сэр; один человек может быть толстым, хотя ест умеренно, а другой — худым, не отказывая себе ни в чем.

Джонсон: Нет, сэр, если человек чрезмерно толст, ясно, что съедает он гораздо больше, чем следует. Конечно, у некоторых желудок требует больше, чем у других, но, несомненно, наполняя его, вы волей-неволей полнеете.

Джеймс Босуэлл. Жизнь Сэмюэла Джонсона[28]

Приближаясь к Косрае (или Кусаие), самолет компании «Эйр Микронезия», рейс 957, мягко заложил вираж над вулканическими пиками-близнецами, которые поднимаются прямо из густого леса, окаймленного зарослями диких цветов с одной стороны и кристально прозрачным морем — с другой. Приземлившись на потрескавшийся коралловый известняк посадочной полосы, мы очутились в вязкой жаре джунглей, пропитанной елейным запахом цветов плюмерии. На Косрае, крошечном островке с населением меньше восьми тысяч человек, появление гостей издалека — волнующее и редкое событие, и, кажется, половина местных жителей сбежалась поглазеть на нас. Вместе с эпидемиологом Стивом Ауэрбахом мы протискиваемся через гущу гавайских рубашек и колыхающихся просторных платьев муумуу к Биллу, который вертит в руках ключи от заранее арендованного нами автомобиля — допотопной колымаги американского производства. Пробег ее, видимо, огромен; одна из шин совсем лысая. Мы по очереди пожимаем Биллу руку и не глядя подписываем бумаги. Билл белозубо улыбается и вручает Стиву ключи. Еле живые после перелета длиной более чем 22 500 км, мы влезаем в тесный салон и выруливаем на прибрежную дорогу. Тощие изголодавшиеся дворняжки, слишком сонные, чтобы лаять, выстроились вдоль обочин, как пилигримы. Ветви папайи и хлебных деревьев сгибаются чуть не до земли под тяжестью плодов. Сверкающая неподвижная морская вода зовет окунуться, но мы не позволяем сбить нас с толку. Мы держим путь на поминальный обед.

По прибытии оказывается, что поминки в полном разгаре. Мужчины, рассевшись группами на лужайке, играют в карты; дети лежат в траве, очумело уставившись на телеэкран: видеомагнитофон крутит бесконечные мультики. Женщины наполняют тарелки и вытирают ребятишкам рты. Звучат оживленные разговоры. Собралось, должно быть, человек сто. Вдова, похоже, скучает. Дух покойного, похороненного неподалеку четыре недели назад, не витает над этой будничной тризной.

Жители Косрае умирают сравнительно молодыми: виновнику поминок было 56 лет. Здесь рано отходят в мир иной по причинам, не характерным для других развивающихся стран. Косрае не голодает, острову незнакомы столь опустошительные эпидемии инфекционных болезней, какие случаются, например, в Центральной Африке. Взрослое население Косрае до времени покидает этот свет не из-за полчищ вредоносных микроорганизмов, а потому, что Запад грубо и быстро вторгается в непритязательную традиционную культуру, порождая так называемый синдром нового мира. Он несет с собой целое созвездие недугов, незнакомых аборигенам: лишь недавно островитяне узнали, что такое сахарный диабет, болезни сердца, артериальная гипертензия — порождения цивилизации и достатка, бич развитых государств, уносящий больше жертв, чем все инфекционные заболевания вместе взятые.

Мы беседуем с зятем покойного, который спокойно рассуждает о своей скорой смерти. Когда-то он был так же толст, как и остальные участники поминок, но диабет иссушил его донельзя. От этой болезни наш собеседник и умрет, а муж его сестры скончался от сердечного приступа. «Ну, помру и помру, — говорит мужчина, которому 57 лет, — я ведь уже старик». Глубокомысленно кивая в сторону играющих в карты молодых отцов, группами расположившихся около нас, он добавляет, что многие из островитян теперь не доживают и до 30 лет. Маленькая девочка подбегает, неся бумажную тарелочку с бананами. Они похожи на толстые желтые пальчики, а какие сладкие — слаще я никогда не пробовала! Гроздья таких же развешаны, словно флаги, на ветвях и шестах повсюду — приношения от тех, кто пришел на поминки. Никто, кроме меня, к бананам и не притронулся; кажется, они уже начинают подгнивать на обжигающем солнце.

Некогда Косрае был могущественным королевством с величественной столицей Лелу. Это и по сей день самый большой и густонаселенный город страны, беспорядочно застроенный современными зданиями из бетона и металла.

Я приехала сюда по мощеной дороге, чтобы увидеть развалины древней столицы. Ее возвели между 1000 и 1400 гг. н. э. из пятиугольных базальтовых глыб, которые привозили на каноэ. Всего было выстроено около 100 домов; некоторые из них достигали в высоту 6 м. Трудно даже представить, какие усилия для этого потребовались. Выложенная камнем дорога вьется мимо каналов и надгробных памятников, заросших густой травой, мимо руин некогда великолепных культовых построек. Когда в середине XIX столетия Лелу посетил немецкий художник и натуралист Фридрих фон Киттлитц, его привели в восторг «фестончатые крыши и грациозные красные фронтоны с изящной белой отделкой» и «крайняя простота» интерьеров зданий. Сегодня безмолвные останки прошлого хранят секреты великой некогда цивилизации, исчезнувшей и почти полностью забытой.

Я удобно устроилась на большом замшелом валуне и ощущаю дыхание времени и смирение перед ним. А еще здесь чрезвычайно высокая влажность. Постоянное солоноватое испарение туманит взор, словно слезы печали…

Прогнав меланхолию, я отправляюсь в ближайший супермаркет за прохладительным. Разглядываю прилавки: ни бананов, ни плодов хлебного дерева, ни папайи, ни кокосов. Зато есть консервированный колбасный фарш «Спам»,[29] солонина и венские сосиски в жестяных банках, порошки для приготовления кексов и оладий, произведенные в Соединенных Штатах, филиппинская лапша, 22-килограммовые мешки полированного белого риса, бутылки содовой и пива «Будвайзер», конфеты, чипсы и прочее. В дальнем углу стоит холодильник, предназначенный для индюшачьих окорочков, жирных и кожистых бедер птицы, не пользующихся спросом в США. Вместилище это пустует. Как мне удалось узнать, здешнее население считает окорочка весьма изысканным заморским деликатесом и расхватывает их мигом. Очередной завоз будет только на следующей неделе, тогда и приходите. Вам хочется кокосового молока? Увы, придется довольствоваться кока-колой.

Роберт Луис Стивенсон назвал кокосовое дерево «плодоносным жирафом». Когда-то для жителей Микронезии оно было тем же, чем буйвол для коренных американцев, то есть почти всем. Пышные кроны прятали от солнца, поставляли материал для крыш и одежды, волокна для плетения корзин. Мякотью орехов утоляли голод, соком — жажду.

Сегодня кокосовая пальма скорее источник неприятностей. Вмятины на капотах и разбитые ветровые стекла каждого десятого автомобиля — вот и вся «польза». Чудесные твердые плоды гниют под палящими лучами вокруг моего отеля. Никто и не думает собирать их.

Ни в одном большом магазине на острове не сыщешь кокосов. Множество соленых, сладких и жирных импортных товаров, смесей для пудингов, разноцветных хлопьев для завтрака, макароны и сыр, консервированный тунец и — просто невероятно! — нечто именуемое «искусственный кокосовый ароматизатор». Ни тебе свежей рыбы, ни плодов. Нет, местные продукты все-таки продаются: в палатке довольно жалкого вида я купила пакет с островными зелеными мандаринами, ароматными и очень сочными под непривлекательной толстенной кожурой. Нашлось и несколько рыбных лавок, непритязательных и каких-то заброшенных, чаще всего вообще запертых. Жители Косрае редко появляются здесь, как и возле фруктовых лотков. Еще не так давно многие сами выращивали урожай на семейных участках и ловили в море рыбу, но теперь это — редкостное исключение, забава на выходных. У большинства нет ни времени, ни сил для земледелия и рыбной ловли: люди работают в офисах.

Славное когда-то королевство Косрае ныне один из четырех островных штатов, входящих в состав Федеративных Штатов Микронезии. Так стало в 1986 г. А до того, со времени окончания Второй мировой войны, они находились под протекторатом и контролем Соединенных Штатов.

Подписав с США договор о свободном союзе, Микронезия сделалась самым крупным и густонаселенным территориальным образованием в регионе. В соответствии с соглашением Соединенные Штаты в обмен на свое военное присутствие обязались ежегодно выплачивать примерно 100 млн. долл. — львиную долю доходов всех Федеративных Штатов Микронезии. Чиновники, получившие доступ к распределению этих как с неба свалившихся средств, тотчас превратились в монопольного работодателя на Косрае. Число рабочих мест, которые требуют знаний и навыков, искони необходимых и присущих аборигенам при традиционном образе жизни, катастрофически уменьшилось. В этом попросту отпала надобность. Появление легковых автомобилей и грузовиков и окружной прибрежной дороги еще больше сократило потребность в физическом труде.

Автострада покрыта выбоинами, и водители бесстрашно лавируют, объезжая рытвины, в которых уместилась бы крупная свинья. Один солдат из расквартированного здесь американского контингента предостерег меня от пробежек: и он сам, и многие его товарищи заработали по неопытности вывихи и ушибы на местных колдобинах. Даже от неспешных утренних прогулок мне пришлось отказаться: на Косрае ходить пешком — значит объявить о своей финансовой несостоятельности, не позволяющей обзавестись автомобилем; местные жители, люди жалостливые и добрые, увидев пешехода, немедленно предлагают довезти его до места. Сами же они почти всегда на колесах: получив такую возможность, население сразу же ею воспользовалось, так как тропический климат с его жарой и влажностью учит организм экономить движения.

Автомобиль — лишь недавно освоенное островитянами «благо цивилизации», как и больница. Она расположена в приземистом бетонном здании с небольшими окнами, из которых открывался бы прекрасный вид на море, не будь они вечно грязными. Лечебница оснащена так скудно, что может справиться только с самыми элементарными проблемами. Библиотеки в ней нет. Если медики сталкиваются с серьезными заболеваниями, пациентов транспортируют самолетом на остров Гуам или на Филиппины. Руководитель больницы, бывший вице-президент Федеративных Штатов Микронезии, расхваливает и профессионализм персонала, и оснащенность клиники, но сам, как я узнала от его жены, здоровьем не рискует и отправляется за границу даже для обычного медосмотра. Она — тоже.

В больничную палату втиснуты, наверное, дюжины две кроватей. В день моего визита 19 из них заняты; 13 пациентов госпитализированы с различными осложнениями сахарного диабета, развитие которого связано с особенностями питания, а у двоих — сердечная патология. Доктор Пол Скиллинг, местный терапевт, сокрушается, что диабет, артериальная гипертензия и ишемическая болезнь распространены на этом острове не меньше кокосов, только те не так опасны для жизни. Другой врач говорит, хлопая себя по внушительному животу: «Я и сам здесь растолстел до неприличия. Индекс массы тела — 32. Того и гляди начнутся осложнения. Медицинские познания, увы, не спасают от болезней».

Он и впрямь тучен, но его ИМТ лишь незначительно превышает средние показатели для работоспособного мужского населения Косрае. В 1993–1994 гг. Министерство здравоохранения Микронезии при финансовой поддержке центров контроля и профилактики заболеваний США обследовало всех взрослых жителей острова и обнаружило признаки ожирения у 85 % мужчин в возрасте от 45 до 64 лет. У многих из них был диагностирован еще и диабет, а более чем у трети — повышенное артериальное давление. Доктор Вита Скиллинг, однофамилица Пола, возглавляющая местную систему здравоохранения, признает, что все попытки изменить положение пока остаются безуспешными. «Тут все покупают импортные продукты, демонстрируя таким образом собственный достаток», — говорит она. Позже я узнала, что некоторые жители Косрае разбрасывают вокруг своих домов пустые банки из-под консервированного фарша и солонины как некие статусные символы. Это и смешно, и грустно. В действительности импортная продукция дешевле островной, потому-то многие островитяне ее и выбирают и детей учат тому же. Ввезенные из США 13-килограммовые расфасовки индюшачьих окорочков стоят 11–12 долл., а выращенные на Косрае цыплята — по 5 долл. Купив 22-килограммовую упаковку полированного белого риса, можно несколько недель кормить большую семью и не опасаться, что продукт испортится от жары. Рис не местная культура, но когда несколько месяцев назад с его доставкой возникли перебои, некоторые детишки плакали от голода, отказываясь есть плоды хлебного дерева или клубни таро.[30]

«Мы едим белый рис на завтрак, обед и ужин, — продолжает Вита Скиллинг. — И дело не только и не столько во вкусовых пристрастиях, что бы вам ни говорили. Просто его легко готовить. Сварил на весь день — и все. Куда проще, чем собирать фрукты на участке. А ведь в привозной снеди, поглощаемой в большом количестве, содержится очень много соли и жира. К тому же мы привыкли к сахару — некоторые старики уже не могут пить чистую, неподслащенную воду».

Зная и понимая все это, Вита и сама не избежала тучности, но пока не собирается безотлагательно заняться собственным лечением, хотя и обеспокоена ситуацией. «Диабет — проблема номер один на Косрае. Он, спровоцированный режимом питания, сокращает нашу жизнь», — вздыхает Вита.

Еще бы! Его следствия — поражения сосудов, язвы, кожные абсцессы и в конечном счете патологии сердца, почечная недостаточность и слепота. Раньше диабет был характерен для наиболее развитых регионов, но с недавних пор все больше и больше свирепствует в развивающихся странах. На Косрае 90 % больных, поступающих в хирургическое отделение, имеют осложнения, связанные с этим заболеванием, и часто нуждаются в ампутации конечностей из-за сосудистых нарушений. Случаев почечной недостаточности здесь столько, что местная больница с ними не справляется, а сердечно-сосудистые заболевания распространены по всему острову.

«Люди не хотят замечать опасных симптомов до тех пор, пока дело не зайдет слишком далеко, а потом ждут от нас чуда, — разводит руками Вита. — Они фаталисты; они принимают диабет как нечто неизбежное — ведь одновременно с ними болеют их друзья, соседи и родственники. Иные вообще отказываются от лечения. Дотянут до 55 лет — и каждый прожитый день начинают считать подарком судьбы. Здесь не слишком-то стремятся к долголетию».

Я останавливаюсь у фруктовой палатки, чтобы купить мандаринов. Рядом со мной белокожий мужчина в светлом костюме выбирает плоды папайи. Мы знакомимся. Кен Миклос впервые приехал сюда из Калифорнии в 1995 г. с миссией адвентистов седьмого дня. Остров ему понравился — особенно тем, что здесь можно в тишине и одиночестве заниматься серфингом; местные жители если и бывают на море, то лишь по делу, уж никак не для развлечений. По окончании миссионерского проекта Кен вернулся домой, завершил образование, стал дантистом, но Косрае не шел у него из головы. Через пару лет мистер Миклос окончательно обосновался здесь, открыл практику в государственной больнице, женился на островитянке и с тех пор делит свое время между серфингом и удалением сгнивших зубов.

«Ко мне приводят малышей, у которых молочные зубы буквально изъедены кариесом, — вздыхает Кен. — Приходится удалять. Детей пичкают сластями, чтобы не шумели в церкви. Их поят сладкой водой. Они едят жирные американские продукты. У них дефицит кальция и витамина А. Половина девочек-подростков тучные. Дети больны. Им ампутируют ноги. Ребятишки умирают. Но к этому все привыкли. Стиль жизни очень трудно изменить».

Ожирение на Косрае кажется всеобщим, но впечатление меркнет по сравнению с ситуацией в Науру — крошечной островной республике, расположенной в нескольких сотнях километров на юго-восток. Миллионы лет птицы миллиардами гнездились на небольшом атолле, и тонны их помета — гуано, — просачиваясь сквозь коралл, за века превратились в плотный бесцветный камень, на 85 % состоящий из фосфата. Несколько десятилетий назад фосфоритовые месторождения стали разрабатывать, и островок так сказочно разбогател, что получил у немногих знающих о нем прозвище «тихоокеанский Кувейт». Доходы от фосфоритовых залежей сделали рыбную ловлю бесперспективной, а на пахотных землях, и без того не слишком обширных, разместили техническое оборудование. О сельском хозяйстве и рыболовстве на острове практически забыли. Жители Науру потребляют почти исключительно импортное съестное, привозные безалкогольные напитки и пиво. Богатство подарило населению японские телевизоры, немецкие автомобили повышенной комфортности и австралийское свиное филе, а также худшее, что есть в американской кухне, — консервированные продукты с высоким содержанием жира, соли и сахара. Теперь Науру прочно удерживает мировой рекорд по заболеваемости сахарным диабетом и подагрой, а средняя продолжительность жизни здесь — 55 лет.

Еще остров славится злобностью своих собак и неприветливостью обитателей. На Косрае я познакомилась с музейным работником из Германии, экспертом по культуре Южно-Тихоокеанского региона. Профессиональный интерес привел его в Науру, где он собирался провести примерно неделю, но улетел на следующее по прибытии утро. Музейщик объясняет изменение планов тем, что испугался местных псов, но еще больше — людей: «Они оказались такими агрессивными! И к тому же пугающе толстыми».

Полвека назад островитян с Науру легко было принять за худощавых в большинстве своем жителей Кирибати — архипелага из 33 маленьких островов, рассыпанных по водной глади с запада на восток почти на пять сотен километров, словно какое-то морское созвездие. Тут жил Роберт Луис Стивенсон, который описал здешние «дни слепящего солнца и бодрящего ветра, ночи блаженной ясности». Острова Кирибати по-прежнему потрясающе красивы, но это и одно из самых бедных мест на земле. На всем архипелаге считанное число автомобилей; впрочем, больше и не надо, так как только на двух островах проложены сносные дороги, да и те малой протяженности. Население питается рыбой, тыквой, плодами папайи и хлебного дерева, рисом. Оно известно дружелюбием, гостеприимством и традиционностью своего быта. Инфекционные заболевания встречаются на Кирибати в целом реже, чем на любой другой территории Южно-Тихоокеанского региона. Совершенно иную картину можно наблюдать на острове Науру.

Изучая состояние здоровья жителей тихоокеанских островов, исследователи примерно десять лет назад отметили бурный рост болезней, развитие которых связано с питанием. В 1994 г. при поддержке центров контроля и профилактики заболеваний США в Федеративных Штатах Микронезии был осуществлен систематический скрининг. Руководил этим мероприятием Стив Ауэрбах, эпидемиолог с Манхэттена, служащий Министерства здравоохранения США. С 1991 по 1994 г. он постоянно работал в Микронезии, а сейчас вместе со мной приехал на Косрае, чтобы, используя имеющиеся связи, добиться полных и объективных сведений. Стива на острове уважают и ценят, помня его бескорыстную заботу о местных жителях. Как-никак он первым дал знать населению об опасной вспышке незаразных болезней и попытался обозначить некоторые пути их предотвращения. Тогдашний скрининг обнаружил и то, на что позже обратил внимание Кен Миклос: из-за дефицита витамина А у многих здешних детей ослаблен иммунитет, что увеличивает вероятность респираторных заболеваний. Ауэрбах посоветовал активней включать в рацион подрастающего поколения плоды папайи и манго, но вопреки усилиям медицинских работников этого не произошло: дары тропических растений по-прежнему используются на Косрае главным образом как корм для свиней.

Центры контроля и профилактики заболеваний США предложили и ряд других программ, направленных на улучшение здоровья жителей Косрае. В частности, были рекомендованы утренние пешие прогулки и даны советы относительно режима питания, поощряющие отказ от импортной снеди в пользу продуктов островного сельского хозяйства и рыбы. Ауэрбах возлагал на эту диету большие надежды. Доктор Скиллинг, однако, говорит, что, хотя программы и помогли отдельным пациентам снизить артериальное давление и ослабить зависимость от лекарственных препаратов при сахарном диабете, они не получили широкого распространения. «Сами убедитесь», — невесело улыбается Вита, имея в виду церемонию, которой завершается диетическая программа, — мероприятие намечено как раз на сегодняшний полдень.

Ни одно начинание не обходится на Косрае без пиршества. Мы прибыли вовремя и стали свидетелями застолья, устроенного участниками диетического эксперимента. Дюжины две женщин в ярких широких муумуу черпают рис из котла размером с каноэ. Нельзя не отметить, что люди, прошедшие программу, не только полны чувством исполненного долга, но и просто полны — некоторые до чрезвычайности.

Но нам уже пора на самолет. Сев в машину и направляясь к аэропорту, мы встречаем группу девушек, спешащих на пир. У них в руках банановые листья, на которых громоздятся груды плодов хлебного дерева и свежей рыбы. А еще они несут: цыплят, жирную говядину в соусе, похожем на терияки,[31] конфеты, яблочный пирог и какой-то шипучий напиток ядовито-оранжевого цвета. По-видимому, миссия «здоровое питание» пошла насмарку. А программа пеших прогулок, как я узнала чуть позже, отложена на неопределенный срок.

Пол Зиммет, австралийский врач и исследователь, специализирующийся на изучении неинфекционных заболеваний, написал в 1996 г.: «Глобальная эпидемия инсулинонезависимого сахарного диабета всего лишь верхушка огромного социального айсберга, всплывающая ныне на поверхность в развивающихся странах». Зиммет клеймит «кока-колонизацию», разрушающую местные традиции и экономику и приводящую к распространению болезней по всему земному шару. Уровень заболеваемости ожирением и сахарным диабетом резко подскочил повсюду, но особенно часто они встречаются и наиболее тяжело поддаются лечению у представителей традиционных культур — полинезийцев, коренного населения Америки, аборигенов Австралии — и мигрантов — индийцев, перебравшихся на Фиджи, в Южную Африку и Великобританию, китайцев, переехавших на Сингапур, Тайвань или в Гонконг. Несомненно, что развитию тучности во многом содействует широкое употребление консервированных продуктов и полуфабрикатов быстрого приготовления, однако ученые уверены, что корни проблемы следует искать и в области генетики.

Джефф Фридман и его сотрудники из Университета Рокфеллера посещали Косрае несколько раз. Их интересует, почему некоторые островитяне умудряются избегать опасностей «кока-колонизации», в то время как другие становятся ее жертвами. Важно не то, что ведущие малоподвижный образ жизни и обожающие колбасный фарш «Спам» клерки страдают ожирением, а то, что некоторые из них, несмотря на вредные пристрастия, остаются стройными. Группа Фридмана, подобно многим из нас, хочет понять, какие генетически обусловленные признаки защищают от тучности, а какие способствуют ее развитию. Ученые надеются ответить на поставленный вопрос, изучая особенности родового наследия жителей Косрае.

Микронезийцы ведут свое происхождение от горстки индо-малайских мореплавателей. Разумеется, письменных свидетельств на сей счет не существует, но археологические данные говорят о том, что примерно три тысячи лет назад, в первом тысячелетии нашей эры, уроженцы Маршалловых островов или Меланезии, движимые жаждой приключений, или любознательностью, или религиозными гонениями, пристали на своих долбленых лодках к берегам Косрае. Выжившие множились, смешавшись с местными обитателями. Шли годы. На острове образовались три племени, объединенных в феодальное сообщество с королем и верховным жрецом во главе. Королевство славилось за тысячи километров от своих пределов.

Экспедиция Фернана Магеллана, первого европейца, посетившего эти места, проплыла неподалеку от Косрае, даже не заподозрив, что остров обитаем. Отстоящий от ближайших соседей более чем на 370 км, Косрае мало кого интересовал до 1824 г., когда французское исследовательское судно «Кокиль» бросило якорь в здешней гавани Окат. Капитан корабля Луи Изодор Дюперре и его помощник Жюль Дюмон-Дюрвиль сошли на берег, несказанно поразив сотню пиршествующих аборигенов. До того дня жители Косрае считали себя единственными людьми на Земле. Однако они не проявили враждебности по отношению к незваным гостям. Наоборот, реакцию островитян Дюмон-Дюрвиль определил как «необычайный восторг». Пришельцам предложили плоды хлебного дерева, кокосовое молоко и женщин. Рене Примевер Лессон, корабельный врач (фармаколог и ботаник по образованию), писал, что на острове сложилось «общество весьма высокого уровня цивилизации с ярко выраженными лидерами и сословным делением, со следами произведений древней культуры и образчиками новой». У женщин, сообщает он, «черные глаза, полные огня, прекрасные зубы и ярко выраженная склонность к тучности». Еще наблюдательный француз отметил удивительную скудность населения Косрае — всего около трех тысяч человек. (На равном по площади острове Пасхи при менее благоприятном климате обитало по меньшей мере семь тысяч.) Позже выяснилось, что численность островитян значительно уменьшил недавний голод: бушевавшие тайфуны погубили урожай.

Вскоре остров Косрае стал довольно популярным местом стоянки для пиратских и китобойных судов. Они принесли с собой губительное трио из абака, виски и инфекционных болезней. За 1848–1849 гг. здесь побывало по меньшей мере 16 кораблей, в следующем году — еще 23, некоторые и дважды. Один из членов экипажа американского китобоя «Кавалье» вел дневник. Приведем пару отрывков. «Вахта правого борта сошла этой ночью на берег. Местные женщины стыдливы и не одаривают любовью днем». «Число жителей острова быстро сокращается, потому что тут слишком много курят, слишком много пьют и слишком ленивы. Судно из Сиднея привезло на остров сифилис».

Весь XIX век население Косрае уменьшалось и уменьшалось. В 1910 г. удалось насчитать всего 300 человек, переболевших привезенными с Запада оспой, корью, гриппом и венерическими заболеваниями. Эти три сотни и стали прародителями нынешних островитян.

Джеймс Нил, генетик из Медицинской школы Мичиганского университета, выдвинул в 1996 г. гипотезу, согласно которой в процессе естественного отбора выживают те индивидуумы, чей организм способен в период относительной сытости накопить достаточно жировых запасов для продолжения существования в голодное время. Он остроумно и точно отнес личности подобного толка к «бережливому генотипу» и пояснил, что под этим термином подразумевается комплекс факторов, поддерживающих превращение калорий в жир и снижающих чувствительность к инсулину: таким образом при голодании обеспечивается приемлемая концентрация сахара в крови, и даже при долгом недостатке пищи, в голодные периоды, человек может сохранить жизнь и передать свой генетический материал следующему поколению. В сезонно неблагоприятных климатических условиях Косрае, рассуждал далее Нил, «бережливый ген» попросту необходим для выживания, а значит, в процессе эволюции он неизбежно должен был появиться у местных обитателей.

Собственно говоря, нет ни одной человеческой популяции, избежавшей за свою историю «пищевого стресса». Так что в той или иной мере генетический механизм «бережливости» заложен в каждом из нас: однако в сообществах, периодически подвергавшихся наиболее суровым голодовкам, развилась, вероятно, наиболее эффективная его версия. На Косрае. где непогода и порожденный ею пищевой дефицит уничтожали порой до 90 % населения, в живых оставались те, кто обладал самыми бережливыми из «бережливых генов», которые и переходили к потомству.

Теперь, при новых условиях существования, ген, некогда спасший островитян от полного уничтожения, стал причиной грозной опасности.

В 1994 г., проводя скрининг, команда Ауэрбаха взяла образцы крови у всех 2 286 взрослых жителей Косрае. Фридман с коллегами произвели анализ полученного материала. Первые же выводы свидетельствовали о том, что гены, унаследованные местным населением от разгульных китобоев и других гостей из Европы и Новой Англии, препятствуют развитию ожирения и сахарного диабета. Иными словами, чем меньше «европеизирован» в генетическом отношении островитянин, тем больше он склонен к тучности и сопутствующим ей заболеваниям в условиях воцарившегося пищевого изобилия.

Пол Зиммет отмечает соответствие этой гипотезы другим, более ранним предположениям. Согласно им «чистый» азиатский генотип предрасполагает его носителей к излишней полноте при переходе на западный образ жизни и питания.

Раньше среднестатистический азиат был стройнее европейца. Теперь соотношение постепенно изменяется. Азиаты толстеют столь стремительно, что озабоченные правительства некоторых стран, например Малайзии, Индонезии и Вьетнама, проводят кампании по борьбе с ожирением. Сингапурские вооруженные силы разработали специальный «курс тучного призывника», помогающий снизить вес новобранцев до приемлемого для несения боевой службы. В урбанизированных областях Китая численность случаев нездоровой полноты возросла за последнее десятилетие вчетверо, каждый пятый китаец имеет избыточный вес; 26 млн. из них страдают сахарным диабетом и 100 млн. — повышенным артериальным давлением.

Джаред Даймонд, профессор физиологии из Медицинской школы Калифорнийского университета, еще в 1992 г. высказал на страницах журнала «Нейчер» мнение, что на Западе, где давно преодолен продовольственный дефицит, у части людей выработались генетические приспособления, позволяющие организму не копить энергию про запас и, следовательно, препятствующие развитию патологической полноты и диабета. «У некоторых человеческих популяций, — пишет Даймонд, — путем естественного отбора развилась относительная устойчивость к неинфекционным заболеваниям, точно так же, как ранее — к заразным болезням. В противном случае Европа могла бы быть обречена на постепенное вымирание».

Тем не менее уровень заболеваемости ожирением и диабетом в Соединенных Штатах и других развитых странах высок; но среди генетически не защищенных народов, таких как уроженцы Гавайских островов, Самоа или Науру, австралийские и новозеландские аборигены, американские индейцы, он еще выше. Это, разумеется, не может не вызывать тревоги. В развивающихся государствах Азии, Африки, Карибского региона. Латинской Америки, на островах Индийского и Тихого океанов и в других областях, совсем недавно покончивших с «голодными периодами», «бережливые гены» еще работают вовсю. Там более половины взрослого населения подвержено патологической тучности, хотя пищевое изобилие несравнимо с царящим в развитых странах. Есть все основания полагать: последствия ожирения нанесут самые болезненные удары не по Западу, а по Востоку.

Ранее считалось, что склонность к чрезмерной полноте подразумевает замедление метаболических процессов или, как выразился Джеймс Нил, «исключительную эффективность аккумуляции потребленной пищи». На самом же деле у большинства полных людей обмен веществ идет быстрее, чем у сухощавых, которые в среднем расходуют меньше энергии. В 1998 г., за год до смерти, Нил уточнил свою теорию, предложив именовать «бережливый генотип» синдромом нарушенного генетического гомеостаза. Этим подчеркивался тот факт, что активный «ген бережливости» никак не влияет на метаболизм.

Эндрю Прентис, специалист по вопросам питания. научный сотрудник Лондонской школы гигиены и тропической медицины, считает взгляды Нила очень близкими к истине. Прентис несколько лет прожил в Гамбии — болотистой, малярийной стране, где вопросы пищевого дефицита стоят куда острее, чем проблемы изобилия. Здесь в сельских областях семьи крестьян теряют в течение летней засухи до половины жирового запаса. Временно теряется при этом и фертильность. И все-таки население выживает. Должно быть, предположил поначалу Прентис, у жителей, исторически приспособившихся к периодическому голоданию, сформировался замедленный обмен веществ и, следовательно, им требуется калорий меньше, чем другим людям. Такой вывод вроде бы подтверждался наблюдениями и опросами. Но когда исследования были проведены более глубоко и тщательно, выяснилось, что по окончании голодного времени крестьяне едят много, очень много, гораздо больше, чем сообщали интервьюерам. Иногда процесс поглощения пищи совершался втайне не только от посторонних, но и от сородичей. С чем-то подобным медики порой сталкиваются и в высокоразвитых странах. «Они сетуют: „Доктор, я только посмотрю на булочку со сливками и уже толстею“, — а мы и верим, — говорит Прентис. — Между тем булочка-то уже съедена, и не одна. Наивно думать, будто различия в весе напрямую связаны с различиями в скорости метаболизма. Миллионы долларов потрачены на подтверждение этой гипотезы, а доказательства не найдено ни одного. Кажется, „бережливый ген“ лучше бы называть жадным или голодным».

Сейчас многие согласны с гипотезой, что генетическая предрасположенность к ожирению может быть как ярко выраженной, так и скрытой, латентной. Она дает бурное внешнее проявление в благоприятных для себя условиях, например, когда доступность продуктов, отличающихся высоким содержанием жира, сочетается с малоподвижным образом жизни. Скажем, на Косрае склонность к тучности практически никак не проявлялась, пока единственной пищей островитян были рыба и фрукты, а для добывания этой нехитрой еды требовалось приложить определенные усилия. А вот когда стало возможным просто взять с магазинной полки полированный белый рис, животное масло, жирное мясо и пиво, большинство жителей растолстели. Однако не все.

* * *

Почему при одинаковых условиях существования одни стремительно толстеют, а другие остаются худыми — вот главный вопрос, стоящий перед учеными, которые занимаются проблемами ожирения. Исследования, проведенные на Косрае и в других регионах, ясно показали, что некоторые индивидуумы более восприимчивы к открывающимся соблазнам, некоторые — менее. В какой-то мере это, похоже, определяется и особенностями национальных культур. Например, во Франции ожирение не грозит стать нарастающим бедствием. В 1990 г. среднестатистический француз весил на 6 кг 800 г меньше американца, будучи лишь чуть-чуть ниже ростом. Тучность и сахарный диабет не захватили страну, жители которой наслаждаются одной из самых изысканных — и самых калорийных — кухонь в мире. Этот феномен иногда именуют «французским парадоксом». Но много ли тут парадоксального? В массе своей французы относятся к еде серьезно, соблюдают формальности складывавшегося веками пищевого этикета, садятся за стол обычно в одно и то же специально отведенное для трапезы время, едят умеренно. Публичное чревоугодие тут отнюдь не поощряется. Гражданин, лакомящийся посреди улицы мороженым, воспринимается как нелепый чудак, а человек, жадно поглощающий на ходу хот-дог или сандвич, рискует прослыть ненормальным. Конечно, в иных обстоятельствах и француз может наскоро заморить червячка, но это вынужденное и редкое отступление от традиционной культуры питания.

Смешно рассуждать о каких-то особых самоконтроле и выдержке французов. Они не высшие существа, невесть откуда получившие качества, которым должно завидовать все остальное человечество. Традиции не возникают на пустом месте. Как развилась галльская культура умеренности?

Здесь нет конкретного ответа, но есть тема для разговора. Франция — не маленький подверженный капризам погоды остров, а большая плодородная территория, всегда обладавшая надежными возможностями для производства самого разнообразного продовольствия. В 1615 г. французский драматург и экономист Антуан де Монкретьен так воспел богатство своей страны: «Мы легко можем обойтись без того, что получаем от соседей, в то время как они без нашей помощи существовать не могут». Не то чтобы несчастья вовсе обходили Францию стороной: XV век был отмечен семью периодами всеобщего голодомора, XVI век — тринадцатью. В середине XIV столетия чума унесла четверть населения. Тем не менее, как заметил современный историк Фернан Бродель, «в смысле природных катаклизмов королевство по большей части находилось в счастливом положении»; бедствия воспринимались тут не как норма, а как нечто из ряда вон выходящее. Франция не знала постоянно повторяющихся периодов катастрофического пищевого дефицита — не то что сотрясаемые бурями острова Тихого океана. Современные французы произошли от предков, имевших доступ к относительно постоянным, пусть и не изобильным запасам пищи. Вероятно, у этой популяции «бережливый ген» ввиду отсутствия селективной необходимости не стал активным. Людям незачем было копить жир на черный день. Оттого-то во Франции, Швейцарии и других странах Западной Европы от тучности страдает не такая подавляющая часть населения, как на тихоокеанских островах.

И все-таки ожирение бесчинствует и здесь. Несколько лет назад в Гренобле я разговорилась с шеф-поваром одного из ресторанов. Он посетовал, что чувствительность вкусовых рецепторов молодежи нарушена натиском соли и сахара, добавляемых в пресную унифицированную пищу. Тот, кто не различает вкуса, не может ощутить и насыщения. «Они уже сыты, но продолжают есть, — сказал мне кулинар. — Я переживаю за своих детей. Неужели им тоже грозит тучность?»

Повар не исследователь, не ученый. Однако он очень точно обозначил еще одну грань проблемы. Парижане свели знакомство с Роналдом Макдоналдом. И хотя французы по-прежнему стройнее жителей других европейских стран, не говоря уж об американцах, примерно каждый десятый взрослый представитель этой прекрасной нации отягощен сегодня избыточным весом. Доля излишне полных детей еще выше.

Такая тенденция характерна для всего мира. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) определила переедание как «становящуюся наиболее распространенной форму неправильного образа жизни». Вспышки ВИЧ, туберкулеза и малярии ужасают, но не они главная угроза человечеству. Недавно были опубликованы приблизительные подсчеты, согласно которым к 2005 г. ожирение возьмет под свое крыло до 300 млн. человек. Большинство из них — жители развивающихся стран, где и без того сложно получить качественную медицинскую помощь.

* * *

На Косрае я встречалась с 29-летней матерью троих детей, которая страдает запущенной ишемической болезнью, нарушающей кровоснабжение сердца. Мужу 31 год, он тяжелый диабетик. Им повезло, что у ребятишек живы еще бабушки и дедушки: будет кому позаботиться о сиротах, когда случится неотвратимое, легко предсказуемое несчастье.

Из бесед с ведущими представителями бизнеса Микронезии, в том числе аграрного, я вынесла впечатление: никакие запланированные меры борьбы с ожирением и сопутствующими ему неинфекционными заболеваниями не будут реализованы. Проблема тучности, говорили мне тут и там, лежит в области личных волевых усилий полнеющих людей. Что могут сделать правительство и бизнес для обуздания пристрастия к импортным продуктам питания? Жители Косрае слишком ленивы, чтобы возделывать землю, ловить рыбу или разбивать кокосы. Им больше по душе открывать консервные банки.

Боюсь, разговоры о лености — попытка отвлечь внимание от истинного положения вещей. Ни для кого не секрет, что власть имущие на Косрае владеют значительной долей акций в фирмах, чья деятельность подрывает здоровье островитян. Многие законодатели Микронезии теснейшим образом связаны с бизнесом, в том числе с оптовой торговлей продуктами питания и импортом автомобилей. Какой этим людям толк обсуждать разумность дальнейшего ввоза иностранной продукции в страну, уже и без того ею наводненную? Куда приятней и легче возложить ответственность за здоровый образ жизни на каждого из сограждан, создав предварительно такую социально-экономическую обстановку, при которой этот самый образ жизни попросту невозможен.

Френсис Хезел, миссионер-иезуит из Буффало, штат Нью-Йорк, более двух десятилетий провел в Микронезии. Он белобород и мускулист, обладает энергией подростка и решимостью истинного проповедника, но ничего не может изменить в обескураживающих его порядках, царящих на островах. «Пусть это и звучит немного странно из уст священнослужителя, но я не доверяю добрым намерениям, — говорит отец Хезел. — Они практически значат ничтожно мало; важны не устремления, а работоспособные структуры. Простой человек здесь уже не верит, что их можно организовать и поставить под контроль. Властям проще открыть клинику, чтобы резать там гниющие конечности диабетиков. Но даже служители церкви не хотят возвысить свой голос. Они боятся раскачивать лодку и ссориться с правительством, которому выгодней поощрять потребление, чем препятствовать ему. Тут такая же политика, как и повсюду».

Для торговцев продуктами развивающиеся страны — земля обетованная. По данным Института наблюдения за планетой, американской неправительственной организации, в 1997 г. по всему миру ежедневно открывалось пять новых ресторанов «Макдоналдс», причем четыре из них — за пределами США. «Как долго компания нашего масштаба может удваивать объемы своих продаж? Откуда поступят следующие 10 миллиардов? А потом 20 миллиардов? — задал явно риторические вопросы главный исполнительный директор компании „Кока-кола“ Роберто Гойсуэта и сам же ответил: — Очевидно, что рынок безалкогольных напитков будет и дальше шириться за счет культурной и климатической готовности стран третьего мира значительно увеличить потребление газировки». Остается только удивляться, почему «климатическая готовность» тропического Косрае относится к кока-коле, а не к чистой воде.

Очень многие люди, если не все, генетически склонны к перееданию и полноте. Интересно понять, почему у одних эта предрасположенность принимает ярко выраженные телесные формы, а у других остается латентной. На какой границе «включаются» бережливые (или голодные) гены? Дейл Шоллер, профессор-диетолог Висконсинского университета, как и многие его коллеги, считает: изменения условий окружающей среды — первейший стимул к перерастанию склонности в видимую тучность.

Шоллер стал почти легендарен в научных кругах благодаря внедренному им методу «меченой воды» для измерения энергетических затрат человека. Раньше в этой области исследователи полагались в основном на опросы, методику часто необъективную и почти всегда неточную. Волонтеры же Дейла пили воду с «мечеными» изотопами водорода и кислорода. Некоторая часть последнего в результате метаболических процессов входит в состав углекислоты, остальная сохраняется в связанном состоянии с меченым водородом. Определяя количество кислорода, «ушедшего» из воды за определенное время, Шоллер смог точно измерить скорость обмена веществ. Именно он доказал, что у полных людей метаболизм в среднем более активен, чем у худых.

Как и многие ученые, Шоллер убежден, что ожирение не стало бы такой распространенной проблемой, если бы физическая активность людей оставалась на уровне, изначально заданном природой. Тут-то и кроется зерно проблемы. «Люди, тратящие много энергии, без особенного напряжения регулирует потребление пищи, — говорит Шоллер. — Но как только подвижность падает, механизм регуляции начинает барахлить. За последние два-три десятилетия мышечные затраты большинства из нас опустились ниже минимального порога — и вот вам результат».

Технические новации неумолимо уменьшают необходимость в физических нагрузках. Экономящие усилия устройства: пульты дистанционного управления, мобильные телефоны, рулевые усилители, кухонные процессоры — не дают нам возможности тратить достаточное количество энергии, и власть над аппетитом постепенно теряется.

Эндрю Прентис подсчитал, что использование мобильного телефона, позволяющего не спешить то и дело к стационарному аппарату, лишает нас за год эквивалента десятикилометровой пробежки, а поклонники дистанционного управления телевизором наращивают как минимум полкилограмма дополнительного веса за тот же период.

Контроль аппетита асимметричен: наш организм ярче реагирует на голод, нежели на насыщение. К тому же у физически утомленного человека контрольные механизмы включаются подсознательно: при малоподвижном существовании приходится использовать для этого куда более значительные волевые усилия, полагаться на самих себя. И чем меньше мышечных усилий, тем хуже работает аппарат контроля. «Степень восприимчивости каждого к изменениям в образе жизни определяется на глубинном генетическом уровне, — уточняет Прентис. — Но все мы в той или иной мере подвержены им».

Ожирение, сахарный диабет и другие последствия научно-технической революции — это не инфекции, но, как и заразные заболевания, могут быть в принципе приостановлены созданием нормальных условий жизнедеятельности. Стартовавшая в 1992 г. в Сингапуре национальная программа, которая предусматривала введение активных физических нагрузок и упорядочение питания школьников, снизила заболеваемость ожирением на 30 %. В одном из регионов Финляндии строгая маркировка продуктов и организованная на правительственном уровне кампания по рекламе школьных занятий фитнесом позволила значительно сократить долю тучных и страдающих коронарной болезнью сердца детей. На Гавайях доктор Терри Шинтани и его коллеги из Центра помощи здоровью с успехом и значительной пользой для населения провели программу, направленную на популяризацию спорта и возвращение к традиционным пищевым ценностям.

И на островах Микронезии я замечаю определенный, хотя и слабый прогресс в этом отношении. Тут нет правильно организованных мероприятий, имеющих целью пропаганду здорового образа жизни. Но один из моих собеседников, весьма любезный администратор больницы, признался, что уже начал играть в баскетбол и иногда даже добирается до спортзала пешком, а не на машине. Конечно, до выращивания овощей и включения в рацион свежей рыбы еще далеко, но ему удалось похудеть на 13 кг 600 г и избежать многих проблем с самочувствием, которые преследуют островитян — включая жену моего собеседника, представительницу врачебной профессии. «Баскетбол и бейсбол становятся популярны на Косрае, — говорит администратор. — Импортные товары сделали нас больными. Может быть, импорт спорта поможет нам поправиться».

Боюсь, он принимает желаемое за действительное. Вряд ли многие в ближайшем будущем присоединятся к любителю баскетбола. Большинство местных жителей скорее лягут под колеса, чем пойдут пешком. Когда я спросила у здешней медсестры, любит ли она или ее друзья и коллеги купаться в море, губы девушки расползлись в презрительной ухмылке.

Западных продуктов питания ввозят на Косрае все больше. Недавно на острове началось внедрение телевидения. Еще немного — и никому здесь не придется совершать усилий даже в поисках вечерних развлечений. Вернулся домой после дня просиживания штанов в конторе, открыл несколько банок «Спам», включил телевизор — и отдыхай всей семьей. Вот тогда-то действительно островитяне станут жить — и умирать — в полном соответствии с западными образцами.

ГЛАВА 9

Ребенок — отец человека[32]

Хорошо, когда еды достаточно; прочее — пустяки.

Бертран Рассел

В последние месяцы Второй мировой войны, с 17 сентября 1944 г. до победного 5 мая 1945 г., Голландия голодала. Правительство в изгнании призвало железнодорожников к забастовке и было ими поддержано. Около 30 тыс. человек прекратили работу. Необходимость акции оправдывалась целью парализовать передвижение немецких отрядов в преддверии высадки союзнической воздушно-десантной армии. Эта операция позже отразится в сюжете знаменитого фильма «На один мост дальше». За героизм пришлось платить неописуемую цену Нацисты сумели укомплектовать железнодорожные составы собственным персоналом, а затем отомстили голландцам наложением эмбарго на перевозку продуктов питания с сельскохозяйственных севера и востока страны в западные города. Они конфисковали велосипеды, автомобили и продовольственные запасы оптовых торговцев. Перекрыли дороги и каналы. Западная Голландия оказалась полностью блокирована и оставлена без пропитания. Последовавшие за этим тяжкие месяцы навсегда получили название «голодной зимы».

Ноябрь 1944 г. выдался скудным, дождливым и холодным. Топливо стало дефицитом. Детей в кроватках укутывали всем, чем только возможно, чтобы спасти от пронизывающего до костей холода. Горожане пускали на дрова всякую деревяшку, обнаруженную в доме, вырубали сады, парки и пригородные рощицы, разобрали деревянный торец (покрытие из шестигранных брусков) между трамвайными рельсами, прочесывали баграми каналы в поисках полусгнивших бревен. Улицы роттердамских кварталов, стоящих на шлаках с вкраплениями угля, были, как пишет очевидец событий, «изрыты подобием шахт». Но топлива все равно не хватало, и гипотермия[33] стала нормой. Наступила зима, продовольствие окончательно истощилось, к концу февраля энергетическая ценность ежедневного пищевого пайка уменьшился до 500 ккал, потом — до 400 ккал. Это примерно четверть от того, что требуется стройной женщине, ведущей малоподвижный образ жизни и не испытывающей серьезных физических нагрузок. Типичный дневной рацион состоял из двух маленьких ломтиков грубого хлеба, двух картофелин и половины сырой сахарной свеклы. Жители городов правдами и неправдами добирались до сельской местности, где могли обменять фамильные драгоценности на бутыль молока, мешок муки, полдюжины яиц. Некоторые ели луковицы любимых тюльпанов или добавляли бумагу в водянистый суп, чтобы сделать его хотя бы с виду погуще. Один из голодающих написал о себе и своих товарищах: «Мы состоим только из желудка и некоторых инстинктов».

Обычно при длительном голодании способность к деторождению исчезает. Природа мудра: в тяжкие времена лишние рты — непозволительная обуза для популяции. Тем удивительнее, что при общем естественном снижении рождаемости в «голодную зиму», определенное количество мужчин продолжало сохранять потенцию, а некоторые женщины сумели зачать и выносить детей. Теоретически беременным давалось право на дополнительный продовольственный паек, но далеко не все его получали, а получавшие делились привеском со своими семьями. Большинство будущих матерей за время вынашивания плода не набирали в весе, а теряли. Многие из них умирали, как и немалое число новорожденных. Ранняя детская смертность в Западной Голландии к апрелю 1945 г. в семь раз превысила показатели предыдущих военных лет. Однако кажется чудом, что вообще кто-то появлялся на свет в таких невыносимых условиях. И роды в основном были полностью нормальными. Часто, правда, младенцы весили меньше обычного, но не катастрофически. Узнав об этом, мир вздохнул с облегчением — и с удивлением.

Еще со времен Наполеона медики понимали важность внутриутробного питания. В те годы Пьер Боден, основоположник перинаталогии,[34] сказал: «Армия сильна ровно настолько, насколько были здоровы женщины, выносившие ее». Отсутствие патологий у детей «голодной зимы» осторожным наблюдателям представлялось сладкой сказкой. Увы, как выяснится впоследствии, скептики оказались правы. Голод оставит свое наследство.

Последствия «голодной зимы» стали понятны, когда выросло уже целое поколение. В 1970-х гг. Зена Стейн и Мервин Сюссер, супружеская пара из Колумбийского университета, в содружестве с эпидемиологом Джанпаоло Равелли решили по-новому взглянуть на тех, кто появился на свет в Западной Голландии последней военной зимой. Тогдашние новорожденные достигли уже среднего возраста. Исследователи сделали более чем поразительное открытие: среди детей, матери которых подвергались голоданию в первые два триместра беременности, предрасположенность к ожирению на 80 % выше, чем в норме: если же голодание пришлось на последний триместр или первые пять месяцев после родов, показатель падал до неприятных, но все-таки менее убийственных 40 %.

Анализируя эти данные, ученые пришли к такой гипотезе. Лишения первых шести месяцев беременности запрограммировали плод на существование в полуголодном состоянии, научили использовать все возможности для насыщения.

Когда же после окончания войны пища сделалась изобильной, «экономия внутриутробного периода» обернулась ожирением. Несколько позже исследователи обнаружат, что среди отпрысков «голодной зимы» больше страдающих диабетом, сердечно-сосудистыми заболеваниями и другими хроническими болезнями, а также психическими расстройствами. Предположение о том, что эти недуги обусловлены предродовым голоданием, вызовет множество дискуссий. Еще бы: как правильно определить истинную причину болезни, если начало ей могло быть положено десятки лет назад в чреве матери? Академические круги со стойким недоверием отнеслись к теории так называемых внутриутробных эффектов. Но постепенно выяснялись новые факты, почти неоспоримо свидетельствующие о долговременной и глубокой связи здоровья взрослого человека с полноценностью питания его матери в период беременности.

* * *

Дэвид Баркер, возглавляющий отдел экологической эпидемиологии Медицинского исследовательского совета при Саутгемптонском университете, уверен, что внутриутробный период во многом определяет дальнейшую жизнь индивидуума. По внешнему виду и манере держаться Баркер больше всего похож на добродушного сельского врача, дотошного, входящего в детали, помнящего по именам не только своих пациентов, но и их чад и домочадцев. Офис Дэвида находится в двух часах езды от Лондона, в Саутгемптоне — портовом городе, из которого отправился в свое первое и последнее плавание «Титаник», чем его и прославил.

День клонится к концу. Мы садимся в автомобиль Баркера и по слякотной от моросящего дождя дороге отправляемся к нему домой. По пути он развлекает меня ничего не значащими рассуждениями о роли пабов в социальном устройстве Британии, о завоевании Англии норманнами и недавней свадьбе Мадонны с британским кинорежиссером Гаем Ричи. «Говорят, они провели часть медового месяца у одного из моих соседей, — замечает Дэвид. — Его зовут Стинг. Может быть, слышали о нем?»

Если Баркер и имеет что-то общее со своим соседом, то не всемирную популярность. Не знаю, справедливо ли это. Когда исследования «голодной зимы» и рожденные ими теории были практически забыты в волнениях генетической революции, когда причинами ожирения и сопутствующих ему осложнений — сахарного диабета, болезней сердца — считались главным образом особенности строения ДНК и образ жизни, когда ответственность за тучность возлагали на неудачные гены и легкомысленные привычки, Дэвид вновь обратил коллективную память научных кругов к тем холодным и безысходным месяцам. Баркер утверждал, что фундамент здоровья закладывается в тот период, когда зародыш покоится в вязкой амниотической жидкости и в первые недели после рождения. Условия существования в материнской утробе, говорил он, программируют развитие почек, печени, поджелудочной железы, сердца и мозга, определяют их дальнейшее функционирование. Если плод деформируется, или испытывает недостаток питания, или инфицируется сразу после появления на свет, этот дискомфорт отмечается организмом и может отозваться в зрелом возрасте «эхом» различных недугов и патологий, усугубляющихся со временем.

Мы подъезжаем к дому Баркера — просторной сельской усадьбе, выстроенной лет двести назад и окруженной многими гектарами овечьего пастбища. «Взаимосвязь между образом жизни и болезнью эфемерна, — переходит он к делу, откупоривая бутылку белого бургундского. — В Индии, например, коронарная болезнь сердца приняла масштабы эпидемии, люди старше семидесяти умирают чаще всего от нее. Учтем, что там не курят, не употребляют алкоголя и едят вегетарианскую пищу. Тем не менее многие из местных жителей страдают ожирением и сердечными заболеваниями. Как это объяснить? Говоря честно, чисто генетические и исключительно поведенческие подходы оказываются тут несостоятельны. А вот идея эмбрионального программирования может внести хоть какую-то ясность».

Долгое время оно высмеивалось как нечто фантастическое, как описанный в романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» бульон для выращивания людей, который определяет их дальнейшую судьбу. Оказывается, автор антиутопии был не так уж утопичен. На сегодняшний день внутриутробные эффекты уже почти никем не ставятся под сомнение. Клод Ленфан, директор Национального института сердца, легких и крови, входящего в Ассоциацию национальных институтов здоровья США, полагает, что теория эмбрионального программирования достаточно полно истолковывает бурный рост числа хронических заболеваний, в особенности коронарной болезни и сахарного диабета. «Большинство патологий развивается в результате неудачного сочетания генов и неблагоприятных условий окружающей среды, — считает он. — Весь вопрос в том, когда именно начинает сказываться внешнее влияние — при первом нашем вдохе или раньше? Я думаю: раньше. В материнской утробе».

Теория эмбрионального программирования оспаривает глубоко укоренившийся взгляд на вещи, согласно которому хорошее состояние здоровья определяется правильным образом жизни (что обычно подразумевает рациональное питание). В конце XX столетия эта аксиома не требовала доказательств и составляла основу здравоохранительной стратегии. Нам советовали отказаться от одного продукта за другим — от сахара, от насыщенных жиров, от гидрогенизированных масел, от красного мяса, от молочных продуктов, от яиц. Умерьте свои аппетиты — и станете крепки как никогда. Баркер вступил в спор с общепринятым мнением.

«Теория эмбрионального программирования не нравится тем, кто намеревался получить Божье вознаграждение за правильный образ жизни», — смеется Дэвид. Суть же состоит в том, что, как ни кощунственно это звучит, в условиях дефицита организм беременной матери борется с зародышем за пишу. Иногда, если ее слишком мало на двоих, плод проигрывает битву. В менее катастрофических случаях при недостатке питательных веществ богатая ими кровь в обход других жизненно необходимых органов эмбриона направляется прямиком к наиболее важному — головному мозгу В результате происходит внутриутробная адаптация: ребенок рождается внешне здоровым, но его печень, почки, поджелудочная железа и прочие составляющие ослаблены и дезориентированы, пагубность чего всплывет на поверхность позже.

Животноводы давным-давно знают, как рискованно недокармливать самку в период беременности. Голодная овца принесет ягненка с дефектной печенью, плохо удаляющей из организма холестерин. У людей аналогичная ситуация перерастает в коронарную болезнь сердца. У женщины, питающейся недостаточно, на свет появится младенец с крайне низким весом, предопределяющим склонность к диабету. С другой стороны, ребенок тучной матери, внутриутробно плававший в окружении глюкозы, тоже обречен со временем стать диабетиком. Рассмотрев две эти стороны медали, мы поймем, почему в последние десятилетия инсулинонезависимый сахарный диабет стал истинным бедствием во всем мире — как в развивающихся странах, где беременные часто недоедают, так и в индустриальных, где все большее количество будущих матерей страдает ожирением. В 1998 г. центры контроля и профилактики заболеваний США сообщили о том, что всего за восемь лет уровень заболеваемости диабетом вырос на 33 %. Особенно пугает чудовищный 76 %-ный скачок среди лиц старше 30 лет. Есть сведения, что свежие данные рисуют картину «еще более ошеломляющую».

Вес человека предопределен генами. При нормальных условиях заложенная программа выполняется в рамках допустимых погрешностей. Если же младенец рождается значительно более худым, чем было задумано природой, то, повзрослев, он оказывается в высшей степени склонен к развитию ожирения, болезней сердца, сахарного диабета второго типа и других дегенеративных заболеваний. Человек, который при появлении на свет вместо запрограммированных 3 кг 700 г весит 2 кг 300 г, на третьем десятке со значительной степенью вероятности сделается тучней своих среднестатистических сверстников. Получив возможность обильно питаться, организм, недокормленный в эмбриональном состоянии, постарается взять свое — и тем самым будет обречен на множество различных недугов. Теория внутриутробного программирования подтверждается массой случаев ожирения и хронических заболеваний среди жителей Косрае и других тихоокеанских островов, некоторых областей Индии, Мексики и прочих регионов планеты, где стремительный скачок благосостояния вступил в противоречие с традиционным образом жизни общества, лишь недавно выбравшегося из нищеты.

Работая в Китае, Финляндии и Индии, Баркер и его коллеги выяснили, что хронические заболевания, первый толчок к которым дается в утробе матери, могут, подобно генетическим особенностям, передаваться из поколения в поколение. Например, если организм беременной женщины вырабатывает слишком много инсулина, часть его через плаценту неизбежно поглощается эмбрионом; высокая концентрация гормона истощит поджелудочную железу зародыша; родившийся младенец будет предрасположен к развитию сахарного диабета и, став взрослым, окажется, скорее всего, его жертвой; заложенная во внутриутробном периоде склонность, весьма вероятно, передастся следующему поколению — и так далее. Если, конечно, не удастся разорвать порочный круг патологии.

Профессор Университета Тафта Сьюзен Робертс, изучая состояние обитателей лачуг бразильского городка Сан-Паулу, пришла к выводу, что те из них, рост которых по причине недоедания был задержан на ранних этапах жизни, в зрелом возрасте более других подвержены ожирению. Дебора Крукс, антрополог Кентуккийского университета, обнаружила подобную же тенденцию в небогатых сельских районах на востоке своего штата. Она склонна считать обнаруженный синдром сопоставимым с происходящим на Косрае, где из грудных детей, испытывавших недостаток в материнском молоке, вырастают донельзя располневшие взрослые. Добавим для полноты картины, что подростки латиноамериканского и азиатского происхождения, родившиеся в бедствующих семьях и усыновленные людьми определенного достатка, в два раза чаще, чем их приемные родители, приобретают опасный избыточный вес.

Барри Левин, ученый-невролог, специалист по вопросам ожирения из Медицинской школы Нью-Джерси, пишет: «Мать, в период вынашивания плода страдающая диабетом и ожирением, а также скудное питание младенца в первые месяцы его жизни — вернейший залог развития у него патологической тучности. Особенно ярко это прослеживается у генетически предрасположенных индивидуумов. Ожирение такой разновидности нередко сопровождается дефектами мозговой активности и функций головного мозга. Оно передается по наследству из рода в род, „усовершенствуясь“ и приводя ко все большему увеличению массы тела от поколения к поколению».

Сказано с уверенностью, но, разумеется, это только одна из гипотез, хотя — учитывая все имеющиеся на данный момент сведения — и достаточно достоверная. Возможно, оптимизация питания беременных и новорожденных могла бы снизить риск внутриутробно запрограммированного ожирения и его наследования.

«Однако, — предупреждает Баркер, — это не значит, будто, подкормив женщину, находящуюся в интересном положении, вы решите проблему раз и навсегда».

* * *

Дэвид склонен скорее к иронии, чем к широковещательным заявлениям. Таким его сделали годы профессиональной исследовательской деятельности. Интерес к естествознанию он испытывал с юных лет. Характер Баркера всегда был неугомонен. Дэвид окончил одну из самых привилегированных частных школ Англии, докторскую степень в области медицины получил в лондонской больнице Гая, доктором эпидемиологии стал в Бирмингемском университете. Вскоре после этого с женой Мэри и четырьмя маленькими детьми он отправился в Уганду изучать таинственную и ужасную бактерию с мудреным латинским именем Mycobacterium ulcerans, виновницу язвы Бурули. Разносчица заболевания вносит в ткань человеческого организма токсин, который вызывает образование опухоли, а затем язвы размером с бейсбольный мяч. Если не прервать течение болезни, пациент теряет конечности, глаза и другие жизненно важные органы.

«Традиционно считалось, что бактерия распространяется москитами, — рассказывает Баркер, — но я в этом сильно сомневался». У него имелись на то веские основания: ни у одного исследованного насекомого она обнаружена не была. Но где же искать проклятый микроб? По словам местных жителей, болезнь всегда приходила с болота. Дэвид в принципе доверял им, и все же точности ради составил карту очагов язвы Бурули. Действительно: они находились поблизости от заболоченных мест.

Баркер пешком отправился к ближайшему болоту, чтобы самому на него взглянуть. Увлеченный ботаник-любите ль, Дэвид сразу же распознал травянистую водоросль Echinocloa pyramidalis, дающую укрытие всевозможным видам водяных насекомых. Может быть, кто-то из них и переносит бактерию? К сожалению, времени проверить догадку не оказалось: шел 1972 год, и вскоре «пожизненный президент» Иди Амин Дада превратил Уганду в место, для жизни практически непригодное. «Его приходилось опасаться больше, чем язвы Бурули, — вспоминает Баркер, — и мы сделали оттуда ноги».

Тем не менее пребывание в Африке не было бесполезным: Дэвид окончательно убедился в относительности любых научных ортодоксий — даже получивших всеобщее признание. Именно критический подход к общепризнанным истинам и приведет его спустя много лет к теории, изменившей взгляд на ожирение и поставившей Баркера в ряд авторитетнейших ученых.

Вернувшись в Англию, он возглавил отдел экологической эпидемиологии Медицинского исследовательского совета при Саутгемптонском университете. Пост не очень приметный, но для исследователя завидный: здесь Дэвид получил возможность браться за любой проект по собственному усмотрению. Памятуя о том, как карта помогла ему в Уганде, Баркер задумал выяснить, будет ли эффективен и на родине географический подход к изучению заболеваний — на сей раз не инфекционных, а хронических. Изучая вместе с Кливом Осбондом, специалистом в области статистики, недавно отредактированный атлас распространения болезней в Великобритании, он обратил внимание на разброс показателей, касающихся сердечно-сосудистых недугов. Так, число страдающих коронарной болезнью среди мужчин в возрасте от 35 до 74 лет оказалось в относительно небогатых Уэльсе и северной Англии куда значительней, чем в благоденствующих южных регионах. Исключение составлял только Лондон. Баркера озадачила эта странность. Мужское население областей, демонстрирующих высокую заболеваемость, употребляет жира и выкуривает табака не больше своих устойчивых, как выяснилось, к коронарной болезни соседей по карте, а уж физические нагрузки ему приходится испытывать никак не менее интенсивные.

Заинтригованный, Дэвид решил порыскать в медицинских записях: вдруг да отыщутся какие-либо данные, проливающие свет на подобное положение вещей: может быть, на ранних этапах жизни у нынешних сердечников имелись те или другие отклонения развития, предопределившие состояние здоровья в зрелом возрасте. Он исходил из того, что «хронические заболевания проявляются между 30 и 50 годами, поэтому для ясного представления о недуге следует внимательно изучить детские годы больного».

Баркер и его сотрудники буквально прочесали архивы больниц по всей Британии, выискивая записи о социальном обеспечении беременных и медицинских параметрах новорожденных. Многие документы пылились на чердаках и в котельных или мокли в затопленных подвалах. Наконец исследователям удалось натолкнуться на бумаги, относящиеся к самому началу XX века, когда уровень рождаемости в Англии падал, а каждый десятый младенец умирал на первом году жизни. Впрочем, проблема распространялась не только на грудных детей, но и на более широкие слои населения: в 1902 г., на исходе Англо-бурской войны, британская общественность с ужасом прочитала в газетах, что лишь 40 % призывников годны к службе, то есть способны пробежать с полной выкладкой сотню метров. Один из военных медиков писал в те дни: «Если подобная тенденция сохранится, современной цивилизации, возможно, грозит судьба Древней Греции и Рима; следует искать новые идеи морального и здравоохранительного толка для резкого изменения ситуации. В любом случае охрана материнства и детства должны стать общегосударственной задачей». Правительство понимало важность вопроса. Для его изучения был создан специальный комитет, в отчете которого прозвучали неприкрыто диккенсовские нотки: речь шла о недоедании, скудности, скученности и нищете. Обеспокоенность властей росла. Врачам вменили в обязанность вести подробные записи о состоянии здоровья младенцев. Большинство из таких текстов, попавших в руки команде Баркера, оказались сумасбродны и порой комичны. Совсем иные качества демонстрировали документы из архива графства Херефордшир, зеленого сельскохозяйственного района, расположенного к северу от Лондона. Здесь записи велись безукоризненно благодаря Этель Маргарет Бёрнсайд, инспектору акушерской службы региона. Эта дотошная и знающая свое дело женщина, надзиравшая за маленькой армией хорошо подготовленных медицинских сестер, организовала составление подробных досье о каждом новорожденном на всей вверенной ее заботам территории. Группа Баркера обнаружила херефордширские гроссбухи в 1986 г.

С помощью реестра Государственной службы здравоохранения ученые смогли систематизировать данные примерно о 1 тыс. детей графства, появившихся на свет с 1920 по 1930 г. Самым младшим из тогдашних младенцев уже вовсю шел шестой десяток. Баркер сравнил медицинские записи более чем полувековой давности с современными. При этом выяснилось, что новорожденные с недостаточной массой тела и годовалые дети, весившие 8 кг 150 г и менее, оказались в дальнейшем более подвержены коронарной болезни сердца и инсультам, чем остальные. Похоже, им на роду было написано нездоровье.

Выводы напрашивались сами собой. «Старая модель развития дегенеративных заболеваний подразумевала суммирование генетических особенностей с образом жизни взрослого человека, — писал Баркер в статье, которую опубликовал „Бритиш медикал джорнал“. — Теперь к этой схеме, видимо, следует добавить программирование болезни неблагоприятными условиями окружающей среды во внутриутробный и раннемладенческий период». Иначе говоря, не у всех людей, равно предрасположенных к недугу, риск его развития в зрелом возрасте одинаков: те из них, кто при рождении весил меньше нормы, находятся в зоне наибольшей опасности.

Дэвид Филлипс, сотрудник Баркера, добавляет, что стресс, перенесенный эмбрионом, может вызвать долговременные нежелательные изменения на гормональном уровне. К примеру, если дыхание плода по тем или иным причинам затруднено, впоследствии со значительной степенью вероятности выявляется повышенное содержание глюкозы в крови, а также высокое артериальное давление и нарушение сердечного ритма. «Природа испытывает нас на прочность, — говорит он. — Дискомфорт в материнском чреве грозит многими неприятностями».

Для доказательства гипотезы Баркера год за годом проводились опыты с животными. Эта отлично документированная работа, в ходе которой изучались результаты различных воздействий на течение беременности, сделала его соображения практически неоспоримыми. В 1999 г. было доказано, что крысы, содержащиеся на низкобелковой диете, приносят потомство, страдающее повышенным артериальным давлением. И далее: если в утробе беременной самки зародышу не хватает основных питательных веществ, он рождается с недоразвитыми печенью и почками, а его кровеносные сосуды недостаточно эластичны.

«И на крысах, и на овцах мы получили аналогичные результаты: дефицит внутриутробного питания повреждает васкулярные и эндотелиальные клетки, ответственные за систему кровоснабжения, и чреват изменениями в области гипоталамуса, — а он имеет отношение практически ко всей жизнедеятельности организма», — поведал мне Марк Хансон, профессор физиологии, директор Саутгемптонского центра по изучению внутриутробного происхождения заболеваний зрелого возраста.

Кое-кто сомневается, что данные, полученные на животных, можно всерьез рассматривать применительно к человеку. Но Баркер и не собирался останавливаться на лабораторных опытах. С 1998 г. его группа проводит мониторинг питания, образа жизни и состояния здоровья 8 тыс. жительниц Саутгемптона в возрасте от 20 до 34 лет. Начав эту экстраординарную программу, Дэвид небезосновательно предполагал, что какое-то число участниц долговременного исследования в ходе его забеременеет. Так оно и случилось. Когда я приехала в Саутгемптон, матерями готовились стать 730 женщин. Среди них — картограф Линн Аллан. Ей 29 лет. Несмотря на восьмимесячный срок беременности, Линн удивительно жизнерадостно и, нисколько не раздражаясь, вытерпела два часа ощупываний, обмериваний и расспросов о том, каким сортом масла она предпочитает намазывать свою утреннюю булочку. Многие саутгемптонские дамы живы крепким чаем, жареными рыбными палочками, сигаретами и не брезгуют порой джином: миссис Аллан, в отличие от них, вегетарианка, позволяющая себе иногда немного шоколадного бисквита.

«Так как на людях ставить опыты нельзя, нам остается только наблюдать и расспрашивать, — говорит координатор проекта Хейзел Инскип. — Для достоверности группа обследуемых должна быть по возможности большой, а вопросы — многочисленными. Вообще-то мы стреляем из пушки по воробьям».

Проводя мониторинг здоровья женщин до, во время и после беременности, а затем следя за развитием новорожденных, Баркер с командой надеется определить, что и как в питании матери влияет на рост зародыша и последующее самочувствие грудных детей. «Нас интересуют не столько негативные факторы, сколько возможность их изменения в лучшую сторону», — формулирует основной принцип общей работы врач Нэнси Ло. Они хотят не лечить, но научиться предотвращать заболевания.

Дэвид не очень-то жалует тех, кто ставит под сомнение очевидный для него тезис о программировании здоровья в материнской утробе. Американская медицинская наука, по словам Баркера, «пережила свой расцвет и засела в кабинетах, где слишком много бумаг и слишком мало пациентов». Его чрезвычайно раздражают амбициозные начинания вроде тех, что исходят от Гарвардской школы общественного здоровья, скажем так называемая средиземноморская диета — широко разрекламированная и ставшая популярной программа, основанная на использовании в пишу оливкового масла, цельного зерна и овощей, которая якобы избавляет от ожирения и связанных с ним хронических заболеваний. Дэвид презрительно отмахивается от этой, как он считает, чуши: «Так питаются греки. А они среди тех, кто лидирует по уровню ожирения и заболеваемости диабетом. Но суть в ином, не в отдельно взятой диете и даже не в образе жизни. У любого из нас есть свой дядя Чарли, кутила, который был не дурак выпить и поесть и дожил до ста лет. А вот его брат дядя Фрэнк вел себя как пай-мальчик и в сорок пять отдал богу душу из-за коронарной болезни сердца. Мы не можем возложить всю вину на гены и успокоиться: одних генов явно недостаточно, чтобы объяснить оба этих случая. Пора признать, что особенности развития человека определяются состоянием здоровья его матери в период вынашивания плода».

В 1999 г. Анита Равелли, однофамилица упоминавшегося ранее Джанпаоло, опубликовала в соавторстве с Баркером и другими работу, в которой рассматривались данные медицинских карт голландцев, родившихся во время или сразу же после «голодной зимы». Исследование подтвердило, что лица, испытывавшие голодание на ранних стадиях эмбрионального периода, в зрелые годы более склонны к тучности, чем те, кто испытывал недостаток питания в последние недели вынашивания матерью плода. Из этого авторы заключили: «Внутриутробная жизнь представляется критическим моментом для развития грядущего ожирения, запрограммированного адаптацией центральных регуляторных механизмов, ответственных за аккумуляцию и расходование энергии».

Мэтью Гиллман, адъюнкт-профессор отделения амбулаторной помощи и профилактики Гарвардской медицинской школы, обращает внимание на двойственность взаимосвязи между размерами новорожденного и полнотой взрослого человека. С одной стороны, младенцы-«тяжеловесы» нередко вырастают в толстых людей. С другой, те, кто появился на свет с непозволительно малой массой тела, к зрелости полнеют еще более ощутимо и становятся в высшей степени подвержены заболеваниям сердца, диабету и артериальной гипертензии.

По мнению Баркера, склонность к ожирению, записанная в генах, имеет несколько временных точек активации: внутриутробный период, самое раннее детство и период полового созревания. Именно в эти моменты генетическая предрасположенность изменяема. Однако чем дальше, тем плотнее затягивается окошко пластичности. Двухлетний толстый, но в целом здоровый ребенок имеет шанс обрести с возрастом стройность; тучный пятнадцатилетний подросток в 80 случаях из 100 будет и в дальнейшем набирать вес.

* * *

Полвека назад детское и подростковое ожирение встречалось до такой степени редко, что письменные свидетельства о нем единичны. Само собой разумелось, что пухлые отпрыски, взрослея, постепенно избавятся от излишних пышностей и округлостей. Но по мере того, как тучность раннего возраста распространялась все шире, нарастало беспокойство, и, поскольку унифицированные для взрослых показатели индекса массы тела (ИМТ) не подходят для детей, федеральное правительство разработало специальные стандарты веса, ориентированные на подрастающее поколение. При применении этих параметров, хоть и далеких от совершенства, выявились глубина и потенциальная опасность проблемы.

Уровень распространенности детского ожирения повысился в Соединенных Штатах с 5 % в 1964 г. до 14 % в 1999 г. (более поздних сведений не имеется), а в Австралии — втрое с 1985 по 1995 г.; сейчас каждый пятый ребенок в этой стране имеет избыточный вес. Сегодня сведения о развитии у детей и подростков сахарного диабета, связанного с ожирением, поступают из Канады, Японии, Индии, Гонконга, Сингапура, Бангладеш, Ливии, Великобритании, Новой Зеландии и некоторых других регионов. Очень тревожны данные о возрастающем числе «супертолстых» индивидуумов: 54-килограммовых малышах трех лет, подростках, весящих 180,227 и даже 270 кг. Есть отдельные, но вполне достоверные факты детской смертности, вызванной патологической тучностью.

В эндокринологическом отделении любой крупной больницы вы увидите малолетних пациентов, чья жизнь, с десяти лет ограниченная из-за огромной массы тела креслом-каталкой, полна мук и унижений. Несомненно, что и дети, не так далеко, но все-таки ушедшие за пределы нормы, рискуют со временем тоже узнать подобные страдания. У них биологически неизбежны рост содержания глюкозы и липидов в крови, а также повышенное артериальное давление — отклонения, в конечном счете ведущие к коронарной болезни сердца.

В 1985 г. психолог Стивен Гортмейкер, адъюнкт-профессор Гарвардской медицинской школы, и педиатр Уильям Дитц, возглавляющий ныне отдел питания и физкультуры в одном из центров контроля и профилактики заболеваний, совместно исследовали возможную связь ожирения с любовью к телевизионным передачам. Они обнаружили, что количество часов, проведенных ребенком перед телеэкраном, прямо соотносится с нарастанием избыточного веса: в возрастном промежутке от 12 до 17 лет риск патологической тучности увеличивается на 2 % за час просмотра. Другое, более позднее обследование показало: среди детей, проводящих у телевизора час и менее в день, излишней полнотой страдает 8 %, а их сверстники, не отходящие от экрана по четыре часа, показали путающий результат, равный 18 %. А вот выводы еще одной работы. При ее проведении сравнили склонность к ожирению тех, кто смотрит телепередачи по пять часов в день, и аналогичной по составу группы «телезрителей на два часа». Первые оказались более предрасположены к тучности, чем вторые, в восемь раз!

Все упомянутые исследования проводились в Соединенных Штатах, но проблема ими не ограничивается: в Австралии, Японии и вообще в большинстве развитых стран телевизор и ожирение шагают рука об руку.

Чем реже дети отходят от голубого экрана, тем усерднее едят. Просмотр передач не усиливает метаболизм. (Иное дело — чтение, требующее определенной сосредоточенности и умственного напряжения.) У экрана газированные напитки, конфеты, сладкие хлопья поглощаются незаметно, как бы автоматически. Прибавим к этому полное отсутствие физических нагрузок — и получим идеальный рецепт для раннего приобретения патологической тучности. Спорить тут не приходится.

В большинстве средних и даже начальных школ стоят автоматы, торгующие содовой и сластями. Как правило, они доступны учащимся в любое время дня. А школьные столовые в изобилии предлагают фастфуд. Я, обычная мать, нисколько, как и многие тысячи родителей, не задумывалась обо всем этом, пока осенью 2001 г. в среднюю школу не поступила моя младшая дочь. По электронной почте она получила меню ланча — и не могла поверить своему счастью. Ассортимент включал в себя курицу с картофелем фри, жареные пирожки с курятиной, пиццу «Домино», чизбургеры и гамбургеры. Из напитков предлагались содовая, фруктовый пунш, шоколадное и клубничное молоко. Особо рекомендовались сдобные булочки и мороженое. Что за выбор! Я вздрогнула: ведь у шестиклассницы не будет свободного времени на то, чтобы нормально поесть на перемене в каком-нибудь другом месте. А из-за жестких требований учебного плана и стесненного бюджета школы в расписание включен всего лишь один час физкультуры в неделю…

Тема физического воспитания молодежи десятилетиями не сходит у американцев с языка. В пору Великой депрессии школьные программы спортивных занятий были сокращены донельзя, став жертвой финансового дефицита и разделив судьбу других «второстепенных» предметов, таких как музыка и изобразительное искусство. Последствия не замедлили сказаться. При проверке, проведенной Министерством образования в 1944 г., обнаружилось, что только половина учащихся посещает уроки физкультуры. Шло военное время; школьники старших классов и студенты колледжей стояли перед реальной перспективой призыва. Правительство обеспокоилось; какие из них выйдут солдаты? Побуждал обратить внимание на проблему и пример Советского Союза, где развитие физической культуры ставилось во главу угла, по крайней мере риторически. В 1947 г. советские пропагандисты Б. П. Ипсипон и Н. К. Гончаров писали в брошюре «Хочу быть как Сталин»: «Физкультура способствует развитию качеств, кровно необходимых бойцам Красной армии».

Америку не могло не волновать отставание в этом вопросе. Вскоре началась холодная война. Новая идеология поставила чуть ли не знак равенства между мышечной дряблостью и стратегической уязвимостью; о спорте начали говорить как об одной из составляющих национальной безопасности. В 1950-е гг. Корейская война выявила слабое место американских вооруженных сил: при значительных нагрузках огромное число солдат жаловались на изматывающие боли в спине. Ганс Краус и Соня Вебер, сотрудники Клиники лечебной физкультуры при Колумбийском университете, установили после обследования нескольких тысяч человек, что 80 % из них страдает мышечной недостаточностью. Стремясь выяснить, откуда растут корни проблемы, ученые протестировали 4 тыс. школьников в 16 разных по населенности городах Атлантического побережья. Около 60 % детей и подростков оказались физически ослабленными. Потрясенные своим открытием.

Вебер и Краус предположили, что недоразвитость мускулатуры — явление не географическое, а возрастное, и для проверки обследовали 2 тыс. школьников Европы — в Австрии, Италии и Швейцарии. Тут были продемонстрированы иные результаты: ослабленность выявилась лишь у 8,2 %. Пришлось признать: американская молодежь, считавшаяся самой здоровой в мире, в целом недостаточно тренирована.

Шокирующая новость мигом облетела страну. Ганс Краус совершил турне с циклом лекций на взволновавшую всех тему. В конце концов он был приглашен на ланч президентом США Дуайтом Эйзенхауэром. Тот, всегда следивший за своей спортивной формой и недурно играющий в гольф, серьезно отнесся к соображениям Крауса и распорядился создать комитет под руководством вице-президента Ричарда Никсона для разработки государственной программы по физической подготовке, год спустя, в 1956 г., преобразованный в Совет по физическому воспитанию при президенте. Перед этой структурой была поставлена задача оформления правовой базы для принятия на федеральном, региональном и муниципальном уровнях законодательных актов, направленных на развитие детского и юношеского спорта. Желаемого не произошло. Журнал «Спорте илластрейтед» отнес неудачу за счет «изначально неясно сформулированных принципов». В 1958 г. Никсон отказался от должности председателя совета, передав полномочия министру внутренних дел Фреду Ситону. На том дело и заглохло.

Пару лет спустя Джон Ф. Кеннеди занял несколько более активную позицию. В статье «Дряблый американец», опубликованной «Спорте илластрейтед» в 1960 г., он заявил: «И президент, и правительство не могут не осознавать, что пропаганда физической культуры — постоянная и неотъемлемая часть политики Соединенных Штатов». В этом вопросе Кеннеди оказался человеком слова. Стремительно был организован новый совет, в состав которого вошли выдающиеся спортсмены, призванные решить, какой способ борьбы с ослаблением нации представляется наиболее эффективным. Рекомендации не заставили себя ждать: повсеместное введение в школах ежедневных, как минимум получасовых, спортивных занятий и увеличение продолжительности перемен. Идею горячо поддержали и, как нередко случается, почти полностью проигнорировали.

Проходившая в 1960-х — 1970-х гг. школьная реформа никак не изменила положение вещей — все свелось к дебатам. В ходе пустой болтовни занятия физкультурой вернулись к бесславному уровню, характерному для времен Великой депрессии. Обязательный детский и юношеский спорт рассматривался как непозволительная роскошь — особенно на фоне усилившихся интеллектуальных нагрузок. К концу 1990-х гг. физическое воспитание в абсолютном большинстве школ абсолютного большинства штатов превратилось в некий атавизм. В 1999 г. центры контроля и профилактики заболеваний официально выражали беспокойство по поводу того, что физкультурой занимается хотя бы час в неделю лишь половина списочного состава учащихся. Увидевшая свет в следующем году публикация журнала «Педиэтрикс» рисовала не менее печальную картину: «В существующих чаще всего на бумаге программах по моделированию физической активности подростков принимают участие считанные их единицы». Далее автор привел неожиданное наблюдение: «Детская и юношеская преступность растет симметрично сокращению еженедельной физической активности».

Спору нет, многие американские дети приобщаются к спорту в футбольных, баскетбольных и бейсбольных лигах, спортивных клубах, на теннисных кортах, в школах карате, дзюдо, танцев. Но это элитарные заведения, и занятия в них требуют немало денег. Кроме того, здесь всегда рады юным дарованиям, а ослабленная молодежь, особенно малоимущая, выбывает отсюда, едва успев прийти.

Стивен Гортмейкер изучает детское ожирение около 20 лет, и уж кто, как не он, разбирается в тонкостях проблемы. Беседуя со мной, Стивен то и дело устремляет взгляд к потолку, словно терпеливо ища слова, которые могли бы дойти и до глухого. У него есть большой опыт разговоров с теми, кто не хочет слышать.

«Цель нашей мультимиллиардной пищевой индустрии — поднять потребление продуктов питания до умопомрачительной планки, — делится Гортмейкер своими невеселыми соображениями. — Тут корпорации весьма преуспели. В каждом общественном здании стоят торговые автоматы; любая организация, даже самая мелкая, охвачена системой выездного ресторанного обслуживания, которая предлагает все более обильные порции по все меньшей цене… Цель нашей мультимиллиардной индустрии видеоигр, компьютеров и телевидения — приковать как можно больше людей к экрану. Взаимно поддерживая друг друга, одни торгово-промышленные монстры контролируют потребление нами энергии, другие — ее расход. В результате возникает чудовищный дисбаланс между первым и вторым. Все это провоцируется и усугубляется рекламой. Населению внушают, что еда — удовольствие, что процесс поглощения пищи приносит наслаждение. На видеороликах съестное славят наипопулярнейшие личности и герои комиксов. Так увеличиваются рынки сбыта — и одновременно объемы наших тел. На последствия предпринимателям наплевать. Им надо выкачать всю прибыль до дна».

ГЛАВА 10

Только руку протяни

Было бы опрометчиво одобрять сатану, но не отдать должного его способностям невозможно.

Марк Твен

Конференция, посвященная маркетингу напитков и продуктов питания, была в полном разгаре, когда Аманда Смит, главный специалист по исследованию потребительского спроса из корпорации «Интернэшнл флейвоз энд фрейгрансиз», задала залу животрепещущий вопрос: какое лакомство больше всего привлекает детей? Более сотни собравшихся профессионалов наперебой бросились отгадывать.

— Мятно-шоколадное драже!

— Нет.

— Сдобные булочки!

— Нет.

— Взбитые сливки! Вишня! Дыня! Киви?

— Мимо, мимо и еще раз мимо.

На губах Аманды сфинксова улыбка. Докладчица продолжает, сделав глоток минеральной воды:

— Лакомство номер один — конфеты «Голубая малина»!

По аудитории прокатился гул: как только мы сами не догадались!

Малина, конечно же, красная или черная.[35] Не голубая. Но если вы на этом настаиваете, значит, не уловили сути. Дело не в малине как таковой, а в том, что она голубая! Зеленый цвет тоже в моде, что объясняет появление зеленого кетчупа. Но сейчас зеленый не в таком фаворе, как голубой. Возможно, в будущем появится голубой кетчуп или фиолетовый. Решать покупателям.

Возможность выбора — ключ к рынку пищевых продуктов. Выберите цвет вашего кетчупа. Решайте сами, чем сдобрить хлопья на завтрак — шоколадом или корицей. Во что макать кусочки курицы — в медовую горчицу или соус барбекю. Наличие альтернативы — фундамент свободного общества. Главное, повторим, сделать правильный выбор. Еще лучше — осознанный. Маркетологи подразумевают, что нам, потребителям, это по силам.

Организация «Кид пауэр эксчендж», обозначающая в рекламных буклетах свою цель как «оказание помощи в продвижении товаров среди молодежи», ежегодно проводит конференцию для специалистов, посвятивших жизнь продаже пищевых продуктов, причем основной упор делается на малолетних покупателей. В этом году собрание состоялось в Атланте. Профессионалов приютил довольно безвкусный отель. Темы докладов звучат захватывающе: «Проблемы создания эмоциональной взаимосвязи и оптимизация взаимоотношений с детьми», «Внедрение новых брендов пищевых продуктов для лиц препубертатного возраста» и тому подобное. За участие в двухдневной встрече необходимо внести 1 699 долл. Это не так уж много, учитывая потенциальную покупательную способность детей, имеющих в своем распоряжении не только карманные деньги, но — до некоторой степени — и кошельки родителей. Доходы от продажи продуктов основного детского потребления — конфет, содовой, чипсов — сторицей окупят вступительный взнос. Рынок еды для детей — подходящее место приложения сил для взрослых.

Джеймс Ю. Мак-Нил, авторитетнейший специалист по маркетингу, профессор Техасского сельскохозяйственного и политехнического университета, недавно вышедший в отставку, — мировое светило в области продажи товаров подрастающему поколению. Широко распространился сформулированный им постулат: «У папы с мамой — ключи от семейной машины, у сына с дочкой — от семейного продуктового бюджета». По Мак-Нилу, пищевой маркетинг разумней всего строить на использовании детей в качестве лоббистов. В книге «Маленькие потребители» он приводит список характерных методов и уловок, применяемых детьми для того, чтобы старшие совершили незапланированные и кажущиеся им совершенно излишними приобретения. Совокупность этих хитростей Мак-Нил назвал «способностью допекать». Он выделил несколько психологических типов «допекателей». Среди них: «настырные попрошайки», которые канючат, умоляют и унижаются; «рациональные попрошайки», тем или иным образом мотивирующие необходимость покупки; «демонстративные попрошайки» — они устраивают скандалы и истерики, если их желание не удовлетворяется. Ученый считает, что в 75 % случаев продукты питания покупаются спонтанно благодаря детским требованиям. Каждая вторая мать скорее ублажит прихоть ребенка, чем станет вступать в пререкания. Его каприз чуть ли не закон для семьи.

Один из выступавших в Атланте сказал примерно следующее: для увеличения объема продаж съестное следует на 80 % адаптировать к детскому вкусу, но на 20 % — к взрослому. При таком идеальном соотношении увеличится настойчивость «попрошаек» и уменьшится сопротивление родителей. Пища должна доставлять удовольствие всем. Не хватает денег на рекламу? Сконцентрируйте средства на адресном обращении к детям. Именно через них устанавливается контакт со взрослыми. Отпрыски — основная мишень грамотного маркетинга.

В своей последней работе «Детский рынок: мифы и реальность» Мак-Нил моделирует типичный поход матери и ребенка в супермаркет. Она спрашивает: «Сандвичи с каким мясом ты хотел бы скушать на ланч?» Поднаторевшее во всевозможных стратегиях убеждения восьмилетнее чадо отвечает: «С никаким. Я хочу „Ланчэблс“».[36] Мать, весьма вероятно, до сей поры и слыхом не слыхивала ни о каких «Ланчэблс», рекламируемых компанией «Крафт» как полноценное питание. Но мамаше некогда, она устала — и бросает яркую упаковку в свою тележку, спеша дальше. А дальше — больше. За время посещения магазина различные требования малыша выполняются две дюжины раз, и это, отмечает автор, «еще не предел». Если ребенок в семье не один, количество просьб возрастает соответственно числу малолетних отпрысков. Вот они, идеальные потребители: замороченная мать с тремя-четырьмя проголодавшимися детьми, приехавшая в супермаркет после работы, дабы отовариться на следующую неделю.

Мак-Нил считает, что это во всех смыслах хорошо: «Такие отношения создают комфортную психологическую ситуацию в семье. Стоит ли вступать в конфликт из-за вкусовых предпочтений? Компромисс облегчает жизнь обеим сторонам».

Но речь тут идет скорее о компромиссе вынужденном. Работающие родители слишком заняты, чтобы нормально готовить, слишком стеснены во времени, чтобы тщательно выбирать продукты питания, слишком озабочены своими проблемами, чтобы спорить с наследниками, одурманенными тотальной рекламой. Онлайновое издание preparedfoods.com фиксирует огорчительную ситуацию: «В половине случаев дети сами решают, чем будут обедать». Оставим открытым вопрос, какое количество шоколадных хлопьев, съеденных прямо из пакета, следует считать обедом. Остановимся на другой информации из того же источника: мамы, папы, бабушки и дедушки создают «параллельные продуктовые кладовки», где хранят запасы любимых детских лакомств в надежде, своевременно их предложив, «выиграть застольную битву». Побеждают же в ней, как справедливо считает preparedfoods.com, специалисты по маркетингу, «завоевывающие новое поколение продуктами сложного и контрастного вкуса, ярких цветов, необычной формы, в заманчивой упаковке, превращающими еду в развлечение».

Цель индустрии питания в развитых странах на сегодняшний день не просто накормить потребителя — еды у нас гораздо больше, чем требуется, — а заставить покупать продукты питания еще долго после того, как мы набьем свои желудки стейками. Недаром же с 1990 по 1998 г. на рынке США появилось 116 тыс. новых, специально разработанных съестных товаров. Сама собой напрашивается аналогия с табачной индустрией, всеми силами старающейся создать привлекательный образ своей продукции и внедрить его в сознание молодежи. Одним словом, пищевые пристрастия, как и преданность определенной марке сигарет, культивируются с раннего возраста.

Карен Пиччиано из компании «Алкон маркетинг» прибыла на конференцию в Атланту, чтобы представлять детские клубы компании «Бургер кинг». Своими клиентами они хотят видеть «детей и их семьи». Средняя стоимость семейного обеда втрое выше еды для одиночки. Неудивительно, что малолетние посетители, тянущие за собой пап и мам, так ценятся. Тут нет ничего нового; ноу-хау детских клубов — ориентация на малышей, которым меньше трех лет. Для них предлагается специальное меню. «Мы, — докладывает с трибуны Пиччиано, — проводим опросы родителей. Таким образом сложилась база данных, не имеющая равных. Мы знаем, какие дети к нам ходят и что им нужно, поэтому можем полностью удовлетворить их потребности». Например, внутри клуба и при входе в него раздают серийные фирменные игрушки. Какой же ребенок не захочет собрать полную коллекцию!

За ланчем я разговорилась с представителем компании, эти безделушки производящей. Оказывается, они вовсе не дешевы. Прибыль, получаемая от детских обедов, не всегда выше стоимости сувениров. Но стратегия сети быстрого питания не сиюминутный доход, а обеспечение постоянной, желательно пожизненной, клиентуры.

Сегодня в мире насчитывается 5,5 млн. активных членов детских клубов. Еще 6 млн. бывают здесь периодически. Каждую неделю поступает 20–30 тыс. заявлений о вступлении в клубы. Пиччиано так формулирует основные принципы своей организации, окрещенные ею «идеями детства»: создание ощущения причастности (клубы носят название «эксклюзивных»), воспитание высокой самооценки (развлечения и игры в клубах настолько бессмысленны, что любой ребенок чувствует себя здесь семи пядей во лбу), свобода от взрослых (в клубы не допускаются лица старше 12 лет) и, самое главное, возможность выбора. «Например, дети сами решают, лук или помидоры класть в гамбургер».

Однако выбрать степень прожаренности мяса клиенты не могут — для удобства и скорости приготовления блюд все грили работают в одном режиме. Ржаной сандвич с индейкой, или куриный суп с лапшей, или маринованные огурцы с укропом вам здесь выбрать не удастся тоже — они попросту отсутствуют в ассортименте. Тут поточным методом готовят полуфабрикаты, что, разумеется, не способствует разнообразию пищи.

Политолог Бенджамин Р. Барбер, размышляя о глобализации в своей работе «Джихад против Мак-Мира», пишет: «Современная товарная политика предлагает вольный выбор в пределах насильственно ограниченных рамок, тем самым создавая ложное ощущение свободы и лишая нас возможности влиять на что-либо вне обозначенных пределов». Иначе говоря, тот или иной бургер выбрать можно, а томатный сок или фруктовый салат — нет.

В американской индустрии быстрого питания задействовано приблизительно 112 млрд. долл. Идеологи этого бизнеса утверждают, что рады были бы насытить рынок вкусной и здоровой едой, кабы клиенты — дураки этакие! — стали ее покупать. Факты же свидетельствуют об ином. Еще недавно в меню закусочных компании «Венди» имелась позиция «пита с начинкой». Наполнителями служили морковь, краснокочанная капуста, огурцы, красный лук, капуста брокколи и салат ромэн. На лепешки подобного рода существовал спрос, пусть и не ажиотажный. Общественные группы по защите прав потребителей и охране здоровья поддержали полезный продукт. Но вскоре пита с начинкой исчезла из ассортимента. Причина? Отсутствие потребительского интереса.

Похожая история случилась и в корпорации «Тако белл». Она потратила 20 млн. долл. на продвижение обезжиренных продуктов «Бордер лайтс», бесплатно раздавая тако и буррито — всего было распространено 8 млн. маисовых лепешек с начинкой. Однако вскоре начинание свернули, мотивируя это тем, что само наличие в меню хотя бы одного обезжиренного блюда сбивает постоянных клиентов с толка, заставляя думать, будто и вся остальная пища в закусочных «Тако белл» стала такой же. Общий объем продаж снизился, акционеры надавили на совет директоров, и — прощай, обезжиренный продукт!

Еще более разочаровывающая ситуация сложилась с гамбургером «Маклин делюкс» в компании «Макдоналдс». Его создали нутрициологи из Обернского университета, штат Алабама. В конце 1980-х гг. они взялись разработать технологию изготовления постного бургера, не уступающего по вкусовым качествам жирным. В тех, что предлагают заведения быстрого питания, 20 % жира, 20 % белка и 60 % воды. Казалось бы, удали жир — и все, но при этом исчезает и жидкость, мясо становится слишком сухим. Проблема состояла в том, чтобы продукт оставался сочным. Тут помог каррагинан — жадно впитывающий воду продукт, который получают из съедобной водоросли, именуемой ирландским (или жемчужным) мхом. Обернские «кулинары» поступили так: обезжирили обычный говяжий фарш, добавили специи и чуточку каррагинана… Гамбургер получился что надо. Его окрестили «О-лин»[37] и приступили к проверке. При закрытой дегустации 100 семей признали, что новинка превосходит жирный гамбургер «насыщенным вкусом, сочностью и аппетитностью». В 1991 г. «О-лин», содержащий 340 ккал и всего 12 г жира, был под названием «Маклин делюкс» включен в меню 1600 торговых точек сети «Макдоналдс».

Джордж Розенбаум, президент чикагской фирмы «Лео Дж. Шапиро и компаньоны», специализирующейся на изучении пищевого рынка, сказал тогда, что новый продукт благодаря своим качествам вполне может послужить изменению привычного рациона, снизив его калорийность и содержание в нем жиров. Но вышло иначе. Гамбургер сразу же подвергся массированным нападкам. Сатирик Джей Лено пустил остроту, будто «Маклин делюкс» «имел гигантский успех у всех четырех смельчаков, решившихся его попробовать». Обозреватель Майк Ройко написал: «Ничего гаже мне еще не приходилось пробовать. Как-то рыбачил я в горах Озарк, зевнул, и большой жук залетел в мой разинутый рот. Что за гадость! А приправь я насекомое луком и кетчупом — глядишь, получилось бы не хуже, чем, „Маклин“».

Спустя пять лет обезжиренный гамбургер стал достоянием истории. Ему на смену явился «Арч делюкс», содержащий 560 ккал и 32 г жира, а если добавить по желанию бекона, то и больше.

Тем не менее те, кто действительно пробовал «Маклин делюкс», продолжают утверждать, что обезжиренный гамбургер очень и очень аппетитен — разумеется, когда правильно приготовлен. Но обычаи фастфуда не предусматривают соблюдения кулинарных правил, и неизвестно, какого качество блюдо предлагали посетителям в сети «Макдоналдс». (Есть сведения, что порой за «Маклин делюкс» выдавались традиционные жирные бургеры.)

В общем, низкокалорийную новинку погубил не ее вкус, а доминирующая концепция. Адвокаты групп по защите прав потребителей и охране здоровья склонны возлагать вину за случившееся на саму торговую сеть и ее маркетинг, и к этому мнению следует отнестись серьезно. Почему, например, «Маклин делюкс» стоил дороже, чем более увесистый «Виг Мак»? Кто в компании «Макдоналдс» додумался рекламировать обезжиренный гамбургер не как «вкусный» и «аппетитный», а как «постный» и «полезный для здоровья»? Профессионалам известно, что это далеко не лучшая стратегия при продвижении нового продукта на рынке быстрого питания. Недаром же другие корпорации величают свои новые продукты то «доставляющими удовольствие», то «умопомрачительными на вкус»…

Одним словом, жаль: обезжиренный «Маклин делюкс» вполне мог бы долгие годы оставаться вменю «Макдоналдс», а другие подобные продукты — в ассортименте сети «Тако белл» и «Венди». Но фастфуд по сути своей не может принять такой возможности: основную прибыль заведениям быстрого питания приносят картофель фри и кока-кола; низкокалорийные блюда, наличествуя в рационе, волей-неволей могли бы заставить потребителя задуматься о возможном вреде от неумеренного поглощения калорий и тем самым повлиять на общую динамику продаж. Вот почему «Маклин» исчез из меню «Макдоналдс», а компания «Тако белл» была рада сказать «адьос» нежирным тако и буррито.

Пять лет назад, представляя «Маклин», компания «Макдоналдс» сделала попытку опровергнуть утверждения критиков, говорящих, что предлагаемая в ее ресторанной сети еда богата калориями, но бедна питательными веществами. Основным рекламным слоганом стали слова «Сдержанность и равновесие». Но это был всего лишь отвлекающий маневр. Ставка на высокую калорийность и низкое содержание витаминов осталась прежней. Продукты фастфуда сытные, но не питательные — в том смысле, как трактуют слово «питательный» толковые словари: «содержащий необходимые для организма вещества, полезный».

Но стоит только поднять этот вопрос, как услышишь хорошо спевшийся хор голосов из стана пищевой индустрии: «Составляющей здорового питания могут быть любые продукты; еда должна быть разнообразной, что мы и пропагандируем». Или совсем уж по-гамлетовски: «Нет рациона абсолютно плохого или абсолютно хорошего».

И снова: «Сдержанность и равновесие». Этим напевам вторят некоторые организации, призванные ограждать нас от вредной для здоровья пищи. Тут первенство держит Американская диетическая ассоциация. Она, часто именующая себя в средствах массовой информации «независимой» и «беспристрастной», на деле сотрудничает с такими лоббистами от пищевой индустрии, как Молочный совет и Сахарная ассоциация, а также отдельными пищевыми корпорациями. Ими же спонсируется Международный информационный совет по продуктам питания, в свою очередь обеспечивающий благоприятный информационный фон в средствах масс-медиа, подбирающий людей для членства в совещательных комитетах и проведения семинаров. Институт здоровой пищи частично поддерживается компанией «Эм энд Эм Марс», а Американское общество клинического питания — фирмами «Вестфудс» и «Кока-кола». Все они твердят в унисон о священном праве на свободный выбор продуктов, нарушение которого было бы прямым посягательством на основы демократии. Только вот выбрать гамбургер «Маклин» мы уже не можем.

Во время конференции в Атланте я познакомилась на коктейле с одним из консультантов (всего их более ста) компании «Бургер кинг». Дама лет сорока с небольшим, холеная, подтянутая — тот тип, который культивируется рекламой. Новая моя знакомая как раз и занимается разработкой маркетинговой стратегии. При этом она согласна, что «многообразный» рацион, предлагаемый ее фирмой, еще далек от идеала. Наибольшее смущение вызывает «Биг кидз мил» — особо сытная версия блюда, предлагаемого для регулярного детского питания, которая содержит более 1 000 ккал и 50 г жира. Как мать она никогда не дала бы такой еды своим малышам. Но как консультант — и это, в общем, понятно — считает: у каждого клиента свои потребности, и их следует удовлетворять. «Кровельщики! — говорит моя собеседница. — Нельзя упускать из виду кровельщиков. Они занимаются тяжелым физическим трудом, им необходимо много калорий».

Почему, интересно, она не упомянула ни бегунов-марафонцев, ни лесорубов, ни посыльных на велосипедах? В развитых странах существуют люди, чья профессиональная деятельность поглощает много энергии, но их ничтожное меньшинство. Кстати, меню «Бургер кинг» и других подобных заведений кровельщикам и иже с ними не очень-то подходит. За исключением говядины, пища здесь сладкая или соленая, легко жующаяся и мягкая, ориентированная более всего на детский вкус. Она насыщена жирами, белками и простыми углеводами. Фастфудовские рестораны, точки быстрого обслуживания на автозаправках и в продовольственных магазинах самообслуживания практически исключают из своего ассортимента скоропортящиеся продукты, что главным образом касается свежих овощей и фруктов. Пища, содержащая питательные микроэлементы и клетчатку, здесь великая редкость, разве что попадаются порой листик салата или тонкие, как папиросная бумага, дольки помидоров и лука. «В нашем меню есть салат, — сообщает консультант „Бургер кинг“. — За неделю мы продаем его порции две. Он держится в ассортименте только как некий символ разнообразия возможностей. Бывает, что клиенты приходят на ланч целой корпоративной группой, а кто-нибудь из них обязательно сидит на диете. Так вот, чтобы не потерять всех, мы делаем салат для одного, не рекламируя эту позицию меню и никак не продвигая ее. Финансовой значимости тут нет ни на грош. Салат слишком быстро портится. Взгляните на латук в вашем холодильнике — и вы поймете, что я имею в виду».

Слово «ресторан» происходит от латинского restaurare — «восстанавливать». Однако в ресторане быстрого обслуживания об этом быстро забываешь. Здесь установлены особые взаимоотношения с потребителями: нас кормят дешево и скоро, а мы сами несем поднос, поспешно поглощаем еду, убираем со стола и уходим. Подростки и лица предпенсионного возраста, не имеющие пособий, котируются на рынке фастфуда в качестве дешевой рабочей силы, но отнюдь не как желанные посетители — они слишком долго пьют свою кока-колу и берут на всех одну порцию картофеля фри. Среднее время, проводимое посетителем в заведении быстрого питания, всего лишь 11 мин. Жесткие пластиковые кресла, намертво прикрепленные к полу слегка поодаль от столов, способствуют тому, чтобы мы не задерживались. Но многие вообще не удосуживаются присесть и едят стоя. Проглотил свою порцию — и пошел.

Примерно 30 лет назад появилась оригинальная новация: пищу водителям стали подавать прямо в открытое окно автомобиля, так что и ходить никуда не надо. На сегодняшний день в Соединенных Штатах подобным образом реализуется 60 % фастфуда, на него ориентированы и меню, и упаковка. А еще в середине 1990-х гг., по подсчетам чикагской исследовательской компании «Эн-Пи-Ди труп», на долю «автомобильно-оконного» отпуска продукции приходилась только десятая часть продаж. Такой рост не мог, конечно, не привлечь внимания производителей и поставщиков. «Чёрчз чикен» предлагает картонную упаковку с откидывающейся крышкой для картофеля фри: коробка подогнана по форме и размеру к автомобильному держателю для напитков; теперь можно, продолжая вести машину, с полным удобством обмакивать картошку или куриные палочки в соус. Компания «Кентукки фрайд чикен» придумала завертывать жареное куриное мясо в маисовую лепешку, чтобы не подтекала жидкая приправа. Получился сандвич «Твистер», который не пачкает руки. Для еды на бегу или за рабочим столом созданы сандвичи для завтрака — мясо, яйца и сыр на сухом печенье, бублике или рогалике. Дневные трапезы свелись к минутным, зато шести- и даже семиразовым «перекусам» в автомобиле, за бумагами, у приборной панели. Деятели пищевой индустрии не стесняются называть это «питанием». «Вот увидите, скоро, — сказала моя знакомая из „Бургер кинг“, — появятся специальные сумки для еды. Тогда понятия „завтрак“, „обед“, „ужин“ окончательно выйдут из употребления. Так будет куда удобнее».

«Удобство» для апологетов фастфуда не просто модное слово, но принцип существования, святая святых. Миллионы долларов тратятся на рекламу, вновь и вновь напоминающую нам о том, что поход в магазин — неудобство, приготовление полноценной еды — неудобство, а уж вдумчивое и неторопливое поглощение пищи — и вовсе нечто из ряда вон выходящее. И мы, общество, в это уверовали. В 1960-х гг. домохозяйки каждый вечер тратили около 2,5 ч на готовку обеда. В 1996 г. (более поздних данных не имеется) — не больше 15 мин. Прогресс дал возможность экономить время и энергию, явив миру замороженные продукты и микроволновые печи. Обнадеженные техническими новинками, мы хотим все большего и большего. Мы нетерпеливы.

«Американцы не выносят медлительности, — заявил историк культуры Дэвид Ши газете „Вашингтон пост“. — Неспешно текущие процессы воспринимаются как худшее из зол».

Простота и скорость… Идеальным результатом такого пути эволюции можно считать тюбик «Берри блю бласт гоу-гурт», содержимое которого выдавливается прямо в рот. Его превозносят как идеальную пишу для здоровых взрослых людей, хотя «Берри блю» выглядит скорее пищевым заменителем для беззубых инвалидов и младенцев. Собственно говоря, из тюбика не едят — его сосут, как большой палец.

Надо отметить, что при таком упрощенном, полуавтоматическом насыщении поглощается больше калорий, чем при традиционном питании. Маркетологи называют продукты, предназначенные для быстрого и необременительного употребления, «бездумной едой». Под этим термином подразумевается пища, которая «не проливается, не рассыпается, не требует посуды и особенного внимания».

Вот она, «бездумная еда», новая продукция, заполонившая рынок: закуски, механически проглоченные в ожидании основного блюда, соленые снэки, в бессчетном количестве поглощаемые во время просмотра телевизора, жирные кусочки жареной курицы, перехваченные за рулем по дороге домой после тяжелого трудового дня. Все это для того и производится, чтобы мы ели и ели, сами того не замечая.

Журнал «Форчун» называет в числе 25 самых могущественных лоббистов Национальную ассоциацию ресторанов, всеми силами сопротивляющуюся налоговой и другим формам регулирования в сфере пищевой индустрии. Эта организация также находится в непрестанной борьбе с группами, которые защищают права потребителей и предупреждают о вреде излишних калорий, жира и сахара, содержащихся в ресторанных блюдах. Ассоциация именует своих противников «продуктовыми няньками» и «жировой полицией», обвиняя их в попытке ограничить право граждан на выбор и утверждая, что обложение высокими налогами безалкогольных напитков или снэков приведет к постепенному исчезновению названных продуктов. Особенно раздражают рестораторов введенный в Калифорнии 7,25 %-ный налог с продаж и критика в отношении размеров порций и содержания в них жира. Оно и понятно: жирные блюда непомерного объема — ключ к успеху ресторанного бизнеса. Нельзя не признать, что Ассоциация явно побеждает: в 1999 г. средний американец ел в ресторане 139 раз, то есть на 14 % больше, чем в предыдущем десятилетии: причем 80 % этого прироста пришлось на заведения быстрого питания.

И в Европе, сообщает один информационный бюллетень, «экспансия мощных ресторанных сетей очевидна. Повсеместно доля продаж, осуществляемых через независимые структуры, падает. За рассматриваемый период сетевая деятельность мультинациональных компаний, таких как „Макдоналдс“ или „Бургер кинг“, и местных — „Телепицца“ и „Аутогрилл“, — охватила всю Западную Европу. За счет роста масштабов производства, дающего возможность гибко контролировать ценообразование, и расположения торговых точек в самых выгодных местах корпорации имеют более высокий оборот и с легкостью увеличивают свой сегмент рынка».

Уже упоминавшийся политолог Бенджамин Барбер и вслед за ним некоторые публицисты ставят в вину «Макдоналдс» необъявленную войну с традиционным для европейцев режимом приема пищи. Будем справедливы: это не совсем так. Дневной график становится все менее и менее гибким, число работающих женщин возрастает; на этом фоне неторопливый семейный обед в любом случае едва ли возможен. Не о забвении неспешной трапезы в два часа дня следует печалиться французам, итальянцам и их соседям по континенту, а о весьма возможном возобладании фастфудовского бездумного стиля над многовековыми обычаями. В статье, опубликованной журналом «Монд» и озаглавленной «Да здравствует свободный рокфор!», недаром выказывалось беспокойство, что «красно-желтая эмблема „Макдоналдс“ — родная сестра звездно-полосатого американского флага, который кое-кто пытается утвердить на развалинах исконно европейских традиций».

У такого взгляда на вещи есть немало серьезных оснований. Журналист Эрик Шлоссер назвал фастфуд «революционной силой, изменяющей не только рацион, но и экономику, и местную культуру, и даже ландшафт». Он приводит тому убедительные доказательства. Четверть взрослого населения Америки ежедневно столуется в заведениях быстрого питания. Еще большее число американцев прибегает к их услугам 20 раз в неделю, иначе говоря — почти трижды в день. К особенно усердным потребителям относятся торговые агенты, насыщающиеся в своих автомобилях, и молодые неженатые мужчины, которые либо не хотят, либо не умеют готовить. И практически все эти люди тяжеловесны.

Несколько лет назад в «Уолл-стрит джорнал» появилась публикация, весьма точно описывающая отношение многих и многих из нас к фастфуду и собственному здоровью. Несколько друзей, партнеров по доставке мебели, встречаются на досуге в «Макдоналдс», излюбленном своем местечке. Все они — носители избыточного веса. Один из приятелей, двадцатисемилетний Фил, бывший когда-то школьной звездой футбола, собирается отправиться на выходные в Канкун и хочет сбросить несколько килограммов, чтобы приобрести, так сказать, более пляжный вид. Без диеты тут не обойтись. Фил заказывает двойной гамбургер с сыром, две порции картофеля фри, шоколадный коктейль, кока-колу, а также сандвич с жареным цыпленком — «большие порции всего этого». Получается на 78 центов дороже, но стоит ли мелочиться?

Итак, он отходит от прилавка, неся на подносе примерно 3 200 ккал, и расправляется с ними за минуту. А как же диета? Откинувшись на жестком кресле и потягивая кока-колу, Фил делится своей стратегией похудания: главный ее секрет — в сандвиче. От курятины, говорит он, не толстеют.

Не будь необходимости слегка подправить фигуру, Фил, конечно, с куда большим удовольствием съел бы два сначала замороженных, а потом оттаявших и наскоро обжаренных куска говядины, помещенных между двумя ломтями сыра, которые густо намазаны соусом из сои, яичного желтка и кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, и пусть вся эта снедь покоится на сдобной булочке из белой муки, масла и заменителя сахара.

Трудно даже представить, чтобы в домашних условиях кто-нибудь принялся за изготовление такого кулинарного монстра. Но состряпанное, красиво оформленное и проданное за пару баксов, это скопище жира, сахара и сомнительного белка представляется вполне привлекательным. Каждый хочет за свои деньги получить побольше еды. Пища макси-размера по мини-цене содержит ничтожно мало витаминов, минеральных веществ и клетчатки, зато сахара, жира и калорий — гораздо больше, чем требуется большинству людей на один прием галди, а «диетического меню» Фила организму хватит и на весь день. Но пищевой индустрии дела нет до действительных потребностей человеческого организма. Она интересуется только желаниями потребителей.

Джо Вендерот посвятил одно из своих ироничных постмодернистских стихотворений в прозе сладко-горькому очарованию дешевого фастфудовского изобилия. Произведение носит заглавие «Сегодня я съел „Бигги“»:

Обычно я ем немного и бываю вполне удовлетворен. К чему напрасные траты? Однако сегодня желудок потребовал «Бигги». Бывают ведь и такие дни, когда только «Бигги» может помочь. Вы проснулись, а ваше нутро вопиет: «Дайте „Бигги“, я заглочу его и сразу почувствую себя лучше!» Однажды я видел парня, который умял три «Бигги» подряд. Я завидую этому парню.

Очевидное стремление деятелей пищевого бизнеса — сделать так, чтобы их товар всегда оказывался на расстоянии вытянутой руки от покупателя, имеющего хоть какие-то средства. На сегодняшний день логотип «Макдоналдс» украшает более чем 29 тыс. заведений, разбросанных по всему миру, — его можно увидеть в 120 странах. Каждый год открывается примерно по 2 тыс. новых торговых точек. Американский стиль питания распространяется по всему миру, от Кейптауна до Калгари. Первый ресторан «Макдоналдс» в России, открытый в 1990 г. в Москве, на Пушкинской площади, является на сегодняшний день самой оживленной точкой быстрого питания. В то же время ожирение и избыточный вес стали проблемой для 16 % российских детей.

Индустрия быстрого питания, к сожалению, не одинока. Еда, предлагаемая в обычных ресторанах, как правило, содержит в два, а то и в три раза больше калорий, чем домашняя пища. Любой шеф-повар трехзвездочного отеля, дорожащий своим белым колпаком, знает как дважды два, что основные блюда стоимостью 40 долл. нужно готовить на животном масле и сливках, а не на их очищенных растительных аналогах. Но нас это не смущает. На собственной кухне мы еще соблюдаем разумную сдержанность, однако, оказавшись вне дома, подпадаем под гипноз внедренного в ежедневную ресторанную жизнь стандарта макси-порций и дешевизны. Еще недавно кусочек тунца или яичный салат, положенный между ломтиками хлеба и приправленный маринованными огурчиками, считался сытным и респектабельным ланчем. Сегодня такой заказ показался бы нонсенсом. Прошлое поколение знало «Пепси» в расфасовке по 250 мл. Нынешний средний объем равен 500 мл. Производителям автомобилей пришлось даже расширить окружность автомобильного держателя для газировки, но и этого уже недостаточно: сеть станций техобслуживания «Арко» в 1998 г. представила потребителям безалкогольный напиток «Бист» в расфасовках по 2,4 л. Два десятилетия назад фастфудовский гамбургер был небольшим куском хорошо отбитой говядины на булочке, а в сочетании с жареным картофелем казался невинным лакомством. Ныне усовершенствованное изделие весит столько, что оттягивает взявшую его руку.

Новый стиль питания безвозвратно изменил наши представления о мыслимых количествах еды. Ресторанные тарелки увеличились в диаметре с 25 до 30 см. Одни только интенсивно продвигаемые и пользующиеся спросом закуски (рестораны получают за их счет 30 % прибыли) вроде сырной мелочи, куриных палочек или начо добавляют к рациону, и без того не скудному, по 3 000 ккал и жира столько, сколько хватило бы на несколько дней. А ведь далее следует еще и основное блюдо! И так везде: устричные, китайские, техасско-мексиканские и индийские рестораны, «семейные буфеты», стейкхаусы и блинные кичатся огромными, почти неограниченными порциями дешевой и легко поглощаемой пищи.

Всем этим во многом объясняется уменьшение в нашем рационе доли свежих фруктов и овощей в пользу подвергнутых интенсивной обработке. Средние цифры недвусмысленно свидетельствуют, что мы стали употреблять значительно меньше простой картошки, зато в четыре раза больше таких приготовляемых из нее продуктов, как чипсы, картофель фри или замороженные оладьи из тертого картофеля, впервые выпущенные на рынок 30 лет назад. Масла мы съедаем на 5,8 кг больше, чем за 20 лет до сегодняшнего дня, причем в основном рост идет за счет масла гидрогенезированного, содержащегося в переработанных продуктах. Сыра — в три раза больше, и дело тут не в возросшей любви к изысканному камамберу или пикантному рокфору, а в широком использовании мягких сырных смесей и плавленых разновидностей, растопленных при изготовлении гамбургеров, пицц, паст и прочее и прочее. В лепешках «Пицца хат» сыр находится не только сверху, но и внутри. «Попперс» — жаренные во фритюре шарики из моцареллы в панировке — обычны для «итальянского» меню. Для «мексиканского» характерны пропитанные сыром кукурузные чипсы. Сыр ныне обнаруживается даже в суши, что, казалось бы, недопустимо, но попробуйте преображенный до неузнаваемости вариант спайси-роллс с тунцом. Расплавленный сыр сделался чуть ли не обязательным, во всяком случае общепринятым компонентом почти любых блюд.

Бекон — ароматный хрустящий кусочек копченого жира — стал настолько популярной добавкой, что пару лет назад, когда свинина стремительно дешевела, обвал цен был остановлен за счет потребностей одной только индустрии быстрого питания. За последнее десятилетие объемы продаж бекона возросли более чем вдвое — в основном благодаря укоренившейся привычке добавлять его в утренние сандвичи, бургеры, салаты и тако.

Фастфуд не знает национальных ограничений, вернее говоря, он беззастенчиво взламывает границы культур. «Макдоналдс» принимает 30 млн. посетителей в Новой Зеландии, Индии, на Филиппинах, в Бразилии, Индонезии. К 2003 г. число торговых точек компании в Китае должно было достигнуть 600. Правда, антрополог из Гарварда Джеймс Уотсон обратил внимание на то, что во многих частях Восточной Азии понятие «быстрая еда» не совсем соответствует американо-европейскому пониманию: хотя пищу быстро готовят, съедают ее не спеша — иногда на это уходит несколько часов. Фастфудовские заведения, как и пищевые точки в супермаркетах, стали в Китае и Японии местом общения, чем-то вроде молодежных клубов, где подростки обоих полов подолгу сидят с друзьями. В некоторых регионах отчасти учитываются местные культурные традиции и вкусы: так, в Индии меню включает «Махараджа Мак» с бараниной и овощные «Мак-Наггетс», а в Израиле «Биг Мак» готовят без сыра, поскольку религиозные установления (кошрут) запрещают смешивать мясные и молочные продукты. Однако это вынужденные отступления; формула «сандвич, картофель фри, кока-кола» доминирует во всем мире.

Французский историк культуры Клод Фишлер попытался понять причины универсальной привлекательности фастфуда: «Думается, планетарный успех „Макдоналдс“ обусловлен не только и не столько удобством, сравнительной дешевизной и экономией времени. Быстрая еда возвращает нас к общему знаменателю вкусовых предпочтений. Податливо мягкая булочка для гамбургера, рубленая говяжья котлета, сладкий соус и солено-сладкий кетчуп позволяют вкусить ощущение ушедшего, но оставшегося в подсознании детского комфорта».

В Азии с фастфудом возникает еще одна проблема. Здесь не принято есть на бегу, и пища всегда подается с гарниром из риса. Поэтому меню заведений быстрого питания огромным большинством населения рассматривается как набор закусок; в частности, китайцы и корейцы говорят, что «еда эта легкая, она не утоляет голод». В результате, заморив червячка в ресторане «Макдоналдс», потребитель отправляется домой и вновь садится за стол, внося тем самым еще более значимый вклад в проблему собственного ожирения.

Психолог Адам Древеновски возглавляет нутрициологические исследования в Школе общественного здоровья и местного здравоохранения при Вашингтонском университете. Он элегантен, подтянут, признает себя гурманом. Много лет Древеновски интересуется взаимосвязью между ожирением и тем, что психологи называют «гедоническим отношением» к пище. Он уверен, что в области общественного питания «цена» и «ценность» — понятия если и сопоставимые, то с обратным знаком. Натуральная здоровая пища не может быть дешевой и никогда не предлагается в больших количествах. «Не бывает лобстеров суперразмера, — говорит Адам. — Макси-порциями подаются картофель фри, газированные напитки, какое-нибудь дешевое кушанье. Никто не продаст огромную тарелку салата по маленькой цене. Вы думаете, что совершаете в „Макдоналдс“ хорошую сделку? Вы сильно заблуждаетесь».

Салаты были бы головной болью для заведений быстрого питания — и поэтому их там практически нет. Свежие овощи дорого покупать, дорого готовить и дорого хранить; кроме того, их нельзя съесть так же быстро, как гамбургер, а потребители фастфуда должны мгновенно сменять друг друга за столиками — это одна из важных составляющих данного бизнеса. Что же до «выгодной сделки», то и здесь имеются свои маленькие хитрости. Большая порция кока-колы по себестоимости всего на три цента дороже средней, макси-порция картофеля фри чуть весомей обычной по содержанию жира и крахмала, а с посетителей взимаются пусть и не великие, но все-таки существенные суммы. Еще неизвестно, была ли бы совершена покупка, знай они об этом. Так одерживается победа количества над качеством.

Мы стали заложниками своеобразной игры. Перед вами выбор; гамбургер с двойным сыром и большим количеством майонеза, макси-порция картофеля фри и литр газировки — или сандвич с жареной курицей и салат, причем первый набор значительно дешевле второго. При этом вы пришли с семьей, а ваш капризный ребенок, разумеется, хочет двойной бургер или сосиску в тесте (и то и другое стоит по одному баксу); салат за два доллара вызывает у него сопротивление. Что вы выберете? Ответ ясен. Так мы становимся на сторону самого быстрого, дешевого и простого.

«Нашими пищевыми предпочтениями руководит экономика, — говорит Древеновски. — Академическая наука о питании отводит от этого глаза, для нее разговоры о цене еды — табу. И напрасно: упускается нечто чрезвычайно важное. Питаясь дома, средний американец тратит 3 долл. 75 центов в день. В то же время можно съесть пиццу, получив за доллар 1 000 ккал, или булочку от „Орео“ (1 200 ккал) или „Эм энд Эмс“ (примерно 3 000 ккал), — очень выгодная покупка. А шпинат — около 30 ккал за доллар — невыгодная. Что говорить про салат латук, огурцы, помидоры или, боже упаси, клубнику — просто транжирство какое-то! Серьезные диетологи могут сколь угодно объяснять, что и как надо есть — не им же на это раскошеливаться! На самом деле люди не хотят тратить лишних денег на еду, и я не вижу, чтобы в такой ситуации у них была возможность выбора. Индустрия сделала выбор за них. Скорее уж лабораторные крысы могут выбирать. Человек сам себя поставил перед барьером цены».

Сторонники фастфуда заявляют, будто в ассортименте ресторанов быстрого питания существуют совершенно натуральные здоровые блюда. Однако, если разобраться, в этом утверждении немало лукавства. Названия мало о чем говорят. К примеру, в салате «Тако» с сальсой от «Тако белл» содержится 850 ккал и 52 г жира; в сандвиче с жареной курятиной от «Бургер кинг» — 710 ккал и 43 г. Даже фруктовые и йогуртовые парфе[38] от «Макдоналдс» содержат 370 ккал, в основном — за счет сахара. И все-таки поставщики фастфуда считают возможным фарисейски выказывать обеспокоенность по поводу общественного здоровья. А включи они действительно здоровые продукты в меню — кто знает, может быть, многие и выбрали бы, получив такую возможность, еду более дорогую, но менее вредную.

Правительство Финляндии, всерьез обеспокоенное растущим уровнем ожирения и сердечнососудистых патологий на юге страны, субсидировало бесплатный отпуск там салатов в ресторанах и кафетериях по месту работы. За несколько лет потребление овощей увеличилось в два раза, а распространенность сердечно-сосудистых заболеваний снизилась на 73 %. Сделав свежие овощи широко доступными, удалось развить у потребителя вкус к ним, приучить людей к здоровой пище. Предпочтения в области питания — как и в моде, как и в искусстве — не являются зачастую врожденными. Они культивируются.

* * *

Психолога Гари Бошама интересуют вкусовые пристрастия. Он президент и директор Центра по изучению чувствительности к химическим веществам, научно-исследовательского института, работающего в тесном содружестве с Пенсильванским университетом. Комплекс лабораторий и офисов центра расположен на берегу реки Скулкилл, напротив деловой части Филадельфии. Перед входом в здание высятся скульптурные изображения человеческих носа и рта. Внутри же по коридорам разносятся разнообразные многочисленные запахи. В день моего визита особенно резко пахло из клетки, в которой семейство неопрятных хомяков грызло шоколадное печенье.

Бошам поведал мне, что мы появляемся на свет лишь с незначительным числом вкусовых предубеждений и пристрастий, среди которых — отвращение к горькому и предпочтение сладкого и соленого. (Что же касается тяги к глутамату натрия, то пока неясно, является ли она врожденной; ученые об этом спорят.) Большинство людей, особенно дети, чрезвычайно недоверчиво относятся к незнакомым вкусовым ощущениям. Чтобы ввести в рацион отпрыска новые продукты, наиболее сообразительные родители маскируют их, например прячут нелюбимый ребенком зеленый горошек в яблочном пюре. Раз от разу количество «маскировки» уменьшается; смотришь — через некоторое время малыш, привыкнув к необычному для него вкусу, начинает есть горошек уже в чистом виде.

Никто от рождения не любит горячего, горького и кислого, как не испытывает влечения к неразбавленному виски или гаванским сигарам. Такие пристрастия развиваются под воздействием внешних условий, этнического и социального окружения. Впечатляющий тому пример — приверженность некоторых народностей к горькому перцу. Красный стручковый перец содержит капсаицин, раздражитель, вызывающий чувство жжения во рту. Вообще-то маленькие дети мудро избегают есть то, что причиняет боль. Однако с пяти-шести лет мексиканских и индийских детишек начинают приучать к жгучему чили. Так, вероятно, издавна подготавливался ритуал перехода во взрослую жизнь.

Азиатские дети едят кислые сливы, африканские — горькую зелень. Конечно, это происходит благодаря внешнему воздействию, влиянию родителей, приучающих подрастающее поколение к традиционным местным продуктам. В Соединенных Штатах получается как раз наоборот: пищевой выбор все чаще диктуют дети, и целые семьи погружаются в миазмы одномерного сладкого вкуса, подчиняясь юношеским пристрастиям. Подрастающее поколение выбирает газированные напитки, сладкую и соленую пищу. На том и строит свою стратегию индустрия быстрого питания, активно вмешивающаяся в формирование детских вкусов, — вслед за юным потребителем идут мама с папой, младшие братья и сестры.

На фоне эпидемии ожирения сахарные корпорации стараются убедить население, что сам по себе их продукт не является фактором тучности, и в некоторой степени они правы. В чайной ложке сахара содержится около 18 кал, и это существенно не влияет на питательность рациона. Наслаждаясь леденцами «Лайфсейверс», фигуру особенно не испортишь. Но мы далеко ушли от одной чайной ложки и нескольких конфеток. Средняя порция шоколадного солодового коктейля «Дайри квин» включает ошеломляющие 131 г сахара! Кофейные напитки готовятся с сиропом, мороженое украшают кусочками конфет, йогурт продают со сладкими добавками. По последним данным Министерства сельского хозяйства США, потребление сахара в стране находится на рекордном уровне: 34 чайные ложки в день на человека, что дает 30 %-ный прирост за 15 лет. Годовое потребление калорийных подслащивающих веществ (свекольного и тростникового сахара, а также богатого фруктозой кукурузного сиропа, декстрозы и глюкозы) в нашем питании с 1970 г. подскочило на 14,5 кг на человека. Отнюдь не последнюю роль в этой страшной динамике играет огромная и все еще растущая популярность подслащенных газированных напитков. Сегодня американцы пьют в пять раз больше газировки, чем в 1950-х гг., она стала заметным компонентом американского меню. «Жидкая конфета», как называет ее центр «За науку на службе общества», содержит около 10 чайных ложек подсластителя на 340-миллилитровую банку: это лишь на 2 чайные ложки меньше рекомендованной ежедневной нормы. С 1970 по 1997 гг. годовое потребление газировки стремительно поднялось с 80 до 212 л на душу населения. В результате большинство американских детей и подростков буквально «засахарились».

Лоббисты, продвигающие различного рода подсластители, беспрестанно утверждают, что сахар и кукурузный сироп не имеют прямого отношения к избыточной массе тела. «Сахарное лобби» профинансировало несколько научных работ, направленных на доказательство этого тезиса. Однако независимые исследования заставляют усомниться в результатах спонсированных трудов. Например, гарвардский эндокринолог Дэвид Людвиг в статье, опубликованной английским медицинским журналом «Ланцет», убедительно показал, что употребление газированных напитков приводит к нездоровой тучности, по крайней мере у детей.

По данным Людвига, возглавляющего в Бостонской детской больнице программу по борьбе с ожирением, многие юные пациенты, перед тем как попасть в клинику, ежедневно получали по 1 000 ккал, стакан за стаканом поглощая газировку.

Когда я появилась в госпитале, там проходил процедуру взвешивания тринадцатилетний парень, высокий и рослый. Результат — больше 136 кг. А еще у «маленького» сахарный диабет. Мальчик не склонен к разговорам, а мать сообщает, что ест он один раз в день — здоровую, по ее мнению, пищу, — сидя перед экраном телевизора и запивая еду газировкой: всего-то пара бутылок, «для ребенка его возраста вполне нормальное количество». И еще одну бутылочку — утром по дороге в школу, и еще одну — во время перемены, на ланч.

Поставщики газированных напитков используют агрессивную маркетинговую тактику, сговариваясь с учебными округами о дележе прибыли в обмен на эксклюзивное право торговли в образовательных учреждениях. Фирма «Лайфтайм лёпинг системс» (Стамфорд, штат Коннектикут), специализирующаяся на такого рода деятельности, прямо пишет в своих программных документах: «Школьная пора — идеальный период для формирования долгосрочных предпочтений. Внедрение новых продуктов, пробные продажи, продвижение и испытание опытных образцов с дальнейшим их укоренением наиболее эффективны в среде учащихся». Коллеги по бизнесу полностью с этим согласны. В 1994 г. представитель фирмы «Кока-кола» заявил: «Наша стратегия — вездесущность. Газированные напитки должны быть доступны всем и всегда. Буфеты школ — самый лучший путь к этой цели». Как это ни печально, руководство учебных заведений не препятствует компаниям-производителям, а напротив, солидаризируется с ними в давлении на Конгресс США, чтобы преодолеть запрет Министерства сельского хозяйства на торговлю газированными напитками в школах.

В 1998 г. центральный школьный округ города Сиракьюс (штат Нью-Йорк) подписал десятилетнее соглашение с компанией «Кока-кола». Согласно ему все школьные и дошкольные учреждения округа обязались через свои автоматы, а также во время проведения спортивных соревнований, клубных мероприятий и общественных собраний продавать только газировку названной фирмы. Вознаграждение — 1,53 млн. долл. плюс комиссионные в случае превышения установленного минимального уровня продаж. Такая операция — обычное явление. Примерно каждый шестой школьный округ в стране подпитывает свой скудный бюджет «газированными» деньгами, чтобы купить компьютеры, школьную форму или другие необходимые вещи.

Министерство сельского хозяйства США, центры контроля и профилактики заболеваний, организации по охране прав потребителей резко и неоднократно протестовали и протестуют против подобной практики. Наиболее решительные называют эти сделки «договором с дьяволом». Руководство школьных округов громогласно призывают отказаться от такого сотрудничества; в Северной Каролине его даже собираются поставить вне закона. Законодатели Калифорнии разрабатывают документ, полностью запрещающий в школах продажу любых напитков, кроме молока или сока, учащимся начальных классов и ограничивающий доступ газировки для старшеклассников. На Гавайях поговаривают о том, чтобы вовсе наложить запрет на торговые автоматы с газированной водой. Но самые стойкие оппоненты запретов и ограничений — это именно школы, ссылающиеся на потребность в дополнительных средствах для недостаточно финансируемых программ.

Когда около двух десятилетий назад Министерство сельского хозяйства попыталось запретить в образовательных учреждениях продажу сластей и газировки, некоторые школьные округа объединились с Национальной ассоциацией производителей безалкогольных напитков, чтобы добиться отмены запрета Федеральным апелляционным судом. А десятилетие спустя во время сенатских слушаний производители газировки призвали правительство не становиться в позу Большого Брата[39] и не ограничивать потребителя в его законном праве выбора. Стоит поразмыслить, кто тут на самом деле Большой Брат. Университет, в котором я преподаю, заключил соглашение с одной из производящих корпораций, и с тех пор в его закусочных, кафетериях и торговых автоматах представлены безалкогольные газированные напитки единственной торговой марки. Далеко не все преподаватели и студенты предпочитают именно ее. Многим кажется, что их право на выбор скорее ограничили, чем сделали свободным. Пей, дескать, что дают, и не вздумай особенно привередничать.

Прошлое поколение пило столько же молока, сколько содовой. Теперь соотношение коренным образом изменилось. Газировка — этот, если можно так выразиться, напиток свободного выбора американцев — оставила далеко позади и молоко, и кофе, и простую воду, даже если суммировать их потребление. Приходится серьезно задуматься. Число кафетериев растет, а количество выпитого в Соединенных Штатах кофе снизилось с 1969 по 1998 г. со 147 до 72 л на душу населения. Дошло до того, что поставщики стали позиционировать его как «холодный сладкий напиток» — мол, не бойтесь, это нечто вроде газированной воды. Появились удивительные новинки: белый шоколадный мокко «Старбакс» — 600 ккал, ванильный холодный латте «Данкин донатс» — 400 ккал и 80 г сахара: их популярность зиждется, вероятно, именно на полном отсутствии бодрящей кофейной горечи.

Младенческое пристрастие к сладкому тяжелой печатью лежит на западном меню, и тенденции к «повзрослению» вкусов не видно. Более того, аналогичные вкусовые предпочтения распространяются и на Восток, для которого ранее это не было свойственно. Японское слово amai может выступать в роли прилагательного, означающего «сладкий», или глагола со значением «пресыщать». Любовь к сластям традиционно считалась здесь признаком невоздержанности и неразвитости. Японские дети гораздо реже, чем американские и европейские, едят сладкие десерты и до недавних пор потребляли меньше джема, кетчупа и других сладких приправ. Но все меняется. Японская и другие азиатские пухни подвергаются мощному влиянию западных продуктов питания, вкус которых основан на сладости, а не на более сложном и прихотливом наборе вкусовых составляющих, свойственном истинно восточной пище. Газированные напитки грозят вытеснить чайную культуру Индии и Индонезии. На Филиппинах это, кажется, уже произошло: здесь зафиксирован самый высокий в мире уровень потребления кока-колы. Случаи же ожирения, еще не так давно единичные на островах, отмечаются сегодня почти у 10 % местных жителей. В Японии, где среди молодежи распространилась манера пить газировку прямо из бутылки или банки, заболеваемость патологической тучностью тоже растет.

Питер Гавел, профессор Калифорнийского университета, утверждает, что газированные напитки, изготовленные на основе кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, могут превратить победное шествие ожирения в неконтролируемый процесс. Обычно при потреблении углеводов содержание инсулина в крови резко подскакивает, жировые клетки в ответ начинают активно продуцировать лептин — и аппетит усмиряется природным защитным механизмом. Однако фруктоза намного менее эффективна для стимуляции секреции инсулина и, следовательно, лептина, чем сахароза. Таким образом, продукты и напитки с добавлением фруктозы тормозят лептиновую реакцию. Недаром же у большинства людей употребление сладких газированных напитков не притупляет аппетита.

«Проблема не только в том, что общий объем продуктов с высоким содержанием фруктозы вырос у нас вдвое за последние три десятилетия, — говорит Гавел. — Из нее же наполовину состоит и сахароза, столовый сахар, а уровень его потребления поднялся головокружительно. Так что тут мы наблюдаем две стороны одной медали».

Ученые долго спорили, воздействуют ли отдельные компоненты питания на психику, а если да, то можно ли повлиять на желание съесть ту или иную пищу. Иными словами, возникает ли привыкание? Сара Лейбовиц, невролог из Университета Рокфеллера, полагает, что ответ должен быть положительным. Экспериментируя с животными, она убедилась: частое и повторяющееся кормление продуктами с высоким содержанием жира провоцирует постоянное требование жирного. Химические процессы в головном мозге крыс под воздействием питательных веществ видоизменяются, происходят изменения в экспрессии генов, и в результате переориентируются пищевые предпочтения.

По меньшей мере две трети американцев получают с жиром гораздо большее количество калорий, чем рекомендовано наукой. Многие ароматические добавки, придающие пищевым продуктам характерный аромат, жирорастворимы, и именно жир доставляет их к нашим вкусовым рецепторам. Таким образом, благодаря ему оказываются удобоваримы даже такие сомнительные изделия, как, например, маслянистый сладкий молочный коктейль «Дайри квин» или разогретые до съеживания гамбургеры, которые, кстати говоря, именно поэтому покрыты толстым слоем жирного «специального соуса». Лейбовиц установила, что если доля жиров в рационе превышет 30 %, тяга к нему и углеводам у лабораторных животных возрастает на психологическом уровне: если то же самое происходит и с людьми, фастфуд, жирный по определению, почти наверняка вносит свой печальный вклад в развитие ожирения.

Джон Бланделл возглавляет кафедру психологии и научно-исследовательскую программу по психобиологии в Университете Лидса. Более четверти века он изучает механизмы контроля над аппетитом. Бланделл, оставляя за скобками гипотезу о влиянии жира на деятельность мозга, подтверждает, что жир несет в себе столько калорий, что сбивает организм с толку, не дает ему ощутить сытость. «Обильное потребление жира действительно стимулирует пристрастие к нему, — говорит Бланделл, — и, прежде чем срабатывают тормозящие сигнальные центры, человек успевает съесть огромное количество всякой дряни. Иной способен в один присест поглотить 150 г жира, получив при этом 1350 ккал. Работай тормозящие механизмы нормально, ничего подобного не случалось бы. Жир, без сомнения, ослабляет сигналы лептина. Машина разлаживается. К тому же с возрастом уменьшается подвижность, активность обратных связей в головном мозге снижается и контроль над аппетитом ослабевает. Но в данном случае речь не идет о биологической неотвратимости: некоторые индивидуумы более восприимчивы к высокому содержанию жира, другие — менее».

С Джоном Бланделлом солидарен Питер Гавел. По его словам, жир в еще меньшей степени, чем фруктоза, стимулирует секрецию инсулина. И следовательно, лептина. Соответственно при рационе с высоким содержанием жиров мозг не реагирует должным образом на насыщение, и. если такая ситуация длится долгое время, организм начинает набирать излишний вес.

Не надо забывать и о том, что ученые называют «гедоническим эффектом». К определенной еде привыкаешь, начинаешь получать от нее наслаждение. Этот тезис подтверждается лабораторными опытами. Грызуны, раздобревшие на богатой жирами пище (подобной той, которой пичкают американцев в ресторанах и кафетериях), начинают есть меньше при введение лептина. Если же их переводят на обычный скудный рацион, они почти вовсе теряют аппетит — в то время как соседи и соседки, привычные к диете и сохранившие нормальный вес, активно и с удовольствием питаются. Дело в том, что избалованная жирами особь не получает никакого удовольствия от постной пищи и согласна голодать до тех пор, пока не вернется к былому роскошеству.

Конечно, и при низкожировой диете можно получить огромное количество калорий, но так бывает в редчайших случаях. Людям, привыкшим потреблять много жира, неинтересна пища с низким его содержанием. Подобно тучным грызунам, при виде ее они теряют аппетит. Вот почему диеты, основанные на очень низком содержании жиров, весьма эффективны — по крайней мере, на первых порах. И неважно, чем заменен жир — углеводами или протеинами: если его мало, еда кажется невкусной, поглощается не столь интенсивно, и вес уменьшается. Но лишь немногие способны долго придерживаться низкожировой диеты — организм требует своего, а соблазны слишком велики. Как не попробовать новое пирожное «Орео» с двойной начинкой? Разве можно жить на голодном крысином рационе? Если бы крысы имели выбор, они, мне кажется, тоже задавались бы этим вопросом.

Из-за изобилия дешевой общедоступной пищи средний американец сегодня получает 2 002 ккал в день, а в конце 1970-х гг. получал 1 854 ккал. Теоретически прибавка в 148 ккал может за год вылиться в увеличение веса на пугающие 6 кг 800 г. К счастью, обычно этого не происходит. Во-первых, американцы стали в среднем выше, и им требуется больше энергии. Во-вторых, при переедании симпатическая нервная система, защищая организм, стимулирует термогенез — выработку тепла, которое сжигает калории. Благодаря мудрости нашего биологического механизма последствия неправильного образа питания не столь печальны, как можно было бы ожидать.

Спору нет, не все чревоугодники толстеют одинаково. В этом отношении, как и во многих других, наши реакции сугубо индивидуальны. Сейчас большинство ученых согласны с тем, что не скорость обмена веществ универсально влияет на вес. Но тогда что же? Эндокринолог клиники Майо, расположенной в Рочестере, штат Миннесота, Джеймс Ливайн годами интересовался факторами, способствующими прибавке в весе. В 1999 г. он с двумя коллегами поставил эксперимент, в ходе которого 16 волонтеров (включая самого Ливайна) в течение двух месяцев получали в день на 1 000 ккал больше нормы. В среднем участники опыта поправились на 4 кг 500 г. Однако усредненные данные, как это часто бывает при исследовании ожирения, мало о чем говорили: например, один испытуемый прибавил 900 г, другой — 7 кг 250 г. Ливайн, проанализировав весь диапазон многообразных факторов, предположил, что такой разброс объясняется различиями значений так называемого нефизически активированного термогенеза (HAT). По сути дела, это следствие нервной деятельности, подсознательной активности. Другие исследователи обнаружили схожие эффекты и тоже пришли к заключению, что именно HAT, возможно, определяет характер реакции на переедание. Люди суетливые, легко возбуждаемые, вспыльчивые защищены до известной степени от попадания в группу риска по ожирению.

С другой стороны, менее склонны к тучности те индивидуумы, которые сжигают в качестве топлива жир, а не углеводы. Он более питателен — и не только потому, что содержит больше калорий на каждый грамм: жиры легче перерабатываются, «стоят» телу совсем немногого. Для того, скажем, чтобы переработать яблоко, содержащее примерно 100 ккал в виде углеводов, организм затрачивает 15–20 ккал. А на переваривание кусочка сливочного масла той же энергетической ценности — всего 3 ккал.