/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Статьи, очерки, эссе

Эрих Мария Ремарк

Статьи, очерки, эссе

Статьи, очерки, эссе

А если ты вдруг очнешься от суеты

А когда ты вдруг очнешься от суеты, заботы о хлебе насущном и погони за наслаждениями, потому что откуда-то до тебя дотянулось нечто удивительное, редкостное, невыразимое, бессловесное; потому что темнота прокралась тебе в сердце тысячей вопросов и сомнений, лишила тебя уверенности, поколебала покой и привычный уклад твоей жизни; если мир, красочный мир, внезапно изменился, превратившись в бледное ухмыляющееся привидение; если нравственные устои зашатались от внезапно возникших вопросов, затрагивающих смысл и цель бытия, и конечные истины; если ветер одиночества завывает в твоих комнатах, а разруха и хаос обрушиваются на голову, — тогда, наверное, ты соберешь изо всех уголков памяти обрывки знаний и начнешь сравнивать и сортировать, склеивать и собирать свой мир…

В кристаллах и камнях начался темный процесс, он расщеплял их, отталкивал, сталкивал, упорядочивал и формировал, заставлял их развиваться, продолжался в листве и цветах, вспыхивал в морских огнях, мириадах инфузорий, в порхании бабочек над солнечным лугом, врывался в заботливо свитые гнезда птиц на цветущих склонах; затихал и начинался снова, достигая совершенства в создающем целые государства интеллекте муравьев и пчел, но и здесь не заканчивался, проходя все новые и новые витки, породив отряд позвоночных животных, и в последнем столкновении молекул завершился человеком, разумом, самопознанием, личностью.

В тебе вибрирует наследственность тысячелетий; в тебе — камни и звезды, пыль комет и ветер, шелест деревьев и шум прибоя, жужжание пчел и пестрота бабочек, девственность леса и торжество разума; в тебе вибрирует космос.

Но ты больше не являешься всем этим; просто все это живет в тебе. Зеленый клеточный сок растений и твоя красная кровь наполняют сосуды Вселенной, соединяя всё родственными узами, но ты выделяешься среди всего живого сознанием собственного «Я», оно отделяет тебя от всего сущего, словно стена. Ты больше не принадлежишь к растениям и животным, ты больше не можешь соединиться с ними, ты — одинок… Вероятно, ты — единственное существо, которое может раздумывать о себе самом и осознавать собственное «Я», которое может сказать: «я», «я есть»… Но с этого и начинается твоя трагедия и мировая грусть. Потому что только через это «Я» ты можешь видеть всё остальное; ты уже не видишь мира, только проекцию твоего «Я»; самое большее, на что ты способен, — относительное самопознание, но никогда ты не сможешь познать Абсолютную Истину. И все-таки ты, глупец, никогда не оставишь попытки найти ее.

Ты можешь вместе с великим регистратором Кантом навести порядок в каждом отсеке своего сознания и снабдить его этикеткой; ты можешь, вооружившись сетью слов и понятий, поставить ловушку непостижимому и безымянному, а потом, передумав, подняться на ледяные вершины вечных вопросов; ты можешь возвыситься до иллюзорной самообъективизации, до последнего уровня познания, который дает высокое переживание мудрых, переживание «Я» в сфере чистого разума; ты можешь пройти часть пути с Конфуцием, другую — с Лao-цзы[1], третью — с Гаутамой2[2]; но в конце концов ты обнаружишь, что остался на месте, потому что ты всегда познаешь только свой мир и никогда мир вообще. И всегда перед тобой будут маячить великие нерешенные загадки; всегда будет неподвижно смотреть на тебя каменное лицо сфинкса; потому что твой мир заключен в твоем мозгу и ты не можешь сделать даже самого маленького шага за его пределы.

Там, снаружи, — хаос… И от твоих размышлений тебя в конце концов разбудит шорох и прикосновение паучьих лапок: изо всех углов к тебе будет ползти безумие… И ты можешь кричать и драться, таращить глаза л неистовствовать, упрямиться и молчать — все равно там, снаружи, хаос, тайна и ночь.

Но все так же, светясь и пенясь, накатывает волна и размывает и без того рассыпающиеся стены. Все раскачивается и изгибается, все обещает и призывает, все манит — бедра, груди и ноги, и разве волнение в крови уже не перевешивает разум, разве уже не нависает над миром гигантский призрак фаллоса, разве природа издевательски не влечет бледного мечтателя в ловушки женских прелестей, не раздирает на части его жалкий интеллект, не отбрасывает его назад в мрачную бездну инстинктов, затем снова вырывая оттуда и ставя перед вопросом: в чем разгадка тайны мироздания — в дальнейшем самопознании или в порочной сладости женского лона?..

(1920–1921)

Густав Зак

5 декабря 1916 года при наступлении на Бухарест пал от пули, пробившей грудь, лейтенант запаса Густав Зак[3]. С ним сошла в могилу гордая надежда немецкой литературы. Не просто надежда, но и ее осуществление. Собрание сочинений в двух томах, которое выходит сейчас в издательстве Г. Фишера в Берлине, дает полное представление о трудах этого гениального человека.

Три романа: «Беспутный студент», «Безымянный» и фрагмент «Паралич» — составляют основное ядро наследия автора. Они внутренне связаны и изображают муки познания, этого якобы преимущественного права рода человеческого, а тем самым и трагедию человека вообще. Каждая строка этих романов пронизана мукой мысли, той неизбывной мукой, которая началась, когда человек впервые пробудился от бессознательного, почти животного, существования и неосознанно задался вопросом: «Что это означает — я существую? Что такое жизнь?» Зак исследовал эту проблему, насколько было возможно, он штурмовал ее, не признавая компромиссных решений, и закончил тем, чем и должен был закончить, — параличом, безумием. Вечный вопрос о смысле жизни заканчивается безумием. Двойственность этого вечного вопроса порождает неодолимое желание найти единственный ответ. Таким ответом может быть погружение в начальное состояние, в бессознательность животного, возвращение в пурпурно-сумеречное царство инстинктов, к деревьям, облакам и животным. Это особенно ясно выражено в «Безымянном», где описывается стремление к вечному опьянению, разложению и готовности отдаться темным, непостижимым инстинктам, которые свет познания способен выхватить из вечно далекой загадки Абсолюта. Другим ответом может быть стремление вверх, к разуму, где единственное счастье — не цель и даже не стремление к ней (поскольку в конечном счете всякое познание бесцельно), а только сознание, что ты достиг самых далеких морей, покорил самые неприступные вершины, охватил взором самые безграничные просторы. Но даже если конечный пункт был достигнут, все кончится развалом, катастрофой. Такой путь мы прослеживаем в «Параличе».

Зак переживал эту внутреннюю борьбу в условиях ужасающей нужды. Он творил непризнанный и голодный. Наряду с романами он писал совершенные по форме сонеты, которые, несмотря на лаконичность, полны переживаниями, и короткие новеллы, мерцающие, словно темное «божоле» в хрустальных бокалах самой изысканной и утонченной формы.

Зак был вулканом. Извержением. Самой землей. Его произведения отличает беспредельная поэтическая сила. Каждое слово глубоко прочувствовано. В каждом слове — кровь, сердце, сила, огонь, огромное душевное напряжение, стремление к прорыву на высший уровень бытия, ибо бытие и есть сам человек. Пейзажи так пластичны и так самостоятельны, что с трепетом понимаешь, насколько глубока связь этого человека с природой. Язык настолько выразителен, в нем столько бурления и шторма, что ему можно только безропотно покориться. В новеллах он сверкает как старая венецианская рапира, освещенная вечерними огнями, а в стихах извивается тончайшей филигранью. При этом он не отрицает великой линии, идущей от великого рода, потому что источник его всегда — человеческая первородность.

Зак изобразил в своих произведениях все, что только он мог показать, то есть самого себя. Выше этой вершины забраться уже невозможно. Путь, по которому он мог пойти дальше, вел из одиночества уже созданных произведений на дорогу, по которой идут многие: все художники. Но его единственная работа на этом пути, новелла «В сене», показывает, что большой талант уничтожает война.

Из произведений Зака при его жизни печатались лишь отдельные новеллы. Крупные труды отклонялись. В горле застревает ком, когда слышишь об этом. Голод, отказы, не-признанность, самобичевание, насмешки — неужели путь художника всегда будет таким?

(1920)

Геррит Энгельке

За три дня до заключения мира в английском лазарете умер от ранения в бедро Геррит Энгельке, самый сильный поэт, какого дал последнему десятилетию Ганновер, а возможно, и вся наша родина. Перед нами в маленьком томике, собранном другом автора Гансом Кнайпом и носящем название «Ритмы новой Европы», — его наследие (издательство Ойгена Дидериха, Йена). Листая этот томик, читая, удивляясь, читая дальше, поражаясь, сопереживая, увлекаясь и восхищаясь, раскачиваясь вместе с автором в ритме пульсирующей крови, фабрик, горизонтов, погружаясь в его мир, с глубокой болью осознаешь: безумие войны оборвало одну из наших величайших надежд!

Энгельке был маляром, художником, солдатом. Вышел из низов. Должен был сам завоевывать, сам исследовать каждый гран роста своего «Я» в глубину и ширину, познать ритм Вселенной, найти свое мироощущение; он должен был сам пробиваться сквозь нагромождение традиционного, сквозь путаницу привычного, сквозь символику предшественников и неподвижную фалангу слов, — к неповторимому переживанию своего «Я», которое, словно река в море, впадает в неизмеримые просторы космоса. Из каменоломни жизненных тайн его дрожащие от нарастающего экстаза руки выламывали глыбы темных, первородных чувств и под ударами молота мысли и творческой воли превращали их в слова-кубы и картины-здания, поражающие мощью, смелостью и первозданностью. Тобой овладевает стремление творить, с блеском, криком и звоном оно обрушивается на тебя ураганом, круговоротом вселенского «Я». Здесь нет печальной лирики прошлого, нет стремительности экзальтированного экспериментально-экспрессионистского стиха, здесь царит дух нашего времени, в этих стихах слышны свистки сирен, шум заводов, грохот трамваев, звуки прибывающих поездов; здесь присутствуют такие непоэтические вещи, как полицейский, фабрика, девочки, локомотив, гавань, доки, автомобили, небоскребы, казармы, увиденные с непосредственной гениальностью, и можно только удивляться и удивляться: неужели ничего не изменилось?.. Разве все эти вещи внезапно не приобрели мрачную отчужденную красоту, не обратились в мощный танцевальный ритм, который отовсюду обрушивается на нас с бессловесной угрозой, — ритм нашего времени? Вот что бурлит и пенится в этих стихах, признаниях, гимнах, сами названия которых уже о многом говорят: «Творчество», «Город», «Локомотив», «Фабрика», «Почтовая сумка», «Бетховен», «Бог бушует», «Всемирное колесо», «Мировой дух», «Всеобщая родина», «Всемирная весна», «В потоке и свете», «Любовь во всех ее радужных красках», так что ты снова и снова, болезненно пораженный, замираешь перед тем, что уничтожило безумие войны. Чтобы не быть голословным, привожу одно из его стихотворений, взятое наугад:

НОВАЯ ГОРДОСТЬ ГРАЖДАНИНА ВСЕЛЕННОЙ

Сотни улиц, всюду люди: работяги,
Полицейский, девочки, бродяги.
Поливалки трут асфальт до исступленья.
Товарняк, трамваи, колымаги
Рассекают, грохоча, людей скопленья.
Сотен улиц, звонких улиц сеть,
Им меня не одолеть!
Ведь я — все равно в центре!
Тысячи рельсовых путей,
Тысячи флагов, мачты, век скоростей,
Тысячи лодок и кораблей плывут грациозно,
Тысячи фабричных дымов всех мастей
Клубятся вокруг, надвигаются грозно,
В этом чаду легко угореть,
Задохнуться, уснуть, сомлеть,
Только не мне. Я — все равно в центре!
Океанские волны исполнены стоном.
Ледники ползут по горным склонам,
Словно белые языки.
В джунглях ветры бегут по кронам,
Полюса от тропиков далеки,
Их дыханьем Африки не согреть.
Мир велик, а по мне — как клеть,
Но я — в центре!
Этот могучий шторм земного бытия,
Этот великий гимн-планета-я:
Я — полюс, я — экватор, я — подвал и кров,
Мне тесно, я расту, дыханье затая, —
Я — средоточие, я — средостение миров![4]

(1921)

Ханс Йегер[5]

Его тоже не пощадила судьба. Его жизнь — голод, тюрьма, нужда и презрение. Потому что он хотел правды и говорил ее: жестокую, беспощадную правду. Его произведения — крик из бездны. В них слышен голос человека, у которого все позади, который познал жизнь, для которого ложь человеческого существования стала мукой и он решил бросить ей вызов. Он стал крестоносцем правды, он защищал ее, какой бы ужасной она ни казалась. В своем первом крупном произведении «Из жизни богемы Христиании» он уличал общество во лжи, срывал с него покровы, как бы говоря: «Вот как вы лжете всю жизнь; вот какие вы жалкие; вот каково ваше общество; а вот ваши поэты, которые тоже лгут и тоже виновны! А вот, вот, вот — правда, холодная, голая правда!» Книга была конфискована, а Ханс Йегер приговорен к четырем месяцам тюремного заключения. Друзья уговорили его бежать в Париж. Здесь он голодал, бедствовал, мерз душой и телом, чтобы вернуться и умереть от неизлечимой болезни или жить с единственным, что еще у него оставалось, — с женщиной, которую он любил, любил безумно, болезненно. На борьбу за правду его судно вышло с сотней парусов, а домой вернулось со сломанными мачтами, разорванными парусами и тысячей пробоин. Буржуазное общество подвергло его остракизму. Его произведения не печатались. У него не было денег, чтобы купить самое необходимое. Бездомный, всеми покинутый, вернулся он во тьму вечной лжи. И тогда он понял: необходима опора, чтобы было где преклонить голову. Все свои разбитые мечты, всю потребность в счастье, всю тоску, всё, что разбилось в схватке с миром, он обратил в стремление к единственной цели — завоевать женщину. Ей он вручает все, что еще осталось от его неудавшейся жизни, она становится для него священным Граалем и последним избавлением, родиной и Богом — всем. Ее руки для него — суд Божий, ее губы — жизнь, только ею он живет, только из-за нее он продолжает жить в этом бессмысленном мире, полном мучений. И оказывается обманутым! Снова обманутым. Но свобода не гибнет в столкновении с ложью, она снова оживает, потому что искатель правды благодаря обману узнал правду о ней и о себе. И, умирая, он благодарит ее за обман, благодарит женщину, «единственного истинного, стоящего человека, который встретился ему на земном пути».

Это страстное произведение о женщине, этот дневник, полный беспощадной правды, эта печальная молитва, эта потрясающая книга, полная слез и страдания, роман «Больная любовь» Ханса Йегера, вышел в издательстве Г. Кипенхойера в Потсдаме. Неумолимо жестоко и честно изображает он в этой книге день за днем два года своей жизни. Ему так важно само произведение и настолько не важен он сам, что он даже не потрудился выбрать другое имя для героя, а назвал его своим. Это не художественная литература в прямом смысле; это произведение не похоже на традиционный роман, что, вероятно, будут отмечать многие. Это — бормотание, трепет, крик, мука, рыдания, это — дрожащая, обнаженная человеческая душа, слабая и страдающая, маленькая и по-настоящему великая. Подлинная история человека, которая несомненно потрясет читателя. Кто еще перенес столько страданий, кто еще так любил, кто еще так беспощадно говорил правду о самом себе! Единственным желанием Йегера была публикация этого главного его труда, чтобы жизнь его не оказалась совершенно бесцельной, существование — совсем бессмысленным, борьба за правду — напрасной. Умирая, он писал: «Мысль о смерти стала моей подругой и утешительницей. Но никто не издаст моего романа, когда меня не станет. И это мучает меня сильнее, чем я могу выразить. Собственно говоря, это единственное желание, какое у меня есть: на исходе жалкой, неудавшейся жизни я хочу сказать всем: прощайте». Он не дожил до этого. Он умер одиноким, в ужасающей нужде. Как подстреленный олень, что уходит умирать в чащу. Нильс Гойер, из чьего предисловия я почерпнул некоторые сведения, называет произведения Йегера «криком распятого, который сам пригвоздил себя к кресту…»

Ханс Йегер отважился сказать всю правду. Это уничтожило его. Внешне. Но он еще найдет соратников. В будущем, которое для нас всегда надежда.

Издательство заслуживает благодарности за то, что оно дало произведениям этого человека увидеть свет. Это — поступок! Это тем более примечательно, что именно немецкое издательство прокладывает путь норвежцу. Потому что он — Человек! И поэтому — наш!

(1921)

Первый концерт музыкального общества

1. Август Рейс: «Летняя идиллия». Мне хотелось бы знать, что общего у этой композиции с напечатанными под названием искаженными стихами Мёрике «Я вступаю в дружелюбный городок». Если бы Мёрике писал так, мы давно уже забыли бы этого тихого глубокого лирика. Это плоская консерваторская работа, в первой части скучная и педантичная, во второй немного лучше и подвижнее, но все равно — это всего лишь легкая салонная кантилена, взявшая у народной музыки только формальные признаки, но не смысл.

2. Ганс Кёсслер: Концерт-Пассакалья для скрипки с оркестром. Произведение, созданное с учетом специфического индивидуального звучания скрипки, вокруг партии которой и строится все сочинение. Оркестр большей частью только сопровождает скрипку, время от времени соперничает с ней, иногда главенствует, но в основном просто создает музыкальный фон. Сочинение обладает настроением и определенной линией, которая в некоторых местах достигает особой гармонии и ритма. Солировал Макс Менге, который благодаря хорошей технике подчеркнул певучесть скрипки и продемонстрировал масштабность трактовки.

3. Густав Малер: Четвертая симфония. Потрясающая человечность трогала до глубины души. Может ли быть ирония серьезнее и печальнее, чем здесь? В муках познания, этого якобы преимущественного права человека, потрясенный великой загадкой бытия, раздираемый необъяснимостью жизни, преследуемый темнотой одиночества, разбитый тупым «нет», которое издевательски смеется в ответ на все вопросы, когда познание натыкается на свои вечные границы; подхлестываемый поисками нераздельной связи с природой и бархатно-пурпурного счастья инстинкта; подобно деревьям и животным, оторванным от своих корней; воздевающий руки в вечной мольбе, — он, человек, Густав Малер, спустился с вершин одиночества и наблюдает со странной улыбкой, как люди едят, пьют, спят, радуются; смотрит, как они плачут и смеются над своими мелкими бедами и радостями, словно и нет никакой загадки и безысходно-печальных вопросов. И этой странной улыбкой пронизана вся Четвертая симфония, в центре которой образ простого человека, бюргера, окруженный туманной дымкой печальной и серьезной авторской иронии. (Ирония не означает издевки!) Но уже в адажио мы слышим его внутренние монологи, голос его души, и вот он, просветленный страданием и болью, находит в неземных аккордах последнее счастье, собеседника, вселенную. А в крещендо после тихой жалобы скрипок он словно воздевает руки к звездам, и восхождение к самому себе знаменует музыка глубокого звучания, полная страдания и гармонии! А этот добрый человек в заключительной части симфонии словно бы улыбается нам, покоряя наши сердца доброй печалью, как это умеют, кажется, только евреи, народ не знающий покоя, живущий в страдании (не кидайтесь на меня, фашисты!), и дарит удивительно умиротворяющее соло сопрано. Густав Малер, раздвоенный, ты — символ нашего времени! Партию сопрано исполняла Елена Маас-Пеш, ее полнозвучный вокал был в совершенной гармонии с общим замыслом. На низких нотах ее голос приобретал легкий металлический оттенок и становился резковатым, но все-таки звучал гармонично и красиво. Особой похвалы заслуживал на этом вечере Ф. Макс Антон, именно он сделал из малеровской симфонии событие. Он сумел поставить акцент на человечности, сблизить слушателя с автором, так что можно предположить родство душ композитора и исполнителя. Останавливаться на мелочах — лишнее. Здесь было столько понимания, чувства и самоотдачи, что можно от души порадоваться: музыкальный мир Оснабрюка имеет человека, который очень серьезно относится к искусству и обладает большим мастерством.

(1921)

Имярек

(Гуго фон Гофмансталь «Пьеса о смерти богатого человека»)

Пусть даже обязанности, быт, дела и повседневные заботы со всех сторон окружают и словно стеной огораживают жизнь обычного человека, откуда-то все-таки мрачно веет великая загадка, страшная тайна жизни — смерть, полная предчувствий, всё связующая и освобождающая в высоком ужасе своих пределов. Серым и померкшим предстает перед нами многое, что прежде сияло, словно золото. А то, что еле заметно брезжило, вырастает и, сияя, заполняет жизнь. Гофмансталь выразил это общечеловеческое переживание в форме средневековой католической мистерии. Но только тот, кто прикипел душой к подобным вещам, может принять форму за основное содержание, как это, очевидно, делает профессор Гамель, которому не хватает аллегорической фигуры Раскаяния. Это абсолютно неправильно и совершенно извращает то, что хотел сказать Гофмансталь. Если бы он хотел создать христианскую мистерию, то без раскаяния было бы не обойтись, так как оно — основа всего церковного учения. Но он-то хотел гораздо большего: он хотел говорить о величайшей тайне человека, о жизни и смерти и их загадочной роковой взаимосвязи. Оправдание жизни как таковой происходит не благодаря акту раскаяния, а благодаря тому, что внешние явления пробиваются к сущностным, а оттуда — через веру — к согласию с жизнью. Следует ли принять это мучительное существование, полное беспокойства и незнания, откуда и куда мы идем, или, подобно Шопенгауэру, отрицать его? Гофмансталь говорит: да, следует, несмотря на всю ничтожность, которую он так убедительно изображает, да, следует — в последнем озарении, в момент перехода индивидуума в нирвану, из-за осознания бытия как такового, которое выражается в словах: «Верую (в жизнь)» и в этих словах находит свое оправдание.

Постановка Карла Ульрихса была превосходной и в части сценографии и освещения, и в части вневременной, монументальной режиссуры. Она вместе со слаженной ансамблевой игрой придает пьесе особую убедительность. Этому в большой степени способствовал Альфред Крухен с его превосходно продуманной, пронзительной трактовкой роли Имярека, в которую он вложил столько самобытности и чувства, что не было ни одной мертвой реплики, наоборот — страстность соседствовала здесь с чувством меры, что соответствовало форме и являло собой настоящее достижение. Анни Шэфер придала чудной мелодикой своего выразительного голоса незначительной в сущности роли Деяний Имярека такую религиозную глубину, что благодаря этому даже форма пьесы, сама по себе вторичная, вышла на первый план и стала истиной. Любовница в исполнении Анни Керстен: актриса по-новому трактовала свою роль, и привычные эротические нюансы сублимировались здесь в девическое обаяние; удачный ход, он позволил подчеркнуть место действия — средневековую Германию. Инес Фёлькер создала два прекрасных образа: Жены Должника и Веры, играя в первой роли скорбную взволнованность, во второй — холодную торжественность. Такая же холодность и расчетливость в расстановке акцентов отмечала работу Ганса Райнгардта в роли Смерти, в то время как Вальтер Гайер-Роден прекрасно, в соответствии со средневековыми представлениями, исполнил роль Дьявола, в его трактовке чувствовалось даже влияние Мефистофеля. Меньше всего порадовал Вольдемар Хорст в роли Маммона. Разве превосходство и триумф Маммона над Имяреком нужно выражать посредством повышения голоса? Гофмансталь сам говорил мне однажды, что он представляет себе Маммона высокомерным, ироничным и саркастически-насмешливым. Жозефина Хаке в роли Матери Имярека пыталась сыграть слишком многое. В ее трактовке роль кажется слишком расплывчатой и чувствительной и — поскольку ни одно слово не звучит естественно — мучительно надоедает. Нужно придерживаться основной линии!

(1921)

«Фауст»

Трагедия Гёте, городской театр

Каждое слово — золото. Каждая фраза — кристалл. Все в целом — религия. Не пьеса. Действующие лица: человек. Центральная фигура только одна: Фауст-Мефистофель. Они едины — две стороны одной медали, одного и того же человека: Гете. Человека. Истинная пружина действий скрыта за видимыми событиями. Фаустовское, мечтательное начало, вечное стремление к познанию и истине. Откуда? Куда? Что есть жизнь? Кардинальный вопрос всякой философии. Вечные вопросы, попытка решить их всегда заканчиваются скепсисом или религиозным самообманом. И как результат этой неразрешимости — настойчивое стремление исследовать жизнь во всех ее проявлениях, чтобы — кто знает — однажды бросить якорь в тихой гавани.

То с неба лучших звезд желает он,
То на земле всех высших наслаждений,
И в нем ничто, — ни близкое, ни даль —
Не может утолить грызущую печаль.

Вечный поиск пути к Богу, к космосу, к началу, к истине, к себе — неважно, как это назвать… Путь остается. Путь, который ни одному человеку не суждено пройти до конца. Вопрос без ответа. Борьба без победы. Вечная борьба. По одну сторону — человек, по другую — жизнь, недостижимый Абсолют. Так боролся Иаков: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня!» Но благословение запаздывает. Борьба остается. Конец: разочарование.

мир другой для нас дороги нет.
Слепец, кто гордо носится с мечтами…

Фауст строит плотины в море. Поиски знания и истины — внутреннее действие трагедии, путеводная нить в пестрой ткани внешнего действия. Погреб Ауэрбаха, сцена с Гретхен, Вальпургиева ночь — эпизоды, проявленное действие, поверхностное действие — не есть действие…

Фауст — это религия, культ, символ. Чтобы сыграть Фауста, не достаточно актерской игры и мастерства; нужно глубоко, по-настоящему пережить это, нужно самому быть Фаустом.

Можно рассматривать «Фауста» и как театральную пьесу. А именно — как историю Гретхен. Трогательную историю девушки, которую соблазнили и покинули. Это зависит от трактовки роли Фауста. Правда, Гете вряд ли хотел, чтобы играли так.

Режиссеру и труппе, которая привыкла неделями играть «Насильно на постой» и тому подобное, нелегко вдруг настроиться на «Фауста». Поэтому я не останавливаюсь на мелких недостатках, как, например, гротескные облака с разноцветными крылатыми ангелами, Архангел Михаил, у которого в дополнение к одеянию древнего германца был кокетливый серебряный браслет (вообще, необходимы ли здесь ангелы?), несколько сальный голос Господа, по-детски наивные народные сцены во время пасхальных гуляний. Все это, строго говоря, не имеет значения, — но: у нас играли театральную пьесу. А именно историю Гретхен.

Радовала роль Мефистофеля в исполнении Ойгена Линденау. Роль была продумана, прожита и потому получилась. В некоторых местах он был патетичен. Мефистофель — князь тьмы. И поэтому образ его должен быть наполнен скепсисом, то есть в нем должно быть достаточно издевки, иронии, даже шутовства, но никак не патетичности. Скепсис отрицателен. Патетика положительна.

Иоганна Мунд в роли Гретхен. Хороша. Естественна. В сцене с Валентином — превосходна. Ведь ее роль эпизодическая и не имеет большого значения в «Фаусте».

На Фаусте все держится! Почему бы в таком случае не пригласить актера из другого театра? Фауст должен быть великим потрясением. Культом. Если ему это не удается, получается — профанация.

«Когда в вас чувства нет, — все труд бесцельный…»

(1921)

Разговоры во время «Фауста»

Театр. Звонок. Зрители толпятся в дверях лож. Пока я ищу свое место, слышу, как немного полноватая дама позади меня спрашивает:

— Музыка Вайнгартнера? А я думала, это Гуно…

Тушат свет. Пролог на небесах. Кажется, за мной сидит чета новобрачных откуда-то из деревни. Он шепчет довольно громко:

— О господи, а это не Железный Карл?

На что она отвечает:

— Да нет, это же древние германцы. — Оба имеют в виду Архангела Михаила, на котором я как раз в этот момент замечаю кокетливый серебряный браслет.

Старый господин, очевидно, большой поклонник искусства, поворачивается к ним:

— Тссс!

— Чего ему надо? — спрашивает Йохен сварливо.

— Сиди тихо, — отвечает молодая, но, когда появляется Мефистофель, сама не может удержаться от восклицания: — Дьявол!

— В красном пламени, — говорит задумчиво Йохен.

Старый театрал снова шипит:

— Шшшш!

— Осел, — бурчит Йохен.

Спустя какое-то время позади нас появляется, шурша платьем, величественная дама, естественно, через полчаса после начала; она вынуждает всех встать и пробирается к своему месту, которое, тоже естественно, оказывается в середине ряда. Йохен не встает, а только немного отодвигает колени в сторону. В следующее мгновение он со страшным криком вскакивает, потому что дама, вероятно, отдавила ему ногу. Сиденье кресла использует этот момент, чтобы коварно захлопнуться у него за спиной, так что когда он, скрипя зубами, бледный от боли, пытается сесть, то оказывается на полу. И подумайте только: дама, которой Йохен обязан этим артистическим падением, та самая дама, которая наступила ему на ногу, имеет наглость возмущенно прошептать ему:

— Тсс!

— Глупая гусыня, — бурчит в ярости Йохен.

Пролог окончен.

Новобрачные оживленно обсуждают последние состязания по стрельбе. Дама рядом со мной беседует с подругой.

— Вы говорите, семьдесят пфеннигов? А я еще вчера заплатила марку десять.

— Да, семьдесят пфеннигов, если вы сами заберете. Иначе — восемьдесят. Я запасла шестьдесят штук. Так на зиму будет хоть немного яиц.

Первый акт. Фауст в кабинете.

Минхен (так зовут новобрачную), взволнованная фейерверком при появлении Духа Земли, рассказывает историю про привидения. Когда Фауст поднимает хрустальную чашу с ядом, Йохен задушевно произносит:

— Твое здоровье, если это коньяк.

Пожилой господин, очень злобно:

— Шшш!

Смена декораций.

Передо мной разговаривают две дамы.

— Ох уж эта фрау Биммерманн! Вы только посмотрите, сколько на ней бриллиантов. Это же безвкусно!

— А как утянулась-то! А жир со всех сторон выпирает.

Рядом сидят два господина.

— Большой шлем без двух у ходящего первым?

— Выиграл. С шестью козырями и тузом червей.

Справа от меня:

— Недавно он даже привез полкило масла.

— Вы хотите сказать: маргарина.

— Нет, масла, сливочного масла, хорошего, жирного крестьянского масла.

— Говорят, в окрестностях его нет уже три недели.

Погреб Ауэрбаха.

Оба мужчины передо мной с удовольствием и очень бодро отбивают такт.

— Настоящая немецкая атмосфера, — говорит один.

Йохен замечает:

— Гуляют. Сейчас подерутся.

Минхен во время песни про блоху истерически хохочет. Старый господин:

— Тсс!

Снова дают свет.

Прерванные разговоры продолжаются.

— А вы не можете дать мне адрес этого крестьянина?

— Ох, он обслуживает только старых клиентов.

— Но если ему хорошо заплатят…

— Ну вот, я хожу трефовым валетом, потом пиковым, бью даму королем червей и вытаскиваю туза…

— Я точно видела, Йохен, что на ярмарке ты был с Триной.

— Это неправда…

— Правда…

— Неправда…

— Правда.

— Неправда, — и так далее.

— А ее муж, как он усох. Стал совсем хилым и маленьким. Как ребенок.

— А она все толстеет. Все-таки видно, откуда они.

Кухня ведьмы.

Йохен и Минхен развлекаются вовсю.

— Как раньше в Мюнстере, в зоологическом саду, — смеется Минхен в восторге.

— А ведьма выглядит в точности как мамаша Бюшеля, — зло хохочет Йохен.

Старый господин шипит:

— Шшш!

— Верблюд, — говорит Йохен с явным возмущением.

Когда Фауст в первый раз заговариваете Гретхен, Минхен, удовлетворенная триумфом женщины, говорит:

— Не вышло…

Но Йохен, чувствуя, что в его лице оскорбили весь род мужской, возражает:

— Глупая баба, — и делает поистине гениальное философское замечание: — Поначалу они все так. Но это только притворство.

— И что только они о себе воображают! Еще шесть лет назад она была всего лишь простой швеей. А он — помощником продавца. Этот спекулянт, этот индеец с плоскостопием!

— Я не понимаю, почему вы не хотите дать адрес этого крестьянина.

— Господи, да ведь каждый бережет его для себя.

— Это странно.

Закончилась сцена, когда Гретхен находит украшения.

— Йохен, ты ведь хотел подарить мне сережки, что лежат в витрине у Шнайдера…

Йохен, очевидно, ничего не слышит, он внимательно изучает программку.

— Йохен! — Она с силой толкает, его в бок.

— Слышишь, — читает он, делая вид, что ничего не слышал. — Мемфис… Мефи… сто…

— Ах ты! — резко обрывает его Минхен. — Двести!

Потрясающий монолог Гретхен перед статуей Mater dolorosa.

Я смотрел «Фауста» в балаганах и на первоклассных сценах. И всегда эти слова одинаково потрясали меня. А Иоганна Мунд играет так искренне, с такой болью, что продолжаешь сидеть как завороженный даже после того, как занавес опустился.

— Теперь ему, наверное, придется платить алименты, — говорит Йохен убежденно, как человек, знающий жизнь.

— Бог мой, может, они еще поженятся.

— Никогда! — возражает Йохен уверенно.

— Но тогда закажите мне хотя бы килограмм. Понимаете, я хотела бы испечь пирог на день рождения. Килограмма было бы достаточно…

— Потом я играю шлем с двумя… не набираю очков…

— Ну?

— Дружище, мне не повезло. Я выиграл всего шестьдесят монет.

После очень сильной сцены в соборе, когда Гретхен падает в обморок, зрители начинают штурмовать гардероб. Только когда гардеробщицы объясняют штурмующим, что еще не конец, что будет что-то еще, те снова успокаиваются.

Сцена в тюрьме. Конец. Выходя из зала, еще под впечатлением от трагедии, я слышу:

— И почему она была такой глупой?

— Если он ее все-таки соблазнил…

— Если бы вы сразу вытянули козырного туза, а потом сыграли бы маленькой червовой, то… Одну пику и…

— Вы делаете тесто на дрожжах или с пекарским порошком?

— Смотря какое тесто… Если…

— Посмотрите только на эти надутые рожи. Дочка-то настоящая уродина. Боже, моя дочь намного красивее.

— А видите вон там женщину…

Врать не буду, я видел там и несколько внимательных глаз. Несколько душ, которые очистились от мусора повседневности под влиянием поэзии Гете. Там был белокурый юноша; его глаза блестели, он вышел как пьяный. Не сказав ни слова. Да, да.

(1921)

Зарисовки с ярмарки

I

И вы уже знаете человека, который играет на губной гармошке? Когда он покачивает головой и отводит в сторону правую ногу, все радостно пугаются, потому что вдруг начинает звучать целый оркестр. В руках он держит губную гармошку, локтями бьет в литавры, прикрепленные на спине, ступней (спасибо солдатской выучке!) ударяет по тарелкам, на голове у него шлем кирасира с конским хвостом и трезвонящим металлофоном; и при всем этом у него такое серьезное выражение лица, словно он Наполеон после битвы под Лейпцигом или тот самый кожевник, у которого уплыли кожи; похожее выражение лица было недавно и у меня, когда кто-то сказал мне, что мой роман очень хорош. (Это был господин, явно обделенный интеллектом).

Где бы ни появился этот человек со своим переносным оркестром, везде собирается толпа. Заключаются пари, как долго он может выдержать, учитывая, что литавры, вероятно, тяжелые. Все с восторгом ждут того момента, когда он потрясет головой и покачает ногой, потому что тогда все и начинается. Дети от радости выпускают в воздух воздушные шары, пожилые дамы укоризненно качают головами, гимназисты говорят «замечательно»; из окон у Бланка свешиваются, словно хихикающие гирлянды, девицы, какая-то женщина говорит с состраданием: «Бедняга!», а мой друг, студент Майер, шепчет мне, что он решил поменять профессию и заняться чем-нибудь в этом роде.

Если бы главный дирижер городского оркестра Антон вышел на улицу со своим музыкантами и они сыграли бы великолепный мечтательный медленный пассаж из симфонии си минор Шуберта, или что-нибудь хрустально-чистое из Моцарта, или что-то милое из папаши Гайдна, вряд ли был бы такой аншлаг. А если бы при этом оркестр собирал деньги, то вряд ли бы он собрал столько же, сколько этот человек с губной гармошкой. Ну так ведь оркестр только и умеет играть что Моцарта, Бетховена и Вагнера и всякое такое, а вот одновременно держать в руках губную гармошку, бить локтями в литавры, ногой — по тарелке, головой тренькать на металлофоне да еще собирать деньги и двигать ушами…

II

К восьми утра в среду я уже двенадцать раз слышал «Оковы сброшены, и ты свободен», девять раз «Голубую Адриатику» и восемь раз «Лизхен, Лизхен…»

К десяти утра: уже девяносто шесть раз «Оковы сброшены», восемьдесят три раза «Голубую Адриатику» и семьдесят восемь раз «Лизхен, Лизхен»…

К шеста часам: 487 раз «Оковы…» (216 раз на шарманке на колесиках, 201 раз на шарманке с деревянной подставкой, 36 раз на так называемой «шарманке капиталистов», то есть свежевыкрашенной шарманке на колесиках, на которой стоит клетка с двумя волнистыми попугайчиками). После этого я прекратил считать.

Я объявляю приз для людей, которые еще не знают задушевную народную песню «Оковы сброшены». Для мужчин призом будет старая шляпа (довоенного производства), цвет — серовато-зеленовато-коричневато-желтовато-фиолетовый, модель — мягкая шляпа с широкими полями и элегантными дырочками, проеденными молью и мышами, с большой, красиво обтрепанной лентой. Генеалогическое древо шляпы прилагается. Это шляпа очень хороших кровей, с материнской стороны она происходит от знаменитого головного убора Вильгельма Телля (посмотрите на шляпу там, на столбе, и т. д.). Отец неизвестен. Фридрих Великий был избран в этой шляпе. Музей предлагал за нее четыреста марок как за памятник старины. Очень подходит к черному сюртуку. Если еще надеть красный галстук (завязывается сзади), желтые военные сапоги и воротник а-ля Шиллер (короткий апаш), — получится элегантный кавалер (скорее простофиля, чем Лир, как говорит мой дядя). Кроме того, в придачу я даю «Золотую книгу хороших манер». Правда, я могу дать ее только на время, потому что она мне и самому постоянно нужна.

В качестве приза для дам предлагаю корсет пятьдесят восьмого размера, на шнуровке. С вышитыми фигурками героев легенд и охотничьими сценками. Я гарантирую, что он никому не будет мал. Это — наследство моей покойной тетушки. Кроме него — вязаный ридикюль, который можно использовать еще и как сумку под картошку, и искусственную челюсть в хорошем состоянии (кому рассвет люб, тому злато на зуб, а иногда — фарфор и цемент на пломбы). Призы можно увидеть в моей богемной мансарде. Право на участие в конкурсе получает любой, кто сможет доказать. что еще ни разу не слышал «Оковы сброшены»

III

А уж на самой ярмарке! Музыки сколько угодно. Особое впечатление создается, если встать в конце площадки между тремя каруселями. Тогда можно слышать с одной карусели «Отец наш небесный», с другой — «Дочь Сиона, радуйся», а с третьей — «Продадим мы бабушкин домишко»; и всё это одновременно в одном «роскошном» аккорде. Очень рекомендуется будущим музыкантам. Дисгармония еще более гениальная, чем у Арнольда Шёнберга[6] и Франца Шрекера[7]. А еще дневная и ночная карусели. Это — бесспорно воспитательный и развлекательный центр для элегантной молодежи от двенадцати до шестнадцати лет. Господа кавалеры в коротких штанишках гордо, надвинув шапки и вооружившись метлами, несутся по кругу. По ним и не скажешь, что большинство уже третий год сидит в одном классе. А барышни! Они смеются и щебечут, встряхивая косами, они трещат и болтают, стреляют глазами из-под своих гимназических шапочек и уже флиртуют так невинно весело и естественно, что, невольно покачивая головой, вспоминаешь поговорку: «Хочешь достигнуть мастерства — учись с младых ногтей!»

IV

Возле чуть расстроенной шарманки под манящим шатром в красно-белый горошек стоят три человека. Хорошо сохранившаяся, почти молодая женщина лет пятидесяти, вес — около центнера (довоенный товар), радом с ней — сильно иссохший мужчина, которому явно не хватает того, что у нее в избытке, в зеленой (когда-то черной) мягкой шляпе с широкими полями и редкой порослью вокруг широко разинутого рта — по свидетельству очевидцев, это во все не перья испуганной курицы, а вид усов (гибрид грубошерстной и курчавой немецкой охотничьей собаки). Судя по едким замечаниям, которыми женщина время от времени одаривает певца, иссохший мужчина — ее муж. Рядом еще один молодой человек, самая замечательная деталь его туалета — узел на галстуке. И эти трое поют! Поют! В этом шатре муз в красно-белый горошек восторженную публику обучают самым прекрасным старым задушевным немецким песням. Наблюдая за тем, как здесь возрождается и возвеличивается немецкое народное песенное творчество, невольно воодушевляешься. Скоро над площадью разносится пение уже сотни глоток: «В нас течет горячая кровь», и «Сегодня я и моя подружка», и «На карнавале думает каждый: повеселись хоть раз в году»… Что по сравнению с этим Шуберт и Хуго Вольф[8]? Пустое место! Эти парни не написали даже ни одного приличного вальса-бостона, не говоря уж о настоящем «знай-наших»-фокстроте (мой дядя называет его «трясучкой»),

V

Сегодня идет дождь. Жаль. Из-за дождя настоящий разрисованный индеец, работающий в восточном балагане, не показывается гуляющей публике. Потому что дождь может смыть с него краску. Но вон той энергичного вида даме в зеленой байковой кофте дождь не мешает. Она продолжает говорить. Она продолжает раздавать свои вещи. Это фантастика. Покупаешь тяжелую позолоченную цепочку для часов (настоящая термомагнитоэлектрогальванопластика) за пять марок и получаешь в придачу брошку, лучший подарок для сестры или дочери, а еще — булавку для галстука (можно носить и на блузке), браслет (прекрасный подарок для конфирманток), мундштук, портмоне, кровать, маленький автомат, сонник, дрессированную собаку, а незамужним дамам старше 40 лет предлагается напрокат мужчина для практических занятий по книге «Как правильно целоваться».

VI

Вся жизнь — ярмарка. Со времен Ведекинда[9] подобные речи сильно обесценились. И тем не менее это так. Много трезвона, а в результате оказывается, что ничего и не было. Точно как на ярмарке. Или: жизнь — карусель. Думаешь, что мчишься вперед, а в результате оказываешься на том же самом месте.

В заключение еще две картинки. Бедная работница подала десять марок слепому и сказала:

— Вместо того чтобы попусту транжирить деньги, лучше бы эти ребята раздали их калекам…

А у одного седовласого господина при виде калек возле городского театра по лицу потекли слезы, он отвернулся и сказал своей спутнице:

— Я не могу проходить мимо этих людей на ярмарке. Как можно веселиться, когда видишь такое…

(1921)

Природа и искусство

I

В кристаллах и камнях начался темный процесс, который по неким таинственным законам соединял и разъединял, структурировал и формировал такие образования, которые ныне, когда Геккель[10] сделал всеобщим достоянием чудеса морских известковых отложений древних одноклеточных, глубоководного океанского ила и соляных кристаллов, вызывают изумление и благоговение.

Но темные силы природы рвутся вперед, обнаруживают себя в сказочном мерцании поверхности морей благодаря мириадам инфузорий, проявляются в мягком очаровании распустившихся цветов, порхают бабочками над прогретыми солнцем полянами, резким скачком добиваются появления тяги к родным цветущим склонам у перелетных птиц, вдруг обращаются вспять и вновь движутся по пройденному ранее пути, достигают почти полной прозрачности в удивительной логике муравьиных и пчелиных сообществ, но и здесь не взбираются на последнюю вершину, а поворачивают обратно, чтобы опять неудержимо устремиться вперед вдоль подтипа позвоночных животных, становясь все более явными, чтобы наконец в последнем рывке пробудить человека от векового сна и открыть ему глаза для осознания себя самого и своего «Я».

Человек — единственное существо, способное сказать «я» и «я есть». В нем природа начала постигать себя самое.

Человек — единственное существо, которое может размышлять о самом себе и может осознавать себя самого как индивидуум.

Здесь начинается трагизм и одновременно величие человеческого рода.

II

В нас вибрирует тысячелетняя наследственность; в нас вибрируют камни и звезды, космическая пыль и дуновение ветерка, шум листвы и морской прибой, жужжанье пчел и разноцветье бабочек, первобытная похоть и духовный подъем; в нас вибрирует Вселенная. В часы душевного волнения, священного «Ом» — восклицания индусов и буддистов, последнего акта слияния с природой, мы чувствуем, что и в нас воплощен мировой дух, что и мы несемся вместе с Вселенной, как куст или дерево, облако или ветер, растение или животное.

И все-таки это не тот процесс непрерывного и нескончаемого слияния с природой и воплощения мирового духа, какой существует у камней, растений и животных. Что-то внутри нас препятствует этому, некая строптивая воля неустанно строит и строит что-то для себя, камень за камнем, потом все разрушает и вновь строит, приобретает масштаб, объем и могущество, пока внутри нас не возникает свой мир, противостоящий окружающему: наше «Я».

И точно так же как в том другом мире творческая воля природы вечно и неистощимо проявляется в становлении и исчезновении, то есть в жизни, так и здесь, в этом индивидуальном мире, появляется зародыш творческой способности, и он растет и растет. И согласно тем же законам органического единства, по которым в природе возникает жизнь, в индивидууме возникает его собственная специфическая жизнь: искусство, художественное творчество.

III

Две великие крайности: Природа и «Я» и их производные Жизнь и Искусство не противостоят друг другу, а находятся друг с другом в теснейшей связи. Без природы и жизни «Я» и искусство немыслимы. В те мистические часы, когда «Я» в великой всеобщей любви сливается с природой и Вселенной, в эти часы глубочайшей самоотдачи и происходит зачатие творческих идей, которые затем по непонятным законам овладевают тайной формы, дабы наконец родиться в миг внезапного вдохновения. Правда, это все еще только расплывчатые или грубо очерченные идеи, но они уже ясно указуют общее направление или все еще медлят в нерешительности; тем не менее они уже существуют, и их становление уже невозможно пресечь.

Если часы зачатия для «Я» редки, то неутомимое восприятие, оформление, расчленение и упорядочение явлений бытия — это непрекращающийся процесс в самом «Я», начинающийся при первом пробуждении ребенка и заканчивающийся лишь со смертью. Результат этого процесса — мировоззрение, мировосприятие художника. И в самом чистом и прозрачном виде — человечность. Все это и питает творческую идею. Она нуждается в этой пище, чтобы стать произведением искусства.

Законы, по которым из идеи возникает произведение искусства, теперь уже не погружены во мрак. Хотя их первопричина, как и первопричина всего на свете, недоступна людям, но некоторые их проявления вышли из мрака на яркий свет познания и могут применяться вполне осознанно. Их называют по-разному: стиль, закон композиции, организация пространства, творческая манера и прочее, влияние этих законов изучено и понято; уже говорят о контрастном воздействии, расположении объемов, органичном построении, об объемном и плоскостном изображении, о законах контраста и нюансов, Ренессансе, классицизме, импрессионизме, экспрессионизме и т. д.

Именно здесь и проходит водораздел. Хотя произведение искусства идейно и материально связано с природой, оно не является простым ей подражанием. В то время как в самой идее на первый план выступает творческое начало в человеке вообще, при придании идее конкретной формы начинает влиять индивидуально-творческое начало. Нужно еще раз подчеркнуть, что в любой идее уже содержится определенная форма, потому что для каждой идеи существует лишь одна совершенная форма. И если удается ее воплотить, то художественное произведение живет вечно. «Илиада» и «Одиссея», «Дон Кихот», «Божественная комедия», «Фауст», скульптуры Эллады, фрески Рафаэля, произведения Микеланджело, Кёльнский собор, Акрополь, древнеегипетские храмы.

Дефиниция и классификация искусства по его внешним признакам — подразделение его на классицизм, романтизм, реализм, натурализм, экспрессионизм, не говоря уже о кубизме, футуризме и дадаизме — вызывает только смех у сведущих людей. Лишь бравые профессора, получившие искусство в наследственную аренду и полагающие, что они умеют ему порционно обучать, лишь ремесленники от искусства в худшем смысле этого слова и фантазеры могут всерьез воспринимать подобную рубрикацию, без которой, им кажется, не обойтись. А вот к художнику, который в нее верит и воспринимает ее всерьез, следует отнестись с подозрением: он считает форму чем-то внешним и поэтому далек от понимания сущности. Это заметно и по нашему времени, в котором народилось множество «измов». Но появляется исключительно мало подлинных произведений искусства. Нельзя не признать, что в любую эпоху ее единообразие, сходные переживания, сходная интеллектуально-душевная структура, сходное мировоззрение, сходная близость к природе, а в целом сходное отношение к жизни приводят и к известному сходству и единообразию творческих идей, а через них — к формальному сходству, которое носит название «стиль». Но раньше эта классификация предпринималась лишь последующими поколениями, в то время как ныне сначала изыскивают название и определяют внешние признаки какого-то направления и только потом оно получает право на существование.

Но ведь в искусстве действует лишь одно правило: полная гармония между формой и содержанием.

IV

Несмотря на то что природа в виде зимних закатов, июньских лунных ночей, унылых октябрьских листопадов, ясных сентябрьских деньков с ярким многоцветьем умирающего леса, едва набухшими почками при вечернем освещении в начале весны, бронзовыми от загара пастухами на выжженных солнцем лугах Кампании, как бы вросшими в землю фигурами крестьян Нижней Саксонии зачастую производит впечатление глубочайшей гармонии и этим потрясает, все же она в очень редких случаях может быть без изменений использована для произведений искусства. Напротив, многое из того, что в природе прекрасно, не произвело бы того же впечатления, будучи изображено рукой художника. Это чувствует даже дилетант, когда он, глядя на буйство красок солнечного заката, говорит: «Если это написать на холсте, никто не поверит», причем слово «поверить» — лишь легкий намек на то, о чем говорилось выше. Любой человек органами чувств связан с природой и способен ее чувствовать. Но у человека творческого к этой способности добавляется творческое начало, то есть чувство формы. Он не просто смотрит, он — видит.

Он видит в частном не только частное, но и всеобщее. И значит, в дереве — не просто отдельное дерево, а дерево вообще, дерево по Платону, то есть саму идею дерева; в слезах женщины, оплакивающей сына, он видит воплощение материнского горя, в резком броске боксера на ринге — проявление силы, в мечтательной задумчивости девушки — бутон невинности, в объятиях двоих — любовь.

Все случайное или мешающее, часто одновременно присутствующее в природе, им устраняется или же гармонично включается и подчиняется общей идее, существенное же четко выделяется, а нечто новое и необходимое добавляется. Природа — это тот материал, из которого возникает произведение искусства, точно так же как из глины под руками скульптора возникает скульптура. Эти слова не преуменьшают значение природы, а только его подчеркивают.

Для наглядности здесь приводятся три скульптуры профессора Антона Грата из Вены и имеющиеся фотографии натурщицы, служившей моделью для этих скульптур. Из сравнения их ясно следует, что простое воспроизведение на фотографии не создает произведения искусства, хотя и ей часто нельзя отказать в способности производить художественное впечатление.

Посмотрим на скульптуру «Даная» и на фотографию модели. Поза скульптуры гораздо компактнее, поскольку ее линии сближены; ноги не свободно раскинуты в стороны, как у модели, а согласованы с очертаниями верхней части тела и рук. Несколько дряблая грудь модели изображена девически упругой, рука, на которую Даная опирается, очерчена более мягко, особенно заметно, что ее внешняя линия имеет продолжение в копне волос, благодаря чему лучше выражена готовность отдаться. Мизинец левой руки у модели кокетливо отставлен, у статуи соединен с остальными пальцами, и вся рука от ладони до плеча представляет собой мягко изогнутую линию, которая изящно и округло переходит от ладони к лицу, чтобы затем слиться с абрисом волос и правой руки. Посмотрим, как изломана эта линия у модели. Колени у скульптуры немного больше раздвинуты, тело ее более округло и, что удивительно, именно из-за этого кажется девичьим, она, как бутон цветка незадолго до раскрытия, полна ожидания и готовности отдаться, что особенно ясно выражено в мягких очертаниях ее лица.

У модели «Европы» вновь бросается в глаза увядшая грудь, некрасиво согнутая рука, неизящная линия левой ноги, закинутой на правую, и скучающе-кокетливое выражение лица. Напротив, как наполнено жизнью правое бедро статуи, как пластична форма правой руки, под прямым углом опирающейся на левое бедро и образующей прекрасную параллельную линию с линией другой руки и правой ноги. Слишком изогнутая линия талии устранена. Грудь статуи более упруга, лицо, линия затылка — все изменено. В то время как модель полулежит в явно неестественной позе, статуя почти в той же самой позе, кажется вполне естественной.

В статуе «Восторг» поза фигуры сильно изменена. Это придало ей нечто от танца, некий неслышимый ритм, который переходит от двузвучного аккорда бедер вверх по тазу, чтобы затем взвиться до захватывающего дух торжества в трезвучии головы и обеих рук. Обратите внимание на распростертые ладони, на взмах рук, на одухотворенность лица, в совокупности выразительно передающие чувство восторга. Сравните эту оживленность мертвого камня с бездушием живой модели, чтобы почувствовать, как велика дистанция между ними.

Всем моделям недостает цельности, окрыленности, живости и силы воздействия, которые поднимают случайную модель до скульптуры, произведения искусства.

(1922)

Китч

Это слово произносят, сморщив нос гармошкой, выпятив нижнюю губу или по-отечески грозя указательным пальцем, но всегда с возвышающим говорящего презрением, свойственным понимающим и оценивающим людям: китч.

В целом оно означает неприятие, подчеркнутое презрение с оттенком насмешки, причем приклеивается это определение обычно к явлениям чужеродным и часто бумерангом возвращается к незадачливому критику.

Обычно его применяют в двух случаях: первый — когда рассуждают по-деловому серьезно и, в заключении, словно предавая анафеме, выносят окончательный уничтожающий приговор; второй — когда, улыбаясь, как в нирване, и добродушно осознавая глупость и фиглярство этого мира, небрежно констатируют факт и снова обращаются к более достойным предметам.

Снобы боятся выдать себя. Они изобрели объективную критику, уверяя, что эстетика сродни химии, а дух можно стилизовать. Подобно сторожевым псам, сидят они у пограничных рвов, которые сами и вырыли, отделяют чистых овечек искусства от грязных баранов кича и выжигают на них клеймо — потому что без этого, может статься, они и сами не сумеют отличить одно от другого. Правда, они забывают, что без баранов овцы не приносят ягнят. Но верный народ благочестиво вторит им; в цене чистое понимание искусства и хорошее духовное воспитание. Тому, кто придает значение воспитанию, обычно есть что скрывать. А скрывается в основном то, что выросло само, плохонькое, но заложенное в человеке с самого начала. Отрицание этого приводит к обычным последствиям: худосочным страстям, малокровным чувствам, подавленным инстинктам.

Лошади, которые вечно ходят в упряжи, перестают чувствовать степь; если их отпустить на свободу, они к вечеру все равно вернутся к своим яслям. Дух, который вечно кормят чистотой и ясностью, становится слабым или заболевает авитаминозом. Тот, кто обладает глубоким знанием искусства, любит китч, потому что он в глубинных взаимосвязях искусства обнаруживает таинственную непоколебимость и единство инстинктов.

Только тот, кто пытается самоутвердиться в том, что еще не признано, кто способен посмеяться над собой, только он сможет понять искусство и с легкостью жонглировать всеми его понятиями.

Не существует объективной шкалы ценностей. Кто может утверждать, что его восхищение головкой Нефертити выше чувств, которые испытывает, например, прачка перед олеографией с изображением освещенного лунным светом пейзажа и ветряной мельницы? Все определяет только интенсивность чувства. Отрицание — прекращение восприятия. Чем ограниченнее выбор, тем одностороннее человек, его делающий. Но кто по доброй воле захочет есть только жаркое и отказаться от закуски и сладкого?

Тончайшие нюансы открываются, когда не замечаешь никаких пограничных столбов. Какое наслаждение — самозабвенно отдаться китчу, чтобы после еще осознаннее балансировать на канате знания; какая благодать — выкупаться в самой низкопробной сентиментальности, чтобы еще тоньше прочувствовать разнообразие изысканных оттенков формы! О, этот освежающий душ равнодушной банальности, невольный накопитель и отстойник сточных вод для орошения, создающего плодородную почву! Какое бодрящее чувство — вынырнуть из варварских лесов китча и снова отдаться во власть таинственных законов и неизбежного ритма искусства. Кто захотел бы лишиться этого источника молодости, этого молодого вина, предтечи благородных вин, которое постоянно, словно шаловливый чертенок, разрушает общеизвестные истины; кто захотел бы лишить себя этого испытания целостностью, этого сильнодействующего (в умелых руках) лекарства против склероза искусства — китча!

Великая Гедвига Куртс-Малер[11], я завидую тебе; завидую твоей кроличьей плодовитости, ведь над твоими произведениями пролито гораздо больше настоящих и искренних слез, чем над «Фаустом» Гете.

(1920–1925)

Карусель около кладбища св. Николая

Когда я выглядываю из окна, я вижу под устремленными ввысь, покрытыми нежной весенней листвой деревьями выщербленные серые и черные надгробия кладбища св. Николая — словно немое memento mori под сказочным майским солнцем. Мимо них со звоном проезжают трамваи, грохочут автомобили, куда-то спешат люди. Но, тихие и серьезные, стоят в городском шуме и сутолоке старинные надгробия и словно говорят: «Наша жизнь длится шестьдесят, если повезет — семьдесят лет; и вся она — труд к страдания. О человек, опомнись…» Однако вот уже несколько недель эту немую проповедь заглушает другая песня, которую празднично и шумно выводит по воскресеньям карусель, установленная на площади позади кладбища. Теперь, когда я вечерами сижу у окна и веду с надгробиями немую беседу, в нее врывается эта крикливая песня, лезет в душу, шумит, звенит в ушах, пока мысли, словно отпущенные на волю птицы, не улетают в поисках более спокойного места.

В какой странной близости друг к другу они оказались, эти две противоположности: кладбище, настойчивое напоминание о бренности бытия, и карусель, символ смеющейся легкомысленной жажды жизни…

Визжа и вскрикивая от радости, летит ребятня в разноцветных гондолах и на позолоченных лошадках, полная сил, шума и радости бытия, словно сама жизнь. Они кружатся, прорезая воздух, все быстрее и быстрее, а когда музыка умолкает и карусель останавливается, они оказываются на том же самом месте, откуда начинался полет… А разве в жизни не так же?.. Куда-то спешишь, торопишься, гонишься за чем-то, несешься, веришь, надеешься, думаешь, что чего-то добился, — а в конце оказывается, будто катался на карусели: не сдвинулся с места ни на йоту; и конец всегда один и тот же: шаг из праздничного шума в тишину кладбища.

Жизнь и смерть — какая загадочная близость; та же, что у карусели и кладбища св. Николая?

В наступающем вечере темнеют старые надгробия. Их проповедь, их немое memento не грозное, просто серьезное. Кажется, они хотят пробудить нас от сна легкомыслия, отвлечь от мелочей, словно повторяют слова Силезиуса[12]: «Человек, не изменяй себе», словно все время напоминают: используй время, стремись, твори, пока еще день, добивайся человечности и гуманности, оставь спешку, жадность, беспокойство, деньги, зависть; задумайся о себе и пойми, что все остальное — второстепенно и, когда день угаснет, останется вечная, неизбежная участь человека — гроб и земля, так что лучше оставить о себе память в людских сердцах, а не кучу банкнот… потому что ты продолжаешь жить, пока о тебе думают…

Они учат хорошему, эти старые надгробия.

(1922)

Фиолетовый сон

Словно глухой призрачный шум висит в ночи над мерцающими огнями большого города осенняя смерть, темный водоворот, она, как вампир, высасывает теплую жизнь, как смерч, подбрасывает и заглатывает листья, поджидает у окон и все время однотонно гудит и жужжит, будто мощная динамо-машина, до тех пор, пока не начнутся град и снег, которые похоронят под собой весь мир.

Но прежде чем снежный ветер вопьется белыми холодными зубами в дрожащие леса и накинет саван на улицы и крыши, случается, что время замедляет бег и необратимая гибель на мгновение, как по волшебству, превращается в фиолетовый сон.

Он дважды в год приходит в мир. Первый раз в самом начале весны, когда родниковая вода начинает бурлить и пробиваться на поверхность льда, еще сковывающего берега ручья. Этот сон продолжается несколько дней, красивее всего он в Скандинавии, а в долине Сконе[13] достигает совершенства. Поэты часто воспевали его в своих стихах.

Но лишь избранные узнают его, когда он во второй раз проносится над миром в ноябре. Когда после затяжных дождей уже обнаженные кроны деревьев снова устремляются в золотые небеса и наступающая ночь до рассвета выжимает по капле последние темные тучи, день просыпается на фоне пасмурного неба, а теплый влажный воздух приобретает легкий перламутрово-серый оттенок, который бледное солнце осторожно перекрашивает в нежно-лиловый. В лужах отражается блекло-голубое небо, в котором тают последние облачка. Мокрые стволы деревьев в тени по-прежнему чернильно-черные, но солнечные блики окрашивают их в светло-коричневый, мох по краям становится желтым, а в трещинах и складках, на сучках и ветках — повсюду нежный фиолетовый отсвет, переходящий от матового голубовато-серого оттенка в туманный лиловый, и вдруг начинаешь напряженно прислушиваться к щебетанью воробьев, словно ждешь: вот сейчас дрозд заведет свою нежную светлую песню, и в изумлении протираешь глаза: «Да… Что это… неужели… весна?»

Этот фиолетовый весенний сон в ноябре длится всего час. Потом он либо растворяется в серебряном воздухе осеннего дня, либо оттесняется вновь появившимися тучами и глухим призрачным шумом, который снова поджидает у окон и однотонно гудит по ночам, пока не начнутся град и снег и не похоронят под собой весь мир.

(1922)

Натюрморт

На моем письменном столе стоит череп. Темный, пожелтевший, нескольких зубов не хватает, нижняя челюсть в плохом состоянии. То есть это не салонный ухоженный череп, полированный, с безупречными зубами, а, так сказать, совершенно обычный череп. Но зато у него в разбитых глазницах и покрытой желтыми пятнами черепной коробке осталось еще что-то неуловимо яростное и стремительное — дух смерти.

Напротив него стоит бюст Эхнатона, декадансного, немного извращенного египетского фараона, который любил солнце и юношеподобных отроковиц. Любил так сильно, что написал гимн солнцу. Почему же он не воспел свою возлюбленную, спросите вы, разве она, узкобедрая, не была ему ближе солнца? Она не была в его бурлящей крови невыразимой страстью, по ту сторону слов и чувств? Разве сочинять не означает высказывать свои эмоции? Он чувствовал ее, но не мог это выразить.

Ведь мыслить и тогда было опасно, мысли тогда высказывать не отваживались. Тогда мыслили инстинктами, а не ассоциациями. Мышление было опасной страстью, это доказывает самоубийство Эмпедокла, схожего мыслителя; мышление не было синекурой, ему нельзя было научиться за восемь семестров. Да и профессоров философии тогда не было.

Между черепом и бюстом стоит коричневая глиняная ваза из Микен. С цветами, крокусами, ветвями персиков. Их несет стройная женщина.

Что, вы все ждете от меня пошлой проповеди о взаимосвязи всего со всем, слегка приправленной разговорами о возрождении, о всемирно-исторических перспективах или сентиментальных и пикантных, словно паштет с трюфелями, рассуждений о неизбежности смерти с жизнерадостным выводом-десертом: мы-то еще пока…

Чего вы хотите? Я ведь сказал вам уже гораздо больше: череп и бюст. И цветы. И человек перед ними…

(1923)

О стиле нашего времени

Всякая великая эпоха имела и свой великий стиль, единым законам которого более или менее строго подчинялись все творения. Устремленная в небо готика создала соборы и монастыри, которые, как, например, Кельнский собор, еще и сегодня кажутся построенными на века; бьющая ключом радость жизни, свойственная Ренессансу, породила богатые дворцы и гордые дома, каких много в Хильдесхейме; роскошные барочные здания в Дрездене возвещают о последовавшем за Ренессансом причудливом стиле; Сансуси дает почувствовать рококо и возврат к классическому ампиру; и только наше время до недавних пор не находило единого стиля.

Мы довольствовались более или менее безвкусными мелочами, сплетенными по старым образцам, занимались подражательством, изобрели ужасный стиль модерн, но никак не могли попасть в дух времени, пока, наконец, намек на него не забрезжил в современном функциональном стаде.

Романтизм умер. Мы еще любим давно знакомый звук почтового рожка, слегка грустим, вспоминая о золотых днях юности и ушедшем времени грез; мы еще можем вместе с Эйхендорфом[14] чувствовать волшебство тихой лунной ночи, жуков плещущейся в колодце воды, любовного шепота среди клумб и цветников; мы переносимся вместе со Штормом[15] и Раабе[16] в маленький город, в котором жизнь течет спокойно и безмятежно, — еще живут в мансардах поэты и утонченные оригиналы, которые мирно покуривают свои трубки, завернувшись в шлафроки, поливают фуксии и ухаживают за кактусами; все еще сохранились озаренные миром и ясностью живописные уголки во дворах и старых домах. Но все это создано прошлым временем, это — отзвук, не настоящее, все это уже не определяет стиля нашего времени.

Наше время стало лихорадочнее и торопливее. Преобладает меркантильность. Правда, в часе по-прежнему шестьдесят минут, а в минуте шестьдесят секунд; но время ценится несравненно выше, чем раньше. Никогда оно не было так дорого, как сегодня; никогда жизнь не была такой дисциплинированной, как теперь. Типичная фраза для современного человека: «У меня нет времени».

Если раньше день был лишь звеном в цепи спокойно протекающих месяцев, то сегодня он до отказа набит событиями, которых когда-то хватило бы на целый месяц.

Большая часть современной техники основывается на стремлении создать предпосылки для этой изнуряющей, захватывающей борьбы за существование. В основном можно выделить две группы: во-первых, техника, облегчающая борьбу за существование, во-вторых, техника, экономящая время.

Вся транспортная промышленность и техника базируются на последней проблеме. На смену почтовому дилижансу пришла железная дорога, потом — автомобиль. Если раньше требовалось определенное время, чтобы добраться из одного места в другое, а расписание поездов и класс поезда представляли собой некоторые препятствия, то с превращением автомобиля в современное транспортное средство не стало уже и этого.

Разумеется, невозможно при той напряженной деятельности, что царит повсеместно, воспринимать какое-то явление, дело, вообще жизнь с той же широтой и основательностью, со всеми деталями и подробностями, как раньше. Сегодня больше, чем когда-либо, воспринимают только самое главное, только суть, на остальное нет времени. И развитие способности распознавать везде самое главное является ныне основным требованием для каждого, кто хочет продвинуться вперед. Второстепенное больше не нужно; коротко и ясно выделяется главное, а затем на человека надвигается уже новое событие.

Сжатость, самые экономные выразительные средства, концентрация на самом важном — вот основные моменты для стиля нашего времени. Раньше строили соборы и дворцы, сегодня — магазины и фабрики. Мы живем в эпоху машин.

Когда повсюду начали грохотать станки, выросли заводы, запылали доменные печи и задымили трубы, некоторые чувствительные души объявили траур по умирающей поэзии. Они были не правы, потому что как раз эти непоэтичные вещи обнаружили странное обаяние; волнующий ритм исходил от стука молотков, грохота машин, завывания моторов, от кажущихся голыми фасадов фабрик — ритм нашего времени.

Выразительны линия и плоскость, а не украшения и мишура. Характерны в этом отношении здания, построенные Петером Беренсом[17]; выдающимся образцом нового стиля стало административное здание фирмы «Континенталь»[18].

Благородная архитектоника: большие, спокойные плоскости, прорезанные окнами. Массивные, тяжелые бронзовые фигуры у входа, роскошный, но строгий большой зал приемов. Само здание построено только в функциональных целях, но как раз поэтому идеально и чрезвычайно удобно. Большие помещения, наполненные воздухом, снабжены всеми средствами современной гигиены, повсюду только строгие линии, ничего ненужного, никакой лепнины, никаких пышных орнаментов; и поэтому все спокойно, гармонично, целесообразно и прекрасно.

Особенно заметно выражается современный стиль в автомобилестроении. От первых опытов очень быстро перешли к более простым линиям, отказавшись от всяких чрезмерных украшений. Массивные автомобили все больше и больше вытеснялись приземистыми, и те в конце концов полностью завоевали рынок. Взлетающая вверх линия обвода, протянувшаяся от радиатора через капот и заканчивающаяся вертикальной линией кузова, — подчеркнутая прямизна этих очертаний оттенена элегантной изогнутой линией переднего крыла, подножки и заднего крыла, что создает ощущение гармоничного равновесия.

Длинный, вытянутый автомобиль, силуэт которого до предела функционален и элегантен, имеет в самом крайнем случае одно украшение — сочный, яркий цвет; но образ действительно элегантного, стильного автомобиля немыслим без черно-белых «кордовых» шин фирмы «Континенталь», произведенных с учетом функциональности и длительности использования, только они и придают автомобилю настоящий шик. Потрясающе, как благодаря им автомобиль выигрывает внешне.

Но еще большее изумление вызывает высокое качество этих шин: автомобиль, снабженный безусловно надежными «контикордами», несется на огромной скорости по самым трудным дорогам, а водитель невозмутимо, словно отлитый из бронзы, уверенно держит руку на руле, он одет в практичный, гармонирующий по цвету с машиной костюм (чрезвычайно удобный и очень современного силуэта, выпускаемый фирмой «Континенталь»); деревья и телеграфные столбы бешено проносятся мимо, колеса словно пожирают километры шоссе, и эта безопасная гонка, от которой получаешь ни с чем не сравнимое наслаждение, заставляет радоваться жизни.

В наше время жизнь уже невозможна без грузовых автомобилей. Резко подчеркнутая горизонталь дна кузова уравновешивает вертикали передней части. Сегодня благодаря применению массивных шин «континенталь-эластик» и крупногабаритных пневматических шин «континенталь» грузовик получил новые перспективы развития.

Вершина функциональности, вибрирующая, нервная взаимосвязь стали и резины — мотоцикл. Он — воплощение стремительности нашей эпохи; сгусток невероятной энергии. Быстросъемные мотоциклетные покрышки «континенталь» позволяют развивать на этих породистых скакунах захватывающую дух скорость: они предохраняют от скольжения и обеспечивают максимальное сцепление с грунтом.

Если вы водите, нецелесообразно носить обычный костюм; кроме того, человек в визитке с развевающимися полами, мчащийся на своем заправленном бензином коне, действительно выглядит странно. Для автомобильной езды хороша специальная одежда «Континенталь», производимая для самых разных случаев: от тончайших пылезащитных костюмов до очень плотных кожаных курток. Опьянение скоростью, это хорошо знакомое всем водителям чувство, когда ты пригибаешься к рулю, а мир буквально летит тебе навстречу, мотоциклист ощущает острее других.

Преодоление времени — эта проблема сейчас больше, чем когда-либо, выходит на передний план, и поэтому транспорт играет ныне более важную роль, чем прежде. Автомобильная выставка, прошедшая в Берлине в этом году, дает полное представление о современном уровне развития автомобилестроения, последних достижениях и новациях. Она показывает и ретроспективу, и перспективу. А еще она демонстрирует, что век техники и транспорта вовсе не лишен романтики, как полагают отсталые умы. Скорее это век работы и моторов. Но в работе есть своя поэзия, а машины вполне могут быть романтичны, моторы стучат в ритме времени; и наш жестко сколоченный век нарастающей энергии, нервного напряжения, фабричных труб, заводов, гигантских вокзалов, экспрессов, автомобилей имеет своеобразную, строгую красоту и мрачную фантастичность, он тоже обрел свой собственный стиль и единые выразительные средства. Это доказывает Берлинская автомобильная выставка 1923 года.

(1923)

Реклама и продавцы

Уже давно доказано, что товар благодаря рекламе становится не дороже, а, наоборот, дешевле. Дилетанты считают, что затраты на рекламу прибавляются к издержкам производства и делают товар дороже, в их суждении верна только предпосылка, а вывод ошибочен. Целенаправленная реклама всегда рождает повышенный спрос, а следовательно, и повышенный оборот. Благодаря этому накладные расходы предприятий торговли и торговые издержки распределяются на большее количество товара, и издержки производства снижаются.

Реклама не только знакомит потребителя с товаром и его преимуществами и представляет его в наиболее выгодном свете, она выражает не только интересы производителей и потребителей, но распространяется также и на торговые организаций, которые играют роль посредников между теми и другими.

Для длительной, широкомасштабной рекламы необходимо, чтобы рекламируемый продукт имел высокое качество, иначе ее придется рано или поздно свернуть, поскольку качество является первым и основным условием существования любого предприятия. Людям не удастся долго морочить голову, товар обязательно проверят на деле, и, если результаты проверки окажутся неудовлетворительными, это сразу вызовет подозрения. Если же продукция предприятия известна уже на протяжении Десятилетий и пользуется спросом во всем мире, то это и для дилетанта служит доказательством качества товара.

Продавцу намного легче торговать хорошо зарекомендовавшим себя, уже испробованным товаром, чем неизвестным. Хорошая реклама повышает торговый оборот, поэтому продавец кровно заинтересован в любом новом рекламном начинании, и ему следовало бы поддерживать рекламу всеми силами, потому что каждый успех производителя — это одновременно и его успех.

Не только оборот, но и репутация продавца выигрывает от того, что он торгует товарами давно известного крупного предприятия. Любой продавец колониальных товаров будет стремиться торговать только самым качественным товаром; любая лавка, торгующая маслом, реализует только хорошее, свежее масло. Потому что психологически мы идентифицируем предметы и людей. Собака, которую побили, боится не только побоев, но и того, кто ее побил. Так же и люди. Отрицательное отношение к чему-либо непроизвольно переносится на того, от кого мы это получили. Если ты купил где-то плохой материал, прогорклое масло, шины низкого качества, ты наверняка скажешь себе: «Туда я больше не пойду».

С другой стороны, продукт с хорошей репутацией переносит доверие публики и на продавца. А если отличное качество продукта к тому же постоянно подтверждается бесчисленными публичными испытаниями, например, качество шин подтверждается на гонках, пробегах на дальность и т. п., а результаты этих испытаний благодаря целенаправленной рекламе известны всему миру, то и хорошая репутация и успех фирм, занимающихся реализацией этого продукта, не заставят себя долго ждать. А что означает пользоваться доверием публики, наверняка знает и по достоинству ценит любой коммерсант. Широкомасштабная рекламная деятельность дает продавцу еще одно преимущество: он становится известным. Основным законом психологии является закон ассоциации понятий: одинаковые или схожие понятия ассоциируются и вызывают друг друга. При длительной торговле каким-либо товаром имя продавца ассоциируется у покупателя с названием товара. И в дальнейшем, когда покупатель читает название товара в газете, на рекламной тумбе, на улице и т. д., оно сразу вызывает в его подсознании имя продавца или представителя фирмы, они словно сами всплывают в памяти. Успех тот же, как если бы продавец разослал клиентам рекламные проспекты или рекламные письма. При проведении широкомасштабной рекламы клиент очень часто получает этот импульс, поэтому успех рекламы имеет большое значение и для продавца.

Хорошо организованная реклама выгодна не только потребителю, потому что она удешевляет товар, но и продавцу, потому что гарантирует ему успех.

(1923)

О смешивании изысканных крепких напитков

Жизнь проявляется в самых незаметных вещах. Вино превращает нас в поэтов. Оно развязывает язык и делает нас болтливыми, а кто может быть болтливее поэтов? Оно — напиток легкости и радости жизни; пить вино — наслаждение, иногда даже искусство.

Крепкие напитки — эссенция. Они делают тебя сосредоточенным и молчаливым. Это — не напиток, а питье. Способность пить их — даже не искусство, это — культ.

Вино поднимает настроение, делает людей ближе. Крепкий напиток — разъединяет; он помогает увидеть истинную ценность, вскрывает различия, проявляет противоречия. Он делает нас одинокими.

Вино — девица, готовая легко отдаться; немного лести — и она твоя. Поэтому ее и восхваляют на всех перекрестках.

Крепкий напиток — весталка, ее получить непросто. За нее нужно не бороться; ей нужно служить. Некоторые служат ей годами, но она не отдается им. Многие хвастают, что обладали ею; но этим они лишь разоблачают себя.

Легче написать пособие по психологии женщины, чем постичь крепкие напитки. У них есть душа. Легче понять особенное, свободное, импульсивное, светлое в женщине, чем выманить из мараскинового ликера с помощью очищенного апельсинового экстракта и доведенного до кипения бенедиктина мерцающую вязь пурпура, удар ножа и припудренное золотом небо и придать ему несколькими каплями абрикотина с козьими сливками волшебный аромат юга, запах солнца, коричневой травы, бронзовых пастухов, Пана и романтического шума гавани.

Люди приобрели варварскую привычку пить шнапс, ни с чем его не смешивая. Зато они стали настолько грубы, что смешивают крепкие вина с шампанским. Есть даже люди, которые полагают, будто от смешанных напитков быстрее пьянеешь. Вообще тех, кто оперирует такими понятиями, как опьянение, мы заранее исключаем. Однако надо упомянуть, что смешанный в правильной пропорции крепкий напиток никогда не ударяет в голову.

Каждый смешанный напиток — музыкальное произведение. Есть напитки в до мажоре. Разве можно представить их без коньяка? Или ликер в ля-бемоль миноре — без ананаса? Разве возможен экспромт в ми-бемоль мажоре без ванили и ликера «Кордиаль-Медок»[19]?

Любой смешанный крепкий напиток — дремлющее произведение. Он — усмиренная гармония, которая приобретает силу, когда напиток перетекает через край стакана.

И все-таки настоящее очарование есть только в разнообразии. Легко сочинить симфонию из нескольких крепких напитков. Можно создавать бесчисленные комбинации: от аллегро кюрасао через быстрое адажио con motto а-ля шартрез и гротескное скерцино тминной водки и «Крем-де-какао»[20] до бодрого рондо мятного абсента; не говоря уже об изящных кофейных вариациях на излюбленные темы какао с ванилью, сливок, тминной водки, джина и содовой.

Труднее запихнуть эту симфонию в один крепкий напиток. Смешивание напитков требует изучения. Это наука. Кто сегодня знает удельный вес отдельных ингредиентов, кому известно, как они взаимодействуют друг с другом?

Кто может, не задумываясь, сказать, какой напиток надо смешать, если в хмурый четверг окажешься наедине с юной девушкой в комнате с высокими готическими окнами в тот таинственный час, когда коровы на пастбище начинают мычать от голода, а итальянки Ломбардской равнины уже заводят felicissima notte[21]; кто еще знает хоть что-нибудь о влиянии времени года на пропорции смешивания, кто, сидя в комнате в стиле бидермайер[22], может извлечь серебристые звуки клавесина из фруктов, ликеров и арабского изюма?

Нельзя в сумерки пить тот же крепкий напиток, что и поздним вечером, точно так же как нельзя на большой прием надеть коричневые ботинки. Небезразлично, какой доминирующей нотой начинается смешанный концерт. Тот, кто любит секстаккорды, начнет трио мокко-какао-сливки с мокко. А квартсекстаккорд властно требует вначале сливок. Подогретую сливовую настойку, в которую в последний момент добавили кусочки льда, смешивают с имбирным пивом (предварительно взболтать), чистой померанцевой водкой, капелькой лимонного сока, перемешивают серебряной палочкой, добавляют сливки и еще раз какао. Смешивать в чаше. Кристаллизация в сосуде начинается, когда с высоты в пятнадцать сантиметров туда вливают еще две капли Кюрасао трипл-сек. В течение примерно трех минут Кюрасао будет, бурля, растекаться из центра по краям, как в римском фонтане, описанном Конрадом Фердинандом Мейером[23]. Постепенно бурление уляжется, и возникнут лучики-прожилки, расходящиеся от центра. Подобно наполненным медом сотам, висят в бокале кристаллы. Теперь серебряной ложечкой нужно добавить свежевыжатый ананасовый сок и немедленно перелить смесь, желательно в круглую хрустальную бутылку, которую следует закрыть и подогреть, после чего на час опустить в холодную воду. Ясной ночью в полнолуние поставить так, чтобы луна освещала бутылку, а потом сразу поместить в темное место, чтобы на нее не попадал свет. Через полгода бутылку можно вскрыть.

Готовить смешанные напитки, не зная ингредиентов, — все равно что блуждать во мраке по незнакомой местности. Поэтому, прежде чем дать определенные инструкции по смешиванию, надо особо поговорить о структуре отдельных напитков.

Мутная мешанина в барах ничего общего не имеет с настоящим миксом. Человек, смешивающий напитки, — еще не специалист. Механическое сливание разных напитков в одну емкость только вредит. И лишь с постижения основных законов начинается органичное смешивание. Но здесь рутина уже не помогает, потому что не существует никаких шаблонов и единых правил. Путь подсказывают талант и инстинкт. Существуют смешанные напитки, с которыми надо работать годами, другие можно приготовить очень быстро.

Я уже не говорю о высоком искусстве Лавалетта[24], который достиг такого совершенства, что даже перестал пить. Он только оценивал букет. Он сказал как-то, что без солидных философских знаний, оккультных сил и музыкальных способностей никто не сможет достичь даже второй ступени в искусстве смешивания. Сам он не приготовил ни одного микса без использования магнитных волн земли, не говоря уже о хитрых фокусах с разноцветными шелковыми платками, рентгеновских лучах, приемах йоги, знании законов падения, магнитах, определенных фазах луны, часе выпадения росы, атомарном принципе, косметике, ядах и наркотиках.

Когда зеленая сливовая настойка создаст в чистом мараскиновом ликере странные спиральные круги, переплетаясь с красными прожилками шерри, а янтарно-желтые слои абрикотина образуют поперечные полосы, последняя, решающая капля наконец прыгнет в бокал с определенной высоты, пробив верхний слой мараскиного ликера и, мягко скользнув, выстрелит вверх разноцветным серпантином, не добравшись до коричнево-золотого нижнего слоя, — тогда начинается оргия цвета.

Для смешивания переливающейся разными цветами непостижимости необходима сноровка. Смешанный напиток разнообразен, как сама жизнь. Это — бриллиант, вспыхивающий тысячами красок и сверкающий многими гранями; но все-таки это один бриллиант.

Смешивать следует не меньше тридцати различных ингредиентов. Необходима тренировка. Одно неловкое движение руки — и все испорчено. Смешанный напиток любит умелое обращение. Он покорно подчиняется мастеру, когда тот, играя на равновесии закономерностей, варьируя результаты, своей творческой грацией становится подобен космосу.

(1924)

Основы декаданса

I

В степях всегда завывают ветры, и море шумит вечно. Человек — мерило всех явлений, а круг — символ вечности. Все идет по кругу и замыкается в круг.

Ты не хочешь, сын мой, провести остаток дней среди обыденности, ты не хочешь плестись по своему пути, как почтовая кляча, напротив, ты мчишься по нему безудержным галопом, пусть даже себе во вред, заставляя жизнь взвиваться, подобно ракете, к чернеющим небесам.

Спокойно. Хотя ты и не растрачивал свой интеллект на те вопросы, которые еще и сегодня используются профессорами философии для велеречивых проповедей, хотя их неразрешимость уже давно убедительно доказана, — я имею в виду вечные вопросы «откуда?» и «куда?», — хотя ты и выдержал несколько испытаний молча, не жалуясь на бессмысленность и сомнительность происходящего; хотя твой скепсис и оградил тебя от ложных выводов, сделанных религией, все-таки это еще ничего не значит.

Человек отправляется в мир, чтобы познать его, но познает лишь самого себя. Он всматривается в себя и обнаруживает целый мир. Кто понял эту закономерность, тот застрахован от неудач. После недолгой тренировки обретаешь достаточно уверенности, чтобы приняться за очищение инстинктов.

Разум — неудавшийся инстинкт. Быть разумным — значит быть способным на ошибочный выбор. Инстинкт всегда идет верным путем. Познание — выродившийся инстинкт, а ему следовало бы быть обостренным.

Как дерево обвито плющом, так твои инстинкты обвиты понятиями об этике, наследственностью и привычками. Ты должен вытравить их щелочью иронии и сомнения, пока твои инстинкты снова не обретут блеск и чистоту.

Исследуй почву своей души, выясни, что произрастает на ней — сочные растения с мощными стволами или пасторальный подлесок. Ухаживай за одними, жертвуя другим.

Но никогда не пытайся смешивать инстинкты с принципами. Только совершенная безответственность по-настоящему взращивает инстинкты. Огради их стеной цинизма, чтобы не пришли по чьей-нибудь санкции садовники и не сделали из них скромные декоративные кустики или, что еще хуже, не опрыскали чем-нибудь.

Пусть наслаждение будет твоей наградой. Помни закон: наслаждение растет вместе с интенсивностью восприятия. Стремись к интенсивности. Тренируй свои чувства, чтобы они, подобно присоскам, держались за события жизни и смаковали их. Концентрируй, сгущай и отфильтровывай экстракт. Пусть жизнь твоя станет оргией и вакханалией, будь всегда в напряженной готовности всем своим существом последовать за любым колебанием компаса инстинктов.

И тогда в осеннем лесу тебя захлестнет волной туманной тоски. При виде поблекшего красного переплета сборника Абу Наваса[25] ты забудешься до экстаза; неожиданно гибкая каракатица на целый час задержит тебя перед аквариумом в Неаполе; а дымящие трубы заводов в таком чувствительном состоянии покажутся тебе озорными фаллическими символами.

Это ощущение превращается в экстаз в крайнем проявлении инстинкта: в женщине. Ты погружаешься в нее и тонешь в ней, она поглощает тебя, словно бурлящий горный поток. А так как одна женщина всегда показывает только одну сторону мира, а ты стремишься познать его целиком, избегай зацикленности на одном человеке, бойся замкнуться и затеряться в нем.

Любовь — это перчатка, которая стала мала. Слово это уже и без того затаскано поэтами и не подлежит обсуждению. Все равно оно не подходит для обозначения напряженного ожидания, как у кошки перед прыжком, вечного бодрствования, постоянного круговорота в тебе, что, подобно огню святого Эльма, неровно полыхает на мачтах твоих чувств и предвещает бурю.

Только борьба полов высвобождает подсознательные стихийные течения, от которых все и зависит, именно борьба, а не неуклюжая искренность в выражении симпатии.

От едва заметного учащения пульса до попытки прощупать и понять, от молниеносной защиты и резкого неожиданного выпада до последней бури нервов под маской нежных слов и комедии чувств неистовствует борьба. Пока наконец не исчезнут все преграды и двое не накинутся друг на друга — только женское и мужское начала, окруженные и захлестнутые раскаленной лавой земной мощи, сольются друг с другом; только рев течной самки и рык самца-хищника, ураган, циклон, земля, инстинкт, первородностъ.

II

Экстаз не может быть постоянным. Экстаз — судорога чувства, застывшее возбуждение. Кто пытается продлить его, приходит к пресыщению; а это уже привычка, страсть с обвислым животом, золотушный экстаз, поблекшее чувство в домашнем халате. Из-за его плеча слышится китчевый смех пафоса.

Возвышенность — стереотип. Даже сильнейший порыв однажды ослабнет. Однообразие — скука. Даже самое мощное волнение в крови лишь на время поднимет тебя на магический уровень полного удовлетворения собой, к которому ты стремился, считая его основой всего. Удовлетворение собой превратится в самолюбование. Ты снова сможешь заполнить опустошенную душу, расцветить обесцвеченные чувства, всего лишь придав им контрастность, словно подсветив разноцветными стеклышками. Из экстатического света яркого, одноцветного солнечного луча ты получишь переливающийся спектр, пропустив его сквозь призму стороннего анализа.

Осознанная изменчивость придает многообразие. Может быть, мелочи будут восприниматься не так остро, но контраст компенсирует это. Слабый свет кажется ярким в сумерках.

Перспектива расширится, горизонты раздвинутся. Столетия, словно подкравшись, раскроются пред тобой и подчинятся тебе. Интрижка, которая казалась тебе пошлой, предстанет в новом свете благодаря историческому сравнению. Мелочи, до тех пор не привлекавшие внимания и использовавшиеся для заполнения пустот, благодаря историческим параллелям заискрятся, словно бриллианты. Пикантное очарование истлевающей культуры прошлого сделает их значительными. Пустяки станут для тебя частичкой вечности, насмешка и умиление смешаются.

Ты научишься получать удовольствие от молниеносной смены впечатлений. Тебе захочется после симфонического концерта пойти в кабаре. Не для того, чтобы отвлечься от серьезного, а для того, чтобы углубить наслаждение. Шопен, сыграв ноктюрн, проводил большим пальцем по клавишам, как бы отделяя музыку от повседневности.

У тебя появится чутье на переходы и цезуры. Ты научишься узнавать приливы и отливы эроса. Ты станешь безошибочно угадывать, когда нужно прощаться; ты будешь уже знать финал, пока остальные дожидаются второго акта.

У тебя появится утонченность, пристрастие к невыразимому, неопределенному. Ты научишься соединять сладость Востока с северной терпкостью, смешивать можжевеловую водку с шербетом, называть турчанку Линой и с благосклонностью воспринимать танец живота в исполнении Элли Майер.

Выкрашенные хной ногти, татуированные груди, позолоченный пупок станут доставлять тебе непременную радость; ты научишься смаковать свою возлюбленную, золотую цепочку на ее бедрах, любоваться бликами, которые отбрасывают свечи на атласную женскую кожу, и впивать аромат снега, окутавшего деревья в ночном лесу.

Ты превратишь ночь в день; повернешь время вспять. Ночь станет для тебя черным бархатом, на котором ты сможешь воплощать свои причуды в стиле барокко. В уединенных монастырских садах ты будешь читать «Декамерон», а исповедь Блаженного Августина — быть может, во время маскарада.

Важно, чтобы ты делал все это не для того, чтобы выделиться, а по внутренней потребности. Ты должен сам верить в то, что ты делаешь: хотя бы в тот момент, когда ты это делаешь. Поэтому ничего не форсируй; час, когда тебя повлечет к неожиданным поступкам, заложен в тебе генетически, ты никогда не сможешь ухватить его, словно сопротивляющуюся девушку.

Вечером ты подберешь на улице простушку, приведешь ее к себе, пробудишь в ней сентиментальность давно минувших девичьих грез, укутаешь ее, изумленную, ими, как парчовым плащом, и, пока длятся сумерки, пока не появятся первые звезды, будешь благочестиво боготворить ее. Или изольешь душу какой-нибудь гризетке, рассказав ей о философии Платона. Вполне может случиться и такое, что утром ты с рассеянной благодарностью положишь на постель с трудом завоеванной, избалованной дамы мелкую купюру. Если у тебя есть талант, может статься, ты напишешь на гибкой спине женщины, разделившей с тобой ложе, духовные стихи. Так уже делал Гете.

Постепенно ты начнешь покупать искусство, сначала из Парижа, затем из Буэнос-Айреса и Сайгона. На время ты заинтересуешься комбинацией «домашний халат — клобук монаха» и валансьенскими кружевами на негритянке; выбирая между отшельничеством и «Фоли Бержер», предпочтешь отшельничество, будешь использовать трюки и блеф, жить с кокоткой так, словно вы — пасторская супружеская пара, и выстраивать соборы мечтаний при виде крепких, покрытых волосами, подмышек скотницы.

Рецепт прост: совершать нечестивое с религиозной миной; святое — с нечестивой. Разбавлять утонченность примитивным; воспринимать примитивное утонченно. Ты подвергнешь сомнению признанное и прочувствуешь его острее, сконцентрировавшись на его противоположности.

III

Но все это — всего лишь охота до конкретики, фактов, вещей. Неудивительно, что ты начнешь уныло роптать на судьбу из-за того, что цветок в петлице твоей пижамы не подходит к цвету волос твоей возлюбленной; и ты не сможешь заснуть, если на ночном столике нет засохших цветов липы. Но это еще только подступы к настоящей сублимации.

Ты утомишься от контрастов, да что, в конце концов, не утомляет?.. Ты разочаруешься в намеченных целях, потому что они существуют только для того, чтобы держать тебя в напряжении и чтобы тебе было куда стремиться. Надеяться на их исполнение — гротескная порнография.

Результат отодвинется на второй план. Усилится формальная сторона. Чрезмерный интеллект по таинственным законам подпадает под очарование крайностей и, таким образом, декоративности; он растворяется в мистике и магии, как фигуры ковра в орнаменте.

Останется физическое. Инстинкт превратится в абстрактное сладострастие. Ты ощутишь господство второстепенных смыслов и ощущений. Аромат усиливается в букете духов, ты изобретешь романтические духи из амбры, миндаля и шипра; резкой смесью пачули, мускуса, валерианы и бальзама из Мекки ты придашь своим мечтам новые краски. Твое чувство вкуса поможет тебе создавать смеси из ванильного ликера, светлого имбирного пива и очищенной «огненной воды»; ты играючи овладеешь трудным искусством смешивания ликеров. Все твои чувства обострятся; твои пальцы, словно антенны, начнут улавливать тончайшие нюансы, различая матовый янтарь и шлифованный хрусталь, блеклый японский шелк и персидскую шерсть.

Что может быть более порочным, чем орхидеи! Ты изучишь все разнообразие их видов. Орхидеи со словно изъеденной раком, грязно-красной мякотью, будто бы покрытые ртутью и обожженные проказой, орхидеи с причудливыми наростами и толстыми набухшими листьями. В сравнении с аскетическими кактусами они еще ярче демонстрируют свою извращенность.

Ты пройдешь через опиум, гашиш и кокаин. Морфий я тебе не советую; он для дилетантов. Ты попытаешься заморозить пробужденную фантазию эфиром, она застынет, подобно замерзшему водопаду, и ее можно будет разглядывать и изучать.

Но и это — лишь переходная ступень. Скоро ты начнешь выходить за пределы собственного «Я». Ты отважишься, словно канатоходец, на заигрывание с хаосом. Ты будешь играть последними истинами, словно детскими мячами. Будешь танцевать на краю, жонглировать в парящем равновесии самим собой, скакать по горным вершинам мысли, на которых белеют кости сгнивших мыслителей, и будешь получать утонченное наслаждение от грохота лавины у себя за спиной.

IV

Чем выше ты будешь подниматься, тем меньше у тебя останется возможностей. Утонченность — одновременно и хрупкость. Начнется разочарование.

Я хочу обратить твое внимание на то, что это разочарование не имеет ничего общего с пресыщенностью. Ты не можешь пресытиться, если идешь правильной дорогой. Только тот, кто сворачивает, пресыщается. Этим он показывает, что задача оказалась ему не по плечу. Его отказ и усталость — признаки слабости; а она проистекает от неспособности.

Разочарование — не отказ, а отречение. И это отречение от еще желанного и есть самая утонченная прелесть разочарования, самое тайное его наслаждение. В нем заключены все стад ии наслаждения, как обертоны в октаве.

После долгих лет поисков ты можешь в конце концов случайно приобрести пергамент, который так долго искал. Пожелтевший, потемневший, он манит, ты стремишься раскрыть его. Но потом просто ставишь его среди книг и не читаешь. Тем самым ты окутываешь его волшебством неизвестного. Ты будешь в состоянии не глядя вылить безлунным вечером последнюю бутылку «Шато д'ор» 1790 года за окно. Но ты будешь прислушиваться к ритмичным звукам, с которыми она опустошается. Если ты обладаешь поэтическим талантом, это можно сравнить с муками творчества, когда сидишь, склонившись над листом бумаги, и ждешь, пока твоя фантазия не подбросит тебе несколько изысканных аккордов. Но в конце концов ты решаешь не выражать эти образы словами и отпускаешь их невысказанными в ночь.

Постепенно ты привыкнешь и к этому. Теперь ты достиг финала; приближается мистический поворот. На горизонте маячит последняя станция. Ты возвращаешься к газетной публикации романа с продолжениями и к сборнику псалмов. Радостно и блаженно займешь ты свое место за столом среди однобоко мыслящих любителей романов о Штёртебекере[26], дружелюбно и нежно помашет тебе рукой отупевший обыватель, — так, в детском простодушии, закончится круговорот страстей; круг замкнется серьезным разговором с опытной, пожилой дамой, фигурой напоминающей колонну. На здоровье!

(1924)

О выставке «Группы К.»[27]

Четкое отражение времени называется стилем; он определяет основное направление развития искусства и художественных ремесел любой эпохи. Страстная готика породила устремленные ввысь соборы и выдающиеся полотна Грюневальда[28]; жизнерадостный Ренессанс — роскошные дворцы и блистательное искусство итальянских художников. Мы живем в эпоху универмагов и фабрик, доменных печей и метро, гигантских вокзалов и экспрессов, автомобилей и самолетов. Искусство нашего времени строго и деловито. Оно пренебрегает украшательством; линия и плоскость несут в себе и форму и экспрессию. В организации пространства оно математически сурово, но за этим чувствуется пульс шумной, мрачной фантастики века машин и моторов. Тот факт, что большинство современных художников и не подозревают о стиле нашей эпохи и продолжают производить простодушно-эпигонские творения по унаследованным от предшественников образцам, вовсе не означает, будто что-то не так с искусством, напротив, это означает — что-то не так с современными художниками.

Египтяне и древние греки знали мистику математики. Пифагор создал философию числа — не прикладных цифр, служащих для счета, а абстрактного числа, преодолевающего пространство. За самыми обычными предметами таятся интереснейшие открытия; число заключает в себе тайну пространства. Механизм космоса. Ось вещей. Магия пространства. Здесь начинается искусство нашего времени. Подхваченное пространством, оно побеждает и реорганизует его. Здесь диагональ выражает необузданность чувств, а не простое деление пополам, как в поверхностном искусстве. Она создает четкость в борьбе линий, потрясающую весомость плоскостей. Это искусство творит не только на ниве изображения и его цветущих равнинах; оно трудится на самой дальней окраине, на границе. Древние законы новы для него, оно познает последнюю глубину формы, линии и плоскости.

Это искусство больше чем абстрактная организация пространства, потому что иначе оно оставляло бы только приятное впечатление от группировки вещей по эстетическим признакам. Оно пытается прорваться к платоновской идее вещей и к ритмике пространства.

Простые на первый взгляд произведения раскрываются, если долго на них смотреть. В них обнаруживается все больше деталей, они становятся все содержательнее, личностнее и живее. Необычная одухотворенность скрывается за их филигранной точностью. Они предоставляют широчайший простор фантазии, ничего не предопределяя и не навязывая; они самодостаточны. Они совершенны, подобно кристаллам, отражающим эмоциональный портрет зрителя. И разве при этом так уж странно, что некоторым они ни о чем не говорят?

(1924)

Эпизод за письменным столом

Через несколько минут после того, как зажглась моя настольная лампа, на свет беззвучно прилетела тень с серебряными крылышками и начала торопливо кружить вокруг него, словно боясь опоздать. Снова и снова дерзала она на тщетную попытку атаковать светящийся ореол лампы вокруг металлической нити и взволновано билась перед сопротивлением невидимого стекла, как не любимая больше женщина перед невыразимой отчужденностью мужчины.

Древнее наследство заботливых матерей направляет при взгляде на моль страх за содержимое платяных шкафов в ладони, так что они становятся проворно хлопающими преследователями крылатых созданий, растирающими их, как мельничные жернова зерно.

В непроизвольном рефлекторном движении я тоже вытянул руки, немного помедлив перед серовато-золотым насекомым, которое скрючившиеся пальцы должны были растереть в бесформенное нечто. Но моль ускользнула от таинственных захватов, приближавшихся к ней, и упорхнула под скулу стоявшего рядом с лампой пожелтевшего черепа, а потом, когда и там стало опасно, — в глазницу.

Она ползала по своему укрытию, пряталась в тени и беспокойно шевелила крылышками. Это выглядело так, словно в глазницах вновь появилась таинственно вспугнутая жизнь. От этого годами знакомый и ставший привычным череп внезапно приобрел что-то зловеще-угрожающее, так что преследующая рука замерла перед ним. Он образовал мистическое табу, прибежище, каким в средние века была церковь для беглеца, спасавшегося в ней от преследователей.

Укрывшись в смерти, моль обрела безопасное существование. Смерть стояла на страже жизни. В ее застывших глазницах насекомое нашло надежное пристанище, а для ведомой мыслью руки она стала смутным напоминанием о смерти. Между ней и бездумной тварью не было страха, в то время как между мыслящим существом и ею зияла пропасть ужаса.

Человеку даровано мрачное знание; только он знает, что должен умереть. И невыносимая тоска по Вечному противится этому знанию; но прочно прикованный к колесу времени, он устремляется вместе с ним от одного изменения к другому. Отданный на произвол судьбы, зная об этом, не имея возможностей сопротивляться ей, пытается он понять замысел судьбы и никогда не находит его.

И, наоборот, как плотно окружает кольцо жизни Божью тварь; она идет без страха и горьких знаний к распаду — и даже глазница смерти не пугает ее. Только человек ощущает бренность; не оттого ли он стоит особняком других явлений и не может с ними соединиться? О, ирония познания — она делает тебя еще более одиноким…

Моль высунула усики из тени черепа. Она взлетела и снова начала кружить вокруг огня; рука больше не преследовала ее… От окон потянуло ветерком, вдали прогрохотал поезд…

(1924)

Самые читаемые авторы

I

Ни о ком не сочиняют таких загадочных легенд, касающихся личной жизни и материального благосостояния, как о литераторах. Если подающий надежды отпрыск приносит из школы несколько хороших отметок за сочинения, то склонная к фантазиям мамаша уже мечтает о том, как он станет поэтом, и воображает белые виллы на берегах синих южных морей, тенистые парки, высокоскоростные роскошные лимузины с новыми, шуршащими по гравию шинами и элегантные яхты, — результаты «сочинительства», до которых «дописался» сын. Обычно более практичный папаша, наоборот, бурчит что-то о нищих поэтах и о профессиях, которые никого не прокормят. Правда, как всегда, лежит посредине. Странная вещь — успех писателя; его невозможно вычислить или предсказать. Есть превосходные авторы, чьи имена произносят с огромным уважением, о которых пишут в блестящих критических статьях, — но их труды выдерживают всего лишь два-три, максимум пять тиражей. Тиражи произведений других авторов, сюжетную небрежность которых можно распознать уже по первым трем страницам, за несколько месяцев достигают ста тысяч экземпляров. При этом распространенное среди пессимистов мнение, будто большие тиражи свидетельствуют о плохом качестве, абсолютно ошибочно. Последний роман Герхарта Гауптмана в три месяца перевалил за семьдесят пять тысяч — цифру, за которой не угнаться невероятно популярным книгам, например книгам противоположности Гауптмана — Куртс-Малер, романы которой плодятся как кролики в огромных количествах, перебивая друг друга. Однако ни одну пьесу Гауптмана не ставят так часто, как непотопляемый «Старый Гейдельберг» Мейера-Фёрстера[29]. Ганс Гейнц Эверс[30] со своей «Мандрагорой» достиг рекордных тиражей; но если из-за этого вы решили, что только развлекательные, фантастические и экзотические романы имеют успех у публики, то вспомните о массовых продажах крайне ученого, толстого произведения, которому ни один человек не предсказал бы такого успеха: «Заката Европы» Шпенглера. Или приведем пример из другого жанра: нежная лирика индийского мудреца Тагора также выходила огромными тиражами. Как мы водим, у успеха нет общего знаменателя. Влияет слишком много различных обстоятельств; бывает, что автор пишет несколько произведений, которые остаются совершенно незамеченными, а следующее неожиданно «попадает в яблочко», хотя оно вовсе не лучше предыдущих. К успеху стремится каждый, кто всерьез относится к работе; любой автор хочет, чтобы его читали. А тому, кто притворяется, будто ему нет дела до «глупой» публики, не стоит даже напоминать басню про лису и виноград, лучше сразу рассказать ему о Шопенгауэре, философе, который презирал мир и людей и в шести томах доказал ничтожность бытия, но тем не менее так хотел успеха, что собирал газетные вырезки даже с самыми бессмысленными статьями, где речь шла о нем, и лично благодарил авторов.

II

Вероятно, ни о ком не спорят так горячо, как о писательнице Гедвиге Куртс-Малер. Во всяком случае, среди женщин-авторов она действительно самая удачливая. К ней, как к последовательнице Вернер, Геймбург и Марлитт[31], много придираются, но еще больше ею восхищаются. Круг ее читателей неограничен. Ее книги можно найти и во дворце, и в хижине, а тиражи в полмиллиона для нее не редкость. Да, странная штука — успех писателя, а вкусы толпы никогда не могут служить мерилом качества.

Большинству ведущих литераторов нашего времени далеко до тиражей романов Куртс-Малер, хотя в художественном отношении они стоят неизмеримо выше нее. Недавно отпечатаны 159 тысяч экземпляров двухтомного романа Томаса Манна «Будденброки». Сейчас печатается 50 тысяч экземпляров его последнего романа «Волшебная гора», впервые появившегося на Рождество 1924 года. Артур Флёснер написал в честь пятидесятилетия писателя его литературно-критическую биографию, содержащую много интересных зарисовок из частной жизни Томаса Манна.

Только что вышло самое известное произведение Берн-харда Келлермана «Туннель» тиражом 243 тысячи экземпляров. Его последняя работа — историческая драма «Анабаптиста из Мюнстера».

Автор «Человечка с гусями» (280000) и «Кристиана Ваншаффе» (51000) Якоб Вассерман[32] может считать успехом своей жизни известную серию тропических романов. В рамках этой серии появилась его последняя книга «Фабер, или Потерянные годы», вышедшая уже 30-тысячным тиражом.

Тираж последнего романа Гауптмана «Остров великой матери» превысил за несколько месяцев семьдесят пять тысяч экземпляров — успех, причины которого объясняются, вероятно, не столько достоинствами книги, сколько — и в гораздо большей степени — популярностью Гауптмана, который и за границей считается величайшим из живущих немецких писателей.

Похожей славой пользуется Бернард Шоу, седовласый английский писатель, чье имя известно далеко за пределами его родины. Благодаря его последней драме «Святая Иоанна» он имеет особый авторитет в театрах всего мира, авторитет, который неуклонно растет. Только в Германии издание этой пьесы вышло тиражом шестьдесят тысяч.

Господин фон Эстерен снова привлек к себе пристальное внимание общественности. Его новый роман «Жизнь продолжается» предназначен широкой публике. До этого самым популярным его произведением был «Христос не Иисус» — иезуитский роман, посвященный власти и мудрости всемирного ордена иезуитов.

Законы, которым подчиняется вкус публики, постичь невозможно. Дорогие книги, такие, как «Закат Европы» Шпенглера, выдержали, несмотря на их строгую научность, тиражи в сто тысяч экземпляров и выше. Другие, вопреки их художественной ценности, обречены на успех только в узком кругу. Чаще всего это объясняется не качеством книг, а размахом рекламы, способной обеспечить миллионные тиражи, которых так страстно желают авторы. Ни в одной стране мира не читают так много, как в Германии, и ни в одной стране литераторов не почитают так, как в «стране поэтов и мыслителей». Иностранные сатирики часто иронизируют по этому поводу, помещая в юмористических журналах карикатуры, на которых немцы изображаются с огромными лысинами, в очках и с толстенными книгами в руках. Но мы гордимся этим духовным богатством, ведь оно помогает нам переживать экономические трудности, потому что хорошая книга — надежный друг, способный утешить и увести нас в мир фантазии, помочь нам хотя бы ненадолго отвлечься от тягот повседневной жизни.

(1925)

Из истории женских журналов

Годовые подшивки первого женского журнала, появившегося в Германии, сохранились лишь в нескольких экземплярах в некоторых государственных библиотеках. Но маленький томик, содержание которого в начале XVIII века волновало умы, как мужские, так и женские, горько разочаровал бы современную читательницу: ей было бы трудно поверить, что это — действительно женский журнал, потому что сегодня публика привыкла к большому формату многочисленным иллюстрациям, вообще к более привлекательному, приятному внешнему виду, нежели чем у «Благоразумных порицательниц», которых издавал Готшед[33]. Только спустя примерно пятьдесят лет, когда журнал уже давно прекратил свое существование, у Готшеда появился конкурент в лице писателя из Страсбурга Иоганна Раугенштрауха, который начал издавать в Вене женский журнал под названием «Что думает Бабета». Профессор из Лейпцига стоял на значительно более высоком духовном уровне, чем его последователь, который в своем издании основное внимание уделял практическим вопросам, Готшеда же больше интересовала этика. Для него самым святым было духовное развитие и воспитание женщину a Payтенштраух, скорее всего, просто стремился к сенсациям, желая любой ценой сделать свой журнал самым популярным. Готшеда можно считать основателем женского движения, я он, безусловно, достиг бы со своим журналом гораздо большего и продолжительного успеха, если бы в его штате имелись сотрудницы-женщины. Но этого не произошло, да и не могло произойти, потому что женщины-журналистки в большом количестве появились только в конце века. Все, что печаталось в «Благоразумных порицательницах», писал сам магистр Готшед под различными псевдонимами. Когда в конце концов читательницы открыли эту тайну, они были очень раздосадованы. Вероятно, из-за этого журнал и просуществовал всего два года. Издание Иоганна Раутенштрауха страдало тем же пороком: он не писал, например, о моде, потому что ему, как мужчине, это было неинтересно, но женщины и в то время стремились найти в журнале именно такой раздел. Если Готшед стремился воспитывать читательниц и даже обсуждал возможность обучения женщин в университетах, то Раутенштраух удовлетворял потребности женщин в развлекательном чтении. Однако венских красавиц не очень интересовало, что думает Бабета.

В начале XIX века в Германии уже появились талантливые поэтессы и писательницы, которые достаточно активно сотрудничали в журналах, календарях и альманахах; были даже женские журналы, издателями и редакторами которых были женщины, правда, большого успеха они не добились. Иоганна Шопенгауэр[34], вероятно, самая талантливая писательница своего времени, в декабре 1821 года ответила на предложение некоего тайного советника, пожелавшего остаться неизвестным, возглавить редакцию нового журнала для женщин, издание которого, однако, не осуществилось. Рассуждения Иоганны Шопенгауэр по этому поводу представляют собой литературно-исторический документ. Она оценивает этот проект достаточно скептически и негативно. Во-первых, она решительно против того, что так называемым «многообещающим дарованиям среди девиц и женщин будет легче пробиться на литературную арену» благодаря собственному журналу. «И поверьте мне, существование нашего журнала будет невозможным, если все сотрудники будут женщинами и если мы будем заниматься только поучением женщин». Она напоминает тайному советнику о быстро почивших изданиях, таких, как, например, журналы «О женщинах и для женщин» или издававшаяся Гельминой фон Чеци «Идуна»[35].

В бурные сороковые годы XIX столетия Луизе Отто-Петерс[36] издавала свой журнал «Я призываю женщин в царство свободы», который, несмотря на высокий духовный уровень, не смог продержаться долго. Луизе Отто-Петерс вступила в конфликт с властями. Позднее она стала сотрудницей «Беседки», но Эрнст Кайль тогда поставил условие, чтобы она взяла мужской псевдоним, «ибо не принято, чтобы женщины писали на такие темы, какие она выбирает».

За сто лет до этого магистру Готшеду приходилось выдумывать себе женские псевдонимы, потому что у него не было сотрудниц-женщин, а он писал о том, о чем читательницы хотели узнать только от женщин.

Времена меняются, и мы вместе с ними!

(1925)

Женщины — авторы путевых заметок

Странно, почти необъяснимо, что в Германии всегда было очень немного женщин, стремящихся записать и опубликовать впечатления, собранные в путешествиях. Скончавшаяся несколько лет назад принцесса Тереза Баварская оставила интересные путевые записки, саксонская принцесса Матильда также трудилась в этой области, но даже среди профессионально пишущих женщин в Германии лишь немногие публиковали путевые заметки. И сто лет тому назад картина была такой же. У отважных и склонных к приключениям англичанок, например, у мадам де Сталь, не было последовательниц. Иоганна Шопенгауэр, которая ровно сто лет тому назад решилась опубликовать свои впечатления, собранные во время поездки в Шотландию и Англию, была для своего времени исключением, получившим, однако, должное признание. Во всех работах по истории литературы нового времени ее романы и прочие произведения называют устаревшими, и до определенной степени, если говорить о форме и стиле, это, пожалуй, так и есть. И все-таки они незаслуженно преданы забвению, потому что многое из того, что писала остроумная проницательная женщина сто лет назад, зачастую и сегодня остается актуальным. С другой стороны, вдвойне интересно читать о том, что тогда происходило в различных областях жизнедеятельности, и сравнивать прошлое с современностью. Путевые записи Иоганны Шопенгауэр, разумеется, несоизмеримы с заметками ее большого друга Гёте, гениальность которого выражалась даже в суждениях о мелочах, но ее впечатления, занимательно и живо написанные, наполнены легким юмором и достаточно глубоки. Она очень скромно замечает в предисловии к трем томикам, посвященным Шотландии и Англии: «Они содержат простые рассказы женщины о том, что она видела и наблюдала в мире. Я посвящаю свою книгу прежде всего немецкой женщине, потому что очень хорошо знаю — мужчины едва ли заинтересуются тем, как я вижу мир».

Где бы Иоганна Шопенгауэр ни была, она везде оставалась немкой: всегда радовалась, если ей удавалось ощутить преимущества Германии перед другими странами. Ничто не ускользало от ее острого наблюдательного взгляда. И для всего она находила меткое слово, верное суждение — писала ли она о женщинах, образе жизни в стране или об искусстве, музеях и галереях. Даже сегодня, читая строки пожелтевших книг, чувствуешь жажду путешествий и воодушевление их автора, хотя приключения, которым она себя подвергала, не всегда были приятны. Очень образно изображает Иоганна Шопенгауэр переезд из Кале в Дувр за несколько часов до начала франко-английской войны. Невольно вспоминаешь схожие события недавнего времени, особенно при описании неприятных сцен паспортного контроля и таможенной проверки багажа. Хотя она отмечает: «Нам, немцам, в муниципалитете вскоре очень вежливо поставили отметки в паспортах», но от этого ужас темного пути в гавань, когда она и ее попутчики едва ли ползли по узким проходам грузового порта, ничуть не уменьшился. К тому же там царила тьма египетская, и слуги потеряли часть доверенного им багажа. Когда путники поднялись на борт, выяснилось, что лучшие места уже заняты. Пришлось расположиться на полу, укутавшись в пальто и шали. Пришли таможенники и обыскали все, даже мужские бумажники и дамские сумки для рукоделия, потому что предполагали, что в них находятся запечатанные письма. Наконец появился капитан и записал имена всех пассажиров независимо от пола и сословия, а потом потребовал две гинеи за проезд, хотя уговаривались только об одной. Толкотня, крики и давка на пароходе, судя по описанию автора, были невероятными.

Но вдруг в дверях каюты появился один из ехавших с ними английских джентльменов и сообщил, что объявлена война, что все они теперь военнопленные и что к ним уже идет французский фрегат. Началась ужасная паника. Все плакали. Вскоре выяснилось, что это ошибка, а французский фрегат — недоразумение, но пассажирам-англичанам все-таки пришлось пересесть на другой пароход, и капитан воспользовался этим, чтобы заставить платить во второй раз.

Здесь Иоганна Шопенгауэр не может удержаться от язвительного замечания в конце главы: на следующий день мы «счастливо» прибыли в Лондон.

Особое внимание она уделяет английским курортам. В Чатсворте она посещает комнату, в которой жила Мария Стюарт, и покидает ее «занятая мыслями о судьбе Марии и переполненная гордостью за нашего Шиллера, превзошедшего британцев и создавшего самый прекрасный памятник в ее честь».

В предисловии к роману «Габриэла» Иоганна Шопенгауэр так реагирует на успех своих путевых заметок: «Хороший прием, который был оказан описанию моих путешествий по некоторым городам и странам, придал мне мужества и дал возможность выступить с некоторыми размышлениями, накопившимися за время долгого путешествия по жизни».

В этом романе описываются английские приключения, очень подробно изображаются популярные на английских курортах «церемониймейстеры», которых мы сегодня называем смотрителями водолечебницы и которых ей очень недоставало в Карлсбаде; здесь же она высказывает довольно любопытные мысли об обычае ездить на воды, возникшем более ста лет тому назад. Раньше поездка на воды была большим событием, которое расценивали как последнюю возможность вылечиться, даже рекомендация врача отправиться туда звучала для большинства больных как смертный приговор. Она отрицательно высказывается о хвалебных статьях в журналах и рекламных описаниях курортов, которые заставляли ожидать от лечебницы больше, чем она могла предложить.

Иоганна Шопенгауэр была критически настроена уже в те времена, когда развитие курортов еще только начиналось, но и сегодня ее работы вовсе не столь устарели, как нас хотят убедить историки литературы, и стоят внимательного прочтения.

(1926)

Счастье стальных коней

Когда небо висит над миром, подобно блестящему колоколу из ляпис-лазури, а горизонт; зовущий и манящий, притаился за лесами и горными хребтами, тогда даже мотор на шумных магистралях звучит иначе: он урчит и бурчит, ворчит и фыркает, как недовольная кошка, а когда выпрыгиваешь из автомобиля, чтобы окунуться в повседневную рутину, с номерного знака тебе подмигивает буква «D» — международный код, он задерживает на себе внимание и вызывает в воображении далекие картины: широкие голландские улицы посреди огромных, насколько хватает глаз, полей с тюльпанами и захватывающее дух светлое море на горизонте… Опасные альпийские перевалы, где в нескольких шагах от автомобиля разверзаются пропасти, и снежные вершины гор, словно вычерченные серебряным карандашом на побледневшем небе… Теплые, темно-коричневые краски Умбрийской низменности, на фоне которой автомобиль с хорошо отрегулированным мотором медленно въезжает в пронизанный звуками колоколов итальянский вечер…

Эти картины прочно заседают в голове, упрямо, настойчиво, непреодолимо, до тех пор пока ты наконец не достанешь тяжелые кожаные чемоданы и не приладишь их к багажнику, тщательно осмотрев и дополнив дорожный костюм, и не отправишься в путь, чтобы снова увидеть мир, по которому помчатся шестьдесят гулких лошадиных сил.

Одежде надо уделить большое внимание. Путешествие на автомобиле предъявляет к ней особые требования: необходим специальный костюм.

Странный парадокс: именно эта техника, которую еще и сейчас сентиментальные люди считают слишком прозаичной для поэтов, внесла в путешествия новую романтику, совершеннее которой нельзя себе даже представить.

Железная дорога — только средство передвижения; путешествовать в полном смысле этого слова по ней невозможно. Путешествовать — Значит бродить по стране, полностью подчинившись своим вкусам, склонностям, настроениям, капризам и окружающим пейзажам.

А вот автомобиль — транспортное средство, дающее разнообразные впечатления от поездки. Он освобождает, позволяет легкомысленно бродяжничать, поддаваясь очарованию непосредственности, радуясь неожиданностям, погружаясь в атмосферу приключений. Отправляешься в путь когда захочешь, останавливаешься и задерживаешься где хочешь, мчишь или едва плетешься — как хочешь, можно поддаться любой прихоти, строгих ограничений не существует, не надо торопиться или ждать пересадки, можно — о, чудо! — просто ехать куда глаза глядят, руководствуясь в выборе маршрута лишь собственным настроением. Ни о чем не надо заботиться: заправиться можно в любой крохотной деревушке, комнату можно найти повсюду, но даже и об этом не стоит беспокоиться, если взять с собой палатку и кочевать, как индейцы, о которых ты бредил мальчишкой. Как пикантно соседствует покой, разлитый в природе, с рафинированными звуками саксофона из нашей болезненной цивилизации, которые привносит в эту идиллию быстро установленная на автомобиле антенна! А ты, сидя вечерком у озера, жаришь на костре только что выловленную рыбу, прихлебываешь гороховый суп, а потом устраиваешь в палатке постель из соломы — все восхитительно, примитивно и безыскусно!

Большой запас хода делает автомобиль идеальным транспортным средством для человека нашего времени, который вынужден быть быстрее, собраннее, зорче и наблюдательней, чем прежние поколения. Благодаря контрастам и быстрому развитию автомобиля наметился подъем, немыслимый для любого другого транспорта. Ранним утром автомобиль уже скользит по ухабистым дорогам маленького городка, и ты — в нем, а не в купе на железнодорожной насыпи; часом позже ты уже сможешь послушать жужжание пчел на лугу, залитом солнцем, и тебе покажется, будто весь мир превратился в бесконечную поляну; а в полдень ты будешь лакомиться изысканными деликатесами в фешенебельном «люксе» на изысканном курорте; днем ты сможешь остановиться у озера, чтобы искупаться, а вечером твой автомобиль отправится с корсо на пляже в темноту лесных дорог, словно доисторическое сказочное насекомое со светящимися щупальцами фар, разгоняющими тени. Пейзажи во всем своем многообразии остаются позади, сливаясь в сказочную мозаику и превращаясь в фантастический вихрь, а когда колеса начинают крутиться быстрее и стрелка тахометра оживает, мир проносится вдоль белого полотна дороги, словно быстро крутящаяся кинопленка.

(1925)

Авус[37] и азарт гонки

Жужжание, кружение и разноцветный калейдоскоп трибун, переполненных людьми, резко замирают, рождая дрожащее напряжение; сосредоточенное молчание: все смотрят на длинный ряд блестящих машин, перед которым мед-ленно-медленно поднимается рука с флажком, — и наконец освобождает их, опустившись со свистом и превратив тишину, словно волшебная палочка, в рычащую битву моторов, уносящихся на бешеной скорости по серой ленте шоссе. Но уже спустя несколько минут тяжелые машины снова приближаются; пригнувшись, сливаясь с хаосом никеля, рычагов и выхлопов, нависают сгорбленные фигуры гонщиков над рулями, блестящими, словно серебристые рога сказочных животных; группа гонщиков растянулась: один оторвался на несколько метров, остальные мчатся следом, как стая волков, и на полном газу входят в вираж, так что колеса, пытаясь сопротивляться законам притяжения и падения, оказываются в невероятном, диагональном положении, от которого захватывает дух. Но Авус становится свидетелем рекордов скорости не только в дни больших спортивных состязаний. Желание устроить маленькую приватную гонку охватывает каждого водителя, как только он попадает на Авус. Едва оставив за спиной арку ворот, водитель устраивается поудобнее в седле мотоцикла или на водительском кресле автомобиля, еще раз быстро проверяет дроссельный рычаг, сцепление и тормоза, бросает любовный взгляд на тахометр, стрелка которого пока что, играя, покачивается где-то внизу в диапазоне скорости, разрешенной властями, поправляет кепку, шлем, очки, затем дает газ и мчится вперед. Его так легко понять, этого любителя-автогонщика, — кто может устоять перед искушением наконец-то проехаться по трассе, позволяющей выжать максимальную скорость из автомобиля или мотоцикла? Даже самое гладкое шоссе имеет столько неровностей, не говоря уж о выбоинах, которые встречаются на каждом метре, что почти невозможно и уж во всяком случае вредно для машины использовать ее мощность больше, чем на пятьдесят — семьдесят процентов. А летний Авус представляет собой по утрам и вечерам маленькую тренировочную трассу, на которой не только профессиональные гонщики с блокнотом на соседнем сиденье делают круг за кругом, но и любители могут проехаться наперегонки с ветром, чтобы пейзаж замелькал за окнами автомобиля, будто ты летишь на обезумевшей карусели, и полностью отдаться своей страсти, хоть раз загнав стрелку за мистическую отметку в сто километров, не опасаясь штрафа.

(1925)

Только не на своих двоих!

«Автомечты» современного человека

Тридцать лет назад — всеобщее посмешище, неисчерпаемый кладезь шуток для сатирических журналов и карикатур, повод покачать головой для каждого «благоразумного» человека; двадцать лет назад — дышащее огнем, требующее ремонта, легко взрывающееся чудовище, грохот которого распугивал деревенских детишек и которое нуждалось в передвижной мастерской; пять лет назад — любимая собственность валютных спекулянтов и удобная мишень для метких высказываний левых интеллектуалов; а сегодня — огромная сила, чародей, цель, к которой страстно стремится каждый: автомобиль.

«Только не на своих двоих!» — вот девиз жителей современного крупного города. Эта история началась с велосипеда. Но передвижение за счет собственной силы скоро вышло из мода, хотя некоторым оно было бы очень полезно. Эта странная штука — таинственный мотор — околдовала всех; люди не могли успокоиться до тех пор, пока у них не появлялась возможность жонглировать загадочными терминами: «лошадиная сила», «цилиндры», «ход поршня» и «тормоза».

Находчивые сделали из нужды добродетель. Они изобрели для тех, кто не мог себе позволить автомобиль, вспомогательный мотор, который можно прикрепить к любому велосипеду. Тут-то и началось! В воспоминаниях невольно всплывают идиллические картины детства: вот велосипедик с навесным мотором, пыхтя, сопя, постанывая, с тяжкими, ужасно тяжкими постреливающими выхлопами движется по улице со скоростью пешехода, оседланный солидным стокилограммовым мужчиной, который воинственно смотрит вдаль и сидит на несчастном кашляющем велосипеде в такой спортивной, напряженной позе, словно мчится по решающему кругу на гонках за Большой приз города Монца[38] со скоростью сто пятьдесят километров в час.

Неудивительно, что под тяжестью такой огромной жировой массы, смутно напоминающей человеческое тело, несчастный стальной скелет ожидает жалкая участь и он очень скоро испустит свой последний бензиновый вздох.

Но главное — внешний вид! Он — все! Именно у мотоциклистов! Еще до экзамена перед взыскательной комиссией приобретается костюм. Даже зеркала в магазинах смеются, когда молодой человек рассматривает, словно павлин, свою от природы не слишком щедро одаренную фигуру, облаченную в изысканно топорщащуюся кожаную куртку последнего фасона, а огромная кепка с застежками, ремнями, наушниками, пуговицами, кожаными завязочками и, если возможно, еще и с вмонтированными полевым биноклем и счетчиком пробега украшает приятное туповатое лицо с мелким чертами, и только уникальные по величине уши кокетливо торчат из-под нее; телесная пышность спутницы заполняет тем временем огромные клетчатые бриджи. Это неписаный закон: чем пышнее округлости, тем больше их обладательницам хочется надеть бриджи! Пусть только посмеют сказать, что бриджи хорошо смотрятся лишь на стройных, а для полных женщин больше подходят практичные спортивные брюки, — подите прочь, искусители! Мы спортсмены или нет? Значит, бриджи, даже если придется купить еще и специальный корсет, чтобы бестолковые швы коварно не разошлись.

А теперь за дело! Давай сюда мотоцикл! Он, конечно, немного легковат и предназначен только для одного пассажира, но зато наверняка иногда проезжает больше двадцати пяти километров. А если ехать вдвоем — получится больше пятидесяти. Поэтому давай, залезай в запутанные иероглифы пуловера с красивым египетским рисунком, натягивай гетры на икры, перепоясывай чресла поясом кожаной куртки, натягивай большие, достающие до лопаток, перчатки с отворотами, обматывай бесконечный шарф вокруг горла, нахлобучивай защитный шлем, напяливай очки от солнца — и в путь, мчись вперед на полутора лошадиных силах!

Стоп, погодите! Наш герой забыл включить зажигание и теперь будет возиться со стартером, яростно приседая, проклиная низкое качество промышленности, пока не заметит своей оплошности, — а скорее, пока кто-нибудь из собравшейся вокруг злорадной ребятни (они ведь все давно специалисты) под аплодисменты многочисленной публики не скажет ему об этом.

Осрамившись до мозга своих автолюбительских костей, он в спешке покидает место позора. Но вскоре настроение снова поднимается — разве он не выгладит шикарно, современно, элегантно, спортивно? Правда, в костюме жарковато, но что поделать? Это вопрос чести — одеваться для каждой поездки в шерсть и кожу, пусть даже проехать надо от Кайзердамм до Унтер ден Линден, а не до Северного полюса.

Но туда не доехать! Уже на ближайшем перекрестке мотор начинает безжалостно чихать, а выхлопная труба настойчиво греметь. Потом оба перестают работать и встречают пассивным, но упрямым сопротивлением все попытки привести их в чувство. Мотоциклист проявил предусмотрительность, залив утром ведро масла, чтобы машина не перегрелась. В результате свечи зажигания замаслились и бастуют. Разумеется, у него с собой есть все, кроме свечей. К тому же сегодня воскресенье… А что свечи можно почистить, он не знает. Ну что ж, снова старая песня на новый лад: «Тяни, пока тянуть ты можешь…»

Но, кроме мотоциклистов-«спортсменов», существует еще один тип — мотоциклист-«денди» и «леди-пассажирка». Денди ездит только в белых замшевых перчатках; кепку он всегда надевает козырьком на затылок. Как продуман, элегантен, изыскан жест, которым он дает знать, что собирается свернуть! Восторг! Иногда он ездит и без рук, но только если есть зрители. Его машина, разумеется, первого класса! «Леди» блистает самыми что ни есть шелковыми чулками; прямо-таки ультрашелковые чудо-паутинки, которые она, упаси бог, и не пытается скрыть. А к ним в придачу — не туфли, а произведение искусства с почти трансцендентальным, вдохновенным силуэтом. Настоящая эстетка, человек настроения, она красится в тон пейзажу и поэтому, учитывая изменчивый характер природы в окрестностях Берлина, у нее всегда полон рот забот. В коляске мотоцикла культура превыше всего!

Но не зря мотор мотоцикла — живое существо! С уравнивающей всех справедливостью он укрощает воображал, изобретательно используя скорость вращения для разбрызгивания масла, оставляющего грязные разводы и пятна на чулках…

Но что мы болтаем об этих мелочах дорожного движения, разве не существует более важных вещей? Разве продавцы не раздаривают автомобили, не разбрасываются ими, не отдают их даром в рассрочку с выплатами почти по марке пятьдесят? Продавец убедительно докажет это. Итак, берем, так уж и быть, вот тот шестиместный автомобиль с мотором в сто сорок лошадиных сил, ей-богу, только чтобы сделать продавцу одолжение…

Самое важное, разумеется, — цвет и клаксон. Если у автомобиля нужный, подходящий к спортивному костюму цвет, он — это совершенно ясно — будет хорошо ездить, так думает супруга. А чем громче сигнал клаксона, тем надежнее кажется автомобиль. Тормоз на четырех колесах подразумевается без слов; госпожа Нувориш требует даже для запасного колеса специальный запасной тормоз… Осторожность прежде всего.

Но тут вступает муж; его неодобрительный взгляд падает на приборную панель: «Да на ней ничего нет». Он оскорблен в лучших чувствах: нашпигованная приборами панель — свидетельство компетентности, необходимое для любого честолюбивого водителя. Она должна выглядеть как центральный пост огромного вокзала; и чем меньше автомобиль, тем больше должно быть манометров, тахометров, часов, рычажков, переключателей, контрольных аппаратов и тысяч других штук. Даже если большинство из них не нужно или не работает — все равно не помешает и выгладит восхитительно серьезно, а это главное! Особенно по вечерам, когда приборная панель светится магическим синим или зеленым цветом, — она вызывает восхищение любого дилетанта.

У автомобиля есть неоценимое преимущество перед мотоциклом: его труднее опрокинуть. А значит, в нем можно беззаботно катиться куда угодно. Самое мерзкое, что поначалу дороги кажутся слишком узкими. Кроме того, ремонтная мастерская всегда оказывается не там, где случается авария, а примерно в двадцати километрах от этого места. Но ничего, можно попросить, чтобы вас отбуксировали. Проголосовать попутному автомобилю, два пальца к козырьку:

— Друг-водитель, у меня авария…

Вытаскиваешь трос, и вперед. Правда, когда потом выясняется, что вся авария — соринка в карбюраторе, которую очень просто было удалить, продув его, совершенно непонятно, почему «друг-водитель» так страшно ругается, а мастер смеется до упаду над «воскресным автомобилистом». Да и кто может разобраться во всех этих мелочах…

Самый излюбленный вид спорта — охота на дичь для воскресного жаркого с использованием автомобиля; предпочтение отдается птице. Затем, само собой разумеется, благополучное возвращение в спящий город должным образом отмечается и доводится до сведения соседей оглушительными гудками. Долой старомодную тактичность!..

Можно рассказать еще и о другом: о водителях, которым необходимо обогнать любой автомобиль, оказавшийся впереди, до тех пор пока они однажды не испытают свою машину на прочность при столкновении с деревом; о водителях, которые называют автомобили всех марок, кроме той, на которой ездят сами, «жалкими швейными машинками»; о «семейных экипажах», о пикниках за городом, о замечательных поездках на уик-энд к озерам в окрестностях Бранденбурга, о незабываемых днях и часах…

Но тут мы уже попадаем в область мечтаний!.. Будь что будет — и даже если у нас всего лишь древнее, жалкое корыто, над которым все смеются — пусть себе смеются, — главное, оно ездит Будь то роскошный автомобиль с мотором в сто двадцать лошадиных сил или хилая колымага с одноцилиндровым двигателем в две лошадиных силы, — каждому приятно быть своей собственной железной дорогой, составлять расписание в соответствии со своим настроением и делать остановки в этом прекрасном мире там, где нравится именно ему!

(1925)

Дорожное движение в большом городе

По блестящему, как зеркало, асфальту несется невероятное количество сверкающих лимузинов, приземистых спортивных автомобилей, грохочущих мотоциклов, гремящих грузовиков; они обгоняют друг друга, сигналят, скапливаются и разъезжаются бесконечными потоками; вдруг посреди этой сумятицы поднимается рука регулировщика, и, как по волшебству, замирает мчащаяся кинопленка шоссе, длинные ряды машин останавливаются как вкопанные, автоколонны замирают на полпути, словно очутились в поле действия невидимых сил, шум стихает, замолкает концерт гудков, только тихо жужжат фыркающие моторы — и по узкой тропе пешеходы без боязни переходят улицу, защищенные от бурного потока машин, застывшего, как стена из металла, пока рука волшебника не опустится и не возобновится безумная гонка. Еще совсем недавно — немногим больше двух лет назад — в Германии совсем не знали, что такое регулировщик, а сегодня он самый необходимый участник уличного движения. Поэтому ему надо уделять как можно больше внимания. Чтобы его жесты были видны как можно дальше, на всех основных перекрестках Нью-Йорка, города с образцовым уличным движением, установлены специальные башни, из которых регулировщики с помощью световых сигналов руководят уличным движением. Башни на площадях оказались непригодными — требуется слишком много времени, чтобы оттуда наблюдать за всеми потоками машин… Уже было несколько случаев, когда ночью и в туман машины сбивали стоявших на перекрестке регулировщиков. Их пытаются выделить также при помощи различных атрибутов униформы: белых кепок, белых плащей и белых перчаток со специальными устройствами, подающими световые сигналы. Очень опасные места — трамвайные и автобусные остановки, которые в Берлине недавно оградили яркими столбиками. В последнее время предприняты многочисленные попытки по обеспечению безопасности движения. Как важно найти удовлетворительное решение этой проблемы, доказывает тот факт, что масштабные мероприятия позволили, например, в Нью-Йорке за последние пять лет снизить количество несчастных случаев на дорогах на сорок процентов.

100 километров!

Хроника автокатастроф

Было лето 1925 года. Уже больше недели мы ездили на нашем автомобиле по Германии. Вообще-то мы хотели за два дня добраться от Берлина до голландской границы, но в пути поняли, как замечательно ехать без цели куда глаза глядят, и начали бродяжничать; каждое утро, упаковывая чемоданы, мы не знали, где на исходе дня найдут приют наши шестьдесят лошадей. Современная романтика автодорог вдохновляла нас на такие фантастические импровизации, на какие обычно способна только юность… Мы ночевали в сонных деревушках и просыпались по утрам от криков петухов и пения ласточек, мы пили парное молоко, испытывая буколическое чувство близости к родной земле… Мы заигрывали с девушками, восхваляли сельскую жизнь и клялись никогда больше не возвращаться в город, — но уже через несколько часов сидели на террасе фешенебельного отеля «люкс» на каком-нибудь курорте, а после обеда снова лежали посреди тихого луга и слушали жужжание пчел… Но самыми прекрасными были поездки в темноте, когда огни фар, как белые охотничьи собаки, неслись перед нами…

Потом нога медленно надавливала на педаль газа, руки крепче сжимали руль, и мы, как настороженные кошки с жадно раскрытыми глазами, придвигались ближе друг к другу; стрелка тахометра, дрожа, ползла все дальше и дальше вправо, рычание мотора превращалось в ликующее пение — и наш автомобиль, опьяненный скоростью, мчался сквозь синюю ночь, подобно бледному привидению…

Тут шоссе сделало поворот и побежало вдоль железнодорожной насыпи. Рельсы блестели в лунном свете, а в нескольких сотнях метров от нас мелькали яркие хвостовые огни поезда.

Нас охватило честолюбие. Мы должны были догнать поезд! Мы двигались все быстрей и быстрей, пока наконец не поравнялись с ним. Началась гонка гигантов. Мы выжали полный газ и постепенно обгоняли. Неожиданно насыпь стала ниже, фары осветили поворот, ограду — сразу же за поворотом шоссе пересекало железнодорожные пути, столкновение казалось неизбежным, но тормоза, установленные на всех четырех колесах, в последний момент развернули автомобиль поперек шоссе — в поле, колеса забуксовали, он опрокинулся, и мы вылетели на землю; но машина больше не перевернулась и не повредила нас…

Несколько ушибов, несколько растяжений, бледные лица — но мы остались целы. Автомобиль сильно пострадал: грязезащитные крылья оторваны, одно колесо отвалилось, ось сломалась, радиатор разбит… Это было не так уж и страшно — страховка должна покрыть ремонт… Но мы поклялись никогда больше не устраивать гонок на незнакомых дорогах!..

Роковая цифра «100» на тахометре имеет магическую силу. Пятьдесят процентов несчастных случаев происходит именно по ее вине. Обычное, почти ежедневное газетное сообщение: «Вчера у автомобиля господина Икс отказало управление, он врезался в дерево и полностью разбился. Пассажиры… и т. д.» — полная чушь в части объяснения причин. «Отказ управления» или, как пишут более посвященные репортеры «поломка рычага управления» — один из самых редких дефектов в автомобиле. Он существует исключительно в воображении репортеров, так что в ответ на любое из многочисленных сообщений подобного рода можно, спокойно ухмыляясь, покачать головой и подумать: «Мне бы заботы этого репортера, который наверняка еще ни разу в жизни не сидел за рулем…»

Современные автомобили надежны в эксплуатации. Из ста несчастных случаев на дорогах по меньшей мере девяносто девять происходят по вине водителя. Отказывает не автомобиль, а водитель, который не знает в точности, чего он может ожидать от своей машины. Конечно, при этом мы не говорим о неизбежных несчастных случаях, которые могут произойти даже с превосходным водителем. Если огромный дог неожиданно выскакивает из подъезда дома под колеса, тут и самый надежный водитель может оказаться в кювете. А если какой-нибудь пешеход пытается в последний момент проскочить прямо перед автомобилем и приходится очень резко тормозить, то всегда велика вероятность, что ты стукнешься головой о лобовое стекло и будешь выглядеть так, словно участвовал в тяжелом поединке.

Езда по шоссе — наука, изучение которой не заканчивается при выдаче официального удостоверения в полицейском участке. Наоборот, тут-то все и начинается.

Глубокое заблуждение любого начинающего водителя — уверенность, что в городской сутолоке ездить труднее, чем на шоссе. В городе ты связан лимитом скорости, обеспечивающим в случае опасности относительно короткий тормозной путь. Сложно ездить только в сырую погоду, потому что тогда автомобиль может потерять равновесие и его начнет заносить. Такое скольжение по мокрому асфальту может стоить колеса или оси, если автомобиль врезался в фонарный столб или в дерево. На оживленных улицах это часто приводит к столкновению с другими автомобилями, которые особенно опасны для пассажиров лимузина, потому что обычно сразу же разбиваются стекла. Поворачивая на мокром асфальте, вообще нельзя быть достаточно осторожным…

Несчастные случаи со смертельным исходом происходят в основном на загородных шоссе. Автомобилю, едущему со скоростью сто километров в час, даже при самом резком торможении нужно еще не менее пятидесяти метров пробега, прежде чем он остановится. А теперь представьте себе — и такое случается часто — шлагбаум сразу за неожиданным поворотом или перекрытую дорогу, неосвещенную крестьянскую повозку или велосипедиста, едущего без фонарей не по той стороне улицы — нетрудно вообразить ужасные последствия такого столкновения… Одна из самых частых причин столкновений — обгон на узкой дороге. Есть водители, которые не могут видеть впереди другой автомобиль. На максимальной скорости они устремляются за ним. Но едва второй водитель замечает, что происходит, он сразу пытается вырваться вперед, и начинается маленькая приватная гонка. Если идущий на обгон водитель ошибется всего на десять сантиметров, он попадет левыми колесами на проходящую рядом с шоссе проселочную дорогу, а это — рыхлая земля, и если ему не удается тут же вырулить на твердую почву, то резкое одностороннее торможение опрокидывает и переворачивает автомобиль.

Чем быстрее едет автомобиль, тем сильнее удары, которые он получает из-за неровностей дорожного покрытия и тем большего напряжения требует управление им. Одного мгновения, одного слова, одной секунды ослабленного внимания часто бывает достаточно, чтобы радостная поездка закончилась ужасно.

Известно, что по ночам фары слепят глаза животным и те совершенно неподвижно застывают посреди шоссе. Недалеко от Меппена я однажды заметил примерно в ста метрах от себя темный силуэт, который поначалу принял за тень. На всякий случай я сбавил скорость, потому что совсем не знал этой местности. И правильно сделал, потому что, когда я остановился в десяти метрах от этой тени и вышел, она с громким хрюканьем умчалась прочь: это были три крупных кабана…

Прошлым летом на острове Рюген произошла автокатастрофа со смертельным исходом из-за оленя, который стоял, ослепленный, посреди шоссе. Автомобиль наехал прямо на огромное животное. При ужасном столкновении пассажиров выбросило, причем прямо под опрокинувшийся автомобиль, и все получили смертельные ранения.

Своеобразная авария была у одного из моих друзей, который ехал ночью на маленьком спортивном автомобиле с довольно большой скоростью. Испуганный заяц пытался перебежать через шоссе, столкнулся с автомобилем и ударился о стекло фары, так что и стекло, и лампа разбились. Водитель, который не знал, что произошло, предположил поломку оси, резко затормозил на мокрой дороге, врезался передним колесом в дерево и повредил ось, чего вначале и опасался.

Когда господин Икс, купивший три месяца назад автомобиль или мотоцикл, рассказывает своим друзьям, собравшимся за столиком для постоянных посетителей в кафе и внимающим, открыв рот, его рассказам, что он ехал с максимальной скоростью сто десять километров в час и со средней скоростью восемьдесят, что он пошел на поворот на скорости семьдесят пять километров и т. д. и т. п., можете ухмыльнуться, прикрывшись бокалом пунша, и посмеяться над дилетантами, которые принимают все это за чистую монету. Ничем не хвастаются с большим удовольствием, чем скоростью. Если автомобиль, имеющий максимальную скорость сто двадцать километров в час, едет со средней скоростью шестьдесят, то это уже достижение, достойное уважения. О людях, рассказывающих, что они на длинном отрезке пути выжимали больше, следует сразу же сообщать полиции, это будет лучше всего, потому что в таком случае они наверняка проезжали через деревни и маленькие города слишком быстро и тем самым проявляли неосторожность.

Каждый водитель должен помнить, что только в Берлине за один квартал происходят 3034 несчастных случая на дорогах — то есть каждый день по 34, — и ездить надо крайне осторожно. А каждый пешеход должен отдавать себе отчет в том, что только в Берлине за один квартал происходят 353 столкновения по вине пешеходов, и поэтому он обязан соблюдать хоть какой-то порядок на дорогах.

(1925)

Место для автомобиля

Два последних года принесли с собой бешеное развитие дорожного движения в Германии. В связи с этим обострилась проблема размещения автомобилей. Почти все немецкие города имеют столетние традиции и строились в то время, когда существовали только конные повозки и экипажи. Этим объясняются во-первых, недостаточное развитие транспортного сообщения из-за узких, извилистых улиц, не рассчитанных на автомобили, а во-вторых, отсутствие в центральных жилых кварталах городов места, где можно поставить автомобиль.

Америке в этом отношении легче; там города спроектированы уже в расчете на автомобили. Когда в Америке строится новый населенный пункт, первым делом возводят почтамт, а потом — гараж. На каждой улице есть большие, вместительные гаражи с современными удобствами и — прежде всего — соответствующие требованиям автолюбителей.

В Америке относительно мало таксистов. Там у каждого своя машина. И у нас количество автолюбителей быстро растет. Поэтому надо строить соответствующие гаражи.

Автолюбителю больше всего нравится возможность отдать свою машину в «пансион» при гараже. То есть он требует, чтобы автомобиль был всегда чистым и готовым к эксплуатации; поэтому гараж должен иметь хорошие мойки, собственный штат мойщиков и собственные заправочные установки. Это нетрудно и уже делается во всех крупных гаражах. Но, кроме того, гараж должен иметь или ремонтную мастерскую, или, по меньшей мере, профессионального автомеханика, который регулярно осматривает автомобиль для выявления мелких дефектов, чтобы владелец об этом не волновался. Так как из-за недостатка гаражей водитель часто вынужден оставлять машину довольно далеко от дома, он требует от современного «гаража-пансиона», чтобы за умеренную месячную плату шофер по утрам доставлял автомобиль к дому, а по вечерам забирал его. Это вообще самая основная предпосылка для решения проблемы гаражей, потому что хозяин тогда сможет оставлять свой автомобиль даже в отдаленном от его квартиры гараже, и это не вызовет дополнительных затрат времени. Но это и предпосылка для строительства будущих гаражей. Из-за ограниченности площадей в больших городах рано или поздно придется перейти к строительству многоэтажных гаражей. До сих пор в немецких гаражах были только боксы на уровне земли. Это неэкономично. На той же площади многоэтажный гараж может с удобством вместить в три или даже в четыре раза больше автомобилей, а потом, в результате увеличения платы за аренду, озаботиться дальнейшим расширением и обустройством. В Америке существует большое количество образцовых конструктивных решений строительства огромных гаражей с большими подъемниками, покатыми въездами и т. д. Там люди вообще изобретательнее, чем у нас. Гаражи, расположенные на плоских крышах больших домов, уже не редкость; подъемники доставляют автомобили вверх и вниз. Многие улицы одновременно служат местами стоянки, причем автомобили стоят не как у нас, параллельно бортику, а наискосок, потому что так может поместиться больше машин. Безусловно, не только в пригородах, но и в деловом центре города можно было бы, благодаря рациональному использованию имеющихся возможностей, с большей выгодой организовывать стоянки, нехватка которых частично связана с недостатком места. Так, некоторые дворы, некоторые широкие проезды могли бы принести владельцу дополнительную ренту, если бы он согласился сдавать их в рабочее время в качестве места для дневной стоянки. Ведь иные владельцы автомобилей с большим удовольствием ездили бы на работу на своей машине, если бы знали, где они смогут на время работы оставить автомобиль. Наверняка было бы возможно таким образом лучше использовать имеющиеся в городе площади, а присмотр за стоянками в течение дня за небольшую плату с каждого водителя с удовольствием осуществляли бы безработные. Естественно, эти люди должны иметъ официальное удостоверение. Также можно было бы устроить при театрах, кино, ресторанах, ярмарках что-то вроде «автогардероба». Смотреть за машинами могли бы портье или служащие. Если стало бы известно, что заведение берет на себя такую заботу, оно, безусловно, пользовалось бы большей популярностью, потому что автомобилисты неохотно ездят на других видах транспорта. Сегодня, в эпоху недорогих автомобилей серийного производства, необходимо как можно быстрее приняться за проблему гаражей и мест стоянки автомобилей, еще до того как их наплыв приведет к хаосу. Уже в ближайшие месяцы количество автомобилей резко увеличится, о чем свидетельствуют поток заявок на водительские права и огромное количество желающих сдать экзамены по вождению. Сейчас можно купить хороший маленький автомобиль за две-три тысячи марок. А преимущества автомобиля как средства передвижения настолько очевидны, что еще больше людей решилось бы на эту покупку, имей они удобный гараж. Для современной экономики автомобиль необходим; стимулировать его распространение — значит одновременно стимулировать развитие экономики!

(1926)

Роковые автомобильные гонки

К сожалению, вчера на Авусе на гонках за Большой приз Германии произошло несколько несчастных случаев. Два человека получили смертельные ранения, около десяти — тяжелые телесные повреждения.

Страшная авария случилась в четверть четвертого недалеко от трибуны прессы, примерно в ста метрах от старого домика лесничего Айхкампа. Водитель гоночного «Мерседеса», шедшего под номером 19, Адольф Розенбергер из Пфорцхейма, который на сумасшедшей скорости приближался к трибуне, с опозданием подумал о том, что на этом круге ему надо заправиться, и поэтому резко затормозил, чтобы остановиться у заправочной станции. При этом автомобиль на скользкой дороге занесло, дважды развернуло, он с размаху ударился задом об опору четвертого стенда хронометристов и сломал ее. Как раз в это время несколько человек записывали на стенде время участников. Студент Клозе из Технического института в Шарлоттенбурге, проживающий по Плануфер, 21, скончался на месте от перелома черепа. Художник Густав Розенов получил тяжелые ранения ног, студент Кляйнзорге — покалечил голову и ноги. Розенбергер повредил голову и ушиб плечо, у его штурмана Вильгельма Логгелина ранена голова, и ему поставили диагноз сотрясение мозга. Розенов, которому в Лихтенфельдской окружной больнице ампутировали обе ноги, умер ночью после переливания крови, причем донором выступал один из врачей. Розенбергера, доставленного вначале также в Лихтенфельдскую окружную больницу, вчера по его желанию отпустили домой, но сегодня утром он отправился в клинику тайного советника Борхардта, где будет произведено рентгеновское обследование. Его штурман находится в больнице св. Гильдегарды в тяжелом состоянии. Студента Кляйнзорге пришлось доставить в больницу. Состояние удовлетворительное.

Второй несчастный случай произошел незадолго до этого на северном повороте перед трибуной Б. Там гоночный автомобиль «Тальбо», который вел Урбан Эммерих из Праги, вынесло на откос, он перевернулся, попал на газон и пробил ограду, отделявшую трассу от зрителей. Три человека пострадали: фотограф Вильгелм Брэмер, проживающий по Плануфер, 10, получил ранение головы и перелом носа, конторская служащая Шарлотта Дидерикс из дома № 3 по улице Шопена — ранение ноги и растяжение сухожилия, а полицейский унтервахмистр Грэтц (Шлосштрассе, 1, Шарлоттенбург) — ушиб лопатки.

Третий несчастный случай произошел почти в то же время на прямой у отметки 11.5, примерно в двух километрах от южного двойного поворота. Там гонщик Жан Шассань пытался свернуть на правую дорожку и наехал на барьер. Шассань ранил голову и вывихнул руку. Его штурман Реймон Ниве отправлен в Лихтенфельдскую окружную больницу с тяжелым сотрясением мозга.

Четвертое несчастье приключилось с гоночным автомобилем «Плутон», который вел инженер Альфред Медерер из Вильмерсдорфа; очевидно, у него отказало рулевое управление. Медерер получил сотрясение мозга и, вероятно, перелом ребер, его штурман Макс Хенкель — ранения левой руки.

Гонки на Авусе за Большой приз Германии прошли на редкость благополучно. Только один человек скончался на месте, только одному пришлось ампутировать обе ноги, только несколько проломили головы, всего один автомобиль въехал на полной скорости в публику, всего несколько зрителей пострадали от наезда.

Итак, гонки на Авусе прошли чрезвычайно благополучно, потому что если бы они прошли нормально, то произошло бы еще больше несчастий; не было сделано ничего, чтобы защитить публику; зато было сделано всё, чтобы затруднить оказание какой бы то ни было помощи.

Эти гонки ни в коем случае не должны были состояться. Авус — узкая магистральная дорога, находящаяся в плачевном состоянии; как гоночная трасса она абсолютно непригодна. Особенно для скоростных автомобилей, несущихся со скоростью сто семьдесят километров в час. Она слишком узка, слишком ухабиста и покрыта скользким, устаревшим покрытием, содержащим слишком много вара. На эту узкую трассу организаторы гонок выпустили одновременно около сорока гоночных автомобилей.

Полиция не должна была разрешать эти гонки. Эти гонки ни в коем случае не должно было допустить руководство Авуса. Эти гонки ни в коем случае не должен был организовывать автомобильный клуб Германии. Потому что эти гонки были полной халатностью по отношению к публике. Чудо, что не было убито гораздо больше людей.

Трибуны на Авусе расположены непосредственно у гоночной трассы. Большей частью они защищены лишь слабыми деревянными заборами или проволочной решеткой, напоминающей ограду курятника или палисадника перед домом. Сразу за ней — первый ряд скамей, на которых сидят зрители.

Автомобиль Розенбергера во время аварии раскидал половину тяжелых железных опор стенда хронометристов, словно спички. Нетрудно представить, что произошло бы, если бы машина врезалась в зрительские трибуны.

Только невероятная собранность гонщика Урбана Эммериха помогла в последнюю секунду предотвратить большое несчастье. Машину Эммериха занесло недалеко от трибуны, и случилось бы страшное, если бы гонщик, невзирая на опасность для собственной жизни, намеренно не вывернул бы свой автомобиль в сторону опоры ограды. Благодаря этому были ранены только три человека.

Зрительские трибуны Авуса расположены слишком близко к гоночной трассе. Это создает опасность не только для зрителей, но и для гонщиков. На хорошей гоночной трассе, когда автомобиль заносит (что происходит часто), всегда есть еще много места, чтобы гонщик успел справиться с управлением. Когда машину заносит на Авусе, это приводит к несчастным случаям.

Стенд хронометристов стоит прямо на гоночной трассе. Он совершенно не защищен. Его следовало бы отодвинуть по меньшей мере на десять метров и оградить хотя бы дощатым забором. Жертвами этого упущения стали три молодых человека, даже не участники гонок, а студенты, нанятые хронометристами. Один из них погиб. Второму ампутировали обе ноги. Поломаны юные жизни, семьи скорбят — и все лишь из-за того, что на таком опасном месте не было прочной ограды стоимостью всего в несколько марок.

Когда после первых кругов начался дождь, все почувствовали, что теперь смерть поджидает на каждом шагу. Автомобили скользили и виляли на мокрой дороге, их поливал дождь и обдавало водой из луж, во всех колесах словно притаилась смерть.

В этот момент организаторы должны были на несколько часов приостановить гонки. Они не подумали об этом и тогда, когда появились жертвы, а количество раненых возросло.

Неожиданно автомобиль Розенбергера занесло, он пробил опору стенда и с грохотом врезался в кучку хронометристов. Пять человек упали, обливаясь кровью.

И тут случилось страшное: медико-санитарная служба не справилась со своими обязанностями. Раненых просто оставили лежать, потому что санитары не решались до них дотронуться. Ответственный врач тут же помчался к месту несчастья и — не смог помочь, потому что не было перевязочного материала, чтобы наложить шины пострадавшим. Не нашлось даже стакана воды. Машина «скорой помощи» прибыла очень нескоро.

Но с этой машиной связаны особые обстоятельства. Советник медико-санитарной службы доктор Франке из Центра скорой помощи сообщил нам по телефону следующее: руководство Авуса принципиально отклонило услуги Центра. Машине скорой помощи, которую Центр тем не менее предоставил, было чрезвычайно сложно попасть на место происшествия, потому что существовала опасность столкновения. Устроители Авуса должны были бы предусмотреть установку машин скорой помощи в опасных местах и создать для них возможность беспрепятственно выезжать с трассы…

Это легкомыслие уже совершенно невозможно понять: отказ от услуг Центра, раненые вынуждены лежать с переломанными костями на носилках, чтобы не помешать проведению гонок. Рекорды оказались важнее умирающих людей.

С этим прекрасно сочетается поведение руководителя Авуса, который одновременно является членом комиссии по проведению гонок. Этот широкоплечий господин с красивой бело-сине-золотой повязкой на рукаве, живописно закутанный в прорезиненный плащ, беззаботно прогуливался взад-вперед всего в нескольких метрах от места трагедии.

На трибунах люди бились в истерике, раненые стонали, тут же лежал мертвый с раскроенным черепом и разбрызганными по трассе мозгами; каждая рука, способная оказать помощь, была на счету, рук не хватало, не хватало спокойных помощников.

Руководитель Авуса ни разу не взглянул в ту сторону и пальцем не пошевелил, чтобы что-то сделать или хотя бы прикрыть простыней ужасно искалеченного мертвеца; он только проявил потрясающую бестактность, закурив на глазах у обезумевшей публики сигарету, и прошел мимо.

Когда у него попытались спросить, почему он не помогает, он дал классический ответ:

— Это не входит в мои обязанности — я ведь сообщил в санитарную службу…

Вот как ответил руководитель Авуса в двадцати метрах от искалеченного мертвеца; причем он был, без сомнения, самым крепким и спокойным человеком и мог бы несколькими словами и жестами навести порядок и спокойствие среди беспомощных санитаров, которые не знали, что делать. Он предпочел ни во что не вмешиваться. Это не входило в его обязанности.

Личные автомобили руководства гонок были припаркованы в непосредственной близости от гоночной трассы и создавали большую опасность для гоночных машин. Один автомобиль даже стоял на газоне между двумя дорожками (ширина газона всего несколько метров). Когда один из гоночных автомобилей занесло, он выехал на газон и столкнулся со стоявшим на пути личным автомобилем кого-то из руководства. Только по счастью гонщики отделались легкими ранениями, а ведь эта очередная халатность руководства могла бы привести к новым жертвам.

Еще в пятницу во время тренировки произошел несчастный случай со смертельным исходом. С десяти до четырех часов проходила тренировка. После четырех Авус был снова открыт для нормального движения. Несмотря на это, на трассе оставались гоночные автомобили, так как несчастье случилось около половины пятого. Какое легкомыслие! Если бы руководство категорически настояло на том, чтобы все гоночные автомобили покинули трассу, как только ее снова открыли для движения, несчастья не случилось бы. А могло бы быть еще хуже. Гоночным автомобилям со скоростью сто шестьдесят километров в час нечего делать на дороге, открытой для сквозного проезда.

Были еще и чудовищно кощунственные вещи. Через некоторое время после того, как был унесен труп, сообщили:

— Гонщик Розенбергер легко ранен, он уже закурил сигарету…

Крик из публики:

— Это чудесно!.. А что мертвый? Может, он тоже курит сигарету?

Затем мы узнали, что умер еще один участник. Он был безработным. Из-за нескольких пфеннигов его обрекли на смерть. Была ли у него семья? Плачут ли о нем его близкие и грозят ли кулаками тем, кто должен нести ответственность?

Хватит о страшном! Хотел быть гуманным и потому оказался обвинителем. Не отчет о гонках, а суд над гонками!

(1926)

Quasi una fantasia[39]

За ними помпейским красным тепло светятся стены. С потолка на них стекают потоки света — разбиваясь в глянце капотов на сверкающие каскады и пенясь, они заливают сверкающими клубами широкие витрины торговых залов и вечную суету большого города.

Только стекла отделяют их от живых, мчащихся, жужжащих собратьев, летящих по асфальту, — и это уже делает их другими, странно далекими и желанными. Их окружает волшебство нетронутости — волшебство дремоты, предвкушения, еще не ставшего действительностью. Эти моторы еще никогда не пели своей шумной песни на шоссе, эти фары еще никогда не вырывали путь из тенет ночи, из-под этих колес еще никогда не выскакивали облачка из воздуха несущегося им навстречу мира, превращающиеся в мерцающие пылевые знамена.

Эти новые автомобили — само прохладное, волнующее совершенство, еще не включенное в ритм времени, спящее, ожидающее, манящее; покорные соблазнители в одурманивающем триединстве никеля, стали и сияющей краски, окруженные желаниями, тоской и мечтами…

Стекло витрины медленно ползет вверх. Стартер гудит, как потревоженная пчела. Автомобиль мягко выезжает в декабрьский вечер, скользит сквозь рождественскую суету по улицам и площадям. Потом мотор замолкает, хлопает дверца, и поспешные шаги теряются в темноте.

Но уже через несколько минут кто-то спускается вниз по лестнице, с торопливыми вскриками едва подавляемого восторга выскакивает из двери и стоит, обомлев, перед сверкающим рождественским чудо-сюрпризом. Тонкие руки нетерпеливо тянутся к рулю, пятьдесят стальных лошадей начинают бить копытами; руки судорожно охватывают руль, как драгоценную добычу, стройная фигура устраивается на сиденье с мягкой обивкой, и все тело, вжавшись в кресло, воспринимает тихую вибрацию мотора в момент блаженства первого выезда как самую волнующую музыку.

Автомобиль — упаковка современной дамы. Ее мальчишеской грации подходит элегантность и рафинированная практичность этого чуда техники, ставшего эстетическим наслаждением, возвращающим существованию элемент игры, расширяющим возможности этой игры, делающим ее более необузданной и создающим предпосылки для необычных идей и импровизаций.

Можно поехать за покупками… Можно поехать на чай… Можно наносить визиты… Можно забросить в автомобиль лыжи, закутаться в шерсть и кожу и поехать куда-нибудь, к манящим трамплинам и спускам… Можно, как цыгане, бесцельно бродить по свету — романтика двадцатого столетия…

Колебания стрелки тахометра сокращают расстояния. Когда она, дрожа, поднимается, черты лица становятся жестче, губы сжимаются, ноздри жадно втягивают воздух, а глаза упиваются летящим навстречу миром, пока автомобиль и сидящая за рулем дама не сольются воедино и граница между человеком и машиной не исчезнет в этом звенящем урагане, бесконечном безрассудстве, безграничной гонке от горизонта к горизонту.

(1925)

Гвен и автомобили

Моя приятельница Гвен никогда бы не присягнула в том, что битва под Замой[40] произошла в 202 году; было бы также ошибкой начать с ней разговор о теореме Пифагора; к тому же она не всегда уверена, Шуман или Шуберт написал симфонию си-минор; но если завязать ей глаза и поставить на Фридрихштрассе, то она, ни секунды не сомневаясь, скажет, какой марки каждый проезжающий мимо автомобиль, сколько в нем лошадиных сил, какой у него стартер и сколько ему лет.

Такова Гвен. Девятнадцатилетняя. Современная. Не сентиментальная. Мышление она рассматривает как неприятную инфекционную болезнь. И только один раз Гвен впала в очень глубокую задумчивость…

Это случилось недавно, когда ей рассказали, что в цивилизованном мире, включая Панков и Вильмерсдорф[41], по слухам, еще живут неандертальцы, которые не в состоянии отличить кабриолимузин от городского купе[42].

Гвен молчала три дня. Потом она решила, что надо что-то изменить, чтобы предотвратить экономическую катастрофу. Планы множились в ее головке, как грибы, и выросли до настоящих хлебных деревьев познания.

Гвен хочет изложить свои взгляды в двух больших трудах. Первая работа должна называться «Астрология автомобиля» и будет посвящена представлениям о кузове и кармическим кривым характеров. К ней будет приложено руководство, как по звездам вычислить предназначенный тебе судьбой автомобиль, а также обзорная таблица автомобилей. Кроме того, будет предпринята попытка проследить влияние солнечных пятен на форму карбюратора… Гвен не мелочится.

Вторая работа имеет название «Какой автомобиль подходит к цвету моей кожи? Какую пудру выбрать для лимузина цвета павлиньего глаза, для алого кабриолета, для лимонно-желтого купе. Фасон шляпы и форма дверцы автомобиля. Вес тела и выбор кузова».

Гвен собирается телеграфировать Дарвину, чтобы он высказал свое мнение о Генри Форде… Рихард Штраус должен попытаться из пошлого четырехтактного мотора сделать современный синкопированный. Герхарт Гауптман якобы согласился сыграть главную роль в фильме «Гете в автомобиле».

Как я уже сказал, это — моя приятельница Гвен. Талантливая. Девятнадцатилетняя. Не ведает сомнений. Дитя успеха…

(1926)

Флирт с Карлом

Есть на свете мужчины с именем Карл, и от этого никуда не денешься. Очень может быть, что при крещении им дали другие имена — но есть ли что-нибудь более произвольное, чем имя? Тебе его навязывают в самом беззащитном возрасте, и всю жизнь ты носишь его как клеймо. Как можно дать существу, которому всего три или пять дней от роду, такую серьезную характеристику, как имя! Здесь непочатый край безмолвных трагедий, на которые почему-то не обратил внимание ни один поэт. Нетрудно представить, как человеку может испортить жизнь имя Рауль в сочетании с соответствующей обывательской фамилией. Он наверняка так и не сможет справиться с этим сочетанием, как узник с крепкой решеткой, он будет беспомощно биться об него и ранить руки в кровь. Сколько возможностей уже в зародыше, вероятно, были загублены именем-пришлепкой, которое и потом действовало как тормоз! Ведь заранее не известно, станет человек поэтом или диктатором. А может быть, диктором Берлинского радио?

Имена должны подходить, как сшитые на заказ костюмы. Их следовало бы давать уже взрослым людям: это помогло бы избавиться от многих бед.

Но по свету бродит множество Карлов. Даже если они это отрицают и кичатся своим свидетельством о рождении, где записано: Грегор, Эрнст, Курт или Конрад, — все равно они Карлы, потому что в данном случае Карл — это не имя, Карл — это тип.

Он вполне симпатичный. Он крайне непостоянен; носит как чопорные шляпы, так и малаккские трости, иногда любит замшевые туфли или принципиально покупает только серебристо-серые галстуки; можно встретить таких, которые творчески подбирают к смокингу опалы или обожают перламутр; Карл обычно дарит орхидеи, но может принести и букет примул, у этого типа множество нюансов, он чувствует ситуацию…

Но в любви Карл немного прямолинеен. Вообще-то иногда приятно немного с ним пофлиртовать, чтобы ощутить это нежное, смутное ощущение покорности, так оживляющее скуку жизни… Но Карл не может этого правильно понять. В таких вещах он прямолинеен, потому что он Карл.

Часто бывает так: сидишь где-нибудь в холле отеля, на террасе, у окна кафе, удобно устроившись в кресле, играет музыка, по улице беззвучно проносятся автомобили, а где-то поблизости сидит Карл, одетый изысканно и нарядно, и то, что он тут, за одним из столиков, очень подходит к обстановке…

Карл достаточно чувствителен, чтобы заметить, что он невольно в чем-то участвует, но он и понятия не имеет, что стал частью обстановки, как кофе, мараскино или танго. Он невысокого мнения даже о самой изящной форме флирта, его не интересуют безмолвные встречи и дистанция, он не понимает, что все кончено, когда вы встаете и уходите. Скорее всего, он полагает, что именно теперь и наступило его время.

Я заключал бесчисленное количество пари на то, что, прежде чем вы пройдете пятьсот метров, Карл нагонит вас и попытается продлить мгновенье и поймать сотканное из эфира неопределенности переживание в реальные сети рандеву. Я выиграл почти все эти пари. Лишь немногие вышли вничью; в этих случаях Карл хоть и не подходил совсем близко, но узнавал адрес и начинал писать письма.

Поэтому с Карлом надо быть осторожнее уже с самою начала, чтобы он не испортил вам настроение. Особенно мучительно это в Берлине, потому что здесь каждого третьего зовут Карл.

С появлением автомобиля все изменилось. Теперь, когда кофе, мараскино и настроение в кафе отзвучат и закончатся, вы встаете и замечаете, что Карл в своем углу тоже готовится уходить. Вы выходите, садитесь в свой автомобиль и в то мгновение, когда Карл появляется в дверях, нажимаете на стартер и уезжаете у него из-под носа.

Раньше эпизод заканчивался всегда банально и неприятно; теперь вы ощущаете нежность коварства и блаженство колкости, что делает приключение чуть ли не нравоучительным. Вы развлекаетесь и одновременно воспитываете Карла.

Но может случиться так, что и Карла на улице ждет автомобиль. Тем лучше. Машина помешает ему вести себя безвкусно; самое большее, на что он способен, — обогнать вас, бросив многозначительный взгляд. Но и тот скорее всего будет коротким, иначе Карл рискует врезаться в ближайшую автомашину.

Большее невозможно. Если у вас есть желание повеселиться, вы можете свернуть на центральную улицу с напряженным движением. Карл наверняка устанет. Лучше всего, если регулировщик остановит Карла как раз у вас за спиной, а вы, выжав полный газ, умчитесь прочь.

Если же этого не случится, надо подождать, пока он с многозначительным видом обгонит вас, — и свернуть в ближайший переулок. На центральных улицах с напряженным движением даже Карл не сможет развернуться.

Мы плохо обошлись с наследством прошедших столетий. С появлением биржевого листка искусство ведения беседы стало забываться; эпистолярное искусство попало под каретку пишущих машинок; но флирт с появлением автомобиля получил новое развитие, он снова процветает, легкомысленный и беззаботный, потому что автомобиль заботливо охраняет и оберегает его от сурового ветра реальности и приветственно поднятых шляп всяких Карлов.

(1927)

Безответственный объектив

Аплодисменты коллег по цеху еще не отшумели для фотографа Гешвиндера, сделавшего яркий доклад о культурной ценности фотографий кинозвезд во время уик-энда, когда встал и заговорил, не дожидаясь приглашения, незаметный человечек:

— Уважаемые господа фотографы! Я пробрался на это заседание вашего общества, чтобы хоть раз основательно высказать свое мнение о вашем легкомысленном ремесле… До изобретения фотоаппарата мы жили спокойно и мирно. Серебряная монета считалась серебряной монетой, дерево было деревом, а женщина — женщиной. Правда, существовали и творили художники, но каждый из нас знал, что их картины — это всего лишь преобразованная, ненастоящая действительность.

Но потом появились вы со своими объективами и исказили мир. Вы придумали пустую фразу о неподкупности фотографической линзы, одну из самых лицемерных фраз, какие я знаю. Наоборот, нет ничего более продажного, чем. глазок ваших аппаратов, который вы с печальным мужеством двусмысленно называете объективом.

Фотография внесла в жизнь ложную романтику. Не станем пока говорить о портретной эпидемии — несколько слов о ней я скажу позднее, — поговорим о простом и честном: о ландшафтных съемках.

Сколько неудачных отпусков уже есть на вашей совести, господа! В журналах и проспектах видишь восхитительные фотографии: прибой, подобно кружевному канту, лежит перед спокойно дышащим морем; элегантные отважные люди мчатся на водных лыжах по волнам; прекрасные женщины дремлют в плетеных креслах с тентами, — но когда ты упаковал вещи и приехал на место, ты видишь море цвета бульона, в котором плавают медузы, жалящие, как крапива; вместо элегантных людей на водных лыжах вокруг галдят красные как раки, лысые мужчины на надувных зверях, а женщины весят не меньше семидесяти пяти килограммов или у них некрасивые ноги. Ну, скажите сами, господа: существуют ли вообще женщины, каких вы фотографируете?

Я уверен, что нет! Посмотрите на огромные фотографии во всю страницу в иллюстрированных журналах: богини на фоне неба, леса, моря и террас — при взгляде на них загораются страсти у мужчин целых провинций! Но, собравшись, словно трубадур, и преодолев все препятствия, чтобы добраться до них, ты вынужден с разочарованием констатировать, что это точно такие же люди, как все остальные. Девушки, какие есть и у нас в Дудерштадте или в Баутцене, ничего особенного, некоторых на фото вообще не узнать. А кто виноват? Только вы со своими аппаратами! Я заклинаю вас, господа, не играйте так легкомысленно с представлением о счастье жителей средних провинциальных городов! Не обманывайте наших коммерсантов и молодых чиновников, что существуют такие женщины, как на ваших случайных фотографиях!.. Но поговорим еще о ландшафтных съемках! Попадаются фото одиноких деревенских постоялых дворов в тени огромных лип, собаки нежатся на солнце, куры прогуливаются по столам. Представляешь восхитительную, отрезанную от мира идиллию, такую заманчивую для жителя крупного города, и сразу же заказываешь по телеграфу комнату на месяц, чтобы тебя никто не опередил. Конечно, потом оказывается, что у каждого крестьянина есть автомобиль, у хозяина даже два, так что приходится в спешке удирать от шума этих старых колымаг. А почему? Потому что вы коварно сфотографировали только фасад гостиницы; если бы вы сделали снимок чуть сбоку, любому сразу же бросились бы в глаза гаражи рядом с коровниками.

Ты думаешь, что дерево — это дерево. Но вот приходите вы со своими объективами, своими смягчающими изображение линзами, своей ретушью, — и любая неприметная взъерошенная береза кажется памятником природы. А если на курорте растут всего три сосны, вы умудряетесь сделать такую фотографию, словно там огромный высокоствольный лес. Вы ведь не слышите проклятия туристов, которые попались на ваш обман.

Вы просто обрезаете пейзаж там, где вам это подходит — в формате девять на двенадцать или десять на пятнадцать, а нам достается все остальное. Шум, грязь и цены на комнаты вы не фотографируете. У вас маняще сияет солнце, а дождь — живописная нежная полутьма; мы же обливаемся потом или подхватываем насморк, промочив ноги, потому что позволили вашим фотографиям увлечь себя. Если вы окажетесь в пустыне с одним фикусом и лошаком в качестве реквизита, вы сделаете из этого вечер в райском саду.

Но особенно преступны ваши портреты. Вы заманиваете милых, безобидных людей и превращаете их, словно заколдовывая, в напыщенных индюков. Любой трубочист становится у вас Отелло, любая швея — гейшей, а темноволосая бюргерская дочка — обязательно Астой Нильсен[43]. Но самое страшное заключается в том, что эти люди, которых вы выманили из благодатного счастья незначительности, потом чувствуют необходимость соответствовать своим портретам.

Например, Лора, очаровательное дружелюбное создание, была предназначена для того, чтобы стать счастливой женой. К несчастью, она попала в руки одному из этих мастеров диафрагмы, который сделал ее фотографию, где она получилась женщиной-вамп. Это пробудило в Лоре честолюбие; внезапно она начала нескромно одеваться, говорить о фильмах, хвастать тяжелыми психическими комплексами и таким образом полностью уподобилась своему портрету. Результатом стало то, что она своими капризами попортила многим жизнь, сделалась раздражительной, ведь все это не соответствовало ее сущности, и, наконец, начала вести беспутную жизнь и опустилась.

Я предостерегаю вас, господа, от мести разочарованных! Самые циничные из вас утверждают, что единственным препятствием для создания художественной портретной фотографии всегда является только модель, и поэтому гораздо лучше сначала щелкнуть, а уж потом отретушировать до блеска…

Господа, вы угроза государства, вы вызываете семейные конфликты, вы создаете непонятых женщин и разрушаете семейные отношения! Ваши фотографии заставляют сравнивать, и эти сравнения не в пользу действительности! Это — анархизм…

В этот момент маленький, невзрачный оратор получил пощечину от геркулесоподобного фотографа Гешвиндера, который затем мужественно, под громкие аплодисменты вытолкал его из зала.

(1928)

Новый проект фирмы «Ульштайн» и предложения по изданию иллюстрированного журнала для автолюбителей

Несколько дней назад ко мне зашел мой преемник из редакции иллюстрированного журнала для автолюбителей «Эхо Континенталь» (издательство «Континенталь, каучук и гуттаперча Ко.», Ганновер) и сообщил, что с первого апреля он нанят издательством «Ульштайн» для нового издательского проекта, который должен появиться в начале осени.

Одновременно он спросил меня, не хочу ли я принять в нем участие: он мог бы предложить Ульштайну план, над которым я уже давно работаю.

Без сомнения, Ульштайн хочет издавать иллюстрированный журнал для авто- и мотолюбителей, потому что сильно ощущается нехватка хорошего журнала такого рода.

Есть только плохо редактируемые газетенки, например «Общая газета для автолюбителей», «Новая автогазета» и т. д., и скудно замаскированные пункты приема объявлений, например «Мотор» и т. п. Больше ничего!

Хорошо редактируемый автомобильный журнал, за которым стоит солидное издательство, имел бы большой успех у подписчиков и рекламодателей.

Два примера из практики.

Когда я возглавил редакцию «Эхо Континенталь», журнал издавался тиражом 30000 экземпляров, распространялся бесплатно, был слабым в смысле редактуры, имел две страницы объявлений и требовал примерно 8000 марок ежемесячных субсидий…

Через полтора года, перед тем как я перешел в «Иллюстрированный спорт», тираж журнала составил 100000 экз., в том числе 15000 распространялись по подписке, сам журнал стал в три раза толще, имел первоклассное оформление, 15 страниц объявлений (по 2000 и 3000 марок) и, будучи рекламным журналом, приносил фирме «Континенталь» ежемесячную прибыль примерно в 8000 марок.

Прилагаю два номера, один — начального периода, второй — периода перед моим уходом.

«Континенталь» и сегодня покрывает издержки на этот журнал из доходов от рекламы и размещает огромное количество бесплатной рекламы.

Если это удалось рекламном у журналу, который большей частью распространялся бесплатно, то хороший журнал для автолюбителей может рассчитывать по меньшей мере на такой же успех.

Второй пример — из прошлого года. Один знакомый с небольшими средствами основал автомобильный журнал. Так как издание не пользовалось известностью, никто особо не стремился давать туда рекламу (тираж —300 экз.) Тем не менее в начале этого года журнал уже имел тираж 1000 экземпляров и как-то держался. Мой знакомый спросил у меня совета, и я порекомендовал ему открыть отдел «Автобиржа» (мелкие объявления). Результат — в первом же номере 7 новых страниц объявлений, хорошая прибыль, удвоившийся тираж и прекрасные перспективы.

При этом журнал по своему содержанию не очень интересен, это печатный орган всего лишь нескольких клубов. Прилагаю экземпляр.

Невероятный взлет автомобильного движения породил десятки тысяч автолюбителей, не говоря уж о мотолюбителях, интересующихся, болельщиках и т. д. Это видно по всем статистическим данным.

75 % всех водителей лишь поверхностно знают свой автомобиль, но они все нуждаются в журнале, в котором хотят и должны иметь возможность найти следующее:

1. Официальные сообщения (налоги, строительство дорог и т. д.).

2. Последние инструкции по дорожному движению (включая сведения о хороших и плохих дорогах, автокатастрофах и т. д.).

3. Юридические и правовые советы и предписания (каждому водителю постоянно приходится иметь дело с полицией, а все, что касается кошелька, всегда вызывает интерес).

4. Новинки автомобилестроения (все специальные газеты страдают тем, что понятны только конструкторам; 90 % всех водителей — любители, и им необходимы популярные объяснения, снабженные хорошими иллюстрациями).

5. Новинки в области автопринадлежностей(изобретения, повышающие удобство и комфорт).

6. Уход за мотором и автомобилем (советы по техконтролю и техобслуживанию, проверка знаний водителей, вопросы, связанные с гаражами и т. д.).

7. Советы по вождению (как лучше водить автомобиль, поворачивать, преодолевать подъемы, ездить по горам, как водить маленькие, большие, тяжелые, легкие автомобили, как лучше использовать горючее; карбюратор, смазка, покрышки; автомобиль зимой и т. п.).

8. Какая поломка может случиться и что тогда делать? (Советы и хитрости при всевозможных поломках. Рубрика, вызывающая горячий интерес каждого читателя).

9. Отчеты о гонках (хорошо поданные, с качественными фотографиями).

10. Путешествия на автомобиле и экономия (вопросы паспортов, заграничные путешествия и пограничный контроль, инструкции по вождению за границей, достопримечательности, багаж, что из запасных частей взять с собой, как самому устранить неисправность и т. д.).

11. Советы, куда отправиться на экскурсию или в путешествие (снабженные красивыми фотографиями статьи о рекомендуемых местах и путешествиях и т. д.).

12. Литературный отдел (очерки, новеллы, может быть романы).

13. Обмен опытом, консультативный отдел, почтовый ящик и т. д.

Этот список составлен в спешке и составляет примерно 1/4 возможного материала.

Нет ни одного журнала, который предлагал бы хотя бы часть этого материала. За время моей редакторской работы в «Эхо Континенталь» многие подписчики выражали желание читать об этом, хотя журнал, как рекламное издание, вынужден был оставаться односторонним.

«Иллюстрированный спорт» не удовлетворяет желаний любителей мотоспорта. В нем лишь несколько страниц, посвященных мотоспорту вообще, и прежде всего он слишком дорог, чтобы выходить массовыми тиражами. Автолюбитель хочет иметь чисто автомобильный журнал, потому что, как это ни странно, он обычно не интересуется другими видами спорта. Журнал должен стоить не больше 1 марки. Он мог бы выходить или раз в 2 недели, или раз в 4 недели.

В ближайшие годы автоспорт будет переживать в Германии подъем (см. статистику). Он нов, а все новое вызывает повышенный интерес. Но его приверженцам необходима информация — ее-то и будет содержать хороший журнал, включающий в себя все.

А если за таким журналом будет стоять большое издательство, то нетрудно будет заинтересовать многочисленные клубы и объединения, немного пойдя навстречу их интересам, и сделать их подписчиками.

В автожурнале редакционная часть имеет мощный тыл в виде рекламных объявлений. Именно реклама, а не количество подписчиков, делает журнал рентабельным.

Гимнастика и другие виды спорта — дело хорошее, но они не приносят рекламы. Рекламные объявления в «Иллюстрированном спорте» разве что наполовину объясняются характером издания, т. е. его спортивной направленностью. Остальные объявления печатаются только потому, что это — известный журнал. Объявления похожего рода можно найти и в «Даме», и в «Берлинском иллюстрированном журнале» и т. п., то есть в журналах с совсем другой тематикой.

Но автомобильный журнал в первую очередь имеет значительную основу в виде специальных объявлений. К тому же не следует забывать о фирмах, выпускающих автопринадлежности (шарикоподшипники, осветительные принадлежности, шины, горючее и т. д.), а также о страховых компаниях. Кроме того, есть еще сфера косметики, табачной промышленности и фотоиндустрии. Так как автомобильный журнал читают люди с самой высокой покупательной способностью, какую можно себе представить, он больше всего подходит для рекламных целей!

В период массового умирания немецких газет и журналов ни одно автоиздание не закрылось, как бы нерентабельно оно ни было и как бы плохо оно ни редактировалось. Тот, у кого есть автомобиль или мотоцикл, в состоянии покупать журнал.

Я еще раз подчеркиваю: ничего подобного тому, что я предлагаю, нет. При умелом руководстве, наличии хорошего фоторедактора и специалиста журнал будет единственным и ведущим в своей области!

(1927–1928)

От «устричного пирата» до писателя

Вот молодой парень в том юном возрасте, когда некоторые только начинают задумываться над тем, кем бы они хотели стать, а ему уже приходится заботиться о семье. Он носится с охапкой газет по улицам, выкрикивает заголовки, зарабатывает пару центов в день, затем нанимает несколько других ребят, становится чем-то вроде старшего продавца газет; попадает в порт, наблюдает тамошнюю суматошную жизнь, делается дерзким «устричным пиратом», которого гоняют правительственные лодки, за свое сумасшедшее бесстрашие получает кличку «король устричных пиратов»; попадает в компанию бродяг, людей без профессии, становится среди них самым отчаянным, проезжает «зайцем» тысячи километров на буфере, в багажном вагоне, на крыше поезда в самых авантюрных обстоятельствах, железнодорожники вышвыривают его в пустынных местах, он забирается в другие поезда; то он фабричный рабочий, то мойщик, то студент, то углекоп; останавливается на литературе, начинает писать, имеет успех; снова все бросает, когда слышит о золоте Аляски, делается золотоискателем; возвращается нищим, работает ожесточенно, безумно, обходится только тремя часами сна; своими произведениями зарабатывает себе на яхту, ферму, становится самым популярным писателем Америки; замолкает в начале мировой войны и умирает сорока лет от роду 22 ноября 1916 года.

Это — Джек Лондон. Феномен, ворвавшийся, подобно урагану, в устоявшуюся писательскую традицию. Он плевать хотел на вдохновение и идею, он ни капельки не заботился о лирическом настроении, интеллектуальном содержании, эстетике и всех остальных атрибутах литературы, как бы они ни назывались; он просто садился и начинал рассказывать про свою жизнь, литература было для него не «даром», не «божественным провидением», она была просто профессией, которая его кормила, и ничем больше; он каждый день писал свои «сто строк», ни на одну больше, ни на одну меньше, — и, несмотря на это и благодаря этому, возникало произведение, такое страстное, такое напористое, полное приключений, удивительно образное и захватывающее, которое открывало новые миры и, подобно омолаживающей буре, врывалась в дряхлую, погруженную в психоанализ литературу.

Сейчас часть его книг вышла на немецком языке в издательстве «Университас», в Берлине. Это — «Рассказы южных морей», «Сын солнца», «Морской волк», «Джон Ячменное Зерно. Воспоминания алкоголика», «Северная Одиссея» — все напряженные, рассказанные, как раньше никто не рассказывал: с захватывающей деловитостью человека, которому не надо ничего придумывать, который только проживает жизнь, свою жизнь, а уж она дает ему материала с избытком.

Эти книги читают швеи и тайные советники; они завораживают всех, потому что в них чувствуется дыхание жизни, потому что за ними стоит потрясающая человечность и, не в последнюю очередь, потому что они вышли из-под пера большого писателя.

(1926)

Спорт в литературе

Признаюсь честно: иногда это было почти невозможно выносить; достойный профессор Зигмунд Фрейд наверняка совершенно не подозревал, какое воздействие окажут его теории на литературу. Но с тех пор как он сделал недоказуемое доказуемым и нашел подступы к самым отдаленным уголкам души, в литературе, переваривающей психоанализ, начался бурный подъем.

Неожиданно все сделалось очень простым. Все самое незначительное теперь можно превратить в демоническую травму с помощью нескольких ловких приемов. У каждой кухарки вдруг появились комплексы. Вещи, о которых раньше люди не осмелились бы сказать, потому что их подняли бы на смех, вызывают наибольший интерес. Жеманницы превратились в сверхчувствительных изнеженных натур. Трусы — в декадентов. Глупцы — в зацикленных на магии бедолаг, страдающих инфантилизмом. Всё изящно переводилось в сферу подсознательного и резвилось всласть, не боясь получить замечание. Здоровых больше не осталось, в каждом кишмя кишели вытеснения и инверсии, каждый стал важен, каждый имел право на сплин — то была золотая пора на ярмарке человеческого тщеславия.

Тот же процесс развивался и в литературе. Психоаналитическая волна захлестнула всё. Без конца обсуждали, вскрывали, сравнивали, навешивали ярлыки. Толстые тома: никакого действия — одни слова, слова, слова. И что еще хуже — предпочтение отдавалось полуталантам. Не было необходимости в серьезной работе. Ведь все стало доказуемым и недоказуемым. Для чего же тогда мучиться! Немножко оттуда, немножко отсюда, немножко клея, — и уже готово «глубокое, вскрывающее потаенные области души» произведение…

В эту ситуацию вмешался спорт. Нечто телесное. И хотя к нему пытались применить понятия ритма и души, он остался, слава богу, грубо телесным. Соревнования, тренировки, рекорды, действие, активность.

Самый резкий контраст пассивному отражению души! И поэтому он сразу же возбудил интерес и оживил литературу. Стремление к оптимизму, мужеству, самоутверждению всегда было возбуждающим фактором.

Правда, прошло много времени, пока кто-то решился податься в эту «моветонную» область. Ведь в Германии, к сожалению, захватывающий роман среди людей, принадлежащих к литературному цеху, все еще считается развлекательным чтивом. Но, в конце концов, хорошее развлечение лучше, чем воспеваемая всеми скукотища.

Вначале спортивная среда служила фоном, красочной, активной, сильной кулисой. Кайзер[44] в своей пьесе «С утра до полуночи» ухитрился вывести на сцену шестидневные гонки, причем ему прекрасно удалось обрисовать лихорадочную напряженность этой работы.

Затем спортивной тематикой увлеклись молодые, чтобы уйти от теории. Фаворитами стали бокс, автоспорт, бег, прыжки, футбол; из них черпали и вырабатывали темы. Даже старик Шоу написал роман о боксере «Профессия Кэшеля Байрона» — заметим в скобках, это одно из самых слабых его произведений, хотя описания бокса ему удались. Правда, книге не хватает теплоты авторской симпатии…

С вторжением спорта в литературу вновь было сделано открытие, что действие и напряженный сюжет — не самое плохое в произведении. Дошли даже до того, что просто брали биографии выдающихся спортсменов в качестве материала для книги; вспомните о «Божественной Сюзанне», романе Клода Анэ[45] о теннисистке Ленглен.

Для лирики самолет и автомобиль стали символами нового времени; для эпики — важными вспомогательными инструментами. Америка изобрела автомобильные романы, Европа присоединилась.

Влияние спорта на литературу, разумеется, не исчерпывается произведениями, в которых спорт так или иначе является главной или крупной второстепенной темой. Собственно, его влияние начинается за пределами этих произведений. Бесконечное число его видов представляет неисчерпаемый кладезь для значительного обогащения имеющегося литературного материала.

Было бы глупо придавать спорту как проблеме чрезмерное значение. Бегает ли кто-то немного быстрее, чем остальные люди, имеет второстепенный интерес, если за этим больше ничего не стоит. Рекорд, строго говоря, — дело мускулов. Он становится интересен, только если выдвинуть на первый план упорную волю к достижению рекорда, борьбу, тренировки — всё то, что делает его возможным.

Но и этого еще недостаточно. Нужно остерегаться желания увидеть слишком много. Спорт — простая вещь, лишь очень редко он напоминает вольтижировку над пропастями души. И его приверженцы, как правило, тоже простые люди — тем проще, чем серьезнее они к нему относятся.

Спорт важен главным образом как окружение, как среда, как кулиса. Вот в чем его главная роль. В этом качестве он завоевывает даже далекие от спорта произведения. Сегодня почти невозможно совсем игнорировать его. В слишком большой степени он уже стал составной частью повседневного мышления. А так как он дает почти бесконечные возможности — от бокса до автогонок, от пинг-понга до прыжков с шестом, от гольфа до буерного спорта — и так как каждый из этих видов имеет свои определенные нюансы и краски, спорту в этом отношении, безусловно, можно предсказать большое будущее в литературе.

(1928)

«Барбара ля Марр»

Роман Арнольта Броннена[46]

Эта книга похожа на киностудию — она полна будоражащей лихорадки стеклянных залов; в ней есть шум и гам, блеск и свет, тысячи павильонов и закоулков, бесчисленные героические, трагические, смешные декорации — наполовину построенные, наполовину уже опять сломанные, — рабочие, кулисы, режиссеры, юпитеры, темп, блаженство и страдания, — она полна жизни. Подобно ракете, проносится над всем этим траектория чьей-то жизни и изменяет все, что оказывается рядом: ослепляет, ошарашивает, притягивает, сжигает, калечит себя самое — и вдруг заканчивается нежно, очаровательно, мягко, одним из волшебных вечеров, где-то между здравствуй и прощай, и ты не знаешь, конец это или только начало… Никто этого не знает, ни один из ее друзей, ни один из ее врагов, ни даже она сама, Барбара ля Марр, киноактриса, которая была слишком прекрасна для спокойной жизни и слишком тщеславна, чтобы как следует реализовать себя. В центре книги эта женщина, и только она одна; но вокруг нее — вихрь фигур, которые изображены необыкновенно жизненно, которые уже в первых предложениях обретают плоть, а в следующих уже действуют. Душа Барбары ля Марр показана в этой книге беспощадно, вплоть до тех уголков, где наконец после хаоса, судорог, ошибок, испорченности, отвращения, грязи, алчности иногда вспыхивает свет, обнаруживающий — ни больше и ни меньше — почти отчаявшегося человека и почти беспомощного ребенка. Но это длится недолго — потому что до самой смерти гонится Барбара ля Марр за своим идолом и своей судьбой, да она и не может иначе. Этот роман увлекает и ошеломляет; он переливается всеми красками и обладает потрясающим темпераментом, и, хотя действие несется на 120 лошадиных силах, одновременно сквозь остроглазый объектив автор рассматривает явления, называемые фильмом, так что он с полным правом назван «Фильм и жизнь Барбары ля Марр».

(1928)

Пять книг о войне

«Солдат Зурен», роман Георга фон дер Вринга; «Бои на Сомме» Отто Рибике; «Лесок 125» Эрнста Юнгера; «В стальных грозах» Эрнста Юнгера; «Фронтовая книга» Франца Шаувеккера.

Пять книг о войне; все пять совершенно различны. Оба романа Юнгера отличаются добротной вещественностью, написаны точно, серьезно, с возрастающими силой и мощью; в них живо проявляется жестокое лицо войны, ужас боя и невыразимая, преодолевающая все жажда жизни и сила души. «Стальные грозы» изображают события фронтовых лет очень выразительно: роман без какого бы то ни было пафоса передает отчаянный героизм солдат, изображаемый чутким автором, который, словно сейсмограф, улавливает все колебания битвы. «Лесок 125» задуман шире: он больше анализирует те душевные качества, которые делают человека способным вынести тяжелые бои. Юнгер, один из немногих молодых пехотных офицеров, награжденный орденом «За заслуги», имеет право высказаться о битвах и войне, как никто другой. Он делает это просто, скромно и оттого по-особому весомо.

Рибике намного живописнее и лиричнее. У него одно событие распадается на отдельные яркие картины и впечатления — часто пластической выразительности, но иногда даже они затеняются слишком высокими словами, слишком широкими жестами, которых данный материал не переносит. Несмотря на это, книга обладает значительной убедительностью, по форме она свободнее, раскованнее, чем строгие произведения Юнгера.

У Шаувеккера меньше описаний, зато он дает поперечный срез, который охватывает все многообразие духовно-физических отношений фронтовиков, автор анализирует и толкует их, чтобы таким образом достичь крупномасштабной картины, того, что можно было бы назвать переживанием в самом широком и простом смысле этого слова. Сжатые, маленькие главки передают калейдоскоп душевного состояния пехотинца, который, как и герои Юнгера, относится к новому человеческому типу, сформировавшемуся среди окопных солдат в 1918 году, только Шаувеккер описывает его задумчивее и немного дидактичнее (в хорошем смысле).

Фон дер Вринг мягок и человечен, его книга — книга рекрута: ее действие лишь один раз переносится в район жестоких боев, но зато он дает исчерпывающую картину жизни в гарнизоне и за линией фронта в чрезвычайно хорошо написанных главах, имеющих высокую художественную ценность и обнаруживающих в жизни этого сообщества человечность, товарищество, юмор и иронию, что привносит совершенно особую теплоту, потому что знакомит с жизнью отдельных характеров и типов, в то время как война образует только фон и не заслоняет собой все.

(1928)

«Год рождения — 1902-й»

Роман Эрнста Глэзера

«Год рождения — 1902-й» — исповедь поколения, по-особому беззащитного и подверженного большей опасности, потому что оно взрослело на войне и, кроме своих собственных метаний, вынуждено было пережить крушение патетики, разочарование во всем показном, голод, смерть и — при первых же событиях — озлобленность от сознания, что это разочарование — замена, замена более сильным, более зрелым чувствам, которые они оставили дома.

Раннее взросление и непредвзятость молодого взгляда на жизнь создают в этой книге (издательство Густава Кипенхойера, Потсдам) атмосферу превосходства, что важно, потому что молодежь еще не делает обобщений и выводов, а только внимательно всматривается в детали. Так возникает произведение, наполненное детской безжалостностью, в котором нет ламентаций, резонерства, жалоб — только отчет. Правда, отчет настолько ясный и точный, что он уже на двух первых страницах разоблачает распространенный до войны и в еще большей степени во время войны тип наставника, а еще через тридцать страниц обнаруживает безнадежное положение всего юношества в сравнении со взрослыми: быть моложе, умнее, деятельнее и отличаться от окружающего тебя мира невыносимо, особенно когда этот мир пытается тебе помочь.

Осознание этого — болевая точка книги. Из постоянных столкновений с миром взрослых и постоянных поражений рождаются враждебность и убежденность в том, что в самых важных вещах надеяться можно только на себя. Вечная трагедия молодости — пустыня одиночества, огороженная возрастным барьером; вечная трагедия зрелости — невозможность возвращения в прошлое, даже мысленного.

Резкое столкновение этих двух миров — подведение итогов, которое выглядит тем полнее и окончательнее, что происходит на войне. За кулисами родины виден призрак битвы, и война становится реальностью именно в этой жуткой, перевернутой проекции. Вместе с идеалами молодежи, которая подрастает в это время, рушатся иллюзии о единстве народа.

К этому конфликту с окружающим миром примешивается смятение, вносимое становлением собственного «Я», предчувствием и начинающимся пробуждением полового влечения в самой опасной кризисной форме — влечения к женщине вообще. Это «Я» причудливо смешанное из инстинкта и любопытства, постоянно переходящее из одного состояния в другое, неразрывно связанное со всеми фазами жизни, беспокойное, перегруженное эмоциями, но не сентиментальное, стремящееся персонифицироваться, пробивающееся к первому решительному проявлению — и тут осколок авиабомбы резко, грубо обрывает историю.

Острота взгляда в этой книге необыкновенна; но удивительнее всего то, что так жестко и трезво написанное произведение обладает еще теплотой и нежностью, оно замечательно жизненно и нигде, несмотря на всю безжалостность, не напоминает идейный скелет Полнота происходит здесь не из-за фантазии, а из-за острою зрения.

Книга Глэзера замечательна не только в литературном отношении, она неоценима как документ эпохи.

(1928)

«Люди после войны»

Новый роман Ганса Зохачевера

Приблизительно два года тому назад Зохачевер написал роман «Воскресенье и понедельник» — весомое, сильное произведение, замечательное по наблюдательности и описанию среды, неумолимое в изображении безнадежности, лишенное дешевой человечности, но зато рассматривающее проблемы существования, которые становятся проблемами жизни, — одно из лучших немецких прозаических произведений. Его следующая книга кажется полной противоположностью: «Влюбленная пара» — это очень нежная, словно написанная серебристыми красками, новелла, построенная осторожно, но в то же время остро, проникающая в те сферы, где все становится загадочным и относительным. Теперь вышел роман «Люди после войны» (издательство «Zsolnay»), интересный уже самой темой.

Без сомнения, сегодня еще невозможно охватить в творчестве все проблемы послевоенного времени; это время еще слишком близко, чтобы мы могли проявить достаточно объективности. Поэтому Зохачевер отказался оттого, чтобы написать роман о времени, он подошел к материалу иначе. Он рассматривает тему в противопоставлениях, и благодаря этой замечательной идее ему удается избежать какой бы то ни было пространности и все-таки сказать самое главное. Он противопоставляет друг другу двух персонажей: один из них, Бранд, еще полностью принадлежит прошлому, второй — Рок — уже смотрит в будущее. Через несколько лет после войны они сталкиваются снова, испытывая странную тягу друг к другу из-за того, что непохожи, и из-за того, что когда-то пережили вместе. Своим инобытием они доводят друг друга до кризиса, который каждый из них осознает и которому каждый из них отдается. И благодаря этой готовности обоих пережить кризис в книге возникает особая концентрация проблемы, роман наполнен полемикой, которая благодаря точности формулировок и ясности мысли снова и снова приковывает ваше внимание. Здесь уже подводится итог важный для нас, потому что это — общий итог.

Для книги одного этого могло быть более чем достаточно. Но Зохачевер идет дальше: он рассматривает еще одну большую проблему. Ее воплощают три женщины, каждая из которых представляет собой один из современных типов. Здесь автор достигает такого многообразия отношений и взаимовлияний, такой многозначности нюансов и отражений, что это иногда замедляет действие; но снижение темпа покажется недостатком только поверхностному читателю, ищущему развлечения. Эту книгу надо читать медленно, потому что — и это чувствуется — писалась она тоже медленно. Автор экономил на каждой строчке.

Вдруг, почти неожиданно, в дискуссию вторгается эпизод, наполненный острейшим драматизмом и потрясающий до глубины души: смерть мелкого бюргера. Без преувеличения можно сказать, что то, как на нескольких страницах показана жизнь и смерть человека, как воссоздается мир, честный, добрый, простой мир, в который врывается ураган смерти, — это настоящий шедевр.

Потом в книге появляется еще фигура матери, настоящей матери, с ее маленькими заботами и огромной любовью, матери, знакомой каждому человеку, потому что она напоминает его собственную.

Зохачевер этой книгой хотел сказать очень многое. И сказал. Его книга хороша. Больше того — она ценна. Еще больше — она полезна.

(1929)

Эммерих Гааз

Во время пребывания в Давосе у меня появилось несколько друзей. Среди них и Эммерих Гааз.

Он был самым молчаливым из нас. Он сразу же вызывал симпатию свой беспримерной скромностью, сдержанностью, добротой, бескорыстностью, отзывчивостью… Он вызывал также глубочайшее уважение, когда, несмотря на трагичную судьбу солдата, боролся за свое искусство и создавал произведения мощнейшего воздействия… А еще он вызывал любовь у тех, кто становился свидетелем, как этот молчаливый человек переносил свои страдания.

Незаметная заминка в разговоре, легкое дрожание рук, едва видимое напряжение вокруг глаз и улыбка, улыбка, почти просящая прощения, разрывающая сердце, болезненная, героическая улыбка — это невыносимая, судорожная боль пронизывала его тело, сотрясая и раздирая его, она неистовствовала, терзала, мучила… Но заметны были только легкое дрожание рук, чуть трясущиеся губы и улыбка, эта беспомощная, болезненная улыбка, которая почти просила прощения за то, что тело так страдало.

Час за часом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом переносил этот молчаливый человек последствия ужасных лет в плену — и при этом сохранял такую бодрость, такую доброту и предупредительность, что ты с прискорбием и почтением понимал: этот человек больше своей судьбы.

Иногда поздним вечером он нарушал свое молчание. И из немногих слов, из намеков, кратких замечаний, которые он произносил, возникали картины ужаса, годы ада, которые он пережил, годы, каких еще никто не описал. Если бы у него еще было время, чтобы снять их со своей души, придать им форму и структуру, возникло бы произведение потрясающей силы, намного крупнее всего того, что написано о войне. Те немногие работы, на которые у него хватило времени, показывают, какой серьезностью, какой силой, какой волей и каким мастерством он обладал.

Я знал его только несколько недель; но мне кажется, что умер мой многолетний друг, брат, товарищ.

(1929)

Тенденциозны ли мои книги?

На вопрос, лежал ли в основе моей книги «На Западном фронте без перемен» определенный замысел, я могу только честно ответить, что меж спонтанные воспоминания о большой войне передают лишь то, что я, точно так же как миллионы моих товарищей, видел и пережил за пять лет бойни. Верен ли так часто звучащий упрек, что моя книга оказала роковое влияние на молодое поколение, что она убивает благородное чувство патриотизма, стремление к героизму, эти высшие добродетели тевтонской расы с незапамятных времен? Если мною вообще двигала какая-то идея, то это была любовь к Родине в истинном и благородном, а не в узком и шовинистическом смысле слова и преклонение перед героизмом. Но это не означает ни слепого восторга перед кровавой баней на полях сражений, ни одобрения современных методов ведения войны с таким огромным количеством машин и механических средств. Война во все времена была жестоким орудием жаждущих славы и власти, всегда противоречила основным принципам справедливости, которые присущи всем морально здоровым людям. Даже серьезное нарушение справедливости не может сделать войну легитимной.

С периода 1914–1918 годов нас приучали видеть только величие и героизм войны. Исторические книги искажают славу бесстрашных героев, заслуживших вечное уважение тем, что они сражались и умирали за свою Родину. Эти мужчины бессмертны, потому что были бесстрашны и мужественны. С совершенствованием и увеличением точности огнестрельного оружия, с применением тяжелой артиллерии, аэропланов, танков и газов, с введением механических боевых машин и привлечением индустриальной мощи, характерных для современных военных действий, активная храбрость солдата, не страшащегося противника, вынужденно уступает место чисто пассивному мужеству, близкому к восточному фатализму.

Особенно за два последних года войны техническая организация ведения боя добилась такого ошеломляющего прогресса, что каждый солдат стал полностью зависеть от случая. Многие солдаты из тех полков, которые почти целиком были уничтожены в окопах, в течение двух или трех лег позиционной войны едва ли хоть раз видели врага в лицо, за исключением тех, кто попал в плен после какого-нибудь решительного наступления. Война в старом героическом смысле слова больше не существует. Она превратилась в бессмысленный ужас, в котором людей раздавливала, побеждала и калечила механическая сила. Человеку в окопе ничего не остается, как только в пассивном отчаянии ждать, попадет ли в него, как уже попало в сотни и тысячи его товарищей; а если он выходит из боя невредимым, то это не благодаря его личному мужеству; а только благодаря его счастливой звезде, благодаря судьбе. Я бы хотел привести для примера такую ситуацию. Допустим, я нахожусь в роте солдат, построенных в ряд. Каждый пятый должен предстать перед военным судом. Падет ли смертоносный жребий на меня? Или я останусь в живых? Я могу только, отдавшись судьбе, ждать, что она решит. Личное бесстрашие, мужество во все времена заслуживали восхищения, и так будет всегда, пока они не станут бессмысленны. Политические и дипломатические конфликты между странами следовало бы улаживать политическими и дипломатическими средствами. Война, в качестве защиты и ultima ratio[47], была бы оправдана только в том случае, если бы европейская цивилизация вдруг снова оказалась под серьезной угрозой, как в средние века, когда такая угроза исходила от гуннов.

Патриотизм — высокое и благородное понятие, но шовинизм стал опасной угрозой, с тех пор как волна национализма захлестнула современный мир, а евангелие ненависти распространяется, проповедуя грубую силу. Этот шовинизм можно обнаружить во всех европейских странах, Италии и Германии. По мнению шовинистов, только агрессивный национализм является настоящим патриотизмом, а пацифизм или даже просто осуждение ужаса войны и любовь к миру они называют трусостью. Но они забывают, что в современном беспокойном мире боец проявляет меньше мужества, чем тот, кто осмеливается признать себя пацифистом. Эти соображения объясняют, почему крайние радикалы ополчились против меня, в то время как умеренные элементы, даже в консервативном лагере, признают правдивость, с которой я изобразил ужасы войны. Никто не может отрицать, что я люблю все, что есть великого и благородного в моей стране, и от всего сердца желаю, чтобы Германия восстала из сегодняшнего жалкого состояния.

Когда вышел фильм «На Западном фронте без перемен», влиятельные политические круги воспользовались всеми средствами, какие только можно себе представить, чтобы добиться запрета на демонстрацию фильма в Германии. Как известно, им это далось. Цензор запретил демонстрацию фильма на том основании, что в фильме не показаны вся слава и величие немецкого солдата. Подобное утверждение решительно неверно, потому что фильм показывает только человеческую сторону фронтовой жизни. То, что противники не всегда подходят к моим произведениям непредвзято, забавно подтверждает один случай, происшедший в свое время в связи с моей книгой. Ведущая национал-социалистическая газета опубликовала статью солдата, который четыре года сражался в окопах. «Ангрифф» восхвалял статью (а это были дословно переписанные пять страниц моей книги) как грандиозный хроникальный документ; не то что «выдумки Ремарка». Моя книга пользовалась успехом, потому что она передавала во всей простоте человеческую сторону жизни в окопах, величие и хрупкость человека, его мужество и удаль. Если бы я попытался поставить героев войны на сверхчеловеческий пьедестал, книга никогда не достигла бы такого успеха. Героизм не зависит от результата. Немецкая армия, немецкий солдат никогда не были более героичными в самом строгом смысле слова, чем в 1918 году, когда закатилась звезда Германии. К тому времени техническое превосходство неприятеля стало настолько огромным, что армия могла только упорно сопротивляться до горького конца, напрягая все нервы в героической оборонительной войне.

Никто не может желать, чтобы еще раз наступили такие ужасные времена. Самый большой технический и военный прогресс не мог бы оправдать такого желания. Ни один разумный человек не может призывать эпидемию, например, чумы, для того, чтобы врачи смогли продемонстрировать свое искусство.

(1930–1931)

Практическая воспитательная работа в Германии после войны[48]

Можно грубо подразделить немецкий народ на три группы:

1. Люди, получившие воспитание до нацизма, которые хорошо помнят Первую мировую войну или принимали в ней участие. Всем им теперь от 44 до 75 лет. (В 1914 году им было от 14 до 45 лет. Самые молодые и самые пожилые резервисты.)

2. Люди, получившие воспитание к 1933-му году, еще до нацизма, не принимавшие участие в Первой мировой войне. Им теперь от 30 до 44 лет. (В 1914 году им еще не было 14 лет.)

3. Люди с исключительным или преобладающим нацистским воспитанием. Все моложе 30 лет (гитлерюгенд, штурмовики и эсэсовцы и т. п.).

Первая группа предположительно представляет большую часть пригодных для воспитания немцев. Проигранная война, испытания, разочарования, страдания (большинство из них, вероятно, потеряло сыновей на войне, родных во время воздушных налетов, имущество, деньги, здоровье и работу) — все это поможет быстро переубедить их. Среди них тоже есть три группы: католики, протестанты и рабочие, бывшие до войны членами профсоюзов. Они оказывали наибольшее сопротивление нацистам. Первые две группы — из-за своей веры (особенно католики с их воинственными епископами); среди протестантов — группы вокруг пастора и бывшего героя-подводника Нимеллера и другие. Немецкие рабочие подразделяются на коммунистов и бывших социал-демократов. После Первой мировой войны социал-демократы образовали правительство. Эта большая партия имела очень способных и полезных членов — и самых слабых вождей, которые через несколько недель после образования правительства в смертельном ужасе перед коммунистами предложили тогдашнему немецкому офицерству (военному министру Носке) начать борьбу и тем самым сразу же выпустили джинна из бутылки. Будет очень важно привлечь обратно на сторону демократии как можно больше приверженцев социал-демократии (и постараться сделать этот переход не слишком для них трудным), но не привести к власти ни одного, ни одного из их бывших слабых вождей.

Вторая группа (люди от 30 до 44 лет) даст меньше результатов. Среди них есть религиозные группировки, бывшие молодые члены «Железного фронта» (демократической организации Веймарской республики) и бывшие молодые демократы, социал-демократы и центристы. Здесь, как и в первой группе, можно будет обнаружить целый ряд людей, которые были или еще до сих пор остаются в концлагерях или находились под наблюдением гестапо.

Самой сложной будет третья группа. В ней — фанатичные члены гитлерюгенда, люди формации СС и СА, никогда не читавшие иностранной прессы; никогда не слышавшие ничего, кроме пропаганды партийных газет, радио и лекций. Молодые люди, может быть, изменятся под влиянием интенсивного просвещения, информации и воспитания в школах, гимназиях и университетах, что будет иметь очень большое значение. Тот, кто завоюет молодежь, тот будет определять будущее страны.

Первое, что нужно сделать в Германии, — это разрушить национал-социализм. Причем полностью.

Любая диктатура существует на двух основаниях — на страхе и успехе. В Германии ими были — гестапо и победы.

Проигранная война и разгром гестапо могут привести к тому, что значительное большинство после капитуляции Германии будет активно нападать на национал-социализм. Страх перед наказанием, страх перед возмездием, разочарование, весомая доля оппортунизма, попытка успеть сменить лошадей, спрятаться, ускользнуть будут причинами таких нападок. Возникнет удивительное сосуществование: никто не будет удивляться, что бывшие члены партии рассказывают всем и каждому, будто они только хотели предотвратить самое плохое, но в глубине души никогда не были нацистами, а бывшие ярко выраженные националистические, милитаристские и промышленные объединения будут перекладывать вину на нацистов, которые никогда не смогли бы добиться успеха, если бы их тылы не были укреплены именно этими кругами, уж не говоря, разумеется, обо всех тех оппортунистах, которые всегда бегут за победителем.

Но все это будет лишь на поверхности. После первой войны было то же самое. Волна антимилитаризма прокатилась по стране, а через несколько месяцев милитаризм уже опять начал поднимать голову, хитро, скрытно, настойчиво. Этот феномен необходимо исследовать, чтобы найти подходящие контрмеры. Немецкий нацизм искоренить легче, чем немецкий милитаризм.

Некоторые мероприятия для искоренения нацизма.

Самое широкое распространение информации об ужасных преступлениях нацизма:

а) до войны. Немецкие концентрационные лагеря.

Пыточные камеры гестапо.

Огромные масштабы воровства, убийств, хищений, угнетения, подавлений; жизнь гаулейтеров, фон Штрейхера, Геббельса, Геринга, Лея и др.; статистические данные о том, как они присваивали газеты, фабрики, имущество, вплоть до откровенных мелочей; как большинство из них обогащалось, скрывалось от ответственности и военной службы; как они открывали банковские счета в нейтральных странах; и как они убивали и упрятывали в тюрьмы врагов и свидетелей и т. д. Постыдная война 60 миллионов немцев против 500000 евреев.

б) во время войны. Концентрационные лагеря во Франции, Польше, России и т. д., отдельно — лагерь в Люблине с его крематориями, газовыми камерами и т. д.

Расстрел невинных заложников; убийство тысяч гражданских людей с точными цифрами, фотографиями и т. д. Жертвы Германии, умиравшие от голода в Греции, Польше, России с точными цифрами. (Ничто так не убеждает немцев, как цифры). Фотографии!

Здания гестапо с пыточными камерами во Франции, Норвегии, Польше и т. д. Фотографии!

Убийство огромного числа евреев.

Массовые захоронения в Польше и России, с цифрами, фотографиями убитых детей и женщин.

Все это следует демонстрировать самым широким кругам общественности:

а) в течение нескольких месяцев в газетах. Свидетельства очевидцев с фотографиями и т. д.;

б) в радиопередачах;

в) в фильмах (сотни тысяч детских ботинок в Люблине, фотографии расстрелов, замученных людей, жертв концлагерей, разрушенных городов и деревень и т. д.);

г) в книгах, брошюрах, листовках, иллюстрированных изданиях, фотоальбомах.

Следует получать признания и также предавать их гласности.

Открытые судебные заседания над виновными эсэсовцами и гестаповцами следует в особенно страшных по своей жестокости случаях проводить с трансляцией по всем радиостанциям. Идиотизм и смешные стороны нацизма, псевдонаучный бред, многочисленную ложь, несуразицы следовало бы также показывать в статьях, книгах, брошюрах, в сборниках речей нацистских вождей, демонстрирующих их противоречивость и т. д.

Этот материал должен быть убедительным и производить впечатление. Вначале он вызовет недоверие, потом благодаря неопровержимым фактам убедит и наконец вызовет волну глубочайшею стыда, вины, возмущения и ненависти в тех немцах, на которых мы рассчитываем. Их следует полностью убедить в том, что само слово «немец» замарано и уничтожено и что единственный путь по меньшей мере демонстрации доброй воли — искоренение нацизма; искоренение его в Германии и в самих честных немцах. Должна возникнуть волна пробуждения от кошмарного сна, и немецкие суды должны настаивать на том, чтобы разбирать дело каждого нациста и военного преступника строже и с большим пристрастием, чем какой бы то ни было суд союзников. Такие суды могут находиться под строгим контролем союзников, но, если их будут проводить немцы, это позволит достичь большого эффекта. Присяжных можно будет найти в концентрационных лагерях, среди известных антифашистов и (с осторожностью, но в целях достижения эффекта) среди антинацистски настроенных офицеров (которых после судов сразу же следует отправить в отставку и лишить влияния).

Чем больше честных немцев используют для названных задач, тем лучше. Немецкая психология лучше реагирует на своих. Книги антинацистских генералов в Москве и т. п. могут продемонстрировать грубые ошибки, недостаток знаний и бессмысленную смерть сотен тысяч солдат после того, как война была уже проиграна, только чтобы еще на пару месяцев спасти виновных нацистов. Следует публиковать книги и воспоминания (немецких солдат) о том, как эсэсовские офицеры расстреливали своих собственных людей и скрывались еще во время войны.

Чрезвычайно важно всеми средствами показать, как Германия готовила эту войну; что она была единственной подготовленной к войне страной (доказательство: легкие победы в первые годы); как Гитлер нарушал одно обещание за другим; как немецкие нацисты смеялись над наивностью союзников, их слабостью и желанием предотвратить войну; как Германия начала воздушную войну: бомбардировки Варшавы, Роттердама, Лондона и т. д.

Хотя это просто, но очень важно. Чтобы предотвратить появление новой легенды об «ударе ножом в спину»[49], Германия должна знать, что она сама навлекла на себя войну и катастрофу. Может быть, поведение нацистских вождей в конце войны (особенно то, что они пытались бежать) можно будет использовать для пропаганды.

Но еще важнее, чем уничтожить нацизм и искоренить милитаризм, — это не допустить третьей мировой войны. После своего крушения нацизм больше никогда не будет править Германией. Свергнутая и разгромленная диктатура никогда не приходит во второй раз. Но нацизм никогда не добился бы в Германии таких успехов, если бы не типичные националистические и военные круги. Они его поддерживали. А теперь они попытаются переложить вину на нацистов, спрягаться и на некоторое время уйти в подполье, чтобы заново сформироваться и снова проявиться.

С определенной уверенностью можно сказать, что с нацизмом после войны будет покончено; с национализмом и милитаризмом — нет. В этом заключается опасность. Важно исследовать, как они возродились после Первой мировой войны.

Германия проиграла войну до того, как враг ступил на ее землю. К моменту перемирия немецкие армии находились во Франции, России, Италии и на Балканах. Позднее союзники оккупировали только Рейнскую область. Но не Берлин. И не Пруссию. Благодаря этому было легко выдумать легенду, что армии были победоносными; что еще два месяца — и война была бы выиграна; что катастрофу вызвал «удар ножом в спину», нанесенный социалистами, коммунистами и т. д.

Немецкий генеральный штаб, потребовавший перемирия в течение 24 часов, сделал все, чтобы скрыть этот факт! Новое правительство, сформированное из лидеров демократов и социалистов, было вынуждено просить о перемирии. После его заключения генеральный штаб тут же переложил всю вину за проигранную войну на правительство, которое было у власти только несколько дней. Они имели такой успех, что вскоре после этого введенная в заблуждение националистически настроенная молодежь начала убивать социалистических вождей. Уже в январе 1919 года немецкие офицеры-националисты и националистические круги открыли свою штаб-квартиру в отеле «Эдем» в Берлине под предлогом предотвращения коммунизма, а на самом деле с целью возрождения старой Германии.

Издавались книги: «Непобедимая в бою» и тому подобные названия, мемуары, истории полков, биографии, газетные статьи, — все с одной основной целью — спасти репутации и оправдать не ведающих ошибок генералов.

50 миллионов немцев никогда не видели ни одного солдата союзников, поэтому было легко убедить их, что только проклятый удар ножом в спину не дал одержать окончательную победу и что во второй раз все будет сделано лучше.

Поэтому стало возможным обвинить в нужде, инфляции, безработице не немецких военачальников, а партии мира, лидеров демократов и социал-демократов, которые искренне (хотя и вяло) старались вытащить Германию из беды. Возникла легенда о Версальском договоре — договоре, при заключении которого, к несчастью, никто не настоял на том, чтобы ею подписали также Гинденбург и Людендорф, а еще лучше — только они.

После этой войны немецкий генеральный штаб незамедлительно ступит на тот же путь. Теперь он возложит вину за проигранную войну на нацистов и Гитлера. Мы еще удивимся масштабам стирки чужого грязного белья. Это будет делаться с относительной легкостью и преследовать следующую цель: доказать, что генеральный штаб еще в 1939 году предостерегал Гитлера от объявления войны России или Америке. Может быть, это даже правда. Таким образом генеральный штаб, отмывшись от поражения, с легкостью попытается убедить немцев в том, что он, вопреки своему желанию, был вынужден подчиняться приказам. «Вынужденное подчинение приказам» — вот что будет ключевым словом после войны. Почти у всех в Германии будет эта отговорка: «Мы только подчинялись приказам». А остальные (их будет немного) будут заявлять, что никогда не отдавали таких приказов.

Так генеральный штаб сможет легко возродиться после проигранной Второй мировой войны в блеске славы! Немецкий солдат мужественно сражался; воспоминание о победах сохранится у всех; вина за все, что не получилось, падет на нацистов, которых, теперь бесполезных, сразу же принесут в жертву; и снова будет готова почва для отравы.

Вполне возможно, что после войны в Германии возникнут революции и коммунистические движения и т. п. Генеральному штабу и его окружению это не помешает. Они дождутся своего времени. Какие бы жестокости, беспорядки и т. п. ни произошли, позднее их можно будет использовать как орудие пропаганды. Они и пальцем не пошевелят, чтобы спасти хоть одного нациста. Но сами будут твердо знать, что находятся в полной безопасности. Кто обвинит немецкого генерала и отдаст его под суд за то, что он просто выполнял свой долг? Разве не Гинденбург, этот идол, сам фельдмаршал, назначил господина Гитлера? Что еще оставалось немецкому офицеру, как не последовать за своим генерал-фельдмаршалом?

Я повторяю: все сегодня ожидают, что нацисты уйдут в подполье. Они этого не сделают, их принесут в жертву. В начале нацисты были козлами отпущения для военных кругов, потом нацисты тонко их обыграли, но политически они всегда работали в их русле. Теперь нацистам придется взять на себя вину за проигранную войну, а потом стать совершенно бесполезными. Чем больше на них взвалят, тем лучше. Шумиха отвлечет внимание от их покровителей. Те смогут затаиться, как после первой войны.

Их первой жертвой станут миллионы демобилизованных солдат. После той войны среди немецких солдат возникли антивоенные настроения. Они были по горло сыты войной. Но вскоре война в их воспоминаниях стала превращаться из кошмарного сна в самое большое приключение их жизни. Только мертвые могли бы сказать последнее слово о войне; только они испытали все последствия войны. Среди большинства выживших постепенно начался процесс формирования легенды. Лишения прославлялись; повседневная жизнь в мире, в профессиональной деятельности, разочарования, регулярная работа, а чаще — нехватка работы — после короткой радости, в сравнении с годами ужасных приключений, показались скучными. Молодые офицеры, принимавшие решения, от которых зависела жизнь и смерть взводов и рот, вдруг снова оказываются бухгалтерами, мелкими чиновниками и т. п. и получают приказания от окружающих, к которым — когда они были в форме — они испытывали только презрение. То же происходит с унтер-офицерами. Солдаты, привыкшие к фронтовому товариществу, через несколько месяцев после возвращения начинают чувствовать одиночество. Они снова хотят быть вместе, вспоминать и обмениваться воспоминаниями; они создают объединения; встречаются раз в месяц или чаще — естественно, уже как гражданские люди (военные объединения, офицерские клубы и т. д.) Такие объединения были в каждой деревне Германии. Они создавались и организовывались под чутким руководством бывших офицеров, постепенно политизировались, затем становились националистическими и наконец приобретали значительное влияние («Стальной шлем», Союз немецких офицеров, Союз фронтовиков и т. д.).

Можно попытаться помешать созданию социальных объединений бывших солдат. Это будет сложно. Лучше пусть это происходит открыто, а не тайно, чтобы можно было контролировать их и влиять на них, а также поддерживать демократические организации подобного рода («Железный крест» и т. д.).

Второй жертвой станет немецкий средний класс. Его начнут запугивать старым призраком — коммунизмом. По этой причине националистически настроенный класс (юнкерство, офицеры, промышленники и т. д.), возможно, будет приветствовать временный коммунистический или стоящий на близких коммунизму позициях режим в Германии, включая некоторые акции террора в целях будущей пропаганды, чтобы через какое-то время снова оказаться спасителями. Немецкий средний класс абсолютно антикоммунистичен и поэтому обречен стать добычей изощренной агитационной работы (вначале, вероятно, «национал-демократической» или какой-то еще в этом роде).

Третьей жертвой будет молодежь. В Германии были сотни тысяч награжденных солдат. Возникнут тысячи историй о героизме, рассказы очевидцев; герои-летчики, герои-подводники, герои-мальчишки, которым всего-то по 13–17 лет, — все они с легкостью поразят воображение скучающих за школьными партами молодых людей. В том возрасте, когда ты зубришь математику или латынь, другие уже сражались в Африке, Греции, на самолетах и подлодках. К сожалению, людская память как сито: через несколько лет ужас войны забудется, а восторг от приключений останется. Наполеон, который обескровил Францию, через несколько лет после своей смерти все еще был великим императором и легендой страны, в которой со времени его правления постоянно падала рождаемость, потому что было пролито слишком много крови.

Четвертой жертвой будут уцелевшие нацисты, рассеянные по стране партийцы, бродяги, члены штурмовых групп, которые вот уже несколько лет как отвыкли от какой бы то ни было работы, и типичные болтливые оппортунисты, какие есть в любой стране.

Предотвратить все это — очень тяжелая задача. Начинать следовало бы со школы. Школьные учебники должны быть основательно переработаны. Они совсем не менялись со времен первой войны. Поначалу были выброшены рассказы о кайзере и молитвы за кайзера. Все остальное — например, прославление немецкой войны и т. д. — не тронули.

Важно не только вычеркнуть старое, но и создать новые идеалы. Хотя в идеале демократии много разумного, но ему не хватает блеска, особенно в Европе. В этом заключается первоочередная задача. Вот некоторые направления, в которых следовало бы работать: необходимо заменить воспевание войны на воспевание мира, прославление героев разрушения на прославление героев науки и созидания; идеал военного послушания нужно заменить на идеал личной независимости, гордость солдата — на гордость личности; националистический шовинизм — на национальную гордость; необходимо поощрять гуманизацию общества. Нужно разрушить миф о расе господ, объяснить его бессмысленность и высмеять его.

Преподавание истории не должно ограничиваться только историей немецкого народа, как было до сих пор, его следует расширить до мировой истории, чтобы показать взаимозависимость всех стран друг от друга и таким образом обнажить преступность войны между цивилизованными странами. Молодежи нужны герои, но героев достаточно в науке, медицине, есть герои, принесшие себя в жертву научному прогрессу, исследованию мира, герои есть даже в спорте — есть кем заменить генералов. Необходимо подчеркивать ужасные потери во время войн — потери человеческих жизней, национального богатства и т. д. Следует показать, что если бы деньги, потраченные на войну, вложили бы в прогресс, культуру и гуманитарные цели, то мир стал бы почти раем.

Это все следовало бы подкрепить таблицами и фактами. Необходимо доказать, что в эпоху, когда самолет за несколько часов может пересечь все европейские границы, ни один конфликт между европейскими странами не может быть настолько неразрешимым, чтобы оправдать войну со всеми ее ужасами. Следует показать, что по сравнению с будущей войной даже последняя война покажется детской игрой; что будут уничтожены целые страны и народы и что война еще никогда не окупалась — даже для победителей.

Это лишь некоторые пункты, но вся работа имеет огромную важность и должна проводиться лучшими умами всех стран, а не несколькими реакционными профессорами-пенсионерами или полуреакционными учительскими союзами, как это было до сих пор.

Чтобы воспитывать детей, нужно воспитать учителей. Это подразумевает в первую очередь места для подготовки учителей (подготовительные отделения педагогических институтов, институты, учительские семинары). Полученное ими во времена нацизма образование было ужасно; до нацизма оно было просто жалким. Учителям в Германии мало платили. Следовало бы лучше оплачивать их труд. Уже это повысит их заинтересованность. В кайзеровской Германии существовала поговорка: «Все немецкие победы были одержаны немецкими учителями». В этом заключена истина. Кто завоюет учителей, тот завоюет молодежь. Поэтому следует расширять и стимулировать подготовку учителей. Они должны посещать политические демократические курсы и иметь возможность учиться в университетах (была только одна-единственная попытка в этом направлении, да и то не от всей души, во времена Веймарской республики). Это должны быть совестливые люди, уверенные в том, что в демократических устремлениях их поддерживает государство. Учительские союзы могут состоять в тесной связи с министерством и постоянно получать новые материалы, новые идеи и новую поддержку.

То же самое относится к институтским и университетским преподавателям и профессорам. Следовало бы очень тщательно отбирать университетских ректоров и деканов. Преподаватели немецких институтов и профессура университетов, склоняясь перед любой властью, показывали не лучший пример по сравнению со многими простыми школьными учителями.

Задачу перевоспитания взрослых немцев можно выполнять на тех же принципах, что и перевоспитание молодежи. Следовало бы широко публиковать данные об ужасах войны. (Две лучшие антивоенные книги, содержавшие только документы и фотографии, были запрещены и переработаны на макулатуру в Германии за десять лет до прихода нацистов к власти. Фильм «На западном фронте без перемен» был запрещен в 1930 году, за три года до Гитлера, членами правительства, теперь беженцами, которые обязательно попытаются после Гитлера опять попасть в правительство).

Книги с документами, фактами, фотографиями должны вскрыть всю бессмысленность уничтожения белой расы из простой жажды власти. Благодаря фактам, вина нацистской Германии и ее покровителей, ужасы, к которым привел нацизм, нищета, голод и гибель миллионов должны врезаться в память.

Враги демократии снова попытаются взвалить вину за беды, сопровождающие войну, на правительство, которое признает свою несостоятельность. Очень важно с самого начала противодействовать этому.

После Первой мировой войны демократические вожди Германии получали очень мало поддержки от стран-победительниц. Напротив, с ними часто обращались так, словно они — побежденные генералы, виновные в войне. Это отношение сразу же стало мощным орудием пропаганды их противников. Новое демократическое правительство Германии будет нуждаться не только в контроле, но и в помощи — в борьбе против внутренних врагов.

Огромное препятствие для развития демократии было создано в Германии после Первой мировой войны юристами и адвокатами, судами, прокурорами и т. д. Большинство из них — бывшие офицеры и члены националистических студенческих объединений. Они были независимы, по большей части реакционны и делали все, что было в их власти, чтобы поддержать свои круги. Вскоре повсюду стало известно, что настоящий убийца обычно отделывался легким (пусть даже и каторжным) наказанием (ввиду своих благородных мотивов и любви к родине), в то время как любой демократ и левый считался самым обыкновенным криминальным элементом, достойным самого строгого наказания. Это обстоятельство вдохновляло нацистские шайки на террористические преступления любого толка задолго до 1933 года; они знали, что всегда отделаются легким испугом. Честные суды и судьи подвергались угрозам, а их решения зачастую отменялись реакционными судами вышестоящих инстанций.

Здесь будет необходим жесткий контроль и, возможно, изменение определенных положений конституции. То же самое относится к реакционным студенческим объединениям. Они пользовались большим влиянием, потому что каждый их член всегда оставался их членом (пассивный статус) и поэтому они были организациями, включавшими и восьмидесятилетних — высоких правительственных чиновников, и самых юных студентов; они поддерживали друг друга, выбирали на важные посты в обществе только членов своих объединений и имели большое влияние в университетах, а позднее во всех сферах академической (если речь шла об университетском образовании) и общественной жизни (право, высшая школа, университеты и т. д.).

Недостаточно просто разрушить эти связи, чтобы уничтожить их круги. Правительство должно гарантировать, что университетское образование не является привилегией тех классов, которые могут за него заплатить, а благодаря его поддержке и всесторонней помощи распространяется и на способных, демократически настроенных молодых людей (стипендии, освобождение от налогов, вечерние курсы). После первой войны было несколько робких попыток (народные институты и т. д.), которые, однако, были совершенно неудовлетворительны.

Если в Германии после войны будет несколько десятков тысяч полицейских, то их и особенно их начальников надо будет отбирать с большой тщательностью. Германии и Пруссии дважды удавалось после поражений увеличить численность разрешенной армии только за счет ежегодной демобилизации десятков тысяч подготовленных солдат и призыва новых рекрутов, что создало постоянно растущее число резервистов.

Побежденная, оккупированная страна легко становится страной ненависти. Мелкие ошибки могут очень быстро стать оружием пропаганды. (Вспомним ввод темнокожих французских частей в Рейнскую область после предыдущей войны). А ненависть — одна из основ войны.

Будет очень трудно избежать ненависти. В этом может помочь одно из нацистских преувеличений. Немцы вдруг обнаружат, что союзники не такие, какими их изображали нацисты. Кроме того, следует постоянно подчеркивать, как вели себя немцы в завоеванных странах (в Польше, Франции, Греции, Норвегии и т. д.). Нужно снова и снова рассказывать, как они вводили варварские законы, расстреливали пленных, создавали концентрационные лагеря, пытали подозреваемых, убивали и грабили евреев, приговаривали людей к принудительным работам, заставляли голодать целые страны и т. д. И нужно сравнивать это с существенно более мягким отношением к поверженной Германии. Если в Германию будет приходить какая-либо помощь — продукты питания, займы и т. п., это должно получать широкую огласку.

Ликвидация гестапо, отмена приговоров о лишении свободы и смертных приговоров без судебного расследования или без справедливого судебного расследования, новая структура юстиции, восстановление порядка, свободы слова и мысли могут оказать большое влияние. Радио, обычно контролируемое государством, должно постоянно использоваться во взаимодействии с газетными статьями, книгами, короткометражными фильмами (показывающими эпизоды гестаповского режима) и т. п., чтобы показать, что оккупация страны может одновременно означать и ее освобождение.

Мероприятие, проводимые скрепя сердце, хуже, чем вообще никакие. Новое демократическое правительство в Германии должно обладать властью. Оно должно победить внутреннего врага. Поэтому оно не должно быть чисто демократическим. Оно не должно предоставлять равных прав своим врагам. Внутренний враг хитер и уже столетиям знаком с тактикой. Немецкая демократия после Первой мировой войны была разгромлена на демократических принципах. Она была недостаточно сильной и зрелой, а ее вожди были слишком слабыми и слишком старались понравиться реакционным партиям или убедить их, что они, несмотря ни на что, хорошие немцы. Даже в социал-демократах по большей части пряталось что-то от послушного солдата. (Сюит вспомнить о первом голосовании в рейхстаге в 1914 году; все левые партии проголосовали за войну.) Секретари партий не были борцами; после первых успехов многие из них превратились в мелких бюргеров, которые больше стремились сделать карьеру, чем бороться. Так их врагам удалось организовать убийство демократии под эгидой демократических принципов, используя свободу слова, собраний и организаций.

Это не должно повториться. Поэтому в Германии нельзя сразу же ввести демократию в том виде, в каком она существует в Америки или в Англии. Это должна быть (умеренная) диктаторская (употребим ненавистное слово) демократия, которая руководствуется демократическими принципами, но не гарантирует врагам всех свобод. Или, другими словами, это должна быть постепенная демократия, которая шаг за шагом по мере роста ее сил приближается к абсолютной демократии, но в течение как минимум одного или двух поколений бдительна.

Лидеры? В Америке и Англии много бывших лидеров, которые в настоящее время являются беженцами. Почти все они однажды потерпели поражение, а кто станет доверять сторожевой собаке, которая один раз впустила в дом разбойников и убийц?

В Германии все еще существует подпольное движение. Там можно найти заслуживающих доверия людей. Некоторых — в тюрьмах и концлагерях.

Немецкие генералы и старшие офицеры, ставшие антифашистами (Московское движение), из соображений пропаганды могут быть использованы — но ни в коем случае не для руководства.

Этот краткий обзор чрезвычайно ограничен. Он показывает только некоторые направления, которые могут оказаться важными в деле практической воспитательной работы в Германии. Поэтому здесь оставлены без внимания все экономические, финансовые и другие вопросы. Кроме того, он не рассматривает ошибок, промахов и упущений мировой политики с 1918 года, которые сильно поспособствовали немецким националистам и нацистам, и не поднимает вопрос, должен ли мир быть для Германии жестким или умеренным, и безнадежное ли это дело — перевоспитание немцев. Этот обзор сфокусирован на том, что нужно просто попытаться сделать — всеми средствами. От этого зависит будущее и мир во всем мире.

1944

Зрение очень обманчиво

Последний, кто может действительно оценить фильм, снятый на основе какой-то книги, — это, вероятно, сам автор книги. Когда я 28 лёт назад впервые увидел фильм «На Западном фронте без перемен», он вызвал у меня смешанные чувства. Я восхищался постановкой батальных сцен, но исполнители ролей казались мне чужими, я никак не мог идентифицировать их с людьми, оставшимися в моих воспоминаниях. Они были другими: у них были другие лица, и они по-другому себя вели.

Нынче происходит нечто противоположное. Странная колдовская сила втиснула впечатление от фильма между моими воспоминаниями и персонажами книги. Фильм перемешал актеров-исполнителей и людей, сохранившихся в моей памяти, причем воспоминания часто занимают лишь второе место. Когда я теперь думаю о персонажах книги, то перед глазами возникают в первую очередь лица исполнителей ролей в фильме, и только если я глубже покопаюсь в моей помутневшей памяти, возникнут люди той поры, какими они были на самом деле. Фильм живее. Зрение может быть очень обманчивым.

Из шести фильмов, снятых по моим книгам, я принимал участие в работе только над одним — последним — «Время жить и время умирать». Если автор дорожит своим здоровьем, ему следует воздержаться от работы над фильмом, пока он не поймет; что фильм не может быть достоверной копией его книги. А если бы был копией, то, вероятно, оказался бы плохим фильмом. Он не может быть даже переводом со словесного языка на кинематографический. В лучшем случае он будет преобразованием в визуальный ряд, полный сюрпризов, — также и для автора, которому придется отказаться от сцен, которые ему дороги, и увидеть новые, для появления которых он не видит никаких оснований.

Даже если фильм близок к совершенству, автор всегда найдет повод для того, чтобы возмутиться и тысячекратно преувеличить свое возмущение. Когда я впервые смотрел фильм «На Западном фронте без перемен», я заметил, что на унтер-офицере во время очень короткой, длившейся несколько секунд сцены, была «неправильная» фуражка — у нее не было козырька, хотя офицеры имели право носить только фуражки с козырьком. Мне было крайне неприятно, когда на экране мелькнула эта мелкая оплошность. Превосходно снятые батальные сцены уже ничего для меня не значили, — я видел только эту «неправильную фуражку» и представлял себе, как весь германский генеральный штаб и националистическая пресса будут использовать эту ошибку, дабы уличить в обмане весь фильм.

Никто ничего не заметил. Ни генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, ни генералы из министерства обороны, которые видели фильм до того, как его выпустили в прокат по всей Германии. Воображение тоже может быть очень обманчивым.

Когда я в прошлом году приехал в Берлин, чтобы работать над фильмом «Время жить и время умирать», параллели с фильмом «На Западном фронте без перемен» были для меня очевидны. Точно так же как различия.

Обе книги были написаны мной; обе были книгами о войне, первая — о первой, вторая — о второй; оба фильма произведены одной и той же компанией — «Universal International». Но «На Западном фронте без перемен» снимался в Голливуде, а «Время жить и время умирать» — только в Берлине и в Германии.

Я помню премьерный показ фильма «На Западном фронте без перемен» в Берлине в 1930 году. За несколько недель до этого Йозеф Геббельс, в ту пору возглавлявший берлинскую организацию нацистской партии, прислал ко мне человека, чтобы узнать, согласен ли я подтвердить, что фильм этот был продан моими издателями и снят компанией «Universal» без моего ведома. Он хотел использовать в качестве антисемитской пропаганды то обстоятельство, что меня — автора нееврейской национальности — использовали две еврейские фирмы в своих «космополитических пацифистских» целях. В награду он пообещал мне протекцию нацистской партии. Его не смущало, что его партия упрекала меня и мой роман в том же самом. Его посланец сказал мне, что общественная память коротка, а партия приучена к дисциплине — они поверят тому, что им скажут. Не стоит говорить, что я отклонил этот бред и таким образом упустил возможность прослыть мучеником нацистской партии.

На премьере фильма Геббельс произнес ядовитую речь; его сподвижники бросали в зал жестяные банки, называемые в народе «бомбы-говнючки», и выпускали в публику белых мышей, чтобы прекратить демонстрацию фильма, а на площади перед кинотеатром устроили грандиозную демонстрацию.

Я пригляделся к демонстрантам. Среди них не было людей старше двадцати; следовательно, никто из них не мог быть на войне 1914–1918 годов и никто не знал, что через десять лет они попадут на войну и большинство из них погибнет, не достигнув тридцати лет.

Меня in effigie, то есть в моих книгах и тех копиях фильмов, которые сумели разыскать, сожгли в Берлине в 1933 году. Все мои книги были запрещены, но я, несмотря на это, имел счастье еще раз появиться на страницах германской печати — причем даже в собственной газете Гитлера, «Фёлькишер Беобахтер». Один венский писатель переписал слово в слово главу из «На Западном фронте без перемен», дав ей, однако, другое название и другое имя автора. Он послал это — в порядке шутки — в редакцию гитлеровской газеты. Текст был одобрен и принят к публикации. При этом ему предпослали краткое предисловие: мол, после таких подрывных книг, как «На Западном фронте без перемен», здесь читателю предлагается история, в каждой строчке которой содержится чистая правда, Правда тоже иногда может быть очень обманчивой. Хотя и недостаточно часто.

Когда я в прошлом году дождливым вечером приехал в Берлин, я прошелся по площади Ноллендорфплац, где нацисты в свое время проводили демонстрации. Вся площадь лежала в развалинах, как и кинотеатр и еще много километров городской территории вокруг. Я миновал руины дома моего первого издателя, которому я некогда передал рукопись романа «На Западном фронте без перемен». Он ее отклонил и заявил мне, что никто больше не желает читать о войне. Тем самым он преподал мне хороший урок: не слишком полагайся на экспертов. В эти же годы я усвоил также, на что я могу полагаться: на независимость, терпимость и чувство юмора — три вещи, не слишком распространенные в Германии…

Побродив какое-то время в дождливых сумерках, я вдруг заметил, что заблудился. Я жил в Берлине годами, но теперь слишком многие ориентиры исчезли. Мне пришлось спрашивать, как пройти в нужном мне направлении через нагромождения руин. То же самое случилось, когда я приехал в город, где родился. Я чувствовал себя там чужаком, и мне пришлось купить старые фотографии, чтобы вспомнить места моей юности.

Когда я открыл дверь в студию, где должен был сниматься фильм «Время жить и время умирать», мне представилось зрелище, похожее на дурной сон. Я вновь увидел все это: знамена со свастикой, черные мундиры отборных частей, атмосферу честолюбия, коррупции и смятения. На какой-то миг зрелище это было до того невероятно, что уже показалось мне почти вероятным — в этом разрушенном городе, где руины стали нормальным явлением, а восстановленные кварталы казались чудом. Мы увидели аналогичную реакцию несколько дней спустя, когда выехали из студии на одну из улиц города, чтобы снять какой-то эпизод. По дороге нам пришлось остановиться, чтобы заправиться. В машине у нас сидели трое актеров, занятых в фильме и одетых в мундиры офицеров элитных войск. Женщина на бензозаправке увидела нас, отвернулась и крикнула в сторону дома: «Отто, беги! Они опять здесь». Воспоминание тоже может быть очень обманчивым.

Значительное отличие романа «На Западном фронте без перемен» от нового фильма состоит в том, что роман содержит весьма впечатляющие батальные сцены, а «Время жить и время умирать» их вообще не содержит. В этом фильме нет ни одного вражеского солдата, но разрушений намного больше, чем в первой войне. Враг здесь невидим. Смерть падает с неба. Окопная война — пройденный этап: линии фронта повсюду. Война солдат — тоже пройденный этап: тотальная война направлена на каждого. Война героев — опять-таки пройденный этап: можно спрятаться, но нельзя защититься. Когда-нибудь в будущем несколько человек будут нажимать на кнопки — а миллионы умирать страшной смертью. Проблема войны состоит в том, что люди, которые ее хотят, не ожидают, что на ней им придется погибнуть. А проблема нашей памяти — в том, что она забывает, изменяет и искажает, чтобы выжить. Она превращает смерть в приключение, если смерть тебя пощадила. Но смерть — не приключение: смысл войны в том, чтобы убивать, а не выживать. Поэтому лишь мертвые могли бы рассказать нам правду о войне. Слова выживших не могут передать ее полностью, а фильмы иногда могут. Наше зрение более обманчиво, чем слово. Надеюсь, этот фильм тоже сможет.

(1957)

«Об Эйхманне и его сообщниках»

(книга Роберта М.В. Кемпнера)

Эта книга — одна из важнейших и наиболее поучительных работ, опубликованных за послевоенное время. Она выходит далеко за пределы своей темы и представляет собой не только описание Эйхмана, его мотивов, его подручных, его начальников и его поступков, но кроме всего этого здесь дана еще и неопровержимая, объективная и поэтому тем более ужасающая картина национал-социализма вообще — неопровержимая и объективная потому, что книга эта в основном состоит из документов, которые в ней цитируются, воспроизводятся в виде фотокопии и предлагаются для чтения в таком количестве, что на каждой странице приходится с содроганием признавать: здесь сталкиваешься с фактами, а не с мрачным и ужасным призраком, — и даже можешь констатировать, как именно случилось, что люди ему поверили и что большая часть народа — интеллигентного, цивилизованного и чересчур преклоняющегося перед авторитетами — загоняла других и самих себя в эту трясину бесчеловечности, хотя и не осознавала этого.

Но и еще кое-что возникает здесь — кое-что, кажущееся едва ли не более ужасным, чем даже самый жестокий садизм. Это — мелкобуржуазный бюрократизм такого садизма, многократно подтвержденный в книге бесчисленными документами. Там обсуждается умерщвление сотен тысяч беспомощных, ни в чем не повинных людей, словно они — не люди, а вредные насекомые, уничтожаемые стражами порядка — камергерами, — и сообщается о бесконечных поездах, полных отчаявшихся женщин и детей, посылаемых на смерть, — сообщается так, будто это — отчет бухгалтеров, инспекторов и администраторов фирмы, продающей картофель, о результатах финансового года, — о том, каким образом удалось приобрести в Венгрии особенно удачную партию, о том, что в других странах почти точно установлено наличие больших складов, и о том, как можно организовать транспортировку их содержимого, — все это сухо, по-деловому, без неприличных выражений типа «смерть» или тем более «убийство»; разве что упоминаются слова «окончательное решение» и «ликвидация» — так, будто речь идет об уничтожении старого товара до прибытия нового. При особо выгодных сделках, когда удалось найти возможность приобрести или сбыть на несколько сотен тысяч больше, обмениваются взаимными поздравлениями, произносят тосты во славу эффективной деятельности фирмы «ООО Гестапо» и за роскошно накрытым столом тают от дружеских чувств. Ничего, кроме возмущения, не вызывает вид этих мелких служащих массового уничтожения, занимающихся своим ежедневным делом, не испытывая угрызений совести, словно они продают марки, сидя за окошком на почте, а вовсе не миллионы человеческих жизней.

Они — не Аттилы, не Чингисханы, они — рьяные, услужливые, озабоченные своей карьерой деловые люди, стремящиеся обогнать друг друга по убийствам, дабы выглядеть еще более усердными в глазах начальства, они — соотечественники и отцы семейств, трудящиеся в поте лица на благо отечества и имеющие право на пенсию, они — мужья, спокойно спящие ночью и хранящие супружескую верность, которые рассылают в пяти экземплярах распоряжения, обрекающие на верную смерть целые народы, — и все это делается спокойно, согласно моральной максиме палачей и холопов: «приказ есть приказ», нам за это ничего не будет, у нас есть прикрытие, — согласно этой морали трусов, которую мрачная ирония превратила в девиз расы господ.

Автор присовокупляет к документам, которые он предъявляет читателю, необходимые комментарии. Они дополняют картину ужасов. Из них видно, что многие из этих людей после нескольких лет тюрьмы или плена давно выпущены на свободу или помилованы. Человеческие жизни тогда стоили дешево, и они выгадали на этом, а также на старом девизе-прикрытии: «Что мы могли поделать, ведь приказ есть приказ?

А мертвые все равно уже были мертвы, и ничто уже не могло их оживить. И потом — разве не были уничтожены также и миллионы немцев? И не лучше ли вспомнить, что творилось в мире в ту пору — кровавая сага из мрачной предыстории человечества, когда человек еще не был человеком, а вовсе не из двадцатого века, когда человек уже опять перестал им быть?»

Доктор Кемпнер проявил в своей книге уникальное знание материала и использовал громадный накопленный им практический опыт. Перед захватом власти нацистами он работал на высоких должностях в Министерстве внутренних дел Пруссии, а после крушения гитлеровского рейха — на важных постах в Нюрнбергском процессе, под конец — главным обвинителем в процессе по делу Вильгельмштрассе. Он — авторитетная фигура в международном уголовном праве и по приглашению Генерального прокурора участвовал также в дискуссиях по процессу Эйхмана в Израиле. Его книга отличается не только лаконичностью стиля, великолепным знанием дела, объективностью и личным знакомством с большинством упоминаемых в книге персон — как обвиняемых, так и свидетелей, — но также и великой любовью, не мешающей объективности: любовью человека к страдающим людям, любовью к справедливости. Она написана не для того, чтобы возродить ненависть и неприятие, а с одной-единственной целью: ничего не забыть, дабы это не могло повториться, ибо человек, по-видимому еще не так далеко ушел от своего кровавого прошлого, чтобы можно было предаваться слишком большим иллюзиям насчет долговечности понятий «справедливость» и «человечность».

(1961)

Фронтальный анализ войны и мира

О книге Ганса Фриша «Брайничи, или Другая вина»

Те, кто полагал, что с кончиной Тысячелетнего рейха освобождение немецкой литературы произойдет моментально, как взрыв, испытали глубокое разочарование. Ничего подобного не случилось. Ни штурма, ни обвинения, ни мятежа. Тишина — и только потом, очень медленно, нерешительное, осторожное нащупывание пути к прошлому, да и там не к крайностям, не к рискованным экспериментам, а скорее к чему-то надежному, пусть и весьма посредственному, зато обладающему гарантией надежности.

Однако и от этого вскоре отказались; после многих лет глубочайшей неуверенности хрупкое очарование этого пути оказалось мимолетным. Теперь можно было бы предположить, что чудовищный переизбыток потрясений последних лет, когда один-единственный день мог стать материалом для целой писательской жизни, теперь насильственно пресечен, — но произошло нечто прямо противоположное: из-за того что эти потрясения внезапно соскользнули в прошлое, они какое-то время стали казаться странно нереальными и перекроили настоящее в призрачную пустоту. Слишком много всякого стряслось в этом прошлом, чтобы слово вновь могло служить своему делу, — а там, где его возрождение произошло быстро, как это случилось при нескольких первых попытках, оно было встречено с недоверием и почти всегда казалось слишком патетичным. Оно не соответствовало духу времени; но и нового слова тоже не было. Поначалу все подвергалось сомнению. Слишком многое рухнуло — как в городах, так и в душах.

Нужно было искать новые понятия и новые слова, причем искать глубже, чем раньше, и намного осторожнее, дабы не заплутать вновь в Лабиринте пестрых полуистин. Все было не так, как после Первой мировой войны. Тогда реакция на войну в драме, лирике и эпосе последовала быстро и бурно (Хазенклевер, Толлер, Леонгард Франк, Верфель, Эренштайн и др., экспрессионизм, новая живопись, хотя и в ту пору прошло еще десять лет, прежде чем хлынул поток высказываний о войне (не считая неизбежных генеральских мемуаров).

Но Вторая мировая война была другой. Она вызвала не возмущение, вопль, революцию, она была тотально проигранной войной не только потому, что рухнули наши города, а потому, что рухнули умы и души. Под самый конец она принесла еще один ужасный шок, а именно — осознание ее смысла, — не отрезвление, как в 1918 году, когда поняли, что сражаться было не за что, а во сто крат хуже — что сражались за убийц и преступников. И люди оставили после себя не опустошенное поле боя, как в 1918 году, когда на нем сохранялись еще кое-какие руины прежних понятий о чести, а скотобойню, где слепо, легковерно, неосознанно или сознательно они стали подручными мясников, чьи беззащитные жертвы исчислялись уже миллионами.

Это, а не въевшаяся в кровь и плоть боязнь высказаться, представляется мне одной из причин того, что немецкая литература молчала — слишком долго для нетерпеливого постороннего — и двинулась вперед медленно и спорадически, вернее, путем отдельных свершений. К этому добавилось еще и отсутствие примеров для подражания. Большинство крупных писателей в 1933 году эмигрировали; связь с ними оборвалась, многие в изгнании умерли, другие состарились, а когда вернулись, взаимное недоверие вскоре привело к отчужденности. Такие авторы, как Альфред Дёблин и Леонгард Франк, с трудом находили издателей, и даже Томас Манн и Карл Цукмайер вскоре предпочли остаться в Швейцарии.

Последним ощутимым обстоятельством теперь оказалось отсутствие евреев. В литературе Германии они были более важным фактором духовного равновесия, чем где бы то ни было, как борцы за демократию, свободу духа и прогресс, против провинциализма и армейского порабощения. После 1918 года евреи составляли большую часть авангардистов; теперь ощутимо не хватало их динамичности, смелости и международного размаха.

Так и случилось, что недавнее прошлое Германии многие годы не подвергалось увлеченному и масштабному рассмотрению, — рассматривались только отдельные случаи, да и то этот взгляд лишь изредка был прямой, чаще — косвенный, как бы «по касательной», или вообще дело ограничивалось молчанием. Только в последние годы появляется все больше произведений — романов, пьес и лирики, которые возвещают прорыв от стадии одиночек к открытому и бесстрашному наступлению по всему фронту.

«Брайничи, или Другая вина» сразу же доказывает необычайный талант автора. Здесь чувствуются не только мужество, энергия й решительность, но и мощная художественная хватка. Огромное достоинство книги в том, что сам подход к материалу у автора не журналистский или репортерский — если бы он был таков, она была бы одной из многих, — нет, автор смотрит на него как поэт.

Умение достичь этого при таком вопиющем материале делает книгу редкой и достойной внимания, ибо тут автор вдет узкой тропинкой по краю и легко может свалиться. Очень велика опасность стать невыносимым, если не обладаешь накалом чувств и одержимостью, чтобы расплавить шлаки предрассудков и переубедить. Фрик это делает. Ему веришь и там, где он повторяется (это его первая книга), прыгает выше головы и временами вращается вокруг собственной оси. Его искренность и тайна заражают. Невольно на память приходят «Войцек» Бюхнера[50], Дилан Томас[51], Брендан Бехан[52], молодой Фриц фон Унру[53].

Текст, состоящий из отдельных эпизодов, быстрая, резкая смена атмосферы и настроения, плотное, сильное, то и дело переходящее в балладное, а зачастую почти лирическое содержание придают книге большую наглядность и красочность и в то же время создают дистанцию, необходимую для того, чтобы персонажи не производили впечатления надуманных, — они вдруг стоят перед нами как живые люди, подобные мне и тебе, и от этого становятся еще более опасными.

Понятие вины тоже сбалансировано: обвинитель так же виновен, как и те, кого он обвиняет; благодаря этому становятся возможными зеркальные отражения, в которых раскаяние и возмездие неожиданно получают светлые блики, и малая правда так же жаждет самоутвердиться, как и большая, так что даже автор в конце концов не находит никакого другого выхода, кроме саморазрушения, которое и любому другому покажется здесь едва ли не само собой разумеющимся решением. Вероятно, существует и другое движение, — но то была бы другая книга, и остается надеяться, что Фрик ее еще напишет Он принадлежит к такой категории писателей, которых всегда было слишком мало в Германии. Его роман — весомое и захватывающее обещание.

(1965)

Крупные и мелкие «сюрпризы» в моей жизни

Интервью с самим собой

Вопрос: Ваша фамилия не Крамер?

Ответ: Нет. Но это не помешало тому, что эта небылица широко разошлась по миру и поныне все еще принимается на веру.

В.: Вы ее не опровергали?

О.: А зачем? Я почти сорок лет никогда не опровергал того, что было обо мне написано, как бы ошибочно оно ни было.

В.: — Почему же?

О.: Все равно никто бы не поверил. Это один из первых уроков, усваиваемых человеком, имеющим успех. Когда это знаешь, избавляешь себя от волнений, адвокатов, лишних судебных издержек, язвы желудка и инфаркта. Газета всегда права — уже потому, что каждый день выходит снова. Что толку вам от одинокого уточнения, если его напечатают на двадцать четвертой странице вперемежку с объявлениями?

В.: Праща ли, что роман «На Западном фронте без перемен» был отвергнут многими издателями в Германии?

О.: Только одним, первым, причем одним из лучших. Он сказал мне, что в Германии больше никто не хочет читать о войне. Теоретически, вероятно, был прав он, а практически — я.

В.: И часто с вами случалось такое?

О.: Да. «На Западном фронте без перемен» был отвергнут и издательством «Putnam» в Америке. Издательство, которое потом его купило, завернуло мою вторую по известности книгу «Триумфальная арка» — там сочли, что никто уже не хочет ничего знать об эмигрантах из Германии. Издатель «Триумфальной арки» в Америке опять-таки отказался купить роман «Возлюби ближнего своего» по той же причине; а его потом выбрали «книгой месяца». Так оно и продолжалось. Все это «мелкие сюрпризы» моей жизни.

В.: Значит ли это, что издатели ничего не понимают в успехе книги?

О.: Нет. Скорее, это значит, что традиционное мнение — будто успех можно вычислить заранее — неверно. Иначе успехов было бы куда больше. Успех достигается, скорее, вопреки любой теории. Возьмите мои темы — бедные солдаты, еще более бедные эмигранты; мои издатели были, безусловно, правы, когда говорили: «Ну кого это может заинтересовать?»

В.: Чем же вы тогда объясняете успех своих книг?

О.: Я и сам точно не знаю. Вероятно, тем, что я — своего рода несостоявшийся драматург; то есть говорю с читателем напрямую, без обиняков. Все мои книги написаны, как пьесы. Эпизод следует за эпизодом. Автор в качестве Deus ex machina исключен; он не выступает ни как истолкователь, ни как всеведущий посредник. Я много раз пытался облегчить свой труд обычными мостиками переходов, описаниями и наблюдениями, но в конце концов всегда приходилось все это вычеркивать. События и персонажи должны были говорить сами за себя.

В.: Вы считаете, это легче или тяжелее, чем другие манеры письма?

О.: Попробуйте-ка сами. А я, по-видимому, просто не могу иначе. Во всяком случае, у меня вспомогательных средств намного меньше. Автор, как Святой Дух, носящийся над водами, отсутствует; его место занимает герой (или антигерой, или рассказчик от первого лица). Лишь его интеллект, его жизненный опыт и его реакции играют решающую роль — только он один наблюдает, и больше никто. Это означает, во-первых, что он всегда должен присутствовать. Значит, сюжет должен быть построен так, чтобы он всегда был на месте действия. В книге выполнить это требование еще труднее, чем в театре, где он может удалиться, а второстепенные персонажи возьмут на себя развитие действия. В книге он всегда в свете прожекторов; без него книга кончается. Смена сцен или глав без него невозможна. И не только это; вся книга рассматривается лишь с одной-единственной точки зрения — с точки зрения героя. Если ему двадцать лет, то это книга двадцатилетнего, и никак иначе.

В.: Это все ограничения, а что вы получаете взамен?

О.: Наглядность и, вероятно, напряженность, которая возникает даже независимо от действия. Предпосылка этого заключается в том, что читатель обязательно вовлекается в диалог, который очень важен. Напряженность сюжета сама по себе — это лишь репортаж. Напряженность изложения — это нечто иное. Ее, в особенности если она удается, легко путают с репортажем даже критики, поскольку она пользуется теми же средствами. Но она выходит далеко за рамки репортажа. Она не только сообщает; она отбирает, оценивает, изображает и содержит некую идею.

В.: Какова же была идея в романе «На западном фронте без перемен»?

О.: Та, что изложена в предисловии, — рассказать о поколении, которое погубила война, даже если его не уничтожили снаряды. И изобразить молодых людей, встретившихся не с жизнью, а со смертью и вынужденных как-то справляться с ней. Сами видите: это была, скорее, книга о времени после войны, чем репортаж о войне. Догадываюсь, что это частично и явилось причиной ее успеха.

В.: А что было идеей вашей книги «Искра жизни»?

О.: Ее название: «Искра жизни», которая не до конца гаснет даже под сапогами варваров.

В.: Вы считаете, что идея важна?

О.: Только общечеловеческая, а не программная: программа — не дело художника. По этой причине «На Западном фронте без перемен» не была в первую очередь пацифистской книгой. Она оказывала пацифистское воздействие, но темой ее была общечеловеческая проблема. Что разумные люди были против войны, казалось мне тогда настолько само собой разумеющимся, что только об этом я ни за что и писать бы не стал.

В.: Сколько времени вы работали над этим романом?

О.: Пять недель.

В.: А сколько экземпляров книги было продано?

О.: В Германии ежедневно продавалось по десять — двадцать тысяч. Всего — примерно 20–30 миллионов на 45–50 языках.

В.: Вы не знаете точных цифр?

О.: Я никогда их не проверял; общая цифра показалась бы невероятной. Да и невозможно было проверить. Повсюду появлялись пиратские издания. В одном из них, в Индии, благодаря дюжине плохих переводов из этого романа в конце концов получилась драма ревности между лесничим и браконьером. За железным занавесом так и так печатают без разрешения все, что хотят. В России все мои книги опубликованы воровским путем и вышли очень большими тиражами.

В.: Разве это не обидно?

О.: Не намного обиднее, чем когда в Германии конфискуют мои счета в банке и десять лет спустя, ссылаясь на инфляцию, возвращают мне десять процентов. Выгодное дельце для империи, но инфляцию создали не эмигранты, а пенсии генералов и бывших нацистов наверняка не снижены до десяти процентов из-за инфляции. И все же эмигранты, пожалуй, могут в конечном счете радоваться уже тому, что вообще получили хоть что-то, ведь они лишены гражданства, а значит, по-прежнему недостойны считаться немцами.

В.: Как?

О.: А вот так. Лишение эмигрантов гражданства не было, как ожидалось, повсеместно аннулировано с концом Третьего рейха. Им только разрешили индивидуально подавать прошения о восстановлении гражданства. Может быть, этим не хотели их обидеть, но поскольку эмигранты в свое время не подавали прошений о лишении их гражданства, то требовать этого, скорее, унизительно и почти оскорбительно.

В.: Есть ли для этого причина?

О.: Конечно, в Германии всегда и для всего есть причина. Утверждают, что не хотят создавать трудности из-за восстановления германского гражданства для эмигрантов, которые уже получили гражданство какой-то другой страны. Это как минимум грубый просчет. Отмена лишения гражданства, то есть тягчайшей кары в любой стране, не имеет ничего общего с автоматическим восстановлением гражданства. Германская империя не может против воли эмигранта принудить его восстановить гражданство, но она могла бы снять с себя позор лишения гражданства, чтобы потом предоставить дальнейшее самим эмигрантам. А так возникла нелепая ситуация, когда эмигранты практически продолжают оставаться изгоями в Германии. Насколько мне известно, никто из участников массовых убийств Третьего рейха не лишен гражданства. То есть положение эмигрантов хуже, чем у них. Какая жестокая ирония судьбы, не правда ли?

В.: Предприняли ли вы что-нибудь против этого?

О.: Я стал американцем.

В.: Приезжаете ли вы в Германию несмотря на это?

О.: Почему бы и нет? Ведь я там родился. Тот факт, что я по-прежнему лишен там гражданства, придает поездке туда скорее мрачную привлекательность. По средневековым законам каждый мог бы безнаказанно прикончить меня, заявись я туда.

В.: Ну это уж вы преувеличиваете!

О.: Естественно. Не зря же я писатель и люблю занозистые ситуации.

В.: Что было самым острым чувством для вас, как писателя?

О.: Ощущение нереальности. Оно никогда меня не покидало. А пришло благодаря успеху моей первой книги. Я счел его абсолютно выходящим за все разумные рамки. Так оно и было. К счастью, я всегда это понимал. Это оградило меня от мании величия; даже наоборот — меня сковала неуверенность в себе. Ведь я не видел перспективы для развития. Я вдруг вознесся до небес и мог оттуда только грохнуться вниз. Из-за этого успеха все позабыли, что я всего лишь желторотый птенец. Сам я этого не забывал; это меня и спасло, как мне кажется. Я отгородился от всех, не верил хвалебным отзывам, зато верил критическим — и работал.

В.: Какая книга далась вам труднее всего?

О.: Думается, вторая.

В.: А какую вы считаете лучшей?

О.: Всегда ту, что еще не вышла в свет. Так, наверное, случается с каждым. Кроме того, я не питаю большой привязанности к книгам, которые уже вышли. За исключением первых. Я обычно так долго над ними работал, что потом долгое время не хотелось перечитывать. Вы же знаете: «One doesn't finish а book — one abandons it»[54]. He очень-то приятно вспоминать о депрессиях, которыми сопровождалось написание книги. Она окончена и должна сама идти своим путем.

В.: Что было для вас важным в жизни?

О.: Независимость, терпимость, склонность к справедливости — самому прекрасному качеству, встречающемуся только у человека и у него же позорнейшим образом обращающемуся в жестокость. А также чувство юмора, которое зависит только от тебя самого.

(1966)