/ / Language: Русский / Genre:adv_history / Series: Империя

Твердыня тысячи копий

Энтони Ричес

Сын римского сенатора, павшего жертвой придворных интриг, скрывается от неправедного суда на самом краю света – в Британии, где непокорные варвары не оставляют надежд изгнать с родной земли оккупантов-латинян. В рядах победоносного Шестого легиона юный беглец превратился в бывалого воина, дослужившись до центуриона. Но даже здесь, на задворках цивилизации, его преследуют ищейки императорского тайного сыска. А тем временем варвары, оправившись после сокрушительного поражения, готовятся к новому кровопролитному восстанию…

Энтони Ричес

Твердыня тысячи копий

Джону, Кейти и Нику

Пролог

Рим, август 182 года н. э.

Первый из телохранителей молодого сенатора умирал медленно, не успев и наполовину извлечь меч из ножен. Выпучив глаза, цепляясь за раздавленное горло, он еще таращился на своего убийцу, когда тот, отвернувшись от павшего и обнажив обоюдоострый гладиус, встречал угрюмой улыбкой младшего из двух оставшихся мужчин.

Зловещая фигура появилась неожиданно, шагнув из-за угла на давно притихшую улочку, чья необъяснимая тишина насторожила бы человека поопытней. Первый же удар ребром ладони пришелся в кадык бывшему легионеру, который и сообразить не успел, что попал под атаку. Сенатор с оставшимся телохранителем в немом изумлении смотрели на своего спутника, пока тот корчился в агонии.

По стопам убийцы из тенистого переулка вышел еще один человек и лениво откинулся спиной на горячую от полуденного жара стену ближайшей лавочки. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки. В отличие от своего более кряжистого товарища, чьи плечи и руки покрывал панцирь тяжелых мускулов, этот мужчина был высок и худощав. Когда он заговорил, в его голосе прозвучала ласкающая слух учтивость, если не сказать вкрадчивость.

– Приветствую тебя, Тиберий Сульпиций Квириний. Не взыщи, но, сдается мне, ты допустил грубую ошибку, когда подбирал личную охрану на сегодня. Нанять кого-то из бывших легионеров – дело нехитрое и понятное, однако им лучше ведомо, как закидывать дротиками варваров, нежели как уберечься от опасностей городских подворотен. О чем с таким хрипом и свидетельствует твой человек. Я уж не говорю, каким боком может выйти тебе экономия, когда нанимаешь юнца для работы, где управится лишь зрелый муж. Разве я не прав, о сенатор Квириний, раз ты решился на прогулку по коварному кварталу, прихватив с собой лишь вот эту пару невинных ягнят?

Растянувшийся на камнях телохранитель предпринял последнее, отчаянное усилие вдохнуть сквозь размозженную гортань – и обмяк.

Квириний надменно выпрямился, пытаясь взглядом поставить на место тощего наглеца, хотя колени молодого аристократа и подрагивали.

– Во имя царства теней, да как ты смеешь! Кто ты такой, чтобы средь бела дня угрожать безоружному сенатору великого Рима?!

Худощавый улыбнулся во весь рот и картинно расставил руки.

– Ты хочешь знать, кто я такой? Я – Тиберий Вар Эксцинг, один из фрументариев[1] императора. А это мой соратник Квинт Секстий Рапакс, прозванный Хищником. Трудно поверить, но он преторианец и до сих пор не утратил вкуса к сворачиванию чужих шей – даже после заслуженного назначения на пост центуриона императорской гвардии. Что же касается нашей цели… Пусть ты и сенатор, но явно желторотый, не то давно бы сообразил, что вести себя надо осмотрительно.

Глаза преторианца, шагнувшего навстречу второму телохранителю, настороженно ощупывали мальчишескую фигурку. Кивнув едва ли не пятнадцатилетнему юнцу, он ткнул мечом в сторону мужчин в полном военном облачении, что живой стеной отсекали дальний конец улицы от любопытствующих зевак. Голос его был сиплым и грубым от бесчисленных команд, которые он привык отдавать в бою и на парадных смотрах.

– Что, щенок, никак решил храбрость показать? Вали, пока цел. Мои люди тебя не тронут – если, конечно, прямо сейчас бросишь меч и засверкаешь пятками. – Он подождал, следя за игрой чувств на почти детском лице. – Нет? – Едва не плача, «телохранитель» молча помотал головой, но так и не сдвинулся с места, то ли из гордости, то ли от страха. Преторианец усмехнулся. – Ну как хочешь. Да мои ребята все равно, поди, тебя прирежут. Забавы ради. А может, и оттого, что ты видел мое лицо. Кстати, сенатор, не хочешь к нам присоединиться? Ах да, ты же без оружия… На мой взгляд, только законченный глупец сунется в подобную ловушку, не прихватив с собой хотя бы крошечного лезвица, но, как говорится, кто не успел, тот…

И он шагнул вперед, небрежно отбив меч, вскинутый мальчишкой. Под его крепким кулаком хрустнули носовые хрящи юного упрямца. Без дальнейших помех и церемоний он вонзил свой гладиус в грудь беспомощной, не оправившейся от удара жертвы и сбил паренька навзничь, в быстро растекавшуюся лужу крови. Сенатор тем временем лихорадочно вертел головой, отыскивая путь к спасению. Однако двери и ставни всех лавчонок улицы был наглухо затворены, а убийца неторопливой, прямо-таки вальяжной походкой уже направлялся в его сторону.

Тут вновь заговорил высокий, в свою очередь пересекая булыжную мостовую, пока не очутился так близко, что сенатор смог разглядеть узкий шрам на левой щеке.

– Беда в том, сенатор, что своим болтливым языком ты приговорил не только себя одного. И я не имею в виду вот эту злосчастную парочку. Мне доложили, что у тебя есть молодая жена с младенцем, а коли так, боюсь, наш следующий визит будет по их душу. И сестры, говорят, имеются? Ах, отцы-сенаторы, когда же вы поймете, что если римский престол решает устранить угрозу, то выжигает все до последнего семени? Чтоб не осталось желающих искать отмщения.

Квириний беспомощно всплеснул руками; его голос дрожал от безысходности.

– А если я…

– Деньги? Нам? О-о, сенатор, тебе не хватит денег нас купить. Или, может, ты хотел воззвать к нашему человеколюбию? Сказать по правде, я сомневаюсь, есть ли оно у меня, зато за Хищника могу точно поручиться, что нет. Ему слишком сильно нравятся эти маленькие невинные развлечения, чтобы менять их на некое милосердие. Нет-нет, сенатор, думать о последствиях надо было раньше, еще до того, как ты заявился к преторианскому префекту Перенну с рассказом о виновнике смерти его сына. Дескать, убийца не кто иной, как беглый Марк Валерий Аквила, и что скрывается он под именем Марка Трибула Корва, а найти его можно в Тунгрийской когорте ауксилиев, несущей службу на севере далекой провинции, именуемой Британия… Взял и все это с ходу ляпнул.

Хищник тем временем чуть ли не носом уперся в лицо молодого аристократа, затем перевел взгляд вниз, на лужу урины, что растекалась вокруг чужих ступней. Покачал головой. В его голосе, теперь напоминавшем хриплый звериный рык, прорйзались нотки раздражения:

– А ну-ка возьми себя в руки! Где твое достоинство? Негоже мужчине встречать богов в таком виде!

Сенатор умоляюще вглядывался в жесткое, как гранит, лицо. Под тяжким грузом осознания близкой кончины у него подгибались ноги. Преторианец вскинул меч и многоопытной рукой погрузил его в шейную ложбинку у ключицы, бесстрастно следя, как Квириний медленно оседает на мостовую. Жизнь истекала из молодых глаз, как кровь, что алым родником хлестала из вспоротой артерии на белоснежный холст тоги.

Эксцинг скорбно покивал.

– Не перестаю удивляться, сколь многих людей может приговорить к смерти один неразумный болтун… Что ж, мой друг и соратник, надеюсь, у тебя еще много сил: ведь нас, боюсь, ждет долгий и хлопотливый вечер.

Глава 1

Британия, сентябрь 182 года н. э.

Поеживаясь от предрассветного холодка, дозорные не сводили глаз с черной пустоты леса и ждали только одного: чтобы восход солнца освободил их наконец от обязанности высматривать признаки готовящейся римской атаки. Самый юный из варваров не сдержал громкий зевок и изо всех сил потянулся, выгоняя из мышц ломоту, от которой не первый час страдал весь их крошечный – в три человека – отряд, после чего обратился к командиру:

– Я же говорил, нет там ничего, пусто на десяток миль. Латиняне разбили себе лагерь на равнине, за земляной обваловкой. Они не привыкли лазить по чащобам, словно лесные вепри. Пора бы нам возвращаться…

Едва различимый в сумраке, старший из троицы задумчиво кивнул, сам мучаясь нетерпением, когда же можно будет отогреть затекшие конечности у костра, а не прятаться в тени поваленного дерева, поджидая незнамо чего. Затем, упрямо помотав головой, он укоризненно выставил палец.

– Нам доверили следить за обстановкой по эту руку от становища, чтобы вовремя подать сигнал, едва хоть что-то услышим, пусть даже барсука в опавшей листве. И мы не сойдем с этого места, пока солнце не встанет над горизонтом, а наше зрение вновь не окажется надежнее слуха. А если кому-то это не по нраву, можете ползти обратно, но учтите…

Он встрепенулся на едва слышимый посвист, словно кто-то взмахнул боевым топором в доброй сотне шагов за спиной, где возвышался тын их племенного становища, и только потом сообразил, что какая-то незримая сила резко опрокинула младшего дозорного на бок. Из уха юноши теперь что-то торчало. В нос ударил сырой запах крови. Через долю секунды еще один из варваров отпрянул от поваленного ствола – не по своей воле. Заходясь стоном и кровавыми пузырями, он вскинул полные боли глаза, пока глубоко вошедшая в грудь стрела высасывала из него остатки жизни. Командир охранения сорвал с пояса охотничий рог, судорожно вдохнул полные легкие воздуха и… вздрогнул до пят, когда третья стрела раздробила ему ребра. Рог выпал из скрюченных пальцев в сухую листву, а сам мужчина, словно не веря собственным глазам, таращился теперь на короткий оперенный комелек, торчавший из его груди. Он не только видел, но и чувствовал, как хлещет кровь из страшной рваной раны. Поле зрения быстро стягивалось в точку. Ноги дрогнули, и он мягко осел на колени, успев в краткий миг между жизнью и смертью заметить какой-то силуэт, который беззвучно, словно призрак, надвигался на него из леса.

В одно мгновение и по-прежнему в полнейшей тишине тень очутилась возле умирающего варвара. Теперь стало ясно, что это высокий поджарый мужчина в сером плаще, с бледно отсвечивающим римским гладиусом в правой руке. Лицо, полускрытое поперечно-гребенчатым шлемом[2], было предусмотрительно вымазано болотной грязью, чтобы сливаться с рисунком подлеска, испещренного пятнами лунного света. Он ухватил шатающегося варвара за волосы и вскинул свой меч, готовясь нанести последний, завершающий, удар. На долю секунды заглянул в глаза бывалому воину, с привычной сноровкой полоснул по беспомощно обнаженной гортани, после чего неторопливо дал телу обмякнуть. На опавшую листву откинулась голова с остекленевшим взглядом, а мужчина просунул руку сквозь прорезь туники под пластинчатыми доспехами и, коснувшись нагрудного талисмана, едва слышно промолвил:

– Необоримый Митра дарует тебе путь к твоему богу.

С этими словами он нырнул под поваленный ствол и, заняв место погибших дозорных, принялся напряженно всматриваться в противоположную сторону, в частокол из заостренных бревен: нет ли каких признаков, что становище заметило неожиданную гибель трех соплеменников. В ночной тьме его карие глаза напоминали блюдца мрака, костяшки пальцев побелели на рукояти меча. После долгой паузы, в течение которой был слышен лишь шелест листвы, переворачиваемой несильным ветром, он оглянулся и легонько свистнул. Из подлеска, едва ли в сотне шагов от защитной ограды, вдруг выросла дюжина мужских фигур и перебежками присоединилась к своему товарищу у поваленного дерева. Все было проделано быстро и умело: воины с бесшумной ловкостью огибали пеньки, оставшиеся после постройки защитной ограды. Половина молчаливых воинов на первый взгляд принадлежала к заклятым врагам второй половины: косматые лохмы и длинные мечи у одних, стриженые затылки и короткие пехотные гладиусы у других. Выждав с минуту, один из варваров пригнулся к уху мужчины в сером плаще:

– Вот видишь, Два Клинка, я сказал правду. Они никогда бы не выслали дозорных наблюдать за опушкой, кабы не имелось способа быстро укрыться за тыном.

Римлянин согласно кивнул и зашептал в ответ:

– А коль скоро Кадир снял их бесшумно, у нас до сих пор преимущество внезапности. – За спиной варвара один из воинов, чей длинногребенчатый шлем выдавал в нем опциона[3], кивнул в ответ на скупую похвалу. Он только что закончил пристраивать свой лук поперек могучей груди и теперь извлекал гладиус из ножен, не сводя глаз с частокола по центру расчищенной поляны. – Но ты уверен, что тайный проход слева от нас?

Варвар кивнул без тени сомнения.

– Да. Двадцать шагов длиной, остается лишь выдернуть пару-другую клиньев. Ну а теперь, с твоего разрешения…

Из-за поясной перевязи он выхватил длинный охотничий нож и хлестким движением кисти перевернул его так, что серебристое лезвие теперь пряталось за предплечьем, ничем не выдавая своего присутствия. Командир-латинянин наставительно кивнул.

– Только чтоб быстро и тихо, Мартос. Еще успеем пошуметь, и очень скоро.

– Не тревожься, центурион Корв. За право намотать кишки Кальга на вот этот клинок я с радостью буду вести себя как овечка до конца моих дней.

Варвар обернулся к своим людям, и косматые воины подтянулись ближе.

– Их было трое. Один еще безбородый, затем старик, а последний мне почти одногодок. Поэтому… Ты и ты – пойдете со мной, но смотрите, чтоб ни гугу. Не то я вам…

И троица бесшумно скользнула вбок, тут же слившись с тенью грозного тына, что сплошной стеной окружал полевой стан варварской дружины.

Кальг, вождь сельговов и самопровозглашенный «повелитель северных племен», уже видел, что теряет позиции в этом споре и что не пройдет и минуты, как он безвозвратно утратит власть над ситуацией. Действовать следовало без промедления. Он был готов уже обратить свой меч против вениконского воеводы, который имел неслыханную наглость возразить Кальгу в его собственном стане, но вид полудюжины суровых воинов, кольцом огородивших своего предводителя, вмиг его отрезвил. К тому же сам Друст с тяжелым боевым молотом на плече был далеко не робкого десятка… Да, вождь сельговов мог находиться в личном шатре в окружении тысячи преданных ратников, но вот эта кучка безумцев с глазами-буравчиками прорвется вперед и убьет Кальга еще до того, как успеет очнуться обленившаяся стража.

Друст вновь яростно помотал головой и с презрением отмахнулся:

– Нет, Кальг, твоя война обречена, и по твоей же собственной вине. Племя вениконов не будет стоять плечом к плечу с твоими воинами, когда пришельцы всех нас загонят вон на те холмы. – Он вновь махнул рукой, на этот раз чуть ли не в двух пядях от лица вождя сельговов. – Мы свою часть этой войны отработали сполна. Теперь мы уходим назад, на свои земли, и пусть латиняне сами решают, стоит ли нас преследовать.

Он развернулся было на выход, но Кальг торопливо протянул вслед за ним руку:

– Я-то думал, что гордые вениконы под предводительством отважного Друста…

Воевода вихрем обернулся на прикосновение чужого пальца к рукаву грубой войлочной туники, и густоплетеные косицы его рыжей шевелюры взметнулись волной, на миг закрыв лицо. Он вскинул ладонь, вынудив своих людей застыть на месте, чтобы не натворить бед. Не обращая внимания на их пылающие взгляды, он подался вперед и, несмотря на весь кипевший в нем гнев, обратился к бывшему союзнику с непривычной сдержанностью:

– Ты думал о нашей гордости? Неужели? И задавался вопросом, способен ли Друст повернуться спиной к еще не законченной войне? Признаюсь, было время, и не так давно, когда я согласился бы с тобой. Некогда я считал тебя соратником, Кальг, мужчиной, с которым можно плечом к плечу гнать проклятых латинян с наших земель. Но теперь выслушай меня со всем тщанием, потому что больше предупреждений не будет. Если ты еще раз посмеешь коснуться меня, я спущу вот этих зверей, что притаились за моей спиной, и мы посмотрим, кто останется стоять: они или твоя паршивая охрана. Посмотрим, кому из нас и от чьей руки суждено умереть. Ты думаешь, я скудоумен? А, Кальг? Думаешь, я мимо ушей пропустил слухи о том, как ты предал наших братьев-вотадинов, когда они выиграли для тебя битву? Отчего же ты так поступил? Оттого, что их вождь взял в привычку не соглашаться с твоими замыслами? Или просто потому, что предательство тебе по душе? Моим людям оставалось только руку протянуть за верной победой, все равно что выщупать горячую, уже мокрую девку. Мы загнали римлян в реку, тысячу голов могли им снести в тот день, но Мартос со своими вотадинами – тот самый Мартос, которого ты сознательно предал и оставил латинянам на заклание! – обрушился на меня в переломный миг. Сердца моих воинов не успели отстучать сотню раз, как наш триумф обернулся кровавой баней! Даже римляне и те не поступают так со своими союзниками. Пусть по мне они хуже проказы, дружба с тобой не слаще. Она – сущий яд. Глупец, ты натравил на нас наших же братьев! Ты заплатишь за этот мерзкий грех собственной кровью! И кровью всех твоих сродственников!

Презрительно фыркнув, он порывисто развернулся и нырнул под полог, закрывавший выход из шатра, оставив Кальга смотреть себе вслед. Тут за спиной предводителя сельговов прозвучал чей-то негромкий, спокойный голос, чьи бархатистые нотки обволакивали беспощадную сталь смысла:

– Мой повелитель, ты должен остановить этого человека. Если он уведет своих людей на север, у нас не останется сил и на пару римских легионов, коли они решатся на приступ.

Кальг гневно обернулся, но его раздражение быстро сошло на нет, и он только устало кивнул, не сводя глаз с морщинистого лица. Старый советник давно доказал безошибочность своих предчувствий, пусть даже его наставления приводили порой к непредвиденным сложностям.

– Хорошо, Аэд, что ты предлагаешь? Мне перед ним на колени упасть? Нет уж, ищи себе другого шута, а я позориться не стану.

Старик незлобиво усмехнулся, разводя руки в стороны.

– Нет-нет, мой повелитель, ни в коем случае. Твоя непререкаемая власть превыше всего, она должна быть сохранена любой ценой. Я просто хотел напомнить, что Друсту можно бы кое-что посулить взамен…

Кальг нахмурился.

– Что, например? Чем вообще я могу убедить его остаться и вновь водить своих людей в битву?

– Посули ему хотя бы нечто такое, мой повелитель, чем ты владеешь едва ли дольше месяца, а посему вряд ли станешь жалеть, расставаясь… Нечто такое, что ты всегда сможешь забрать обратно, как только бриганты к югу от Вала сбросят со своей шеи римский сапог и, влившись в твое войско, доведут его до несокрушимых размеров…

Кальг задумчиво кивнул, понимая, о чем говорит старик.

– Да…

Он торопливо выскочил из шатра, чтобы догнать вениконского воеводу.

Прошло немало молчаливых минут, пока один из людей Мартоса не вынырнул вновь из сумрака, чтобы жестом показать: путь-де свободен. Остальных воинов отряда Марк повел сам, низко пригибаясь к траве. Почти бегом они преодолели неширокую просеку между поваленным деревом и тыном, где без особого труда обнаружили брешь – точь-в-точь как обещал Мартос вчера вечером на сборе старших офицеров легиона. В этом месте частокол круто изгибался, и, если смотреть изнутри, брешь была почти неразличима.

– Дайте мне один-единственный контуберний[4] первой линии, и я смогу здесь обороняться от целого легиона…

Марк бросил взгляд через плечо и убедился, что сразу за ним стоит один из его людей. Незамазанная полоска кожи от правой брови до подбородка резко выделялась своей белизной на фоне темного от грязи лица. Хотя этот воин и не принадлежал к числу наиболее опытных лазутчиков, он наотрез отказался отпускать центуриона в компании одних лишь варваров. Марк стянул с головы шлем и передал его солдату.

– На-ка, Шрамолицый, надень да займись делом. А я пойду разыщу Мартоса. Закрепи веревки и по моему сигналу будь наготове встретить когорту, чтобы указать направление атаки.

Недовольно морщась, ауксилий кивнул.

– Когда лезешь в гнездо синеносых с такими провожатыми, – он мотнул головой в сторону вотадинов, – совсем не помешает выглядеть под стать им.

С этими словами он извлек из-под кольчуги небольшой сверток и кинул его Марку. Развернув тряпицу, тот обнаружил ворох спутанных волос и уставился на него с брезгливым любопытством.

– Это…

– Да чистые они, чистые. Я сам кожу прополоскал в реке, недели не прошло. Надевай спокойно.

У Марка ползли мурашки по спине, пока он надевал чей-то недавно срезанный скальп. Тряхнул головой, рассыпая волосы по плечам. Шрамолицый прищурился на него из темноты.

– И родная мать не узнает… Только верни потом, ладно? Тут один парень из Шестой центурии мне за них десять денариев сулил.

Держа гладиус наготове, Марк протиснулся сквозь брешь в ограде и обнаружил, что варвары-лазутчики уже стаскивают тело последнего из часовых в канаву глубиной локтя четыре, окружавшую становище сразу за тыном. Обернувшись, Мартос ухмыльнулся и затряс головой при виде римского офицера с чужой шевелюрой на макушке.

– А что, неплохо. Ты вообще в неправильном месте родился: надо было к северу от границы.

Марк вернул гладиус в ножны и полой плаща прикрыл его рукоять с навершием в форме орлиной головы из золота и серебра.

– С лазом все в порядке?

Варвар кивнул.

– Да. Я же говорил, что по всем четырем сторонам они устроили потайные ходы, а этот я в свое время запомнил. Полотно из подрубленных бревен шагов в двадцать длиной, держится у верейных столбов на честном слове и клиньях, чтоб не обвалилось, если какой-то олух невзначай прислонится. Мы клинья вынули, так что твоим людям всего-то осталось набросить веревки да хорошенько дернуть. Заодно отличные выйдут мостки через ров. Ну а сейчас, если ты готов, пора проведать Кальга.

Марк кивнул, оглядывая спящий стан варварского племени. Скопище шалашей и шатров терялось в предрассветной мгле, лишь кое-где мелькали огоньки костров, оставленных для сторожевых нужд.

– Думаю, найдутся и те, кто не спит даже в такой час.

Мартос согласно качнул головой.

– И не сомневаюсь. Им известно, что легионы разбили лагерь на ближайшей равнине, так что атака может начаться когда угодно, хоть сегодня. Кто-то будет дрыхнуть без задних ног, а кто-то наверняка глаз не сомкнет от страха. Но мы с тобой уверенно пойдем в шатер Кальга, и даже неспящие решат, что не видят ничего необычного: всего-то пара соплеменников исполняют чей-то приказ. Идем же.

Полудюжина варваров кольцом окружила римского офицера, следуя за своим вожаком, пока тот, ничуть не таясь, направлялся в самое сердце вражеского стана, пусть и охваченного дремотой. Где-то через минуту они взяли левее и, оставив спасительный лаз в тыне позади, принялись взбираться на отлогий холм, пока Мартос не вскинул кулак. Он осмотрелся кругом и затем шагнул в тень большого шатра, призывно махнув рукой. Когда все оказались рядом, Мартос едва слышно зашептал:

– Вот он, шатер Кальга. Там обязательно стража при входе, так что резать их будем молча. Только учтите: Кальг – мой.

Он взглядом окинул лица своих людей, а когда удостоверился, что они все отлично поняли, вонзил кинжал в полотнище и одним движением рассек его до земли, открывая длинную прореху в жесткой холстине. Первым внутрь нырнул Марк с обнаженным гладиусом – и обнаружил, что просторный шатер едва освещен жалкой парой масляных плошек. Единственный обитатель, какая-то согбенная и явно немолодая фигура, стоял спиной, так что Марк одним прыжком преодолел расстояние в пару шагов и локтевым сгибом обхватил лицо мужчины, зажав ему рот грубой шерстью плаща поверх железного наруча-накладки.

– Запахните разрез и присматривайте за входом.

Два воина тут же кинулись исполнять негромкий приказ Мартоса, пока их предводитель неторопливо обходил пленного спереди. Тот вздрогнул под беспощадным взглядом вотадинского князя, и Марк немедленно усилил хватку, чтобы не допустить крика о помощи. Впрочем, по тому, как старик вжался Марку в грудь, чувствовалась полная покорность судьбе и инстинктивное желание оказаться подальше от кошмара, который развертывался перед ним наяву. Мартос вскинул нож и принялся в такт словам прихлопывать лезвием по щеке старика.

– Аэд. Не тебя мне надо, хотя для начала сойдет. Я пришел за твоим хозяином, а наткнулся на древнюю тварь, которая гадит своим ядом прямо в голову Кальга. Не сомневаюсь, это ты его надоумил бросить мой отряд под копыта римской кавалерии в битве при Белой Крепости, чтобы они нас порубили в отместку за гибель своей когорты. Но почему? А чтобы убрать меня с пути, чтобы Кальгу никто не мешал прикончить моего дядю и прибрать к рукам наш край. – Он упер кончик лезвия в дряблый мешочек под нижней челюстью Аэда и давил до тех пор, пока на морщинистую шею и одежду советника не брызнула кровь. – Так что сейчас я князь без народа, за что тебе спасибо. Моя семья либо полностью перебита, либо выносит такие страшные муки, что пожелать им я могу только смерти. Не трать время на свои обычные увертки, потому что если я не получу быстрый и точный ответ, то вспорю тебе брюхо и пущу в таком виде гулять. Кальг. Где он?

Друст во второй раз рассмеялся в лицо Кальгу. В его глазах метались искры веселого недоумения.

– Страну вотадинов? Мне?! С таким же успехом ты мог бы посулить луну. – Он повернул голову к своим людям и показал в сторону северной линии тына. – Уже брезжит, пора уходить. Эй, ты! Быстро с донесением на холм. Пусть отворяют заграду, и чтоб отряд был готов к маршу!

Вновь обернувшись к Кальгу, он упер руки в боки:

– Вотадины давно смотрят латинянам в рот. Их бабье, что почище, обвешалось украшениями с юга, а мужчины разжились мечами, чья кромка куда острее, чем у наших местных поделок. Если мы займем Динпаладир, то уже через месяц заявится какой-нибудь легион, сметет катапультами тын, а нам всем перережет глотки. Латинянам нравится торговать с вотадинами, а через них и с остальными пентюхами как ты, так что не думай, что они запросто откажутся от легких денег. Словом, Кальг, нет. Ты в свое время прибрал себе вотадинские земли, вот сам и обороняй. А хочешь – уноси ноги да забейся в нору подальше, когда они снесут ворота и пожалуют по твою душу. Я-то хоть сейчас могу укрыться в своих наделах, за старым северным валом, и они меня не тронут, раз уж знают, что так им проще. Может статься, даже подарки пришлют, чтоб я не совал носа за вал и держался подальше от их дел. Но ты, Кальг, ты разрушал их форты и убивал их солдат. Можешь бежать хоть на край земли, они не бросят тебя преследовать. На твоем месте я бы…

Его глаза вдруг сузились на чей-то крик из-за спины хозяина стана. К этому звуку присоединился другой голос, и через мгновение воздух наполнился внезапными воплями агонии. Друст обернулся и проревел своим людям:

– Чего раззявились, олухи! Ломай ограду, пора убираться!

Первый же солдат-сельгов, что проник в шатер, умер беззвучно. Его глотку в один миг вскрыл охотничий нож вотадина, которого раззява оттолкнул, врываясь внутрь. Сельгов сделал еще пару-тройку шагов на ватных ногах, заливая грудь собственной кровью и шумно освобождая кишечник в штаны из грубой тканины, после чего наконец рухнул ничком на пожухлый дерн.

– Владыка! Там латиня…

Второй ратник еще откидывал входной полог, возбужденно выкрикивая тревожную весть, как убийца его соплеменника тычковым ударом всадил нож ему в живот, вспарывая подвздошие до хребта и вываливая на свет ком осклизлых кишок. Из перекошенного рта вырвался хриплый стон, и сельгов упал на колени. Мартос тряхнул побелевшего от ужаса старика.

– Все, уходим. Марк, отпусти-ка его…

Римлянин отшагнул назад, и Аэд еще толком не успел сообразить, что лицо обдал поток прохладного воздуха, как вдруг резкий толчок в спину послал его вперед, насаживая на нож Мартоса. По телу прокатилась волна резкой боли. Бросая взгляд вниз, Аэд увидел торчащую из живота рукоять, зажатую в могучей деснице вотадинского князя. В тот же миг Мартос протолкнул лезвие в нижний отдел брюшины, свирепо провернул и выдернул. Обтер клинок об одежду старика. Из раны хлынул теплый поток, и воздух заполнился металлическим привкусом крови с легкой протяжкой из свежих экскрементов. Старый советник согнулся пополам, не в силах даже простонать от страшной боли.

– Издыхай, Аэд. Только чтоб медленно.

Мартос призывно махнул рукой в сторону прорези в тыльной части шатра, а сам подобрал с пола небольшой деревянный ковчежец, что стоял в ногах тюфяка Кальга. Откинув крышку, он заглянул внутрь, затем наклонил ящичек, показывая полость Марку:

– Я так и думал. Сплошная писанина. Может, личные письма Кальга чего-то и стоят, особенно если их отдать твоему трибуну…

Он небрежно швырнул ковчежец в руки одного из ратников, и сквозь заднюю прореху ватага выбралась под бледные лучи рассвета. Марк тут же взялся оценивать обстановку, отлично понимая, что, как только будет обнаружено присутствие римского офицера, их вмиг окружат. Тем временем из шалашей повсюду вылезали сельговы и разбирали оружие, толком еще не понимая, что в их гущу затесались лазутчики. До момента истины оставались считаные секунды.

– Все, хватит прятаться! За мной!

Он обнажил гладиус и ринулся меж шалашей в сторону тына, где уже должны были поджидать его люди. В спину ему дышал Мартос со своими воинами. Импровизированный парик свалился с макушки, открывая взору коротко стриженные черные волосы, и какой-то сельгов, оказавшийся у Марка на пути, изумленно вытаращил глаза на такое диво. Он уже готов был проорать тревожный клич, когда гладиус римлянина вспорол ему глотку, а мчавшийся следом воин Мартоса плечом бросил незадачливого сельгова в стенку соседнего шалаша, даже не удосужившись замедлить бег. Сейчас за ними летел хор встревоженных криков, заставляя насторожиться тех, кто находился впереди, пусть причина переполоха еще не была понятна. Варвары становища крутили головой, машинально протягивая руку за оружием, пока их заспанные глаза пытались отыскать источник сумятицы.

Мартос нагнал центуриона и, напрягая каждую жилу своего мощного тела, постарался удержаться вровень с человеком, который лишь несколько дней назад был его врагом. На их пути уже собралась кучка сельговов, потрясавших мечами. До стычки оставались считаные мгновения.

Марк на ходу перекинул гладиус в левую руку, вытащил из ножен длинный кавалерийский меч-спату и с воинственным криком врубился в самую гущу варваров. Он отбил спатой нацеленное копье, поднырнул под чужой взметнувшийся клинок и рассек ногу его владельца, юлой развернулся влево, сметая преграду двойным перекрестным взмахом острого как бритва железа. Мартос подхватил его почин, рубя сельговов направо и налево с такой жуткой яростью, что враги разлетались в стороны.

Люди вотадинского князя тем временем старались любой ценой защитить своего воеводу. Какой-то сельгов попытался сразить Марка ударом тяжелого двуручного меча, но центурион принял его на спату и, отводя инерцию удара в развороте через правое плечо, левой рукой всадил гладиус меж ребер варвара, снова крутанулся, выдергивая лезвие, и подсек соседнего ратника спатой по низкой дуге, одним движением перерезав тому оба ахиллесова сухожилия. В схватку вклинились еще два сельгова, и Марк обернулся было их встретить, но даже сам вздрогнул, когда мимо его виска просвистел чей-то дротик и сшиб навзничь одного из нападавших. Тот только успел глаза закатить. Второй враг замахнулся мечом… для того лишь, чтобы тяжело откачнуться, когда ему в шею впилась стрела, вылетевшая со стороны вотадинов.

Кто-то бесцеремонно ухватил молодого центуриона за ворот кольчужной рубахи-лорики и выдернул из гущи схватки. Сейчас жиденький строй из четверки последних ратников Мартоса да оставшихся в живых людей Марка оказался напротив массы разъяренных сельговов. Кадир и оба его товарища-хамианца деловито спускали с тетивы стрелы с такой сноровкой и глазомером, что толпа врагов не успевала пополняться, хотя к ней сбегались все новые и новые варвары. Кучка легионеров против воинственной, но пока что нерешительной толпы. Марк круто развернулся в сторону чьей-то подлетевшей фигуры. Шрамолицый, а это был он, даже отпрянул, прочитав выражение глаз своего командира.

– Центурион, потом меня прикончишь, а сейчас…

Не успел он договорить, как участок бревенчатого частокола длиной с добрых двадцать шагов со страшным грохотом обрушился в тылу сбежавшихся варваров. Сквозь оседающую пыль Марк увидел, как римские солдаты, отбросив веревки, которыми только что повалили изрядный кусок тына, обнажили оружие и через секунду сформировали сплошную стену из щитов. Перед строем возник поджарый центурион и, вскинув меч, издал зычный боевой клич, прокатившийся над всем станом:

– Тунгры, вперед!

Кальг со все растущим испугом пялился в дальний конец становища, вслушиваясь в звонкие голоса труб и рожков, которые, как ему было отлично известно, предвещали немедленную римскую атаку. В темно-лиловом предрассветном небе вдруг вспыхнули яркие полосы, когда полдесятка пылающих горшков с зажигательной смесью взметнулись над южным частоколом. Раскалываясь об землю, они выплескивали лужи огня на людей и шалаши. Друст, стоявший позади Кальга, понимающе ухмыльнулся, ничуть не удивившись ходу событий:

– Латиняне уже внутри твоего стана, Кальг. Все, игра кончена.

Он кивнул самому крупному из своих телохранителей и выразительно шлепнул себя по затылку. Мужчина сделал пару шагов вперед и мощным кулаком, будто кувалдой, хватил Кальга по черепу за ухом. Вождь сельговов в беспамятстве рухнул наземь, чуть подергивая конечностями.

– Молодец, Маон. Теперь свяжи его, как свинью, да не забудь про кляп. Мы эту падаль придержим как козырь, на случай, если к нам в дом постучатся латиняне. – Друст отвернулся от жалкого зрелища. – Уходим, пока они не отсекли северный ход и не сдавили нас щитами!

Развернувшись, ратники быстрым шагом принялись взбираться на отлогий скат к северной части тына, где уже виднелась зияющая дыра под стать той, которую проделали римляне с восточного края. Друст огляделся в поисках личного прислужника и наконец увидел суетливую фигурку, несущуюся к шатру воеводы, явно намереваясь спасти наиболее ценные вещи хозяина. Вождь вениконов усмехнулся при виде такого усердия:

– Очень мудро. Тем более что я содрал бы с тебя кожу, поступи ты иначе.

Он отвернулся, ничуть не сомневаясь, что челядинец выберется из становища с арьергардным отрядом, а сам побежал к пролому в частоколе, решив лично присмотреть за тем, чтобы никто не перекрыл путь отхода, пока все ратники не окажутся в лесу, в безопасности. Позади него, в воеводском шатре и скрытый от глаз сотен людей, стекавших по склону, упавший на колени раб лихорадочно сгребал самые ценные вещи господина в мешок из козлиной шкуры. Он уже протягивал руку за главнейшим сокровищем, когда исполинская спица, пущенная из баллисты, пронзила шатер и насадила на себя тщедушного человечка, забрызгав дальнюю полотняную стену алыми потеками артериальной крови. В глазах невольника помутилось, но он все же успел зажать в окостеневающем кулаке сверкающий золотой обруч. Последним ощущением несчастного был холод железного наконечника, пробившего его сердце.

Марк со своими воинами освободил путь атакующим тунграм, и фронтальная центурия когорты тут же оставила их позади строя, углубляясь в стан врага. При этом она быстро разворачивала фланги, чтобы удлинить стену щитов на случай контратаки варваров. По стопам этих солдат двинулась вторая центурия, забирая больше влево. Их командир на бегу подарил Марку мимолетную улыбку и тут же вновь принялся выкрикивать команды. Третья центурия разворачивалась на правом крыле. Не прекращая расширять строй, когорта ощетинилась лесом копий, готовясь колоть тех сельговов, кто замешкался перед лицом беспощадного натиска. Тем временем сквозь брешь в тыне шли и шли новые центурии, все так же развертываясь веером, чтобы закрепиться во вражеском стане. Марк, отсалютовав мечом примипилу[5] когорты, обменялся с ним рукопожатием, не сводя глаз с легионеров, чья лавина продолжала затекать внутрь по перекинутому бревенчатому настилу.

– Кажется, я сроду не испытывал такой радости при виде твоего лица, примипил.

На это старший по званию лишь угрюмо усмехнулся и жестом потребовал отойти подальше, освобождая путь очередной центурии, с грохотом взбегающей по настилу, откуда легионеры соскакивали на землю и устремлялись в бой. Друг Марка и офицер-соратник по имени Руфий подмигнул товарищу, не опуская жезла, которым приказывал Шестой центурии идти на приступ. Голосом, охрипшим за четверть века, отданные римской армии еще до службы среди тунгров, Руфий не мешкая разворачивал строй.

Из-за нащечников шлема примипила Фронтиния торчал лишь нос да подбородок. Старший центурион вглядывался в варварское становище, где огонь перекидывался с одного шалаша на другой под градом все новых зажигательных горшков. Пламя пожара метало отсветы на толпу сельговов, сгрудившихся для отражения атаки.

– Неплохая работенка, центурион Корв. Сейчас мы прикончим это синеносое отребье раз и навсегда. Твоим ребятам тоже есть дело. Принимай вон тот холм, сомкнешься там с левым флангом предыдущей центурии. А пока что наши «топоры» займутся этим заборчиком, чтобы даже трусливым дорогостроителям из Шестого легиона[6] было не боязно к нам присоединиться. А-а, вон и твоя сотня пожаловала…

Он показал на расчищенный участок между тыном и лесом, и Марк, проследив за его вытянутой рукой, увидел свою Девятую центурию. Сбоку от ауксилиев размашисто вышагивал одноглазый начальник караула – тессерарий, чей посох с бронзовым набалдашником принадлежал на самом деле Кадиру, заместителю Марка. Во главе центурии, как и полагается, шел Морбан, бессменный знаменосец-сигнифер Девятой. Марк отсалютовал примипилу и, ответив на приветствие тессерария, принялся раздавать указания солдатам. Кадир, в свою очередь, забрал посох и занял привычное место позади центуриона.

– Отлично сработано, Циклоп. Всем подтянуться! Принимаем влево и двигаемся вдоль частокола, пока не сомкнемся с соседями справа. Затем разворачиваемся и наступаем единой шеренгой с ними!

Он рысцой припустил в голову центурии и повысил голос, силясь перекричать грохот солдатских сандалий[7] по бревенчатому настилу:

– Морбан! Веди их влево! На холм!

Сигнифер резким кивком показал ему, что понял, и в свою очередь проорал долговязому трубачу, который не отставал от него ни на шаг:

– Дуй, сукин ты сын!

Пронзительная нота заставила всех вскинуть глаза, и Морбан наклонил штандарт влево. Марк вновь перешел в голову центурии, обернулся лицом к солдатам и выставил гладиус, показывая направление.

– За мной!

Он спрыгнул с настила, присматривая за тем, как Морбан ведет людей на холм. Убедившись, что направление взято верно, Марк развернулся, набрал полные легкие воздуха и что было духу сам припустил по склону, обгоняя фронтальную шеренгу. Он решил сделать вид, что не замечает, как Циклоп самовольно покинул строй, чтобы бежать следом. Главное сейчас – разглядеть сквозь дым предыдущую центурию, а с защитными инстинктами, которые Циклоп питал к своему командиру, все равно никакой бранью не совладаешь.

Пробираясь по полю боя, затянутому вонючими клубами дыма, Марк вдруг выскочил на свежий воздух и потрясенно замер. Та центурия, что захватывала холм перед ними, напоролась на многосотенную варварскую орду. Явно обреченные ауксилии отчаянно отбивались от рассвирепевших врагов, которые врубались в уже поддающийся строй. Солдаты один за другим падали в размокшую глину, где их добивали мечами и копьями. На глазах Марка центурион-соратник, чьи черты скрывал дым, с яростным ревом бросился в первые ряды, сражаясь за спасение своего отряда. В горле у Марка хрипло заклокотало от гнева, и он сжал рукоять спаты.

– Нет!

Марк обернулся и встретил суровый взгляд одноглазого тессерария.

– Нет смысла. Ему уже не помочь, да и себя погубишь. Лучше бросить ребят вон на тот край, спасем хотя бы оставшихся.

Марк медленно кивнул и повернулся спиной к кровавой сцене. Когда он заговорил, голос его был вновь полон твердости:

– Ладно, Циклоп. Возвращайся в строй.

Он побежал сквозь дым вниз по склону и за суматохой мыслей едва не сшиб с ног подскочившего Морбана.

– Через двадцать шагов уводи их вправо и разверни лицом к высотке. Но сигналить молча, без рожков!

Сигнифер кивнул и заторопился дальше вверх, а Марк выдернул за плечо какого-то солдата из марширующей шеренги и прокричал ему на ухо:

– Гони к подножию, найдешь там примипила! Скажешь, мол, у нас тут центурию порвали, пусть срочно шлет подкрепление! Пошел!

Он толкнул парня в спину, а сам обернулся к марширующей колонне. Морбан, еле видный сквозь дым, держал свой сигнум горизонтально над макушкой на вскинутых руках, показывая металлическим древком вправо.

– Шрамолицый! Проследи за их разворотом!

Ветеран браво отсалютовал и бегом присоединился к Морбану, чтобы замереть на месте, когда знаменосец наконец развернет Девятую по фронту напротив врага, коль скоро в колонном строю центурия была особенно уязвима с флангов. Солдаты послушно делали крутой поворот вправо, понятия не имея, в чем дело. Тем лучше, подумал Марк, секунд через десять сами все поймут. Он обернулся к своему заместителю и показал рукой в сторону затянутой дымом верхушки холма.

– Кадир, в сотне шагов от нас с полтысячи варваров, одну центурию уже смяли. Как только мы выйдем за дымовую завесу, они накинутся на нас будто псы на сырое мясо. Так что давай-ка мне посох, а сам со своими людьми берись за луки. Валите любого, кто мало-мальски похож на начальника, в особенности если на нем что-то из золота или он орет на других больше обычного.

Рослый хамианец отдал Марку двухметровый шест опциона с бронзовым набалдашником, снял с плеча лук и буркнул какую-то команду на арамейском, обращаясь к десятку своих соплеменников, которые маршировали в рядах Девятой центурии. Марк мельком оглядел колонну, дождался, пока последний из ауксилиев не сделает поворот, и уже тогда выкрикнул в полный голос:

– Девятая-я… СТОЙ!

Колонна замерла. Людей все больше затягивало густым дымом от пожарища; раздался кашель, многие принялись отплевываться.

– Нале-ВО! В боевую линию… СТРОЙСЯ!

Солдаты выравнивали шеренги. Фронтальный ряд вскинул щиты и выставил копья, задняя цепь подтянулась ближе к впереди стоящим, чтобы, ухватившись за их пояса, сформировать подпорную стенку, если вдруг начнется рубка.

– Девятая-я…

Голос Марка проплыл над коротким двухрядным строем, смешиваясь со звоном битвы справа и трескучим гулом пылающих шалашей.

– Как пойдем вперед, в сотне шагов отсюда наткнетесь на остатки другой центурии. Им коварно ударили во фланг, пока они были на марше. Но мы к этому уже готовы. Вас вооружали и обучали именно для такой работы. Каждый из вас стоит дюжины синеносых скотов. Идите и убейте тех, кто вырезал наших братьев! Держитесь, подкрепление на подходе! В атаку-у… МАРШ!

Центурия двинулась вперед слаженно, как один человек. Хотя в руках у Марка был посох Кадира, которым он мог бить отстающих промеж лопаток, подгоняя их вперед, молодой центурион скоро понял, что это не потребуется. Пройден десяток шагов, вот уже два десятка, а конца серой пелене и не видно. Глаза резало дымом, все сильнее болели легкие – и вдруг тунгры очутились на открытой возвышенности, откуда отлично просматривалась картина гибели предыдущей центурии.

Склон был усеян телами в точно таком же снаряжении, что носили и солдаты Девятой; их доспехи тускло отсвечивали пятнами серого металла, вдавленного в раскисшую глину варварского становища. Кое-кто из смертельно раненных до сих пор подавал признаки жизни, но в гуще трупов уже сновало с полдесятка сельговов с потемневшими от крови мечами. На глазах Марка ближайший из них замахнулся, готовясь отправить к праотцам очередного беспомощного римлянина, однако со стороны Кадира донесся звон отпущенной тетивы. Стрела опциона попала точно в шею, и захрипевший сельгов, дрыгая ногами, повалился рядом со своей недобитой жертвой.

Парочка его соплеменников, стоявших ближе всего, вскинули глаза – и у них отвисли челюсти при виде невесть откуда взявшейся, совершенно свежей центурии. Их изумление, впрочем, было недолгим: люди Кадира сняли врагов со сноровкой, не уступавшей искусству опциона. Усилием воли заставляя себя забыть про погибающих тунгров, чьи тела устилали весь холм, Марк продрался сквозь фронтальную цепь и окинул поле битвы цепким взглядом, высматривая сельговов. Под порывом утреннего ветра дымная завеса колыхнулась вновь, приоткрыв на мгновение картину боя, что шел ниже по склону на правом фланге от Девятой. Строй тунгров находился под непрерывной атакой варваров, которые, превосходя римлян раза в три по численности, к тому же кидались на легионерскую линию щитов с бешенством загнанных в угол, понимая, что в случае неудачи их ждет смерть. Не успел дым затянуть картину побоища, как у Марка екнуло сердце: он сообразил, чту именно варвары насадили на копья, которыми потрясали перед тунграми.

Перекатывая желваки на скулах, центурион обернулся к своим людям и с пылающим взором рявкнул:

– Девятая-я… напра-ВО!

Затаив дыхание, Марк следил, как его солдаты неуклюже разворачиваются на месте, чтобы встать лицом к низине. Хамианцы опять замешкались, так и не успев толком усвоить пехотную дисциплину за ту неделю, что минула после их появления в центурии. Впрочем, соседи не дали им окончательно растеряться и где дружеским советом, а где и оплеухой сориентировали новичков, которых лишь пару-тройку дней назад считали обузой. Несмотря на злость, Марк даже усмехнулся, признавая за новобранцами заработанный статус. Сеча на Красной Реке показала, чего они стоят, когда брод атаковала вениконская орда.

Не прошло и минуты, как строй смотрел в сторону дымчатой пелены, заглушавшей вопли и шум битвы. Солдаты встревоженно поглядывали на командира, а тот, помрачнев лицом, вытаскивал из-за пояса оба меча. Морбан, освобожденный от роли указателя поворота, мчался к своему месту в задней цепи. За ним как на привязи следовал и трубач. Марк вновь повысил голос, накачивая самого себя перед атакой.

– Девятая центурия! Там внизу – ваш враг, прячется за дымом! – Кое-кто из солдат, заметил он, переводил его слова соседям, плохо знавшим латынь. – По моей команде шагом спускаемся по склону. Учтите, видимость хуже некуда, но мы найдем их по запаху. Потому что, когда мы невесть откуда возьмемся у них за спиной, они точно обделаются!

В шеренгах раздался смех; у этих солдат жажда крови читалась в распахнутых глазах и раздутых ноздрях. Остальные стояли по большей части с каменными лицами, обуздывая крайнее волнение, коль скоро до схватки явно оставались считаные секунды.

Марк кивнул трубачу, и тот выдул звонкий и чистый сигнал атаки.

– Девятая, ВПЕРЕД!

Когда обе цепи начали спуск, Шрамолицый сунул один из своих дротиков соседу сзади.

– Эй, ты! Вернешь, как только я кину первый, понял? И не жуй сопли, не то я с тобой интересно побеседую, когда мы разделаемся с этими вонючками. – Ближайшие солдаты невольно хмыкнули, хотя и успели привыкнуть к ворчанию вечно ершистого ветерана. А тот, не сводя глаз с дымной завесы впереди, смачно харкнул на землю. – Хорош скалиться! Дротики к броску!

Шагов через тридцать центурия наконец уловила первые силуэты врага в мимолетном разрыве между клубами. Превосходящие численностью варвары, судя по всему, изрядно наседали на тунгров. По сравнению с тем, что Марк видел ранее, плацдарм сильно уменьшился. Еще через десяток шагов центурия оказалась уже на расстоянии броска копья, и тем не менее распаленные варвары по-прежнему ничего не замечали. Марк дал отмашку мечом. Какими бы переживаниями ни мучился сейчас трубач, его легкие работали исправно. Громкая, звучная нота понеслась над полем, заставив врага обернуться. Передняя цепь Девятой тут же испустила боевой клич, тряхнув копьями перед лицом ошеломленных варваров, и Марк вновь вскинул меч.

– Дротики-и… К БОЮ!

Солдаты в передней линии отклонились назад, вскинув левые руки для лучшего равновесия, и завели пилумы за спину так, что железный наконечник встал вровень со шлемом. Шрамолицый повернул голову и подарил поцелуй холодному жалу, нижней губой ощутив ответный укус занозистой кромки, и впился взглядом в какого-то парня в задних рядах сельговов на расстоянии пары дюжин шагов.

По сигналу рожка передняя цепь синхронно сделала выбег в два шага и с резким выдохом в нос метнула короткие тяжелые копья.

– Дротики-и!..

Выхватив у сзади стоящих по второму копью, солдаты повторили маневр, запустив новую волну пилумов в тыл варваров. Сейчас из боя было выведено уже несколько десятков сельговов: кто-то растянулся на земле, другие еще стояли на коленях или даже на ногах из-за сильной давки в своих рядах, не позволявшей упасть.

– Линия!

Центурия через пару секунд вновь сформировала боевой порядок, меряя взглядом варваров, среди которых разрасталась сумятица.

– Мечи!

Передняя цепь выхватила короткие мечи, сверкнувшие холодным блеском в робком свете зари. Марк ткнул своим гладиусом в сторону врагов и проревел:

– Вперед!

Шрамолицый прицельно посмотрел вдоль кромки на варвара, которого решил зарубить первым.

– А ну, твари!..

Он кинулся вниз. По обоим бокам неслись другие, каждый орал что хотел. Выбрав себе цель, ауксилий бил врага щитом в лицо и тут же всаживал меч в кишки. Успев познакомиться с тактикой варваров в прошлых сражениях, передняя цепь уже знала, чего ждать. Солдаты сбились в плотный ряд, выставив стену из щитов. Вторая шеренга подтянулась и ухватилась за перевязь впереди стоящего, заодно подпирая его плечом. И как раз вовремя. Варварская дружина оправилась от неожиданности и с ревом обрушилась на оборонительную линию, на щиты и прикрытые шлемами головы, что есть сил орудуя мечами и копьями.

Трибун Лициний пришпорил коня навстречу верховым разведчикам Двадцатого легиона, которые мчались со стороны северной части становища. Кавалерийское крыло держалось в сотне шагов позади своего командира, еще не полностью выбравшись из лесу, в гуще которого сельговы устроили лагерь. Сюда легион долго и мучительно добирался по охотничьей тропе, которую удалось высмотреть после рубки на Красной Реке, едва не обернувшейся страшным поражением. Пришлось рискнуть и выслать вперед половину сил, чтобы тяжелая пехота прорвала оборону, после чего в дело вступит собственно кавалерия, зачищая участок от выживших. Однако медлительность, с которой был проделан марш, попортила Лицинию немало крови.

Передний разведчик осадил своего взмыленного скакуна бок о бок с великолепным серым жеребцом трибуна, поспешно отсалютовал и с ходу принялся докладывать о том, что происходит в голове колонны:

– Трибун! Северный фасад тына взломан изнутри, и оттуда на север рвется дружина варваров численностью в целое племя. А вот их арьергард, по словам наблюдателей, уходит в лес. Не меньше тысячи, по описанию смахивают на вениконов.

Лихорадочно обдумывая услышанное, Лициний кивнул.

– Должно быть, эти татуированные дикари решили бросить Кальга еще до нашей атаки… Так, что с легионом?

Декурион презрительно дернул плечом.

– Еле тащатся. Трибун, им не успеть. А передние когорты просто теряют время на перестроение между лесом и тыном. Не думаю, что в ближайшее время они могут вступить в работу.

Терпение Лициния лопнуло:

– За мной!

Сопровождаемый телохранителем, он пустил серого галопом вдоль колонны, высматривая заместителя командира легиона.

– Трибун Ленат, могу я узнать, что за дурость вы изволили устроить?

Второй человек в легионе, чья туника имела широкую пурпурную полосу[8], характерную для римлянина из сенаторского сословья, не привык, чтобы его поступки подвергались сомнению. Не веря своим ушам, он медленно повернулся спиной к группе из старших центурионов, которые пытались ему что-то втолковать, и уже собирался отчитать наглеца, как грубые слова замерли у него на языке.

– Трибун Лициний! А мы вот… э-э… как раз обсуждали… э-э… все ли меры приняты…

С патрицианским презрением к хорошим манерам Лициний отмахнулся от косноязычной попытки доложить обстановку. Он подался ближе и заговорил негромким, но зловещим голосом:

– Сдается мне, трибун Ленат, ты только тем и занят, что проявляешь трусость перед лицом врага. Думаю, примипилы, с которыми ты сейчас беседовал, подтвердят, что наилучший момент для удара был упущен. Следовало бить, когда они еще бежали в лес. А коль скоро даже мои дряхлые уши до сих пор слышат звон мечей из-за тына, советую послать когорты внутрь, тем более что синеносые успели проделать дырку в частоколе. И пусть твои люди займутся наконец делом. Если, конечно, ты не предпочитаешь быть отданным под суд наместника. И вот что еще. Если твои когорты не уберутся с моей дороги прямо сейчас, я пущу свое крыло сквозь них. Или по ним, мне все равно. Мы тут сидим сложа руки, а целая орда вениконов тем временем удирает в лес. Что до меня, то я намерен их всех положить. А твои сонные мухи мне мешают.

И он откинулся в седле, надломив бровь. Ленат проглотил ком в горле, затем повернулся к своим офицерам:

– Э-э… приказываю немедленно атаковать и занять стан варваров!

Старший центурион легиона сухо кивнул, не скрывая насмешливую улыбку:

– Может быть, даже бегом?

Ленат вновь сглотнул и часто-часто закивал.

– Да-да, бегом… Конечно, бегом, примипил Кануций!

– Хорошо еще, мы успели занять высотку!

Кадир молча кивнул в ответ на крик Марка. Центурия выбивалась из сил; передняя цепь теперь предпочитала просто удерживать рубеж и отбивать уколы вражеских копий, чем самим ввязываться в рубку. С другой стороны, сельговы тоже успели потерять былой задор и с каждой минутой атаковали все слабее. Над задымленным станом пронесся звук рожка со стороны северного фасада частокола, и в бреши показалась голова когорты. Марк только сплюнул при виде подкрепления.

– Что ж так рано? Могли бы еще поспать.

Кадир тряхнул его за плечо, показывая пальцем на тунгров.

– Гляди!

Из-за спины тунгрийской когорты сыпались все новые и новые легионеры, поспешно заполняя зазоры уже проседавшей цепи.

– Должно быть, Вторая когорта! Ну конечно! Примипил Нэуто ни за что нас не бросит в этом дерь…

Марк поперхнулся, не договорив. Ему на глаза вдруг попался некий предмет, которым, насадив его на копье, трясли варвары в дюжине шагов от фронтальной шеренги центурии. Кадир проследил за взглядом командира и увидел мужскую голову, на которой чудом сохранился поперечный гребень, отличительный знак центуриона. Понятно было, что варвары решили этим трофеем поиздеваться над римлянами. У Марка отлила кровь от лица, а глаза прищурились, выдавая напряженную работу мысли. Он обернулся к хамианцу, подобрал с земли валявшийся щит и сдавленным голосом приказал:

– Прикрой меня стрелами, но только справа.

Догадываясь, что сейчас случится, Кадир выбросил было руку, желая остановить своего друга, но тот оказался слишком быстр. Прорвавшись сквозь заднюю цепь, Марк встал плечом к плечу со Шрамолицым. Приняв чей-то меч на щит, он шагнул вперед, всаживая гладиус в глотку сельгову, который все тщился выдернуть свой застрявший клинок из крашеной доски. Повернувшись к солдатам, центурион уставился на них взглядом василиска.

– Держать мой левый фланг!

Развернувшись к врагу лицом, он ринулся в кишащую массу, мечом убрав кого-то справа, а слева прикрывшись щитом. На бегу он бросил за плечо:

– Кадир! Стреляй же! Вправо!

Не ожидавший, что командир вдруг сам прыгнет в месиво, хамианец наконец стряхнул с себя оцепенение и проревел команду на своем языке:

– Хамианцы, ко мне!

Одним движением насадив на тетиву и тут же спустив стрелу, он послал кованый наконечник в горло какого-то типа, хотевшего вбить свой топор в шлем Марка. Молодой центурион тем временем успел погрузить гладиус в грудь очередного ратника и, увидев, с какой натугой приходится вытаскивать лезвие, не задумываясь отпустил роскошную рукоять и ударом ноги послал варвара издыхать в объятия позади стоящих. Выхватив топор у падавшего навзничь парня, чья шея была пробита стрелой Кадира, он швырнул свой щит как диск, кромкой раскроив кому-то гортань, и взметнул над головой топор, чтобы атаковать вновь. В тот же миг возле Кадира встал еще один хамианец. Сорвав с плеча лук, он послал стрелу в гущу врагов, и еще один человек напротив Марка откинулся на руки соплеменников, забрызгивая их кровью. Тут и Шрамолицый, оправившись от изумления, ринулся вперед, бросив соседям слева:

– За мной, уроды!

Отбив щитом копье, нацеленное ему в ноги, он вонзил меч в горло сельгова и провернул рукоятку, вскрыв разверстую рану, откуда забил фонтан горячей крови. Взглянув вверх, Шрамолицый на миг замер с распахнутым ртом при виде того, как его командир швыряется щитами в плотно сбитую массу варваров, после чего обеими руками хватает чей-то топор и с диким криком набрасывается на ратников. Быстрота и натиск его атаки расчистили целую полосу в самой гуще варварской дружины; под ударами тяжеленного лезвия сельговы валились направо и налево, а те, до которых озверевший римлянин еще не добрался, вжимались спинами в соседей. Кадир с девятью лучниками засыпа́л стрелами ближайших к Марку сельговов справа, и те не поспевали заполнять растущие бреши в своих рядах. Вращая глазами, залитые кровью умирающих соплеменников, валившихся им под ноги, варвары с ужасом смотрели на распоясавшихся лучников.

Сейчас Шрамолицый с товарищами сформировал своего рода живую цепь, которой Марк был связан с Девятой центурией, настоящую стену из щитов. Кто-то выпал из нее навстречу кипящей массе варваров, хватаясь за пробитое горло. Его тут же втащили обратно, и Кадир пнул ближайшего солдата в задней шеренге, чтобы тот занял место павшего. Пока что ауксилии держали строй и отбивали неизбежные контратаки, однако ветеран понимал, что рано или поздно они уступят чудовищному напору бесчисленной рати. Опцион сделал глубокий вдох, готовясь броситься за Марком и вытащить его из мясорубки, но тут топор центуриона безнадежно застрял между чьих-то ребер, и какой-то ратник успел рассечь Марку щеку, прежде чем тот отпрянул. Схватив валявшийся на земле меч, сотник до костей подрубил атаковавшего по икрам, и тот рухнул на колени. Выдернув спату из-под перевязи, насквозь пропитанной кровью, римлянин выкрикнул что-то нечленораздельное варварам, которые уже в панике от него отшатывались. Какой-то смельчак-одиночка вылез в образовавшийся круг с тяжелым топором в одной руке и копьем в другой. Когда Шрамолицый догадался, чья голова насажена на ратовище, в его сузившихся глазах сверкнула боль.

– Мать честная…

Прикрытый завесой хамианских стрел с правого фланга, центурион прыгнул вперед, встречая топор свирепого воителя блоком из скрещенных мечей. Остановив тяжелое лезвие в пяди от собственного темени, он тут же ударил противника надбровным выступом шлема. Тот отшатнулся, обливаясь кровью из размозженного носа. Марк с быстротой молнии развил успех, отхватив мечом правую кисть врага. Тычковый удар мечом в грудь пробил сельгова насквозь, и Марк вырвал копье из ослабевшей руки. На глазах притихших варваров центурион сорвал насаженную голову с наконечника, отшвырнул древко и сунул кровавый трофей себе под мышку. Отшагнув назад, он негромко бросил Шрамолицему:

– Отходим. Медленно.

Сельговы молча наблюдали, как римляне пятятся к своим, ни на секунду не спуская взгляда с врагов. Хамианцы тоже замерли, держа тетивы натянутыми для стрельбы в любой миг. Оказавшись среди тунгров, в относительной безопасности, Марк протяжно выдохнул, сам не замечая, как слезы размывают кровавые дорожки на его лице. Он смотрел на такие знакомые, искаженные смертной мукой черты и невидящие глаза, которые тоже не сводили с него взора. Вскинул голову, оцепенело следя за тем, как передняя когорта Двадцатого легиона врезается в тыл варваров буквально в сотне шагов от боевого порядка тунгров.

– Обещаю, Тиберий Руфий, что тебя похоронят как подобает. А затем я соберу добровольцев и устрою охоту на тварь по имени Кальг. Смерть его будет страшной, вот увидишь.

Центурион повернулся к Морбану, который уже стоял за его плечом. Его голос разом осип от горя: Руфий был ему одновременно и спасителем, и ближайшем другом. Марк приказал:

– Сигнифер, медленный марш, отходим на высотку. Раз уж легион удосужился к нам подойти, не будем им мешать. Пусть и сами потрудятся.

Глава 2

Дружина вениконов взобралась наконец на лысую макушку холма, откуда отлично проглядывался погибающий стан. От крайнего воина в колонне до опушки леса было не меньше полутысячи шагов. Крутизна склона и почти непроходимая чаща заставила всех перейти с бега на шаг, да и то он отнимал массу сил. Ратники Друста тянулись длинной, извилистой лентой, составленной из семейных групп вокруг каждого лучника или копьеносца, за которыми в студеном утреннем воздухе тянулось по белесому шлейфу пара. Друст сплюнул на тощий дерн и проворчал начальнику личной охраны, который держался у плеча хозяина:

– Не знаю, не знаю… Может, и удалось оторваться, хотя вряд ли. Проклятые латиняне никогда так просто не сдаются…

Телохранитель поморщился, и не только от смысла этих слов. У него уже давно кололо в груди; долгий подъем давал себя знать.

– Согласен. Да мы тоже хороши: такой след за собой оставляем, и слепой не заблудится.

Воевода мрачно кивнул, в который раз бросая взгляд в сторону леса.

– Солдатню бояться нечего – по такому склону в доспехах и с полной выкладкой не покарабкаешься. Кавалерии – вот чего я опасаюсь…

– Опасаешься? Ой-ой-ой! А я то-то думал, Друст со своими соплеменниками ничего не боится!

Воевода гневно вскинул взгляд и обнаружил, что Кальг, которого продолжал нести на плече тот же воин, что оглушил его до беспамятства, наконец пришел в себя. Голос вождя сельговов был слаб, но ядовитый сарказм никуда не делся. Друст выбросил руку и хорошенько постучал костяшками пальцев Кальгу по голове, заставив бывшего предводителя мятежников скрежетнуть зубами от злости.

– Кальг! Стало быть, жив, зараза? Я уж решил, что Маон слишком тебя приголубил, да, видно, твой череп и вправду без мозгов, сплошная кость от уха до уха.

Кальг надменно усмехнулся.

– Ага, пооскорбляй еще, отведи душу. Раз уж все равно продашь латинянам. Если, конечно, они дадут тебе уйти.

Друст с угрюмой ухмылкой показал ему боевой молот.

– Ничего-ничего. Пусть стараются. Может, и убьют кого, да только из числа самых слабых. А нам это лишь на руку, потому как…

Ниже по склону вдруг загудел боевой рожок, и Друст обернулся, вглядываясь в чащу. На фоне опушки гарцевал одинокий всадник, трубивший сигнал, мол, дружина вениконов обнаружена на северном склоне. При виде лица Кальга, перекошенного страхом и надеждой, воевода издал смешок:

– Что, влип? То ли моим рабом станешь, то ли тебя латиняне отобьют… чтобы потом пригвоздить к кресту и смотреть, как вороны выклевывают тебе глаза. Еще живому. Ладно, Маон, спускай его на землю, сейчас ты мне нужен для ратного дела. Кальг, можешь идти с нами. А хочешь, оставайся, узнаешь, чего они тебе уготовили.

Потом Друст напряг легкие и рявкнул:

– Братья-ратники! Римская конница вот-вот нас настигнет, чтобы снести столько наших голов, сколько получится. Ведь за каждую император платит звонкой монетой! Но мы должны идти вперед, что бы ни случилось, сколько бы раз они ни атаковали! Если остановимся, они подтянут пехоту, окружат нас и перебьют, отгородившись своими щитами. Продолжайте идти, отбивайтесь пиками, не давайте им приблизиться! Лучники! Работайте как можно точнее, цельтесь наверняка! Мы должны идти, должны перевалить через этот земляной прыщ, чтобы выйти к своим землям! А их кавалерия потом отстанет. И помните, братья: сегодня мы ужинаем кониной!

Кальг, который поначалу шатался на затекших ногах, когда могучий Маон безо всяких церемоний скинул его на землю, скрежетнул зубами и поплелся рядом с вениконским воеводой. Несмотря на боль в ушибленной голове и ватные колени, на его физиономии по-прежнему играла циничная улыбка.

– «Сегодня мы ужинаем кониной?» А я-то думал, что лучше меня никто врать не умеет!

Друст вновь оглянулся на кромку леса, откуда уже вытягивалась цепочка из всадников, с легкостью бравших склон.

– Смейся, пока весело. Эти скоты так и будут за нами тащиться, пока их полку не прибавится. И уж тогда начнут колоть отбившихся да осыпать стрелами наши фланги. А у тебя, Кальг, и щита нет…

– Нет, вы только полюбуйтесь на него! Вышагивает с таким видом, будто и впрямь имеет какое-то отношение к войне.

Легионер по имени Маний набрал воды в горсть и энергично обтер лицо, смывая запекшуюся кровь, после чего проделал то же самое с волосами, гримасничая, когда ладонь натыкалась на комки грязи. Он еще раз метнул неодобрительный взгляд в сторону примипила Двадцатого легиона, который вальяжно миновал тунгров, громогласно сыпля приказами направо и налево. Маний пихнул соседа в бок:

– Весь из себя такой бравый… Ну конечно, раз уж рубка кончилась. А поговаривают, как дошло до дела, его и близко никто не видел. Один парень из ихней Первой когорты вообще мне шепнул, дескать…

Зычный рык центуриона Ото, ветерана-служаки с изуродованным лицом, заставил его поперхнуться.

– Седьмая, стройся! И хватит ныть, выправить цепь! Для вас, лодырей, работенка нашлась!

Окрики других центурионов понеслись вдоль оборонительного рубежа, который еще на рассвете так стойко держали тунгры. Сотники поднимали людей, вновь формировали шеренги.

– Взять хотя бы нашего Кастета. Вот что значит офицер. Такой завсегда рядом с тобой встанет, коли надо. И с ним шутить ни-ни. Помнится, как-то раз…

– Разговорчики в строю! Еще кого увижу с разинутой пастью, вобью зубы в глотку!

Маний многозначительно подмигнул товарищу, но рот благоразумно открывать не стал. Ото окинул шеренги цепким взглядом, убеждаясь, что все преисполнены внимания.

– То-то же… Седьмая, слушай новый боевой приказ! Поручено вспахать рылом, что не догорело, все переворошить, любые найденные ценности сдать. Учтите, в становище до сих пор прячутся синеносые недобитки, поджидают темноты, чтобы смыться. Поэтому в шалаши и шатры входить сквозь стены, ясно? Если, конечно, не хотите потерять башку. Взрезал мечом стенку, хорошенько оглядел все внутри и, если там пусто, обыскал. Если там кто-то есть, внутрь не входить, а проорать, мол, сдавайся, гаденыш! Коли потребуется, окружайте и выгоняйте скотов копьями. Напоминаю: валить только в крайнем случае. Империя выручает за них неплохие денежки на невольничьих рынках. На Скавра – все помнят трибуна Скавра и на что он способен? – так вот, на Скавра выльют бочку дерьма, если мы не доставим ему десяточек-другой живьем. А дерьмо всегда течет сверху вниз! Далее: внутри шалашей и шатров возможны находки в виде оружия и предметов личной роскоши. Если узнаю, что кто-то что-то скрысятничал, пеняйте на себя. Считайте, что порка перед строем обеспечена, но сначала дам понюхать вот этого… – Он вскинул кулачище, испещренный шрамами давно позабытых сражений. – Вопросы? Нет вопросов! Седьмая-я… МАРШ!

Развернутые в цепь центурии потянулись по склону, оставляя без внимания дымящиеся головешки на месте шатров и шалашей, сосредоточившись только на тех, что не сгорели во время битвы. Время близилось к полудню, солнышко ласково пригревало, и никому не хотелось лезть из кожи вон. Солдаты брели лениво, правда, с оглядкой на сотников; порой что-то действительно попадало в руки – то кем-то потерянная ценная вещица, то забившийся в угол варвар. Наконец когорта добралась до площадки, которую раньше занимало племя вениконов.

Подойдя к очередному шатру, контуберний Мания в который раз занялся одним и тем же делом. Десятник привычными взмахами рассек ткань, сделав разрез в форме перевернутой буквы «V», и опасливо посмотрел в полумрак. Мгновение спустя он предостерегающе крикнул:

– Тело!.. Похоже, жмурик… – Прикрывшись щитом, он шагнул внутрь, держа кинжал наготове. Осмотрелся. – Чисто!.. Та-ак, а это что? – Пнув скорчившийся труп в плечо, он обнаружил под ним какой-то деревянный ларец. – Ну-ка, ну-ка… Поди, обычное дикарское барахло… ложечки-ножички, застежечки…

Он сунул украшения себе в кошель и вдруг нахмурился, заметив нечто блестящее в кулаке распростертого варвара. Десятник нагнулся, чтобы разогнуть судорожно сжатые пальцы, чувствуя, как быстрее забилось сердце.

– Эге! вот так штучечка, аж вся сверкает… – Он обернулся к разрезу в полотнище, негромко позвал солдата, что стоял снаружи, и показал ему находку. – А уж тяжеленькая-то! Весит не меньше моего кинжала! Кастету, что ли, сказать…

Выражение лица десятника говорило о противоположных намерениях. Его товарищ поглядел на сокровище и кивнул в ответ на невысказанное мнение:

– Ну да, ну да. Пусть старый хрыч заберет себе все денежки, которых нашему контубернию до конца дней хватит. Нет уж, дудки. Мы за эту вещицу кровь проливали, нам и владеть. Спрячь быстренько за доспехи, слева, чтоб еще и щитом прикрывало. Считай, это наша пенсия.

– Сегодня мы их не остановим.

К вечеру вениконы преодолели с дюжину миль на северо-восток от дымящихся руин становища и упрямо продолжали двигаться, сопровождаемые римской конницей с тыла и обоих флангов. Измочаленные щиты и окровавленные копейные жала красноречиво излагали историю похода, но за каждые полдесятка вениконских трупов, оставленных в глинистом месиве лесных склонов, конница заплатила по всаднику. Не покидая седла, трибун Лициний следил с одного из боковых холмов за варварами, что устало плелись по тощему дерну возвышенности под неспешно угасавшим солнцем. Наконец он решительно бросил группе сопровождавших его декурионов:

– До темноты они успеют сделать еще несколько миль, а вот ночной привал им придется устраивать на открытой местности. Нам следует вернуться к основным силам. Что людям, что лошадям необходим отдых, пища, а с утра вновь приступим к делу. На сегодня, думаю, хватит. Насмотрелись.

Действительно, еще днем его люди со щемящим сердцем наблюдали, как оборонялись вениконы. Они сдергивали всадников с седел и, навалившись всем скопом, добивали их с такой дикостью, что последние минуты злосчастных были сплошным воплем ужаса и боли. Любой конник, бросавшийся в таких обстоятельствах на выручку, лишь подписывал собственный смертный приговор. Кавалеристы в бессильной ярости наблюдали за скорой и жуткой кончиной своих соратников. Для людей, приученных ставить благополучие скакуна впереди личных интересов, горечь усугублялась судьбой осиротевших лошадей, которых втаскивали в гущу варваров и тут же забивали. Дымящиеся туши мигом разделывались. Первоначальный пыл латинян быстро угас, когда стало ясно, чем грозит приближение к орде, чей побег римляне пытались пресечь. Оставалось лишь закидывать вениконов проклятиями да угрозами, а так по большей части конники попросту тряслись ленивой переступью поодаль, погрузившись в угрюмое молчание и изредка бросая мстительные взгляды на варваров, которые охотно тащили на себе и собранное с римских трупов оружие, и куски свежей конины.

– Трибун, не сохранить ли хотя бы дозорное сопровождение?

Лициний скупо помотал головой.

– Не вижу необходимости. След на траве обязательно останется, вот мы его утром и возьмем. Я больше не намерен просто так разменивать своих людей на этих скотов. А завтра мы захватим с собой припасов на несколько суток… И еще кое-какие гостинцы. Будут знать, как наших лошадей резать. Все, поворачивайте декурии, а то они что-то замечтались в седлах. Возвращаемся в лагерь, на ночлег.

– …и он мне, дескать, держи мой левый фланг, а сам ка-ак сиганет в самую гущу синеносых! Хвать топор и давай им охаживать направо и налево. Весь в кровище с темечка по пятки, чьи-то кишки летят сюда, дерьмо туда…

Приметив из-за плеча Циклопа приближающегося центуриона Юлия, легионер-ветеран, среди своих товарищей больше известный под кличкой Шрамолицый, вытянулся и замолк. Старший офицер Пятой центурии остановился возле полудесятка воинов, кучковавшихся в нескольких шагах от командирской палатки. Оглядев солдат, крепко сбитый сотник ткнул большим пальцем себе за спину и, нацепив вечно хмурую гримасу на черное от щетины лицо, недовольно процедил:

– Что уши-то поразвесили? Басен не слыхали? Нашли кому верить… А ну, герои-тыловики, разошлись и занялись делом. Бегом!

Легионерам не требовалось повторять дважды. Каждый побрел к своему подразделению, начальник караула тоже развернулся, собираясь уходить, как вдруг наткнулся на выставленный в грудь палец и пристальный взгляд.

– Кроме тебя, Циклоп. И ты, Шрамолицый, тоже не спеши. Разговор есть.

Одноглазый тессерарий покорно кивнул, не позабыв о своих стычках с Юлием еще до того, как им заинтересовался Марк, который и вытащил Циклопа из спирали нарушений уставной дисциплины и все более жестоких наказаний.

– Начальник караула, где твой центурион? Отвечать.

Август показал на палатку за спиной.

– Мы как вернулись в лагерь, он ни разу не вышел.

– А твой опцион?

Шрамолицый тоже решил поучаствовать в беседе.

– Он с ранеными. Велел мне воды принести.

Центурион подался ближе, буравя глазками Шрамолицего и крепко хватая его за тунику.

– Вот и принеси. А здесь тебе нечего делать. Понял? Да, и кстати, попутно маленький совет. Если еще раз услышу, как ты распинаешься про своего Корва и его сегодняшние подвиги, тебя ждет болезненный урок на тему «Закрой пасть». Поговаривают, будто ты над своим центурионом трясешься, как клуша над цыпленком, болтаешь о нем каждому встречному и поперечному. Может, это тебя, а не меня надо бы звать гарнизонным сортиром? Раз на большее ты не способен? А теперь пошел вон.

Весь побагровев, Шрамолицый зашагал прочь, кипя гневом, но мясистый центурион уже забыл о нем, повернувшись к начальнику караула:

– Так он что, действительно там засел и не вылазит? Не желает носа казать?

Циклоп молча кивнул; его расстроенные чувства до того бросались в глаза, что даже Юлий, который при других обстоятельствах тут же наорал бы на него, приказал взять себя в руки и заняться делом, лишь хлопнул тессерария по плечу.

– Ладно… Сходи-ка проследи, чтобы люди привели в порядок оружие, да пусть закутываются в плащи и отдыхают до утра. Поговаривают, спозаранок опять на марш, охотиться за новыми синеносыми башками.

Циклоп вновь кивнул, отсалютовал могучему центуриону и пошел исполнять приказ. Юлий задумчиво разглядывал палатку и ее задернутый проем, наконец обреченно махнул рукой и шагнул внутрь. Там он обнаружил сидящего в полутьме Марка, который так и не удосужился снять доспехи, вымазанные запекшейся кровью убитых.

– Вот еще новости! Эй! Давай, парень, ты же сотник, встряхнись. У тебя там раненые, а ты их бросил на попечение своего опциона. И вообще, я бы на твоем мес…

– Он мертв, Юлий. Мертв. Мой лучший, единственный друг на свете…

Центурион проследил за бесконечно усталым, пустым взглядом – и вздрогнул. На земле, словно подпирая палаточную стенку, стояла отсеченная голова Тиберия Руфия, в ответ взиравшая на молодого сотника остекленевшими глазами.

– Чтоб мне провалиться! Да ты совсем… да как же…

Окончательно потеряв дар речи, здоровяк-центурион только потряс головой от возмущения и потянулся вниз.

– Оставь. Его. В покое!

Чуть ли не звериная, едва сдерживаемая свирепость, прозвучавшая в голосе Марка, заставила командира Пятой замереть на месте. Он медленно повернулся к своему товарищу и очутился лицом к лицу с человеком, в котором с трудом признал молодого парня, сумевшего выбраться практически из пропасти и доросшего до тунгрийского сотника. Марк заговорил вновь, цедя слова сквозь стиснутые зубы:

– Не вздумай его тронуть. Ты понял меня? Я еще не все ему сказал, не все объяснил.

И тут он вдруг обмяк, будто внутри что-то поддалось. Будто свечу задуло.

– Просто оставь меня с ним, ладно? Нам надо попрощаться…

Юлий выпрямился и беспомощно повел могучими плечами.

– Марк, послушай… Так нельзя, это неправильно…

Юный центурион медленно съехал спиной по парусиновой стенке, не сводя взгляда с мертвой головы. Юлий только глаза закатил и, раздраженно оскалив зубы, вылетел из палатки.

– Ты! Стоять!

Проходивший мимо ауксилий испуганно дернулся при диком окрике, замер по стойке смирно и выпучил глаза, ожидая худшего.

– Светильник и масло! В палатку твоего центуриона! Живо, сволочь!

Трибун Скавр вернулся к себе в палатку уже на закате, когда солнце коснулось западного горизонта. Взгромоздил шлем и перевязь с мечом на небрежно обтесанный стол, после чего скупым кивком пригласил присесть двух старших центурионов. Вслед за успешным набегом на становище сельговов и резней, которую устроили два римских легиона, его в компании других командиров вызвали к наместнику провинции на совещание, затянувшееся до самого вечера. Скавр буркнул что-то негромкое телохранителю, и великан-германец, кивнув в ответ, ступил наружу, встал в охранение.

– Арминий проследит, чтобы нас не беспокоили. То, что я хочу сказать, предназначено исключительно для ваших ушей, по крайней мере, на текущий момент.

Приняв винную чашу из протянутой руки примипила Фронтиния, Скавр поднял ее, молчаливо приветствуя обоих офицеров, и осушил одним глотком.

– Спасибо, Секст. Митра необоримый, если б вы только знали, до чего мне этого не хватало. Просто диву даюсь, как наш воздержанный скромник Ульпий Марцелл вообще сумел дослужиться до претора. У него о добром кубке и мечтать не смей, хотя бы и после славной рубки… Ладно. Как люди?

Прежде чем ответить, Фронтиний провел ладонью по налысо бритой голове. Выглядел он изрядно уставшим.

– Трибун, наш участок лагеря уже полностью обустроен. Сторожевое охранение выставлено. Обе когорты отдыхают. Караулы удвоены. На случай, если варвары попытаются просочиться к нам под покровом темноты.

Его коллега, старший центурион Второй когорты Нэуто, согласно кивнул.

– Утром больше всего досталось Первой когорте, так что мы решили, пусть моя Вторая и займется караулами.

Скавр ничуть не удивился, услышав о принятом решении. С момента своего назначения на должность командира обеих тунгрийских когорт вслед за преждевременной кончиной префекта Второй и одновременного повышения в чине до трибуна, что отражало возросшую ответственность и социальное положение, Скавр убедился в отличной слаженности, которой отличалась работа обоих примипилов. Их решения крайне редко требовали пересмотра или вмешательства.

– Потери подсчитали?

Даже не заглядывая в раскрытый диптих восковой табулы, которую Фронтиний держал в руке, посуровевший примипил доложил:

– Сто тридцать семь, из них восемьдесят семь безвозвратных. К рассвету, думаю, потеряем еще с дюжину тяжелораненых. По словам лекарей-капсариев, есть надежда, что со временем десятка два удастся вернуть в строй, но остальные для армии утрачены. Впрочем, практически все центурии сохраняют приемлемую боевую численность. Кроме, конечно, Шестой. Там дела совсем невеселые.

Трибун кивнул.

– Да. От наместника слова признательности и сочувствия. То же самое от имени легата Эквития и всего Шестого легиона. Эквитий, кстати, потом ко мне подошел, просил передать тебе привет и сказал, мол, требуй чего хочешь, всем поможем. Кроме, разумеется, пополнения людьми. И вот я думаю: что бы такое у него попросить?

Буквально за несколько месяцев до этого командир Шестого легиона был префектом Фронтиния, так что их отношения были прочны и доверительны. Примипил задумчиво покачал головой.

– Разве что сбагрить подальше юного Корва… А то он вновь начудил, весь лагерь про него только и гудит. Если так пойдет дальше… Ох, чует мое сердце, накличет он на свою шею – и наши заодно! – любопытствующих из штаба командования. Только кто ж его возьмет? Нет, трибун, боюсь, легат ничем нам не поможет.

Скавр задумался.

– Н-да… Ну а сам-то он как сейчас?

Фронтиний дернул плечом.

– Юлий докладывал, сидит-де как сыч в своей палатке на пбру с головой злосчастного Руфия и даже выходить не желает. Говорит, хватит, накомандовался, слишком многих друзей проводил на смерть. Давеча Антеноха, а теперь вот лучшего из лучших. Возможно, Дубн быстро привел бы его в чувство, но он в полусотне миль от нас, залечивает колотую рану в брюхе. Остается только Юлий, а он столь же толстокожий, как и я. Имейте, кстати, в виду, что Марк всерьез пытался приделать голову Руфия обратно.

Скавр кивнул.

– Теперь главное не попасть ему под руку. Ладно, оставим эту тему, время все залечит. Примипил Нэуто, как дела во Второй когорте?

– О новых смертях пока не докладывали, трибун. С другой стороны, тяжелораненых тоже нет, даром что утром потеряли пятнадцать человек убитыми. Секст предложил, чтобы зачин в следующей битве был наш, я не против. Тем более сомневаюсь, что после сегодняшнего в сельговах вообще остался боевой дух.

Скавр помассировал ладонью впалые щеки. Вокруг серых глаз отчетливо проступали темные круги из-за бесконечных стычек с варварами, которыми отмечена вся прошлая неделя.

– Не готов сказать, ждет ли что-то серьезное до конца этого года, но могу заверить, что военная кампания далеко не завершена. Во всяком случае, для нас.

Фронтиний нахмурился.

– «Для нас»? А остальные армейские части?

– А остальные армейские части, примипил Фронтиний, заняты другими делами.

Префект извлек свиток с картой, которую держал в походном рундучке, и расстелил ее по столу, прижав края своим шлемом и перевязью. Показал на пятнышко к северу от Вала, что шел поперек всей провинции, отсекая цивилизацию от диких северных племен. Пятнышко находилось к востоку от тракта, ведущего от границы на север и как бы разделяющего варварскую территорию на две половины.

– Это – мы. Сражение выиграно, сельговы выбиты и загнаны обратно.

Он постучал пальцем по участку к западу от тракта: здесь находились земли упомянутого племени.

– Их, конечно, еще придется сдерживать, но на это, думаю, хватит и одной когорты, раз уж сегодня мы их так потрепали. На пригляд можно оставить когорту гугернов или вангионов, у них достаточно людей, чтобы сельговы и носа высунуть не смели. Сами знаете, как…

Оба старших центуриона скупо кивнули, и в голосе Нэуто прорезалась суровая нотка:

– О да, трибун, знаем. Спуску не давать, любыми способами показать синеносым, где их место. При малейших признаках неповиновения сжигать поселение дотла, конфисковывать все, что они не догадались спрятать. В общем, устроить такую зиму, которую им еще долго не забыть. Будет пара-другая стычек, однако после сегодняшнего они уже не оправятся… Так что там с нами?

– С нами, похоже, все гораздо интереснее. – Трибун показал на земли к востоку от Северного тракта. – Нам приказано продвигаться на северо-восток, освобождать вотадинов из-под ярма ставленников Кальга. Коль скоро мы пока не знаем, ни какие силы он туда направил, ни кого поставил новым вождем после расправы над Бренном, решено выдвигаться в полном боевом составе. Мало того, к нам перебросили шесть турм кавалерийского крыла Петрианы в качестве дозорных разъездов. Наместник полагает, что Кальг, раз уж его труп не найден, затеял укрыться в столице вотадинов, которая возбуждает такой интерес нашего начальства. Дескать, что же такое они там прячут?

Примипил Фронтиний вновь помрачнел, затем надломил бровь, бросая язвительный взгляд на Скавра.

– И он хочет, чтобы мы управились силами двух когорт? Да сюда надобно в два раза больше людей, я уж не говорю про кавалерию. Шесть петрианских турм! Всего-то пара сотен пик… Мы не только понятия не имеем, какой противник нам уготовлен и в каком числе, но и нерешенной остается крохотная проблемка с вениконами. Насколько я понимаю, некая трусливая бестолочь в широкополосчатой тунике слишком долго жевала сопли у становища, и вся вениконская дружина в полном составе быстренько удрала сквозь пролом в северном фасаде тына.

Скавр сердито кивнул, явно не одобряя оскорбительные выражения, которые подбирал его подчиненный в адрес старшего офицера.

– Я знаю, примипил, знаю. Не буду утомлять тебя деталями, а скажу лишь, что эта оплошность уже привлекла к себе внимание властей предержащих. С другой стороны, надо иметь в виду, что «трусливая бестолочь» все-таки командует когортой, приданной нам в помощь из Двадцатого легиона. Судя по всему, Ленат решил загладить допущенный промах, оставшись с нами еще на несколько недель.

– Ну а что с вениконами?

– По последним данным, удирают на север после целого дня мелких стычек с петрианцами. А может, и не очень мелких. Судя по донесениям, наши доблестные конники добили несколько сотен варваров, когда те отставали от изнеможения. В ответ трибун Лициний потерял с полсотни всадников, которым в буквальном смысле отрывали руки и ноги, когда они чрезмерно увлекались и оказывались слишком близко.

Нэуто, доселе разглядывавший карту, решил вмешаться. Его голос был полон насмешки.

– Другими словами, все прочие легионы остаются на месте и лишь подсчитывают захваченных рабов, а нам выпало идти на север, чтобы взять приступом Динпаладир. Силами всего лишь пары сотен кавалеристов да трех когорт, одной из которых командует бесхребетный аристократишко. К тому же не удивлюсь, если попутно нам придется отбиваться от всего вениконского воинства.

Скупо усмехнувшись, Скавр кивнул.

– Почти в точку, примипил. С одной поправкой, что легионам не придется от безделья начищать свои доспехи до парадного блеска. Я вам еще не говорил, но есть одно обстоятельство, которое не даст людям заскучать.

У обоих примипилов сузились глаза. Нэуто негромко выдохнул вопрос, заранее нацепив гримасу человека, ожидающего крайне неприятных известий:

– Бриганты?

Скавр кивнул.

– Да, примипил, бриганты. Кальг наконец добился своего полномасштабного мятежа, пусть и запоздалого. Так что нам остается только расхлебывать чужую кашу.

– Будь они трижды прокляты, эти мятежники. Ведь казалось, еще пара-тройка дней, и мы у Вала, а там, глядишь, наложили бы руки на нашего «орленка»[9]. Так нет же. Сиди теперь, жди, пока здешняя пехота изволит отлипнуть от теплых постелей, чтобы вычистить обнаглевших бриттов огнем и железом. Боюсь, наши армейские уроды до того обленились без дела, что уже боятся выходить на охоту за синерожими. Да моя гвардия прошла бы сквозь смутьянов, как горячий нож сквозь масло!

Хищник с Эксцингом стояли на стенах Берегового форта в пятидесяти милях к северу от легионерской твердыни Тисовая Роща, раздраженно окидывая взглядом темнеющий вечерний пейзаж. Преторианец с чувством жаловался своему напарнику, хлопая ладонью по каменному парапету от переполнявшей его душу гадливости в адрес местного гарнизона.

– Отмахать за месяц такие концы, добраться до края нашей чертовой империи, меняя лошадей по три раза за сутки! У меня теперь не зад, а кожистая нашлепка. Мозоль. И все ради чего? Чтобы сидеть и пялиться вон на те холмы? Мол, как бы нам туда попасть? Потому что горстка местных дикарей что-то такое о себе возомнила? И вот наша отважная пехота побежала к мамочке, а разгребать кто будет?

Эксцинг криво усмехнулся, тряся головой в комическом унынии.

– Да, дорогой коллега, ничуть не сомневаюсь, что твои гвардейцы вмиг прошлись бы кровавой косой по здешним бунтовщикам. Увы, преторианцев я тут не вижу, зато перед глазами маячит все тот же вопрос. Будем ли мы ждать прибытия легионов с севера, когда они закончат свои дела там и повернут на юг, – или же мы сами все-таки рискнем отправиться дальше, раз уж приказа префекта Перенна никто не отменял? Думаю, ясно, чему я отдаю предпочтение, хотя последнее слово в вопросах военного искусства за тобой.

Хищник подарил ему хмурый взгляд, задумчиво похлопывая по рукояти меча.

– Наши с тобой предпочтения совпадают, братец. Надо немедленно идти на север, пока юный Аквила не укрылся еще надежнее. С другой стороны… Пара центурионов и кучка легковооруженной стражи мало что смогут противопоставить полнокровной дружине, если мы на нее нарвемся. Даже если бы нас охраняла сама гвардия. А я, в отличие от тебя, на себе испытал, что такое рубиться с варварами, еще в ту войну. Император послал нас тогда на квадов с маркоманами. Ох и насмотрелся же я на трупы тех, кого они брали в плен или выкрадывали из наших лагерей по ночам. С них потом живьем сдирали кожу на жертвенных алтарях… Короче, если тебе и впрямь неймется, завтра с утра туда и отправимся. Кто знает, может, и доберемся до Вала, никого по дороге не встретив, тем более что преимущество неожиданности на нашей стороне… – тут Хищник зловеще улыбнулся фрументарию, – …ведь на такую выходку осмелится разве что полоумный. Мои люди точно решат, что я окончательно свихнулся, но перечить не посмеют. Кстати, здесь военным искусством и не пахнет, такое предприятие – без достаточного количества людей, да еще в разгар мятежа – чистой воды самоубийство.

Фрументарий ответил не сразу. Несколько долгих минут он молча разглядывал далекие молчаливые холмы на северном горизонте.

– Ты во многом прав. Вылазка действительно куда более опасна, чем простое ожидание, пока не вернутся войска, чтобы навести здесь порядок. Если бы все было так просто, то не сомневайся, я бы давно принял решение. Боюсь только, дело много сложнее. Представим себе на минуту, что мы задержимся тут с месячишко. Каковы шансы, что слухи о появлении некоего преторианца в компании фрументария не долетят за это время до легионов? Зная солдатскую любовь к сплетням, я бы на это вообще не рассчитывал. Ну а коли новость о нашем прибытии более чем наверняка станет известна либо Аквиле, либо тем, кто помогает ему скрываться от правосудия, готов поставить собственные гонады против денария, что он удерет еще дальше. Не успеем мы добраться до Вала, как его тунгрийская когорта вновь растворится в здешних лесах. И ищи их тогда свищи…

Он помолчал, насмешливо разглядывая кислую физиономию напарника.

– Вот она, проблема-то. А, Квинт? Если вернемся домой с пустыми руками, потому что потеряли время на ожидание, не стоит рассчитывать на теплый прием. Вопрос не столько военный, сколько политический. Что перевешивает: неопределенный риск погибнуть от руки варваров или вполне предсказуемые последствия нашего появления в Риме без подарка, который так ждет Перенн? Я за то, чтобы идти на север прямо завтра. А твои несомненные навыки позволят нам избежать ненужных встреч с дикарями и добраться до Вала в целости и сохранности.

Состроив недовольную мину, Хищник с неохотой кивнул.

– Коли так, поговори с местным центурионом и заодно постарайся добыть указания поточнее, чем простое «от северных ворот скачите на полночь и не слезайте с седла, пока не наткнетесь на Вал». Ну а я пойду, сообщу отличные новости моим парням. Ох, радости-то будет…

– Эй, ты! Чего шляешься по лагерю после отбоя?

Маний едва не обделался, заслышав из мрака грубый голос и до боли знакомый лязг, который издает выхватываемый из ножен гладиус.

– Это я! Это я! Маний!

Из теней между палатками показалось мрачная физиономия Ото.

– Во имя Гадеса! Я уж собрался проткнуть тебе брюхо!

Тут Маний уловил в дыхании центуриона несомненные винные нотки и облегченно выпрямился.

– Не спится что-то, командир. Вот, решил выйти на свежий воздух…

К его изумлению, офицер понимающе кивнул, шумно сопя раздутыми ноздрями.

– Не спится ему… Я вот тоже ворочался-ворочался… Столько людей положили, и каких людей!..

Он пошатнулся. Маний выбросил было руку, желая поддержать пьяного сотника, и перепуганно ее отдернул, когда Ото заорал:

– Руки прочь, скотина! Убирайся на свое место!

– Слушаюсь!

Отсалютовав, ауксилий развернулся и заторопился к палатке, где встал в тень, чтобы понаблюдать, как пошатывающийся Ото бредет к себе, после чего облегченно выдохнул: пронесло! Неподалеку простонал во сне кто-то из солдат – бедолагу явно не отпускали кровавые события минувшего утра.

Дождавшись, когда Ото окончательно скрылся из виду, Маний продолжил путь по лагерю, старательно держась проходов потемнее. Доспехов на нем не было, только туника да солдатский плащ-сагум. Из оружия одинокий кинжал. Покинув расположение Первой Тунгрийской, он благополучно пробрался сквозь палаточный лагерь Второй когорты и очутился на участке, отведенном кавалеристам Петрианы. Благоразумно держась подальше от лошадей, приученных бить копытом в лоб каждому, кто неожиданно появлялся рядом, Маний забирался все глубже, пока, наконец, не увидел нужную ему палатку. Будучи куда больше соседних, она превосходила размерами даже шатер командира кавалерийской алы. Здесь хранились все припасы, потребные коннице для длительного похода. Высвободив кинжал из припрятанных под плащом ножен, Маний откинул входной полог и шагнул внутрь. Там он обнаружил единственного обитателя, который, шевеля от тяжкого умственного труда губами, корпел над списком истраченных за минувший день материалов. Не отрывая взгляда от перечня, интендант-актуарий раздраженно заворчал:

– Ну, чего тебе? Новый меч? Пару копий? Или, может, ты пришел сказать, что в сегодняшней заварушке потерял свою любимую сандалию? Чес-слово, сроду не видывал более наглых врунов, чем…

Его голос замер при виде молчаливого и неподвижного пехотинца. Рука интенданта скользнула под стол, где он держал дубинку на случай, если кому-то взбредет в голову поживиться драгоценным имуществом без надлежащих приказов и разрешений. Впрочем, таинственный ауксилий знаком показал, мол, не беспокойся, все в порядке, после чего сунул ладонь за пазуху туники и выудил оттуда нечто сияющее, да еще ошеломительного размера. Желтушный свет масляного фитиля заиграл на узорчатой поверхности, сводя с ума человечка, который всю жизнь мечтал о золоте. Позабытая дубинка глухо брякнулась на утрамбованный земляной пол, когда интендант суетливо выбрался из-за стола, чтобы благоговейно замереть над тяжелой шейной гривной, что держал незнакомый солдат. Обретя наконец дар речи, актуарий проблеял:

– Очень… любопытно… – Теперь его голос звучал мягко, словно лишний раз хотел напомнить, что речь идет о великой награде, которую ни в коем случае нельзя упустить. Интендант кашлянул, прочищая глотку, и заговорил вновь, на этот раз более деловым тоном: – Итак, рядовой… э-э?..

Маний отрицательно качнул головой. Черты его лица заострились от волнения.

– Я не дурак, если мы договоримся, то все должно остаться между нами. Стоит кому-то из чужого контуберния пронюхать, сколько монет принесла мне вот эта штучка, я потеряю и золото, и голову быстрее, чем ты можешь ограбить зеленого рекрута на полгода жалования вперед за ржавый доспех. Имей в виду: вот эта красота – пенсия для меня и моих товарищей.

Актуарий и глазом не моргнул, кивая с мудрым видом.

– Да-да, мой друг, ворья кругом развелось – не продохнуть, так что я не осуждаю твое пожелание остаться безымянным. Но… могу ли я узнать, какими судьбами тебе удалось найти эту… занятную вещицу? Трофей, поди? Я не ошибся? Насколько я понимаю, такой торквес вполне мог украшать шею какого-нибудь дикарского вожака, пока ему не снесли голову… хотя не припомню, чтобы в сегодняшних сводках сообщалось о подобном инциденте. Отсюда вопрос: откуда я могу быть уверен, что это не подделка?

Тунгр фыркнул, но веселости в его лице не было и в помине.

– Можешь не беспокоиться, все по-честному. Мы первыми ворвались в становище, когда рухнул частокол. А едва синеносые дали деру, как моя когорта гребенкой прошлась по ихнему холму, заглядывая в каждый шатер, каждый шалашик, выковыривая тех, кто попрятался. Рабы получатся что надо! Так вот, в одном из шатров нашел я какого-то варвара, вернее, его труп. Дротик из нашего стреломета прошиб его насквозь. Должно быть, ему поручили присматривать за этим ожерельем, но досталось оно мне с ребятами. Короче, что ты можешь предложить за такую славную вещицу?

Интендант выставил ладонь, с усмешкой наблюдая, до чего неохотно ауксилий расстается с тяжелым золотым украшением. Осмотрев витую гривну под светом масляной плошки, он одобрительно кивнул:

– Замечательно. Искусная резьба, явно подлинник. А если сюда добавить какую-нибудь романтическую историю вместо тупого пересказа об обыске трупа, то удачно подобранный коллекционер отвалит за нее небольшое состояние. Тебе же я могу предложить не больше пятисот монет… – Актуарий вернул гривну и лишь дернул плечом на гримасу, которую состроил пехотинец, потерявший дар речи от возмущения. – А чего ты ожидал? Десять тысяч золотых и ночь любви с самой крутобедрой кобылой нашего эскадрона? – Он устало вздохнул, будто изложение прописных истин укрывательства военных трофеев было самым обычным и давно наскучившим делом. Маний лишь сузил глаза, чувствуя, что ничего не может противопоставить превосходно отработанной технике облапошивания простаков. – Ты пойми, Безымянный, такие вещицы сами себя не продают. Первым делом я сбагрю ее одному скупщику, что живет на юге провинции. Понятное дело, не в убыток себе. Он, в свою очередь, перешлет ее в Рим знакомому купцу и тоже с этого кое-что поимеет. А уже купец найдет нужного барышника, который специализируется по редким и опасным сокровищам.

Видя, что тунгр в замешательстве, актуарий покачал головой. Мягко улыбнувшись, он продолжил:

– То, что ты затеял, – противозаконно. Найденный торквес ты был должен отдать своему сотнику, а он, в свою очередь, примипилу когорты, и так далее. Прямо сейчас этой безделушке полагалось бы сверкать на столе наместника, и тот потирал бы уже руки, сочиняя пышные приветствия, с которыми отправил бы дорогой подарок императору. А вместо этого ты как тать в нощи крадешься по лагерю в поисках покупателя, да еще зовешь меня в подельники. Римскому перекупщику вмиг свернут шею, стоит только начальству пронюхать об этом дельце. А как иначе? Он же лишает престол законной доли военной добычи! Нет, понятное дело, мы все так или иначе греем на войне руки, но стоит попасться, и эта красота обернется смертным приговором любому из описанной мной цепочки. За такой риск каждый из них захочет получить немаленький кусок пирога. Вот почему барышник в Риме заработает пятьдесят тысяч, а человек, который доставит ему гривну, – только двадцать пять. Мой знакомый с юга получит десять, я – если повезет – пять. Причем самый большой риск падает именно на меня. Ведь это я должен найти деньги на самом краю света, чтобы рассчитаться с тобой, плюс придумать способ передать товар моему человеку на юге, то есть через всю провинцию, где полыхает восстание. Это мне обойдется в тысячу, если не меньше. – Он вновь вздохнул, качая головой и вскидывая ладони, как бы сдаваясь. – А впрочем… Предчувствия говорят мне, что не надо бы, но я, так и быть, дам тебе тысячу. Сколько из твоего контуберния осталось в живых?

– Пятеро.

– Ну? Видишь? По две сотни на брата! Поди плохо? Жалованье за пару лет, к тому же без вычетов. С такими деньгами умный человек сумеет далеко пойти. Итак, что скажешь?

Помрачневший пехотинец уже понимал, что выбор невелик.

– Ладно, по рукам. Отсыпай золотишко, и разбегаемся.

Актуарий замотал головой.

– Прямо сейчас у меня всего-то сотня-другая. Остальное придется занять у… неважно. Оставь мне вещицу, а уж я позабочусь, чтобы с тобой расчет был сполна.

Тунгр ошеломленно вытаращился.

– Ага, так я тебе и сказал, как меня зовут и где искать. – Он сунул гривну под плащ и развернулся на выход. – Приду завтрашней ночью, так что готовь монеты. Вздумаешь тянуть, цена удвоится. За мой риск, раз уж приходится вещицу для тебя придержать.

Он поднырнул под входной полог и скрылся в ночи, опасливо петляя по лагерю. Интендант же, убедившись, что пехотинца не видно, расплылся в ухмылке от уха до уха и потянулся за плащом.

Отослав примипилов с приказом готовить когорты к завтрашнему походу на север, Скавр расправил затекшие конечности и, откинув завесу в дверном проеме, позвал Арминия:

– Заходи, мой друг, тебе тоже не помешает отдых. Завтра снова в дорогу, и ты мне нужен для ратных дел. Так, постой… Где у нас Первая когорта расположилась?

Не двинувшись с места, могучий германец скрестил на груди исполосованные рубцами руки и подарил своему трибуну неодобрительный взгляд.

– И ты еще хочешь, чтобы я ложился спать? На себя посмотри.

Скавр недоуменно вздернул бровь, затем вдохнул побольше воздуха, собираясь хорошенько отчитать ординарца, но захлопнул рот, когда великан наклонился, чтобы негромко добавить:

– Помнишь тот день, когда ты меня полонил? Когда Тунараз – разрази его самого гром! – бросил с облаков не только свой взгляд, но и несколько молний, даровавших тебе победу в момент неминуемого поражения, а моему народу – позор и рабство? Я тогда говорил и сейчас повторю, что буду сражаться и даже готов умереть за тебя, готов почитать твоего Митру, – но не жди, что я буду скрывать мое мнение. Так вот, я считаю, что тебе надо отоспаться и что совершенно ни к чему принимать личное участие в подготовке войск к боевым действиям, тем более нынешней ночью.

Ответ трибуна был столь же спокойным, однако ничуть не менее твердым:

– Арминий, есть один человек, которому требуется моя помощь.

Германец покачал головой:

– Нет. Ты олицетворяешь собой власть, а центурион Корв никогда и ни за что не склонится перед властями, пока на него смотрит голова лучшего друга. Предоставь мальчишку мне, а сам ложись. Если моя задумка не удастся, одному Митре известно, к каким средствам придется прибегнуть…

Скавр устало кивнул, дружески – чуть ли не ласково – похлопал великана по плечу, затем отвернулся и задернул за собой входной полог. Арминий еще пару минут молча глядел на тканую завесу, после чего решительным шагом направился в сторону расположения Первой когорты. В районе первого сторожевого поста ему навстречу вышли двое легионеров со вскинутыми копьями, чьи наконечники глянцево отсвечивали под факелами.

– Стой! Пароль!

Германец хохотнул и шагнул вперед, чуть ли не упираясь кольчужной рубахой в острия копий.

– Да вы что, уроды, совсем спятили? Какой еще пароль? Я битый час простоял в дозоре у шатра трибуна, и мне недосуг играть в ваши игры. А теперь прочь с дороги, или я отниму копья и засажу их вам, куда солнце не заглядывает.

Пехотинцы нерешительно переглянулись, однако их дальнейшим раздумьям помешал Юлий, который уже торопился навести порядок:

– Так, быстренько его пропустили. Он все равно слишком туп, чтобы запоминать пароли.

Арминий шагнул навстречу, обмениваясь крепким рукопожатием с местным центурионом.

– А-а, Юлий! Рад, что ты выбрался в целости и сохранности из сегодняшней заварушки.

Сотник показал ему длинный, хотя и неглубокий, свежезатянувшийся рубец в мясистом предплечье.

– Не в такой уж и целости. Новое пополнение моей коллекции шрамов. Если так пойдет дело, я и тебя обгоню. Ну а синеносый, который осмелился меня поцарапать, сейчас размышляет о собственной участи на шпиле моей палатки. По крайней мере, этим занята его башка… Итак, чем мы обязаны столь высокому, но припозднившемуся визиту?

Германец поморщился.

– Говорят, у вас тут один офицер засел в собственной палатке и напрочь отказывается выходить: дескать, нельзя мне, а то еще кто-нибудь погибнет. Что, есть такое?

Юлий перестал улыбаться.

– Есть… Я уже пробовал его урезонить, так он мне чуть котелок не снес. Надо что-то придумать, а то ведь с рассветом в поход. Что ж его, позади оставлять прикажешь?

Арминий с мудрым видом покивал.

– Ладно, я сам им займусь.

Юлий усталым взглядом проводил широкую спину германца, пока тот шел по дорожке между палатками, затем обернулся к дозорным и презрительно фыркнул.

– На случай, если появится еще один умник без пароля, но с громким голосом, следуйте золотому правилу. Когда сомневаешься, работай сначала копьем, а уже потом языком. И вы еще называете себя легионерами?..

Нужного ему человека Арминий нашел без особого труда. В то время как тунгры разбивали свои палатки вдоль прямых линий, навесы и шалаши их вотадинских союзников скучились тесным кольцом вокруг шатра предводителя. Германец не стал пересекать невидимую, но недвусмысленную границу, а предпочел крикнуть командным голосом:

– Мартос!

Через пару секунд из шатра выглянул варвар, в котором Арминий признал одного из телохранителей вотадинского князя. Ратник неторопливо приблизился, не сводя с германца спокойного взгляда. Большие пальцы его рук были заткнутны за пояс, в непосредственной близости от пары боевых ножей.

– Ты почему выкликаешь нашего воеводу так, словно он, а не ты оказался у латинян в рабстве? Почему не выказываешь уважения князю, предводителю свободных людей?

Германец мрачно усмехнулся и упер руки в боки, самоуверенно выпятив грудь.

– Когда-то, может, вы и были свободными. Но после предательства, которое устроил Кальг, вы все до единого столь же покорны Риму, как и я. Ну да что с тобой лясы точить, ты сам-то кто такой? Иди теперь и скажи своему хозяину, что мне надобна его помощь. Это насчет центуриона Корва.

Несколько долгих мгновений вотадин не сводил с Арминия жесткого взгляда, затем развернулся и скрылся среди множества шалашей. Еще через некоторое время из своего шатра появился Мартос. Пока германец пробирался к князю, тот разглядывал сияющие искры в угольно-черном небе, полной грудью вдыхая холодный ночной воздух. Подойдя ближе, Арминий встал напротив, и воевода повел свою речь, не отрывая взгляда от звездных россыпей.

– Мой человек передал, будто ты хочешь со мной поговорить. И еще очень просил разрешить вспороть тебе брюхо, как зайцу. Конечно, он расстроен, как и все мои воины, что им не дали поохотиться на Кальга, когда перебили его дружину. Думаю, впрочем, мои ратоборцы еще найдут, чем утешиться. Коль скоро эта падаль почти лишилась людей, которые захватили нашу столицу. Итак, с чем пожаловал? Что такого срочного приключилось, что не может подождать до утра?

С этими словами он остановил свой взгляд на Арминии, который уважительно склонил голову.

– Князь Мартос! Наш общий друг сотник Корв не желает выходить из палатки, а чуть ли не в обнимку сидит с головой своего соратника по имени Руфий и заявляет, что больше не хочет отправлять друзей на смерть. Конечно, не он первый, не он последний, но, думаю, мы оба понимаем, к чему это может привести.

Мартос кивнул.

– За ним охотится римское правосудие. Без поддержки тунгров его быстро обнаружат. И тогда заодно призовут к ответу трибуна и примипила этой когорты – дескать, объясните-ка нам, как вы допустили, чтобы в вашем подразделении укрывался преступник и отщепенец? Так что медленная и мучительная смерть уготовлена не одному ему – если, конечно, власти пронюхают, кто он на самом деле. Ну да мне-то какое до этого дело? Пусть он мне и симпатичен, но коли так настроился самому себе перерезать глотку, чем я могу его остановить? А что касается Фронтиния и Скавра, то по мне, если честно, все эти латиняне друг дружки стоят, и хрен редьки не слаще.

Арминий торопливо возразил, не забывая, впрочем, держать голос негромким на случай чьих-то любопытствующих ушей:

– Завтра в поход, будем освобождать столицу твоего племени, где засели люди Кальга. Мой хозяин сочувствует лишениям, которые несет твой народ, зато если Корва схватят, на место Скавра наверняка поставят римского аристократа, которому наплевать и на тебя, и на любого другого «дикаря». Мало того, я даже подозреваю, кто именно это будет. Судя по тому, чему я был сегодня свидетелем, в нем смелости ни на грош, так что не видать твоему народу спокойной жизни, если войско, от которого зависит выживание вотадинов, вверят законченному трусу.

Мартос пытливо всматривался в глаза германца.

– Руки мне выворачиваешь? Либо мы возвращаем нашего сотника в строй, либо теряем офицера, который из всех латинян искреннее всего желает моему племени свободы ценой как можно меньшего кровопролития… – Он вздохнул. – В который раз меня втягивают в совершенно чужие дела, в то время как я хочу только одного: пусть мне дадут спокойно поохотиться на Кальга… Что ж, германец, пойдем, поглядим, что можно сделать.

Они быстро зашагали к палаткам Девятой центурии. На ходу Мартос жестом отогнал встревоженных телохранителей.

– Любой, кто способен одолеть меня на пбру с этим страхолюдным верзилой, заслуживает наши головы.

Палатки Девятой были разбиты в полном согласии с уставом, измученные за день солдаты уже спали, хотя возле палатки центуриона до сих пор маячило с полдюжины встревоженных ауксилиев. Завидев двух приближающихся варваров, Кадир с Циклопом отослали всех остальных отдыхать, а сами уважительным кивком поприветствовали вновь пришедших. Оба воина знали, что лишь вмешательство Мартоса спасло когорту во время рубки на Красной Реке, а про Арминия давно ходили слухи, что с ним вообще лучше не связываться.

– Ну что, Циклоп, он так и сидит там будто привязанный?

Начальник караула кивком показал на занавешенный вход в палатку.

– Господин не желают ни нос наружу показать, ни крошки перекусить, ни даже выпить. Сидят себе и глаз не сводят с мертвой головы.

Мартос мягко подвинул тессерария в сторону.

– Ясно. Ну тогда мы попробуем…

И мужчины шагнули внутрь, где обнаружили чуть ли не полный мрак, поскольку масло в плошке почти все выгорело. Мартос бросил взгляд на Арминия, тот кивнул и, высунувшись наружу, приказал принести светильного топлива.

Марк сидел на походном тюфяке, голова убитого друга по-прежнему глядела на него со стороны противоположной стенки из промасленной холстины. В палатке воняло загнивающей кровью и несвежим путом, руки Марка и его доспехи до сих пор были покрыты запекшимися бурыми потеками, на щеке пламенела полученная утром рана.

– Я вижу, твой друг Руфий погиб. Жаль. Пусть я и не так уж хорошо его знал, могу сказать, что славный был рубака. В моем племени принято, что, когда собрат-воитель находит свою смерть в сражении, мы пьем за прожитую им жизнь, а его дух провожаем к богам, молясь, чтобы и наш уход был столь же доблестным. Я слышал, он перестал дышать на груде поверженных врагов. А еще я слышал, что ты, центурион Корв, порубил еще дюжину, чтобы отобрать его голову у наших взаимных недругов. У вас, латинян, есть свои обычаи провожать героев в последний путь, так же как есть и свои правила отмщения… но то, что я вижу, ни в какие ворота не лезет.

В палатку вернулся Арминий с еще одним светильником и принялся делать вид, будто очень занят подливанием масла в первую плошку. Мартос тем временем молча разглядывал смертельно усталого и павшего духом человека напротив. Наконец он шагнул ближе и, присев перед Марком на корточки, внимательно посмотрел в его воспаленные глаза.

– Итак, центурион, у тебя есть выбор. Пойдем с нами прямо сейчас, оставь прошлое позади и смотри с надеждой в будущее. Пойдем с нами, и мы поднимем чаши за подвиги твоего друга, совершенные как сегодня, так и в минувшие дни. На пути к богам его будут сопровождать слова нашей благодарности за то время, что он нам подарил на этой земле. Или, если хочешь, оставайся здесь, упивайся собственным горем, а завтра мы уйдем в поход и оставим тебя на попечение других легионов. Пары дней не пройдет, как выяснится, что ты беглец от правосудия.

Он смерил понурого римлянина прищуренным взглядом, явно что-то прикидывая, затем продолжил:

– Руфий спас тебе жизнь, я не ошибся? Когда твоего отца казнили по приказу императора, уничтожили всю семью, Руфий помог улизнуть от тех, кто за тобой охотился?

Марк кивнул, слабо улыбаясь при воспоминании о тех деньках.

– Никто не назвал бы его величайшим воином из всех, но это был настоящий солдат. Еще толком не зная, кто я такой, он дважды стоял со мной плечом к плечу. Да, это он привел меня в когорту, убедил сменить имя, так что теперь я не Валерий Аквила, а Трибул Корв…

Молодой сотник покачал головой, перебирая в памяти события того холодного весеннего утра.

– Стало быть, ты обязан ему жизнью дважды. Так вот почему ты прыгнул в самую гущу рубки сегодня? Ты должен был погибнуть через секунду, но то ли сам Митра вмешался, то ли твои люди особенно хорошо поработали… Словом, в результате ты уничтожил с дюжину врагов, если не больше, и вышел из битвы живым, да еще отобрав то, что осталось от твоего друга. Сейчас твое имя у всех на устах – благодаря минутному помрачению рассудка. С каждым пересказом история только обрастает новыми слухами, и с такой же скоростью растет число тех, кто знает про ненормального латинянина в рядах когорты ауксилиев. Завтра мы выступаем, и если утром ты не выведешь своих людей из лагеря, очень скоро кто-то наконец сложит кусочки головоломки вместе, и ты очутишься в кандалах. Будешь сидеть и ждать, пока плотники сколачивают кресты – для тебя и всех тех, кто тебя спасал, потому что их тоже ждет лютая смерть.

Марк встал и потянулся, выгоняя ломоту из суставов.

– Хочешь сказать, что, если я не возьму себя в руки, окружающие будут втянуты в мое личное царство Гадеса? Ну а если я все-таки поведу людей в завтрашний поход? Сколько еще пройдет времени, прежде чем на моих глазах изрубят очередного друга?

Он с вызовом уставился на обоих мужчин. Ему ответил Мартос. От сдерживаемых эмоций голос вотадинского князя прозвучал глухо:

– Как быстро это случится? Кто знает… Мы – воины, друг мой Марк. Мы все сожительствуем со смертью. Никто не радуется, теряя друга, но что тут поделаешь? Отец ознакомил тебя с искусством сражений, принял меры, чтобы ты научился владеть мечом. Привил навыки убирать любого, кто встанет поперек пути. Мало того, благодаря ему у тебя есть и сметливость, и цепкая хватка за жизнь, так что налицо все шансы отомстить за друга, когда наступит подходящий момент. Но тебе не выжить, если отказываться смотреть в лицо смерти, и порукой тому сегодняшние события. Твои друзья, Марк, будут и впредь погибать, таков закон жизни. Я тоже терял друзей и братьев по крови. А спроси Арминия, скольких потерял он!.. У тебя лишь два выхода, центурион: либо ты научишься принимать жизнь такой, какая она есть, либо иди сдавайся властям. Так ты хотя бы не погубишь тех, кто рядом.

Арминий приблизился к измученному сотнику и с мрачной улыбкой тихонько похлопал его по вымазанной кровью кольчуге.

– Какой бы выбор ты ни сделал, решение надо принимать прямо сейчас. Если завтра на рассвете тебя не окажется в строю, это будет означать смертный приговор человеку, которого я поклялся защищать даже ценой собственной жизни. И его гибели я не допущу.

Марк закрыл глаза и молча постоял несколько секунд, слегка покачиваясь от изнеможения. Затем разом распахнул веки и совершенно будничным тоном сказал:

– Ладно. Вы оба неплохие люди, и я вам верю. Вот мое решение: я сам разберусь со своим горем и не предам тех, кто еще жив – хотя бы во имя памяти погибших.

Мартос ласково потрепал его по плечу, затем легонько подтолкнул на выход из палатки.

– Вот и славно. Жизнь существует для живых, Два Клинка, и чем больше смертей ты видишь, тем глубже осознаешь эту истину. Давай-ка скидывай кольчугу, смой с себя чужую кровь, и мы втроем отнесем голову Руфия на костер, который не даст воронам пировать на наших мертвецах. Там он воссоединится со своими братьями по оружию. А после… Я так скажу: нам всем надо выпить и заодно почтить светлую память солдата, который остался здесь на веки вечные.

Добравшись до нужного места в лагере Петрианы, интендант Октавий обнаружил, что человек, которого он планировал сделать своим партнером в афере с золотой гривной, куда-то подевался. Расспросы о нынешнем местонахождении декуриона Кира натыкались либо на полнейшее безразличие, либо на неприкрытую враждебность, к которой, впрочем, актуарий успел привыкнуть за время службы. Наиболее полезный ответ он получил от солдата, пришедшего менять меч. Давно уже чувствуя, с какой досадой, если не сказать злобой кавалеристы относятся к своему интенданту, которого не без оснований подозревали в казнокрадстве и барышничестве на нуждах простого солдата, Октавий заменил меч за очень скромную мзду, и этот дальновидный шаг принес плоды.

– Декурион Кир? Да он за обваловкой, сторожевые посты обходит. Еще днем начальник караула получил стрелу в грудь, так что Кир решил лично убедиться, как дупликарий[10] Силий справляется с новой должностью. Если хочешь, могу проводить…

Заинтригованный взгляд солдата заставил Октавия насторожиться. Вся ала[11] знала, что интендант и декурион Кир спелись на почве общих своекорыстных интересов, а именно на приобретении богатства и всех тех привилегий, которые за ним стоят. По слухам, несмотря на отнюдь не высокую должность командира турмы, Кир был богат настолько, что не только сослуживцы, но и старшие офицеры кавалерийского крыла ему в подметки не годились. А еще поговаривали, будто с полгодика назад ему подфартило наткнуться на припрятанное варварами золото, которое почти все прилипло к его рукам благодаря стратегически розданным взяткам. Что же касается извечной проблемы воришек и грабителей, то зловещая репутация декуриона, слывшего скорым на расправу со всяким, кто только мог показаться ему угрозой, не позволяла даже помыслить о том, чтобы поживиться золотом из походного сундучка Кира. А вот Октавия люди Петрианы хоть и презирали, но ничуточки не боялись. Даже небольшой шанс погреть руки мог заставить их взяться за нож: чтобы распороть стенку интендантской палатки и взять, что плохо лежит, либо вовсе перерезать актуарию глотку, коли этого потребует необходимость.

– Ничего-ничего, дело несрочное, я потом сам его разыщу.

Мысленно разразившись проклятиями, интендант побрел назад. Впрочем, вряд ли войска выйдут на марш в ближайшие пару дней. Ведь полагалось принести благодарственные жертвы многочисленным богам, собрать оружие убитых, отправить раненых в тыловые лазареты, сжечь трупы… Наместник не станет дергать утомленных недавними сражениями солдат без очень серьезной на то причины. Время переговорить с компаньоном еще будет, а пока надо закончить текущие дела.

Тот факт, что Арминий не дал любопытным ушам приблизиться к палатке командира во время совещания со старшими центурионами, на целый час задержал распространение невеселых новостей среди пехотинцев тунгрийских когорт. Хотя к утру не осталось ни одного человека, который не находился бы в курсе дела, вовсю обсуждая сложившуюся ситуацию.

– Говорят, на Валу сожгли все форпосты до единого! Женщины и дети изнасилованы и зарезаны, седобородые головы насажены на колья, на радость воронью…

Морбан раздраженно замотал головой, услышав возбужденный шепот трубача, и, ухватив молодого солдатика за тунику, дернул к себе. Несмотря на малый рост и кривые ноги, сигнифер был плотно сбитым, мускулистым мужчиной, к тому же весьма опасным в гневе.

– Коли так, сиди и молчи, понял? Слухи, они и есть слухи. И вообще, нечего панику разводить. У кого-то из наших там и вправду остались жены и дети. Бери-ка лучше свою вонючую трубу и готовься к утреннему смотру.

Он сердито выскочил из палатки, окутавшись облачком пара изо рта – и едва не наступил на мальчишку, который с полнейшим презрением к холоду сидел у входа и точил свой нож на оселке. Ребенок на мгновение вскинул глаза на родного деда, но тут же вновь погрузился в свое занятие.

– Ага. Я так и думал, что это ты, Волчонок. – Морбан присел на корточки напротив и выставил ладонь. Внук с неохотой вложил ему в руку нож, после чего выжидающе замер, пока Морбан проверял кромку. – Великий Коцидий! – воскликнул дед, когда лезвие оставило у него на пальце кровавый след. – Смотри-ка, и впрямь острый! Ну, знаешь, еще с полгодика таких упражнений, и ты его начисто сточишь. – Он вернул оружие, одобрительно кивнув, когда Волчонок со знанием дела убрал его в ножны на поясе. – Послушай, вовсе не обязательно точить клинок каждодневно. Так не делают… – У него дрогнул голос. Морбан знал, что никакие его слова не подействуют на мальчишку, который угрюмо пялился в землю.

– А вот Антенох меня учил, что я всегда должен заправлять кромку!

Морбан кивнул, попутно смаргивая невольные слезы, что в любую секунду грозили покатиться по щекам. Этот парнишка, которому не исполнилось и тринадцати, уже успел подрезать поджилки какому-то варвару в битве у Красной Реки, мстя за своего друга Антеноха. Сигнифер за подбородок приподнял лицо мальчишки и заглянул ему в глаза.

– Я знаю. Мне тоже нелегко. Он и мне был добрым товарищем, к тому же присматривал за тобой, когда я был занят. Вот ведь какое дело…

Ребенок расплакался, и Морбан сгреб его в объятия, тесно прижимая к груди. Всхлипы, сотрясавшие тело Волчонка, лишь усугубили мучения бывалого солдата. Через несколько минут, когда мальчик успокоился, сигнифер осторожно оторвал его от груди и, держа за плечи вытянутыми руками, заговорил:

– Ну пойдем, что ли, нам еще утренний смотр организовывать. Хотя я и сам в толк не возьму, пожалует ли к нам центурион Корв, или…

Будто в ответ на эти сетования Марк показался из соседней палатки и стал осматриваться. Глаза его покраснели от усталости, доспехи до сих пор были покрыты чешуйками запекшейся крови, которая понемногу отшелушивалась при каждом его движении, зато в лице, заострившемся от утомления, читалась твердость. Морбану хватило одного взгляда, чтобы тут же развернуться в сторону солдатских палаток и зычно крикнуть:

– Кадир! Два Клинка опять с нами!.. Ну а ты, постреленок, быстро хватай кувшин с водой, щетки – и за работу. Твой командир должен явиться на смотр при полном параде!

Октавий добрался до декуриона Кира лишь после завтрака. В лагере отчего-то царила суматоха, и будущий компаньон был по горло в делах. Успев отхватить несколько часов сна, интендант сейчас с изумлением озирался: кавалерийская ала вовсю сворачивалась, разобранные палатки грузились на вьючных животных, конники хлопотали вокруг своих скакунов или проверяли снаряжение – и у каждого на лице читалось отрешенно-торжественное выражение человека, идущего на битву.

– В чем дело? Что происходит? Как можно выступать в поход, когда с поля боя даже не собрали оружие?!

Оскалив зубы в безрадостной улыбке, Кир покачал головой.

– Что, Октавий, до тебя, как всегда, в последнюю очередь доходит? Не видишь разве, весь лагерь снимается с места? Оба легиона повернуты на юг, будут усмирять бригантов. А нам поручено идти на север, дабы отсечь убегающих вениконов от их родных земель, что лежат за брошенным Валом. И когда я говорю «нам», это означает, что кое-кому приказано также идти на северо-восток вместе с ауксилиями, отбивать какую-то крепость, которую удерживает Кальг.

В широко распахнутых глазах интенданта читался ужас. Он безотчетно вцепился декуриону в рукав.

– Постой, тут такое дело намечается…

Кир бесцеремонно стряхнул ладонь актуария и процедил спокойно, но зловеще:

– Не здесь. Не видишь, как на нас пялятся?

И действительно, пара-тройка человек бросала в их сторону взгляды, полные плохо скрываемого любопытства. Декурион повернулся спиной, как бы проверяя подпругу, и негромко бросил через плечо:

– Так что там у тебя горит?

– Ко мне заходил какой-то пехотинец, вроде из тунгрийских когорт, и предложил во-от такой золотой торквес! Говорит, будто им владел туземный вождь. В Риме за подобную находку можно выручить не меньше сотни тысяч, а с ним мы сошлись на одной тысяче. Думаю, с тобой мы могли бы заработать тысяч двадцать, если не больше, только мне нужно еще пятьсот монет, чтобы выкупить вещицу…

Повернувшись к собеседнику, Кир взял в руки копье и принялся делать вид, будто показывает интенданту наконечник.

– Для начала, мой друг, имей в виду, что я ни за что на свете не полезу в свой кошель на глазах вот этой банды жуликов и лодырей. А во-вторых, обеим тунгрийским когортам предписано идти на северо-восток в компании поганого аристократишки Феликса с его шестью турмами. Что-то насчет гнезда синеносых, которое им поручено вычистить. Сдается мне, ожерелье вот-вот уплывет у тебя из-под носа.

Глава 3

Центурион Дубн заерзал на смотровом столе, когда прохладные пальцы лекарши принялись ощупывать свежий шрам, который всю оставшуюся жизнь будет напоминать о сечи на Красной реке. Удар копьем нанес варвар, со всего ходу врезавшийся в боевой порядок центурии. Наконечник пробил как доспехи, так и кольчугу, глубоко засев в боку, а заодно выведя здоровяка из строя, так что теперь Дубн находился в руках медицинского персонала Шумной Лощины.

– Признаков заражения не вижу, центурион, твоя рана успешно заживает. Легко отделался. Разрешаю на несколько часов в день вставать с постели, однако никаких серьезных нагрузок. А насчет побега в свою когорту можешь забыть. Да, я знаю, тебе не терпится обратно в бой, но доспехи надевать нельзя будет еще с месяц. Ну хоть на этот раз тебе понятно?

В ответ на вопросительный взгляд Дубн лишь смущенно усмехнулся. Несколько дней назад его поймали у окна, откуда центурион наблюдал за упражнениями на плацу, несмотря на прописанный постельный режим.

– Да-да, понимаю. Буду сидеть на лавочке и слушать, как идиоты на улице меряются размером своих шрамов.

– Вот именно. И не вздумай бегать по коридорам. Потребуется не меньше недели щадящего режима, прежде чем рана надежно затянется.

Дубн кивнул, вставая со смотрового стола – правда, не без помощи санитара по имени Юлий, невозмутимого и добродушного человека, с чьего лица почти не сходила улыбка.

– От легионов новости есть?

Юлий после секундной паузы произнес:

– Да, центурион, ночью прибыл верховой посыльный. Узнав, в чем дело, я хотел было тебя разбудить, но ты выглядел… таким…

– Так что за новость-то?

Санитар собирался что-то сообщить, когда лекарша повернулась к нему всем корпусом и погрозила пальцем.

– Какой бы ни была эта весть, от нас все равно ничего не зависит. Тем более что новость вроде бы неплохая, по крайней мере на первый взгляд. Мятежников разбили, их становище сожгли, а те варвары, кто сумел удрать, разбежались куда глаза глядят. Стой! Можешь не спрашивать. Я не знаю, какие именно подразделения принимали участие в штурме.

Морщась при каждом движении, Дубн натянул тунику.

– Доктор…

Она покачала головой.

– После всего, что случилось за минувшие месяцы, думаю, что ты можешь звать меня по имени, центурион. Напоминаю: я – Фелиция.

– Очень хорошо. Так вот, Фелиция, в какую бы заварушку Марк ни ввязался, он из нее выберется. С двумя мечами даже я за ним не поспеваю, не то что центурия, которая поклялась, что не даст своего сотника в обиду. И не будем забывать, что рядом с ним всегда Тиберий Руфий, уж он-то присмотрит за нашим юношей, если тот вздумает выставить себя полным идиотом. Уверен, что в самом скором времени мы его здесь увидим.

У Фелиции увлажнились глаза.

– Я знаю. Это просто от безызвестности…

Дубн неловко усмехнулся.

– Понимаю тебя. Когда сидишь в этом курятнике, какие только дурацкие мысли в голову не лезут… Постой-ка! У меня кое-что есть для тебя.

Он протянул лекарше небольшой тряпичный сверток, одновременно ловя взгляд Юлия и выразительно кивая головой на дверь. Санитар понял намек и, бормоча про какие-то дела, вышел наружу. Лекараша тем временем развязала тряпицу, где лежал небольшой кинжал в ножнах из мягкой кожи.

– Как это понимать?

– Для твоей защиты. Помнишь легионера, которого ты вчера выписала? Он по моей просьбе это и принес. А теперь поклянись, что всегда будешь его носить, пока за тобой не придет Марк. Мало ли что случится, ты должна быть способна за себя постоять. Не мне тебя учить, в каких местах человек особенно уязвим, пусть и для небольшого клинка, а этот сгодится и на то, чтобы перерезать глотку. Перевязь лучше всего закрепить чуть выше колена да прикрыть подолом столы.

Фелиция извлекла клинок из ножен и опытным взглядом, привыкшим оценивать качество хирургического инструмента, осмотрела его пятнадцатисантиметровое, острое как бритва лезвие.

– Дубн, я приносила клятву спасать людские жизни, а не наоборот.

Здоровяк-центурион покачал головой, не теряя добродушную улыбку.

– Времена уж очень неспокойные, а ты слишком дорога моему другу, чтобы я позволил тебе расхаживать безоружной. Что, если бриганты ворвутся в этот форт?

Тунгрийские когорты двигались походной колонной по два по хорошо утрамбованной тропе, что вела от сгоревшего становища к опушке леса, за которым лежала равнинная пойма Красной реки. Мягко раскачивавшиеся ветви над головами разукрашивали ауксилиев пятнистым рисунком солнечных зайчиков. Наконец войска вышли на всхолмленную равнину. За спиной остался лес, в котором Кальг намеревался устроить засаду и перебить легионы, и лишь счастливая случайность позволила одному из солдат Марка заметить вениконских союзников коварного вождя. Выбравшись на пологие холмы, центурии перестроились в парадный порядок и принялись ждать, пока подтянутся остальные подразделения, находившиеся под командованием трибуна Скавра.

Двигаясь в голове Девятой центурии и не до конца оправившись от внезапной и столь жестокой гибели Руфия, Марк тем не менее явственно ощущал, что подавленность разделяли и все его люди. Когда когорта остановилась, он вышел вперед и, встав перед строем, принялся оглядывать свою сотню пустым, ничего не выражающим взглядом. У него екнуло сердце: до сознания дошло, что отсутствует Шестая центурия вместе со своим командиром Руфием, чью крепкую, ладную фигуру он так привык видеть неподалеку. По прошествии нескольких минут из-за деревьев показалась еще одна легионерская колонна, чьи центурии принялись разворачиваться напротив тунгров, пока вся равнина не оказалась покрыта выстроенными подразделениями. Примипил Фронтиний заговорил, не сводя глаз со знамени, где был изображен вепрь в прыжке. Этот символ принадлежал Двадцатому легиону уже больше столетия.

– Нам оказана честь. Легат Двадцатого разрешил поиграть со своей Первой когортой. Должно быть, ты чем-то произвел на него впечатление, трибун.

Скавр кивнул, следя за тем, как пятерка сотников идет вдоль строя двойных центурий, проверяя снаряжение людей с таким тщанием, словно им предстоял триумфальный марш по Риму. На замечание помощника трибун ответил вполне будничным тоном:

– Спорить не берусь. Думаю, что между Постумием Авитом Макрином и моим благодетелем были неплохие отношения, пока его не перевели из метрополии на службу в Британию… А-а, вот и их трибун соизволил пожаловать. Примипил, я бы рекомендовал не вмешиваться, а предоставить беседу мне. Что бы он ни говорил. Мы имеем дело с выходцем из весьма почтенного семейства, и вряд ли ему здесь очень уютно.

Они молча дождались, пока трибун Двадцатого не пересек расстояние, разделявшее обе когорты. Примипил Лената следовал за своим командиром на дистанции одного шага. Ленат остановился напротив Скавра и сухо кивнул; примипил же вытянулся по стойке смирно и ел глазами воздух где-то над макушкой Скавра. В возрасте лет двадцати пяти, трибун Ленат был выше среднего роста, черноволос и широколиц. Его физиономия – что неудивительно при сложившихся обстоятельствах – носила все признаки глубокого неудовольствия.

– Трибун! Марк Попиллий Ленат, командир Первой когорты Двадцатого доблестного и победоносного легиона, прибыл в твое распоряжение!

Скавр держал паузу, не сводя с молодого офицера внимательного взгляда, и, казалось, чего-то ждал. После довольно долгого молчания Ленат вздернул бровь.

– Что-то не так, трибун?

– Небольшая тонкость военного устава, Попиллий Ленат. Боюсь, что офицерам приданных подразделений полагается приветствовать своего командира.

Ошарашенный Ленат вздернул и вторую бровь. Скавр с делано серьезным видом кивнул, стараясь не выдать, до чего забавно выглядит сейчас физиономия собеседника.

– Да-да, я твой командир, Попиллий Ленат, и я жду от своих офицеров полного соблюдения правил воинской вежливости. Когда я что-то приказываю, полагается отдавать честь и подтверждать услышанную команду. Короче говоря, трибун, я хочу, чтобы ты вел себя согласно текущей иерархии наших должностей, по крайней мере, на то время, пока твоя когорта находится в моем распоряжении.

Молодой аристократ изумленно вытаращился на Скавра.

– Ты серьезно? Я должен салютовать тебе? Но ведь я…

Кивнув, Скавр вскинул ладонь, требуя помолчать.

– Да, знаю, ты – трибун в широкополосчатой тунике, который до сих пор салютовал лишь своему легату, который, под стать тебе, тоже происходит из сенаторского сословия. А я, как нам обоим прекрасно известно, отношусь к всадникам, и полосы моей туники куда у́же твоих. При любых иных обстоятельствах мне пришлось бы первому отдавать честь представителю высшей аристократии. Если нам когда-либо доведется повстречаться на улицах Рима, то я незамедлительно и по всей форме отсалютую человеку, выше меня стоящему в обществе. Однако сегодня, трибун Ленат, тебе придется смириться с необходимостью салютовать мне, и я очень рекомендую привыкнуть к этой мысли как можно раньше. В отличие от ряда других старших офицеров из моего сословия, я не намерен закрывать глаза на нарушения уставных требований, раз уж мы оба выбрали себе военную стезю.

Ленат глядел на него так долго, что примипил Фронтиний уже решил про себя, что аристократ умышленно ведет себя столь наглым образом, и внутренне сжался, ожидая взрыва, который, как он знал по опыту, обязательно последует со стороны Скавра. Затем молодой трибун просто вскинул ладонь в военном приветствии. На его лице было написано веселое недоумение.

– Прошу извинить меня, трибун, просто я как-то не привык выслушивать приказы от людей в чине ниже легата. А твой совет приму к сведению и постараюсь учесть на будущее.

Скавр бесстрастно кивнул.

– Благодарю, трибун Ленат. А это, я полагаю, твой примипил?

– Да, трибун. Старший центурион Кануций.

Кануций четко отдал честь.

– Трибун! Первая когорта Двадцатого доблестного и победоносного готова к выполнению боевой задачи. В строю семьсот сорок три пехо…

Он умолк в ответ на вскинутую ладонь Скавра, который показывал за спину Ленату.

– Прошу прощения, примипил, похоже, к нам наконец-то прибыло кавалерийское подкрепление Петрианы.

И действительно, на равнину выбиралась конная ала. Каждый всадник под уздцы выводил свою лошадь из лесных зарослей на солнечный свет. У кое-кого имелся и второй скакун. Когда у опушки напротив пехотных частей начали выстраиваться кавалерийские турмы, Марк отметил про себя пустые седла и понял, что из пары сотен человек крыло уже недосчиталось тридцати.

Фронтиний наклонился к уху своего трибуна и шепнул, стараясь не привлекать чужого внимания:

– Чудеса. Я-то думал, нам придали шесть турм, а вижу всего лишь пять. Зато много запасных лошадей…

Скавр задумчиво покивал.

– Ты прав. Интересно, что на это скажет трибун Лициний.

Командир Петрианы последним покинул лес. Он быстрым, деловитым шагом направился прямиком в сторону Скавра, сопровождаемый каким-то смутно знакомым декурионом с великолепным вороным. Собственного серого жеребца Лициний оставил у лесной опушки под присмотром личного телохранителя.

Скавр выпрямился, вслед за ним стойку «смирно» приняли три примипила, а затем, помедлив секунду, и Попиллий Ленат. Лициний усмехнулся и мягко покачал головой.

– Трибун! Нет нужды мне салютовать, мы ведь сейчас в одном звании, и ты лишь вгонишь меня в краску на приеме у наместника или, упаси Юпитер, на совещании у легата. – Он осмотрелся, остановив взгляд сначала на примипилах, вслед за этим и на Ленате. Подарив им холодную улыбку, добавил: – Доброе утро. Прошу прощения, мне надо перекинуться с вашим трибуном парой слов.

Взяв Скавра под локоть, он отвел его на добрый десяток шагов в сторону, чтобы их никто не смог подслушать.

– Времени в обрез, так что буду короток. Мои люди спят и видят, чтобы им разрешили вернуться и задать хорошую трепку вениконской сволоте. Ты, думаю, догадываешься, на какие рычаги пришлось давить, чтобы ты смог получить хотя бы пять полных турм плюс три десятка бесхозных лошадей, которые еще вчера имели по всаднику. Увы, дела пошли не очень гладко, так что извини, больше никого дать тебе не могу. Сажай в седла собственных людей. Далее, командиром я назначил декуриона Феликса. Он хоть и молод, но офицер каких мало, к тому же при отличных связях. Следишь за мыслью? То-то. В отличие от многих прочих «сынков», Феликс захотел начать службу с простого командира эскадрона, хотя одного словечка папаши хватило бы, чтобы он получил себе чин трибуна, как вон тот глупец. Похоже, Феликсу было интересно взглянуть на вещи с высоты простого солдата, что лично я очень уважаю – особенно если учесть «таланты» небезызвестного тебе старшего офицера.

Он вздернул бровь, вглядываясь в лицо Скавра.

– Ах, ну да, ну да! Никак не можешь сообразить, где его видел? Это тот самый офицер, которого ты спас от вотадинов во время заварушки у Белой Крепости.

Скавр кивнул.

– Точно! Вот теперь я вспомнил. Пару недель назад. У него еще, кажется, из-под мышки торчала стрела… Но ты уверен, что он в состоянии командовать?

Лициний без тени сомнения кивнул.

– Будущая супруга центуриона Корва, как выяснилось, умеет творить подлинные чудеса. Извлекла проклятую вещицу так, что ничего лишнего не повредила. В общем, жди скорого и полного выздоровления. Особенно поначалу не гоняй, дай ему подлечить рану, а уж потом у тебя на руках будет не только толковый офицер, но и лихой рубака. Я-то, сам понимаешь, не могу прямо сейчас бросить его в бой, а заменить некем: у меня и так каждый здоровый боец на счету. Ничего, вдвоем как-нибудь управитесь. Ах да! Поаккуратней с его вороным. Конь-огонь, но характер дрянцо. Ладно, пора, не то мои люди сами решат отправляться на север, мстить за вчерашнее. Я их понимаю.

Он хлопнул Скавра по плечу и чуть ли не бегом добрался до опушки, где, вскочив на серого, пустил его вскачь, сопровождаемый телохранителем. Трибун вернулся к своим офицерам, на ходу присматриваясь к декуриону, который держался несколько поодаль.

– Мы, по-моему, встречались, декурион Феликс?

Тот кивнул, опасливо вскидывая раненую руку в приветствии.

– Так точно, трибун. Повезло, что в тот день мне на выручку пришел великан-германец, что стоял у тебя за спиной, а то ведь меня чуть было не списали, увидев торчавшую из подмышки стрелу. Кстати, Гадесу, моему вороному, досталось едва ли меньше.

Скавр кивнул.

– Это, значит, ты чуть ли не в одиночку решил сразиться с целой варварской дружиной под Белой Крепостью? Да еще выжил… Храбрец, ничего не скажешь.

Декурион чуть качнул головой, принимая комплимент.

– Я – Амулий Корнелий Феликс, трибун.

– А я – Гай Рутилий Скавр, временный командир обеих Тунгрийских когорт. Напомни-ка, декурион, как давно тебя ранили.

Феликс на секунду призадумался.

– Вот уже дней пятнадцать, трибун.

– А-а, чуть больше пары недель? И ты считаешь, что полностью пригоден для несения полевой службы?

Кавалерист позволил себе тень улыбки.

– Не то чтобы на все сто, но еще через неделю я точно буду как новенький. А тем временем ничто не мешает сидеть в седле да покрикивать на моих лодырей, не говоря уже о четырех других декурионах, которые вполне способны при случае меня подменить.

– Трибун Лициний отрекомендовал тебя как грамотного офицера и заверил, что ожидание воздастся сторицей. А еще посоветовал держаться начеку из-за твоего скакуна. Что бы это значило, м-м?

Феликс искренне улыбнулся, за гриву притянул голову вороного поближе и ласково потрепал его по морде.

– Моего Гадеса, бедняжку, никто не понимает. У него просто… как бы это выразиться… игривый характер. Когда я его в первый раз увидел, он жизнерадостно лягал соседского жеребца через пробоину в ограде, и я сразу понял, что мы созданы друг для друга. Вот только с хвоста к нему приближаться не советую: он, как и всякий бывалый солдат, крайне не любит, когда кто-то заходит с тыла. Приложит в лоб копытом не хуже катапульты.

– Трибун также объяснил, отчего среди ваших турм так много пустых седел. Посоветовал подобрать тридцать конников из числа моих собственных людей и сформировать из них шестой эскадрон. Пожалуй, у меня даже сыщется подходящий офицер, но ведь он потребует двойного жалования, чтобы заниматься несвойственной ему работой… А у тебя нет ли кого на примете?

Слегка кивнув, Феликс весело улыбнулся.

– Нужен человек, обладающий талантом дипломата, чтобы из пехотинца сделать кавалериста? О да, трибун, как раз такой у меня найдется.

– Это ж надо, чего удумали! Да они что, издеваются?!

Дупликарий, назначенный декурионом Феликсом, с мучительно перекошенным лицом обходил строй добровольцев, горестно покачивая головой. На объявленный Скавром призыв пополнить нехватку конников откликнулись по два десятка людей из каждой тунгрийской когорты, да еще с пару дюжин легионеров вышли из Первой когорты Лената. Все они обладали кое-какими навыками держаться в седле, – что не мешало оставшимся пехотинцам осыпать их издевками и насмешками. Марк упорно держался своей центурии, пока, наконец, трибун Скавр не отвел его в сторонку и без обиняков приказал вызваться добровольцем:

– Во-первых, им все равно надобен командир, а ты, пожалуй, единственный на этом поле пехотный офицер, если не считать меня, у кого за спиной более-менее приличный курс обучения кавалерийским премудростям. А во-вторых – уж извини, что напоминаю, – твои вчерашние подвиги до такой степени раздули интерес к твоей персоне, что вот-вот пожалуют люди с неудобными вопросами. Горячо советую на время убраться с глаз подальше, и конный разъезд для этого отлично подходит. Можешь взять с собой моего Арминия: забавно было бы вновь увидеть его верхом, да и пользу он может принести немалую.

Безразлично кивнув, дескать, приказ ясен, Марк отсалютовал и направился к группе, встревоженно поджидавшей, чем именно обернется для них превращение в конников. Дупликарий Силий встретил центуриона ошалелым взглядом, после чего обернулся к добровольцам и вновь нацепил маску крайнего отвращения, которая свалилась с его физиономии при неожиданном появлении тунгрийского сотника.

– Кавалеристы? Да никому из вас не доверили бы и конюшни вычищать – кроме уважаемого центуриона, естественно, – когда я уже сидел в седле! Какие вы конники?! Вы – стадо вьючных мулов, пехтура по колено в навозной жиже! У кого есть мозги, пусть прямо сейчас возвращается в свою часть, чтобы я не тратил зря время и силы… Что, нет таких? – Он тяжко вздохнул и покачал головой. – Декурион, ты уверен, что так и надо?

Феликс сухо кивнул.

– Да, дупликарий. И хватит тянуть, не то все три когорты, которые на нас смотрят, перемрут со скуки.

Силий раздраженно приказал одному из людей выйти из строя, перекинулся с ним парой слов, а когда кавалерист со своей лошадью отошел в сторону и выжидающе там замер, вновь обратился к добровольцам:

– Итак, у нас набралось сорок семь увальней, которым вдруг захотелось пересесть на лошадиный круп. Свободных седел у меня только тридцать одно, да и то благодаря вчерашней переделке. Так что устроим простенькое испытание. Каждый из вас сядет вон на ту лошадку, – и он ткнул пальцем в сторону могучей кобылы, которую придерживал под уздцы одинокий кавалерист. Лошадь несла на себе полное боевое снаряжение, в том числе четырехрогое седло и кожаный шамфрон с бронзовыми наглазниками для защиты морды. – Тварь вполне смирная и вряд ли многих покалечит, если, конечно, вы не ринетесь на нее, будто собрались зарезать, как свинью… Центурион? Как насчет первым наглядно показать, чего мы от них добиваемся?

Марк подарил Силию цепкий взгляд. Дупликарий не выдержал и опустил голову, а сотник направился к лошади, на ходу оценивая ее силу и стараясь разгадать характер. Принял из рук кавалериста удила, поближе притянул голову животного, что-то негромко произнес на ухо и ласково потрепал по морде. Когда кобыла вроде бы перестала нервничать из-за появления незнакомца, Марк медленно шагнул к седлу, не переставая гладить холку и что-то говорить ровным, мягким тоном. Ухватившись за передний защитный рог, он одним махом – будто и не было на нем боевых доспехов – вскочил в седло, после чего обратился к добровольцам, которые не спускали с него глаз:

– Солдаты! Следите внимательно! Вы видите, что я сижу уверенно, но без натяжки, позволяю седлу свободно прогибаться под моим весом. Тогда защитные наседельные дуги постоянно прикрывают мои бедра, какие бы кульбиты ни выделывала лошадь. Есть и другая причина никогда не напрягать поясницу и ноги. Мало того, что это позволит надежно сидеть верхом и не сваливаться, так еще и делать это в течение длительного времени, потому что при любой иной посадке вас скоро скрючит от боли! Что же касается лихой скачки стоя, то подобные трюки советую приберечь для настоящей битвы.

Пока он говорил, кобыла стояла смирно, а после легкого понукания перешла на бодрую рысцу. Проделав полный круг, молодой сотник перекинул ногу поверх гривы и ловко спрыгнул на землю. Дупликарий Силий неохотно кивнул, поджав губы в прохладной улыбке.

– Очень хорошо, центурион. Приятно видеть офицера, который понимает лошадей. Посадка у тебя и впрямь легкая, ничем не уже любого из нашей алы. Хотелось бы, конечно, поглядеть, как ты управляешься с пикой, однако на сегодня с тебя хватит. Ну а теперь попрошу кого-то из вьючных мулов показать свои способности…

Поверх презрительного ворчания старшего кавалериста хлестнул жесткий и властный голос, так что даже декурион Феликс вскинул бровь.

– На пару слов, дуплекарий!

Неохотно подволакивая ноги, Силий приблизился к Марку и настороженно прищурился.

– Центурион?..

– Смотри вот сюда. Не оглядывайся.

С этими словами Марк дернул Силия за руку, разворачивая к лошади, после чего показал пальцем на подпругу, словно хотел что-то уточнить.

– А теперь слушай внимательно. Вокруг нас, дуплекарий, стоят тунгры.

Кавалерист нахмурился, не вполне понимая, к чему клонит офицер, в чьем голосе уже прорезались явственно угрожающие ноты.

– И что с того?

Марк только вздохнул, качая головой.

– Я так и думал. Ему невдомек, с кем он имеет дело… Что ж, тогда позволь тебя просветить. Если ты и впрямь служил в Петриане, то, думаю, не забыл историю с утраченным орлом?

Дупликарий еще хорохорился, но сейчас в его голосе ощущалась неуверенность. Этот незнакомый офицер, к тому же вроде бы из всамделишных кавалеристов, намекал на нечто крайне неприятное.

– Ясно дело, такое не забудешь. Мы в тот день нарубили себе несколько сотен голов, когда синеносые уроды порскнули во все стороны. Эх, отличное было дельце! Я даже…

Он поперхнулся, когда Марк вновь бесцеремонно его прервал. Сейчас в глазах центуриона пылал еле сдерживаемый гнев.

– А помнишь ли ты, дуплекарий, как со своими конниками ты целый час чесал задницу, наблюдая со стороны, как вот эти «вьючные мулы» перемалывают варварскую дружину? Не забыл, что твоя бравая кавалерия вмешалась только под занавес, когда все было предрешено?

Силий поежился от внезапной враждебности Марка.

– Сотник, послушай, это несправед…

– Мои люди тоже так считают!

Кавалерист вздрогнул. Декурион Феликс, стоявший в дюжине шагов поодаль, услышал неприкрытую злость в голосе коллеги-офицера и, тихонько усмехнувшись, с неожиданным интересом принялся изучать рукоять своей спаты.

– В тот день мы выдержали десятикратный натиск против нашей численности, а твоя Петриана и копытом не шевельнула, чтобы помочь. Тунгры, что стоят за твоей спиной, дуплекарий, проливали кровь и теряли друзей, пока ты сидел и ждал, чтобы мы сломали синеносым хребет. А уж когда варвары кинулись врассыпную, вы тут как тут. Каждый из вас сунул в седельный мешок с полдюжины голов, а вот мои люди к тому времени слишком устали. Им вообще было на все наплевать, не говоря уж о том, чтобы рубить головы у трупов в обмен на звонкую монету. Все они пролили кровь, дуплекарий, все глядели в глаза тех, кто умирал под нашими мечами. За последние месяцы мои люди побывали в стольких сражениях, что я сам удивляюсь, как они еще не спятили. Так что смотри, не ровен час, твои слова окажутся для них последней соломинкой. Если ты вздумал над ними позубоскалить – вот-де увальни, в седло забраться не могут! – то позволь напомнить, что, когда оскорбляют человека, которому плевать на последствия, лишь бы отомстить, он много чего может сделать под покровом ночной тьмы.

Силий нервно сглотнул, даже не отдавая себе отчета, на кого стал похож.

– Я понял, понял, сотник. Может, мне надо бы как-то…

Марк кивнул, и не думая скрывать оскал под презрительно вздернутой верхней губой.

– Да уж надо бы, дуплекарий.

Кавалерист бросил умоляющий взгляд на своего декуриона, но в лице Корнелия Феликса не нашлось и тени сочувствия. Силий смущенно кашлянул и, не зная, чем заполнить мучительную паузу, забормотал с такой лихорадочной поспешностью, что никто бы не принял его слова за чистую монету:

– Да-да, центурион, ты совершенно прав, ремень и впрямь слишком поизносился. Я распоряжусь, чтобы его заменили, как только мы вернемся в расположение нашей алы.

Марк величественно кивнул.

– Благодарю, дуплекарий. А теперь к делу, пожалуй? Ты не против, если мои соратники-пехотинцы по очереди опробуют технику, которую я им показал?

Силий поспешно замотал головой.

– Ах нет, от них вряд ли можно ожидать успехов прямо сейчас. Думаю, для начала достаточно сделать по кружочку легкой трусцой.

Марк кивнул и, метнув на Корнелия Феликса взгляд, увидел, что декурион тоже одобряет это решение – опять-таки с насмешливой улыбочкой на губах. Центурион повернулся к добровольцам, мысленно взвешивая таланты каждого, что шагнул вперед из тунгрийских когорт, желая попытать удачу в роли кавалериста. В глаза бросилась до боли знакомая физиономия, и пока Силий возился с кем-то из новичков, Марк приблизился к пехотинцам и легким хлопком по плечу вызвал человека из строя.

– Шрамолицый? Я и не знал, что ты умеешь сидеть в седле. Если на то пошло, я вообще подозреваю, что ты поклялся кому-то глаз с меня не спускать, а там будь что будет. Ну да ладно. Ты лучше скажи, ты и впрямь способен держаться верхом? Или мне в любую минуту надо ждать, что ты вот-вот сломаешь себе шею?

Солдат зарделся, но все же выпятил грудь, с вызовом встречая насмешку.

– Центурион, я ведь из деревенских, еще во-от таким щеглом научился скакать во весь опор. А что касается твоих намеков… Ты ведь не собираешься носиться по здешним холмам без нашего пригляда, я надеюсь?

– «Нашего»?..

Шрамолицый стал окончательно пунцовым, но уже не от смущения, а скорее от праведного гнева.

– Хочу напомнить, центурион, что ты ведешь себя диковато, если не сказать хуже. Причем с самого первого дня, как появился в нашей когорте. Все лето напролет ты будто нарочно бросаешься из одной мясорубки в другую, ничуть не задумываясь о судьбе тех, кого тащишь за собой, не говоря уже про ту девчонку, что вздыхает по тебе в Шумной Лощине. У нас в Девятой все как один уверены, что ты одержим тягой к смерти, так что мы договорились сберечь тебя живым хотя бы до зимы. Но из всех наших я один умею держаться в седле, так что…

Он умолк, заметив, что Марк уже не слушает, а глядит поверх его плеча, да еще отчего-то усмехается.

– Может, ты и прав, Шрамолицый. А может, и нет…

Солдат обернулся и увидел, что за спиной выжидающе стоит Кадир. Марк вздернул бровь.

– Ты тоже записался в няньки, Кадир?

Тот помотал головой, не забыв укоризненно взглянуть на Шрамолицего.

– Вот молодец, успел-таки подгадить. Стоило на минуту оставить тебя наедине с центурионом, как ты возьми все ему и выложи. Иди-ка лучше посиди на лошадке, а мы тут потолкуем.

Весь красный и пристыженный, солдат шмыгнул в строй дожидаться своей очереди на задерганную кобылу, а Марк подарил опциону недоумевающий взгляд.

– А ты-то какими судьбами? Что, в нашей Девятой сыскались новые офицеры тебе на замену?

Кадир дернул плечом.

– Я всего-то намекнул трибуну, что умею держаться в седле. Он и решил, что лучше нам побыть некоторое время рядышком. Посох мой он отдал Морбану, теперь его очередь лупить солдат промеж лопаток, а Трубач отныне будет дважды в день протирать тряпочкой сигнум, которой таскал Морбан.

– Умеешь держаться в седле, говоришь? И насколько хорошо?

Кадир усмехнулся, и Марк поймал в его лице искорку глубинной уверенности и спокойствия – нечто, чего он еще никогда не видел за все те недели, что они провели вместе после первого знакомства в порту Арабского Городка.

– Да так, держусь, не падаю…

Что-то позади Марка привлекло внимание хамианца, и у него аж челюсть отвисла.

– Великая Атаргатис! Давненько я такого не видывал!

Марк обернулся и сам еле сдержал смех. Готовый уже взорваться великан-германец в крайне неловкой позе сидел на кобыле, которая выглядела окончательно замученной. Центурион даже обошел вокруг этой пары, чтобы полюбоваться зрелищем. Впервые с момента гибели Руфия на его лице появилась настоящая улыбка.

– Да-а, Арминий, если ты сейчас заявишь, что не родился в седле, я охотно поверю.

Германец оскалился на обступивших его пехотинцев, после чего нагнулся и чуть ли не ткнул толстенным пальцем в глаз дуплекарию.

– Чтоб мы друг друга поняли с первого раза, имей в виду: я этих гривасто-хвостатых тварей на дух не переношу. Трибун Скавр любит повторять, что я сижу в седле так, будто у меня геморрой разыгрался, или что это вовсе не я, а тюк с дерьмом. И все же, пока ты не раскрыл свой клювик, запомни, что я отныне один из твоей турмы, и это приказ сверху. Куда центурион Корв, туда и я. Точка.

Он грузно спрыгнул на землю и принялся хмуро озираться, сжав оба кулачища.

– А кому от этого весело, пусть готовится хоть сейчас баиньки.

Дуплекарий задумчиво разглядывал Арминия, после чего знаком подозвал к себе своего заместителя.

– Видал красавца?

Заместитель кивнул, выпятив губы гузкой.

– Тогда ответь, где взять битюга возить эту тушу по тридцать миль в день? Да чтоб при этом хребет не переломился?

К югу от Вала, в рощице у форпоста под названием Моряцкий Городок, центурион Рапакс со своим напарником Эксцингом мучились сомнениями. Поселок казался вымершим: ни звука, ни движения, и Хищник, давно наблюдавший за его стенами, почти убедил себя, что крепость и впрямь брошена. Эксцинг выудил из-за пазухи восковую табулу, в который раз сопоставляя проделанный путь с указаниями, которые пару дней назад им дали в Тисовой Роще.

– Десять миль на север от Берегового форта, далее через реку по плотине, потом еще девять миль на север до винодельни, а затем по тракту до Моряцкого Городка… – Он помолчал, бросая на молчаливую крепость очередной оценивающий взгляд. – Ну что я могу сказать… Вот это и есть трижды проклятый Моряцкий Городок, и он ничуть не оживленнее тех двух фортов, мимо которых мы проскакали сегодня утром. Думаю, нам лучше двигаться дальше. Чем раньше доберемся до Шумной Лощины, тем лучше.

Хищник сплюнул на сухой дерн.

– Ты не забывай, что сотник, объяснявший дорогу, сам чуть не обделался, сидя в своей крепости. А ведь между его драгоценной шкурой и местными затейниками поставлен целый гарнизон, чуть ли не с полкогорты легионеров! Ты заметил, он никогда не высылал разведчиков для оценки обстановки? Откуда ему знать, что тут творилось последнее время? Мне и Тисовая Роща не сильно глянулась, хотя местным там не очень-то разгуляться, спасибо гарнизону. Зато здесь…

Эксцинг кивнул, не сводя глаз с форта, до которого было не меньше трехсот шагов.

– Мы слишком далеко, отсюда не разобрать. Может, рискнем подойти ближе?

Его напарник решительно мотнул головой, принюхиваясь к ветру.

– Чуешь, нет? Запашок слабоватый, но мы с наветренной стороны. Так, старина, воняет тухлое мясцо. Разок столкнешься, до конца дней запомнишь. Нет, в этой крепости одни лишь трупы да мухи, а варвары промышляют где-то еще. Наверное, ближе к тракту, готовят солдатам очередную засаду. Я и думать не хочу, что за страсти выпали на долю местного гарнизона, зато точно знаю, что не намерен разделить их участь. Обойдем-ка это место стороной, и пусть туземцы первыми на рожон лезут.

Крошечный отряд вновь разобрался по лошадям и неторопливым шагом, не поднимая лишнего шума, оставил погибший форт с запада. Дорогу всадники старались выбирать между холмами, чтобы их нельзя было заметить с крепостных стен – вдруг там все же выставлены дозорные. Лишь когда поселение окончательно скрылось из виду, Хищник позволил отряду вернуться на тракт, да и то с огромной неохотой. Собрав людей вокруг, он пристально заглядывал каждому в глаза, словно взвешивал силу духа и способность выдержать громадное напряжение, которое можно было чуть ли не рукой пощупать.

– Нас всего-то полтора десятка. Если наткнемся на дружину хотя бы в пару дюжин синеносых, придется уносить ноги. – Хищник обвел всех мрачным взглядом. – Но учтите, если кто-то из вас решит, что лучше дать деру, не дожидаясь моей команды, я лично выясню, какого цвета у него кишки. А теперь вперед!

Глава 4

– Я так и знал. Сиди чеши задницу или выгуливай лошадок. Тьфу, скукотища!

Импровизированный эскадрон уже не раз выходил патрулировать пустынные холмы под зорким присмотром дуплекария. Каждому из новоиспеченных кавалеристов надлежало как можно лучше познакомиться со своим скакуном, для чего и были придуманы разъезды в южном направлении от тех возвышенностей, на которых главные силы Петрианы преследовали убегавших вениконов. Остальная пятерка выделенных турм несла службу вдоль занятого рубежа охранения, прочесывая лесные опушки на случай затаившихся варваров. Новичков же не пускали в дело, пока они не привыкнут к своим коням.

Марку достался рослый, поджарый серый жеребец, который обладал вполне спокойным норовом, хотя Кадир по секрету сообщил друзьям, будто дуплекарий именовал этого скакуна не иначе как «Ослиная башка». Что же касается самого Кадира, то Силию хватило одного взгляда, чтобы оценить его посадку в седле, после чего показал опциону на тонколядую, но мускулистую гнедую.

– Я ее придерживал, все никак не мог найти подходящего всадника… Посмотрим, что из вас обоих выйдет.

Вышло очень даже неплохо, кобыла чуть ли не с опережением выполняла все команды, поигрывая мускулами.

– Так ты, получается, не только искусный лучник, но и талантливый наездник?

Хамианец слегка поклонился в ответ на похвалу Марка.

– Десять лет не сидел на чистокровном скакуне, так что кое-какие навыки подзабылись. Впрочем, в скором времени, думаю, все вернется на свои места.

Марк улыбнулся другу и насмешливо уточнил:

– Что ты имеешь в виду? И вообще хотелось бы знать, где и по какому случаю ты научился владеть конем как парфянин?

Кадир пренебрежительно дернул плечом.

– Я ведь вырос в обеспеченной семье, а отец всегда считал, что первейшее достоинство мужчины – это умение держаться в седле, так что я с младых ногтей только и делал, что скакал, пока не обскакал самих учителей-арабов, которых нанимал отец. Все секреты, ведомые бедуинам, они передали мне. Научили стрелять из лука, пока лошадь несется во весь опор, да так, что я ни в чем не уступал моим наставникам. Признаться, я уже начал забывать то время… а может, нарочно не хотел вспоминать, чтобы не испытывать боль от потери…

Серый жеребец Марка вдруг вскинул морду, прядя ушами. Несмотря на видимое отсутствие причин для такого поведения, скакун, не меняя темпа, принялся покачивать головой, глазами обшаривая местность, словно искал источник, вызвавший его беспокойство. Из подлеска, в паре сотен шагов от всадников, под треск сучьев вылетел молодой олень и тут же кинулся прочь. Жеребец центуриона прижал уши к затылку и с легкой рысцы перешел на полный галоп, едва не скинув седока на землю. Оправившись от неожиданности, центурион решил не вмешиваться: пусть себе скачет, тем более что было приятно почувствовать под собой всю мощь зрелого скакуна. Бросив взгляд через плечо, Марк увидел, что Кадир тоже не растерялся, и сейчас, пригнувшись к самой шее гнедой, быстро наверстывает отставание. Полностью уверенный в своем искусстве, хамианец даже бросил поводья и принялся извлекать лук, что носил в кожаном чехле за спиной. Когда его гнедая поравнялась с серым жеребцом Марка, Кадир уже цеплял стрелу за тетиву, вприщур прикидывая дистанцию до убегающего оленя. Где-то далеко за спиной их пытались нагнать дуплекарий со своим заместителем. Остальные бойцы эскадрона просто следили за погоней, кто с изумлением, а кто и явно забавляясь.

Марк понадежнее зажал в кулаке копье, пришпоривая серого. Слегка поддернув поводья, он направил скакуна вокруг небольшой рощицы из пары десятков согбенных стволов. Пролетая мимо, он машинально бросил туда взгляд – и краем глаза успел уловить что-то красное в гуще буро-зеленой поросли. Резко осадив жеребца, он развернул его, сорвал щит с седельного крюка на левом боку серого и вскинул копье, готовый в любой миг всадить каленое жало меж веток. Издав чуть ли не звериный рык, из рощицы выскочил какой-то варвар и, потрясая мечом, принялся что-то орать и на скакуна, и на его хозяина. Серый, впрочем, был явно готов не только к неожиданным погоням, но и к засадам, потому что ринулся на дикаря, на ходу разворачиваясь вправо без какой-либо подсказки со стороны Марка. Этот маневр защищал седока, подставляя щит под вражеский удар, а заодно открывал более удобный угол для атаки – чем центурион и воспользовался, толкая копье сверху вниз, погружая его тяжелый наконечник в глотку туземца. Наточенное лезвие пропороло шею насквозь, и варвар опрокинулся навзничь, захлебываясь собственной кровью.

Заставив серого еще сильнее свернуть вправо, чтобы удерживать щит между собой и рощицей, Марк пустил коня крупным шагом, обходя заросли по периметру и высматривая другие признаки засады. И вовремя: из-за деревьев неожиданно выскочила пятерка варваров, только бросились они не в атаку, а наутек. Чуть ли не все были ранены – надо полагать, во вчерашнем деле, – а потому могли передвигаться лишь прихрамывая. Марк только головой покачал, переводя серого в легкую нарысь. Он вновь вскинул копье и с размаху ударил тяжелым кованым наконечником в хребет отставшего беглеца. Насадив тело на древко, он протащил его с полдесятка шагов, потом стряхнул на землю. Мимо уха центуриона, на расстоянии не больше локтя, вдруг свистнула стрела, настигнув самого легконогого. Выгнувшись, отчаянно царапая собственную спину в напрасных попытках добраться до стрелы, варвар повалился ничком. Мгновение спустя Кадир выпустил очередную стрелу, и другой воин рухнул на колени. Двое оставшихся замерли и развернулись лицом к преследователям, держа мечи наготове. Один из них, чрезвычайно рослый и крепко сбитый ратник, шагнул вперед, грудью прикрывая своего раненного в ногу товарища с неряшливо наложенной повязкой. Марк заставил серого обогнуть эту пару вне пределов досягаемости их оружия, а сам ткнул уже окровавленной пикой в бок раненому. Тот только охнул, оседая на землю. Последний из беглецов в бессильном гневе потрясал мечом, а Кадир тем временем насадил комелек стрелы на тетиву и до предела отвел назад локоть, готовый в любой миг засадить трехперый наконечник варвару в грудь. Марк же что-то медлил, приглядываясь к ратнику – и тут вдруг сообразил, что уже видел эту позу, которую принял окруженный боец, чтобы умереть сражаясь.

– Кадир! Живьем!

Хамианец замер, хотя и не ослабил натяжения тетивы, а его сотник подвел серого на пару шагов ближе и приставил залитое кровью листовидное жало копья к груди варвара. Тот и не думал двигаться с места, обоими кулаками сжимая рукоять меча, чтобы ударить латинянина, едва тот окажется в пределах досягаемости. Впрочем, в его глазах ясно читалось усталое равнодушие, а вовсе не пылкая готовность сражаться. Марк всматривался ему в лицо, слегка кивая при этом, будто находил все новые и новые подтверждения вспыхнувшей догадке.

– Сдайся прямо сейчас на мою милость, и все обойдется. Но вскинь этот меч, и я подарю тебе такую же рану… – Он копьем показал на тщедушного сотоварища варвара, который сидел на земле, тяжело отдуваясь и постанывая. – Кстати, учти, что с минуты на минуту здесь появится еще с полдюжины наших людей, которые очень любят, когда им платят за срубленные головы. Решай – и быстро!

Ратник зажмурился и вскинул лицо к небу, потом выпустил меч из рук и медленно осел на колени. Эту минуту и выбрал дуплекарий Силий, чтобы выскочить галопом из-за рощицы. Он осадил своего скакуна возле Марка и наклонил копье в сторону беззащитного пленника.

– Неплохо! А моя помощь часом не требуется? Вмиг отправлю этого увальня к праотцам!

Марк покачал головой и, показав на разбросанных убитых и раненых, жестко ответил:

– Если хочешь украсить луку седла чьей-то башкой, руби любую из этих. Ни я, ни мои товарищи такими вещами не балуемся. Помни лишь одно: вот этот – мой.

Он спешился и, не обращая внимания на появление других всадников турмы, приблизился к варвару. Подобрав валявшийся меч, отдал его в руки Кадира, чтобы не было соблазна сопротивляться. Не вставая с колен, пленник поднял глаза и, оглядев сгрудившихся конников, хотевших посмотреть, кого захватил их командир, без тени страха заговорил на латыни, хотя и с трудом подбирал слова:

– Что сейчас? Пытка, потом нож?

Марк пожал плечами, не спуская глаз с варвара, а ладонь – с рукояти гладиуса.

– А зачем мне тебя пытать? Просто расскажи, что случилось с момента нашей прошлой встречи, и, если не соврешь, я прикажу тебя освободить.

– Центурион, а не лучше бы…

Бросая слова через плечо, чтобы не поворачиваться спиной к плененному бритту, который сейчас глазел на сотника с нескрываемым удивлением, Марк ответил:

– Нет, дуплекарий, это не обсуждается. Если я и впрямь поверю его словам, он уйдет отсюда свободным человеком. Ну а тебе советую вернуться к патрулированию, я же пока останусь здесь. Но ненадолго, только чтобы послушать его рассказ. Впрочем, со мной еще будет пара-другая человек, коль скоро я на личном опыте успел убедиться, что он настоящий боец. Думаю, Кадира, Шрамолицего и Арминия более чем достаточно.

Молчание за спиной затягивалось, и Марк испытал резкую тягу сдернуть проклятого дуплекария с коня. В жилах молодого центуриона кипела кровь, подогретая не только коротенькой схваткой, но и едва подавляемым гневом после вчерашних тягостных испытаний. Сжатые в кулак пальцы правой руки больно впились ногтями в ладонь, и, оторвав взгляд от пленника, Марк вскинул голову, осматриваясь. Неподалеку, восседая на глыбоподобном Колоссе, за ним наблюдал великан-германец, предостерегающе покачивая головой. В глазах Арминия горел огонек тревожного неодобрения. Когда Силий обрел дар речи, голос его прозвучал глухо, и Марку даже не надо было на него глядеть, чтобы понять: его подчиненный сейчас побелел от злости и обиды, что его отчитали при всех, да еще таким тоном.

– Как тебе будет угодно, командир. А с ранеными разбирайся сам, у нас в Петриане так заведено. Если ранил кого, прикончи собственной рукой… Турма, за мной!

Марк подождал, пока эскадрон не умчался на добрую сотню шагов, и лишь тогда заговорил вновь:

– Итак, бритт, прежде чем мы приступим к беседе, надо решить: ты сам отправишь своих товарищей к их богам, или попросишь римлянина сделать за тебя эту работу?

Здоровяк зашевелился и, грузно поднявшись на ноги, оказался намного выше центуриона. Арминий спешился с коня, который насилу подыскал для него дупликарий, и шагнул ближе, не отпуская поводья, чтобы одним своим могучим присутствием отбить охоту от любых проказ. Впрочем, он сам чуть ли не на голову уступал в росте плененному бритту, и тот ничуть не выглядел устрашенным.

– Нет оружие.

Марк пожал плечами, забрал длинный меч у Кадира и, выставив его рукоятью вперед, предложил варвару:

– Тогда возьми это. А если вздумаешь сбежать, имей в виду, что мой друг успеет вонзить тебе в спину по стреле на каждый твой шаг.

Промолчав, ратник взял меч, обернулся к человеку, лежавшему рядом. Тот уже наливался смертельной бледностью и, балансируя на краю сознания, смотрел в небо стекленеющими глазами. Варвар поставил меч на грудь павшего и повернул лицо к Марку:

– Это мой брат. Я просить монета.

Из поясного кошеля Марк выудил одинокий сестерций и молча кинул его пленнику. Тот нагнулся и вложил металлический кружок в рот лежащему, слегка похлопал того по щеке и, пробормотав несколько негромких слов, резким движением пронзил сердце раненого. И отвернулся с повлажневшими глазами, оглядывая разбросанные тела варваров.

Кивком Марк предложил ему продолжить.

– Мы подождем, пока ты заботишься об их душах.

Варвар кивнул Марку в ответ и занялся делом. Движения его были быстрыми и скупыми. Поставив точку в жизни тех, кто еще не успел умереть к этой минуте, он подошел к поджидавшим солдатам и вернул меч центуриону. Приняв оружие, тот воткнул его в дерн и пригласил варвара присесть, первым показав пример.

– Ответь мне, бритт, я не ошибся? Мы действительно знакомы?

Великан кивнул и, повернув руку, показал клеймо в виде буквы «С», ниже которой виднелся бык, эмблема Шестого легиона.

– Да, помнить тебя.

Марк кивнул, но из всей троицы его товарищей лишь Шрамолицый догадался о смысле происходящего.

– Так это, получается, тот раб, который вместе с нами штурмовал форт?

Марк выставил руку.

– Тебя зовут Луго, если я правильно помню?

Бритт пару секунд глядел на предложенную ладонь, затем крепко ее пожал.

– Да, я Луго.

Марк обернулся к Арминию и Кадиру, которые лишь хлопали глазами, ничего не понимая и сгорая от любопытства.

– Луго попал к нам в плен после битвы, где легион утратил своего орла. Парня поставили в таранную команду, и та выбила ворота карвертской крепости, которую нам поручили взять несколько недель назад. Как только мы оказались внутри, рабам велели отвлекать внимание своей беготней, а мы тем временем, в том числе и Луго…

Шрамолицый возмущенно подпрыгнул.

– А я?!

– …а заодно и вот этот нарушитель уставной дисциплины, сумели пробиться сквозь оборону и завершить штурм. После чего приказом по Шестому легиону Луго освободили из плена и сказали отправляться домой. Меня интересует, что случилось потом. А, Луго?

Бритт повел плечами.

– Война не убежать. Я идти семья, но люди Кальга меня находить. Заставлять воевать. Я находить брат, мы воевать вместе, когда легион атаковать. Брат получать рана, мы бежать, много люди бежать. Ночь приходить, мы прятать лес. Потом ты приходить…

– И я убил его.

Марк зажмурился, качая головой на злую насмешку судьбы. Луго молча глядел в землю, обмякший, окончательно утративший силы, раз уж, несмотря на все его старания, это тяжелое время все-таки закончилось гибелью брата, чей труп лежал в двух шагах поодаль. Молодой центурион вздохнул, затем открыто взглянул в лицо понурому варвару.

– Луго, я не могу извиняться за смерть твоего брата. Точно так же я не могу сожалеть о том, что безжалостно преследовал твоих товарищей-беглецов, пока их всех не перебили. Я могу я лишь посетовать на обстоятельства, из-за которых наша встреча привела к столь печальным последствиям. Что же касается моего обещания, то я всегда держу слово. – Луго вскинул покрасневшие глаза. – Итак, бритт, расскажи мне подробнее, что случилось в последний день. Что ты видел после того, как легионы подожгли лесное становище Кальга?

Рассказ занял несколько минут, а когда брит вновь погрузился в молчание, Марк медленно покивал и, взглянув на Арминия, обнаружил, что тот ничуть не меньше озабочен услышанным.

– Ты уверен? Что этот – как ты его назвал? Харн? – что Харн вел свою дружину на восток, когда ты от них удрал? Точно на восток, не на север?

– Да. Харн идти Алауна. Харн говорить, Алауна много еда, римский солдаты нет.

– И тебя это не соблазнило?

Луго непреклонно покачал головой.

– Алауна святой место. Алауна мой язык называть святой храм. Харн приводить дружина святой место, Харн оскорблять великая богиня. Смерть его искать, смерть искать его сыновья.

– Сыновья?

– Да. Сыновья. Они и отец ходить вместе.

– Что ж, дело обычное. Я тоже был лет двенадцати, когда отец со своими братьями взял меня в военный поход. Где еще прикажешь расти мальчишке?

Луго согласно кивнул.

– Хороший сыновья, сильный, высокий. Вырастать хороший ратник.

– Ага. – Марк невеселыми глазами уставился на восток. – Если доживут.

– Мне вон те холмы страсть как не нравятся.

Легионер сплюнул за бойницу крепостной стены над южными воротами Шумной Лощины, не сводя мрачного взгляда с холмов, которые спускались к реке, что текла мимо форта. Здесь, к северу от Вала, вот уже полгода войскам приходилось спать чуть ли не в обнимку с оружием.

Напарник в ответ на его слова лишь кисло поморщился, отворачиваясь от ветра, чтобы предвечерняя морось хлестала в шлем, а не в лицо.

– После того, что случилось с Третьей центурией, я ничему не удивлюсь. Пес его знает, о чем только думал наш трибун, отправив злосчастных дураков на юг…

В первые же дни после нового мятежа в стране бригантов на юг был послан сотенный отряд, которому приказом трибуна Павла предписывалось совершить десятимильный марш до Моряцкого Городка, чтобы усилить крошечный гарнизон того дальнего аванпоста. Основные силы легиона перебрасывались на север, чтобы присоединиться к тамошним войскам для борьбы с Кальгом. Солдаты, охранявшие южные ворота, раз за разом повторяли друг другу, что это был крайне рискованный, даже ошибочный шаг: отправить Третью центурию непосредственно в логово мятежников, воевать на их земле. Каждый легионер форта с пеной у рта заверял, что ауксилиев следовало оставить на месте. Даже сотник Третьей центурии и тот, казалось, разделял мнение подчиненных в отношении полученного приказа. Нахлобучив шлем, он по секрету признался командиру арьергардного охранения, что почти не надеется на благополучный исход. Не прошло и пяти часов, как Третья центурия, а вернее, ее остатки, проковыляла обратно сквозь ворота Шумной Лощины.

– Ты их видел? Ведь с ног валились. И это еще те, кто не поймал стрелу или копье.

Из старших чинов уцелел лишь начальник караула – тессерарий, ветеран с пятнадцатилетнем стажем по имени Тит. Сейчас он в забрызганных кровью доспехах стоял в жарко натопленном кабинете трибуна Павла. В его широко распахнутых глазах до сих пор плавал ужас, да и в жилах старшего офицера, который сидел напротив, завернувшись в чистенькую тунику, леденела кровь от услышанного рассказа.

– Они свалились нам на голову с деревьев, с обеих сторон дороги. Человек двести, а может, и триста. Сразу накинулись на сотника, прямо как псиная свора. Через минуту прикончили опциона. Переднюю половину центурии порубили в фарш, и тогда задние не выдержали, дали деру. Я пробовал их остановить, да бесполезно, они неслись, как перепуганные дети. Последнее, что я видел, – это как синеносые перебрасывались головой нашего центуриона. Ублюдки…

Трибун Павл так и не понял, кого имел в виду начальник караула: то ли варваров, то ли трусливых соратников по центурии. Впрочем, красноречивый взгляд, который подарил ему тессерарий, выходя из кабинета, не исключал и третьего объяснения.

Легионер в который раз сплюнул за бойницу, покачал головой и нахмурился на серые холмы, нависавшие над лощиной.

– Хорошо бы до нашего гения доперло, что сейчас на юг не пробиться. Всех, кто был в Моряцком Городке, либо уже насадили на кол, либо еще чего похуже. А нам только и осталось, что молиться: пусть-де синеносые думают, что мы им не по зубам…

Он вдруг замер и прищурился сквозь наступающие сумерки.

– Постой… А ну глянь-ка вон туда! Видишь?

Его напарник проследил за вытянутой рукой.

– Точно! Никак кавалерия на мосту?!

Конники что было сил гнали скакунов. Их было едва ли с дюжину, хотя солдаты, патрулировавшие ворота, поклялись бы, что сквозь кишащее море варваров сумела бы пробиться разве что кавалерийская ала в полном составе. Дозорные тут же подняли шум, окликая часовых, что стояли под ними на воротах:

– Кликайте сотника! К нам гости!

Из гарнизонных домиков посыпалась центурия, поспешно выстраивая защитную стену из щитов и копий поперек всей центральной площади. Вперед вышел сотник с обнаженным мечом и рявкнул приказ приоткрыть одну створку. Высунул голову под дождь, приглядываясь к всадникам, которые уже осаживали своих загнанных скакунов шагах в десяти от крепостной стены. Доспехи явно имперские, но отчего-то незнакомые. Двое ранены, один гримасничает от боли, которую причиняла засевшая в бедре стрела, второй еле-еле сидит в седле, да и то благодаря помощи соседа. С его правой руки тягуче капает кровь. Все до единого бесконечно измотаны. У двоих поперечно-гребенчатые шлемы, стало быть, они центурионы. С другой стороны, когда вся провинция сошла с ума от запаха крови, когда еще неизвестно, сколько живых римлян осталось к югу от Вала, чин этих нежданных гостей мало что значил для человека, которому была вверена охрана базы снабжения всего легиона.

– Кто вы такие, мать вашу? Я вижу доспехи, которые мне незнакомы, я вижу два офицерских шлема на десяток людей – и это очень странно! А ну, отвечайте!

Один из центурионов – самый смуглый и широкоплечий – спрыгнул на землю и, презрительно скривившись, шагнул ближе. Едва не упершись надбровным козырьком в лицо начальника караула, он заговорил жестким и хриплым голосом, от которого у местного командира побежали мурашки по спине:

– Кто мы такие, не твоего ума дела. А насчет незнакомых доспехов… Я офицер преторианской гвардии, а мой коллега из Кастра Перегрина[12]. Мы отмахали полторы тысячи миль меньше чем за месяц, пробились сквозь засады, потеряв двоих убитыми, и я уж не говорю про раненых, так что если эти ворота не откроются через секунду, ты сам отправишься со мной дальше! – Незнакомец понизил голос на октаву и смерил начальника караула таким яростным взглядом, что тот и шевельнуться не смел. – Твой чин, центурион, будет называться просто «рядовой», со всеми вытекающими. Что, не веришь? Доказать?

Не дожидаясь продолжения, резко побледневший начальник караула уже выкрикивал команду распахнуть ворота. Даже минут через десять, провожая вновь прибывших к трибуну, он никак не мог прийти в себя и был бесконечно счастлив сбагрить опасных гостей с рук.

– Слушаю вас?..

Трибун Павл принадлежал к сословию всадников, и, пусть не был столь же самоуверен, как легат-сенатор, носивший широкополосчатую тунику, его достаточно аристократическое происхождение и воспитание, не говоря уже про боевой опыт, давали ему все основания считать, что он способен совладать с любой ситуацией.

Павл, сидевший за письменным столом, знаком пригласил офицеров занять кресла напротив, что те и сделали, положив мечи поперек колен. На безупречно навощенный паркет закапала вода, стекая с доспехов. Кряжистый преторианец заговорил первым. В обычно тихом кабинете его голос звучал с неприятной резкостью.

– Приветствую тебя, трибун! Я – Квинт Секстий Рапакс, центурион имперской гвардии, а это мой соратник Тиберий Вар Эксцинг, также центурион, из Кастра Перегрина.

Преторианец помолчал, пристально вглядываясь в лицо трибуна. Как он и ожидал, у начальника гарнизона все-таки дрогнули брови. Хищник хоть и испытывал известное уважение к самообладанию, которое продемонстрировал Павл, услыхав, чем занимается Тиберий Вар, но безошибочно понял, что этого трибуна вполне можно заставить плясать под их дудку.

– Я – Секст Педий Павл, трибун Шестого имперского легиона, командир здешнего гарнизона. Какие дела привели преторианца и фрументария в нашу Шумную Лощину, да еще в такое время? Мне представляется, что было бы осмотрительнее переждать мятеж, прежде чем пускаться по Северному тракту. Тем более что мне уже доложили о ваших потерях…

Хищник пожал плечами, мол, тут ничего не попишешь.

– Мы прибыли сюда прямо со двора императора, в пути задерживались разве что на пару-другую часов отдыха. По несколько раз в день меняли лошадей на курьерских заставах, лишь бы одолеть путь быстрее. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что наше дело крайне важное и не терпит отлагательств. Нам предоставлено право истребовать повиновение любого жителя метрополии или колоний, буде возникнет такая надобность. – Он протянул свиток, скрепленный имперской печатью. – И наш приказ, трибун, состоит в том, чтобы…

– Секунду. – Трибун поднял ладонь, прося тишины. Хищник зло прищурился, но умолк. Павл тем временем разворачивал свиток, пробегая глазами строчку за строчкой. Нахмурился, не сводя глаз с имени, начертанного в конце документа. – Предписание заверено префектом преторианцев, и я вообще не вижу, чтобы здесь упоминался император. Разве что в одном-единственном месте: «…именем императора приказываю всем благонамеренным и верноподданным оказывать любую помощь центуриону Рапаксу и центуриону Эксцингу, как сообща, так и порознь». – Озабоченно хмурясь, Павл помахал свитком под носом у преторианца. – С каких пор подобные писульки имеют силу имперского эдикта?

Тут впервые подал голос Эксцинг, и Хищник с насмешливой улыбочкой откинулся на спинку кресла, когда его напарник презрительным жестом отмахнулся от замечания.

– Ты, трибун, давно не наведывался в столицу, как я вижу? Так вот, за время твоего отсутствия благородный префект моего напарника, а именно Секст Тигидий Перенн, высоко поднялся в глазах нашего блистательного императора. Зато коллега Перенна, его соратник-гвардеец Публий Таррутений Патерн, был казнен за организацию убийства Саотера, близкого друга императора и управляющего двором. В результате префект Перенн стал единовластным начальником всей преторианской гвардии и получил новые права, сейчас его обязанности несравненно шире. Кроме охраны жизни членов императорской семьи, он плотно занят государственными задачами, чтобы освободить нашего императора для более важных дел. И вот почему префект, являясь правой рукой повелителя, не только может, но и должен преследовать врагов престола, где бы они ни скрывались от возмездия нашего божественного владыки. Отправляя нас в путь, префект выразил полную уверенность, что любой верноподданный житель империи с готовностью окажет необходимую помощь моему коллеге, а заодно приказал и мне сопроводить центуриона Рапакса, дабы я мог содействовать ему в любых обстоятельствах. Уверен, что ты прекрасно знаешь о том особом доверии, которым фрументарии облечены со времен великого Адриана.

Трибун Павл откинулся назад, по-новому всматриваясь в лица сидящих напротив. Сейчас он видел перед собой центуриона-преторианца с физиономией прирожденного головореза, и имперского шпиона, который к месту и не к месту поминал страшноватую репутацию своей службы, лишь бы добиться желаемого. Мало того, эта парочка, получается, орудует под крылом некоего аристократа, который с пугающей скоростью набирает вес при дворе. Мысли трибуна понеслись вихрем, когда он принялся взвешивать, до какой степени есть смысл сопротивляться, пока его самого не превратили в мишень.

– Мне доводилось слышать о заданиях, которые выполняли люди, похожие на вас. Должен признаться, впечатление не самое приятное. Какие у меня гарантии, что свои полномочия вы будете реализовывать в приемлемых рамках?

Хищник уставился на него с таким выражением, что по спине трибуна пополз холодок.

– Ты зря нас боишься. Как только мы доберемся до нужного нам изменника, все необходимое будет проделано без лишнего шума. И мы просто вернемся в Рим с докладом о торжестве закона.

– И справедливости?

Преторианец пожал плечами.

– Любой укрыватель беглого преступника подлежит наказанию, это ясно. С другой стороны, мы понимаем, что излишнее усердие порой вредит делу. В конце концов, здесь у вас война идет, и не хотелось бы мешать твоей работе: ставить варварское отродье на место.

Трибун промолвил:

– Без лишнего шума, говоришь? И, надеюсь, без чрезмерных репрессий к офицерам, которых этот Аквила мог обманом впутать в свои козни?

Эксцинг решительно кивнул.

– Что ж, трибун, похоже, мы друг друга поняли. В обмен на твое содействие мы позаботимся о том, чтобы торжество правосудия не повлекло за собой излишнего беспокойства.

Павл кивнул и подался вперед, опершись руками о столешницу, как бы собираясь встать. Было ясно, что, с его точки зрения, беседа закончена. Однако парочка, сидевшая напротив, и не собиралась покидать кабинет. Эксцинг нахмурился и знаком остановил начальника гарнизона.

– Есть еще одно дело, трибун. Твое имя мне кое о чем напомнило. Какую-то историю, которую я слышал перед тем, как покинуть Рим…

Павл вежливо качнул головой и откинулся на спинку стула, испытывая внезапный дискомфорт от нового и явно спонтанного поворота.

– Точно, это случилось за день до моего отъезда. Итак, бывший трибун Шестого легиона был найден мертвым. Похоже, сам себе перерезал глотку. В его доме обнаружили также трупы жены, ребенка и ближайших родственников. Все как один зарезаны. Похоже, трибун сошел с ума, пережив всяческие ужасы здесь, в Британии, и уничтожил собственную семью, а затем себя. Очень печальная история, особенно если вспомнить, что ребеночку и двух годиков не исполнилось, да и жена, говорят, уж такая была раскрасавица… Как его звали-то? Квириний, что ли? – Эксцинг сделал вид, будто читает какие-то записи на своей восковой табуле. – Ну да, так и есть: Тиберий Сульпиций Квириний. Успел даже стать сенатором, потому что его отец тоже покончил с собой буквально за несколько недель до трагедии. Ну и семейка. Наследственное это у них, что ли?..

Павл все с бульшей оторопью глядел на человека, который принес столь жуткую весть. Эксцинг тем временем продолжал; его лицо вдруг приобрело отчетливо хищные черты.

– Так вот, после сенатора Квириния осталось нечто вроде дневника, где он сделал несколько чрезвычайно любопытных записей про свою службу в Британии. И самой поразительной из них было признание, что он-де знает имя убийцы трибуна Тита Тигидия Перенна.

Эксцинг закрыл рот, ожидая ответной реакции от Павла. Наконец, не в силах более выносить затянувшееся молчание, тот сказал:

– Но ведь Перенн погиб в сражении. Есть свидетели…

Эксцинг сурово помотал головой.

– Его отец тоже так думал, но тут на свет появился дневник сенатора Квириния. Похоже, что Перенн погиб вовсе не в битве с варварами, пал не славной смертью воина, чей меч обагрен кровью врага, а от руки римлянина. По всей видимости, боясь за свою шкуру, сын сенатора Аквилы исхитрился бежать в Британию, где его и обнаружил трибун Перенн. Мы считаем, что юный Аквила и стал причиной его смерти, желая сохранить в тайне место своего пребывания на этой дальней границе.

Павл поджал губы и крепко задумался.

– Да, но кто возьмется укрывать беглого преступника? Это же гарантированная смертная казнь!

Эксцинг согласно кивнул:

– Причем не только для укрывателя. Любой, кто не донес об изменнике, разделяет его вину. И меру наказания…

Он смерил Павла жестким взглядом. Тон его голоса все отчетливее превращался в обвиняющий.

– Беда в том, трибун, что дневник сенатора совершенно недвусмысленно сообщает о двух тесно связанных фактах. Во-первых, что имя убийцы Квириний сам узнал от другого человека. И во-вторых, что этим другим человеком был ты. Спьяну сболтнул. В ночь после битвы, в которой твой легион утратил своего орла и половину людей. Той самой битвы, в которой и погиб сын префекта.

Павл побелел от потрясения.

– Я сказал ему…

– Да-да?

– Я сказал, будто ходят слухи, что центурион приданной нам когорты ауксилиев убил трибуна еще до сражения…

– И этим центурионом был беглый Аквила?

Павл помотал головой.

– Клянусь богами, этого я не знал. Просто центурион ауксилиев, и все.

– А из какой когорты?

– Кажется, Первой Тунгрийской.

– Ну и с чего ты взял, что этот сотник впрямь убил трибуна? Тоже кто-то сказал?

Павл вскинул глаза, и в его голосе прорезались жесткие нотки:

– Если я отвечу, где гарантии, что ты не сцапаешь хорошего человека?

Эксцинг непринужденно улыбнулся.

– А вот это зависит только от тебя, трибун. Может, и не понадобится вовлекать кого-то еще. Главное, лишь бы нам с коллегой было ясно, где охотиться на беглеца. Понятное дело, при необходимости я хоть всю провинцию возьмусь допрашивать, но ведь это требует времени, того самого времени, за которое преступник может скрыться где-нибудь еще. Тогда кое-кому тоже не поздоровится. Кстати, у тебя ведь большая семья в Гиспании, не так ли?

У трибуна окаменело лицо, на фоне темного дерева столешницы отчетливо проявились побелевшие костяшки стиснутых кулаков. Хищник встрепенулся, его ладонь легла на рукоятку кинжала. Через секунду Павл обмяк в кресле. Судя по всему, начальник гарнизона утратил боевой задор, сообразив, к каким последствиям приведут непродуманные действия.

– Ладно. Мне ничего не остается, кроме как поверить вам обоим на слово, что вы и впрямь будете преследовать только этого Аквилу, а моих верных солдат оставите в покое. – Трибун вздохнул, устало закрывая глаза: все, сдался окончательно. – Во второй когорте ауксилиев служит человек, которого я знаю с детства. Вот этот офицер и указал мне на центуриона, когда закончилась битва. Тунгры сдерживали натиск вдесятеро превосходящего по численности противника дольше, чем мы вообще полагали возможным, выигрывая время, чтобы успел подтянуться резерв. Нам, естественно, хотелось узнать, какой урон они нанесли, вот мы и пошли на холм. Можно сказать, по ковру из трупов. В том месте, где столкнулись обе цепи, тела были навалены в два-три слоя. Рядом стояли офицеры других подразделений, они тоже изумлялись картине побоища, а заодно и тому, что от тунгров хоть что-то осталось. А уж вонь какая… – Он покачал головой, припоминая, что еще несколько дней от одежды несло кровью и фекалиями. – Мимо нас прошел кто-то из тунгрийских сотников, весь в крови, глаза вытаращены, и я заметил моему спутнику, что у этого центуриона аж два меча на перевязи. Он мне и ответил, дескать, уже видел этого человека утром, когда тот стоял над телом трибуна Перенна.

Эксцинг вздернул бровь.

– И все? Он больше ничего не сказал? Никаких подробностей?

Павл горько рассмеялся.

– Да пробовал я его разговорить. Может, и не лежало мое сердце к Перенну, но все же он был римским трибуном, а мне – сослуживцем. Так вот, мой друг лишь усмехнулся и сказал, мол, чем меньше знаешь, тем лучше спишь. И вообще лучше обо всем этом забыть…

Эксцинг кивнул. В его глазах сияли искорки триумфа.

– Да. Совет тем более верный в случае Квириния, раз уж он так и не сумел удержать рот на замке. Ну а сейчас, трибун, вынужден обеспокоить в последний раз. Тебе, конечно, будет нелегко, но учти, что в случае отказа я что есть сил навалюсь и на тебя, и на всех, кто тебе дорог. Как там звали этого твоего друга, м-м?

Глава 5

К северу от Вала вениконы с первыми лучами рассвета вновь двинулись в долгий путь к родным землям. К середине утра, пересекая бесконечные плешивые холмы, они были вынуждены перейти чуть ли не на прогулочный шаг, несмотря на угрозу, что их может настичь римская кавалерия. И тогда, как показал вчерашний опыт, опять начнется смертельная игра. У многих из людей Друста во рту не было ни крошки вот уже больше суток. Денек меж тем выдался ясный и погожий. К полудню даже начало припекать, и варвары вовсю обливались путом в отсутствие малейшего ветерка, который остудил бы разгоряченные тяжелой работой тела.

– Поднажмите-ка, молодцы! Только вперед, если не хотите, чтобы эти скотоложцы-конелюбы насадили вас на свои пики! Еще каких-то несколько миль, и мы спасены!

Вениконский воевода уже охрип выкрикивать слова ободрения, но в его голосе по-прежнему звучала такая уверенность в удачном исходе дела, что даже Кальг расправил плечи и пошел пружинистей, хотя и сам изрядно поднаторел в искусстве врать. Прошлым днем он внимательно следил, как Друст отбивает атаки римской конницы. Воевода лично вышиб какого-то всадника из седла боевым молотом, после чего перерезал оглушенному кавалеристу глотку. Потрясая охотничьим ножом размером с добрый меч, задрав лицо к небу, Друст зашелся звериным победным ревом, пока смертельно раненный римлянин корчился в агонии у него под ногами. Не раз и не два воевода водил свою дружину в контратаку, наказывая зарвавшихся конников, подсекая лошадиные ноги тяжелым мечом, оставляя за собой легкую добычу для воинов из личной охраны. Даже когда выяснилось, что пропал его верный раб, а вместе с ним и шейный обруч, который был символом царской власти, Друст не утратил боевого духа. Кальг, впрочем, подозревал, что воевода лишь делает вид, будто исчезновение золотой гривны его вовсе не задело.

Усмехнувшись собственному прагматизму даже после разгрома – как-никак, а ведь и недели не прошло, как он сам командовал десятком тысяч ратников и едва не опрокинул равновесие сил во всей провинции, – Кальг вскинул подбородок и вдохнул полной грудью, заставляя ноги ступать шире, несмотря на ломоту в суставах после вчерашних испытаний.

– Ну что, Кальг, нравится?

Предводитель сельговов бросил опасливый взгляд вбок и обнаружил, что вениконский царь-воевода идет рядом, мрачно посмеиваясь на оскал стиснутых зубов пленника.

– Сдается мне, давненько ты не ходил ножками на такие расстояния, а? Хочешь, меч дам? И ты в любой миг сможешь попытать счастья. Мы ведь не так уж далеко от твоих земель, глядишь, побег и выгорит.

Кальг угрюмо фыркнул, обведя рукой лысые холмы, по которым тащилась дружина.

– Ты не хуже меня знаешь, что конница наступает нам на пятки. Пики наготове, след мы за собой оставляем будь здоров, чего еще надо для ихнего веселья? Предлагаешь бежать по открытой местности, в одиночку? Да я и минуты не продержусь.

Он отхаркался на редкую траву под ногами. Друст рассмеялся.

– Смотри, как этот поход тебя взбодрил. Поди, годами так не упражнялся? А ведь если подумать, кабы не вениконы, торчать бы твоей башке на шесте.

Кальг отмахнулся.

– Я вижу, ты все мечтаешь увидеть меня на римском копье. Гляди, как бы самому на него не угодить. Ответь-ка лучше, куда ты меня тащишь?

Друст заговорщицки подался ближе и, озираясь по сторонам, понизил голос:

– Я тебе вот что скажу, Кальг. Сам понятия не имею. Мы очутились пес знает где. Я здесь сроду не бывал. Латиняне наседают, а тут и не укрыться. Остается только подгонять людей, глядишь, и наткнемся на что-нибудь подходящее, устроим оборону, пока нас не перебили в чистом поле.

Бывший главарь мятежников понимающе кивнул и в свою очередь зашептал:

– Зато я знаю, где мы очутились. Знаю, куда следует идти, если ты хочешь держать римскую сволочь подальше, пока они сами не потеряют к тебе интерес…

В тылу колонны раздался предостерегающий крик, и оба предводителя обернулись на широкую полосу примятой травы позади дружины. На гребне холма, который вениконы преодолели полчаса тому назад, уже вырисовались силуэты всадников. Их отделяло не более тысячи шагов. Друст сплюнул, поиграл молотом, и Кальг отметил про себя, что на обухе до сих пор висело несколько налипших волос.

– Ну естественно, все шло слишком уж гладко… Ладно, оставлю тебя размышлять о собственной участи и о том, чем можно купить еще несколько часов жизни, а сам пойду посмотрю, как там мои тылы держатся.

Трибун Лициний пустил серого в карьер, обгоняя авангардные эскадроны. Осадив взмыленного коня возле командира передовой турмы, он быстро оглядел толпу варваров и бросил мрачный взгляд на своего примипила.

– Я смотрю, их меньше не стало. Все наши усилия увенчались лишь тем, что мы их легонько пощипали. И за это отдали процентов десять людей. Думаю, что сегодня ничего особого предпринимать не стоит, будем просто беспокоить их с флангов, не давать укрыться и гнать, гнать вперед, пока они сами не повалятся. Мы – погонщики, а вениконы все равно что спятившее стадо. Еще посмотрим, как они будут форсировать Туидий с нашими пиками в заднице. Передай приказ по всем турмам, чтобы ни один конник не приближался к ним ближе чем на сотню шагов, будем просто колоть отбившихся от основной группы. Сегодня я не намерен терять людей понапрасну. Все, исполнять. А я пока что взгляну на них поближе…

Пришпорив великолепного серого жеребца, в сопровождении телохранителей по обе руки, трибун пронесся вдоль колонны варваров, предусмотрительно держа безопасную дистанцию из-за лучников. Приметив небольшую возвышенность неподалеку, он погнал коня на высотку, чтобы было удобнее наблюдать за вениконами. Разглядывая бредущих ратников, Лициний пробормотал себе под нос:

– А там, похоже, их предводитель. Вон сколько охраны кругом…

Тут он прищурился, и его лоб прорезала складка озабоченности.

– Так, а это кто рядом? Да еще в роскошном багряном плаще… Помнится, мой хороший друг Эквитий что-то такое упоминал по поводу еще одного племенного вожака…

Марк с небольшим эскортом двигался на северо-восток по пятам своей турмы, пока сам на них не наткнулся. Конники расположились на отдых и обед посреди чистого поля, благоразумно выставив охранение. Марк спешился, скупым жестом подозвал к себе Силия. Тот подбежал и отдал четкий салют, сохраняя бесстрастное выражение на физиономии. Сотник сделал глубокий вдох и лишь после этого начал:

– Приношу извинения, дуплекарий. Я сам не свой после гибели лучшего друга, вот и накатил на тебя… Пусть между нами нет особой любви, но работать придется вместе, если мы хотим довести все до конца. Так что предлагаю забыть, что было утром, и заняться текущими делами. Ты как на это смотришь?

Силий кивнул, слегка просветлев лицом.

– Согласен, центурион.

Марк стянул шлем с головы и, почесывая затылок, продолжил. Дупликарий внимательно слушал, торопливо уплетая черствый хлеб, что держал в руке.

– Тот варвар, которого мы захватили утром, был мне знаком по одной из прошлых битв. Из его рассказа получается, что прямо сейчас на восток пробирается многочисленное племя. Похоже, хотят выйти к какому-то форту, что лежит на одном из северных трактов.

Силий призадумался, вовсю пережевывая отхваченный кусок.

– Должно быть, это Алауна. Я там бывал. Крепость немаленькая, рассчитана на несколько когорт, так что если мы вдруг разругаемся с вотадинами, там можно будет закрепиться и поставить их всех на место. Впрочем, сейчас этот форт превратился чуть ли не в городок, можно сказать, настоящий викус[13], – мужчины обменялись понимающими взглядами, – что делает его идеальным выбором: можно пополнить запасы провизии, а заодно стравить пар, перерезав всех, кто еще не убежал прятаться на холмах. Думаю, чем быстрее мы там окажемся, тем лучше. Синеносые и сообразить не успеют, что мы уже тут как тут.

Марк кивнул.

– Вышлем разведку. Остальные силы эскадрона пусть двигаются на север и доложат декуриону Феликсу о том, что мы обнаружили. Пожалуй, неплохо будет поставить в известность и трибуна… Ну, дуплекарий, пойдешь со мной в разведку? Твой заместитель в твое отсутствие справится?

Силий расплылся в счастливой улыбке:

– Так точно! Только еще немножко людей прихватим, а, центурион?

Взяв в клещи разрозненную толпу вениконов, конники Лициния вели себя куда осмотрительнее, нежели днем раньше. Они и без приказов не собирались приближаться к варварам: во всей але не было человека, который не знал бы, чем придется заплатить за такую глупость.

Кавалеристов напугали изуродованные трупы соратников, они до тошноты насмотрелись, как бесхозных коней туземцы споро и безжалостно рубят на мясо, и сейчас никому не хотелось подобной участи как для себя лично, так и для скакуна, который был на войне самым верным и близким другом. Часть всадников двигалась вдоль колонны шагом, порой кто-то из верховых лучников пускал в вениконов стрелу, надеясь кого-нибудь выбить, а остальные силы крыла описывали вокруг бредущей дружины круги в поисках слабого места.

Чем выше поднималось утреннее солнце, тем круче становились и холмы. Все чаще и чаще от основной массы откалывались отдельные группки предельно измотанных варваров. Эти люди уже не могли поддерживать нужный темп, отставали все больше и больше, пока кавалеристы не накалывали их на копья. Головы без лишних церемоний отрубались и привязывались за волосы к седельным лукам, после чего ликующие всадники давали шенкелей коням, – и вновь начиналась кровавая охота, безжалостно гнавшая варваров вперед.

Несмотря на осеннюю пору, солнце к полудню стало настоящей пыткой для людей, не пивших со вчерашнего рассвета. Слабеющая дружина варваров несла все новые и новые потери, так что вскоре почти все конники обзавелись как минимум одной окровавленной головой, бившейся о круп коня.

Хрипя пересохшей гортанью и глотая воздух как рыба, Кальг тащился подле вениконского воеводы, изредка поглядывая на скаливших зубы кавалеристов, чьи лошади с легкостью держались параллельно колонне на дистанции в сотню шагов.

– Друст, в мой нос уже бьет вонь отчаянья. Что будем делать?

Воевода ничего не отвечал, лишь угрюмо смотрел себе под ноги на долгом подъеме по широкому, сухому долу.

– Друст, твоим людям нужна вода. Они на последнем издыхании. Через час ты потеряешь еще с полтысячи, к заходу солнца – в три раз больше. А утром вообще никто не встанет из-за истощения.

Поглаживая рукоятку меча, вожак вениконов подарил пленнику исполненный ненависти взгляд.

– Меня все сильнее тянет обменять твою гнилую башку на право свободного прохода.

Кальг пожал плечами, провожая глазами небольшой отряд, который скакал в голову колонны под знаменем-драконом[14].

– Что ж, вот и удобный случай. Это ведь их трибун на сером красавце. А доспехи-то какие… Давай, окликни его. А я погляжу, как вы сторгуетесь. Да только вряд ли что выйдет. Он же тебя вот где держит. Должно быть, только и думает, удастся ли к закату снести тебе башку, или светит еще одну ночь провести в чистом поле.

Не обращая внимания на окаменевшую челюсть воеводы, Кальг гнул свое:

– Обрати внимание: слева от нас кавалерии в два раза больше, чем справа. И неспроста. А знаешь почему? Да потому, что эти гады знают местность как свои пять пальцев, вот и не хотят, чтобы ты что-то такое лишнее обнаружил.

Друст настороженно вскинул бровь, однако задавать очевидный вопрос не стал. Кальг победно рассмеялся, поняв, что обрел-таки преимущество над вениконским царем.

– Вода, Друст. Вода и – хотя они сами об этом понятия не имеют – пища. А-а! Я так и думал, что это тебя заинтере…

Слова застряли у сельговина в глотке, когда Друст сдавил ему трахею. Почти не в состоянии сделать вдох, Кальг хрипел:

– Еды… хватит на всех… кто еще жив…

Притянув пленника ближе, воевода рыкнул ему в лицо:

– Где?!

Кальг замотал головой и даже оскалился, не обращая внимания на жжение в легких.

– Да пошел ты… прикончишь меня… сдохнешь сам…

Друст оттолкнул сельгова, выхватил охотничий нож и приставил кончик к горлу Кальга. Его голос был вновь ровным, гнев словно выгорел в огне неумолимой правды, что прозвучала в словах пленника:

– Вода и пища? Ну?!

Кальг зашелся смехом, словно не замечая, как холодное острие царапает щетину на кадыке, а невольный кашель сотрясает все тело.

– Убери железяку… если бы ты и впрямь хотел меня убить… давно бы прикончил…

Он смачно сплюнул под ноги Друсту и, вдохнув побольше воздуха, продолжил едким – от вновь обретенной самоуверенности – тоном:

– Я не такой дурак, как тебе кажется. Я знал, что, может статься, мы отступим на север, и вот почему недалеко отсюда заранее припрятал мяса. Его хватит, чтобы три раза до отвала накормить десять тысяч воинов. Быки, Друст, сотни туш! Разделаны, засолены, бережно обернуты в промасленную холстину, чтобы отвадить червей – и минуло всего-то с десяток восходов…

Кальг помолчал, разглядывая игру мыслей на физиономии воеводы.

– Так что вопрос, о великий царь вениконов, звучит очень просто: как высоко ты ценишь набитые животы воинов твоей дружины? А пока думаешь над ответом, прикинь заодно, чего бы ты не пожалел, чтобы сегодня вечером между тобой и вон теми скотоложцами в седлах оказалась крепкая каменная стена?

Друст бесцветным тоном заметил:

– Ты уже дал понять, что мне следует свернуть на запад и отыскать там некий римский форт, который ты в свое время захватил. Этой подсказки более чем хватит.

Кальг скромно улыбнулся, старательно глядя себе под ноги.

– Ну конечно, конечно. До того места всего-то с дюжину миль, так что давай, быстренько обшарь все холмы, может, тебе и повезет. Оно и правда, зачем на меня время терять? Веди-ка лучше своих людей к спасению, а поболтать мы и потом успеем.

Умолкнув, он следил за реакцией воеводы. Друст отвернулся и, покрутив головой, негромко выругался при виде терпеливого эскорта из римской конницы, чьи копья посверкивали по обоим флангам дружины.

– Ладно! Говори прямо, чего ты хочешь? И не финти, надоело!

Сельговин невозмутимо встретил гневный взгляд Друста.

– Чего я хочу в обмен на каменные стены, за которыми твои сытые ратники смогут безмятежно выспаться и набраться сил? Вместо того чтобы гибнуть поодиночке от рук верховой сволочи – сегодня, завтра и так далее, пока не вгонят в землю последнего из твоих людей? Гм, дай-ка подумать… – Он картинно взялся рукой за подбородок. – Давай так. Я хочу быть почетным гостем вениконов. Союзником, а не пленником, чью голову то и дело грозятся отдать латинянам. И еще я хочу, чтобы ты поклялся, что среди твоих людей я всегда буду в безопасности. Либо так, причем ты поклянешься тем, во что я сам верю, либо броди сколько хочешь по этим холмам, пока вы все не передохнете от жажды, голода или чужих копий. К примеру, вон те конники сегодня лягут спать сытыми и довольными: ведь они уже выслали пару-тройку разъездов за свежей дичью и водой. Я уж не говорю про ихние обозы. Они разобьют себе лагерь в милях отсюда, за холмами, откуда не видно огней полевых костров, а с утречка пожалуют вновь, чтобы бить и резать тех, кто отстанет. Давай, Друст, делай свой выбор, да поскорее, пока еще есть время добраться до убежища…

После полуденного приема пищи дозорный разъезд оставил турму за спиной, держа курс на восток, раз уж, если верить Луго, именно в том направлении двигалось племя. Несколько конников отправили предупредить декуриона Феликса – дескать, люди Кальга, скорее всего, хотят занять Алауну.

Полдюжины кавалеристов молча тряслись шагом, следя за окружающей местностью: каждому был выделен определенный сектор, чтобы обеспечить непрерывной обзор по всем азимутам. На разговоры не тянуло, в памяти еще были свежи события сегодняшнего утра и ссора начальников. Где-то через час дупликарий Силий легонько присвистнул и наконечником копья показал на грунт перед своей лошадью:

– Следы. Куча ног.

Марк осадил коня и присмотрелся. Действительно, почва была изрядно утоптана кожаными подошвами туземных чоботов.

– Как давно, можешь сказать?

Криво усмехнувшись, Силий покачал головой.

– Здесь почва влажная, отпечаток может держаться хоть неделю…

Арминий грузно спрыгнул с Колосса и, присев на корточки, со знанием дела потыкал пальцем в один из следов.

– Свеженький. И суток не прошло. Вон какие края четкие, не оплывшие. Думаю, это те, кого мы ищем. Между прочим, очень торопятся: длина шага шире, чем обычно.

Марк окинул окрестности взглядом, обернулся к Силию.

– Полагаю, надо сосредоточить внимание в переднем секторе. Как думаешь, сколько еще до форта?

– Миль пять, а то и меньше. В принципе можно бы зайти с фланга. Тут к северо-востоку есть одна рощица на холме, она нас прикроет от дозорных на стенах. Кстати, именно там я и назначил декуриону Феликсу общий сбор.

Где-то через час, соблюдая все предосторожности, они подошли на расстояние видимости к укрепленному городку, чьи стены и ворота выглядели нетронутыми. Приказав остальным дожидаться в дубовых зарослях, Марк с Арминием и дуплекарием беззвучно скользнули сквозь чащу и выбрались на опушку, откуда открывался отличный вид на форпост. Силий покачал головой, недовольно разглядывая могучие стены и массивные, оббитые железом ворота.

– Если они догадаются, что мы здесь, им даже делать ничего не надо. Знай сиди себе сколько влезет. Что их, голодом тогда выкуривать?

Марк тоже не спускал взгляда со стен, выискивая хоть какие-нибудь признаки жизни.

– А если они уже здесь побывали и потом просто ушли?

Силий с видом знатока помотал головой.

– Да нет, все равно кто-то остался бы в викусе, хотя бы горстка выживших. Я так мыслю, гаденыши сейчас пьянствуют или развлекаются с местными, кто не догадался вовремя удрать. Всегда отыщутся те, кто надеется на авось, думает, что сможет пересидеть напасти в своем доме, да и лавочку или там мастерскую бросать жалко…

Марк посмотрел на небо.

– Пехота все равно не поспеет сюда до темноты, но мы хотя бы предупредили трибуна Скавра. Он придумает, чем заняться завтра. А сейчас сделаем так: ты сиди здесь, поджидай Феликса, да присмотри, чтобы его люди не торчали на виду. Я вернусь по тракту, наши уже на подходе. Пошли, Арминий.

– Боги подземные, это чего они затеяли?

Трибун Лициний поморщился, завидев, как вениконы чуть ли не под прямым углом вдруг свернули к западу, бросив ранее выбранный курс на север. Декурион-ординарец встревоженно вскинул голову.

– Они рвутся к мосту через Тефи! Или специально играли с нами в кошки-мышки, или кто-то резко поумнел!

Уставившись на кишащую массу людей, Лициний лихорадочно обдумывал ситуацию.

– Вчера мне показалось, что среди них затесался Кальг. Сегодня они до самой последней минуты вели себя как слепые щенки, и вдруг нате вам: местность стала им в одночасье знакома. Любопытно… – Приняв решение, он повернулся к примипилу. – Что ж, нельзя сидеть сложа руки и смотреть, как они выбираются из ловушки. В конце концов, сил и времени на них потрачено уже немало. Приказываю: выслать три турмы вперед, пусть собирают хворост, дрова – и поджигают мост, как только вениконы приблизятся к нему на расстояние одной мили. Я скорее соглашусь его заново выстроить, чем дать им уйти. К тому же они сами подожгут его за собой.

Декурион отсалютовал и поскакал передавать распоряжение трибуна. Лициний бросил взгляд за плечо, на горстку людей, ожидавших его дальнейших приказаний, чтобы доставить их по назначению.

– Посыльный, ко мне!

Тем временем у варварской дружины словно вдруг открылось второе дыхание: некая новая цель придала им силы, заставила поднять темп и ускоренным маршем пересечь холмистую местность, что отделяла варваров от реки. Вениконы миновали обугленные развалины Тисового Форта, чуть ли не бегом форсировали брод через ручей, что омывал здешние крепостные стены. Кавалеристы Петрианы держались с флангов, декурионы передних турм озабоченно прикидывали расстояние до моста, к которому рвалась дружина, – и тут, когда до заветной переправы осталось не больше мили, горнист одного из эскадронов выдул три звонкие, чистые ноты: «Зажигай!» Миг спустя в ясном небе появился первый дымный столб, черневший и уплотнявшийся на глазах, когда огонь всерьез взялся за старые балки.

Лициний не спускал с этой картины глаз, что-то бормоча себе под нос. Он ждал каких-либо признаков, что вениконы наконец осознали всю глубину той западни, в которой очутились.

– Ну-ка, ну-ка, и что вы сейчас будете делать, а? На север не получится, там река без моста, податься на юг – чистое самоубийство, выходит, либо на восток, либо на запад. Хорошо, пусть будет… э-э…

Он поперхнулся. Дружина, взревев как дикий зверь, с восторгом ринулась на север, прямиком к воде. Трибун так и обмяк в седле, сообразив наконец, что случилось, и повернул голову к старшему декуриону.

– Чтоб мне провалиться!.. Ладно, теперь по крайней мере ясно: Кальг спелся с вениконами. Сначала они делают вид, будто им позарез нужен мост, мы как идиоты ведемся и его сжигаем, а они – пожалуйста! – бегут купаться словно сущие дети.

Декурион криво усмехнулся.

– Выходит, вчерашняя трепка не сделала их тупее. Похоже, нам самим теперь надо искать другую переправу. Вряд ли они дадут нам воспользоваться этим бродом.

Трибун выслал десять турм, две трети оставшихся сил, на восток: найти место, где ала сможет форсировать реку и возобновить преследование. Пять оставшихся эскадронов получили приказ наблюдать за варварами, которые вовсю рвались к берегу – истинной их цели после резкой смены курса ранее. Надеясь поспеть к броду до кавалерии, вениконы перешли на бег. Кто-то не выдерживал, вываливался из рядов и становился мишенью для римских копий, но основная масса одолела короткую дистанцию буквально за несколько минут. Лициний с отвращением наблюдал, как варвары форсируют реку, да еще не забывают при этом пополнить водой припасенный мех или бурдюк. Итак, тщательно спланированный котел не удался…

Что-то еще привлекло его внимание. Присмотревшись, он негодующе откинулся назад.

– Только этого не хватало!

Лициний показал на арьергард из нескольких десятков вениконов, которые пересекали реку спиной вперед, разбрасывая за собой какие-то блестящие штучки. Чем конкретно они «засевали» брод, с этого расстояния разглядеть было невозможно, однако даже намек на известную угрозу радикально менял баланс сил в пользу варваров.

– Боюсь, нам придется предположить, что они засеяли дно «чесноком»[15], подметными рогульками или чем-то похожим. При попытке переправиться на тот берег мы выведем из строя десятки лошадей. Этот брод отныне непроходим, пока его не расчистят.

Заместитель трибуна кивнул.

– Итак, восток или запад?

Лициний покачал головой.

– Восток. До ближайшего брода миль десять, столько же в обратную сторону, да еще надо добавить расстояние, которое они успеют преодолеть за это время. В общем, похоже, к нашему появлению они успеют отлично обустроиться в Трех Вершинах…

– Гм. Похоже, этот нам сгодится.

Хищник обернулся, чтобы взглянуть на человека, которого присмотрел Эксцинг. Закованный в кандалы легионер явно заскучал, поджидая на нежарком солнышке, что ему прикажут делать дальше. Руки солдата бугрились мускулами, щеку рассекал длинный шрам, начинавшийся чуть ли не от линии коротко остриженных черных волос. Преторианец неторопливо пересек плац и, подойдя к шеренге из полудюжины арестантов, витисом[16] хлопнул выбранного по плечу.

– За что тебя? Только не вздумай умничать.

Штрафник скосил глаза на Хищника и неторопливо покачал головой, как бы разминая затекшие шейные мышцы.

– Отобрал у нашего сотника такую же палку и засунул ему в…

Он даже не успел заметить, как торец витиса со всей силы ударил его в солнечное сплетение. Легкие шумно выплеснули воздух, и здоровяк согнулся пополам.

– Я же просил не умничать. – Хищник обернулся к дежурному. – Ладно, что за ним числится?

Местный офицер, лишь недавно заступивший на дежурство, но успевший наслышаться как об этом императорском гвардейце, так и о его спутнике с невероятными полномочиями, поспешил ответить без каких-либо шуточек:

– В пьяной драке зарезал солдата из соседней части. Тот вроде что-то не так сказал…

– Перворазник?

– Ну-у… во всяком случае, поймали его в первый раз. А вообще-то он всегда такой, даже с ребятами из своей центурии. То обед отберет, то еще чего, лишь бы показать, какой он крутой. Пару ночей назад кто-то напал сзади на ихнего начальника караула, избил до полусмерти, и хоть вроде ясно, кто это сделал, доказательств нет…

– Имя?

Дежурный пожал плечами.

– Без понятия. Мне сказали следить, чтоб у них была еда и вода, а еще их надо бить, ежели чего нарушат, а в остальном… Я им что, мать родная?

Хищник концом витиса приподнял голову штрафника за подбородок и заглянул ему в лицо. Тот морщился от боли.

– Имя?

Прежде чем ответить, арестант втянул глоток воздуха.

– Максим… – Гвардеец, словно не расслышав, жестко смотрел ему в глаза. – …Центурион.

– Ладно, пока что буду звать тебя Умник. Веди себя паинькой, и, может статься, уже сегодня отсюда выйдешь. А теперь отвечай: за что зарезал того парня?

– Насмехаться стал над моей сотней, вот-де синеносые вас славно порубили. Это когда какие-то идиоты из штаба послали нас на юг без поддержки… Я хотел его проучить, а он возьми и вытащи ножик. Ну, ножик-то я отобрал да в шею ему и ткнул…

Хищник кивнул, что-то прикидывая в уме.

– На свободу хочешь? Или предпочитаешь гнить здесь, пока не пожалует твой легат для разбора дел? Учти, он скорее всего прикажет твоему же контубернию – или, вернее, тому что от него осталось – забить тебя до смерти. Думаю, они согласятся с удовольствием… раз уж ты отсиживался тут, пока все остальные подставляли шею в битвах.

Штрафника это явно не убедило.

– И что я буду должен взамен? Здесь-то, по крайней мере, чужое копье в кишки не светит.

– А взамен, рядовой Умник, ты войдешь в мой отряд и будешь выполнять все, что прикажут, понял? Неважно что. Кстати, мы идем не на юг, а на север, охотиться на беглого преступника. Говорят, к северу от Вала мятежи почти подавлены, так что там даже безопаснее. Или ты все же хочешь дождаться, пока бриганты не возьмут крепость штурмом? Ох, они с тобой повеселятся. Станешь им новой подружкой. Короче, выбирай.

Он отвернулся, разглядывая остальных арестантов. Максим с минуту молча таращился ему в спину.

– Ладно, валяй.

– А? «Валяй»? Ты вот что, подбирай-ка словечки, не то прикажу содрать с тебя кожу плетьми.

– Виноват! Прошу разрешения вступить в твой отряд, центурион!

– То-то же. Дежурный! Расковать рядового Умника, пора и ему потрудиться. – Хищник подошел к соседнему арестанту в шеренге. – Та-ак, ну а тут у нас что?

Начальник караула кивнул своему заместителю и, пока тот снимал с легионера кандалы, поочередно ткнул витисом в грудь каждого из выстроенных штрафников.

– Вор, вор, покушение на убийство… дурень, даже прикончить не смог… изнасилование… а вот и мой любимец: спал на посту!

Хищник остановился напротив насильника.

– Воров я презираю, убийца-неудачник и с моей старушкой мамой бы не справился, не то что с беглым преступником. Ну а хуже вора только тот, кто предает своих же боевых товарищей, когда ему доверили стоять в охранении. Что скажешь, соня? Ничего, друзья еще наложат на тебя руки… Ага, а вот этого я тоже заберу.

Начальник караула вздернул бровь.

– Тебе, конечно, виднее, но этот тип – редкостная сволочь. Отымел старуху, которая ему в прабабки годится, потом удавил. И никто бы ничего не прочухал, кабы не амулет, который он там потерял. И что показательно, он по-прежнему все отрицает!.. Захлопнул форточку!

Солдат, открывший было рот, чтобы что-то возразить, лязгнул челюстями. С его физиономии не сходило выражение полнейшей тоски.

– Видал? Ноет и ноет, дескать, это не я, меня подставили… Амулет твой? Твой. Алиби есть? Нет. Ну и все… Так что, центурион, ты вправду его забираешь?

Хищник безмятежно улыбнулся.

– О да. Назовем его… к примеру, Старолюб. – Он знаком подозвал одного из своих людей и показал на бывших штрафников. – Отведешь Умника и Старолюба на склад, пусть получат амуницию. Сделай из них солдат, а не тюремных оборванцев. Если интендант вздумает артачиться, намекни на интересную беседу со мной и моим напарником-фрументарием. Встретимся через час у северных ворот. Исполнять… Ну а сейчас, Вар Эксцинг, пора бы и проведать наших раненых.

В крепостном лазарете они отыскали единственного дежурного доктора, вернее, докторшу, которая ничуть не впечатлилась демонстрацией их мускулов и наглости, подкрепленной имперскими полномочиями.

– Нет, я не выпишу ни одного из ваших людей, они еще слишком слабы. Если хотите, можете с ними поговорить, но на залечивание ран нужно еще не меньше десяти дней. А сейчас извините, у меня дела…

Мужчины переглянулись. Эксцинг вздернул бровь, глядя в спину удалявшейся докторши, и подтолкнул спутника в бок.

– В твоем вкусе, а? Норовистая, то, что нужно для забав…

Преторианец потряс головой и с кривой усмешкой отмахнулся:

– Да ну ее. Только тронешь, как на тебя с десяток вылеченных солдат кинутся. Хлопот не оберешься.

Его напарник кивнул.

– И то верно. Ладно, иди поболтай со своими людьми. Передай, что мы заберем их на обратном пути, когда закончим дела с Аквилой. А я пока схожу, разведаю, каким вином потчуют в здешней офицерской столовой.

В ответ Хищник скорчил пренебрежительную гримасу и вразвалку отправился вышагивать по узкому коридору лазарета. По пути он заглядывал в каждую палату, пока не приметил знакомую физиономию. Гвардеец робко улыбнулся своему командиру и даже попытался отдать честь, хотя сидел в кровати, а не стоял. Его правое бедро распухло от многослойных повязок. Центурион бросил взгляд на соседние койки: две пустые, а последняя занята каким-то бородатым здоровяком, который мирно храпел, пуская тонкую струйку слюны на подушку. Хищник присел возле кровати своего подчиненного и понизил голос, не желая привлекать лишнее внимание:

– Ну что, боец, как дела? Стрелу удачно вынули, ничего в ране не осталось?

Гвардеец кивнул и выставил ладонь с железным наконечником, который глубоко вонзился ему в мышцы еще утром.

– Докторша молодец. Дала мне какую-то настойку на меду, так я почти ничего не почувствовал. Сейчас, правда, дерет так, что только держись… – Он подался ближе, знаком попросив офицера подставить ухо, хотя в палате можно было не опасаться излишне любопытных. – Тут у нас кое-какие болтливые солдатики лежат. Тунгры. Их ранили в каком-то серьезном деле несколько дней назад, так они на поправку пошли, вот и чешут языком почем зря, время убивают. Если умеючи задавать вопросики… – Хищник молча кивнул. Толковый гвардеец попался, не зря его взяли в команду. – В общем, я выяснил, что здешняя врачиха о-очень неровно дышит к ихнему центуриону. Причем это началось, когда он только-только пожаловал из Рима, в начале лета. А теперь самое интересное: зовут его Корв.

Заслышав такую новость, Хищник надломил бровь и поощрительно похлопал солдата по плечу.

– Отлично сработано. Ладно, я за тобой вернусь, когда мы разберемся с этим Корвом. Сейчас тебе главное – быстрее залечить рану. Мне нужны такие бойцы, как ты.

Гвардеец с готовностью кивнул, гордясь, что заслужил одобрение своего центуриона.

– Командир, я слышал, ты ходил на штрафников смотреть. Кого-то удалось подобрать?

Преторианец пожал плечами.

– Пока трудно сказать, поглядим на них в деле. Один такой здоровенный лоб, может, чего и выйдет, если научится выполнять команды. Вроде с ножом умеет работать…

– Проверку устроишь?

Хищник усмехнулся в ответ на понимающую улыбку гвардейца.

– А то…

Когда их нельзя уже было заметить со стен Алауны, Марк с Арминием перешли на бодрую рысь и, больше не таясь, выбрались на тракт. Через час они добрались до того места, где еще днем устроили привал, и тут Марк натянул поводья, осененный новой идеей.

– Так, давай-ка наведаемся к той рощице, где мы наткнулись на Луго и компанию.

Арминий недоуменно поднял брови.

– Ты с ним что теперь, друзья неразлейвода?

– Нет, просто я уважаю смелых людей.

Германец пожал плечами, и всадники развернули коней в поле. Минут через пятнадцать Марк слегка подправил курс, приметив одинокий силуэт на фоне тускнеющего небосвода.

– Вон он. Похоже, так и остался сидеть на прежнем месте…

Луго мельком взглянул на подъехавших всадников и вновь отвернулся к холмику над могилой, которую за истекшее время успел выкопать родному брату. Марк с Арминием спешились и тоже встали рядом, молча, не желая мешать воину-варвару прощаться.

– Брат был моложе. Пять лет моложе. Сейчас нет семья… – По щеке Луго скатилась скупая слеза. – Нет ничего. Скоро приходить мой смерть.

Арминий фыркнул, тряся головой.

– В точку. Неподалеку отсюда, – он показал на заходящее солнце, – несколько тысяч солдат, каждый из которых с удовольствием снесет тебе башку. Но это если повезет. Могут ведь и не убить, а сделать рабом. Вон ты какой здоровый. В общем, если останешься тут, будешь или лес валить, или ломать спину в серебряных рудниках, пока не загнешься с голодухи. Там ведь почти не кормят.

Марк обошел могильный холмик и встал лицом к лицу со скорбящим ратником.

– Арминий прав. Здесь тебя ждет либо каторжный труд, либо отправят так далеко от родины, что до конца дней вся прежняя жизнь будет казаться полузабытым сном. Пойдем с нами. В наших рядах есть подобные тебе. Вас всех предал Кальг. Пойдем, для тебя найдется место, не сомневайся.

Луго вскинул лицо и изумленно уставился на центуриона.

– Воевать ради Рим?

Марк помотал головой.

– Нет, ради себя. И других как ты. Зима не за горами, а у нас одно дельце не доделано. Надо освободить Динпаладир, выбить из него людей Кальга.

– Люди как Харн?

– Да.

Варвар надолго умолк.

– И Алауна? Я раньше говорить, Харн оскорблять великая богиня. Ты воевать для Алауна?

Арминий расхохотался.

– Во дает! Уже условия ставить начал! Нет, этот парень мне нравится.

Марк усмехнулся.

– Думаю, мой трибун решит сначала разделаться с Харном и его дружиной, а уж потом маршировать на север. Хотя как мы будем штурмовать те стены, я не представляю…

К его удивлению, настала очередь Луго презрительно фыркать.

– Ты забывать урок, забывать крепость, где мы воевать карветы. Заходить внутрь не трудный.

Трибун Лициний стоял на склоне, выходившем на то, что осталось от бывшего форпоста Три Вершины. Его скакун лениво щипал сочную траву, пока командир алы разглядывал разоренную крепость у подножия холма.

– Все что могло сгореть, сгорело, но стены выглядят по-прежнему крепкими. Думаю, Кальг в свое время слишком торопился идти на юг, не стал рушить камень, и сейчас это обернулось ему только на руку, коль скоро…

Он умолк, не договорив, и показал рукой на группу варваров, чем-то занятых возле одной из стен.

– Ну-ка взгляни, у тебя глаза позорче моих. Что они там вытворяют?

Декурион-ординарец прищурился на ратников, до которых было не меньше полутысячи шагов.

– Вроде… никак копают что-то? Ну да, роют землю. А-а, вон чего-то потащили! Вроде… э-э… мешки какие-то, что ли?

– Скажем, с солониной? – Голос Лициния был полон горькой иронии. Декурион недоуменно взглянул на командира, на секунду потеряв нить. – А мы-то решили, что Кальгу крышка, мол, нашла коса на камень. Подумать только, за последние сутки я не только обнаружил, что у него хватило ума вывести вениконскую дружину из котла, но ему, оказывается, и в предусмотрительности не откажешь: устроил склад провизии на случай отхода. Воеводе Друсту надо быть начеку, держа такую змею за хвост…

Хищник неторопливо приблизился к северным воротам и застал там своего человека в компании с двумя бывшими штрафниками: оба в доспехах, с полной боевой выкладкой и весьма задумчивыми физиономиями.

– Так-так, Умник и Старолюб. Красавцы, нечего сказать. – Преторианец кивнул своему гвардейцу. – Отлично. Я вижу, интендант не возражал?

Солдат отмахнулся, скорчив презрительную гримасу.

– Крысы тыловые, нянчиться с ними… Хлестнешь разок плетью, забегают как миленькие.

Хищник понимающе улыбнулся.

– Грамотно. Ладно, вы двое! Левое плечо вперед, марш!

Он вывел группу за ворота, не обращая внимания на разинутые рты часовых, которые и подумать не могли, что кто-то решится столь малым числом делать вылазку из крепости, раз уж кругом расстилалась мятежная страна варваров. Как только ворота захлопнулись, Рапакс ускорил шаг.

– За мной, сопли не жевать! Посмотрим, из какого теста вы сделаны.

Через полчаса хода на восток, когда они по довольно крутому склону выбрались из Шумной Лощины, на глаза попался военный тракт, шедший вдоль Вала. Здесь Хищник позволил запыхавшимся рекрутам перейти на обычный шаг, а сам с удовольствием ощущал знакомое жжение в натруженных икрах, соскучившихся без нагрузки.

– Что, сынки, притомились? Посидеть хочется? А ну-ка, за мной! – Он увел их с дороги в лес, где через несколько минут обнаружилась небольшая поляна, отлично подходившая для его целей. – Располагайтесь, в ногах правды нет. Можно уже без церемоний, вы вполне показали, что способны двигаться форсированным маршем с полной выкладкой по пересеченной местности. Секунд двадцать отдыха заслужили.

Скосив взгляд, он наблюдал, как оба «новобранца», бросив щиты и шлемы, повалились на траву. Гвардеец же остался стоять, не выпуская копье из руки, так как знал, что последует дальше. Насильник со стоном опрокинулся навзничь и, зажмурившись, с хрипом втягивал воздух. Убийца сел, прислонившись спиной к дереву, и беспрерывно простреливал поляну глазами: он тоже явно устал, но сохранял настороженность, к тому же с любопытством поглядывал на стоявшего перед ним центуриона.

– Что, не привыкли к настоящим боевым темпам? Приятно размялись, а? Готовы к следующему испытанию?

Убийца прищурился, его напарник приподнял голову и уставился на офицера. Хищник усмехнулся, впервые за несколько дней наслаждаясь текущим моментом.

– Следующая задача очень проста. Проверим вашу выносливость, навыки владения оружием и, самое важное, насколько внимательно вы умеете слушать и следовать приказам. Правила несложны, но я произнесу их один-единственный раз, так что прочисти свои уши!

Убийца напрягся, вот-вот готовый вскочить на ноги, насильник всего лишь приподнялся на локтях, сбитый с толку резкой сменой тона.

– Итак, глисты, мы пришли сюда не случайно. Правило такое: один из вас останется стоять, другой уляжется навсегда. Начали!

Хищник отскочил назад, следя, как понимание проступает на физиономии насильника – в то время как убийца уже выхватил меч из перевязи и буквально прыгнул через всю поляну, чтобы вонзить его в кишки соперника. Победитель выдернул лезвие и полоснул им по глотке, добивая раненого. Умирающий захрипел, пуская жирные кровавые пузыри. Убийца выпрямился, обернулся к офицеру, не теряя оскала, который появился в ту же секунду, как только до него дошел смысл приказа. Центурион шагнул ближе, не обращая внимания, что оказался в пределах досягаемости, забрал окровавленный меч и похлопал солдата по забрызганной щеке.

– Славный мальчуган! Как там ты назвался? Максимом? Что ж, похоже, ты попал по адресу.

…Кальг улыбнулся про себя, когда первые мешки с мясом потащили сквозь выбитые ворота погибшей крепости. Лицо стоявшего рядом Друста выражало облегчение.

– Что ж, Друст, я свое обещание сдержал. Научил тебя, как отвязаться от кавалерии, чтобы успеть шмыгнуть за эти стены, привел в единственное место на полсотни миль в округе, где ты можешь отбиться от целой армии, не говоря уже про жалкую пару сотен измотанных конников, да еще дал тебе мяса, после которого твои люди смогут разобраться с любой угрозой. Могу ли я теперь рассчитывать, что ты сдержишь слово? Что я буду в безопасности все то время, пока укрываюсь среди твоего племени?

Предводитель вениконов кивнул. Он не сводил глаз со своих людей, которые затаскивали тяжелые кули с солониной внутрь крепости и сваливали их перед выстроившейся дружиной.

– Да, Кальг. Можешь жить с нами, пока не надоест, только под ноги не суйся. И вот что еще: если я хоть одной ноздрей учую, что ты хочешь меня подсидеть, мы оставим тебя прибитым к столбу, когда отсюда уйдем. Латинянам понравится такой подарок. Ты хорошо меня понял?

Кальг скупо кивнул.

– Да, Друст, мы вообще понимаем друг друга с полуслова. Кстати, а когда ты собираешься отсюда уходить?

Вениконский воевода огляделся окрест себя, как бы прикидывая надежность крепостных стен.

– Ты заготовил мяса на несколько дней, река даст нам столько воды, сколько надо, так что я не вижу необходимости сворачивать лагерь раньше послезавтрашнего утра. Кавалерия может торчать на тех холмах и пялиться на нас сколько угодно, им ни за что не пробиться за эти стены с такой маленькой численностью. Как знать, вдруг они вообще заскучают и оставят нас в покое… – Он умолк, бросая вопросительный взгляд на физиономию Кальга. – А? Чего ухмыляешься?

Его собеседник пожал плечами.

– Да так, просто подумал, нет ли смысла выслать парочку лазутчиков потолковее, пусть ночью поглазеют на ихний лагерь. Глядишь, «языка» прихватят, если повезет…

Друст медленно покивал, уважительно надломив бровь на сообразительность сельгова.

– Гм. Пленник-латинянин… Важные сведения командирам, развлечение простым ратникам… Ты прав. Пусть люди сбросят пар.

К тому времени, когда Марк со своими товарищами отыскал ночной лагерь отряда, солнце давно спряталось за западным горизонтом. Еще час ушел на заботу о скакуне, а потом он отправился искать Мартоса.

– Хочу познакомить тебя с одним человеком. Я нашел его сегодня на равнине и взял под свое крыло. В обмен он сообщил новость, которая, по-моему, тебя заинтересует.

Вотадин кивнул, выражая согласие, и Марк подал знак Арминию, который вместе с Луго поджидал в сторонке. Великан-германец подвел нахмуренного варвара к центуриону, после чего скупо поклонился.

– Приветствую тебя, князь Мартос. Как я понимаю, Два Клинка уже рассказал тебе о нашей сегодняшней охоте? Как мы спасли вот этого бродячего воина от рабства или меча жадной до денег солдатни?

Мартос бросил взгляд на молодого центуриона, склонил голову слегка набок и принялся рассматривать заляпанные кровью одеяния незнакомого варвара.

– Сдается мне, вы чего-то недосказываете…

Марк взял правую руку сельговина и повернул ее, показывая тавро, которым его легион помечал захваченных пленников.

– Сегодня утром мы наткнулись на группу беглецов. Всех перебили, кроме вот этого сельгова. В самый последний момент я вспомнил, где его видел: несколько недель назад мы с ним были в одном бою. Он тогда принадлежал Шестому легиону. Так вот, Луго рассказал, что ратники Кальга силком заставили его вступить в их дружину и что прошлой ночью ему удалось сбежать. Что касается остальных…

Он умолк, заметив как неприязненно нахмурился Мартос.

– Ты сказал – «сельгов»?

– Да, но…

Вотадинский князь полыхнул гневом, стискивая рукоять меча.

– Ты привел воина из заклятых врагов моего племени и еще ждешь, что я приглашу его к моему костру? В то время как его дружки разоряют наши дома, истребляют саму суть моей жизни?!

Луго отшагнул назад, и на секунду Марк напрягся, готовый выхватить собственное оружие. Арминий, впрочем, простер тяжелую длань и положил ее поверх ладони принца.

– Может, все-таки выслушаешь его для начала? А уж как с ним быть, решай потом.

Мартос долго и молча глядел ему в глаза, затем стряхнул руку германца и подбоченился.

– Ладно. Говори, сельгов, только не надейся, что я встану на твою сторону. Ты со своим племенем принес мне и моему народу столько горя, что и за всю жизнь не исправить.

Луго посмотрел на Мартоса, пожал плечами и заговорил на языке, который был знаком всем местным жителям:

– Понимаю. Племя сельговов за одно короткое лето натворило немало бед. Этот человек имеет все права злиться, потому что Кальг действительно погубил его царя. – Он поклонился ощетинившемуся вотадину. – Князь Мартос, когда началась война, я пошел на нее по собственной воле. Был счастлив, что бью латинян, помогаю гнать их с родной земли. Но уже в первые дни я стал свидетелем событий, которые вызвали страх и обиду за судьбу моих собратьев. Бессмысленные смерти… Мало того, вещи, которые заставят нашу богиню от нас отвернуться. Только вообрази: прямо сейчас дружина сельговов идет в Алауну, в священное место! Проклятье обрушится на наши головы, и я не желаю иметь с этим ничего общего! Наоборот, я готов на все, лишь бы избавить капище от нечестивцев.

– Алауна?! – Мартос зажмурился от душевной боли, затем разом распахнул глаза и остановил пылающий взор на Марке. – Это не только обиталище богини, это целое поселение, давно привыкшее находиться под защитой твоей страны. Любая, даже небольшая, дружина возьмет ее запросто, натворит таких бед среди жителей, что… Выходить надо немедленно, прямо завтра! Мы обязаны положить конец этим невиданным беззакониям!

Марк кивнул.

– Я согласен с тобой, но сказать легко, а вот сделать… Крепость Алауна в целости и сохранности; сельговы без труда организуют там прочную оборону. Конечно, трибуну Скавру тоже захочется снять угрозу в своем тылу, прежде чем продвигаться дальше на север, однако он понимает, как мало у него времени. Зато у нашего Луго есть любопытная идея, как именно можно выдернуть эту занозу – быстро и с кровью. Если, конечно, ты со своими людьми не прочь сыграть несвойственную вам роль…

Совещание командиров отряда было в полном разгаре, и к тому моменту, когда Марк наконец освободился, палатку трибуна Скавра заполняли офицеры. Марк застыл во входном проеме, отсалютовал и уже собрался было уходить, чтобы вернуться в более спокойной обстановке, однако Скавр махнул ему рукой, показывая на стул.

– Центурион Корв! Очень вовремя. Итак, что там, по ту сторону холма?

Заняв предложенное место, молодой сотник вкратце пересказал события сегодняшнего дня, следя за выражениями лиц собравшихся, когда речь дошла до Алауны и судьбы тех ее жителей, которые не успели спрятаться. Примипил Кануций выглядел совершенно безразличным, чего не скажешь про Фронтиния и Нэуто, которым, судя по реакции, довелось послужить в той крепости. Впрочем, первым решил высказаться почему-то трибун Ленат.

– Я считаю, эту мелочь надо просто обойти стороной. Пусть себе сидят в том форте. Перед нами поставлена недвусмысленная задача: без проволочек двигаться на север и взять штурмом… как там его? Динпаладир? Так вот, любая задержка может считаться прямым нарушением приказа командования.

Скавр повернул к нему голову и с растущим гневом понял, что Ленат ничуточки не шутит.

– Любому, кто обвинит меня в попытке уклониться от выполнения приказа, понадобятся меч и недюжинный навык владения им, трибун! Я десять лет провоевал на германской границе, порукой чему мои шрамы!

Ленат зарделся и уставился в пол, даже на секунду не вынеся испепеляющий взгляд своего временного начальника. Его собственный примипил ухмыльнулся, и Марк с неприязнью посмотрел на этого центуриона.

– Прошу… э-э… прощения, трибун Скавр… Я никоим образом не намекал ни на твой послужной список, ни на… э-э… готовность исполнить воинский долг…

Скавр отмахнулся от извинений, сам несколько устыдившись, что отчитал равного по званию в присутствии подчиненных.

– Забудем, коллега. Я понимаю твои чувства и даже согласен с ними. Мы действительно не можем тратить время на жалкую кучку из полутысячи местных оборванцев, когда у нас есть приказ освободить столицу дружественного племени. Вместе с тем, однако, я не могу так просто пройти мимо, бросив жителей Алауны на произвол судьбы. Да и оставлять пять сотен вооруженных сельговов в тылу… Центурион Корв! Ты видел тот форт, поэтому ответь: есть ли надежда его взять без долгой осады?

Марк покачал головой.

– Трибун, без осадных машин легиона не получится пробить брешь в каменной кладке. Если их дружина решит закрепиться и встать в оборону, мы потратим несколько недель, чтобы наконец взять штурмом стены, к тому же нам всем известно, что сельговы дерутся, как загнанные в угол крысы. Но вот какое дело… Пока я сюда возвращался, в голову пришла одна мысль, которая никак не дает мне покоя. Что, если все гораздо проще, чем нам представляется?..

Где-то через час, когда были согласованы последние детали плана на завтра, Скавр устало приказал офицерам возвращаться к своим когортам. Как он и предполагал, Ленат не шелохнулся и, нацепив покаянную маску, явно дожидался, чтобы все ушли. Предвосхищая очередной поток извинений, Скавр вскинул ладонь:

– Нет-нет, коллега, это я должен просить прощения. Я поторопился, да еще наговорил лишнего в присутствии других офицеров… Нехорошо получилось, реагировать следовало по-другому. Я понимаю, что ты не хотел сказать ничего дурного… хотя, впрочем, и стоило подобрать выражения подипломатичнее.

Ленат угрюмо кивнул.

– Я и сам знаю, что сказал не то и не так, трибун Скавр, так что искренне прошу меня простить. Ты имел все основания рассердиться. Я чуть ли не в глаза назвал тебя трусом. Понимаешь, воспитание в семье влиятельного и бесцеремонного политика не очень-то прививает дипломатические навыки…

Скавр положил ладонь на плечо молодого трибуна.

– Откровенность оценил. Что ж, предлагаю забыть инцидент. Нашим людям нужны командиры, а не склочные бабы, тем более что впереди серьезные испытания…

Солнце давно закатилось, и костры дозорных ярко горели по всем углам крепостной стены. Полдюжины ратников без лишнего шума проскользнули сквозь ворота, выходившие на север, в противоположную от лагеря латинян сторону. Их лица были черны от щедрых мазков грязи, мечи висели за спиной, чтобы не только оставить руки свободными, но и чтобы оружие не цеплялось за ветки деревьев или скалы, звоном выдавая присутствие человека в самый неподходящий момент. Двигаясь медленно и скрытно, они прокрались вдоль стены до юго-западного угла, замерли на минуту, ориентируясь по алмазным искрам в ночном куполе, и размашистым бегом подались к ближайшему из трех массивных холмов, что возвышались над римским форпостом.

Кальг бежал с ними, вдыхая холодный ночной воздух с наслаждением человека, который лишь сутки назад стоял на пороге смерти. Друст – пусть и с некоторой неохотой – все же внял его предложению, осознав, насколько тот может оказаться ценным, раз уж местные горы были сельговам родной землей.

– На ближайшем к этим стенам холме в свое время стояла столица нашего племени, Друст, и здешнюю местность я знаю, как свои пять пальцев. Доверь мне командование группой, я проведу ее к латинянскому лагерю с тыла, где кавалеристы будут считать себя в полнейшей безопасности. Я как никто подхожу для этой задачи, для захвата языка: без меня ты потеряешь полдюжины людей и все равно ничего не добьешься.

Лазутчики ровным бегом пересекли открытое пространство между сожженной крепостью и древним, давно покинутым поселением на холме, пребывая начеку на случай римского патруля или какого-либо признака, что из охотников они сами превратились в дичь. Впрочем, до самого северного из трех холмов удалось добраться без приключений. Здесь Кальг вышел вперед, ведя группу вдоль гнилого тына, чья тень, отбрасываемая луной, оказалась очень кстати. К востоку как раз лежал лагерь петрианской алы, разбитый нынешним вечером. Отсюда, с возвышенности, отлично просматривались костры, которые латиняне развели на земляной обваловке, и Кальг вскинул руку, чтобы шепотом пояснить, с какого именно фланга он предлагает подкрасться ближе.

– Смотрите, с севера каждый часовой патрулирует участок длиной едва ли в полусотню шагов. Там нам точно перережут глотки, накинутся целой сворой. Зато с юга…

Вениконы как один уставились в направлении, куда показывала его вытянутая рука. И действительно, с этого фланга лагерь охранялся не столь тщательно, лишь изредка можно было разглядеть одинокие фигурки часовых.

– Зайдем со стороны самой длинной тени, устроим там засаду и подкинем кое-какую наживку. Я их знаю, этих субчиков, отлично понимаю, как у них мозги работают, так что сегодня ночью мы в полной тишине разживемся жадным, но разговорчивым «языком». За мной…

Декурион Кир стоял среди тех, кто внимал трибуну Лицинию. Командир Петрианы обращался к офицерам на залитом светом факелов пятачке перед своей палаткой:

– Похоже, пришло время взглянуть фактам в глаза. Не без помощи злокозненного Кальга вениконы исхитрились-таки выскочить из западни, что мы для них уготовили, и теперь сидят себе за каменными стенами, которые некогда оберегали покой нашего форпоста. Судя по всему, еды и воды им хватит надолго. Им под силу отстоять Три Вершины против армии, которая превосходит нас по численности в разы. Итак, мы можем либо окопаться здесь, не давая врагам выйти из форта, пока нужда не погонит их дальше на север, либо махнуть на вениконов рукой и уйти на юг, чтобы воссоединиться с главными силами для подавления бригантского мятежа. Полагаю, что второй вариант гораздо предпочтительней. В самом деле, не сидеть же нам тут, поджидая невесть чего? – Он оглядел обступившую его группу из пары десятков центурионов и развел руки в стороны, показывая, что готов выслушать предложения. – Кто-нибудь хочет высказаться, пока я не принял окончательного решения?

Один из самых своевольных тут же взял слово, едва позволив трибуну договорить:

– Эти скоты немало положили наших, так что я считаю, надо стоять здесь до упора, пока они сами от голода не приползут на коленках, вымаливая быструю смерть!

Кое-кто из офицеров согласно кивнул, хотя Лициний видел и другие лица, поболе числом, у кого на челе прорезались озабоченные морщины. Он обратился к самому уважаемому, прося его тоже сказать свое слово:

– Тит?

Декурион, на добрый десяток лет старше своего пылкого товарища, шагнул вперед и окинул людей суровым взглядом.

– А я говорю, что этих грязных тварей надо оставить как есть, пусть возятся в собственном дерьме сколько влезет. С ними не совладать, их слишком много, только потеряем людей без толку. А тем временем нашим же соотечественникам на юге грозит беда из-за бригантов. Вот почему я бы выдвинулся им на помощь, не стал бы сидеть под этими стенами и глазеть, как татуированные животные строят нам носы.

Он шагнул назад, с непривычки зардевшись от всеобщего внимания. Соседние офицеры из числа тех, кто постарше, с одобрительными кивками шептали ему слова ободрения. Лициний открыл было рот, но тут руку вскинул еще один декурион. Трибун жестом дал ему слово:

– Кир?

Мужчина вышел вперед, в круг света от факелов, плечом раздвигая шеренги офицеров-соратников.

– Трибун, есть и третий выход. Да, мы можем уйти на юг и сразиться с бригантами, можем остаться здесь, чтобы еще погонять это стадо. А можно и отправиться на северо-восток, помочь нашим братьям-тунграм… – Лициний позволил себе сделать большие глаза, коль скоро загадкой оставалась истинная причина такого выбора. – В конце концов, их отправили на север освобождать столицу вотадинов чуть ли не голыми руками, так что их офицеры по достоинству оценят наши копья и проворство.

Изумлены были все, не только трибун, и над людьми повисло минутное молчание, пока Лициний вновь не взял слово. Его лицо осветила слабая улыбка.

– Что ж, можем остаться и ждать, пока вениконы не совершат какую-нибудь роковую оплошность, можем уйти на юг, сражаться в войне, которая, как мы знаем, прямо сейчас полыхает на северной границе – и да, мы можем отправиться к тунграм освобождать Динпаладир. Но коль скоро прямо сейчас единого мнения нет, я подумаю над этим вопросом до утра и уже тогда выскажусь. Спасибо всем. Свободны. Декурион Кир? Задержись на пару слов.

Трибун подождал, пока не уйдут остальные офицеры, и лишь после этого заговорил вновь, да и то встал поближе к Киру, а речь повел тихим голосом:

– «Помочь нашим братьям-тунграм»? Я бы удивился, услыхав такое от любого из моих офицеров, но из твоих уст это прозвучало просто как гром среди ясного неба. Ты что, фалернского перебрал? Или я что-то упустил из виду? Ты ничего от меня не скрываешь?

Декурион бесстрастно помотал головой. Последовал вполне прохладный, формальный ответ; глаза при этом Кир упорно не отводил от холщовой стены палатки.

– Никак нет. Просто мне пришло в голову, что добрая треть наших сил сейчас переброшена на северо-восток и даже не имеет пехотного резерва, и коль скоро мы все равно тут ничего не можем сделать…

Лициний еще с полминуты не сводил вопросительного взгляда с его лица, затем отвернулся.

– Докладывай немедленно, если тебя опять чем-нибудь осенит, понял?

Подчиненный сухо кивнул.

– Слушаюсь.

Трибун неторопливо обошел вокруг декуриона, не спуская с него глаз.

– Чудненько. Хотя у меня до сих пор такое впечатление, будто я чего-то не уловил, какую-то дополнительную причину, по которой ты хочешь, чтобы мы воссоединились с тунграми. Зато ты слывешь человеком, который умеет глядеть в корень…

Он встал перед Киром, оглядывая того с головы до ног.

– Последний шанс, декурион. Если что, я ни в коем случае не поставлю тебе в вину предыдущие ответы. Итак, тебе точно больше нечего мне сообщить?

Декурион просто помотал головой, хотя взгляд командира так и не встретил.

– Что ж, тогда свободен. Только не забудь, на что я способен, если выяснится, что ты от меня что-то утаил.

Кальг незаметно провел вениконов в обход южного фланга петрианского лагеря, держась в самой глубокой тени и двигаясь крадучись, чтобы не насторожить посты слухачей, которых римляне вполне могли разместить в зарослях терновника, что рос вдоль обваловки.

Наконец, сочтя, что группа вышла в наиболее удачную точку, шагах в сорока от ближайшего часового, он без слов остановил людей и знаком приказал рассредоточиться и замаскироваться. Затем, сняв с шеи серебряный диск-медальон, сноровисто привязал его кожаный ремешок к своеобразному удилищу из сухой ветки, после чего осторожно выдернул мешавшие зрению побеги в секторе, смотревшем на патрулируемую границу лагеря. И наконец хрипловатым шепотом принялся излагать вениконам свой план:

– Когда кто-то из них пожалует за этой безделушкой, пусть нагнется за ней, и уж тогда мы навалимся на него со всех сторон. Ты, – показал он на Маона, чьей удар уложил Кальга во время атаки римлян на становище, – ты его оглушаешь и взваливаешь себе на плечи. После этого уходим за мной след в след. А уж когда они его спохватятся, будет слишком поздно.

Маон нахмурился.

– А ежели на твою приманку клюнет не один, а несколько?

Кальг просто пожал плечами, похлопывая ладонью по рукояти меча.

– Как я и сказал, забираем того, кто нагнется за вещицей. Всех прочих валим. Нам всего-то нужен один «язык».

Он вскинул палку и завертел медальоном, как блесной на рыбной ловле.

– Готовы?

Все сосредоточенно кивнули, понимая, что началась охота на опасного зверя. Кальг пустил кругляш в сторону лагеря, и тот прочертил в небе серебристую полоску под бледным лунным светом. Шмыгнув за куст, Кальг принялся следить сквозь листву за часовым у западного входа, поджидая, пока тот не обернется, чтобы потом отправиться к манящей искре.

Кир шел от палатки командира с окаменевшим лицом, весь кипя от услышанных слов и в то же время страшась возможных последствий, если афера вскроется. Как-никак он утаил от старшего офицера сведения о серьезном трофее, который, как он надеялся, все же угодит ему в руки. Октавий, этот придурок, даже близко не представляет, на что готов пойти Кир, в противном случае интендант и на сотню миль не подпустил бы его к сделке, занял бы наличность где-то еще…

Не обращая внимания на часового, одиноко стоявшего на посту у западных ворот лагеря, он стянул с головы шлем вместе с шерстяным подшлемником, чтобы ночной прохладой остудить лицо и обсушить пот, от которого давно чесалась голова. О нет, Кир разыщет солдата-недотепу, собравшегося продать золотую гривну за бесценок, удвоит предложение Октавия – и тем самым исключит интенданта из дела. Мало того, не понадобится никаких посредников между здешней провинцией и Римом: надо всего-то подождать пару лет, пока не выйдет срок службы, а там уже можно вернуться в метрополию. Торопиться не будем, спокойненько подыщем правильного человека, чтобы тот свел с богатым коллекционером. Лично участвуя в переговорах о цене на золотой символ царской власти, Кир добавит еще историю: это он-де, собственной рукой, снес туземному предводителю голову – глядишь, и сумма выйдет серьезная. Уж никак не меньше сотни тысяч, как раз хватит, чтобы…

Он встрепенулся, выбитый из грез каким-то странным блеском в кустах справа. Что бы это могло быть?

Даже не сообразив, что часовой практически спит на посту, Кир бросил ему через плечо:

– Стой здесь, держи рот на замке, да поглядывай внимательней. А я пойду разведаю…

Вновь нахлобучив шлем, Кир вразвалку приблизился к кустам, где приметил мимолетную искорку, обнажил меч и подозрительно огляделся. Лишь после этого он позволил взгляду вернуться к зарослям, где что-то висело на ветках, буквально шагах в десяти от того места, где остановился декурион, чтобы принюхаться к обстановке. Вот она, эта штучка, какой-то металлический кружок, висит себе на нижней ветке…

– Должно быть, зацепился, когда синеносые тут пробегали. А может, и сигнал какой. Кто-то повесил, потом забыл. Или вовсе убили…

Декурион бочком потянулся за вещицей, держа меч наготове и не сводя глаз с находки. Он не заметил могучего веникона, который бесшумно поднялся за его спиной, сжимая в кулачище боевой топор. Кир до самого последнего момента не подозревал, что угодил в ловушку, – и тут тяжелая рукоять топора со свистом рассекла воздух. Удар по шлему впечатал римлянина в землю. Судорожно хватаясь руками за ветки, силясь взгромоздиться на подкашивающиеся ноги, он ощутил еще один удар по голове, после чего провалился во тьму.

Глава 6

Утро выдалось солнечным и свежим. Резкие порывы восточного ветра заставляли сельговов, засевших в Алауне, плотнее закутываться в шерстяные накидки. Весь предыдущий вечер они обжирались найденной в крепости провизией, устроили пьянку и буйную оргию, где забавлялись с пойманными обитателями форпоста, так что даже к полудню многие воины едва шевелились. На центральной площади до сих пор валялись кое-какие измочаленные трупы, напоминавшие кучи окровавленного тряпья, и в воздухе висел пусть слабый, но явственный привкус крови. Доносившиеся откуда-то крики боли свидетельствовали, что очередь мучиться дошла до других жителей викуса и что далеко не все варвары успели упиться до беспамятства.

Предводитель дружины сидел в разгромленной резиденции бывшего командира форта, грызя кусок солонины и жмурясь от удовольствия. После побега из атакованного становища Кальга его люди преодолели долгий, тяжелый путь, скрываясь от неизбежной погони, так что находка столь надежного, богатого на еду прибежища казалась чуть ли не даром богов. Теперь ратникам ничто не помешает восстановить силы, а нетронутые крепостные стены оставят латинян с носом, даже если те и наткнутся на форпост.

От раздумий и пережевывания жесткого как подметка мяса его отвлек стражник, ворвавшийся в залу с обнаженным мечом. В налитых кровью глазах металась тревога.

– Харн! Латиняне с юга! Под целый легион!

С высоты каменных стен Харн отлично мог видеть длинную колонну пехотинцев, которые действительно наступали с юга, но не атакующим темпом, как он опасался, а просто бодрым шагом. Напрягая зрение, воевода убедился, что в голове шли всамделишные легионеры: над ними весело трепетал штандарт, чей рисунок – стилизованное изображение быка – безошибочно выдавал в них солдат ненавистного Шестого легиона.

Харн перевел взгляд на север и угрюмо уставился на блеклый пейзаж, прикидывая шансы.

– Да, это они… Ну да ничего. Кавалерии не видно, камнеметов тоже, так что мы тут можем неделями держаться. Тем более еды после них осталось вдоволь. Мало того, мы могли бы даже сделать бросок на север, конницы-то у них нет, никто нас не затопчет. Эх, вот бы узнать, они по нашу душу пожаловали или просто идут себе мимо.

Словно услышав вопрос, в голове колонны запели рожки и трубы. Марширующая пехота тут же разделилась на три части: одна начала обход поселения с восточного фланга, другая с западного, а третья принялась веером разворачиваться поперек южного сектора. Не прошло и десятка минут, как весь южный горизонт ощетинился подразделениями, которые явно лишь поджидали приказа, чтобы завершить окружение форта. Харн хмурился, то и дело поглядывая на север.

– В клещи берут, а?.. Кабы только знать, что там нас не поджидает кавалерия…

Из головы приближающейся колонны отделился всадник в сопровождении полудюжины пехотинцев, перешедших на ровный, небыстрый бег. Доспехи и оружие конника гордо поблескивали в свете позднего утра. Своего скакуна он остановил там, где чувствовал себя в безопасности от лучников. Ближайший к Харну ратник все же положил стрелу на тетиву, не прочь попытать удачу даже на таком отдалении, однако предводитель дружины хлопнул его по плечу и помотал головой.

– Сначала послушаем этого гада, а уж потом постарайся влепить ему в кишки… Эй, ты там! Давай сюда!

Римский офицер спешился и направился к стенам захваченной варварами крепости. Эскорт из шести пехотинцев окружал его фронтальным полукольцом, чтобы в любую секунду прикрыть щитами. Шагах в пятидесяти от каменной кладки офицер остановился и прокричал – громко и отчетливо, чтобы его мог слышать любой, кто в ту минуту оказался на стенах:

– Воины-сельговы! Я – трибун Скавр, командир этой части и человек, чей кулак стискивает вашу судьбу! Вам повезло наткнуться на еще не сожженный форт, но даже сейчас вы стоите на стенах, не зная, что делать: то ли обороняться, то ли бежать дальше на север. Решение принимать вам, я тут не указчик. Однако хочу поделиться одной маленькой новостью, которая поможет уяснить, что именно вас ждет, когда мы ворвемся внутрь. За моей спиной стоит когорта из Шестого легиона. Это не желторотые рекруты, силком пригнанные из Германии для пополнения, когда подлая измена обошлась Шестому легиону в три манипулы. Эти солдаты собственными глазами видели, что и как вы проделали с их боевыми товарищами в том сражении, где легион потерял своего орла. Не удивляйтесь, что они не будут сносить вам головы на месте. Нет, вы нужны им живьем! Чтобы еще несколько часов корчиться от таких мук, которые нельзя и представить! С любого из вас, кто выживет при штурме, сдерут кожу, прибьют к кресту и оставят кормить воронье своим сырым мясом!

Харн перегнулся через парапет и дерзко крикнул:

– Тогда зачем ты нам это говоришь, латинянин?! Не оттого ли, что боишься идти на приступ? Надеешься, что мы сами вылезем под ваши копья?

Ответ трибуна был скорым и откровенным. У любого, кто мало-мальски понимал язык римлян, вдоль хребта побежали мурашки.

– Нет, Харн! Я хочу лишь сдержать ту клятву, которую принес необоримому Митре, что расквитаюсь сполна со всем твоим поганым племенем! И для этого мне нужно, чтобы ты сидел на месте! А уж мы как-нибудь пробьемся через вашу оборону!

Не сводя глаз с офицера, Харн бросил уголком рта:

– Вали его.

Ратник вскинул лук, оттянул тетиву, пока железный наконечник стрелы не коснулся деревянной спинки – но не успел он выстрелить, как главные ворота распахнулись и по центральной улице викуса, в сторону северного выхода из крепости, помчалась небольшая, но на редкость шумливая кучка варваров, человек двадцать. Один из них, здоровенный и смутно знакомый детина, на бегу вертел головой и орал что есть мочи:

– Спасайся кто может! Богиня разгневалась за святотатство и наслала латинян на наши головы!

Харн на миг опешил от изумления, бросил взгляд вниз, на толпу своих воинов, которые уже стекались к воротам. У многих – слишком многих! – лица успели побелеть от страха. Только было воевода набрал в грудь побольше воздуха, чтобы рявкнуть приказ рубить всякого, кто попытается сунуть нос наружу, как один из перепуганных ратников не выдержал и вскачь понесся на север вслед за странной группой. По скупой команде Харна изготовившийся к стрельбе лучник заставил труса пахать носом глинистую жижу, но, увы, непоправимое уже совершилось. Не прошло и пары секунд, как еще полдюжины воинов ринулись вон из крепости, перепрыгивая через павшего товарища. Тонкий ручеек дезертиров быстро перерос в мощный поток, когда по форту покатилась волна паники при виде все большего и большего числа убегавших. Харн во весь голос выругался и запрыгал вниз по каменным ступенькам, но его голос безнадежно потонул в диком реве деморализованного варварского воинства.

Скавр терпеливо наблюдал за происходящим и, когда последние сельговы выскочили за ворота викуса, отдал команду занять форт – что и было проделано. Легионеры закрепились на случай любых попыток врага вернуться в крепость, трибун подождал еще несколько минут, чтобы удиравшие варвары достаточно далеко отбежали от стен, после чего обернулся к трубачу:

– Похоже, наша уловка сработала. Давай сигнал!

Троекратно пропела труба, отзываясь эхом, и на холме, что высился по левую руку от дружины паникеров, выросла цепь из всадников, безжалостно разглядывавших будущих жертв с высоты. Солнце холодным блеском играло на копейных жалах, когда декурион Феликс появился верхом перед своей конницей. Его обычно негромкий, спокойный голос звучал сейчас властно и резко.

– Пики к бою!

Как один, всадники опустили щетинистый лес копий из вертикального положения в наклонное; теперь наконечники смотрели на неровную колонну варваров, уходивших по темной полоске мощеного тракта, что тянулся в полутысяче шагов ниже по склону. Феликс окинул взглядом строй своих кавалеристов, попутно сдерживая Гадеса, который уже фыркал и храпел под седлом, порываясь в атаку. Подняв голос, чтобы его услышали все до последнего, декурион отдал последние перед боем приказания:

– Сегодня работаем только пиками! Мы не можем позволить себе дуэли на мечах, их там, внизу, слишком много! Выбрать цель, атаковать – и неважно, сбил или не сбил! Сразу развернуться и атаковать следующего! Только не колите наших варваров: они в самой голове колонны, руки обмотаны тряпками и вскинуты над макушкой! Внимательно слушать сигналы, нам нужны не только трупы, но и живые сельговы! Марш!

Он развернул Гадеса вольтом налево и повел отряд вниз, на равнину. Вскинув левую, здоровую, руку и тем самым командуя, чтобы люди не отставали, Феликс в конце отлогого склона позволил вороному самостоятельно подняться в сокращенный галоп, лишь изредка поправляя ход скакуна едва заметным нажатием шенкелей. Позади него, не выбиваясь из цепи, Марк коленями придерживал своего серого и даже слегка оттягивал за поводья его голову, чтобы тот не ринулся на врага прежде времени. Поглядывая по сторонам, он по левую руку видел Арминия, который трясся на Колоссе с видом человека, не знающего, что испытывать: то ли восторг, то ли ужас. Кадир держался справа от своего центуриона, черты хамианца были преисполнены чуть ли не упоения. Его гнедая тоже без понуканий ускорила аллюр, чтобы не отставать от соседей. Кавалерийская цепь уже полевым галопом неслась по равнине между холмом и трактом, сокращая разрыв до варваров – а те, застыв на месте при первых звуках тяжелого конского топота, обнажили мечи, готовясь встретить атаку. В сотне шагов от цели Феликс опустил руку, показывая на врага, и проревел почти нечленораздельную команду:

– Петриана-а-а!.. В ата-аку!..

Словно во рту и не было больно от удил, серый послушно, без помарок выполнил команду Марка, который подергиванием за мундштук на миг собрал лошадь, чтобы затем послать ее в карьер, который вынес центуриона вперед, за развернутый атакующий строй. Всадник с конем будто слились в полете; Марку едва хватило времени, чтобы выбрать себе цель среди месива из вопящих ратников. Всадив наконечник кому-то в горло – скорее из чистого везенья, нежели по точному расчету, – молодой сотник успел на ходу выдернуть пику и, презирая страх, под рев чужой боли и гнева, прорвал вражеские порядки, расшвыривая тела. Подняв серого на дыбы в развороте, он уже готов был ринуться обратно, как в глаза бросилась беда, случившаяся с Арминием. Его Колосс, пересекавший тракт, поскользнулся на мокрых булыжниках и, сбивая варваров, сам повалился на бок, придавив германца тяжеленным крупом. Мало того, когда могучий конь вскарабкался на ноги, он случайно угодил копытом в шлем своему беспомощному хозяину, отчего тот отлетел на обочину. Варвары, на мгновение опешившие при грузном падении лошади, сгрудились вновь и уже заносили над головой клинки, предвкушая легкую добычу.

Марк инстинктивно опустил щит и, осадив серого, спешился левой ногой через круп. В свою очередь поскользнувшись на мокром дерне, центурион на секунду припал на колено, но тут же вскочил. В паре сотен шагов к северу Мартос со своими лазутчиками уже успел перейти с бега на шаг, озираясь на увязших в сече сельговов, которых топтала и колола римская кавалерия. Луго, в который раз предоставленный самому себе, оказался проворнее других. Выхватив длинный меч, он с ревом ринулся обратно, на заклятых врагов. Ближайшие к нему ратники-сельговы обернулись – но поздно: один из них уже оседал с распоротым брюхом, другой валился навзничь, фонтанируя кровью из носа, размозженного кулаком великана.

Ринувшись на выручку к недвижно лежащему другу, Марк лихорадочно перебирал в голове варианты. Варвары же, обступив германца, были готовы обрушить свои мечи на оглушенного до беспамятства человека. На бегу швырнув пику в ближайшего к Арминию сельгова – и промахнувшись на добрую ладонь, – центурион тем не менее выиграл несколько драгоценных секунд, заставив сгрудившихся варваров отпрянуть. Обнажив оба меча, Марк с ревом накинулся на полдесятка ратников. За ту долю секунды, которая потребовалась им, чтобы оценить степень угрозы, мимо промчался кто-то из римских всадников, опытной рукой поразив одного из сельговов. Корчась в предсмертной агонии, тот рухнул поперек Арминия. И тут подоспел Марк, окруженный сверкающими дугами полированного железа. Спатой полоснув по поджилкам ближайшего к себе воина, сотник поднырнул под дикий замах другого и всадил ему короткое лезвие гладиуса в подвздошье. Враг попятился, оседая на землю; из его брюха в облаке вонючего пара вываливались кишки. На смену павшему сразу заступил новый боец, чей удар пришелся вскользь по гладиусу Марка, задев предплечье. Перекосившись от боли, центурион взмахнул спатой, раскроив бритту руку в локте, однако тут по шлему Марка врезал кто-то еще. Удар, к счастью, вышел не прямым, и железо выдержало, не дало мечу расколоть череп, однако звезды в небе Марк все же увидел. Отброшенный на пару шагов назад, он не мог теперь защитить Арминия, однако на выручку уже прорвался Луго, которому пришлось бежать вдоль колонны, где его могли убить не только варвары, но и конники Петрианы, приняв за сельгова.

Орудуя длинным двуручным палашом, Луго застал ратников врасплох, вынудив их броситься врассыпную, когда его тяжелый меч чуть ли не надвое развалил туловище одному и снес полчерепа другому. Первый бедолага тряпичной куклой упал на булыжную мостовую тракта, второй закатил белки глаз, оседая рядом. Тем временем Марк, тряся головой и вовсю моргая после контузии, вскинул оружие и шагнул вперед, чтобы встретить парочку, которая охотилась на него. Тут справа, на самом краю поля зрения, какое-то движение принудило его повернуть голову, – и он с места отпрыгнул назад, успев лишь крикнуть:

– Луго! Ложись!

В громовом топоте копыт на сельговов обрушилась половина конной декурии. Один из всадников на полном ходу сшиб какого-то ратника, когда тот лицом встретил медный умбон на щите кавалериста, и уже через секунду Марк оказался один среди разбросанных тел. Откуда-то с равнины доносился настойчивый зов горна, требовавший приступить к сбору пленников, коль скоро схватка по большому счету была завершена. Центурион оглянулся по сторонам, про себя поражаясь, до чего опустошительной вышла атака петрианских конных бойцов, сумевших за столь короткое время отвести смертельную угрозу от бесчувственного германца. Шатаясь на ватных ногах, он приблизился к тому месту, где копошился приходящий в себя Луго. Пару раз подергав здоровяка Арминия за плечо, Марк тяжело осел рядом.

К середине утра пыточный мастер вениконов счел, что наконец подобрал ключик к молчавшему декуриону. Заправляя напоследок свой профессиональный инструментарий – скорее ради чисто психологического эффекта, который производило шипение ножевой кромки на бархатистом оселке, – он тихонько докладывал Друсту:

– Мой повелитель, это редкостный воин. Жестоковыйный упрямец, чьей силой воли гордилась бы твоя дружина, появись он на свет в нашем племени. Я уже причинил ему великую боль, а он в ответ на все мои старания лишь покряхтывал. Конечно, я мог бы мучить его сильнее, скажем, занялся бы мускулами, которые приводят в действие руки и ноги… превратил бы его в калеку… отпилил все, что составляет мужское достоинство, затем ослепил бы… Тебе достаточно приказать. – Он бросил взгляд на римлянина, чьи глаза горели вызовом, после чего продолжил: – Но если честно, я сомневаюсь, что это его сломает, к тому же смерть от потери крови наступит быстро и не даст твоим людям насладиться долгими криками врага.

Друст скривился.

– Жаль. Я рассчитывал на кое-что другое… И ничего нельзя сделать?

Палач вздернул бровь, разглядывая связанного декуриона.

– Такое впечатление, что он крайне не хочет, чтобы о его плачевной судьбе узнали соратники. Еще мне представляется, что он великий гордец и вопли боли ударят по его спеси, докажут, что конец жизни он встретил как тряпка. Вряд ли ножи сумеют развязать ему язык, зато если пригрозить позором… Мой повелитель, надо пообещать нечто предельно унизительное, вот тогда он заговорит. Уверен.

Друст долго смотрел на палача, после чего неохотно кивнул, дескать, понятно, и всем корпусом повернулся к нагому пленнику. Оглядев его с ног до головы, дав оценку уже причиненным повреждениям, он промолвил:

– Воды. Он мне нужен в полном сознании.

Какой-то ратник шагнул вперед и окатил римлянина из кожаного ведра. Ледяной душ заставил легионера широко распахнуть глаза, выбил из спасительного забытья. Друст подошел ближе, так что мог теперь пнуть пленника в залитый кровью живот.

– Латинянин, мой мастер по уговорам заявляет, будто его ножи против тебя бессильны. Говорит, ты слишком горд, чтобы унизиться до страха или крика боли. И знаешь, я ему верю. Да ты взгляни на себя – нет, серьезно, посмотри, во что он тебя превратил.

Декурион в полном молчании не сводил с воеводы жесткого как кремень взгляда, где горели вызов и презрение. Друст потряс головой, пародируя огорчение, и бросил взгляд на многосотенную толпу, что собралась поглазеть, как будут унижать римлянина.

– О нет, ты ведь и рта не раскроешь, чего бы я ни приказал с тобой проделать. Положим, измочалят тебя, и что? За всю ту отвагу, которую показали мои люди, выкрадывая тебя у часовых из-под носа, они получат лишь изуродованный труп. Твои соратники примутся воздавать тебе почести за геройскую смерть, глядишь, там и алтарь возведут с твоим именем, чтобы ему поклонялись новые тысячи латинян, черпали из него спесь и свежие силы. Да что алтарь! В твою честь и новый форт могут назвать…

Он ухмыльнулся.

– И самое интересное, я даже не думал об этом, когда отдавал команду притащить какого-нибудь латинянина на забаву. Хотелось лишь послушать чьи-то вопли, вдохнуть страх в сердца твоих дружков, уготовить тебе бесславный конец. В общем, так: думаю, настало время попробовать нечто новенькое. Ты – мужчина гордый, и любое признание слабости для тебя хуже смерти. И вот я спросил себя, а как ты отнесешься к перспективе быть опозоренным в глазах своих товарищей, а? Опозоренным настолько, что их блевать потянет при одной только мысли, в кого ты превратился?

У Кира прищурились глаза, и Друст тепло ему улыбнулся, завидев, как вдруг ожило лицо римлянина, заиграло чувствами, которые ему так хотелось вызвать в пленнике.

– Понимаешь, в каждом войске найдутся те, кто не может вынести отсутствие женщин, кто ради плотских удовольствий готов обратить свой взор на товарищей. Конечно, это не про тебя. Ты, должно быть, вообще сочиняешь про них шуточки, придумываешь глумливые прозвища, хотя и сам знаешь, что эти вещи происходят куда чаще, нежели ты готов признать в разговоре с кем-нибудь из гражданских. И вот мне интересно, а что возьмутся думать твои соратники, что они сделают, если вдруг привязать тебя к стене форта, и пусть мои люди по очереди тебя пялят на глазах твоей же когорты? У меня в дружине тысячи воинов. Уверен, что среди них найдутся желающие позабавиться с римским офицером, после чего я разрешу взяться за ножи. Наверняка с десяток-другой захотят лишить тебя мужского достоинства, раздерут его на такие мелкие ошметки, что собирать их придется, ползая на карачках. И я гарантирую, что никто и никогда не возводит алтари тем, кто окончил свою жизнь в плену с развороченным задом.

Глаза Кира пылали, лицо перекосило омерзение.

– Что, латинянин, нечем крыть? А ведь еще можно вырвать зубки и отдать в работу с обоих концов. Вот это будет картина! Твои товарищи оценят. Годами будут друг дружке пересказывать, мол, имейте в виду, ежели угодишь к вениконам в лапы, они тебя вмиг в два дупла оприходуют. А, нравится?

Кир выхаркал кровяной сгусток в грязь у ног, не сводя взгляда с воеводы.

– Скажи, веникон, ты свое слово держишь?

Друст вздернул бровь на хриплые слова, сбитый с толку неожиданной реакцией.

– Держу ли я слово? Да тебе что за прок, коли все равно подыхать?

Кир негромко процедил сквозь зубовный скрежет, заставив варварского вожака податься ближе:

– В том-то и дело, царь вениконов, что у меня есть сведения, за которые я хочу лишь быструю и почетную смерть. Я знаю, где есть нечто важное. То, что ты недавно потерял. То, что еще можно вернуть, если знать, где искать. Если, конечно, тебе на это достанет отваги. А то, я смотрю, ты так и собираешься драпать на север…

У Друста расширились глаза, он пригнулся и зашептал римлянину на ухо:

– Говори прямо, что это? А вздумаешь в прятки играть, я научу тебя визжать перед смертью.

Кир оскалился сквозь боль, радуясь, что зацепил внимание вениконского воеводы.

– Ты ведь и вправду кое-что утратил, Друст, кое-что важное. Один из наших наткнулся на твой золотой ошейник после битвы за становище. Тот, кому ты поручил приглядывать за вещицей, был мертв: дротик баллисты торчал у него из спины, вот солдатик и забрал сокровище себе. Захотел продать его одному из моих знакомых, тот пришел позаимствовать денег, так что я знаю, куда идет тот солдат прямо в эту минуту. И в его барахле спрятана твоя золотая гривна. – Декурион вновь отхаркался кровью Друсту под ноги. – Если поклянешься собственной честью, что заплатишь мне быстрой и не позорной смертью, я расскажу, кто этот солдат и куда марширует. А чтобы помочь тебе решиться, вот небольшая подсказка. Его когорта продвигается на север, к месту неподалеку отсюда, так что при желании ты можешь вступить с ними в битву чуть ли не послезавтра. Мне нужно лишь твое обещание. И тогда я скажу…

Придя в себя, Арминий обнаружил, что лежит под ясным синим небом, рядом на земле сидит Шрамолицый, а оба их стреноженных коня мирно щиплют траву неподалеку. Германец сел и, невольно охнув, опасливо приложил руку к изрядной шишке на голове, после чего осмотрелся по сторонам, щурясь от боли. Кругом расстилалась знакомая по прошлым битвам картина: сотни сельговов, валяющихся там, где их застала смерть.

– Что за… Вроде сидел себе на коняге, держался что есть мочи, и вот на тебе…

Шрамолицый фыркнул.

– Ага! Только потом эта коняга растянулась на скользком месте да и приложила тебе копытом в маковку. Кабы не дюжина волосатиков, от которых пришлось отбиваться, я бы, наверное, штаны обмочил со смеху.

Великан кивнул, вновь трогая шишку, словно проверяя подлинность рассказа.

– Выходит, мне сильно свезло, что не порезали, пока я валялся без памяти?

– Еще как свезло! Если б не один полоумный юнец, который и думать забыл про седло, отгоняя от тебя синемордую сволочь…

Арминий вновь откинулся на спину и закрыл глаза.

– Мог бы и сам догадаться… Ну как он, проявил себя?

– Пошел руку бинтовать, заодно собрался проведать князя Мартоса, раз уж тот исхитрился не попасть под копья наших же любителей потрястись в седле. Короче, отмахивал от тебя всех подряд, пока кривоногие не прожевали все сопли и не соизволили пожаловать во спасение: твое, его собственное, да еще того здоровяка, которого мы вчера не дорезали. По ходу дела словил царапину и пару вмятин, но не похоже, чтобы это его отрезвило.

Арминий наконец решился встать на ноги; от боли у него заострились скулы.

– Тогда пойду и его разыщу. Заодно погляжу, кто это там так разорался…

Марка он застал сидящим в очереди легкораненых, терпеливо поджидавших, когда ими займется взмыленный медик-капсарий. Не обращая внимания на чужие возмущенные взгляды, германец грузно присел рядом на дерн.

– Шрамолицый подсказал, где тебя искать. Никак решил обзавестись новым знаком отличия?

Марк отогнул край тряпицы на левом предплечье, показывая рваную рану чуть ли не от запястья до локтя под уродливой коркой полусвернувшейся крови.

– Обалдеть. Вот подживет, и все девки твои… Шрамолицый говорил, у тебя и вмятины сыщутся?

Арминий взял в руки предложенный шлем и поковырял изрядную зарубку, оставшуюся на металле после меча.

– Впечатляет. Хорошо еще, насквозь не прошло.

Тут он поморщился на мучительные вопли, исходившие от небольшой кучки захваченных пленных, которых держали под нацеленными копьями.

– Митра необоримый! Чего они там устроили? Развлекаются?

Марк дернул плечом.

– Мы полонили девятнадцать человек, включая их вожака по имени Харн и обоих его сыновей. А визг, думаю, оттого, что к ним подпустили вотадинов.

Германец поймал в его голосе нотки известной горечи и кивнул, дескать, чего уж тут непонятного.

– Мартос со своими добровольцами всю ночь сидел в викусе, поджидая шанса, чтобы хитрость сработала без осечки. Думаю, за это время они вот посюда наслышались, как сельговы насилуют и режут местных. И раз уж Алауна – поселение вотадинское… – Он ободряюще хлопнул римлянина по плечу. – Ладно, схожу погляжу, а ты давай, подшей ранку-то.

Арминий встал, покрутил толстенной шеей, разминая мышцы – и вдруг наклонился к уху центуриона:

– И спасибо, что приглядел за мной, пока я там валялся. Теперь я тебе жизнью обязан.

С этими словами он пошел на шум. В середине круга из ухмыляющихся, нахмуренных или ошеломленных кавалеристов стоял неказистый треножник, сбитый воинами Мартоса из деревцев рощи, за которой конница скрывалась предыдущим вечером. К вершине за запястья был привязан молодой сельгов. Нагой, вздернутый над грунтом так, что пальцы ног едва касались земли, отчего ему приходилось все время тянуться, чтобы стоять хотя бы на цыпочках. Когда его закрепили и сунули в глотку кляп, все отошли назад, рядом остался лишь один, с длинным ножом в руке. Скавр и Мартос следили за приготовлениями с нескрываемым любопытством. Подле них извивался мужчина средних лет, которого придерживали два здоровяка-легионера. Заметив своего хозяина, германец пересек круг, обойдя пыточный треножник стороной, и встал перед Скавром, отвесив небольшой поклон. Трибун приветствовал его кривой усмешкой и тоже, в свою очередь, легонько кивнул.

– Что, Арминий, наконец оправился после контузии?

Тот осторожно погладил шишку.

– Если не считать головной боли, которая явно останется со мной до конца жизни, все в полном порядке.

Скавр пожал плечами.

– Что за привычка валиться на землю при всякой возможности, стоит только приказать тебе сесть в седло? Прошлый раз растянулся, сегодня тоже… Может, вернуть тебя к обычной работе? Чтобы стоял у моего плеча и отгонял всех своим взглядом? Раз уж юный центурион умудрился спасти не только свою, но и твою шкуру?

Германец слегка поклонился.

– Конечно, я приму любое твое поручение, но разреши все же заметить, что тому центуриону я теперь обязан жизнью.

– Вот почему тебе следует присмотреть за ним еще некоторое время. Мне докладывали, лошадка твоя не очень пострадала? Пойди ее забери. И готовься к походу. А сейчас, если не возражаешь…

Арминий вновь отвесил поклон, и трибун обратился к варвару, которого легионеры придерживали рядом:

– Итак, Харн, теперь ты веришь, что я не бросал слов на ветер? Не могу сказать, что получу большое удовольствие, следя за пытками вот этого юноши, но знаешь, за минувшие годы я такого насмотрелся, повидал таких вещей, которые с моими соратниками проделывали люди вроде тебя… Так что не воображай, что у меня после этого хандра разыграется. И не забывай, кстати, что за картину мы увидели в форте, который ты столь торопливо покинул. – Скавр повертел перед глазами левой ладонью, пару секунд рассеянно погрыз ноготь, после чего продолжил: – Ты и сам знаешь, что испытает этот мальчишка, стоит мне попросить князя Мартоса спустить вон того человека с поводка. Мало того, готов поспорить, что ты в этих делах сведущ как никто, раз уж твой бывший хозяин лишь приветствовал свирепость своих людей в отношении плененных римлян. С мальчонки сдерут кожу, полоску за полоской. Мартос уверяет, что палач – мастер своего дела, способен целые сутки держать человека живым, при этом болью сводя его с ума, медленно-премедленно. Или, разумеется, я мог бы вернуть юношу к другим пленникам. Целым и невредимым. Тебе надо лишь поклясться, что не устроишь глупостей, а еще поможешь в одном небольшом дельце. В случае отказа напоминаю, что вотадины еще долго могут забавляться с твоими людьми. Я толкую про тех самых вотадинов, чей предводитель погиб по милости твоего бывшего хозяина, Кальга. Не забыл еще ту историю? Кальг предал вотадинов – отдал их прямиком в наши руки, – устраняя помеху своим замыслам. Не думаю, что воинам Мартоса быстро наскучит слушать вопли сельговов. Итак, что выбираешь?

Харн долго смотрел себе под ноги и лишь затем поднял глаза, чтобы заглянуть трибуну в лицо.

– Ты обещаешь, что сохранишь ему жизнь?

– Да. Я собственным мечом разрублю те путы, за которые он подвешен.

– И не подпустишь псов-вотадинов к моим людям?

– Если исполнишь все как надо. Это, кстати, несложно организовать: они не меньше меня хотят успеха в кое-каком дельце. Впрочем, советую не торопиться и сначала выслушать, чего именно я от тебя добиваюсь. А пока мы будем заняты обсуждением, как именно ты поможешь нам освободить племя Мартоса из-под гнета твоих же соплеменников, парнишка останется висеть на прежнем месте. Или так, или нас всех ждет день развлечений. Между прочим, соли у нас тоже в достатке – на случай, если простое сдирание кожи с твоего человечка через час-другой наскучит.

Во время утреннего обхода к Фелиции вдруг пожаловал Хищник в компании Эксцинга. Санитара, который не пускал их в здание лазарета, они без долгих слов отшвырнули. Беседу взял на себя Эксцинг, в то время как преторианец торчал за его спиной, нетерпеливо притоптывая и всем своим видом показывая, до чего он занятой человек. Фрументарий наседал, мимо ушей пропуская протесты докторши, мол, у нее дел и без того невпроворот.

– Я понял, понял. Хочу сразу заверить, что не стал бы мешать, кабы не срочность. В буквальном смысле вопрос жизни и смерти одного человека. Конечно, мы можем сходить к трибуну Павлу, коли без этого никак не обойтись, но ведь время! время! – за которое этот центурион, чего доброго, успеет умереть…

Он умолк, наблюдая за Фелицией. Та заговорила, не поднимала глаз:

– Так, значит, нога сломана?

Эксцинг кивнул.

– Да, поскользнулся, а тут еще ступню зажало меж двух камней. Упал боком. Оно ка-ак хрустнет! Мы даже не решились его перенести, тем более что рядом форт, и ты со своим врачебным искусством…

Она кивнула и решительно повернулась к санитару.

– Ладно. Юлий, пожалуйста, принеси-ка мой инструмент. И плащ. Заодно захвати свой, ты можешь мне понадобиться.

Вперед шагнул Хищник, отрицательно мотая головой.

– Это ни к чему, у нас там достаточно свободных рук для любой помощи.

Фелиция вскинула бровь.

– И что, эти свободные руки принадлежат обученным санитарам? Вдруг мне понадобится и мужская сила, и медицинский опыт в одном лице? Нет-нет, он идет со мной.

Преторианец что-то проворчал, уступая, при этом бросив многозначительный взгляд на коллегу.

– Как хочешь.

Всадники, плотным кольцом окружавшие докторшу с ее санитаром, уже через несколько минут покинули крепость через северные ворота. Часовые не препятствовали: по всему было видно, что отряд куда-то спешит. В полном молчании по довольно крутому холму наездники добрались до Вала, где их с такой же торопливостью пропустили к Северному тракту. Еще через милю Хищник показал на тропу, которая ответвлялась куда-то в сторону.

– Вон туда, примерно с полмили.

С этого места отряд перестроился в колонну по одному, Эксцинг впереди, Хищник – замыкающим. После очередного поворота в глаза бросилась фигура в характерных преторианских доспехах, распростертая в траве подле дороги. Фелиция спешилась, Юлий последовал ее примеру, даже не заметив, что Хищник успел извлечь свой кинжал и уже оказался за спиной. Едва докторша склонилась над лежащим, чтобы оценить ситуацию, центурион схватил Юлия за волосы и свирепо запрокинул ему голову, чтобы без помех перерезать глотку. Тем временем Фелиция, обнаружив, что мнимый раненый совершенно здоров, сердито оглянулась – и тут ее раздражение вмиг превратилось в ужас, потому что фонтан крови уже заливал траву. Юлий закатил белки глаз и не падал лишь оттого, что Хищник придерживал его за волосы. Преторианец толкнул свою жертву на землю и, прежде чем убрать клинок в ножны, нагнулся, чтобы обтереть лезвие о плащ умирающего. Затем, сложив руки на груди, нагло уставился в широко распахнутые глаза женщины, слегка покачивая головой.

– Сама виновата. Я же говорил, он нам ни к чему.

Маска ужаса на лице Фелиции потихоньку сменилась осознанием, до чего неверно она истолковала истинные намерения центурионов.

– Вы затеяли через меня выйти на Марка…

Эксцинг кивнул из-за плеча своего напарника, не скрывая бледной улыбки на губах.

– Я тебя предупреждал: она не тупая, догадается… О да, моя хорошая, мы действительно охотимся за твоим неуловимым кавалером, а ты будешь той самой наживкой, на которую он обязательно клюнет. Марк Валерий Аквила достаточно побегал от правосудия в компании своих дружков-варваров, и с твоей помощью мы положим конец этой дурацкой игре в прятки.

Фелиция гневно выпятила челюсть и помотала головой.

– Ничего вы от меня не добьетесь! Марк вообще ни при чем, какие бы обвинения ваши хозяева ни бросали в адрес его семьи, лишь бы оправдать грабеж и убийства! Я не буду помощницей в этом зле!

Фрументарий шагнул ближе, чуть ли не носом упираясь в побелевшее лицо, и в глазах дрожащей женщины разглядел водянистый отсвет наворачивающихся слез. Когда он заговорил, его голос прозвучал много мягче, чуть ли не с извиняющимися нотками:

– Уж прости, моя радость, но все ты сделаешь, как мы хотим. Дай срок, и ты сама примешься его умолять: ах, приди! ах, спаси!.. Да ты визжать будешь как свинья недорезанная! Отличный выйдет отвлекающий маневр, чтобы нам завершить дельце, с которым следовало покончить еще в Риме… Так, связать ей руки и сажайте обратно в седло. Мы уходим на север.

– То есть сейчас на север, освобождать Динпаладир?

Трибун Скавр скупо кивнул, глядя, как юношу-сельгова снимают с наскоро сооруженной дыбы.

– Да, Мартос. Таков мой приказ. И коль скоро тебе удалось припугнуть вот этих недобитков и они теперь как шелковые, отныне мы можем действовать быстро и решительно.

Князь вотадинов бросил взгляд на пленников, которые, сбившись в кучку под копьями легионеров, с горечью наблюдали за кровавой работой, которую по приказу трибуна выполняли две центурии тунгров, прочесывая поле недавней битвы.

– «Как шелковые?» Это ты про сельговов? Да я скорее поверю волчьей стае! Они просто затаились, чтобы при первой возможности ударить нам в спину. Нет, их куда безопаснее прямо сейчас предать мечу.

Скавр решительно мотнул головой.

– Нет. Я считаю, что как раз с ними у нас есть шанс проникнуть за ворота столицы твоего племени. Без них мы рискуем провести под ее стенами не одну неделю, глотая насмешки людей Кальга, пока те сидят там, вымаливая у своих богов ранний снег, а заодно мучая твой народ в собственное удовольствие. Эти пленники проживут лишь столько, сколько нам надо, и твоя задача, Мартос, следить за ними, чтобы они выполнили все, что мы им поручим. И потом, у меня в рукаве припрятан козырь, который гарантирует полнейшее повиновение Харна.

Трибун Лициний сидел в тишине своей палатки, даже не замечая выложенный перед ним суточный продовольственный отчет интенданта когорты. Его мысли вращались лишь вокруг загадки, которую принесла прошлая ночь. Ведь буквально через несколько минут после их вчерашнего разговора декурион Кир зачем-то вышел в темноту, за пределы лагеря, и прямо-таки растворился в воздухе. Логика диктовала, что офицера скорее всего похитили варварские лазутчики, но в том-то и дело, что непосредственно перед исчезновением Кир вел себя странно – достаточно странно, чтобы теперь Лициний не мог сбросить со счетов еще одного объяснения, а именно, что декурион скрылся намеренно, по неизвестной пока причине…

Чей-то крик за стеной палатки вывел трибуна из задумчивости, второй вопль заставил подняться на ноги и выглянуть на улицу. К нему тут же подскочил какой-то солдат, наскоро отдал честь и выпалил:

– Трибун! Декурион Кир в лапах вениконов!

Лициний поспешил к восточным воротам, протиснулся сквозь собравшихся у земляной насыпи воинов и присоединился к группе офицеров, которые в полном молчании глядели на стены разоренного форта Три Вершины. Там, на каменном парапете, виднелась деревянная рама, к которой был привязан человек. Вокруг него кружком стояли варвары, в свою очередь не спуская взгляда с лагеря римлян. У трибуна гневно сузились глаза, и тут один из вениконов рупором приставил ладони ко рту и что-то проорал. Расстояние, впрочем, было слишком велико, и разобрать ничего не получилось. Оглянувшись окрест себя, Лициний обнаружил, что телохранители, как всегда, верны своему долгу и стоят за его спиной. Решение было принято быстро, и он повернулся лицом к офицерам, следившим за событиями на крепостной стене.

– Надо точно узнать, что там происходит. Приказываю сопроводить меня ближе к форту. Любой варвар, кому хватит смелости атаковать наше уродливое сборище, заслужит мое особое уважение, так что, думаю, нам ничего не грозит. А кроме того, что-то мне подсказывает, что Друсту очень хочется, чтобы мы в подробностях ознакомились с его затеей.

Он степенно направился на открытый участок между лагерем когорты и закопченными стенами форпоста. Телохранители с офицерами рассыпались вокруг него защитным веером, зорко следя за малейшими признаками подвоха. Добравшись до места, где, по его расчетам, проходила граница возможного поражения стрелами, трибун остановился. Ждавшие на стене расступились в стороны, и вперед вышел Друст в сопровождении пары ратников справа и слева, готовых в любой момент прикрыть его щитами. Приставив ладони ко рту, воевода прокричал:

– Мои приветствия, латиняне! Подходите ближе! Обещаю перемирие на время представления!

Лициний переглянулся с командиром личной охраны, дуплекарием, чье лицо напоминало маску из дубленой кожи, а мускулистые руки покрывала сетка из бледных шрамов, и вопросительно приподнял бровь. Ветеран-телохранитель задумчиво оглядел варваров, что выстроились вдоль стен, поморщился и медленно покачал головой.

– Будь моя воля, я бы на это не купился… Трибун, я не могу гарантировать твою безопасность: ведь там за парапетом могут таиться лучники. Лучше б не нарываться…

Лициний, в свою очередь, отрицательно помотал головой, кладя руку на плечо верного легионера.

– Они вот-вот искрошат одного из моих офицеров. Боюсь, тебе придется сделать невозможное, если это и впрямь каверзная хитрость.

Он знаком приказал остальным следовать его примеру и, помрачнев, подошел ближе к стенам, откуда каждому было яснее видно, во что превратили их бывшего соратника. В нем едва можно было признать некогда гордого и могучего декуриона, хотя минуло всего-то дюжина часов. Было очевидно, что после похищения Кира непрерывно пытали. Его тело выглядело сплошным месивом от порезов, кожа глянцево отсвечивала кровью, руки и ноги оказались крест-накрест испещрены следами от каленого железа. Оба глаза заплыли и не открывались, производя впечатление, будто он спит, набирается сил перед последним актом зверской драмы. Не дойдя пары десятков шагов до подножия стены, Лициний остановился и кивнул царю-воеводе:

– Ты дал слово чести, Друст! Что касается меня, я не выполнил бы свой долг, если бы отказался взглянуть этому человеку в глаза в минуту его смерти. А потом, это зрелище поможет укрепить мою волю, чтобы ты все-таки окончил свои дни в месте потеплее и пошумнее, с веревкой на шее и осознанием того, что весь твой народ обращен либо в рабство, либо в бегство.

Варвар широко улыбнулся, глядя с высоты крепостной стены, и даже охотно покивал на слова римлянина.

– Не волнуйся, ты в безопасности, по крайней мере, пока мы не завершим текущее дельце. А что до обещания подарить поездку до твоего имперского города, где меня ждет катание по улицам и бесславная кончина, то я, при всем моем уважении, вынужден отказаться. Тебе, знаешь ли, надобно куда больше сил, нежели пара-другая сотен всадников, чтобы раскидать мою дружину, а ведь ходят слухи, что твоя армия завязла сейчас кое-где еще… – Он оскалил зубы в улыбке, а Лициний, старательно сохранявший маску полного безразличия, знаком попросил, мол, не тяни, давай дальше. Друст пожал плечами и воздел руки, пародируя приветствие. – Добро пожаловать, латиняне! Очень любезно с вашей стороны проделать столь дальний путь, провожая нас к родным землям! Завтра, при желании, тоже можете устроить нам почетный эскорт: мы по-прежнему будем двигаться на север, к родным холмам, которые моим ратникам знакомы, как рукоять наследного меча. И там – уж поверьте моему обещанию! – там мы сможем всласть развлечься, устроить настоящую охоту, а не вот эту ленивую прогулку, когда каждый новый шаг уводит вас все дальше и дальше от безопасности. Кто из нас будет охотниками, это, конечно, отдельный вопрос…

Он помолчал, словно призывая стоявших перед крепостными стенами что-то возразить, и Лициний не удержался, выкрикнул слова, которые сами, без какой-либо задней мысли, вскипели у него на губах:

– Нам тоже было приятно оказаться твоими спутниками, Друст! Особенно понравилось давить копытами тех, кто не выдержал твоего прогулочного шага! Очень надеемся, что в ближайшие дни удастся продолжить!

Вениконский воевода запрокинул голову, заходясь хохотом. Его ответ не заставил себя ждать:

– О да, Лициний, трибун Петрианы! Мы тоже получили удовольствие, выковыривая конину из зубов после ужина в ту первую ночь. Не забыл еще? Хотя, положа руку на сердце, сейчас у нас столько мяса, что твоей кавалерии уже не нужно играть роль ходячей кладовки с провизией для моего войска. Да и не торопимся мы никуда. Посидим тут еще, раз уж всего вдосталь. Не пропадать же добру, верно?

Лициний кивнул, увлекаясь игрой, которую вели сейчас оба мужчины, позабыв про измочаленное тело Кира, недвижно висевшее подле вениконского вожака.

– Согласен, тебе здорово повезло наткнуться на столь богатые запасы еды. Скажи спасибо своим богам, что они надоумили тебя при побеге захватить с собой Кальга. Я ведь не ошибся? От всего этого дела так и разит его звериной хитростью, раз уж сам ты глуп как чурбан! Кстати, как поживает этот скользкий образчик сельговского двуличия? Еще не подкопался под тебя, а? Ничего, можешь быть уверен, он сейчас роет вовсю, дай только срок!

В прозрачном утреннем воздухе повисло молчание. Никто из этих двоих не хотел начинать первым новый раунд перепалки, пока, наконец, царь вениконов не выпустил тягучую струйку слюны на парапет и не показал рукой на привязанного рядом пленника, меняя тему:

– Как видишь, мои люди прошлой ночью наткнулись на одного из твоих офицеров, вот и решили привести его сюда, чтобы развлечься, пока не наступит его очередь отправляться к богам. – Он помолчал, пару раз ткнув в бесчувственное тело пальцем. – Правда, он какой-то квелый, ничего интересного. Впрочем, у него есть все шансы загладить первоначальное скучное впечатление. Все дело в том, что я пообещал ему достойную смерть. Да-да, от боевого клинка одного из моих ратников.

У Лициния зашевелились волосы на затылке, словно его погладил свежий ветерок.

– Почему, Друст? Что тебя заставило это обещать? Все остальные, попадавшие к тебе в лапы, погибали долгой и лютой смертью, теряя последние остатки человеческого достоинства под ножами твоих мясников.

Друст ухмыльнулся, будто дразнил.

– А потому, трибун, что у нас с ним состоялась содержательная беседа. Ну а теперь помолчи и не мешай, если только не хочешь, чтобы я приказал моим лучникам проткнуть тебе уши.

Воевода выбросил руку в сторону и, не отводя взгляда от глаз Лициния, принял в ладонь протянутое кем-то из воинов копье. Развернувшись с неожиданным проворством, он вонзил его в бедро беспомощного декуриона и, навалившись всем весом, прободил ему мышцы насквозь, чтобы древко осталось торчать. Кир разом распахнул веки, забился в удерживающих его веревках, напрягая узловатые мускулы. Шейные жилы натянулись словно тетива, боль накатила раскаленными волнами агонии – но ни звука не покинуло его уст. Из раны побежала струйка крови, тонкая-претонкая струйка, лишний раз свидетельствуя, сколь многое ему уже довелось испытать под пытками.

Лициний обернулся и у себя за спиной обнаружил примипила, чей взгляд красноречиво излагал, какие именно чувства переживает сейчас этот офицер, когда у него на глазах мучают соратника.

– Разные слухи о нем ходили, трибун, но надо отдать должное: нервы у него железные.

– Согласен. Жаль только, что вчера вечером у Кира вместо мозгов в голове тоже оказалось железо.

Тем временем Друст, взяв еще одно копье, проткнул второе бедро декуриону, с наслаждением глядя, как тот извивается от боли, пусть и молча. Люди вокруг Лициния повели себя по-разному: кто-то шумно втянул воздух сквозь зубы, кто-то отвернулся, не в силах наблюдать за муками товарища.

Приняв меч из рук какого-то воина, Друст поставил его вертикально, подался вперед, небрежно наваливаясь на рукоять, и чуть ли не будничным тоном обратился к римлянам:

– Да, я говорил, что его смерть не будет позорной. Но я не обещал, что она окажется быстрой.

Развернувшись, он воткнул клинок в живот распяленного перед ним декуриона и тут же выдернул, увлекая за собой вонючий фонтан крови и внутренностей. Глухой рык боли сорвался с губ пленника, тело задергалось в безжалостных веревках. Лициний выкрикнул в набрякшей тишине, поднимая голос до командных высот:

– Декурион Кир!

Мятущееся тело словно одеревенело, черты исказились судорогой агонии, но внимание Кира оказалось теперь прикованным к лицу его командира.

– Декурион Кир, ты умираешь с честью на глазах своих товарищей, от руки жестокого и беспощадного врага. За мужество и стойкость ты заслуживаешь самого высокого уважения. А теперь, стоя на краю, скажи: чем ты купил такую поблажку?

Он не отрывал воспаленных глаз с лица погибающего человека, взглядом приказывая тому отвечать. Кир раздвинул губы, показывая плотно стиснутые от боли зубы, и, прежде чем заговорить, сделал судорожный вдох.

– Трибун!.. Я рассказал ему… про тунг…

Друст развернулся, вонзил меч в горло римлянина, и тот захрипел, утопая в остатках собственной крови, которая заливала сейчас его легкие. Он умер через несколько секунд, тщетно заглатывая воздух. Царь вениконов отвернулся от трупа и уставился вниз, на римских офицеров. Лицо его было забрызгано чужой кровью, лоб избороздили морщины разочарования и недовольства.

– Очень умно, трибун. То есть он либо выболтал бы нечто важное, либо все равно пришлось бы затыкать ему глотку раз и навсегда… – Друст пожал плечами, и гримасу раздражения заменила легкая улыбка. – Ну да ладно. Главное, тайна все равно осталась при мне. А у тебя, трибун, и у всех твоих псов есть время досчитать ровно до сотни. Катитесь прочь от моих стен!

В десятке миль севернее места утреннего побоища сборный отряд свернул с тракта и принялся обустраивать лагерь для ночлега. Когда – уже в сумерках – закончили обваловку, а люди получили ужин, Скавр созвал офицеров на чашу вина. Кануций припозднился из-за каких-то неурядиц в одной из центурий, зато тунгры прибыли оба, хотя, при всей их расторопности, трибун Ленат оказался проворнее. Устроившись с винным кубком в руке вне стен душной палатки, примипил Фронтиний неприязненно покосился на закатное небо и обменялся взглядом с Нэуто, качая головой.

– К рассвету польет…

Его соратник кивнул с мудрым видом.

– Да. Надо бы скомандовать отбой чуть пораньше, денек предстоит нелегкий.

Скавр вздернул бровь, но от комментариев воздержался, позволив Ленату угодить в ловушку, расставленную ветеранами.

– Вы хотите сказать, что по одному только виду небосвода способны угадать завтрашнюю погоду?

Фронтиний с готовностью кивнул, сохраняя невиннейший вид.

– Ну конечно, трибун. С таким опытом службы на границе, как у нас, никаких природных загадок уже не осталось. А сейчас, с вашего разрешения, коллеги…

Он допил остатки вина и поднялся. Нэуто, следивший за выражением его лица, тоже потянулся за шлемом и встал.

– Да, трибун, прошу простить и меня. Впереди еще целую когорту укладывать на ночлег, да и к интенданту надо заглянуть, вытряхнуть из него новую пару сандалий.

Ленат вскинул ладонь, останавливая уходящих, и запротестовал:

– Нет уж, не так быстро, пожалуйста! Вы и вправду умеете читать вот это? – Он показал на облака, чьи края были подернуты червонным золотом солнца, катившегося к западному горизонту. – Я вот вижу только пару-другую туч на фоне заката. Объясните, в чем тут секрет?

Примипилы переглянулись, затем, сделав многозначительную паузу, Фронтиний пожал плечами и обратился к офицеру Двадцатого легиона:

– Хорошо, трибун, мы откроем тайну, но ты должен поклясться, что никому об этом не расскажешь. Не хватало еще, чтобы каждый встречный и поперечный разбирался в предсказаниях погоды на имперской границе…

Вскинув бровь, он выжидающе смотрел на Лената, пока тот не кивнул с самым торжественным видом.

– Обещаю!

Примипилы придвинулись, знаком попросили трибуна подняться со стула и обступили его, как заговорщики. Фронтиний без улыбки уставился Ленату в лицо, словно давал ему оценку.

– Секрет предсказания погоды в этой проклятой стране очень прост, пусть и ведом лишь горстке людей. Передавая этот секрет, мы как бы принимаем тебя в тесное братство избранных. Клянешься ли ты навсегда сохранить тайну?

Ленат жадно кивнул, явно не в силах сдержать любопытство. Фронтиний переглянулся со своим коллегой, и Нэуто с не очень одобрительным видом дернул плечом.

– Пожалуй, можно довериться римскому трибуну, человеку, знающему, что такое честь… Ну хорошо. Секрет предсказания погоды на границе… Ты точно-точно никому не выболтаешь?

– Старшие центурионы Фронтиний и Нэуто! У меня в голове уже вертится фраза «или отлей, или прочь от горшка». Вы, помнится, давеча какие-то важные дела упоминали?

Офицеры-тунгры кивнули раздраженному Скавру, дескать, все понятно, и обернулись к трибуну, который тоже корчил мину высокомерного недовольства. Фронтиний понизил голос до шепота, едва заметно покачивая головой:

– Он брюзжит, потому как ему-то мы этот секрет отказались открывать.

Скавр, не отрывая взгляда от свитка, промолвил:

– Слышу-слышу. Заканчивайте поживее.

– Ну хорошо. Так вот, трибун, секрет предсказания погоды…

Ленат затаил дыхание и подался вперед.

– Вон то дерево видишь?

Сбитый с толку заурядностью вопроса, Ленат проследил за рукой примипила, который показывал на одиноко растущий дуб на горизонте.

– Да. Вижу. Конечно, вижу!

– Сколько до него, можешь сказать?

– С полмили?

– Превосходно. Так вот, если ты видишь то дерево – или, если на то пошло, любой предмет на таком расстоянии, – значит, дождя нет.

И он уставился на молодого офицера с невинным выражением, поджидая ответа.

– Ну-у… Это понятно.

– Замечательно. Итак, если то дерево видно, стало быть, дождь не льет. С другой стороны… – Он многозначительно поднял палец. – Коллега?

Нэуто важно кивнул, принимая эстафету.

– Если дерево видно и дождя нет, то он начнется в ближайшие часы.

Старшие центурионы с минуту стояли в торжественном молчании, не сводя глаз с трибуна. Ближе к вечеру они признались своим офицерам, что Ленат вполне добродушно отнесся к розыгрышу.

– Ага. Если я вижу дерево, то… я правильно понял?.. то дождь скоро начнется?

Фронтиний расцвел в счастливой улыбке.

– В точку. Но смотри, пользуйся новым знанием мудро, ведь многие с радостью прикончат ближнего своего, лишь бы завладеть такими навыками. Взять, к примеру, нас…

– У вас обоих на руках солдаты, которые уже битый час без присмотра шляются по лагерю. Долго еще собираетесь человеку голову морочить?

Примипилы поняли намек, покинули палатку и, обменявшись дружеским кивком, разошлись по своим подразделениям. Скавр тем временем склонил голову набок, словно ждал чего-то, и действительно, не прошло и нескольких секунд, как раздался начальственный крик, когда кто-то из старших центурионов наткнулся на солдата, занятого чем-то неуставным.

– Ну вот и славно, все опять вернулось в свою колею… Еще чашу вина, трибун Ленат?

Молодой офицер на секунду замер, заподозрив очередной розыгрыш, затем расслабился и, благодарно кивнув, вновь откинулся на стуле.

– Здешние офицеры все-таки отличаются от моих. Скажем, вот эти примипилы вечно глядят на меня искоса, будто намекая, что я тут лишний. – Горечь в его словах привлекла внимание Скавра, и он отложил свиток. Ленат мрачным, отрешенным взглядом смотрел на горизонт. – Они до того уверены в своей правоте, до того мало мне помогают…

Скавр зашел в командирскую палатку и минутой позже появился вновь, на этот раз с непочатой баклагой вина и двумя чашами, куда плеснул щедрой рукой.

– Возьми, поможет. Трудно поверить, но это настоящее фалернское. Вроде бы сумело без потерь перенести долгий путь досюда. – Он отпил и приподнял бровь в молчаливом одобрении. – Так что там с примипилами, ты говоришь?..

Ленат смущенно поерзал на стуле и отхлебнул изрядный глоток.

– Я не плакса, ты пойми. Отец позаботился. Научил, как постоять за себя, на случай если доведется попасть в переделку. Но эти легионеры… Как я ни пытаюсь привить им субординацию, а воз и ныне там, прямо руки опускаются. – Скавр молча наблюдал за ним, не отрывая чашу от губ, подмечая все оттенки душевного состояния. – Взять, к примеру, давешний штурм становища. У меня был приказ атаковать с севера силами всей моей когорты. Жизненно важная роль! Сам легат Эквитий так сказал. Я совершенно недвусмысленно дал понять моим офицерам, что мы должны выложиться на все сто. Но когда до цели было рукой подать, мой примипил вдруг принялся юлить, изобретать отговорки, отчего мы не можем идти на штурм прямо сейчас, мол, надо отложить… И тут появляется Лициний! Можно сказать, почти что открыто обвиняет меня в измене…

Скавр поморщился.

– Гай Манилий Лициний обладает весьма откровенной манерой излагать собственную точку зрения.

Ленат горячо закивал.

– Вот-вот, и я о том же. Хуже того, примипил Кануций сразу подхватил нить и давай поддакивать Лицинию, дескать, я-то хоть сейчас в бой, зато мой командир Ленат только и делает, что затягивает с приказом. Стою я там как дурак, честное слово! Чем крыть, непонятно… Вот Лициний возьми и реши, что я не гожусь в командиры. В результате я угодил сюда…

– …под начало социально нижестоящего офицера, да еще, вероятно, с клеймом труса до самого конца бесславной и короткой карьеры?

Лената передернуло от таких слов, хотя тон Скавра был совершенно будничным.

– Именно. И я хочу еще раз извиниться за свое поведение при нашем первом знакомстве. Прямо затмение нашло… Наверное, от жалости к себе я ничего не замечал кругом… – Ленат отхлебнул фалернского. – Прости, коллега, я изрядно напортачил, да еще неоднократно, но ни в коем случае не хотел оскорбить ни твой чин, ни твою честь римского гражданина и офицера.

Скавр улыбнулся.

– Не горюй так, трибун. За твоим примипилом и впрямь кое-что водится, но его легко поставить на место. К тому же в ближайшие дни у тебя будет предостаточно шансов доказать, что в твоем сердце есть огонь. Что же касается Фронтиния и Нэуто, то их чувство юмора несколько отличается от привычного тебе. Надо всего лишь продемонстрировать, что ты настоящий командир, и они не замедлят встать на твою сторону… Ну, еще по глоточку? А то такое впечатление, будто чаши сами себя опустошают. Давай выпьем за долгую жизнь и славную победу, а потом мне надо будет пообщаться с князем Мартосом. Я обещал прочитать ему те письма, что он захватил при набеге на шатер Кальга, так что сейчас самое время сдержать слово.

Глава 7

Позднее тем же вечером, когда было покончено с ужином, а солдаты всех трех когорт занялись привычной заботой об амуниции и заточкой оружия, трибуны и примипилы сборного отряда собрались в палатке Скавра для обсуждения плана завтрашнего похода. Декурион Феликс, командир приданных петрианских турм, тоже получил приказ прибыть на совещание, что он и сделал, да еще прихватил с собой Марка и дуплекария Силия, несмотря на кислый взгляд, который подарил ему примипил Кануций. Скавр начал с того, что обратился к схематической карте местности.

– Приступим. Мне доводилось бывать в Динпаладире, вот почему я попробовал набросать карту, чтобы было ясно, чего следует ожидать на пути. Князь Мартос помогал по мере сил, но он ведь воин, а не географ, так что, боюсь, наши знания о предстоящем маршруте более чем приблизительны.

– Трибун? – Дуплекарий Силий шагнул вперед и неловко отсалютовал, страшно стесняясь вопросительно-недоуменных взглядов, которыми его окинули старшие офицеры.

– Да, дуплекарий?

– Прошу прощения, трибун, но я вдоль и поперек изъездил здешние холмы еще юнцом. В те годы, когда тылы Северного вала охранялись, наша Петриана направляла туда дозорные разъезды. Конечно, основное внимание мы уделяли скорее западной стороне, чтобы сельговы не наглели, однако при удобном случае не забывали заглянуть и в тутошние края. Даже когда было приказано отступить к старой границе, мы все равно не бросали патрулирование, не то местные племена приняли бы нашу тактику за признак слабости. В общем, если можно, я сумел бы добавить новые детали к этой карте…

Скавр одобрительно кивнул, передавая дуплекарию кусок древесного угля. Кавалерист на пару секунд замер над пергаментом, оглядывая готовый рисунок, затем принялся за работу, уверенной рукой вычерчивая новые линии.

– Вот так течет река Туидий, здесь она впадает в море, а брод для пехоты находится здесь… а вот тут и тут – брод только для конницы…

Прищурившись, Скавр впитывал в себя дополнительные детали, сразу давая им оценку:

– Получается, если не разбивать наши силы, реку можно форсировать лишь в одном месте?

Силий кивнул.

– Да, трибун. Или же придется строить мост, если у нас есть время.

Угрюмо усмехнувшись, Скавр помотал головой.

– Боюсь, у нас нет ни времени, ни саперов. Коли у ставленников Кальга в бывшей вотадинской столице найдется хоть капелька мозгов, они наверняка уже разместили дозорные посты возле брода, и фактор внезапности будет утерян еще до того, как мы пересечем реку.

Силий вскинул ладонь.

– Вовсе не обязательно, трибун. Как я и говорил, в двух местах переправа доступна для кавалерии. Правда, даже лошадям придется плыть, но вот я, к примеру, проделывал это неоднократно.

– И каковы шансы, что после форсирования реки наша конница останется незамеченной на том берегу?

Силий покивал с мудрым видом.

– В самую точку. – Он вновь принялся что-то наносить на карту; из-под его руки выходили значки холмов, которые занимали северо-восточный угол территории между речным руслом и столицей вотадинов. – Вражеские дозорные скорее всего будут сидеть тут… – Он показал на возвышенность к северу от брода для пехоты, – зато мы переправим конницу вот здесь, в десяти милях к западу, где холмы перекроют им обзор. А если потом еще и в обход двинемся, то вообще нагрянем как снег на голову.

– Ну а если сельговы додумались следить и за этим бродом?

Силий скорчил гримасу.

– В худшем случае, перебьют нас прямо в воде. Думаю, хватит горстки опытных лучников.

В воздухе повисла минутная тишина, которую затем прервало негромкое постукивание по карте: Скавр пальцем привлекал внимание к точке, которую показал Силий.

– Что ж, дуплекарий, спасибо. Ты заработал себе временное повышение до декуриона. А если сумеешь переправить конницу через Туидий незаметно, и тем самым сохранишь для нас фактор внезапности, я замолвлю словечко перед трибуном Лицинием, чтобы он утвердил тебя в этом чине раз и навсегда.

Силий выпрямился и молодцевато отдал честь.

– Благодарю за доверие! Сегодня вечером наберу добровольцев и займусь подготовкой. Послезавтрашним утром будем уже обсушиваться на том берегу, а к полудню обеспечим отряду свободный проход на север. Думаю, пехоте этого времени хватит на форсирование брода.

Скавр кивнул, окончательно принимая решение.

– В таком случае за дело, декурион. Ну а сейчас, коллеги, давайте узнаем, в каком состоянии находятся наши когорты после сегодняшних событий…

За стеной палатки Феликс с Марком горячо жали руку Силия, а тот лишь головой крутил, сам не веря случившемуся.

– Это ж надо! Столько ждал и гадал, выгорит ли повышение, а тут на тебе! Командир, которого я знаю без году неделя, делает мне такой подарок!

Марк лукаво улыбнулся, хлопая счастливого Силия по плечу.

– Как ты и сам уже понял, трибун Скавр не медлит, когда видит разумный план. С другой стороны, мы до сих пор по эту сторону реки и даже не начинали разбираться с дозорными сельговов.

Силий кивнул.

– Ты прав. Расслабляться ни к чему. Ладно, мне нужно человек тридцать. Как, центурион, поможешь найти таких смельчаков? Которые воды не боятся?

Арминий, к этому моменту более-менее пришедший в себя после того, как утром его лоб познакомился с копытом Колосса, сидел у костра в расположении Девятой центурии и задумчиво глядел на горящие угли. Коль скоро приказом Скавра – «Добровольцев сегодня не трогать, пусть отоспятся!» – германец был освобожден от обычных повинностей типа ночных караулов и так далее, он в компании Марка, Кадира и Шрамолицего вернулся в центурию, где из всех работ оставалось только подготовить лошадей к завтрашней вылазке. Сейчас, когда большинство солдат уже мирно похрапывали, завернувшись в свои плащи-сагумы, Арминий вдруг обнаружил, что не может заснуть, и сидел в мягких отблесках огня за компанию со знаменосцем Девятой. Сигнифер Морбан тоже отчего-то находился в лирическом настроении, и германец, доселе знавший этого кряжистого солдата лишь как вечного балагура, молча внимал его скорбям.

– Мне было лет шестнадцать, когда я вступил в легионеры, зато в следующем месяце стукнет уже сорок. Тебе-то, думаю, это мало что говорит: вы, варвары, обычно не доживаете до такого возраста…

Арминий вздернул бровь, однако не стал встревать с комментариями.

– …но для меня это все равно что полсотни. В общем, в следующем году выходит у меня двадцать пять лет службы. Нет, понятное дело, прямо сразу меня не вышвырнут. Как ни крути, а за последние полгода погибло слишком много славных рубак, так что мне бояться пока нечего. А с другой стороны, сигнифер с четвертьвековым стажем – это, понимаешь, помеха чужой карьере. Как говорится, пора и честь знать. Словом, вот пришлют пополнение, и меня вежливо попросят в сторонку: иди, мол, дядя, ты себе отдых заработал. Забирай свою военную пенсию – и вали на все четыре, дай другим знамя поносить. Мое знамя! Вот в чем беда-то…

Арминий кивнул; ничего нельзя было прочитать в его лице, лишь угловатые линии да густые тени плясали в сполохах огня.

– Понимаю. Тебе уже в затылок дышат. Рано или поздно придется сворачивать с дорожки…

Морбан мрачно покивал.

– И знаешь, германец – но чтоб только между нами! – мне, в общем-то, плевать. Не то что лет десять назад. Нынче и утренник аж до костей пробирает, солнце в полдень слишком палит, разучился пить неделями напролет, а уж про ноги я вообще молчу: то коленки не гнутся, то язвы какие-то… Предложили бы махнуть мою должность на местечко в ближайшем викусе, я б и секунды не раздумывал. Открыл бы себе таверну, а уж от клиентуры отбоя не будет. Разве что…

Он на миг умолк, и Арминий не удержался:

– …есть опасность, что ты сам весь погреб выпьешь?

Искра веселья, которую он рассчитывал увидеть, обернулась вспышкой возмущения.

– Дурак ты синеносый! Я про мальчишку!

Арминий вновь кивнул, отлично понимая, какое направление сейчас примет беседа.

– Я-то рассчитывал, что за Волчонком станет присматривать Антенох. Научит его читать и писать, ну и про щит с мечом, понятное дело, не забудет. Из Антеноха вот такой бы учитель получился, не то что я… При правильном воспитании, знаешь, каких высот можно достичь? То-то же… Ну да что теперь говорить… Нет больше Антеноха…

Германец взял в руку прут и принялся ворошить им угли слабеющего костра.

– Ты думаешь, в парнишке есть задатки стать ученым грамотеем? Не довелось мне познакомиться с его отцом, но, говорят, знатный был рубака. Вроде погиб в начале нынешнего года, в какой-то славной битве?

Лицо Морбана исказила гримаса скорби пополам с раскаянием.

– Потерял жизнь ни за что, вырвали у меня сына… Быть бы ему поменьше знатным рубакой, а побольше простым солдатом, сидел бы теперь с нами, грелся у костра…

Арминий покачал головой. Его губы тронула слабая улыбка:

– Но текла-то в нем твоя кровь, сигнифер. Он скорее рукой бы пожертвовал, чем позволил себе выйти из битвы. Воин создан для сражений, нравится это нам или нет. И твой внук был рожден не для писанины, во всяком случае, этого я в нем не вижу. Пройдет еще несколько лет, и он станет копией своего отца… при правильной подготовке, конечно.

Морбан фыркнул.

– Кто ж его будет готовить? Два Клинка слишком занят, ему центурией командовать надобно, да еще он, похоже, хочет голову сложить поскорее… Вот и получается, что мне не на кого оставить внука, как подопрет к пенсии…

С этими словами он подарил германцу выразительный взгляд, мол, гляди какие дела, и Арминий невесело улыбнулся в ответ.

– Не надо хитрить, Морбан, я твою игру насквозь вижу. Хочешь меня разжалобить, чтобы я вызвался тебе помочь, а вернее, снять ответственность за воспитание мальчишки. Но он твой внук, нельзя вот так запросто взять и отдать его в чужие руки. Впрочем, – он вскинул ладонь, останавливая возмущенный протест, – у меня есть что тебе предложить. Если ты, конечно, готов слушать.

Морбан склонил голову набок.

– Твоему сотнику я обязан жизнью. Он спас меня в сегодняшней мясорубке, пока я валялся без памяти по милости вон того четырехногого чудища. Центурион соскочил с седла, набросился на полдюжины человек сразу, а в руках всего-то было по мечу. Встал надо мной, не дал сдохнуть позорнейшей смертью, и за это я его тысячекратный должник… Так вот, сигнифер, я к подобной ответственности подхожу серьезно и, если понадобится, исполню свой долг любой ценой. У меня уже был разговор со Скавром, и до тех пор, пока мой хозяин командует вашей когортой, я буду приглядывать за центурионом Корвом, беречь его от беды. Однако я смертен – как и ты. Со временем и моя рука устанет держать меч. Мне потребуется ученик, которому я мог бы передать свое воинское искусство, навыки сражения, что с оружием, что врукопашную. Мне нужен паренек, который, возмужав, примет на себя мою нынешнюю обязанность беречь покой человека, который сейчас спит вон в той палатке. Твой внук и будет этим учеником, а под моим приглядом он и родного отца превзойдет в науке боя.

Морбан открыл было рот, но Арминий не дал ему и слова вставить.

– Твоя же роль во всем этом деле будет простенькой, но важной. Ты должен обеспечивать внука денежным довольствием, чтобы его амуниция отвечала всем требованиям, – а для этого надо держать себя в руках, чтобы не просадить всю пенсию в кости или на пойло. А если не сможешь выполнять это условие, придется тебе смириться с мыслью, что пусть твой внук и отважен не меньше родного отца, долгой жизни ему не видать, раз уж никто не научил его не поддаваться зову крови даже в пылу самой отчаянной битвы. Как оно и случилось – ты уж извини за откровенность – с твоим сыном, храни Митра его душу.

Первые минуты знаменосец не проронил ни звука, лишь смотрел германцу в лицо, но тот был непроницаем, как скала. Когда же наконец Морбан ответил, голос его дрожал от душевного волнения.

– Но ты обещаешь взять мальчишку под свое крыло? Обещаешь учить сражаться да приглядывать за ним, пока он не научится сам стоять за себя?

Арминий кивнул, столь же торжественный и серьезный, как и человек напротив.

– До тех пор, пока Скавр командует этими людьми, – да. Если же ему прикажут передать вашу когорту кому-то другому, тогда эта обязанность ляжет на кого-то еще. Но вплоть до того дня я приложу все силы, чтобы заменить твоему внуку отца.

Раненый гвардеец, мирно храпевший в темноте лазарета, вдруг очнулся и долю секунды не мог понять, что же выбило его из сновидения. Затем чья-то широченная ладонь пережала ему дыхательное горло, не дав и шанса позвать на помощь, даже если бы такая мысль и успела прийти преторианцу в голову. К нему склонилась темная фигура и зашептала на ухо слова, чей смысл был ничуть не мягче тона:

– Слишком много болтаешь, падаль. Жить надоело?

Гвардеец хотел помотать головой, утопая в панике пополам с непониманием, и даже потянулся было встать с постели, несмотря на резкую боль в простреленном бедре. Хуже того, загадочный мститель сунул руку ему под тунику и сдавил гонады, заставив выгнуться от боли. Последовала долгая пауза, раз уж преторианец не мог говорить, а нежданный гость просто ждал, когда начнутся спазмы. У лежавшего уже кружилась голова от нехватки воздуха, когда здоровяк заговорил вновь. На сей раз угроза в его голосе прозвучала совсем отчетливо:

– Хочешь, раздавлю их, как спелые сливы? А, гвардеец? Нет? Ну тогда лежи смирно, и я дам тебе подышать. Пикнешь – сдохнешь. Все понял?

Хватка на горле слегка ослабла, позволив сделать судорожный глоток воздуха.

– Не дергайся, и я расскажу тебе про мою маленькую досаду и о том, как ты поможешь с ней разобраться. Итак, сегодня к тебе наведывался твой центурион. Ты, конечно, решил, что я спал, но знаешь, на таких, как ты, у меня издавна уши навострены. Так вот, пока я делал вид, что дрыхну, до меня донеслось, что наша докторша якобы «что надо для забав». Что меня несколько огорчило, раз уж у них с моим сотником-побратимом кое-что наметилось. Мало того, ты и моего центуриона поименовать успел, дескать, некий Корв. И что же я узнаю дальше? Наша-то докторша, говорят, пропала куда-то, и нескольких часов не прошло. А в последний раз ее видели в компании твоего Рапакса, в седле, когда они выехали через северные ворота. Отсюда единственно доступный мне вывод: он ее похитил и хочет, чтобы она вывела его на Корва. Следишь за мыслью?

Преторианец осторожно кивнул. Глаза привыкли к тени, в которой прятался таинственный владелец тонкого слуха, и гвардеец обнаружил, что смотрит на жесткие черты соседа по палате, здоровяка-ауксилия.

– Отвечай: куда он ее повез?

Если бы хватило смелости, раненый рассмеялся бы тунгру в лицо. Впрочем, он все же позволил себе легкую ухмылку.

– Понятия не имею. Надо думать, куда-то на север, искать местечко, где удастся застать Корва врасплох. Хищник скорее всего прикажет кому-то из отряда отодрать девку, та примется визжать, вот Корв и прибежит – бешеный и потому ничего не замечающий. А может, центурион и сам решит ее оприходовать. У него знаешь какая в этом практика, особенно в последнее время…

Тунгр брезгливо прервал:

– А кто с ним приходил, с этим твоим Хищником?

Тут уже преторианец не выдержал и злорадно оскалился:

– Некто, чья власть тебе и не снилась. Центурион-фрументарий. Слыхал про таких? Да он тебя…

Тунгр ухмыльнулся в ответ, поигрывая пальцами на глотке гвардейца.

– Слыхал, как не слыхать… Ладно, хорош трепаться.

Он сомкнул кулак, с легкостью раздавив кадык и одновременно вжав преторианца в тюфяк. Подождал, пока умиравший корчился, силясь сбросить душившую его руку.

– Эх, слишком легкая смерть тебе досталась. Твоему центуриону так не посчастливится, когда я до него доберусь…

Трибун Павл не привык, чтобы его решения подвергались сомнению нижними чинами, а потому прямо-таки растерялся, когда у его стола вдруг возник какой-то центурион из ауксилиев и начал чуть ли не диктовать требования. Тем временем, выпалив что хотел, бородатый сотник поедал сейчас глазами стену за спиной Павла и ждал, что ответит командир. Тот выдержал долгую, точно рассчитанную паузу, чтобы дать наглецу прочувствовать весь масштаб нарушения субординации.

– Центурион… э-э…

– Дубн!

– Центурион Дубн Первой тунгрийской когорты ауксилиев. Если я правильно понял, ты хочешь, чтобы я выделил тебе целую сотню людей, которых ты поведешь куда-то там на север?

– Так точно, трибун!

– Ни много ни мало, а в погоню за центурионами Рапаксом и Эксцингом, которые, по твоим словам, похитили докторшу из нашего форта, ошибочно решив, что ее будущий супруг является беглым преступником, скрывающимся от имперского правосудия?

– Так точно, трибун!

– Причем первый из упомянутых центурионов, вынужден я заметить, относится к преторианской гвардии, а второй – к службе фрументариев.

– Так точно, трибун!

Павл помолчал, не опуская изумленно вздернутых бровей.

– Сотник, да ты спятил? У меня всего-то пять боевых центурий для охраны этого форпоста от пес знает какого числа местных бригантов-мятежников, которые, может статься, прямо сейчас готовят штурм. Я что, должен тебе напомнить о судьбе гарнизона Белой Крепости? А ведь у них было куда больше людей… С чего ты вообще взял, что я дам солдат для охоты на тех, в чьей власти отправить любого из нас на пытки и казнь при малейшем подозрении на измену?

– Трибун! Они выкрали докторшу, к тому же…

– Пусть так, но я ничего не могу поделать, раз уж эти двое обладают правом преследовать врагов империи любыми средствами. Ничего не могу поделать. Понятно?

Центурион открыто встретил его взгляд и уже не отводил глаза.

– Так точно, трибун! Зато я могу. Поэтому прошу выделить мне людей, и я сделаю так, что этой парочки будто и не было на свете.

Павл ощетинился. В его голосе прорезались нотки страха и гнева, словно он не верил собственным ушам.

– Ах вот как ты собрался решить головоломку? А если план не выгорит? Если «эта парочка» ухитрится обвести тебя вокруг пальца? И обнаружит мое участие? Во имя Гадеса, с какой стати должен я идти на подобный риск?

Черты сотника не дрогнули, однако в глазах запылал жгучий огонь, когда он подался вперед, неосознанно бросая настоящий вызов старшему по званию.

– А с такой стати, трибун, что и твой легат, и командиры когорт Лициний со Скавром – все они верят в центуриона Корва. Если же эта парочка, выдающая себя за офицеров, – гадливо процедил он, – совершит-таки свою черную работу, твои люди погибнут вместе с Корвом. Так что если не желаешь им подобной участи, дай мне солдат и просто отвернись. Остальное я сделаю сам.

Павл откинулся на спинку стула и принялся размышлять. Впереди еще годы службы, и командир легиона в компании двух трибунов с завидной репутацией вполне могут оказаться полезными союзниками…

И тут – далеко не в первый раз после памятной беседы с преторианцем и фрументарием – в голове Павла всплыло имя самого давнишнего и верного на свете друга, который сейчас вместе с Петрианой находился к северу от Вала, даже не подозревая, какая беда на него надвигается.

– Допустим на секундочку, что я все же дам тебе пехотинцев. То, что ты направишься на север охотиться на тех двоих, я уже понял. Но как именно ты это проделаешь?

Бритт чуть ли не снисходительно усмехнулся, и в глазах его хищно заострившегося лица замерцали искры полнейшей уверенности.

– Так ведь я следопыт, трибун. Выслеживать и убивать зверя обучен сызмальства, перенял эту науку от родного отца и его людей. Тех самых людей, которые прямо сейчас к югу от нас охотятся на любого латинянина, который по своему скудоумию отправился разъезжать по нашим землям без должного числа копейщиков. К тому же я точно знаю, кого два этих зверя разыскивают. Вот я их и выслежу. А когда найду, уничтожу.

– Ну а моя роль во всей этой истории? Могу я на тебя положиться, что ты ничего выболтаешь о моем участии?

Что-то изменилось в усмешке центуриона; в чертах лица почудилось едва ли не презрение.

– О да, трибун. Приму все меры, чтобы твое имя не всплыло. Никто и не догадается, на чьей ты стороне…

Чей-то пронзительный визг выбил Марка из сна, и он оказался на ногах, сам толком не успев осознать, что делает. Выхватив гладиус из ножен, он выскочил на утренний холод, готовый драться, хотя бы и босиком. Дюжина солдат его Девятой центурии обернулись на шорох туники, задевшей грубую холстину палатки, и недоумение при виде обнаженного оружия в руках командира быстро сменилось весельем. Приглядевшись, Марк увидел за их спинами Арминия, стоявшего с учебным рудием[17] напротив паренька, который угрожал ему игрушечным мечом.

– Не визжать надо, когда атакуешь, – поучал его великан-германец, – а реветь. Реветь так, будто у тебя между ног два волосатых кочана капусты. И что ты меня щекочешь своей зубочисткой? Ты же должен врагу кишки выпустить, вот и налегай всем весом, когда делаешь выпад!

Марк направился к воинственной парочке; солдаты-зеваки расступились в стороны, образуя проход.

– Ты взял Волчонка в ученики?

– Да вот, договорился с Морбаном, что мальчишку надобно выучить на бойца, если мы хотим сделать из него солдата. По часу в день буду отводить на его уроки. Ну а насчет сидеть верхом – это не ко мне.

У сотника дрогнули уголки губ.

– Что ж, идея неплохая. Годика через два-три как раз подойдет его возраст для поступления на службу, так что подготовка не помешает. Но как быть с моей амуницией, а? Ухаживать за ней и так времени едва хватает…

Волчонок обернулся на слова Марка и ткнул мечом в сторону палатки, в которой чистил военное снаряжение центуриона. Звонкий голос подростка прозвучал гордо и уверенно:

– Уже все готово, командир. Ремни протерты и смазаны, доспехи начищены, меч и шлем сияют!

Арминий хлопнул мальчишку по плечу:

– Обожди-ка тут.

Он знаком попросил Марка пройти с ним к той палатке. Оказавшись внутри, центурион с минуту постоял в молчании, любуясь увиденным.

– Гм, неплохо. Он что, полночи потратил на полировку?

Арминий кивнул.

– Я с ним посидел, объяснил, что и как делать, но всю работу он выполнил сам. Стоило только разок заикнуться об уроках боя, как он был готов хоть подошвы языком вылизывать.

Марк повернулся к германцу и посерьезнел.

– Ты понимаешь, во что ввязался? Парнишке недостает отца, а из Морбана – с его-то повадками – опекун и вовсе никудышный.

Арминий кивнул, неловкой усмешкой признавая правоту центуриона.

– Да знаю я. Просто пообещал твоему сигниферу, что буду играть эту роль до тех пор, пока Скавр командует вашей когортой. И при условии, кстати, что Морбан будет регулярно выделять часть своего денежного довольствия, чтобы мальчишка был снаряжен и одет как полагается.

Марк фыркнул.

– Ага. И Морбан, не моргнув глазом, с жаром заверил, что выполнит и это, и все остальное… Ты вот что, просто стой с ним рядом при всякой выдаче денег, не то он живо все спустит на прокисшее пиво, пару усталых шлюх и чужую удачу при игре в кости, не то Волчонку и монетки не видать. Ладно, как бы то ни было, спасибо тебе.

Германец вновь кивнул, тихонько улыбаясь.

– Парню надобен отцовский пригляд. Да и тебе на парадах будет в чем покрасоваться. А то порой видок у тебя – только казарменные сортиры вычищать…

Фелиция очнулась из тяжелого забытья и тут же увидела перед собой остролицего фрументария, который лежал рядом на боку и, судя по всему, пялился на нее во все глаза. Увидев, что Фелиция открыла веки, он бодро вскочил и с веселым смешком развел руки в стороны.

– Ну, что я говорил! Если не отрываясь смотреть спящему в лицо, он просыпается!

Обратившись к пленнице, он галантно простер руку.

– С добрым утром, моя радость, пора вставать, нас ждут важные дела и долгий путь в седле. А нежиться в кроватке будем в другой разик.

Врач поднялась с травы, словно и не заметила протянутую ладонь. Осматриваясь, она отметила про себя, что в крошечном лагере царит деловитая суета. Гвардейцы сворачивали палатки и вьючили лошадей, почти не уделяя Фелиции внимания, разве что редкий, мимолетный взгляд. Подошел офицер-преторианец, держа в руке краюху грубого хлеба с ломтем сушеного мяса. Его рот растянулся в насмешке, когда врач знаком дала понять, что ничего не хочет. Вместо ответа он просто схватил ее за руку и, вложив в ладонь принесенную еду, даже завернул девушке пальцы.

– Не сейчас, так потом. Имей в виду, до темноты и куска не получишь. Некогда нам, кавалера твоего ищем… Это ж надо, фифа какая, от простой солдатской пищи нос воротит! Или, может, у тебя под юбкой что-то вкусненькое припрятано, а?

Один из солдат повернул голову и, возясь с какой-то неподатливой пряжкой, грязно ухмыльнулся перепуганной Фелиции. Его туника под кожаным нагрудником отличалась цветом от одежды остальных членов отряда, к тому же панцирные пластины были сделаны из железа, в то время как гвардейцы носили доспехи с перекрывающимися бронзовыми чешуйками.

– Центурион! А давай я обыщу! Только скажи, я ей подол-то задеру, ахнуть не успеет!

Хищник развернулся на месте, упер кулаки в бедра и сочувственно покачал головой.

– Нет, рядовой Максим, советую тебе и руки, и мысли держать подальше от этой штучки. Если, конечно, не хочешь встретить собственную кончину много раньше, чем рассчитывал.

И с этими словами он уставился на солдата, пока тот не отвел взгляд, после чего повысил голос, обращаясь ко всем, кто хлопотал на расчищенной полянке:

– Повторять не буду, так что слушайте внимательно. Эту дамочку не трогать, пока я сам не скажу, что пришло ее время. А уж там… Как только ее ухажер окажется рядом, мне понадобится ее визг. Понятно, нет? Дикий, поросячий визг. А не глухие стоны полумертвой дуры, которую уже оприходовали с полдюжины раз. Кто считает по-другому, пусть только ткнет в нее пальцем, и этот палец я отсеку по плечо. Советую учесть. Понятное дело, как только Марк Валерий Аквила начнет остывать, вы сможете хоть пустить ее по кругу, хоть разыграть по жребию, мне все равно. Но до тех пор… В общем, я вас предупредил.

Фелиция поежилась, плотнее закутываясь в накинутое одеяло, под которым спала. Из правого кулака повалились куски раздавленного хлеба с мясом, когда она вспомнила, с какой непринужденностью Хищник перерезал глотку ее санитару минувшим днем. Бедро ощущало тяжесть ножа, который давеча подарил Дубн, и девушка мысленно поклялась, что не дастся живой. Пусть этот центурион-преторианец не рассчитывает на ее покорность…

После утреннего приема пищи бойцы эскадронов оседлали коней и выдвинулись на север, следуя развернутым строем параллельно дороге, по которой за ними пойдет пехота. Двигаться предстояло вдоль восточного побережья вплоть до впадения Туидия в море. Что же касается добровольцев дуплекария Силия, то он уже обсудил с декурионом Феликсом план действий на сегодня. Оба пришли к выводу, что его турме лучше всего не сходить с проложенного пути: во-первых, так быстрее, а во-вторых, неопытные новички не сломают себе шею на болотистой, испещренной рытвинами и вересковыми зарослями местности, что лежала по обе стороны прямого как стрела тракта.

В бледном утреннем свете бок о бок с Марком скакал Арминий, чьи зеленые глаза простреливали то горизонт, то лежащую впереди мощеную дорогу.

– Вновь я на чудище, из-за которого едва не угодил на тот свет. Да еще на тех же самых скользких булыжниках…

Он с кривой усмешкой потрогал неказистую повязку на голове, и Марк, бросив взгляд искоса, отметил про себя, что вместе с поводьями германец намотал на руку чуть ли не половину лошадиной гривы.

– Просто не повезло вчера. Так бывает. Сегодня все будет хорошо – особенно если ты перестанешь изображать истукана и слегка расслабишься. А то бедный жеребец решил, наверное, что на него взгромоздили мраморную статую.

Германец пренебрежительно фыркнул, но, когда ему показалось, что римлянин не смотрит, попробовал незаметно для Марка принять более непринужденную посадку. Центуриона, который делал вид, что осматривает горизонт, потянуло даже на лестный отзыв, однако хватило лишь мимолетного взгляда на физиономию Арминия, чтобы отбить всякую охоту вновь касаться этой темы. Где-то через милю германец вдруг сам нарушил молчание:

– Вызывали только тех добровольцев, кто умеет плавать. Стало быть, впереди нас ждет какая-то река. Ну а дальше что?

Римлянин вздернул бровь.

– Оказывается, я правильно сделал, что внимательно слушал на офицерском совещании, а не восторгался про себя доселе не виданным блеском моих доспехов. Короче, ситуация такая: Мартос полагает, что на переброску пехоты уйдет не меньше пары суток, если делать марш с обычным темпом, по тридцать миль в день. Дело для них привычное, нужно лишь топать на север, пока не наткнутся на вотадинскую столицу. Что же касается нас, то мы должны обеспечить им скрытность, не дать ставленникам Кальга почуять, что на Копейную крепость надвигается войско. Вот почему тебе вскоре уже не надо будет волноваться из-за скользких булыжников под копытами.

Арминий с минуту молчал, задумчиво наморщив лоб.

– Допустим, мы либо пленим дозорных, либо прикончим их на месте. Также допустим, что мы подкрадемся к крепости незаметно, например, под покровом темноты или, скажем, благодаря ненастной погоде. Но даже если у нас получится удачно перебросить под Динпаладир все три когорты, как, скажи на милость, нам взять крепость штурмом без осадных орудий? Даже если мы обложим ее со всех сторон, это лишь разъярит сельговов. Они вообще озвереют. Набросятся на тех, кто остался из посадских, на все, что еще дышит и шевелится… А ведь мы идем туда как раз спасать мирное население…

Марк подарил ему косой взгляд и слегка улыбнулся, заставив германца ощетиниться при мысли, что кому-то известно больше, чем ему.

– Если ты в курсе, так скажи, а ухмыляться нечего!

Марк и вовсе расцвел, откинулся назад и картинно зевнул.

– Вот если бы ты не тратил время на обучение малолеток, а исправно нес службу в положенном месте, охраняя палатку командира во время офицерского совещания, то тоже был бы в курсе.

Арминий подался вбок, рискуя вывалиться из седла, и пихнул римлянина в плечо, добавив заодно укоризненный взгляд.

– Вот она, людская благодарность! Я как коршун сидел над мальчишкой, чтобы он по первому разряду отполировал тебе амуницию, и что получаю в ответ? Злой ты человек, центурион Корв.

Марк нарочито, как в пантомиме, поглядел вправо, поглядел влево – дескать, нас никто не подслушает? – хотя они на добрых тридцать шагов отстали от группы.

– Не положено, конечно, ну да ладно, возьму грех на душу… – Он поманил германца и чуть ли не на ухо забормотал: – Все, что тебе надо, – это порасспросить, чем вчера занимались Пятая и Девятая центурия, пока Мартос «уговаривал» Харна. Когда узнаешь, что именно солдаты собирали с мертвецов, которых мы перебили, то и получишь ответ на свой вопрос. А теперь давай-ка дадим шенкелей нашим жеребцам, не то тунгрийская пехота, чего доброго, нас обгонит. Даже думать не хочется, какие шуточки они примутся отпускать в наш адрес. Ты когда-нибудь слыхал их куплеты про кавалерию?

– Какого лешего они сидят там как сычи и ничего не делают?

Трибун Лициний с кривой усмешкой обернулся к своему недовольному заместителю.

– Это очень просто, примипил. Варвары отлично знают, что мы не можем торчать у них над душой бесконечно. Во-первых, из-за нехватки провизии. Ты заметил, как скудны на дичь здешние места? А во-вторых, имеется куда более важная задача. Согласно приказу командования, я должен гонять вениконов до тех пор, пока либо не уничтожу, либо охота за ними потеряет всякий смысл. В этом последнем случае я обязан повернуть на юг и присоединиться к войскам, которые подавляют бригантов. Друсту наверняка известно, что у меня нет времени сидеть на месте. Даже если он сам до этого не додумался, проклятый Кальг как пить дать подсказал ему, куда ветер дует. Чем дольше мы тут торчим, наблюдая за шайкой дикарей, которые даже не принимают участия в мятеже, тем сильнее у меня начинают чесаться подошвы.

Примипил понимающе кивнул.

– Значит, уходим на юг?

Лициний задумчиво огладил бороду.

– Получается, так. Вроде бы. Ладно, займись делом, как мы обсуждали. Пора испробовать нашу военную хитрость.

Когда выкликнули добровольца, чтобы тот следил за варварами из укрытия после того, как кавалерийская ала скроется из глаз, держа курс на юг, один из солдат без колебаний вскинул руку. Он вышел из строя, полный уверенности в себе, словно заранее знал, что его многолетний опыт и навыки позволят обвести вениконов вокруг пальца, с каким бы усердием они ни обшаривали холмы в поисках наблюдателей. Представ пред командирскими очами, солдат терпеливо ждал, пока Лициний обходит его кругом. Затем трибун отозвал его в сторону и заговорил негромко, размеренно, словно ему тоже передалось внутреннее спокойствие этого ветерана.

– Рядовой Гай, если не ошибаюсь? Ты, верно, и сам догадываешься, зачем мне нужно оставить тут человека, когда дикари, засевшие в крепости, решат, что наша ала и впрямь подалась на юг. Я не могу позволить себе роскошь сидеть и ждать, пока вениконы соизволят высунуть нос наружу, поэтому вынужден пойти на хитрость, чтобы выманить их из норы. Итак, рядовой Гай, ответь-ка мне: как ты собираешься выполнить свою задачу? Уродец, который заправляет вениконским стадом, наверняка пообещает сказочное вознаграждение за обнаруженного наблюдателя. Надо быть идиотом, чтобы не понимать, что мы обязательно кого-то оставим следить за их передвижениями. Ты, кстати, в курсе, что они сотворили с центурионом Киром?

Гай не без раздражения кивнул, понимая, что трибун его проверяет, пытается отговорить от отчаянной затеи, за которую светит щедрая награда – если, конечно, все-таки удастся выжить после облавы по всем окрестностям и к тому же вовремя доставить нужные сведения кавалерии, притаившейся за холмами.

– Ты слышал, что умирал он долго, разглядывая собственные кишки, пока они остывали в луже крови? И все равно хочешь попытать удачу?

Гай вновь кивнул, на сей раз скорее гордо, нежели раздраженно.

– Тогда говори, как именно ты намерен остаться в живых и при этом не спускать глаз с крепости, когда мы оставим тебя здесь одного?

Солдат несколько секунд молча смотрел командиру в лицо, даже не пытаясь скрыть полнейшей уверенности в собственных силах.

– Трибун, в свое время, еще до воинской службы, я подворовывал скотину. Сидел в схроне и ждал, пока пастухи не отвлекутся. Иногда дело затягивалось на несколько суток, но ни разу меня не засекли. Да хоть сейчас могу показать. Я совью себе гнездо, а когда все будет готово, ты отойдешь шагов на полсотни и попробуешь меня отыскать. И уже тогда сам решишь, могу я выполнить твой приказ или нет. Кстати, мне понадобится помощь брата. Мы служим с ним в одном контубернии.

С этими словами он отправился в свою палатку, взял оттуда лопату и принялся за работу. Через короткое время была готова канава глубиной фута два и длиной как раз под его рост. Его брат был занят поиском и рубкой подходящих веток, которых понадобилось около пары десятков. Свалив их в кучу возле выкопанной щели, брат отошел в сторонку и принялся со всеми наблюдать, как Гай творит свое волшебство. А тот, взяв первую ветку, воткнул ее в стенки поперек канавы на глубине пары дюймов от краев, после чего повторял эту операцию, пока не образовалось нечто вроде реечной крыши. Поверх полученной опоры Гай разложил куски дерна ровно в том же порядке, в котором срезал их с земли. Работая не торопясь, со всей тщательностью, он старательно подгонял зазоры, порой подкладывал щепки между ветками и дерном, чтобы добиться полнейшего сходства с тем, что было раньше. Наконец, он кивнул брату, с предельной осторожностью скользнул в заранее оставленный лаз, после чего стал лежа наблюдать, как брат с не меньшим прилежанием заделывает отверстие, завершая схрон.

Лициний стоял недалеко от места событий и с непроницаемым лицом наблюдал за происходящим. Впрочем, когда солдат будто вполз в землю и оказался прикрыт последними кусками дерна, глаза командира прищурились. Наведя заключительные штрихи, аккуратно расправив стебли травы, брат Гая повернулся к Лицинию и отдал честь, после чего знаком пригласил трибуна сделать контрольную проверку, как и договаривались. Лициний кивнул, отошел в сторону шагов на пятьдесят, развернулся и двинулся на поиски. Понимая, что на таком расстоянии он вряд ли обнаружит признаки схрона, трибун все же очень внимательно ощупывал взглядом землю, и чем ближе подходил к предполагаемому месту нахождения Гая, тем больше его впечатляло демонстрируемое искусство маскировки. Не прошло и минуты, как он оказался на своем прежнем месте, после чего еще побродил немного, недоуменно озираясь по сторонам.

– Ладно, сдаюсь. Где он?

Брат Гая издал пронзительный свист, чтобы его совершенно точно можно было услышать даже закопанному человеку, и, к изумлению командира, земля разверзлась чуть ли не у самых его ног, заставив отскочить назад при внезапном появлении солдата с улыбкой от уха до уха.

– Волосатые ляжки Юпитера! Меня чуть удар не хватил! – Картинно хватаясь за сердце и закатывая глаза, Лициний заглянул в свежеотрытую канаву. – Не увидел бы воочию, не поверил бы… А ты мог бы проделать то же самое, только ночью? Чтобы синеносые не заметили, как ты сам себя закапываешь?

– Да, трибун. Лишь бы луна светила… Никакой разницы не будет.

Лициний обернулся к своему заместителю, который бесстрастно ждал рядом.

– Что ж, отлично. Похоже, разведчик-наблюдатель у нас есть. Приказываю выделить один контуберний – да смотри, чтоб люди были пообстоятельнее! – пусть сегодня же ночью вместе с этим рядовым и его братом выдвигаются в поле… ну и закапывают его, где сами решат. Главное, чтобы оттуда хорошо просматривался форт Три Вершины. Да, и пусть проследят, чтобы он сидел подальше от мест, куда синеносые могут наудачу тыкать копьями. Мы же не хотим, чтобы они свалились на голову нашему Гаю, верно? Так, еще вот что. Размести-ка отделение верховых гонцов на безопасном расстоянии, чтобы они уведомили нас, как только Друст выпустит своих дикарей на свежий воздух. Понятия не имею, куда он возьмется их вести, но готов поставить чашу фалернского против ведра теплой мочи, что во всяком случае не на родные земли…

Дубн окинул кислым взглядом выделенных ему людей, повернулся к центуриону, который привел его в расположение части, и приказал выстроить всех на плацу для лучшего знакомства с новым командиром.

– Это что за команда убогих? Им бы со шлюхами воевать, а не синеносых рубить.

Презрительно вскинув подбородок, гарнизонный центурион посмотрел на жалкие остатки, напоминавшие о некогда полнокровной сотне.

– Это, мой друг, рожки да ножки бывшей Третьей центурии. Нашего гениального трибуна однажды осенило, а не сделать ли вылазку на юг, разведать обстановку на пути в Моряцкий Городок. – Он покачал головой и выразительно вскинул бровь, приглашая коллегу-ауксилия разделить скорбь по поводу неистребимого идиотизма старших офицеров, характерного для любых уголков империи. – В итоге восемь дюжин человек походным маршем отправились в самый очаг мятежа. Вот я бы в Моряцкий Городок и носа не сунул без когорты за спиной. В общем, прошли они на юг миль десять, а потом местные шутники решили, мол, хорошего понемножку – и свалились им на голову всем скопом. Центурион – неплохой офицер, мой приятель, кстати – успел сообразить, что дело швах. Удержал людей, повел даже передние ряды в атаку, но вот задние… Эти оказались не столь боевитыми.

– Так это они и есть?

– В точку. Последнее, что увидели перед тем, как драпануть, так это голову своего же центуриона. Насаженную на пику, по словам ихнего тессерария. В общем, я бы таких только на чистку сортиров ставил, и если ты собрался доверить им собственную жизнь, когда вы окажетесь к северу от Вала… Не знаю, я бы очень крепко подумал, прежде чем полагаться на любого из этой компании. Да взгляни хотя бы на их начальника караула. Один из его людей его же и припечатал, как только они вернулись в крепость.

Дубн кивком поблагодарил и проводил офицера глазами, пока тот не скрылся за углом казармы. Повернувшись к ломаной шеренге, в которой далеко не все могли выдержать его взгляд, он сложил на груди могучие руки и, не скрывая презрения, осмотрел выстроившееся воинство.

– Стало быть, вы и есть знаменитые остатки Третьей центурии? Те, кто бросил своих товарищей в разгар битвы и приплелся в крепость с поджатым хвостом? Или у кого-то из вас другое мнение о самом себе? – Он подождал реакции, считая до десяти и внимательно обшаривая взглядом каждого в поисках любого признака несогласия. – Похоже, возражений нет. Ну-ну. Итак, вы в самом деле подонки из подонков. Трусы, которые не только позорно бежали с поля боя, но и оставили там своего командира, опционов и сорок хороших ребят на расправу синеносым.

Он медленно прошелся перед строем.

– Служи вы в моей когорте, уже давно бросили бы жребий на четверых, которых до смерти забили бы все остальные, – после чего вас тут же отправили бы обратно в сопровождении настоящих солдат, искать нового боя. Так и тянет воскликнуть: эх, должно быть, прокисли наши легионы, коли допускают гниль вроде вас сидеть и преть в казарме, вместо того чтобы прислать какого-нибудь сукиного сына, матерого центурионища, чтобы он повычистил вонючую заразу…

Дубн едва не уперся носом в лиловое от синяков лицо начальника караула.

– К счастью для армии, я и есть тот самый сукин сын. Ваша жизнь начинает принимать интересный оборот, но только не в ту сторону, как вам хотелось бы.

Отвернувшись от тессерария, он вскинул свой суковатый витис на всеобщее обозрение.

– Кое-кто из вас наверняка думает: а-а, это всего лишь ауксилий, у него нет власти над легионерами. И это правда, – Дубн выждал несколько точно рассчитанных мгновений, – но у всякой правды есть изнанка. – Вновь повернувшись лицом к строю, он смачно приложился витисом о собственную мозолистую ладонь, заставив вздрогнуть не одну пару плеч. – Да, офицер из ауксилиев не имеет тех прав, какими обладает тот же чин легионерского разряда. Но вы тоже не легионеры, а позорные трусы, и вот почему я могу делать с вами что угодно. Что. Моей. Душе. Угодно. Ну-ка, посмотрим! Найдется из вас хоть кто-то, готовый выйти против меня один на один? Если он сумеет сбить меня с ног, я просто уйду, а вы тут делайте что хотите. Ну, неужто никого нет? Неужто никто не хочет надрать мне задницу? Ладно, пусть так. Тогда выходите по двое! Годится любая пара! Мне нужны двое, кто считает, что в силах меня сбить! Я жду!

Солдаты стояли молча, кто-то поеживался под презрительным взглядом, однако ни одна душа не решилась выйти вперед. Дубн бичевал их своим гневом пополам с отвращением, а затем просто усмехнулся.

– Что, так никого и не выискалось? Ладно, имейте в виду: мое предложение остается в силе. Если двое сумеют уложить меня на лопатки, я оставлю вас всех в покое. И кстати, на случай, если среди вас затесался умник, затеявший подобраться ко мне со спины. Да, я сдержу свое слово даже в этом случае. Но учтите, советую сразу бить всерьез, потому что если я останусь на ногах, то в ответ сломаю этому ловкачу руку. Или даже обе, смотря в каком буду настроении… А сейчас, хорьки трусливые, я начинаю отсчет до пяти сотен. За это время вы должны привести себя в полную боевую готовность и выстроиться здесь же, на плацу, чтобы маршировать на север. Доспехи в полном комплекте, щиты, копья, мечи и личное барахло – чтоб все было на месте, как полагается. Те, кто смотрит за обозом, не жуйте сопли, потому что еще через пять сотен секунд все вещевое снаряжение центурии – типа палаток и так далее – должно быть погружено на подводы и закреплено по-походному. Кто не появится на плацу вовремя, познакомится с моим витисом. Бегом!

После дневного приема пищи эскадрон добровольцев повернул на восток, сойдя с тракта. Сейчас они двигались к побережью вдоль неглубокой лощины, что тянулась на северо-запад на долгие мили, теряясь в зыбком мареве речной поймы. Дуплекарий Силий поглядел на отлогий склон, счастливо улыбнулся, обернул лицо к Марку и показал ему раскрытую ладонь.

– Ну вот, центурион, мы и добрались. Тут все мне знакомо, как собственные пять пальцев. Уж сколько раз объезжал здешние холмы в былые годы, и сосчитать трудно! Тракт тоже доходит до места, где Туидий впадает в море, но мы поскачем на восток, по вот этой симпатичной лощине, а булыжники пускай пешеногие мулы топчут… – он осекся, метнул быстрый взгляд на центуриона, которые слушал его с кривой улыбкой, – …коли можно так выразиться. В общем, пехота доберется по тракту практически до речной дельты, а выйдут они туда ближе к вечеру, причем лагерь разобьют вне пределов видимости со стороны брода. Завтрашним утром примут курс к западу, выйдут на брод и, думаю, ближе к полудню форсируют реку, после чего их ждет восхождение на холмистое взгорье на том берегу. Все эти марши и маневры требуют времени, которого с избытком хватит, чтобы уведомить Динпаладир о нашем приближении… после чего можно распрощаться с надеждой на внезапность. – Он вскинул бровь, заглядывая Марку в лицо. По глазам Силия было видно, что его разбирает охотничий азарт. – Отсюда и будем танцевать. Любой, кто остался в дозоре на случай появления римского войска, должен следить за трактом, раз уж наша пехота именно так и привыкла передвигаться. А вот мы, в отличие от пехотинцев, можем тихонько прокрасться по лощине до самого конца, там форсировать реку вплавь под завесой раннего утреннего тумана, вновь повернуть на восток – и вычистить холмы на той стороне. Эти олухи нас и не почуют. А коли сумеем разобраться с дозорными прежде, чем они засекут нашу пехоту, когорты застанут Копейную крепость врасплох. Так что твой невероятный план по захвату цитадели без массового кровопролития, глядишь, и сработает. А, сотник?

Ближе к сумеркам приданные Дубну легионеры, измученные форсированным маршем, держались на ногах только, пожалуй, благодаря страху перед свалившимся им на голову центурионом-палачом. А тот без малейшего признака усталости вышагивал рядом с колонной с первой же минуты, как отряд вышел за ворота Шумной Лощины, – и это при том, что, как поговаривали, он лишь сегодня утром сам себя выписал из лазарета с незажившей колотой раной бедра.

– Что, не нравится топать по тракту? – Голос Дубна летел над головами столь же ровно и непринужденно, будто он шел сейчас обычным походным темпом. – Понимаю. Сам этого терпеть не могу. То вверх, то вниз, то вверх, то вниз, как подол у шлюхи. То горят икры, потому что лезешь в гору, то коленки подгибаются, когда сам себя сдерживаешь, чтобы не побежать на спуске. Тем, кто додумался прокладывать дороги строго по прямой, надо бы мозги прополоскать.

Невесело усмехаясь, он оглядел отряд.

– С другой стороны, вам, дамочки, уже не надо без толку слоняться вокруг казармы, поджидая, пока трибун не решит, куда приспособить полцентурии трусов.

Ближайший к нему солдат позволил себе нахмуриться, и сотник тут же прилип к нему, заорав над ухом так, чтобы слышала вся колонна:

– А-а! Наконец-то нашелся хоть один, кому не нравится слово «трус» в собственный адрес! Какая жалость, что тебе все равно деваться некуда!

Отряд взобрался на очередной горб, откуда уже проглядывал силуэт сгоревшего форта на вершине следующего холма. Дубн развернулся и пошел спиной вперед, указывая левой рукой на приближавшиеся руины.

– Вот это и будет нашим кровом на ближайшую ночь. Добро пожаловать в крепость, Хабит, названную в честь центуриона, который служил тут сразу после возведения Вала. – Он вновь развернулся и пошел, как обычно, рядом с головной частью колонны. – Старина Хабит был отчаянным гордецом, ему по всем меркам давно надо было уйти в отставку, да только местные не давали это сделать. Им жуть как не нравилось, что построенный Вал поделил их племена, вот они и резали всех римлян без разбору. Короче, если верить легенде, сотне Хабита поручили однажды патрулировать где-то неподалеку отсюда. Он, надо думать, сильно огорчился, ведь вылазка столь малым числом – верный шанс навлечь на себя атаку, но приказ есть приказ, а Хабит был настоящим солдатом. И они вышли из ворот.

Дубн сплюнул.

– Олухи злосчастные. Милях в десяти от лагеря на них обрушились синеносые. Ничего не напоминает, а? Короче, варваров было с три сотни, то есть по три морды на каждого легионера. За время службы старина Хабит много чего повидал и, конечно, знал, что, разреши он драпать, через десять минут они все там лягут. Вот он и скомандовал, мол, стройся в каре, чтобы не раскроило на части фланговыми ударами, и отбивайся.

Дубн бросил взгляд на солдат и обнаружил, что все до единого повернули к нему лица и прислушиваются с живым интересом.

– И они стали отбиваться. Синеносые наседают со всех сторон, день перешел в вечер, а они все дерутся. Получить рану было все равно что погибнуть, помощи-то не докричаться. Кое-кто из раненых так и делал: шагнув вперед, забирал с собой на тот свет еще парочку, хотя по большей части все старались держать строй и в таком виде медленно отступали по той же дороге, по которой пришли. Оставляли за собой ковер из трупов, что своих, что чужих, но главное, не теряли присутствия духа, даже когда из них перебили половину, а оставшиеся еле держались на ногах. Горнист раз за разом вызывал подкрепление, если, конечно, не был занят, накалывая синеносых на копье, и вот, уже вечером, они услышали ответный сигнал. Свои на подходе, мучениям скоро конец! Ну а варвары, поняв, что голова центуриона уплывает у них из рук, устроили последний отчаянный натиск. Хабит проорал, что осталось продержаться еще чуть-чуть, и солдаты окружили его кольцом, а тут с холма обрушились три свежие центурии и погнали варваров. Из всей хабитовой сотни осталось человек тридцать, почти все израненные, зато в лагерь они вернулись с гордо поднятыми головами и копьями, черными от запекшейся крови.

Дубн помолчал. Отряд почти одолел подъем, и горелые бревна разбитого форта уже нависали над головами.

– Хабит погиб в последние минуты сражения. Дротик, попавший в шею, уронил его, как мешок с дерьмом. Те, кто выжил, клялись потом, что не продержались бы и часа, кабы не центурион, и что до самого конца с его физиономии не сходила легкая усмешка, будто он знал, чем все закончится. Ну вот, а здешний форт назвали в его честь, чтобы это был пример для всей армии, – Дубн окинул солдат суровым взглядом, – и для вас в том числе. Так, правое плечо вперед! Заходим внутрь! Сами найдете что пожрать, потом отбой. Караулы: по одному бойцу от контуберния, смена каждые два часа. И если застану кого-то дрыхнущим на посту, прикончу на месте голыми руками.

Уже в сумерках он вызвал к себе начальника караула и обратился к тому с просьбой, от которой тессерарий вытаращил глаза.

– Слушай, Тит, помоги-ка вылезти из этой гребаной лорики, а? Что-то нагнуться не выходит…

Начальник караула пожал плечами, кликнул кого-то из солдат, и вдвоем они стянули с центуриона тяжеленную кольчугу, пока тот смирно сидел на корточках с задранными руками. Избавившись от плетеной металлической рубашки, он снял подбитый шерстью кожаный панцирь и тунику, выставив напоказ мощный торс. Вокруг живота у него был в несколько слоев намотан льняной бандаж, который он тоже снял, сматывая обратно в аккуратный рулон. Взорам предстал ярко-багровый шрам шириной с пару пальцев, и Тит, сам покрытий синяками, даже перекосился от этого зрелища.

– Копье?

Дубн сухо кивнул, попутно задавшись вопросом, а не сделал ли он глупость, позволив этим двоим увидеть уязвимое место.

– Да, с пару недель назад, под Береговым фортом. Какой-то татуированный скот пробил мне лорику. Можно сказать, насадил на вертел. Вроде подживает, но все равно, стоит только нагнуться… Будто наконечник и не вынимали.

Он понаблюдал, как в лицах проступает осознание, что новый командир вовсе не такой уж неуязвимый, и рассмеялся, уперев руки в боки.

– Ну что, может, сейчас рискнете за меня взяться?

Рядовой отвел глаза, а вот тессерарий выдержал взгляд Дубна.

– Ты не подлечился, и все равно лезешь на север? Зачем?

Криво усмехаясь, Дубн устало потянулся.

– Завтра расскажу, по дороге. Если, конечно, доживу до утра.

Глава 8

Той ночью турма добровольцев устроила привал в лощине, под прикрытием ее склона, откуда до русла Туидия оставалось едва ли с несколько минут. По прикидкам Силия, наблюдатели скорее всего прятались дальше к востоку, держа под наблюдением участок, по которому римская пехота будет форсировать реку, раз уж на западе бродов через Туидий не имелось.

Ночь прошла без приключений и, встав с рассветом, Силий увидел свое предсказание полностью оправдавшимся: как река, так и прилегающая к ней равнина были накрыты плотным туманом, ограничивавшим видимость сотней шагов. Свеженазначенный декурион собрал людей вокруг себя; речь его звучала глухо из-за клубившихся испарений.

– В это время года всегда так: ночами воздух сильно остывает, а значит, мы можем пересечь реку без опасности попасть кому-то на глаза. Жрать сейчас не будем, времени нет, надо пускаться вплавь, пока туман не поднялся. Личные вещи собрать, остаться в одних туниках. Прикройтесь плащами и держите тепло, пока будем спускаться к реке. Кольчуги свернуть плотно, вещи, доспехи и оружие надежно прикрепить к седлам.

Турма проследовала за ним до берега колонной по одному. Каждый внимательно следил за лошадью впереди идущего, чтобы не отбиться в тумане, который местами был до того плотным, что шагов за пять уже ничего не было видно. У кромки воды Силий вновь собрал людей вокруг себя и показал на собственное снаряжение, навьюченное на коня.

– Говорят, батавы в свое время вплавь форсировали реки вроде этой – и даже шире, – не снимая доспехов, просто держась за коней. Правда, было это еще при божественном Юлии. Уж не знаю, как им удавалось. Кое-кто говорит, что они использовали свои деревянные щиты на манер плотов, но лично я ни за что не взялся бы такое проделать: не хватало еще где-нибудь на середине соскользнуть с доски, и тогда пойдешь камнем на дно. Сегодня будем следовать моему способу. Так, сомкнуться ближе, внимательно глядите, как я уложил доспехи поперек седла. Меч, как видите, сверху. Копье и щит держатся с боков коня. Всем разобрать веревки и сделать то же самое, я потом проверю. Да, и следите, чтобы жало копья смотрело назад, не то конь может лишиться глаза, если повернет морду, чтобы узнать, чем вы там занимаетесь. Задача ясна?

Он принялся обходить людей, проверяя, помогая то одному, то другому, если они попадали в затруднение, и в конечном итоге дал понять, что доволен результатами. Стянув с себя тунику, Силий аккуратно сложил ее и сунул под седельный ремень, который придерживал его доспехи. То же самое он проделал затем с плащом и сандалиями. Оказавшись нагишом в студеном утреннем тумане, он подарил своим бойцам кривую усмешку.

– Ну что встали? Всё сбрасываем, готовимся к заплыву. И чтоб я не слышал, что кому-то зябко.

Кавалеристы принялись раздеваться, зазвучали обычные шуточки, хотя и несколько вымученные из-за текущих обстоятельств и сердитых взглядов командира.

– Так, внимание. Встать у морды коня, плотно зажать в руке поводья. Заходить в воду спокойным шагом. Как начнешь плыть, конь просто последует за тобой. Может, и без особой радости, но, главное, все лошади умеют плавать. Ногами особенно не размахивать, не то попадешь под копыто или вообще зацепишься за какой-нибудь ремень. Тогда уже не выплывешь, конь тебя просто подомнет. Когда будем на той стороне, не орать. И, кстати, заходим в воду молча, холодно кому или не холодно. Ничего, как поплывете, согреетесь. На том берегу первым делом взять в руку меч, а уж потом обсыхайте и так далее. Хватку за поводья не ослаблять, конь может раскапризничаться. Всё, за мной…

Силий не колеблясь зашел в реку и практически без шума и плеска лег грудью на воду, загребая одной рукой. Его конь бодро и уверенно держался рядом. Следующим последовал Марк и с удивлением отметил, как задрожал круп жеребца, когда копыта оказались в воде. Мотнув головой, серый дернул за поводья – без злости, но чтобы показать собственное недовольство. Марк терпеливо, однако настойчиво потянул коня за собой, заставляя углубиться в реку, и поневоле сделал резкий вдох, когда ледяная вода достигла паха. Собрав волю в кулак, он погрузился целиком и поплыл к тому берегу, до сих пор скрытому туманом. Жеребец уступил молчаливой команде хозяина и тоже двинулся вперед, закатывая глаза и оскаливаясь из-за непривычных ощущений. Заметив, что конь начинает его обгонять, Марк дождался, когда серый погрузится поглубже, после чего перекинул ногу через круп, мысленно поблагодарив провидение, что копье и щит прикрепил с противоположного бока. Если конь и заметил дополнительный вес, он ничем этого не выдал, зато теперь, когда уже не надо было держаться рядом с хозяином, серый поплыл быстрее, через минуту обогнав скакуна Силия.

Неожиданно для Марка из тумана возник нависший северный берег, и вид сухого грунта лишь подстегнул жеребца. Неуклюже спотыкаясь, конь выбрался из воды. Марк тут же соскользнул на землю и выхватил гладиус из седельного вьюка, готовый в любой миг принять бой, несмотря на сотрясавший тело озноб. Тут и Силий выкарабкался на берег, сжимая рукоять меча, весь синий от холода. Дрожащим голосом, со всхлипами заглатывая воздух, он пробормотал:

– В-видал? К-как н-неча д-делать…

Еще один усталый воин вылез рядом, и декурион показал влево.

– Вон туда, на десять шагов. Оботрись одеялом и надевай снаряжение. Ты мне нужен для боя.

Следующим из воды появился Кадир. Гнедая как ни в чем не бывало повиновалась его руке, и Силий даже поморщился:

– Эх, нет правды на свете. Мало того что он лучший наездник во всей этой мерзопакостной стране, так у него еще и инструмент по колено…

Хамианец покачал головой и ткнул большим пальцем за плечо.

– Если хочешь всерьез перепугаться, взгляни-ка туда. А то с чего бы мне так спешить?

Оба офицера перевели взгляд ему за спину, на вздымающегося из воды левиафана по имени Арминий. Силий аж присвистнул.

– Чтоб мне в Тартар провалиться…

Проходя мимо, германец снисходительно улыбнулся, и декурион показал ему на туман, еще заливавший речной берег.

– Достань свой меч, а потом уйди с глаз моих долой и там прикройся.

Эскадрон выбирался на сушу то по одному, то парами, пока, наконец, все до единого человека не оказались на нужной стороне реки, где, обтеревшись, могли уже облачаться в доспехи. Туман упорно висел, хотя Марку и почудилось, что с восходом солнца белесая завеса начала истончаться, во всяком случае, на сероватом фоне уже проглядывало яркое пятно со стороны восточного горизонта. Силий бросил туда оценивающий взгляд и решительно кивнул:

– Думаю, где-то через час разойдется, так что выдвигаемся. Надо успеть убраться за холм, иначе нас тут засекут.

Они настороженно пересекли луг, в одном месте спугнув отару овец, что паслись у них на пути. Марк поискал глазами, нет ли поблизости овчара, и, плотнее сжимая рукоять гладиуса, невольно задался вопросом, сможет ли убить ни в чем не повинного человека, лишь бы не провалить задание. Туман, впрочем, так и проглотил разбежавшихся овец, ничем не выдав присутствие пастуха.

– Еще дрыхнет, поди.

Марк скосил взгляд и обнаружил у плеча Кадира. Гнедая опциона непринужденно шла рядом, курясь последними испарениями с обсыхающей кожи.

– Значит, повезло ему.

Хамианец вздернул бровь.

– А ты что, был готов зарезать невинного пастуха?

Римлянин с сомнением покачал головой.

– Сам не пойму… Чего не скажешь про нашего декуриона. Он, похоже, и глазом бы не моргнул.

Кадир понимающе кивнул.

– Это называется быть прагматиком. И, думаю, нам всем придется перенять более гибкий подход, если мы хотим освободить вотадинов из-под ярма их новых хозяев.

Эксцинг разбудил Фелицию при первых лучах рассвета. Несильно пихнув девушку в плечо, он сморщил нос и показал на ручей, возле которого крошечный отряд устроил себе ночлег.

– От тебя, моя сладкая, уже мышами несет. Лезь-ка в воду и сделай так, чтобы до конца дня с тобой рядом можно было находиться.

Она помотала головой; нож, до сих пор привязанный к бедру, слишком хорошо напоминал о себе. Тут не только искупаться, подол приподнять нельзя: сразу заметят оружие.

– Я не собираюсь раздеваться у всех на глазах!

Солдат, чей взгляд Фелиция не раз ловила на себе предыдущими сутками, поднялся с земли, где грелся у костра, и начал вновь оглядывать ее с ног до головы. На губах у него играла наглая ухмылка, которую резко оттенял ледяной взгляд. Сидевший рядом Хищник оторвался от завтрака и, посмотрев вверх, покачал головой, насмешливо пофыркивая:

– Уймись, Максим. Не забывай, о чем я вчера говорил, и, может статься, доживешь до вечера. Ну а ты, милочка, иди мойся, коли сказано. Или хочешь, чтобы я сам тебя в ручей швырнул? Что до моего напарника, он тебя не тронет. У него иные наклонности. Такая, как ты, скорее фаршированную кишку подняться заставит, чем его морщинистый отросток.

Фелиция еще пару-тройку секунд мерила преторианца взглядом, затем встала – и принялась лихорадочно перебирать варианты, потому что нож вновь напомнил о себе. Эксцинг тем временем довел ее до воды и двинулся вдоль поросшего деревьями берега, подальше от суеты лагеря, пока они не добрались до небольшой заводи. Властно показав на озерцо, он остановился, говоря всем своим видом, что не сделает больше ни шагу.

– Раздевайся и мойся здесь.

Фелиция подчинилась, изображая полнейшую робость, сбросила столу, аккуратно свернула ее и положила на траву. Сняв затем обувь, она обернулась к фрументарию.

– Центурион, сделай одолжение, отойди в сторонку. Мне и так несладко, а тут еще ты пялишься, будто я рабыня на рынке…

Эксцинг пожал плечами и развел руки в стороны.

– Ты не слышала, что сказал мой коллега? Мне так же интересно глядеть на тебя голую, как на вон то дерево. – Он вздохнул, слегка покачал головой, затем отвернулся, обращаясь к листве перед глазами: – Ладно, так и быть. Учти только, что придет время, когда твоя скромность уже не поможет. До той поры Хищник тебя будет оберегать, не даст подпортить вплоть до нужного момента, но как только твой Аквила окажется рядом, пощады не жди. А кстати, про твоего ухажера. Вы как вообще сошлись-то? Ты же была женой старшего офицера?

Фелиция отвечала нарочито ровным голосом, чтобы не возбудить лишних подозрений.

– Хочешь узнать про моего бывшего мужа? Там все очень просто. Это была жестокая скотина, любившая меня попросту насиловать. Называл это «подбавить перчику». – Она быстро сняла ножны с оружием, тут же спрятала их в сапожке, затем стянула тунику и шагнула в воду, на секунду задохнувшись от резкого холода. – Все время повторял, что знает, дескать, как мне это нравится, когда пришпилит спиной или лицом к столу, намотает волосы на руку и… Я же говорю, скотина. – Она вышла из воды, быстро оделась и вновь закрепила нож на бедре, под плотным шерстяным покровом туники. – Но свои повадки он приберегал не только для меня. Ходили кое-какие слухи и про тех, кто под ним служил. Вот один из них его и убил во время какой-то стычки несколько месяцев тому назад. И правильно сделал…

Центурион уже поворачивался к ней, когда Фелиция накинула столу, после чего бледно улыбнулась и поблагодарила кивком головы. Глаза фрументария прищурились, пока он переваривал новость, что муж докторши мертв.

– Он был богат?

Поправляя складки, Фелиция безразлично дернула плечом.

– Кажется, где-то под Римом имелось скромное поместье.

– Тебе что, все равно?

Она помотала головой и отмахнулась.

– Наследство мне не положено, сам знаешь. К тому же я не желаю даже касаться его вещей.

– Да, но деньги…

– Ничего от него не хочу. У меня уже все есть для этой жизни.

– А когда мы прикончим юного Аквилу? Что у тебя останется? Уж конечно, тебе лучше вернуться в метрополию и хоть чем-то поживиться, чем гнить тут в нищете. Слушай, а ведь я мог бы тебе помочь. Не задарма, естественно.

Она холодно взглянула на фрументария, впервые начиная осознавать всю глубину его цинизма.

– Не сомневаюсь. Тебе ничего не стоит выгнать родственников моего бывшего мужа из родного дома, а на их место вселить меня. И потом вечно держать на крючке: ну еще бы, снюхалась с беглым преступником, чуть ли не государственная изменница. Еще капельку, и можно казнить. Но знаешь, центурион, охотясь за чужими деньгами, ты забываешь одну важную вещь.

Эксцинг криво усмехнулся на ее неприкрытый гнев.

– И что это за вещь такая?

Фелиция гордо выпрямилась, не сводя с него глаз, словно пригвождая к месту.

– Ты еще не нашел Марка. Мало того, тебе только предстоит знакомство с его мечами. Так что не торопись загадывать, центурион. Очень может статься, что дело пойдет совсем не так, как тебе хочется.

Дубн потянулся, расправляя занемевшие члены и проклиная собственную подозрительность: изобразив из вороха одежды некое подобие человеческой фигуры на тюфячке, он всю ночь просидел с обнаженным мечом, поджидая неизбежного – как ему казалось – нападения, раз уж половина центурии успела узнать про его раны. Едва не падая от изнеможения, впервые в жизни испытывая столь сильную потребность во сне, он до рассвета сторожил вход в палатку, готовый сразить любого, едва заметит признаки подвоха. Так что теперь, на восходе солнца, его налитые кровью глаза особенно отчетливо выделялись на фоне посеревшего от усталости лица. До позднего вечера он слышал ворчание солдат, пока раздраженный голос начальника караула не разогнал людей по палаткам. Ему казалось, что они только и делали, что обсуждали внезапно обнаруженную уязвимость своего нового сотника. И тем не менее все обошлось, ночь минула без приключений, оставив его чуть ли не в дураках. Он закрыл веки и увидел лицо Марка. Надо держаться, надо быть сильным – ради друга и его женщины, с которой тот обручен. Вот оно, напоминание, ради чего он сам ринулся на север, не дожидаясь, когда залечится рана…

Резко откинулся входной полог, тесное пространство залил резкий свет, и задремавший центурион встрепенулся, мысленно чертыхнувшись на проявленную слабость и заодно прикидывая, как долго длилось забытье. Вскинув меч для удара, Дубн воспаленными глазами таращился на вход, поджидая первого, кого встретит клинок. Чей-то силуэт затмил свет утра, и локоть измученного офицера дернулся назад, чтобы гладиус вот-вот смог проткнуть чужие кишки, а заодно и спину насквозь.

– Центурион?

Меч замер на расстоянии ладони от неприкрытой брюшины Тита. Дубн зажмурился и резко выдохнул, сам удивляясь, до чего близко оказался к убийству собственного заместителя. Тот шагнул внутрь, осторожно отвел клинок в сторону и широко распахнутыми глазами уставился на командира.

– Вот, пришел позвать тебя к людям. Хотят поговорить…

Дубн бледно усмехнулся.

– Да уж я догадался.

Тессерарий покачал головой.

– Понятно. Решил, дескать, раз они заметили рану, ночью жди гостей, да? Так и промаялся до рассвета с обнаженным мечом?.. Ты извини, центурион, но тебе надо бы мозги все-таки вправить. Мои ребята полночи просидели, толкуя, до чего ты крут, – а ты все это время потел тут, как мошонка в жаркий полдень. Рекомендую все же собраться да и прийти в себя, чтобы не пропороть кому-то брюхо, едва тот откроет рот… Давай-ка заодно я помогу влезть в доспехи…

Спустя несколько минут, хмурясь от неловкости, Дубн вышел из палатки и не торопясь зашагал по лужайке к строю из сорока человек, которые его поджидали. Тит отдал команду, люди встали по стойке «смирно» – да с такой четкостью, что у центуриона невольно задрались брови. Он обернулся к начальнику караула и жестом пригласил, мол, приступай.

– Центурион! Солдаты этого подразделения обсудили все те вещи, что ты говорил нам с момента принятия командования. Мы не упустили из виду, что ты шел с нами шаг в шаг, несмотря на незажившую дырку в боку. Ты заставил нас задуматься, как мы хотим выглядеть в чужих глазах впредь, раз уж ясно показал, как нас видят солдаты других частей прямо сейчас. Мы не считаем себя пропащими трусами, хотя и понимаем, в каком свете самих себя выставили под Моряцким Городком. Вот мы и решили принять твое предложение, доказать, что способны драться как мужчины и вновь заслужить уважение.

Тит захлопнул рот и просто стоял, молча, ожидая реакции центуриона. Впрочем, не успел Дубн хоть что-то ответить, как из шеренги шагнул какой-то солдат, молодцевато отдал честь и заговорил, заливаясь румянцем от смущения:

– Мы хотим доказать, что слова тессерария – вовсе не пустая болтовня. Все уже поняли, что ты боец, что вновь готов к битвам даже при незажившей ране, и рядом с тобой вдвойне стыдно, до чего мы докатились. Мы хотим, чтобы у нашего отряда было свое название, нечто такое, чем каждый из нас мог бы гордиться… нечто, что заставляло бы держать слово всякий раз, когда ты отдаешь нам приказ…

Дубн кивнул, подавляя усмешку при виде чужой неловкости.

– И что же это за название такое?

– Хабит. Мы хотели бы, чтобы наш отряд носил имя легендарного сотника. Это наполнит нас новыми силами и будет всегда напоминать о данной тебе клятве.

– «Отряд Хабит»? Пожалуй, тот центурион даже гордился бы, что служит теперь своего рода вдохновением. Но вы отдаете себе отчет в том, что ставите под угрозу чужую честь? Что, если вам прикажут сражаться, а вы снова разбежитесь? Где бы ни находился сейчас старина Хабит, нельзя позорить его имя. – Дубн окинул людей внезапно заострившимся взглядом. – Если все же решитесь на это, я ни одному не дам самовольно покинуть поле боя. Мало того, буду дышать вам в затылок и лично зарублю каждого, кто драпанет перед лицом врага.

Солдат переглянулся с Титом, и начальник караула шагнул вперед.

– Да, мы понимаем. Убей любого, кто струсит и побежит, когда мы будем носить имя Хабита.

Дубн пожал плечами и отвернулся к своей палатке, пряча нарождавшуюся усмешку.

– Ладно. Коли так, тем более не помешает отмахать еще с десяточек-другой миль. Не сидеть же сиднем, поджидая, когда битва сама свалится тебе на голову? Короче… Отряд Хабит, слушай мою команду! Свернуть лагерь и строиться к походу!

Друст с удовольствием проводил взглядом арьергард конников, которые столь досаждали ему последнее время. Кавалерийская ала преодолела гребень холма к западу от форта и окончательно скрылась из виду.

– Я так скажу: их трибун – человек благоразумный. И впрямь, чего им сидеть и глазеть, как мы тут себе задницу почесываем? А, Кальг? Мы еще выждем несколько часов, чтобы уж наверняка, да и двинем на север, поищем тот отрядик, о котором давеча толковал «язык». – Оглянувшись на неожиданное молчание предводителя сельговов, он увидел кислую физиономию. – Что такое? Не рад, что они убрались? Ты же теперь можешь делать что угодно: хочешь – иди в родные земли, хочешь – оставайся с нами. Угроза миновала!

Кальг поджал губы, тихонько покачивая головой.

– Что-то слишком все гладко, Друст, уж так гладко, что не по себе. Я этого трибуна знаю с давних пор. Он не из тех, кто вот так запросто повернется спиной. Он кого-то оставил, как пить дать. Сидят да наблюдают, чтобы подать сигнал, когда мы тронемся в путь.

Друст негромко рассмеялся.

– Да, Кальг, никто не возьмется утверждать, что ты склонен недооценивать врага – если не считать, что допустил-таки его в собственное становище. Разок обжегся, вовеки не забудешь, а? Ну да ладно, специально для твоего успокоения я прикажу прочесать местность. Думаю, полтысячи моих бойцов любого соглядатая вынюхают.

Турма добровольцев принялась за запоздалую трапезу лишь после того, как они достигли южных отрогов тех возвышенностей, что лежали за Туидием. Сначала, разумеется, каждый кавалерист покормил своего коня овсом, что хранился в фуражной сакве, притороченной к седлу, и лишь после этого люди уселись перекусить вяленым мясом и заветренным сыром, пока стреноженные лошади пощипывали траву. К северу нависали холмы, чьи усыпанные щебнем склоны отсвечивали росой под бледным утренним солнцем. Силий ел на ногах, не сводя взгляда с востока и ожесточенно перемалывая ломоть свинины. Марк поднялся и встал рядом.

– Что дальше, декурион? По холмам, по долам?

Он терпеливо выждал, пока Силий не прожует. Насилу проглотив жилистый кусок и скорчив гримаску, его собеседник отхлебнул воды из баклажки, после чего махнул рукой на север:

– Если ты вон про те горки, то можешь забыть. Это готовое кладбище для конницы. На осыпях лошади либо ноги себе переломают, либо вовсе кувыркнутся в пропасть вместе со всадником. Имей в виду, что снизу склон всегда кажется менее отвесным, чем на самом деле. Нет, думаю, мы просто-напросто колонной по одному, легкой рысцой пустимся вдоль подножий в сторону побережья, а там видно будет. Мало ли что попадется по дороге. Хотя в такой дали от брода вряд ли кого можно найти… Словом, пройдя несколько миль, перевалим через холмы, где попроще, и двинемся дальше, до пересечения с трактом, который пролегает где-то милях в пяти от брода. По моим расчетам, этот маневр выведет нас в тыл любых наблюдателей, которые присматривают за местом возможной переправы. Там мы их и перехватим, когда они побегут в крепость с донесением.

Силий обернулся к людям, которые еще завтракали, устроившись на отлогом склоне.

– Ладно, хорош заправляться. Встаем, путь неблизкий.

Преторианцы завтракали неподалеку от тракта, когда на нем появилась пара верховых гонцов с севера. Натянув поводья, они придержали коней перед Хищником, который заступил им дорогу, маша рукой, чтобы те остановились. Спешившись, оба всадника отсалютовали центуриону. Испещренный шрамами офицер вернул приветствие и знаком пригласил к костру.

– Я – Рапакс, сотник из Четвертой когорты преторианской гвардии, а это мои люди. Мы двигаемся на север, преследуя беглого изменника, который скрывается от имперского правосудия, и любые сведения могут оказаться нам полезны. Давайте, присаживайтесь, переведите дух и заодно расскажите, что вам известно. А уж мы в долгу не останемся, вот и еда, берите, не стесняйтесь…

Солдаты раздвинули круг, чтобы вновь прибывшие могли погреться у огня, и те благодарно кивнули в ответ. Один из гонцов задержал взгляд на лошадях, что были привязаны к деревцам, окружавшим поляну. Хищник передал каждому по ломтю хлеба, согретому близостью костра.

– Так вы, значит, доставляете сводки с севера?

Старший из гонцов кивнул и заговорил с набитым ртом:

– Да, центурион, мы пару дней назад разбили мятежников. Ворвались к ним в становище, накромсали кучу сельговов, но вот вениконы удрали, так что сейчас мы за ними охотимся. Они укрылись в Трех Вершинах…

Откровенное недоумение, отразившееся на физиономии преторианского сотника, заставило гонца пояснить:

– Ну, так крепость называется, милях в пятнадцати отсюда. Мятежники ее разграбили и сожгли по пути на юг. Кстати, они похитили одного из наших офицеров, и он что-то такое им под пытками сказал. Что именно, неясно, но мы решили чуток отойти, чисто для видимости, чтобы выманить их из форта. Наш трибун считает, что синеносые по какой-то причине нацелились на когорту ауксилиев.

Эксцинг вскинул голову и с любопытством уставился на кавалериста.

– Когорта ауксилиев? У меня двоюродный брат в такой служит, обороняет Вал. Как же она называется-то… Что-то такое на букву «тэ»…

– Тунгры? Так это и есть та самая когорта.

Фрументарий наморщил лоб, разыгрывая задумчивость.

– Тунгры, тунгры… Нет, вроде не то. Может, на букву «вэ»? Ну да не суть важно. Вы, получается, с донесением к наместнику, я верно понял?

Старший гонец горделиво кивнул, а его напарник потянулся к поясу в поисках какой-то вещицы.

– Да, к вечеру будем в Шумной Лощине и передадим сообщение тамошним нарочным, а уж те доставят его наместнику. «Восьмитысячная дружина варваров заняла Три Вершины, в ближайшее время ожидаем их выдвижения на север, предположительно для перехвата тунгров, направленных освобождать Динпаладир».

Младший гонец удрученно помотал головой, явно потерпев неудачу в поисках, после чего обратился к своему товарищу:

– Должно быть, в наседельнике оставил. Минуточку…

Эксцинг прищурился.

– Динпаладир?

Гонец охотно пояснил:

– Это на местном наречии. А переводится что-то вроде «Крепость из тысяч копий».

Эксцинг поднял брови.

– Ихняя вотадинская столица. Тунграм дали кое-кого из наших ребят и послали на север, освобождать Динпаладир от сельговов, хотя с какой стати вениконам понадобилось совать туда свой нос, ума не прило…

Хищник насквозь пробил кинжалом глотку гонца и, пружиной вскочив на ноги, бросил руку к поясу, где висел второй нож, в то время как младший гонец уже бегом преодолел последние шаги, прыжком вскочил в седло и ударил лошадь каблуками. Замахнувшись, Хищник на долю секунды придержал у виска тонкую полоску железа – и метнул ее, закрутив в полете. Сверкнул полированный металл, вонзился в шею галопирующего всадника, тот покачнулся от боли, но каким-то чудом удержался в седле и через пару секунд уже скрылся вдали, во весь опор несясь по мощеной дороге. Хищник только головой покачал, глядя ему вслед, после чего обернулся к окаменевшим от изумления гвардейцам:

– Ладно, выпускайте ее!

Эксцинг поднялся. Ошеломление, вызванное убийством кавалериста, сходило на нет, однако лоб фрументария изрезали морщины недоумения:

– Я тут сижу, понимаешь, веду культурную беседу с человеком, который о нашей маленькой тайне ни сном ни духом, – и тут здрасьте вам! Он берет и режет его как свинью, после чего начинает швыряться столовыми приборами! Могу я узнать, какая муха тебя укусила?

Хищник выдернул кинжал из горла убитого и обтер лезвие о чужую тунику.

– Все верно, этот тип и впрямь был полный пентюх, зато его напарник сообразил-таки, что к чему. Ты обратил внимание, с каким видом он рылся якобы в поисках чего-то такого? Повод себе придумал, лишь бы отойти к своей лошади… Да я тоже хорош, едва не проворонил. В самый последний момент заметил, как он на наших коней пялится. Точнее сказать, на одного конкретного коня. На котором вот она сидит, – и Хищник показал на Фелицию, которая под конвоем преторианца выходила из-за деревьев. – Он, кстати, его сразу заприметил, когда они еще у костра не уселись. Я-то было решил, мол, чего тут такого особенного, кавалерист как-никак, лошадьми интересуется… Но он и на обратном пути туда же посмотрел. Внима-а-ательно так… Тут я и понял, что ничего он на самом деле не забыл, а просто искал предлог, чтобы удрать, а напарник пускай сам как-нибудь выпутывается.

Эксцинг помрачнел.

– Хочешь сказать, что он узнал коня докторши и сумел сложить два и два? В таком случае у нас появилась новая головная боль.

Преторианец отмахнулся.

– Вряд ли. Я ему шею пробил, он и пяти миль не продержится, сдохнет от потери крови. А отсюда до Шумной Лощины совершенно пустой тракт, ни одного подразделения из крепости не высылали. Да и как их вышлешь, когда местные шутники к югу от Вала вон какие игрища затеяли… Нет-нет, наша тайна по-прежнему в безопасности; он совершенно точно истечет кровью да и свалится где-нибудь на обочине. Ну а нам пора бы прикинуть, как разыскать ту Копейную крепость, о которой наш мертвый друг столь охотно разглагольствовал.

Эксцинг кивнул.

– Думаю, как раз этот тракт и выведет нас прямиком к Трем Вершинам. А уж там кто-нибудь да подскажет…

Дубн гнал людей на север форсированным маршем, чтобы с каждым новым днем за спиной солдат оставалось не меньше тридцати миль – но при этом они все же продолжали держаться на ногах. После привала, пока солдаты надевали снаряжение, он объяснил им причину такой спешки:

– Мой хороший друг, офицер, был несправедливо обвинен в измене, а служит он в когорте, которая сейчас где-то там, к северу от Вала. Должно быть, они теперь охотятся на последних сельговов, раз уж ихнюю дружину недавно разбили в пух и прах. Так вот, его женщина была докторшей в лазарете Шумной Лощины, и пара неких центурионов прямиком из Рима возьми да захвати ее в заложники. Думаю, затеяли использовать ее как приманку. Сначала друга моего прикончат – его, кстати, зовут Марк, – потом ее. Ну а я ему много чем обязан, не говоря уже про мой центурионский гребень и вот этот витис.

Пока солдаты скатывали палатки, грузили их на тележку, запряженную осликом, и строились к очередному переходу, к Дубну негромко обратился тессерарий, даже не думавший скрывать своего удивления:

– Ты, получается, и не знаешь, куда те двое подались вместе с женщиной твоего друга? Так ведь до них, может, теперь добрая сотня миль?

Дубн угрюмо кивнул, затягивая пояс.

– Так-то оно так, но ты кое-что упустил из виду. Я же сказал, они прямиком из Рима. Как и мы, понятия не имеют, где искать Марка. И двигаться могут лишь по этому тракту, по ходу дела наводя справки. То же самое будем делать мы. Короче, сегодня берем быстрый темп, твоим ребятам это только на пользу. А теперь хватит болтать, поторопи людей. Та парочка центурионов все-таки верхом, а мы пешкодралом, так что будем наверстывать что есть сил…

Вчерашние пятнадцать миль дались Дубну тяжелее, чем он готов был признать: сказалась вынужденная неподвижность в предшествующие недели, да и свежезатянувшаяся рана прилично болела после форсированного марша. С каждым новым шагом в боку тянуло и кололо, но Дубн знал, что любой признак слабости с его стороны ударит по той решимости, которую люди продемонстрировали сегодняшним утром. Подгоняя их собственным примером, он силой воли преодолевал тяготы пути, хотя ускоренный темп уже вонзил когти ему в живот и легкие. От ручьев пота на прикрытой доспехами спине набухла, отяжелела туника. Где-то через час, успев изрядно опустошить запасы выносливости, поджидая, когда же включится припозднившееся второе дыхание и жжение в груди наконец спадет, он вдруг насторожился, заслышав знакомый звук.

– Всем в укрытие! Живей! И сохранять спокойствие!

Люди рассыпались и залегли по обочинам. Все поплотнее нахлобучили шлемы, а фурки[18] с узелками личных вещей зашвырнули под деревья, готовясь принять битву. Лица посуровели, никто не хотел смалодушничать во второй раз. Дубн поджидал у опушки с обнаженным мечом, кусая губы и мучаясь отчетливым пониманием, что они находятся в самом сердце территории, где хозяйничает враг, который – хотя и недавно был разбит – все равно способен уничтожить малочисленный и сильно утомленный отряд.

Через несколько секунд грохот копыт по булыжникам достиг высшей точки, и к превеликому облегчению центуриона в виду показался одинокий всадник. Знакомая кавалерийская униформа обрадовала его еще больше, – и тут он заметил, что конник едва держится в седле. Дубн шагнул на мощеный тракт, знаком приказав своим людям перехватить лошадь, которая успела перейти на медленный аллюр. Теряющего сознание кавалериста осторожно спустили на землю. Тот еле дышал, в нем практически не осталось сил даже глаза открыть. Голова вяло откинулась, и все увидели вымазанный запекшейся кровью кусок металла, криво торчащий под затылком. Солдат, помогавший снять всадника с седла, изумленно отшатнулся:

– Братцы, гляньте! Ему чуть голову не снесли!

Дубн повернул раненого на бок и, забыв про собственную боль, бросил оценивающий взгляд на тонкую полоску, насквозь проткнувшую шею.

– Метательный нож. Похоже, этот парень откуда-то – или от кого-то – мчался во весь опор, когда некий мастер клинка постарался его укокошить. Чуток ближе к хребту, и он бы не продержался десяти шагов. Да и сейчас, боюсь, не…

Он прервал себя на полуслове, когда глаза всадника вдруг распахнулись и уставились ему в лицо. Чужие пальцы судорожно вцепились Дубну в руку. Послышался тихий голос, скорее даже шепот:

– Преторианец… убил нас обоих…

Дубн пригнулся ближе, произнося слова подчеркнуто ясно, чтобы умирающий мог его понять:

– Контуберний имперских гвардейцев со своим центурионом?

Всадник с мучительной неторопливостью кивнул. При этом сверкнуло лезвие, шпиговальной иглой торчащее из шеи, и по горлу потекла свежая струйка крови.

– Я заметил ее коня… меня не проведешь…

– Ее коня? В смысле, коня докторши?

Кавалерист вновь кивнул, правда, уже более вяло: под ним в траве успела натечь целая лужица крови.

– Донесение наместнику… вениконы идут на север… Лициний считает, что на Дин… палан…

– Динпаладир.

Убежденность, прозвучавшая в голосе Дубна, заставила умирающего прикрыть веки, по лицу разлилось усталое облегчение, изо рта вырвался долгий выдох, за которым читалось полное отсутствие сил. Не открывая глаз, он еле слышно пробормотал, явно балансируя на самой грани:

– Мой пояс… кошель… жене…

Дубн резко пригнулся, едва ли не кожей ощущая, как проскальзывает сквозь пальцы чужая душа.

– Имя? Где ее искать?!

Слова раздались до того тихие, что лишь недвижность утреннего воздуха позволила им на миг зависнуть на мертвеющих губах:

– Береговой форт… Клодия…

Он обмяк, и Дубн, чуть ли не прижимавшийся ухом к его рту, наконец разогнулся и решительно кивнул:

– Все, ушел. Так, найдите этот кошель и возьмите оттуда мелкую монетку, чтобы ему было чем расплатиться с перевозчиком. Остальное я уберу к себе в мешок, а когда вся эта петрушка закончится, мы разыщем его женщину. Поживей, ребята, с такой раной далеко не ускачешь, а значит, мы гораздо ближе к цели, чем я смел надеяться.

Забыв про боль и усталость, Дубн глядел вдоль длинной серой ленты тракта и прикидывал возможное расстояние до похитителей Фелиции. Когда он обернулся к своим людям, его голос был хриплым от категоричности:

– Отряд, стройся! Идем разбираться с убийцей этого парня и его прихвостнями. Будут знать, как похищать людей!

Начальник караула, державшийся рядом с колонной, бросил на него прищуренный взгляд:

– А если они уже добрались до твоего друга и успели его прикончить? Что, если и докторша тоже мертва?

Дубн с чувством отхаркался на влажный дерн обочины.

– В таком случае, тессерарий Тит, мы посвятим изрядную толику своих сил и времени, вынуждая каждого из них проклясть собственное участие во всей этой истории. – Он повернулся лицом на север и взмахнул рукой, чтобы подать команду. – Отставших приказываю не подбирать, пусть как хотят, так и выживают. Это чтобы никому не пришло в голову отлынивать. Вперед марш!

Солнце не успело проделать и половину пути к зениту, когда пара дозорных, что засели на холме у брода через Туидий, заметили приближение римской пехоты. Шли уже третьи сутки, как им была поручена эта задача, и оба сельгова успели утомиться и от грязи, и от ожидания.

– Ну что, Юдикэль, побежали? Вроде пора?

Старший дозорный, выбранный за обстоятельность и выдержку, помотал головой, не удосужившись промолвить хотя бы слово. Он продолжал наблюдать за тем, как авангардная когорта бредет по мелководью, подгоняемая неслышными воплями и угрозами командиров, чтобы занять оборону на северном берегу, прикрывая переправу основных сил.

– Это же латиняне, у них всё по правилам. Пока последний пехотинец не перейдет реку, они и не подумают двигаться дальше. – Старший дозорный бросил взгляд на небо. – Ставлю золото против конского навоза, что дело затянется на добрых полдня. Так что прямо сейчас бежать в крепость ни к чему. А потом, тебе что, не интересно? Или ты слишком часто видишь, как они играются в свои дурацкие солдатские игры?

Его напарник промычал неохотное согласие, опускаясь обратно в траву и следя за тем, как авангард римлян занимает оборонительные позиции в районе брода.

– А зачем они вообще так делают? Никого же вокруг нет!

Криво усмехаясь, Юдикэль покачал головой.

– Да потому что у них так принято. Согласовано, записано, отработано на учениях – и ничто, даже здравый смысл, не заставит их нарушить эти правила. Они не только займут оборонительный плацдарм на противоположной стороне, но и прикроют южный берег от удара с тыла. У них привычка – вторая натура, и это нам только на руку.

Вениконские ратники, согнанные на прочесывание местности вокруг Трех Вершин, с прохладцей отнеслись к столь скучному поручению – но лишь до тех пор, пока Друст не объявил о крупном вознаграждении чистым золотом любому, кто доставит лазутчика-латинянина. Мало того, сумма удваивалась, если пленник сохранял способность говорить. Воспылав внезапным интересом и прислушавшись к заверениям своего царя-воеводы, что римляне обязательно кого-то оставили в дозоре, воины рассыпались по всем холмам, обшаривая куст за кустом и на всякий случай обрабатывая копьями любые места, где мог затаиться хотя бы и нечеловечески крошечный соглядатай. Увы, безрезультатно. По истечении нескольких часов, когда первоначальный пыл угас, большинство из варваров сочли всю затею пустой тратой времени и поплелись обратно в разоренный форт, махнув рукой на мечту о богатой награде. Друст же наблюдал за возвращением своих людей с легкой улыбкой на устах.

– Ну вот, Кальг, твоя похвальная дальновидность обернулась нынче переоценкой сообразительности врага. По всем статьям выходит, что латиняне убрались отсюда подчистую. Думаю, их седовласый трибун просто получил приказ уходить на юг, чтобы заняться там бригантами. Признаться, мимо меня не прошла насмешка судьбы во всей этой истории: мятеж-то начался, но припозднился на какую-то жалкую неделю, и вот прости-прощай, мечта о владычестве, да, Кальг?..

Небрежно брошенные обидные слова не задели предводителя сельговов, а все потому, что он даже не слушал. Обернув лицо на запад, он вовсю ломал голову над загадкой, каким образом удалось улизнуть от облавы тем, кого римляне безусловно оставили следить за вениконской дружиной…

Стоя в компании Лената на склоне невысокого холма, Скавр наблюдал, как легионеры первой когорты форсируют реку. Досюда почти не долетали крики сотников, которые безжалостно подгоняли и без того торопившихся солдат. Чуть поодаль от старших офицеров стоял и Мартос, с каменным лицом следивший за переправой отряда через Туидий. Ленат потер подбородок, когда люди стали рассыпаться веером, занимая оборонительный рубеж на северном берегу и формируя стену из щитов и копий.

– Рутилий Скавр, если честно, я порядком озадачен отсутствием противника. Что может быть лучше, чем атаковать, когда мы раскроены пополам рекой?

Скавр помотал головой, указывая на брод.

– Даже если бы они специально нас поджидали, куда умнее залечь в засаде, нежели торчать по всем холмам и орать, потрясая копьями. Да и сомневаюсь я, что у них достаточно сил, во всяком случае, против нашей численности. Кто бы ими ни командовал, у него вряд ли больше четырех-пяти сотен людей, ведь вотадины их сторону не примут, раз уж лишились царя. Скорее всего ставленники Кальга вели себя тише воды ниже травы, пока не очутились внутри крепости – а уж потом… Надо думать, племени Мартоса пришлось ох как несладко. Не говоря уже о его семье… А ты когда-нибудь бывал в Динпаладире?

Его собеседник отрицательно покачал головой и даже бросил на трибуна удивленный взгляд.

– За все то время, что я здесь служу, ни разу не получалось выбраться к северу от Вала. А ты?

Скавр усмехнулся и полной грудью вдохнул прохладный осенний воздух.

– Я прошел здешние земли вдоль и поперек. В мои обязанности входил пригляд за местными племенами задолго до начала нынешнего мятежа: я должен был внимательно их изучить и доложить о настроениях, о том, как они поведут себя, если Кальг вдруг призовет к войне. Не скажу, что эта угроза родилась в одночасье, хотя события и застали последнего наместника врасплох.

– Ты добрался сюда, несмотря на неминуемую войну? И сколько же у тебя с собой было людей?

– Только один. Моего Арминия с избытком хватает для защиты против грабителей с большой дороги, да и шансы раствориться в здешних лесах куда выше у двух всадников, чем у целого эскадрона.

Ленат посмотрел на трибуна с новым уважением.

– И какие выводы ты сделал?

Скавр дернул плечом.

– Самые ожидаемые. У сельговов руки чесались схватиться за меч, карветы пошли бы за ними из принципа, а вотадины никак не могли решить, есть ли смысл терять отлично налаженные торговые связи с нами, чтобы объединиться с Кальгом. Вот и наобъединялись на собственную голову… Ну а по ходу сбора сведений я не упустил шанса повнимательней познакомиться с их главной твердыней на случай, если нам вдруг доведется ее осадить.

– И?..

– Прямо скажу, впечатлило. Крепость стоит на могучей скале, что вздымается из земли, будто спина спящей собаки. С одного бока отвесная стена, с другого – крутой склон, так что единственно возможный путь для атаки будет все время снизу вверх. Мало того, вотадины обнесли вершину тыном из вековых стволов. Тысячи колоссальных бревен, издали сооружение напоминает забор из великанских ратовищ. Это даже из названия видно: «Твердыня тысячи копий». Если там засядет дружина толковых вояк, которые знают свое ремесло… Нет, скажу я, взять ее можно будет только метательными орудиями, да и то…

– А если поджечь?

– Положим – если найдется катапульта помощнее, чтобы забрасывать горшки на такую высоту, и если будет масла в достатке. Но ведь у нас ни того ни другого. Выходит, единственный способ проникнуть в крепость – это задействовать силу и упрямство, те самые качества, в которых мы никогда не испытывали нужды, на которых и была возведена наша империя. А вообще-то, полагаю, все сведется к сочетанию коварства и полнейшей беспощадности.

Солнце было чуть ли не в зените, когда дозорные решили уходить. По травянистой равнине южного берега к броду подходили последние подразделения римской пехоты, а с противоположной стороны, у подножия холма с наблюдателями, уже переправившиеся части строились для дальнейшего похода.

Юдикэль решительно кивнул.

– Все, уходим, они тоже скоро выдвинутся. Сейчас ползком до вершины холма, как перевалим через гребень, можно будет махнуть во весь рост, а там уже в седло – и на полном ходу в крепость.

Его товарищ согласно кивнул, и оба сельгова, покинув насиженное место, ужами поползли к вершине. Они даже не сомневались, что снизу их никто не заметит, коль скоро на берегу царила деловитая суета. Очутившись на противоположном склоне, они бегом кинулись к небольшому озерцу, где в свое время привязали лошадей. Сейчас, когда дозорные совершенно точно не могли попасть никому на глаза, их нервное напряжение на миг сменилось чуть ли не восторгом – и тем сильнее вышел удар, когда выяснилось, что скакунов почему-то нет на месте. Однако не успели они и словом перекинуться, как слева из травы поднялся какой-то человек и крикнул на их родном языке, пусть и с резким акцентом:

– Имейте в виду, живым мне нужен лишь один из вас. Вы окружены. Будете сопротивляться, и один умрет на месте, а второй позже и гораздо медленней. Сдавайтесь, и я гарантирую вам жизнь.

Старший сельгов застыл как камень, лишь лицо повернул в сторону говорящего, а вот его молодой напарник рванул с места не задумываясь, силясь прорваться к озерцу. В сыроватом воздухе свистнула стрела и уронила парня в высокие стебли как подкошенного, только ноги еще немножко поскреблись. Юдикэль вскинул обе руки, с тоской наблюдая, как повсюду из густой травы вырастают вооруженные люди. Пока солдаты рассыпблись кругом, держа мечи наготове, к Юдикэлю властным шагом направились три человека, чья униформа лишила сельгова последней надежды, что засаду устроили свои, что это просто чья-то непростительная ошибка. Командир отряда лазутчиков мельком оглядел дозорного и скомандовал:

– Связать ему руки и посадить на лошадь. Его надо как можно быстрее доставить к трибуну.

Он обернулся к Юдикэлю, меряя сельгова жестким как кремень взглядом.

– А тебе советую хорошенько подумать по дороге. Коли из двоих ты один теперь знаешь, что творится в крепости, мы примем все меры, чтобы выжать из тебя необходимые сведения. И это пройдет либо мирно и без боли, либо с дикими воплями. Лично я предпочел бы спокойную беседу, за время которой ты просто расскажешь что знаешь, безо всяких неприятных излишеств. За последний год я более чем наслушался, как орут такие, как ты. Впрочем, решать тебе, и едва мы попадем в лагерь, тобой займутся люди, которым сильно некогда. У них к тебе слишком много трудных вопросов, чтобы еще обращать внимание на твои расстроенные чувства. Думай, короче.

Эскадрон добровольцев спустился по склону невысокого холма навстречу легиону, который замыкался командирами. Силий упруго спрыгнул на землю, отдал Скавру молодцеватый салют и картинным жестом показал на захваченного сельгова.

– Все как обещано, трибун. Вот последний из тех, кого оставили следить за нашим приближением.

Скавр вернул приветствие, развернул коня от марширующей колонны, после чего тоже спешился и направился к пленнику, желая получше того рассмотреть.

– Отличная работа. Теперь у нас появился шанс незаметно подобраться к тем, кто захватил столицу вотадинов. Твое окончательное повышение в чине находится в руках трибуна Лената, но я не вижу оснований, по которым он стал бы возражать. Ты добился блестящего успеха. С этой минуты ты настоящий декурион. Так держать!

Силий вновь отсалютовал, затем мотнул головой в сторону пленника.

– Благодарю, трибун. А с этим как мне поступить?

Скавр окинул Юдикэля скучным взглядом. Тот, выставив перед собой связанные руки, сидел в седле с потерянным видом.

– Не уверен, что вообще есть смысл с ним возиться. Мы и без него знаем все необходимое про Динпаладир, да и врать он, скорее всего, будет напропалую. Думаю, лучше отдать его Мартосу, пускай развлечется вечерком, когда мы разобьем лагерь. Князь никогда не упустит случая отправить к праотцам очередного сельгова, забив ему глотку его же мужским хозяйством.

Силий кивнул и вновь отсалютовал, затем обернулся к лошади, чтобы отвести ее в сторонку под уздцы.

– Сжалься, повелитель! Пощади меня! Я все-все расскажу! Клянусь Коцидием и Мапоном, что ни словечка не солгу и не утаю!

Скавр ледяным взглядом уперся в умоляющее лицо варвара, надломил бровь и презрительно фыркнул.

– Ты меня плохо слушал, сельгов. Про Динпаладир я уже знаю все, что надо. Сейчас ты для меня ценен скорее как подарок вотадинскому князю, которого предал твой хозяин, а побасенки мне не интересны.

Пленник склонился в три погибели, умоляюще прижимая руки к груди.

– О повелитель, я могу рассказать многое, даже такое, что тебе неведомо. Я знаю, в чьих руках крепость, как велика у него дружина, сколько у них съестных припасов…

Он умолк под сверлящим взглядом Скавра, который затем кивнул Силию.

– Декурион, будь так любезен, сними пленника с лошади. Ну а ты имей в виду: заподозрю, что ты лжешь, – прикажу обрубить тебе пятки и бросить подыхать. Уверен, что волки, облюбовавшие местные холмы, оценят такой жест. Ладно. Можешь начать с имени человека, которого Кальг прислал хозяйничать в крепости…

Вскоре после полудня вениконы покинули руины Трех Вершин. Друст и Кальг возглавили колонну. Вениконский царь-воевода вдохнул полную грудь прохладного воздуха, провожая глазами разведчиков, которые размашистым бегом уходили по тракту на север.

– Как все же приятно, когда римские псы не дышат тебе в затылок! Будем двигаться по дороге, пока не перевалим за холмы, затем свернем к востоку, на Динпаладир. Очень надеюсь, что твои люди до сих пор не упустили его из рук.

Кальг, державшийся вровень с Друстом, сухо рассмеялся.

– Не волнуйся, они-то на месте. Я направил туда одного из самых энергичных моих помощников. Он еще ни разу не подвел; с ним не забалуешь, он дружину вот так держать умеет. Кстати, я сам не раз бывал в крепости и могу тебя заверить, что тунгры так и будут торчать под стенами, когда мы туда пожалуем. Без катапульт им остается лишь чесать в затылке. А когда твои ратники вобьют их в грязь и отомстят за нас обоих, я заберу своих людей из крепости и поведу их к нашим родовым холмам.

Царь вениконов вздернул бровь.

– Вернешься к себе? Но зачем? Ведь латиняне прямо в эту минуту