/ / Language: Русский / Genre:sci_history, prose_military

Смерч войны

Эндрю Робертс

Книга известного военного историка Эндрю Робертса, изобилует деталями и подробностями, показывающими в новом свете характеры и логику поведения главных действующих лиц мировой войны с обеих сторон конфликта.

Автор, используя уникальные, ранее не публиковавшиеся документы, рассказывает о малоизвестных героях, на поле боя определявших исход сражений, о доблести, отваге и мужестве одних, о подлости и низости других, об ужасах и изуверствах, сделавших эту войну самой кровавой в истории человечества.


Эндрю Робертс

СМЕРЧ ВОЙНЫ

 Памяти Фрэнка Джонсона (1943-2006)

Лично я совершенно уверен в том, что если каждый исполнит свой долг, если ничто не будет упущено и если мы все сделаем наилучшим образом, как это было до сих пор, то мы вновь докажем, что мы способны защитить наш остров-дом, перенести смерч войны и пережить угрозу тирании, если надо — годами, если надо — одни.

Уинстон Черчилль, выступление в палате общин 4 июня 1940 года

ПРЕДИСЛОВИЕ

А. Дж. П. Тейлор однажды сказал, что историческое исследование напоминает ему жонглирование актера Уильяма Клода Филдса: все кажется легким и простым, пока сам не возьмешь в руки шары или шляпы. Мне помогали выходить из трудного положения друзья и коллеги-историки.

Историк Йен Сейер владеет крупнейшим в Британии частным собранием неопубликованных документов о Второй мировой войне. Он щедро делился со мной своим временем, знаниями, советами. Мне доставляло большое удовольствие общаться с ним, работая над книгой.

Собирая материалы для книги, я побывал во многих местах, связанных с войной. Вот лишь некоторые из них: штаб вермахта в Цоссен-Вюнсдорфе; «линия Мажино»; министерство авиации Геринга и министерство пропаганды Геббельса в Берлине; Аксбридж — база британских ВВС; польское поместье, подаренное Гудериану Гитлером; рабочие комнаты военного кабинета Британии; Биркенхед, где стоит немецкая подводная лодка 534; Ист-Керби (Линкольншир), где я имел возможность осмотреть знаменитый бом-бардировщик«Ланкастер», прозванный «Праведная Джейн»; рейхсканцелярия Гитлера на Вильгельмштрассе, 77, в Берлине; Севастопольская диорама и укрытия немецких подлодок в Крыму; заводы «Сименс» в Берлине; авиабаза британских ВВС Колтишел; Коломбэ-ле-дез-Эглиз; Старое Адмиралтейство на Уайтхолле; Мезон-Блерон в Шарлевиль-Мезьере; немецкие бомбоубежища на острове Гернси; Федеральный архив Германии в Лихтерфельде под Берлином; Оберзальцберг в Берхтесгадене; «Волчье логово», или «Вольфшанце» в Растенбурге; Ливадийский дворец в Ялте; дачи Сталина в Сочи и Крыму. Я искренне благодарен всем, кто оказывал мне поддержку в этих поездках.

В особенности мне хотелось бы выразить признательность Олегу Германовичу Александрову из туристического агентства «Три кита» (www.threewhales.ru) за блестящую организацию экскурсий по Музею обороны Москвы, Кремлю, Центральному музею Вооруженных Сил и Музею Великой Отечественной войны. Отдельная благодарность Светлане Мишаткиной: она показала нам со Сьюзан Волгоград (в прошлом Сталинград), Мамаев курган, Волгоградский тракторный завод, заводы «Красный Октябрь» и «Баррикады», зерновой элеватор, «переправу 62» (переправу 62-й дивизии), ставку фельдмаршала Паулюса, мемориальную панораму, русско-немецкое кладбище в Россошках. В России я благодарен также подполковнику Александру Анатольевичу Куликову (Музей бронетанкового вооружения и техники в Кубинке) и полковнику Вячеславу Николаевичу Буденному (Музей клуба офицеров в Курске, поля сражений Яковлево и Прохоровка).

Я глубоко признателен полковнику Патрику Мерсеру, организовавшему поездку по военно-историческим местам Италии, относящимся к 1944 году: Альбанские горы, Музей высадки союзников в Неттуно, Априлия, Камполеоне, военно-мемориальное кладбище морского десанта стран Содружества в Анцио, переправа через реку Молетта, где виконт де Л'Иль заслужил крест Виктории, «бут-вади» по Анциате, Монте-Лунго, Сан-Пьетро-Инфине, переправы через Гари, Сант-Анджело в Теодиче, военно-мемориальные кладбища союзников, поляков и немцев возле Кассино, река Рапидо, Музей монастыря Монте-Кассино. От всей души я благодарю Эрнесто Рози, смотрителя Американского военно-мемориального кладбища в Неттуно за помощь в поисках могилы лейтенанта АлленаТаппера Брауна, пасынка генерала Джорджа Маршалла.

Особую благодарность я хотел бы выразить Полу Вудаджу из турагентства «Баттлбас туре» (www.battlebus.fr). Он сопровождал меня в поездке по местам боев во время высадки союзников в Нормандии: Безвиль-о-Плен, Ла-Фьер, Ле-Мезьер, Сент-Мари-дю-Мон, Бревиль, Анговиль-о-Плен, батарея в Мервиле, опорный пункт Хиллман, мост Пегас, Сент-Мер-Эглиз, Лион-сюр-Мер, Крепон, пляжи «Омаха», «Суорд», «Джуно», «Юта» и «Гоулд». Мы посетили также военно-мемориальное кладбище в Базенвиле и Нормандское американское мемориальное кладбище в Коллевиль-сюр-Мерс.

Специалист армии США Трент Крайер из Форт-Майера, штат Виргиния, любезно провел меня по Пентагону. Мы вместе отыскали ручки, которыми генерал Дуглас Макар-тур, адмирал Нимиц и японские представители 2 сентября на борту «Миссури» подписали акт о капитуляции, формально завершивший Вторую мировую войну. Не могу не выразить искреннюю признательность Магдалене Жаса-Михалец за организацию посещения Аушвиц-Биркенау (Освенцим-Бжезинка), Дэвиду и Гейл Уэбстер, ознакомивших нас с военной резиденцией де Голля Родингхед в Ашбридж-Парке, и Ричарду Зейтлину, куратору Музея ветеранов в Мэдисоне, штат Висконсин.

Историк Падди Гриффит устроил оригинальную военную и фу «Барбаросса», длившуюся почти столько же времени, сколько заняла реальная операция. Она оказала мне бесценную помощь в работе над главами 5 и 10. Я глубоко признателен за участие в ней Неду Зупарко (исполнял роль Гитлера), Максу Майклу (Браухич), Саймону Брейсгердлу (Сталин), Тиму Кокитту (Жуков). Я благодарю также Mapтина Джеймса, генерала Джона Древенкевича и полковника Джона Хьюз-Уилсона за их полезные комментарии и оценки, высказанные по данной теме.

Мне оказывали содействие многие энтузиасты исторических исследований и организации: покойная миссис Джоан Брайт Астли, Аллан Маллинсон, миссис Элизабет Уорд, Бернард Бессерглик, Айон Треуин, покойный профессор Р.В. Джонс, Сент-Джон Браун, Джон Хьюз-Уилсон из «Ройял юнайтед сервисиз инститьют» (РЮСИ — британский исследовательский центр по проблемам обороны и безопасности), Гильдия экскурсоводов по местам сражений, Хьюберт Пикарда, полковник Карло Д'Эсте, профессор Дональд Камерон Уотт, майор Джим Тернер, Рори Маклауд, Мириам Оуэн, главный маршал авиации сэр Джок Стирруп, Дэниел Джонсон, а также Роберт Мейджес, Ричард Соммерс и Дэвид Кио из Института американской военной истории в Карлайле, штат Пенсильвания.

Мои друзья и родственники оказали мне добрую услугу, вычитав отдельные главы или даже всю книгу. В особенности мне бы хотелось поблагодарить Джонни Огдена, Конрада Блэка, моего отца Саймона Робертса, Олега Александрова, Джона Кертиса, Энтони Селуина, Йена Сейера, Хью Ланги, Эрика Петерсена, Пола Кортни, Дэвида Денмана. Отдельная благодарность корректорам «Пенгуина» Стивену Райану и Майклу Пейджу. Безусловно, все сохранившиеся ошибки я принимаю на свой счет.

Эта книга, естественно, никогда бы не состоялась без дружеского и профессионального участия в ее создании издателя Стюарта Проффитта, агента Джорджины Кейпел и литературного редактора Питера Джеймса.

Я не могу не выразить признательность своей жене Сьюзан, сопровождавшей меня в поездке практически по всем местам, связанным со Второй мировой войной и отмеченным в настоящей книге. А мы посетили, в частности, место казни Муссолини у деревни Джулино-ди-Меццегра, Аушвиц-Биркенау (Освенцим-Бжезинка), лагерь смерти Канчанабури на реке Квай, поля сражений под Курском и Сталинградом, Будапешт, Вену, Каир, Ливию, Марокко.

Книга посвящается Фрэнку Джонсону в память о наших долгих беседах о проблемах, поднятых войной, и нашей поездке в «Волчье логово» Гитлера в Польше. Мне очень жаль, что мы не смогли вместе побывать на могиле Шарля де Голля в Коломбэ-ле-дез-Эглиз. Фрэнка всегда будет не хватать тем, кто знал и любил этого незаурядного человека.

Я пользуюсь и британскими и метрическими мерами измерения в зависимости от источника информации. Вряд ли стоило бы, например, переводить в дюймы миллиметровые калибры германских орудий. Цитируя стенографические записи Лоренса Берджиса с заседаний военного кабинета, я счел необходимым для удобства развернуть их в полные предложения.

Апрель 2009 года

www.andrew-roberts. net

ПРЕЛЮДИЯ

Четверг, 12 апреля 1934 года. В этот день генерал Вернер фон Бломберг, министр рейхсвера (министр обороны) и политический босс германских вооруженных сил, встретился на борту 11700-тонного карманного линкора «Дойчланд» с канцлером Адольфом Гитлером. Они заключили секретный пакт: армия поддержит нацистского лидера, когда он займет президентское кресло после смерти Пауля фон Гинденбурга при условии, если рейхсвер сохранит полновластие в военной сфере. Шеф штурмовых отрядов (СА, или коричневорубашечников) Эрнст Рём настаивал на создании нового министерства, с тем чтобы объединить и лично возглавить все виды вооруженных сил Германии. Его устремления не предвещали ничего хорошего ни Бломбергу, ни Гитлеру. Демонстрируя готовность выполнить условия пакта, Бломберг 1 мая приказал войскам использовать свастику как официальный символ.

Рём продолжал добиваться реализации своих планов, и 21 июня Бломберг предупредил Гитлера: если не принять срочных мер для поддержания мира и порядка в стране, то это сделает Гинденбург, введя военное положение и принизив тем самым роль канцлера. Гитлер понял Бломберга с полуслова. Спустя девять дней личная охрана Гитлера Schutstaffel (CC) провела операцию свирепой расправы с Рёмом и его людьми, получившую название «кровавой чистки» или «Ночи длинных ножей» — серию похищений и убийств около двухсот человек. Армия не предприняла никаких действий во время «чистки». Более того, на следующий день, 1 июля, Бломберг издал приказ, в котором поблагодарил фюрера за «воинскую доблесть и исключительное мужество» в ликвидации «бунтовщиков и предателей» в СА.

Через месяц, в четверг, 2 августа 1934 года, Гинденбург умер. Гитлер при полной поддержке армии занял пост президента, став одновременно и верховным главнокомандующим вооруженных сил в соответствии с законом, принятым кабинетом еще при жизни Гинденбурга[1]. Бломберг своим приказом ввел новую присягу: военнослужащие обязывались давать клятву верности лично Гитлеру, а не президенту или государству. «Перед Господом Богом я приношу эту священную клятву, — говорилось в тексте присяги, — в том, что буду беспрекословно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру германского рейха и народа, верховному главнокомандующему вооруженных сил, проявлять храбрость и готовность в любой момент отдать свою жизнь при исполнении этой клятвы». На похоронах Гинденбурга 7 августа Бломберг предложил новому президенту, чтобы отныне все солдаты и офицеры называли его «мой фюрер», с чем Гитлер милостиво согласился.

Гитлер получил абсолютную власть, но пока лишь в той степени, в какой она устраивала армию. Буквально через два дня после похорон Гинденбурга, в четверг, 9 августа 1934 года, Бломберг послал фюреру краткое и жесткое (потому и неопубликованное) письмо: «Mein Führer! Ich bitte an die in Aussicht gestellte Verfugung an die Wehrmacht erinnern zu diirfen. Blomberg» («Мой фюрер! Хотел бы напомнить вам о вашем заявлении вермахту. Бломберг»[2]). Обращает на себя внимание требовательно-безапелляционный тон послания. Бломберг напомнил Гитлеру о необходимости выполнять свою часть договоренности на «Дойчланде» — обязательство, данное вермахту, без чего он вряд ли смог бы добиться военного и политического верховенства, позволившего вскоре, всего через пять лет, ввергнуть мир в самую губительную в истории человечества войну Бломберг считал, что он вправе настаивать на должном исполнении условий пакта. Британский историк германского верховного главнокомандования сэр Джон Уилер-Беннетт писал:

«До августа 1934 года армия могла еще свергнуть нацистский режим по первому приказу своих командующих, ибо они были ничем не обязаны канцлеру. Согласившись на президентство Гитлера, генералы добавили еще одно звено и, пожалуй, самое крепкое, в те психологические оковы, связавшие их с режимом, в котором они хотели господствовать и пользоваться им» [3] .

Спустя неделю после получения письма Бломберга Гитлер опубликовал полный текст последней воли и завещания Гинденбурга в нацистской партийной газете «Фёлькишер беобахтер». Согласно документу, рейхсвер и впредь должен был оставаться «главной защитой, символом и опорой Третьего германского рейха»:

«На рейхсвере как на прочном фундаменте должны зиждиться древние прусские традиции самодисциплины, скромности и товарищества… Всегда и во все времена рейхсвер должен служить примером государственного образа действий и, не поддаваясь влиянию внутренних политических процессов, осуществлять свою благородную миссию защиты страны… Благодарности фельдмаршала мировой войны и верховного главнокомандующего заслуживают все, кто создавал и организовывал рейхсвер» [4] .

На следующий день, 19 августа, состоялся плебисцит по одному-единственному вопросу: следует ли Гитлеру занимать одновременно должности и президента и рейхсканцлера? Тридцать восемь миллионов человек, или 89,9 процента голосовавших, высказались «за».

20 августа Гитлер, продолжая исполнять свое обязательство, данное на линкоре «Дойчланд», написал Бломбергу о том, что их секретное соглашение по-прежнему действительно. Поблагодарив генерала за преданность армии, фюрер пообещал: «Я всегда буду считать своим высочайшим долгом поддерживать жизнеспособность и неприкосновенность вермахта, следуя завещанию покойного фельдмаршала и твердо веря в то, что армия должна оставаться главной опорой нации».

Отношения фюрера с генералами особенно упрочились в ходе политико-дипломатических демаршей, предпринятых между мартом 1936-го и августом 1939 года: страна, униженная Версальским договором и потерявшая 13,5 процента территории, превратилась в потенциально могущественный Третий рейх. Торжественные прокламации о миролюбии успокаивающе действовали на иностранцев, но их фиктивность хорошо знали командующие вермахта, кригсмарине (военно-морских сил) и люфтваффе. Им Гитлер указывал на необходимость готовиться к неизбежному общеевропейскому конфликту. «Германия сама никогда не нарушит мир, — говорил фюрер в феврале 1935 года журналисту Уорду Прайсу из лондонской «Дейли мейл», а спустя несколько дней принял решение увеличить вермахт с двадцати одной до тридцати шести дивизий. Фюрер поставил задачу довести численность армии до шестидесяти трех дивизий — почти столько же насчитывалось в 1914 году — к 1939 году[5].

Агрессивная напористость Гитлера набирала обороты по мере нарастания самоуверенности диктатора и самоустранения генералов от принятия политических решений. В марте 1935 года Герман Геринг официально объявил о существовании люфтваффе, а Германия публично отказалась признавать разоруженческие статьи Версальского договора, которые она втайне уже игнорировала со времени прихода Гитлера к власти. Нюрнбергские законы о гражданстве и расе, принятые в сентябре, превратили германских евреев в изгоев общества. Свастика стала государственной эмблемой и флагом Германии.

7 марта 1936 года Гитлер нагло нарушил Версальский мирный договор: немецкие войска вошли в индустриальную Рейнскую область, которая подлежала, согласно статье 180, демилитаризации. Если бы французские и британские части, располагавшиеся поблизости, оказали сопротивление немцам и заставили их вернуться обратно на свою территорию, то такой оборот событий вполне мог лишить Гитлера канцлерства. Однако западные державы, терзавшиеся виной за навязывание Германии в 1919 году, как тогда говорили, «карфагенского мира», не предприняли никаких действий против вторжения немцев в Рейнскую область. «В конце концов, они идут в свой старый огород», — сказал маркиз Лотианский, влиятельный либерал, газетчик, канцлер герцогства Ланкастер в правительстве Рамсея Макдональда. В марте 1936 года Гитлер заверял западные державы в том, что Германия желает только лишь мира, и Артур Гринвуд, заместитель лидера лейбористской партии, заявил в палате общин: «Герр Гитлер протягивает оливковую ветвь… и нам следует принять это за чистую монету… Бессмысленно думать, что подобные заявления неискренни». В августе того же года Германия ввела двухгодичную воинскую повинность.

В ноябре 1936 года Германия втянулась в гражданскую войну в Испании, когда Гитлер отправил на помощь своему фашистскому единомышленнику генералу Франсиско Франко легион «Кондор», соединение, состоявшее из двенадцати тысяч «добровольцев», а также самолетов люфтваффе. Итальянский фашист Бенито Муссолини, в свою очередь, послал в Испанию контингент, выросший со временем до 75 000 человек. Именно в Испании легион довел до совершенства технику «ковровой бомбежки»: сбросил почти 2,7 миллиона фунтов бомб и выпустил из пулеметов четыре миллиона пуль. Британия и Франция созвали в Лондоне конференцию, в которой участвовали двадцать шесть стран. Они сформировали международный комитет по наблюдению за невмешательством во внутренние дела Испании. До июня 1937 года в нем заседали и представители Германии и Италии; дальше разыгрывание фарса потеряло всякий смысл.

В ноябре 1936 года Германия и Япония подписали «Антикоминтерновский пакт» (впоследствии к нему присоединилась Италия), нацеленный на борьбу против 3-го Коммунистического интернационала и создавший союз, известный как Ось. Мизансцена Второй мировой войны была практически готова за исключением одной детали, которая вскоре появится. Пока же Гитлер направил бряцание оружием против соседних стран, прежде всего против тех из них, в которых проживало много немцев. О том, что это являлось лишь частью более широкого плана экспансии, который должен был реализовываться по мере открывающихся возможностей, свидетельствует протокол совещания, созванного в 16.15 в пятницу, 5 ноября 1937 года, в имперской канцелярии. Оно продолжалось почти четыре часа, не оставив у первых лиц германского рейха никаких иллюзий относительно того, куда направлены помыслы фюрера. Гитлер держал речь перед самыми приближенными людьми: Бломбергом (год назад стал генерал-фельдмаршалом), генералом Вернером фон Фричем, главнокомандующим вермахта, адмиралом Эрихом Редером, главнокомандующим военно-морского флота, Герингом, главнокомандующим люфтваффе и Константином фон Нейратом, министром иностранных дел. Протокол вел адъютант фюрера полковник Фридрих фон Хоссбах. Совещание носило сугубо секретный характер. Гитлер с самого начала заявил, что проблема, которую он собирается поднять, не может быть предметом обсуждения в правительстве рейха «в силу ее исключительной важности»[6].

Затем Гитлер объяснил слушателям: как показал опыт Римской и Британской империй, экспансии можно добиться только одним путем — «сокрушая сопротивление и идя на риски». Под «рисками» фюрер имел в виду кратковременные военные действия против Британии и Франции, и их необходимо предпринять до 1943—1945 годов, «критического периода» для Германии, после которого «мир, ожидая нашего нападения, будет с каждым годом наращивать контрмеры». «Именно тогда, когда мир еще занят организацией обороны, — продолжал фюрер, — мы и должны начать наступление». Однако прежде Гитлер в целях защиты флангов Германии намеревался повергнуть Чехословакию и Австрию «молниеносно и одновременно» в Angriffskrieg (наступательной войне). Фюрер полагал, что Британия и Франция уже «негласно списали чехов со счетов». Кроме того, как думал Гитлер, «без британской поддержки исключены какие-либо военные действия Франции»[7]. Только после быстрой ликвидации сначала Австрии и Чехословакии, а затем Британии и Франции, станет возможным создание обширной колониальной империи в Европе.

Очевидная безотлагательность намечаемых военных кампаний крайне встревожила Бломберга и Фрича; последний даже намеревался отложить свой отпуск, который должен был начаться в среду. Оба были твердо убеждены в том, что «Британия и Франция не должны стать нашими врагами». Бломберг и Фрич вместе вполне могли отговорить Гитлера от реализации второй части плана. Однако 26 января 1938 года Бломберг был снят со всех постов и 4 февраля 1938 года вынужден уйти в отставку. Вскрылись неблаговидные обстоятельства, связанные с его новобрачной Маргаретой Грун, которая была на тридцать пять лет моложе своего супруга. В 1931 году она позировала чешскому еврею, с кем и сожительствовала, для порнографических фотоснимков и вдобавок ко всему стояла на учете в берлинской полиции как известная проститутка. И без того неприятную ситуацию усугубляло то, что на брачной церемонии в военном министерстве 12 января в качестве свидетелей выступали Герман Геринг и Гитлер. Через неделю был отправлен в отставку Фрич на основе явно надуманных подозрений в шантаже неким берлинским платным гомосексуалистом Отто Шмидтом. Суд позднее оправдал Фрича, установив ошибку[8]. По всей видимости, дело было сфабриковано Генрихом Гиммлером, шефом СС, но оппозицию генералов увольнению Фрича разрушил генерал Вильгельм Кейтель, любимчик фюрера[9].

Гитлер в полной мере воспользовался скандалами для того, чтобы взять под контроль германские вооруженные силы. Он никого не поставил на место Бломберга, сам занял пост военного министра, назначив советником по делам вермахта Кейтеля, человека никчемного, отличавшегося лишь неуемным угодничеством и отсутствием интеллекта. «С этого момента Гитлер лично давал указания армии, флоту и воздушным силам, — объяснял Кейтель на Нюрнбергском процессе после войны. — Никто не мог отдавать приказы самостоятельно. Конечно, я подписывал их… но они исходили от Гитлера. Он хотел, чтобы вся власть и командование были сосредоточены в его руках. Такое вряд ли могло случиться при Бломберге»[10].

Заменив Бломберга и Фрича собственной персоной и Кейтелем если не dejure, то defacto, Гитлер получил полную власть над вооруженными силами страны. За несколько дней он провел фундаментальную реорганизацию высшего эшелона военного руководства, уволил двенадцать генералов (не считая Бломберга и Фрича) и перетасовал более пятидесяти военачальников[11]. В последующие годы фюрер еще больше усилил диктат в принятии стратегических решений, используя приспешников Кейтеля и полковника (затем генерал-майора) Адольфа Йодля. Германское высшее командование — высокомерное, в основном прусское и аристократическое и так же недовольное унижениями 1918—1919 годов, как и все немцы, — позволило узурпировать выработку генеральной стратегии человеку, чьи стратегические способности вызывали сомнения, хотя многие и восхищались им как государственным деятелем. И все это случилось из-за бывшей проститутки и сомнительного берлинского гомосексуалиста.

Как оказалось, Германии не пришлось воевать за то, чтобы покорить Австрию. 11 марта 1938 года немецкие войска вошли в страну, встретив достаточную поддержку для того, чтобы Гитлер через два дня мог объявить Anschluss (политический союз)[12] и триумфально прошествовать по улицам Вены. Союз двух стран был запрещен Версальским договором, и Гитлер поставил Запад перед совершившимся фактом. Во время аншлюса стреляли только евреи, совершая самоубийства, когда вермахт переходил границу.

Проблема Судетской области Чехословакии, переданной Праге по Версальскому договору, была разрешена Гитлером также искусно, как и австрийская. Судетские немцы устроили тщательно спланированные демонстрации за присоединение к рейху, перераставшие иногда в насилие, как это случилось в октябре 1937 года. В ноябре судетские нацисты в чешском парламенте демонстративно покинули зал заседаний в знак протеста против запрещения политических собраний. Почти весь 1938 год Гитлер подливал масло в огонь судетского кризиса и, мобилизовав вермахт 12 августа, в сентябре потребовал аннексии Судет. Как обычно, он заявил, что это его последнее территориальное приобретение в Европе.

15 сентября британский премьер-министр Невилл Чемберлен прилетел в альпийскую резиденцию Гитлера в Берхтесгадене для переговоров о разрешении кризиса. Вернувшись в Лондон, он написал сестре Иде: «Коротко говоря, у меня появилась определенная уверенность, а это и было моей целью, что, несмотря на жесткость и жестокость, которую, как мне показалось, я увидел в его лице, на этого человека можно полагаться, когда он дает слово»[13]. После второй встречи с Гитлером через неделю, в Бад-Годесберге, Чемберлен пришел к заключению, что Британия и Франция могут согласиться с требованиями Гитлера ради того, чтобы избежать войны, к которой западные державы все еще (постыдно) не готовы. Вернувшись из Годесберга, Чемберлен сообщил кабинету, что Гитлер «неспособен преднамеренно обманывать человека, к которому относится с уважением и с которым вел переговоры»[14].

Лишь на третьей встрече, в Мюнхене, в конце сентября, немцы, итальянцы, британцы и французы достигли соглашения относительно географической степени и времени поглощения Судетской области германским рейхом. Представляя 3 октября Мюнхенское соглашение в палате общин, Чемберлен сказал: «Я с надеждой верю в то, что в условиях новой системы гарантий Чехословакия будет чувствовать себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде»[15]. Несмотря на вопиющую наивность этого утверждения, нам остается лишь надеяться на то, что Чемберлен по крайней мере говорил искренне.

Во время Мюнхена британское правительство получало сигналы от немецких генералов, настроенных против нацизма, о готовности сбросить Гитлера, если западные державы отвергнут его притязания на Судеты. На эти обещания вряд ли тогда можно было полагаться и не только из-за того, что они исходили не от представителей офицерского корпуса вермахта в целом. Можно привести множество причин, почему немецкие генералы не прогнали Гитлера даже тогда, когда война была уже почти проиграна. Они не доверяли друг другу и, кроме того, были оторваны от общества. Они дали присягу на верность фюреру, придерживались консервативных взглядов, что не импонировало немецкой молодежи, и к тому же не могли исполнение долга перед Германией поставить выше личных интересов и амбиций[16]. Одним словом, они оказались слишком ненадежны, чтобы на них мог опереться Чемберлен (а впоследствии и Черчилль).

Через месяц после Мюнхена, 2 ноября 1938 года, Гитлер и Муссолини поддержали аннексию Южной Словакии Венгрией, которая произошла внезапно и без консультаций с Британией и Францией. В палате общин Чемберлен заявил лишь только: «Мы не давали гарантий неизменности границ. Мы выступали против неспровоцированной агрессии, а это совсем другое дело». Через неделю нацисты устроили шестидневный злонамеренный погром против немецких евреев, вошедший в историю под названием «Хрустальная ночь», и открыли всему миру истинное лицо гитлеровского режима.

15 марта 1939 года немецкие войска оккупировали Богемию и Моравию, впервые поработив негерманские народы. Гитлер победоносно проехал по мрачным улицам Праги, а затем денонсировал пакт о ненападении, подписанный с Польшей пять лет назад. У Чемберлена и его министерства уже не нашлось ни разъяснений, ни аргументов в оправдание британской внешней политики.

1 апреля Британия и Франция дали Польше гарантии в том, что в случае нападения они вступят в войну с Германией. Спустя две недели аналогичные гарантии были даны Румынии и Греции. Они предназначались для того, чтобы предостеречь Гитлера от дальнейших авантюр. 27 апреля Британия призвала на военную службу мужчин в возрасте двадцати — двадцати одного года, и в тот же день Германия денонсировала морское соглашение с Англией от 1935 года, ограничивавшее размеры флотов двух стран. В мае Муссолини и Гитлер подписали десятилетний договор об альянсе, известный как «стальной пакт».

Даже в августе 1939 года сэр Томас Инскип, министр по координации обороны, заверял британцев: «Война не только не неизбежна, она невозможна». Явно он даже не предполагал, что Гитлер готовится совершить самый головокружительный военно-политический кульбит в своей жизни. Генералы настаивали на том, что Польшу нельзя трогать без договоренностей с Россией о нейтралитете, и фюрер совершил крайне неожиданный и удививший многих политический маневр221. Вопреки всему, что диктатор говорил о своей ненависти к большевизму, он отправил в Москву нового министра иностранных дел Иоахима Риббентропа для переговоров с Вячеславом Молотовым, министром иностранных дел Сталина. Для Сталина было исключительно важно столкнуть Гитлера с Западом, а сам Гитлер в равной мере стремился избежать войны на два фронта, как это случилось во время Первой мировой войны. Коммунистическая и фашистская идеологии на какое-то время помирились, и утром 23 августа [17]939 года между нацистами и советами был подписан всеобъемлющий пакт о ненападении. «All the isms have become wasms», — съехидничал один британский чиновник[18].

Подписав пакт Молотова — Риббентропа, Гитлер не стал медлить. Через неделю, вечером в четверг, 31 августа 1939 года, гестапо вывезло на радиотрансляционную станцию у приграничного города Глейвиц (Гливице) неизвестного заключенного из немецкого концлагеря. Его одели в польскую армейскую форму и застрелили. Нацистская пропаганда немедленно сочинила историю о нападении поляков на Германию, что позволило Гитлеру вторгнуться в Польшу в «целях самозащиты» и без объявления войны. Операция под кодовым названием «Гиммлер» открыла счет погибшим во Второй мировой войне. Несчастный узник концлагеря стал первой жертвой среди пятидесяти миллионов людей, которым предстояло лишиться жизни в последующие шесть лет.

Карманный линкор «Дойчланд», спущенный на воду в 1931 году, в 1940-м был переименован в «Лютцов»: Гитлер опасался, что потопление корабля с названием государства деморализует армию и население (по этой же причине он запрещал называть корабли «Адольф Гитлер», игнорируя предложения подобострастных адмиралов). «Лютцов» участвовал в боях у Норвегии в 1940 году, воевал с конвоями союзников в 1942-м. Он был серьезно поврежден во время воздушных налетов, и в конце концов его затопили в 1945 году вместе с национал-социализмом. Закончилась бы Вторая мировая война иначе, если бы Гитлер выполнил условия пакта, заключенного с Бломбергом на борту броненосца в апреле 1934 года и предоставлявшего профессиональным стратегам рейхсвера определять время, цель и ход предстоящей войны, а фюреру отводившего роль морального лидера? Помог бы пакт, подписанный на борту «Дойчланда», выжить германскому гимну «Deutsehland, Deutschland über alles»[19]? На эти и другие вопросы мы и попытались найти ответы в настоящей книге.

Часть I

НАПАДЕНИЕ

Известно, что, когда один из поклонников выразил восхищение военным искусством великого Мольтке и сравнил его с такими полководцами, как Наполеон, Фридрих Великий и Тюренн, фельдмаршал не согласился и сказал: «Нет, ибо я никогда не отступал».

Фридрих фон Меллентин. Танковые сражения

Глава 1 ЧЕТЫРЕ ВТОРЖЕНИЯ

сентябрь 1939 — апрель 1940

Если мы проиграем эту войну, пусть Бог проявит к нам милосердие.

Герман Геринг — переводчику Гитлера Паулю Шмидту в сентябре 1939 года[20]

1

Обострение международной ситуации и многомесячное бряцание оружием не могли не настораживать Польшу, но Гитлер рассчитывал на то, что новая тактика блицкрига (молниеносной войны) будет для поляков полной неожиданностью. Вермахт уже отработал тесное взаимодействие между быстро идущими танковыми колоннами, мотопехотой, моторизованной артиллерией, бомбардировщиками и истребителями люфтваффе. Фюрер невзлюбил статичные, изнуряющие боевые действия со времен службы в 16-м Баварском пехотном полку в 1914—1918 годах. Он тогда был Meldeganger (батальонным посыльным), и ему приходилось выжидать разрыва между артиллерийскими залпами и, пригнувшись или ползком, короткими перебежками между окопами и воронками, разносить депеши и приказы. Он проявил смелость и добросовестность, скорее всего сам лично никого не убил, отказывался от повышения в чине, если это было связано с переводом в другую часть. Как говорил полковой адъютант Фриц Видеман, «для ефрейтора Гитлера полк был родным домом»[21]. Его даже наградили двумя Железными крестами — 2-го и 1-го класса.

За четыре года войны на истощение противника двадцатидевятилетний Гитлер уверовал в преимущества тактической внезапности. В «Майн кампф» он писал: «И в тридцать лет еще можно многому научиться в жизни, но все это будет лишь дополнением». В продолжение всей политической карьеры Гитлер прибегал к тактике внезапности, и, как правило, с успехом. Попытка переворота, известная как «пивной путч», удивила даже такого профессионала, как генерал Людендорф, и Рём, конечно, не предполагал, что на него надвигается «Ночь длинных ножей». Однако поляки должны были готовиться к внезапному нападению Гитлера, поскольку за неделю до вторжения в их страну проникло небольшое немецкое подразделение, не предупрежденное о переносе начала операции с рассвета субботы 26 августа на другое время.

Планом военных действий против Польши под кодовым наименованием «Fall Weiss» («Вайс», «Белый план») предусматривалось заслать на ее территорию группу диверсантов для захвата перед вторжением ряда ключевых стратегических объектов. Это должен был сделать особый секретный батальон абвера, конспиративно названный строительной учебной ротой 800 специального назначения. Отряду из двадцати четырех человек под командованием лейтенанта Ганса Альбрехта Герцнера поручалось проложить путь для наступления 7-й пехотной дивизии — перейти границу и захватить железнодорожную станцию Мосты на Яблунковском перевале в Карпатах и не допустить разрушения туннеля, по которому проходила самая короткая железнодорожная ветка между Варшавой и Веной[22]. Отряд пересек границу в 00.30 26 августа, после чего группа заблудилась в темноте и разделилась. Лейтенанту Герцнеру, с которым оставалось тринадцать человек, все-таки удалось в 3.30 захватить станцию Мосты и перерезать телефонные и телеграфные линии, однако поляки убрали из туннеля все детонаторы, а охранники напали на немцев, ранив одного из них. Не имея связи с абвером, Герцнер не мог знать, что накануне вечером Гитлер перенес операцию «Вайс» на следующую неделю, о чем были оповещены все командиры, кроме него. Только в 9.35 абвер смог выйти на связь с отрядом Герцнера, к тому времени потерявшего раненым еще одного человека и убившего в перестрелке поляка, и приказать ему возвращаться на базу, освободив всех пленных.

Диверсанты перешли границу в обратном направлении в 13.30. Правительство Германии объяснило полякам, что инцидент произошел вследствие того, что в лесу трудно определить, где пролегает граница. Поскольку операция не была в полном смысле военной и осуществлялась в мирное время, то Герцнер, проявляя тевтонскую принципиальность, выставил счет за понесенные убытки в размере 55 рейхсмарок 86 пфеннигов[23]. С такой же тевтонской твердостью власти отказывались наградить его за подвиги, совершенные не в военное, а в мирное время, Железным крестом (2-го класса). (Позже они все-таки дали лейтенанту Железный крест, но после автокатастрофы в 1942 году Герцнер, плавая во время водных процедур, утонул.)

Еще 28 апреля Гитлер аннулировал германо-польский договор о ненападении, подписанный в 1934 году, — редкостное проявление интереса к правовым нормам. У поляков не должно было оставаться никаких сомнений в отношении неизбежности нападения, но они практически ничего не знали о тактике блицкрига, известной лишь некоторым германским и британским стратегам. Поляки могли более или менее точно определить, откуда ждать нападения, но как оно произойдет — предугадать это они были не способны. Поэтому они сосредоточили основные силы на границе с Германией. После Мюнхенского кризиса и захвата Гитлером чехословацкого «огузка» польская граница с рейхом увеличилась с 1250 до 1750 миль, и ее полякам теперь стало гораздо труднее защищать. Перед главнокомандующим Эдвардом Рыдз-Смиглой встала сложная дилемма: разместить главные силы по естественной оборонительной линии, образуемой реками Висла, Сан и Нарев, или направить их на защиту индустриальных центров и плодородных земель на западе страны.

Рыдз-Смиглы решил отстаивать каждую пядь польской земли по всему фронту от Литвы до Карпат, подготовить особую штурмовую группу для вторжения в Восточную Пруссию и одну треть своих сил держать в Познанщине и «Польском коридоре». Как это уже случалось в истории мученической Польши, ее полководец повел себя смело и мужественно. Иначе ему пришлось бы сразу же отказаться от таких крупных городов, как Краков, Познань, Быдгощ и Лодзь: все они находятся западнее трех стратегических рек. Но прав и генерал-майор Фридрих фон Меллентин, служивший тогда офицером разведки в германском III корпусе. Он считал, что намерениям поляков «недоставало понимания реальности»[24].

В четверг, 31 августа 1939 года, ровно в 5.30 Гитлер отдал приказ утром следующего дня приступить к операции против Польши, и теперь уже не могло быть и речи о переносе сроков. И в пятницу, 1 сентября, ровно в 4.45 немцы начали военные действия по плану «Вайс», разработанному еще в июне главным командованием сухопутными войсками — Oberkommando des Heeres (ОКХ). В ОКХ входили главнокомандующий сухопутной армии (Feldheer), начальник Генерального штаба армии, начальник Управления личного состава армии и главнокомандующий резервной армии (Ersatzheer). В вопросах выработки и реализации общей стратегии ОКХ подчинялось верховному главнокомандованию вооруженных сил — Oberkommando der Wehrmacht (ОКВ). После того как Гитлер в феврале 1938 года взял на себя командование вооруженными силами Германии, он превратил ОКВ в свой личный военный штаб во главе с Кейтелем. Бломберг тоже пытался создать объединенное командование вооруженными силами, но не смог преодолеть сопротивление флота и армии. Другое дело Гитлер — возразить ему никто не посмел. В августе 1939 года, когда полным ходом шла общая мобилизация, ОКВ состояло из штаба (Кейтель), центрального административного управления, оперативного управления вооруженными силами (Йодль), управления разведки и контрразведки (адмирал Вильгельм Канарис), управления военного производства и различных отделов, ведавших, в частности, юридическими и финансовыми проблемами.

(По плану «Вайс», два мощных крыла вермахта при относительно слабом и малоподвижном центре должны взять Польшу в клещи, разгромить польские вооруженные силы и захватить Варшаву. Группа армий «Север» генерал-полковника Федора фон Бока прорывается через «Польский коридор», овладевает Данцигом (Гданьском), воссоединяется с германской 3-й армией в Восточной Пруссии и стремительно наступает на столицу Польши с севера. В это же время еще более мощная группа армий «Юг» под командованием генерал-полковника Герда фон Рундштедта рассекает польские войска, пробивается на восток к Львову и одновременно также идет на Варшаву. На Яблунковском перевале полякам по крайней мере удается разрушить железнодорожный туннель, который снова стал доступен только в 1948 году.)

«Польский коридор», предназначавшийся, по замыслу авторов Версальского договора 1919 года, для того, чтобы отрезать Восточную Пруссию от остальной Германии, давно, как и этнически немецкий балтийский порт Данциг, рассматривался нацистами в качестве казус белли (повод к войне). Гитлер же устремлялся еще дальше. «Дело не столько в Данциге, — говорил он на совещании с генералами в мае 1939 года, — сколько в том, чтобы раздвинуть наше Lebensraum (жизненное пространство) на восток и обеспечить нас продовольствием»[25]. Конечно, на восток фюрера тянул не голый практический расчет. Он вступал в борьбу за существование, за исполнение собственных пророчеств, сделанных четырнадцать лет назад в политическом манифесте «Майн кампф». Немецкая высшая раса в соответствии с нацистской расовой доктриной должна покорить славян — Untermenschen (недочеловеков) — и использовать их земли для выращивания новой, арийской цивилизации. Предстояла первая мировая политико-идеологическая война, что и стало, как показывается в настоящей книге, главной причиной поражения в ней нацистов.

Слабый центр и сильные фланги — эта блистательная стратегия, как считается, позаимствована у фельдмаршала графа Альфреда фон Шлиффена из его исследования тактики, примененной Ганнибалом в битве с римлянами при Каннах (опубликовано до Первой мировой войны). Вне зависимости от источника она была исполнена превосходно: немецкие армии прорезали польские войска и на сходящихся направлениях почти одновременно подошли к Варшаве. Безусловно, немцы обладали превосходством и в численности войск, и в вооружениях. Но главным фактором успеха была новая военная доктрина блицкрига. Польша стала испытательным полигоном. Хотя эта страна и изобиловала лесами, озерами и плохими дорогами, ее равнинность, предосенняя сушь и невероятно растянутые фронтовые линии создавали идеальные условия для танков.

Правительства Британии и Франции 1 апреля 1939 года дали Польше гарантии помощи в случае вторжения (британский премьер-министр Невилл Чемберлен обещал «всяческую поддержку» союзников). И Гитлер был вынужден значительную часть из своих ста дивизий держать на западе — на «линии Зигфрида» («Западном валу»), состоявшей из фортификаций, все еще строившихся на полосе глубиной три мили, протянувшейся от Люксембурга до Швейцарии. Опасаясь, что ему придется воевать на два фронта, фюрер оставил там сорок дивизий. Правда, три четверти из них были второсортные и имели боеприпасов только лишь на три дня[26]. Самые отборные войска, все бронетанковые и механизированные дивизии и почти всю авиацию Гитлер бросил в наступление на Польшу.

Операцию «Вайс» разработали планировщики в ОКХ, и Гитлер ее просто утвердил. Тогда между ним и генералами поддерживались уважительные отношения, чему в немалой степени способствовало то, что он не слишком вмешивался в их дела и, кроме того, был награжден двумя Железными крестами. Сам же фюрер нисколько не сомневался в своих полководческих способностях. Возможно, это объяснялось чувством превосходства, которое испытывали многие ветераны-пехотинцы, убежденные в том, что именно они вынесли всю тяжесть Первой мировой войны. Во время войны и начальник штаба ОКВ Вильгельм Кейтель, и начальник штаба оперативного руководства вермахта Альфред Йодль были артиллеристами и штабными офицерами: в сражениях они участвовали косвенно, хотя Кейтель и был ранен. Генерал Вальтер фон Рейхенау, генерал-полковник Вальтер фон Браухич и генерал Ганс фон Клюге тоже были артиллеристами, а генерал Пауль фон Клейст и генерал-лейтенант Эрих Манштейн служили в кавалерии (Манштейн тоже получил ранение). Некоторые генералы, как, например, Хайнц Гудериан, воевали в войсках связи, а другие, как, например, Максимилиан фон Вейхс, почти всю войну провели в Генштабе. Гитлер вовсе не чувствовал себя ущербным среди генералов, как этого следовало бы ожидать от бывшего ефрейтора. Хотя он и был всего лишь Meldeganger, ему удалось освоить премудрости военной тактики. Не исключено, что он стал бы офицером, если бы был гражданином Германии. Он мог закончить войну командиром батальона, но этому помешали какие-то формальности[27]. Многие генералы 1939 года в двадцатые годы служили в полувоенных отрядах «Фрайкор» (Добровольческого корпуса) или в крошечной армии, разрешенной Версальским договором. До прихода к власти Гитлера эта «служба» сводилась в основном к учебе, учениям и штабным занятиям. Люди, прошедшие такую «службу», вряд ли могли произвести на Гитлера впечатление, в каких бы чинах они ни были. Как бы ни высмеивал бывший подполковник Уинстон Черчилль бывшего ефрейтора Гитлера, фюрер, похоже, не страдал комплексом неполноценности в отношениях с генералами, обогнавшими его в званиях.

По плану «Вайс» на завоевание Польши выделялось 60 дивизий, в том числе пять танковых — по 300 танков в каждой, четыре легкие (меньше танков, но с лошадьми), четыре механизированные (с мотопехотой), 3600 боеспособных самолетов, а также корабли кригсмарине (военно-морского флота). Польша имела 30 пехотных дивизий, 11 кавалерийских бригад, две механизированные бригады, 300 средних и легких танков, 1154 полевых орудия и 400 самолетов (из которых только тридцать шесть «лосей» не были устаревшими), а польский флот состоял из четырех современных эсминцев и пяти подводных лодок. Хотя польская армия насчитывала менее одного миллиона человек, поляки начали призыв резервистов, но мобилизация была еще очень далека от завершения, когда на страну двинулись войска Бока (630 000 человек) и Рундштедта (886 000 человек).

На рассвете 1 сентября 1939 года «хейнкели» Хе-111 (максимальная скорость 350 километров в час и бомбовая нагрузка две тысячи килограммов), «дорнье» и «юнкерсы» Ю-87 («штуки») обрушили бомбы на польские дороги, аэродромы, железнодорожные узлы, военные склады, мобилизационные центры и города, включая Варшаву Одновременно учебный корабль «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по гарнизону на Вестерплатте (полуостров в бухте Гданьска). Пикирующие бомбардировщики «штука» были оборудованы сиренами, вой которых должен был устрашать поляков. Люфтваффе уничтожила большую часть польской авиации на земле и сразу же завладела господством в воздухе, которое играло важнейшую роль в продолжение всех шести лет войны. «Мессершмитты» Ме-109 развивали скорость 470 километров в час, и медлительные польские самолеты не могли соперничать с ними, какими бы храбрыми ни были их пилоты. Неэффективно действовала и противовоздушная оборона, если где-то она и была.

Двумя танковыми и двумя легкими дивизиями группы армий «Север» командовал генерал Хайнц Гудериан, давний сторонник и пропагандист тактики блицкрига. Сцементировав свою бронетехнику в единую силу (в группе армий «Юг» танки были поделены между различными подразделениями), он стремительно продвигался вперед, прокладывая путь пехоте. Действия польских войск сковывались и потоками беженцев, заполнивших дороги. Бомбежки и пулеметные обстрелы с воздуха еще больше усиливали панику и хаос.

Гитлер, опасаясь нападения с запада, хотел провести польскую кампанию как можно быстрее. Правительство Невилла Чемберлена объявило войну Германии только в 11.00 в воскресенье, 3 сентября; Франция последовала примеру Британии через шесть часов. Но скоро для всех, кроме вечно не теряющих надежд поляков, стало ясно, что западные союзники вовсе не собираются атаковать «линию Зигфрида», хотя против сорока немецких дивизий там стояло восемьдесят пять французских. Бездействие союзников можно лишь объяснить боязнью массированных воздушных налетов германской авиации на Лондон и Париж. Правда, надо признать и другое: союзники вряд ли успели бы вовремя прийти на помощь Польше и спасти ее. Передовое ударное воздушное соединение британских ВВС появилось во Франции лишь 9 сентября, а на следующий день начали прибывать подразделения британских экспедиционных сил во главе с лордом Гортом.

Удивительно, но союзники не осознавали, что Гитлер боится их нападения с запада, пока он решает свои проблемы на востоке. Вильгельм Кейтель в письме заместителю начальника тюрьмы в Нюрнберге в 1946 году утверждал, что Гитлер больше всего опасался заключения секретных соглашений между Францией и Бельгией, с одной стороны, и между Британией и Голландией — с другой. В генштабах Франции и Бельгии могли договориться о «внезапном прорыве французских мобильных механизированных сил через бельгийскую территорию» в Рурский индустриальный район Германии. А британское адмиралтейство могло добиться согласия голландского генштаба на то, чтобы «британские войска высадились в Голландии и атаковали северный фланг Германии»[28]. Гитлера не должно было волновать ни то ни другое. Правительства Франции и Британии, не говоря уже о нейтральных бельгийцах и голландцах, и в мыслях не держали предпринять что-либо столь экстраординарное и дерзновенное. Чемберлен ввел в состав кабинета давнего оппонента нацизма Черчилля, наделив его полномочиями первого лорда адмиралтейства, отвечающего за военно-морской флот. И это, пожалуй, все, что тогда сделала Британия в пику фюреру, если не считать безуспешного воздушного налета на морскую базу Вильгельмсхафен и сброса над Германией двенадцати миллионов листовок, призывавших немцев свергнуть поджигателя войны. Вряд ли такое могло случиться в преддверии одной из величайших побед, которую вскоре фюрер запишет на свой счет.

Пропаганда Геббельса, этого «гения в обличье дьявола», постоянно твердила о том, что у рейха в Польше есть мощная «пятая колонна» сторонников, и это не могло не провоцировать межнациональную вражду и террор. Эту тактику нацисты будут использовать и впоследствии, но уже в Польше она привела к тому, что от рук соседей и отступающих польских войск погибло около семи тысяч этнических немцев[29]. Тотальная расовая война развернется по всему континенту, но если поляков толкало на убийство опасение предательства, то нацистами двигали совсем иные, сугубо расистские мотивы.

5 сентября «Польский коридор» перестал существовать. К 8 сентября на севере была окружена армия «Поморье», а к 17 сентября 10-я армия генерала Вальтера фон Рейхенау и 8-я армия генерала Йоханнеса Бласковица разгромили польские армии «Краков» и «Лодзь». Правительство Польши бежало в Люблин, а оттуда в Румынию, где поляков вначале приняли доброжелательно, но потом под давлением Гитлера интернировали.

В ночь на 6 сентября Франция вторглась в Германию, чисто формально. По приказу главнокомандующего генерала Мориса Гамелена французские войска выдвинулись в Саар на глубину пять миль и по фронту пятнадцать миль, захватив около дюжины покинутых немецких деревень. Немцы отошли за «линию Зигфрида» и стали ждать развития событий, что будет дальше. Во Франции проходила мобилизация, никаких дальнейших действий не последовало, и через пять дней французы вернулись на прежние позиции, получив приказ заниматься рекогносцировкой. Все это вряд ли можно было назвать «поддержкой», и Гитлеру не пришлось снять с востока ни одного солдата.

8 сентября 10-я армия Рейхенау подобралась к окрестностям Варшавы, но дальше она натолкнулась на ожесточенное сопротивление поляков. Несмотря на многолетние угрозы, исходившие от Гитлера, поляки не построили долговременных оборонительных фортификаций, полагаясь на контратаки. Но в начале сентября центр Варшавы оброс баррикадами, противотанковыми рвами и бочками со скипидаром, готовыми взорваться в любой момент. Гитлер планировал взять Варшаву до того, как 21 сентября соберется американский конгресс, с тем чтобы поставить весь мир перед совершившимся фактом. Однако планы его сорвались.

«Побывав в объятиях Германии, Польша больше никогда не встанет на ноги», — предрекал Геринг 9 сентября. До этого дня у немцев все шло как по маслу, но 9 сентября ночью Познанская армия генерала Тадеуша Кутшебы и изрядно побитая Поморская армия перешли реку Бзура и атаковали фланг германской 8-й армии, завязав трехдневное сражение при Кутно, в котором была выведена из строя целая немецкая дивизия. Натиск поляков удалось отразить только с помощью танков 10-й армии, снятых с осады Варшавы. Немецкая и итальянская пропаганда утверждала, будто польская кавалерия нападала на германские танки с пиками и саблями, но это, конечно, чистейшей воды выдумка. С другой стороны, действительно, как отмечал Меллентин, «отвага и смелость поляков не могли компенсировать нехватку современных вооружений и тактической подготовки»[30]. Вермахт в полной мере обладал и тем и другим, отдельные солдаты в случае необходимости могли подменить танкистов или артиллеристов, а фельдфебели и унтер-офицеры — офицеров. Кроме того, первыми напали немцы, и в этом тоже было определенное преимущество.

В 1944 году офицер-гвардеец и будущий военный историк Майкл Говард на специальных курсах изучал особенности германской армии — организацию, доктрину, тактику, структуру, вооружения, даже обмундирование. Он узнал «все, кроме одного: что делает ее столь эффективной?»[31]. Истоки, видимо, надо искать в прусском юнкерском государстве XVII века, позволявшем самым способным молодым людям из среднего класса находить себе применение в армии. Вольтер говорил: «Некоторые государства имеют свои армии, но в Пруссии армия имеет государство!» А его современник граф Мирабо подтверждал: «Война есть национальная индустрия Пруссии». Человек в военной форме пользовался особым статусом, уважением и почетом. 1813 год научил немцев дисциплине, и этот урок не был забыт даже после поражения в 1918 году. Гинденбурга, генерала, проигравшего войну, немцы избрали своим президентом. За семьдесят пять лет немцы развязали пять агрессивных войн, и, как отмечал Говард, когда дело доходило до рытья траншей и стрельбы из гаубиц, то у них это получалось лучше, чем у других. Блицкриг требовал четкой координации действий всех родов войск, немцы добились в этом совершенства, союзники потратили три года на то, чтобы сравняться с ними.

2

Польша держала на 800-мильной восточной границе только три дивизии, и для поляков было полной неожиданностью, когда на рассвете 17 сентября Советский Союз вторгся в их страну, пользуясь условиями секретного пакта, подписанного с нацистами 23 августа. Русские мстили полякам за поражения в 1920 году, хотели получить доступ в Прибалтийские государства и создать буферную зону против Германии. Всего этого они добились, не встретив какого-либо серьезного сопротивления и потеряв лишь 734 человека[32]. Сталин сослался на польский «колониализм» в Украине и Белоруссии и необходимость «восстановления мира и порядка». Поляки оказались между германским молотом и советской наковальней, обретя независимость и свободу лишь в ноябре 1989 года, через полстолетия. Весной 1940 года Красная Армия вывезла 4100 польских офицеров, сдавшихся в соответствии с Женевской конвенцией, которых расстреляли в Катынском лесу под Смоленском. Василий Блохин, главный палач русской секретной службы, НКВД, руководивший расстрелом, надел кожаный фартук и длинные кожаные перчатки, чтобы не забрызгаться кровью и разлетающимися мозгами, и пользовался немецким пистолетом «вальтер», который не заедало во время многократной стрельбы[33]. (Он все же натер мозольный пузырь на указательном пальце к концу третьего дня безостановочного убийства.) В общей сложности в Катынском лесу и в других местах были расстреляны 21 857 польских военнослужащих: эту операцию потом даже Лаврентий Берия, шеф сталинской полиции, назвал ошибкой. Когда немцы 17 апреля 1943 года обнаружили массовые захоронения, то Геббельс сообщил всему миру о кровавой бойне в Катыни, но советская пропаганда свалила вину на нацистов. Британский Форин оффис сознательно принимал эту ложь за чистую монету вплоть до 1972 года, хотя обвинения против немцев в части катынских расстрелов не были поддержаны на Нюрнбергском процессе.

К середине сентября немцы продвинулись за Варшаву, взяли Брест-Литовск и Львов, и между ними и русскими произошли случайные столкновения: в одном инциденте погибли два казака, в другом — пятнадцать немцев. Министр иностранных дел Германии Риббентроп вылетел в Москву на переговоры о демаркационных разграничениях. Здесь он, посмотрев вечером в Большом театре балет «Лебединое озеро», а затем до пяти утра просидев со своим коллегой Молотовым, пришел к обоюдному согласию с ним в отношении раздела Польши: немцы владеют Варшавой и Люблином, а русские забирают себе остальную часть Восточной Польши и могут распоряжаться Прибалтикой. Немцы ушли из Брест-Литовска и Белостока, оказавшихся в русском секторе, и четвертый раздел в истории Польши таким образом состоялся. Молотову, однако, следовало бы принять к сведению заявление Гитлера, сделанное им еще в «Майн кампф»: «Не надо думать, что, вступая в альянс с Россией, мы должны сразу же забыть о войне. Мы должны готовиться к ней всесторонне. Альянсы, не ставящие целью войну, бессмысленны и бесполезны. Альянсы заключаются только для борьбы»[34].

25 сентября Варшава весь день подвергалась ожесточенным бомбардировкам, помощь от западных союзников не пришла, с востока наступали русские войска, Рыдз-Смиглы утерял связь почти со всей армией, продовольствие и медикаменты были на исходе, и 27 сентября польская столица капитулировала. Через три дня немцы выразили готовность помочь израненному городу, но многие поляки в этом уже не нуждались. Полевые кухни действовали, пока на них были направлены кинокамеры. К 5 октября Польша прекратила сопротивление. 217 000 польских солдат попали в плен к русским, 693 000 — к немцам. К счастью, смогли бежать около девяноста — ста тысяч поляков — через Литву, Венгрию и Румынию и далее на запад — и вступить в ряды армии генерала Владислава Сикорского, премьер-министра в изгнании, находившегося в Париже и сформировавшего правительство в изгнании в Анжере. В русском секторе НКВД арестовал около ста тысяч поляков — аристократов, интеллектуалов, политиков, профсоюзных и церковных деятелей, ветеранов русско-польской войны 1920—1921 годов, всех, кто мог создать ядро нового национального руководства, и сослал их в концлагеря, откуда практически никто не вернулся.

За четыре недели кампании немцы потеряли 8082 человека убитыми и 27 278 — ранеными. Потери поляков были значительно больше: убито 70 000 и ранено 130 000 солдат, погибло 25 000 мирных жителей. «Операция принесла нам немалую пользу, — заключил Меллентин. — Она приучила наших солдат к крови и помогла им прочувствовать разницу между маневрами в мирное время и реальной войной с настоящим оружием и боеприпасами». Это была действительно «молниеносная война» — 5 октября Гитлер с триумфом приехал в Варшаву на специальном поезде, почему-то названном «Америка», и посетил свои победоносные войска.

«Осмотрите хорошенько Варшаву, — рекомендовал он военным корреспондентам. — То же самое я могу сделать с любым городом в Европе»[35]. И он не преувеличивал.

Расправы над населением начались сразу же, как только немцы вступили в Польшу. Освободить место для высшей расы, то есть исчезнуть, должны были многие тысячи Untermenschen (недочеловеков) — славян и евреев: за годы войны Польша потеряла 17,2 процента населения. Теодор Эйке, командовавший тремя полками СС «Мертвая голова», приказал эсэсовцам «бросать в тюрьмы или истреблять» всех врагов национал-социализма, встречающихся на их пути[36]. Согласно расово-политической идеологии нацизма его врагами автоматически становились почти все поляки, и к ним следовало относиться соответственно. В насилии активно участвовал вермахт. С 26 октября управление страной было передано гражданской администрации, но к этому времени германская армия без каких-либо особых указаний сожгла более 530 городов и деревень и убила тысячи польских военнопленных[37]. Уже после войны немецкие солдаты заявляли офицерам союзных войск, будто им не было известно о геноциде против славян и евреев или до них доходили только слухи об издевательствах, но все это не что иное, как откровенная ложь.

Подразделения Schutzstaffel (СС — охранные отряды) были созданы первоначально для охраны национал-социалистической партии. Формально они являлись независимым Gliederung (формированием) партии, возглавлявшимся рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. К началу войны оно неимоверно разрослось, а к 1944 году стало, по определению справочника союзников, «государством в государстве, стоявшем выше и партии, и правительства». После прихода Гитлера к власти организация, официально предназначавшаяся для «обеспечения внутренней безопасности рейха», превратилась в орудие террора и насилия. «Я знаю, что миллионы людей в Германии испытывают отвращение при виде черной формы наших эсэсовцев, — писал Гиммлер в 1936 году в буклете, посвященном своей организации и озаглавленном «Die Schutzstaffeln». — Мы прекрасно это понимаем и вовсе не рассчитываем на то, чтобы нас все любили»[38].

В ранние дни эта организация предоставляла телохранителей для нацистских уличных и пивных ораторов. Со временем, особенно после ликвидации главарей СА (штурмовиков), она переросла в гигантский спрут, охвативший основные сферы государственной деятельности. СС обеспечивали «особо личную» охрану фюрера, проводили в жизнь доктрину «чистоты расы и крови», контролировали полицию, создали собственные вооруженные силы «ваффен-СС», насчитывавшие к 1945 году 830 000 солдат и офицеров и участвовавшие во всех военных кампаниях, кроме операций в Норвегии и Африке. В подчинении рейхсфюрера СС находились концлагеря и лагеря смерти, служба государственной безопасности СД — Sicherheitsdienst. СС располагали собственными центрами профессиональной подготовки, складами, имели управления и отделы, отвечавшие за самые разнообразные направления: экономику, связь, снабжение, финансы, медицину, кадры, семейные отношения, общественный порядок и дисциплину, юрисдикцию, помилование и отсрочку наказаний, региональную политику, переселение, репатриацию этнических немцев, консолидацию германской нации, образование и народные школы, строительство концлагерей. В СС были свои промышленные и сельскохозяйственные предприятия. И все эти многочисленные службы, департаменты, учреждения и предприятия существовали отдельно от остальной части государственной системы[39]. В 1931 году Гитлер придумал девиз «Meine Ehre heisst Treue» («Моя честь — верность»), выразив в нем свое стремление располагать силой, личная преданность которой будет выше любых нравственных и других норм.

Изуверская сущность СС проявилась сразу же: 5 сентября 1939 года эсэсовцы расстреляли около тысячи жителей в Быдгоще, в Петрокове был сожжен еврейский квартал. На следующий день в Мроче они расстреляли девятнадцать сдавшихся польских офицеров. По всей Польше оккупанты начали сгонять евреев в гетто. Этой участи не избежали и евреи-фермеры, несмотря на очевидный ущерб для обеспечения продовольствием новой восточной сатрапии Третьего рейха. Уже тогда стало ясно, что война против евреев для нацистов была важнее войны с союзниками. В самый священный для евреев День искупления (Йом-Кипур) нацисты заперли тысячи евреев в синагоге Быдгоща, запрещая пользоваться туалетами и вынуждая их очищаться молитвенными платками. Но самое худшее было еще впереди.

3

Пакт, подписанный между нацистами и Советским Союзом 23 августа 1939 года, а также договор о дружбе и границе между СССР и Германией, заключенный в следующем месяце, предоставлял Сталину полную свободу действий на севере, чем он и не преминул воспользоваться. Желая защитить Ленинград от нападения немцев, Сталин решил превратить Финский залив во внутреннее советское море, несмотря на то что его северное побережье принадлежало Финляндии, а большую часть южного берега занимала Эстония. Латвия, Литва и Эстония под давлением согласились на то, чтобы Красная Армия заняла ключевые позиции на. их территории, и в 1940 году эти страны были полностью аннексированы. Могущественная Россия окружала их с трех сторон, и им ничего не оставалось, как уступить. С Финляндией все было гораздо сложнее, хотя она граничила с Россией на протяжении восьмисот миль, и в ее городах и поселениях жили выходцы из России.

В октябре 1939 года Сталин вызвал финнов в Москву и ознакомил с советскими требованиями. Финны послали в Москву лидера социал-демократов Вяйнё Таннера, человека «жесткого, бестактного, упрямого, привыкшего делать все наперекор» и мало подходящего для переговоров, когда дело дошло до выживания нации. Тем временем в Финляндии началась мобилизация. Сталин и Молотов хотели арендовать на тридцать лет морскую базу на полуострове Ханко, получить арктический порт Петсамо (Печенга), три небольших острова в Финском заливе и сдвинуть границу на Карельском перешейке, которая находилась всего лишь в пятнадцати милях от Ленинграда. В обмен на 1066 квадратных миль территории русские предложили финнам 2134 квадратные мили земли в Карелии вокруг Реполы и Порайорпи.

На первый взгляд условия сделки могли показаться вполне приемлемыми, но передача России стратегически важных территорий означала бы для Финляндии потерю суверенитета, и финны решили воевать. Вряд ли способствовала переговорам и ремарка Таннера по поводу их якобы общего со Сталиным меньшевистского прошлого. Большевистский вождь никак не мог посчитать это замечание как комплимент. 28 ноября Советский Союз аннулировал договор о ненападении, подписанный в 1932 году, и через два дня русские без объявления войны подвергли бомбардировке Хельсинки, введя в страну войска численностью 1,2 миллиона человек и начав стопятидневную кровопролитную борьбу, которую иногда сравнивают с битвой спартанцев при Фермопилах.

Мир приготовился следить за тем, как еще одна маленькая нация избивается тоталитарным циклопом. Армия финнов состояла из десяти дивизий, имевших по тридцать шесть артиллерийских орудий образца времен Первой мировой войны, располагала небольшим количеством современных самолетов и стрелкового оружия (хотя на ее вооружении были и превосходные 9-мм пистолеты-пулеметы «суоми»). «Им недоставало всего, кроме мужества и дисциплины», — отмечал один историк[40]. Русские начали войну, имея 1500 танков, 3000 самолетов и абсолютную уверенность в быстрой победе, как в Польше[41]. Красная Армия наступала на четырех участках границы. 7-я армия должна была прорвать финскую оборону на Карельском перешейке, «линию Маннергейма», и взять Выборг, второй крупнейший город Финляндии. 8-я армии предстояло пройти вокруг озера Ладога и атаковать Выборге севера. 9-й армии поручалось перерезать Финляндию пополам в самом узком ее месте. А на самом северном участке 14-я армия должна была захватить Петсамо и Наутси и отрезать страну от арктических морей. Один военный историк оценил план как «оригинальный, превосходный, но совершенно нереальный»[42].

14-я армия выполнила свои задачи за первые десять дней, однако остальные два месяца Красную Армию преследовали неудачи. 7-я армия, состоявшая из двенадцати дивизий, трех танковых бригад и механизированного корпуса, не смогла прорваться через проволочные заграждения, противотанковые «зубы дракона» (бетонные надолбы), огневые позиции и пулеметные гнезда «линии Маннергейма». Земля настолько промерзла, что красноармейцам приходилось взрывать ее динамитом, а потом уже рыть окопы. Финны прежде не имели дела с танками, им катастрофически недоставало противотанкового оружия — по крайней мере до тех пор, пока они не нахватали его у русских, — и они находили другие способы борьбы с русскими танками, применяя в том числе и «коктейли Молотова» — бутылки с бензином, поджигавшиеся горящими тряпками[43]. Это несложно было делать вначале, когда русские танки шли без прикрытия пехоты и в темноте, особенно длительной в арктическую зиму.

Семидесятидвухлетний «защитник Финляндии», именем которого была названа оборонительная линия, фельдмаршал барон Карл фон Маннергейм блестяще руководил действиями финнов в продолжение всей кампании, сохранял резервы на юге и верно предугадывал намерения русских военачальников, возможно, благодаря опыту, приобретенному на службе в царской армии во время Первой мировой войны. Красноармейцы, которым Москва обещала, что их как освободителей встретит пролетариат Финляндии, к своему ужасу обнаружили, что вокруг «защитника Финляндии» объединилась вся нация.

Больше всего от финнов досталось пяти дивизиям 9-й армии, наступавшим в центре. Казалось бы, бескрайняя глухомань должна была помогать интервентам, но озера и густые леса заводили русские войска в засады, чему способствовали и необычайно сильные морозы — до минус пятидесяти градусов Цельсия. От железной дороги Ленинград — Мурманск в сторону финской границы отходила только одна ветка, и русские войска, овладевшие Саллой в центральной части Финляндии, были отброшены обратно, так и не дойдя до Кемиярви. Финны жгли свои фермы и деревни, навешивали мины-ловушки на домашних животных, уничтожали все, что могло дать русским прибежище и еду, и, мастерски владея лыжами и знанием местности, расставляли мины на лесных тропах, вскоре исчезавших под снегом. Они носили белые маскировочные халаты, которыми почему-то не были обеспечены русские солдаты, и красноармейцы с полным основанием прозвали их «белой смертью».

Одну из самых успешных операций — и ее можно поставить в ряд наиболее важных сражений Второй мировой войны — по уничтожению русских 163-й и 44-й дивизий финны провели вокруг руин деревни Суомуссалми. Это поселение лесорубов, рыбаков и охотников, насчитывавшее четыре тысячи человек, 9 декабря было захвачено 163-й (Тульской) моторизованной стрелковой дивизией, которую затем отрезала финская 9-я бригада полковника Яльмара Сииласвуо. Русское командование, рассчитывая на быструю победу, отправило солдат в декабре в субарктическую Финляндию, не обеспечив зимней одеждой и валенками, о чем финны узнали из радиосообщений, которые передавались, и это тоже не менее удивительно, en clair, без кодирования. Замерзающие, голодные и отрезанные 9-й бригадой, красноармейцы через две недели, накануне Рождества, попытались бежать на восток по льду озера Киантаярви. Финны послали два бомбардировщика «Бристоль Бленхейм», они разбомбили лед, и все танки, грузовики, люди и лошади пошли на дно. Историк русско-финской Зимней войны лаконично написал: «Они и сейчас там»[44]. Солдаты русской 44-й дивизии, посланные на выручку 163-й, слышали, как погибают их товарищи, но им не было приказано идти вперед. В ночь под Новый год они тоже стали жертвами «белой смерти», когда барометр упал до минус тридцати градусов по Цельсию. Финны обстреливали из минометов их полевые кухни, лишая красноармейцев горячей еды, а когда русские солдаты разводили костры, финские снайперы убивали их с верхушек деревьев, ориентируясь по силуэтам на снегу[45]. Стандартное оружие Красной Армии — 7,62-мм магазинная винтовка Мосина—Нагана со скользящим затвором образца 1891/30 года — не действовала при пятнадцати градусном морозе: замерзала смазка. В равной мере возникали проблемы с бронетехникой: ее надо было все время гонять, расходуя дефицитное горючее, иначе она заблокирует узкие лесные дороги.

«Мы не давали им передышки, — говорил Курт Валлениус, командующий Северной армией. — Мы не давали им заснуть. Мы брали не числом, а умением». Сон для солдат 44-й армии был действительно недоступен: мешали гудящие моторы, испуганные лошади, финские следопыты и охотники, ставшие отменными снайперами, даже резкий треск деревьев на морозе. Водка же оказывала медвежью услугу: вначале она создавала иллюзию тепла, а затем тело быстро замерзало. Малейшее ранение на морозе вызывало гангрену. Замерзшие трупы складывались штабелями, по мере того как финны очищали от русских сектор за сектором. К 5 января финны взяли в плен около тысячи красноармейцев и убили свыше двадцати семи тысяч; семьсот солдат и офицеров успели сбежать на восток обратно к прежним позициям. Сами финны потеряли девятьсот человек. Один из офицеров полковника Сииласвуо сказал ему: «Волки этой зимой наедятся досыта». Под Суомуссалми финны захватили 42 танка, 102 полевых орудия, 300 грузовиков и тысячи конических шлемов Красной Армии — буденовок, которые они потом использовали в диверсионных операциях. Они взяли у русских больше военной техники, чем ее поступило к ним из других источников, — несмотря на все заверения Лиги Наций о поддержке Финляндии (14 декабря Советский Союз был исключен из этой организации) и желание западных союзников оказать содействие (верховный военный совет союзников после долгих дебатов 5 февраля согласился направить помощь, но уже было поздно).

Потеря двух дивизий под Суомуссалми, неудачи на «линии Маннергейма» и победа генерала Пааво Талвелы, нанесшего под Рождество сокрушительное поражение 139-й и 75-й дивизиям Красной Армии под Толваярви, показали всему миру слабость Советского Союза, хотя финны и не могли развить свои успехи из-за нехватки войск (они уже призывали в армию пятнадцатилетних подростков). Сделал свои выводы и Гитлер — правда, они оказались неверными.

Расправа Сталина с офицерским корпусом в 1937 году существенно ослабила Красную Армию. Расстреляли начальника Генштаба маршала Тухачевского, а с ним погибла и новая стратегия создания крупных бронетанковых формирований для действий в глубине вражеской территории. Генерал Константин Рокоссовский (его пытали, но не расстреляли, несмотря на польское происхождение) говорил позднее, что чистка нанесла армии больше морального ущерба, чем если бы артиллерия била по своим войскам: для такого же морального ущерба артиллерия должна была наносить очень точные удары. В 1937—1938 годах были расстреляны трое из пяти маршалов, тринадцать из пятнадцати командующих армиями, пятьдесят семь из восьмидесяти пяти командующих корпусами, 110 из 195 комдивов и 220 из 406 комбригов[46]. В общей сложности были убиты или посажены в тюрьму 43 000 офицеров; на свободу вышли 20 000. К 1941 году из восьмидесяти пяти старших членов Военного совета СССР был мертв семьдесят один[47]. Сталин спросил Рокоссовского после освобождения из заключения, во время которого ему выбили восемь зубов и сломали три ребра, где он пропадал. После ответа Рокоссовского Сталин рассмеялся и сказал: «Ну и время вы выбрали для тюрьмы!»[48]

Хотя в начале Зимней войны советским войскам явно недоставало боевой выучки, они быстро набрались опыта. 8 января операцию возглавил генерал Семен Тимошенко, член Верховного Совета СССР со времени его создания в 1937 году. Предпринимая по четыре-пять атак в день, он прорвал «линию Маннергейма» 13 февраля. В Финляндии советские командующие начали понимать важность взаимодействия танковых частей, пехоты и артиллерии. Потери русских были велики, но они всегда могли их возместить. Как сказал один финн после сражения при Кухмо: «Русских больше, чем у нас пуль». Когда бои на Карельском перешейке приняли затяжной характер, финны в отличие от русских не могли позволить себе и дальше проливать кровь. Зимняя война показала также, что русские сражаются упорнее, защищая свою родину-мать, чем в нападении. (Это справедливо и в отношении германского отечества.) Гитлер же понял только одно: Сталин в конце тридцатых годов уничтожил основной контингент лучших генералов. Черчилль тоже отметил это обстоятельство, заявив 20 января 1940 года: Финляндия продемонстрировала всему миру «бессилие Красной Армии».

11 февраля 123-я дивизия пробила «линию Маннергейма» в районе Суммы, и в прорыв хлынула 7-я армия, продвигаясь к Виипури. Нейтральные Норвегия и Швеция отказывались предоставить свои территории для перемещения войск союзников, Петсамо уже заняли русские, Гитлер закрыл восточную Балтику, и Финляндия не могла рассчитывать на существенную помощь с запада. К марту Маннергейм потерял пятую часть своей армии, а Финляндия могла выставить только около 100 самолетов против советских 800, и фельдмаршал настоял на проведении переговоров. 12 марта стороны подписали мирный договор, хотя в центре Виипури все еще продолжались рукопашные схватки. Если не считать потерю Карельского перешейка, то условия мира были не намного хуже тех, которые выдвигали Сталин и Молотов в ноябре прошлого года. В войне погибло более 120 000 русских солдат и офицеров и 25 000 финнов, русские потеряли 680 самолетов, финны — 67.[49] Престиж Советского Союза был серьезно подорван, ему пришлось держать на северо-западной границе пятнадцать дивизий, а Финляндия при первой же появившейся в июне 1941 года возможности отомстить русским сразу же ею воспользовалась.

Шестимесячный разрыв между окончанием польской кампании в октябре 1939 года и внезапным вторжением Гитлера в Данию и Норвегию 9 апреля 1940 года принято называть периодом «странной», или «ненастоящей», войны (Phoney War). На западе практически ничего не происходило ни на земле, ни в воздухе. Британцам и французам внушали, что война — это не обязательно игра со смертью, как в Польше, и жизнь протекала заведенным порядком в играх с бюрократизмом, бестолковостью и абсурдом. Член парламента лейборист Гарольд Николсон отметил в дневнике, что цензоры министерства информации запретили публиковать текст листовки, которую в двух миллионах экземпляров сбросили над Германией. Аргумент: «Нам нельзя оглашать информацию, которая может быть полезна противнику»[50].

Однако ничего фиктивного не было в войне на море. Министр авиации сэр Кингсли Вуд действительно сглупил, сказав, что британские ВВС не должны бомбить военные склады в Шварцвальде[51], поскольку там находится много частной собственности. На флоте никто таких дурацких высказываний себе не позволял[52]. 19 августа командиры немецких субмарин получили сообщение о встрече офицеров-подводников — это был закодированный приказ занять позиции у Британских островов и подготовиться к боевым действиям. Через девять часов после объявления войны немецкая субмарина U-30 торпедировала британский лайнер «Атения», шедший без огней из Глазго в Монреаль с 1400 пассажирами на борту: командир лодки якобы принял егоза вооруженное торговое судно. «Недалеко от корабля вдруг взметнулся столб воды, — вспоминал чех, чудом оставшийся жив, — и в нашу сторону помчалась черная штуковина, похожая на сигару. Раздался взрыв, и я увидел, как на лодке разворачивают орудие w открывают огонь». Сбили бы немцы радиомачту, моряки не смогли бы послать сигнал бедствия, и погибших было бы не 112, а намного больше.

Первый конвой через Атлантику отправился из Галифакса в Новой Шотландии 15 сентября 1939 года. Наученные горьким опытом Первой мировой войны, британцы в 1939— 1945 годах отправляли суда только в конвоях, даже вдоль побережья между Глазго и устьем Темзы. Торговые суда шли в тесном строю в сопровождении кораблей охранения. Эсминцы, фрегаты и корветы использовали приборы «Асдик» (Allied Submarine Detection Investigation Committee), гидролокаторы, засекающие немецкие подводные лодки. Чтобы обмануть подводного хищника, капитаны вели свои суда зигзагообразными курсами. В целом конвойная система действовала успешно, хотя при нападении «волчьих стай» потери среди скученных торговых судов могли быть довольно значительные, водном случае немцы потопили около половины «купцов».

Королевский военно-морской флот вступил в войну, имея всего лишь пять авианосцев. 17 сентября немецкая субмарина U-29, уже отправившая на дно три танкера, потопила на западных подступах Атлантики ветерана среди авианосцев «Корейджес». Он погрузился в гебридские волны буквально за пятнадцать минут. Спаслась только половина из тысячи членов команды. Многие из них провели около часа в Северном море, поддерживая себя популярными тогда песнями «Roll Out the Barrel» (условно «Кати бочку») и «Show Me the Way to Go Home» («Покажи мне дорогу домой»). «Море так густо было залито мазутом, — вспоминал спасшийся моряк, — что мы барахтались словно в патоке». На следующий месяц кригсмарине записали на свой счет еще одну победу: субмарина (J-47 капитан-лейтенанта Понтера Прина проникла через пятидесятифутовый разрыв в заграждениях гавани Скапа-Флоу и выпустила семь торпед по 29000-тонному линкору «Ройял оук». Три из них попали в корабль, и он, опрокинувшись, затонул в течение тринадцати минут, унеся с собой 810 из 1224 членов экипажа.

В задачу немецких субмарин входила и установка магнитных мин на морских путях вокруг Британских островов. Это делали также торпедные катера, эсминцы и низко летевшие «хейнкели» Хе-111, сбрасывавшие мины на парашютах. К концу ноября на минах подорвались и затонули двадцать девять британских кораблей, в том числе эсминец «Джипси», а новейший крейсер «Белфаст» был на три года выведен из строя. Благодаря отважным действиям капитан-лейтенантов Р. Льюиса и Дж. Г.Д. Уври, снявших взрыватели с двух мин в эстуарии Темзы, удалось раскрыть секрет реагирования магнитных мин на стальные корпуса кораблей. В течение месяца специалисты адмиралтейства нашли средство борьбы с этими минами, предложив обматывать корпуса кораблей электрическими кабелями для их размагничивания, — метод дегауссинга[53]. Вскоре появились и тральщики с деревянными корпусами, тянувшие за собой электрические кабели, подрывавшие мины.

К числу самых выдающихся побед британского флота во время так называемой «странной войны» относится выслеживание, повреждение и вынужденное затопление немецкого карманного линкора «Адмирал граф Шпее». Действуя у берегов Южной Америки, капитан Ганс Лангсдорф потопил десять судов общим водоизмещением свыше 50 000 тонн. Название «карманный линкор» обманчиво. Версальским договором водоизмещение германских кораблей ограничивалось десятью тысячами тонн, но «Граф Шпее» с шестью 8-дюймовыми, восемью 5,9-дюймовыми и шестью 4,1-дюймовыми орудиями весил вдвое больше. В сражении у Ла-Платы 13 декабря линкор отбивался от 8-дюймовых орудий крейсера «Эксетер» и 6-дюймовых орудий легких крейсеров «Аякс» и «Ахиллес» (с новозеландской командой), серьезно повредив «Эксетер» и «Аякс».

«Граф Шпее» тоже получил тяжелые повреждения и 15 декабря укрылся в гавани Монтевидео, столицы нейтрального Уругвая, где Лангсдорф великодушно отпустил моряков, снятых с потопленных им судов (они подтвердили, что немцы отнеслись к ним гуманно). Поверив сообщениям Би-би-си о подходе авианосца «Арк ройял» и линейного крейсера «Ринаун» и не воспользовавшись хотя бы частным самолетом для проверки информации, Лангсдорф с наступлением сумерек в воскресенье 17 декабря вывел «Графа Шпее» к входу в гавань Монтевидео и приказал его затопить. Взрывы видели более двадцати тысяч зевак на берегу, а могли слышать по радио миллионы людей по всему миру. В действительности в Монтевидео пришел только крейсер «Камберленд», радио Би-би-си провело блестящую патриотическую операцию по дезориентации противника. Спустя пять дней Лангсдорф застрелился.

К концу 1939 года Британия потеряла судов водоизмещением 422 000 тонн (260 000 тонн на минах); потери Германии составили 224 000 тонн. В пропорциональном отношении к общему тоннажу флота потери Германии (пять процентов) были больше британских (два процента). В морской войне на истощение противника это имело немаловажное значение. Если бы Гитлер, придя к власти в 1933 году, уделил первостепенное внимание программе строительства подводного флота, а не люфтваффе и вермахту, то получил бы в руки силу, которая могла измором и голодом заставить Британию капитулировать. Может быть, Гитлер, осознав это обстоятельство, и выпустил 15 февраля 1940 года директиву, предписывавшую командирам субмарин топить без предупреждения все суда, в том числе и нейтральных стран, идущие в военную зону, контролируемую британцами, прежде всего в Ла-Манш. Странно, что Гитлер не сделал этого раньше, игнорируя протесты таких нейтралов, как Дания, Швеция и Норвегия. В любом случае уже через три недели станет ясно, насколько уважительно относился Гитлер к нейтралитету Скандинавских государств.

4

Если события в Польше и Финляндии лишь продемонстрировали военно-политическую импотенцию Британии и Франции — а британцы и французы могли сделать вывод о том, что дух соглашательства тридцатых годов так и не выветрился из правительственных кабинетов, — то кампания Гитлера в Норвегии означала полное поражение западных держав. Гросс-адмирал Эрих Редер еще 10 октября 1939 года предложил Гитлеру подумать о вторжении в Норвегию для обеспечения безопасной транспортировки железных руд из рудников Галливаре на севере Швеции и создания баз подлодок во фьордах, прежде всего в Тронхейме. Гитлер приказал ОКВ в конце января приступить к планированию вторжения. В то время фюрер не хотел отвлекать войска от намечавшегося наступления на западе. Он согласился с Редером лишь под влиянием сигналов о том, что союзники сами собираются вторгнуться в Норвегию, используя в качестве предлога оказание помощи Финляндии.

В ненадежности норвежцев Гитлера еще убедил инцидент, произошедший 16 февраля 1940 года, когда британский эсминец «Коссак» в территориальных водах Норвегии дерзко напал на немецкий транспорт «Альтмарк» и освободил 299 британских военнопленных. Принимая решение о нанесении удара, Гитлер сказал генералу Николаусу фон Фалькенхорсту, командующему экспедиционными силами: если британцы вторгнутся в Норвегию, то «придут и в Балтику, где у нас нет ни войск, ни береговых фортификаций», и могут дойти до Берлина[54]. Неизбежно немцы должны были оккупировать и Данию, с тем чтобы обеспечить себя удобными линиями коммуникаций и воспрепятствовать действиям британцев в проливах Скагеррак и Каттегат.

После подписания в Москве в середине марта советско-финского мирного договора союзники утратили предлог для интервенции в Норвегию. Тем не менее они действительно планировали вторгнуться в эту страну, с тем чтобы лишить Германию железных руд Галливаре, и начали погрузку войск в Скапа-Флоу, военно-морской гавани на Оркнейских островах, опоздав на двадцать четыре часа: немцы уже напали на Норвегию. (Британский военный историк капитан Бэзил Лиддел Гарт позднее сравнил состязание между Британией и Германией в борьбе за Норвегию с «фотофинишем» в спорте.)

Начиная с 8 апреля, союзники методично минировали с самолетов глубокие и скрытые проходы между многочисленными фьордами и островами вдоль всего норвежского побережья от Ставангера до Нордкапа, надеясь заставить немецкие суда с железной рудой выйти в Норвежское море, где их легче потопить. Операция «Уилфред» была грубым вторжением в норвежские территориальные воды, в чем британцы действительно опередили немцев, потопив, помимо двенадцати германских, двадцать норвежских судов. На Нюрнбергском процессе не случайно раздавались обвинения союзников в лицемерии и двойных стандартах, когда адмирала Редера приговорили к пожизненному тюремному заключению, в том числе и за нарушение нейтралитета Норвегии.

В британском адмиралтействе считали, что в условиях господства Британии в Норвежском море немцы не осмелятся на морское вторжение в Норвегию. И для британцев было полной неожиданностью, когда на рассвете вторника 9 апреля немцы успешно высадили свои войска (операция «Везерюбунг») — на каждом участке не более двух тысяч человек — и вскоре заняли Осло, Кристиансанн, Берген, Тронхейм и Нарвик (куда поступала железная руда из Галливаре). Это была одна из самых успешных операций Второй мировой войны. На рассвете же парашютисты овладели аэродромами Осло и Ставангера. Британцы не могли поверить своим ушам, услышав новости о захвате немцами Нарвика, находившегося на севере, в 1200 милях от Германии, решив, что Нарвик перепутали с Ларвиком на берегу Осло-Фьорда. Норвежцы, которых больше волновала угроза со стороны союзников, а не Германии, были застигнуты врасплох не меньше британцев и не успели даже мобилизоваться. Оборонный бюджет Норвегии в начале тридцатых годов составлял 35 миллионов крон и ко времени нападения вырос всего лишь до 50 миллионов крон (два с половиной миллиона фунтов стерлингов). Норвежский флот был предназначен для береговой обороны, и армию тоже можно было не принимать в расчет — слишком мала[55]. Бросив на Норвегию всего три дивизии — хотя в их числе была и отборная 169-я горнострелковая дивизия генерала Эдуарда Дитля, — немцы в первый же день при воздушной поддержке восьмисот боевых и двухсот пятидесяти транспортных самолетов достигли всех намеченных целей.

Берген был взят легким крейсером «Кёльн», проникшим в гавань, используя британские радиосигналы. У Нарвика с немцами вступили в бой два норвежских корабля береговой охраны, и оба были потоплены. На подходе к Тронхейму «Адмирал Хиппер» прожекторами ослепил береговые батареи и огнем подавил орудийные расчеты, успевшие открыть стрельбу. У Бергена X воздушный корпус люфтваффе потопил британский эсминец «Гуркх» и нанес повреждения крейсерам «Саутгемптон», «Глазго» и линкору «Родни». В Норвегии люфтваффе преподали союзным стратегам серьезный урок: побеждает тот, у кого превосходство не на море, а в воздухе. В районе боевых действий находился лишь один из четырех британских действующих авианосцев — «Фуриес», — имевший на борту торпедоносцы, а не истребители, которые хоть как-то могли противостоять люфтваффе. Авианосцы «Арк ройял» и «Глориес» были срочно отозваны из Александрии, но пришли только 24 апреля.

Британские ВВС могли выставить лишь около ста самолетов против тысячи немецких, взлетавших с аэродромов Осло и Ставангера. Когда британцы оборудовали в Норвегии временные аэродромы, то летчикам приходилось не выключать моторы сутками и заливать в свои машины бензин «ведрами и банками»[56]. Известие о том, что в Норвежском море находятся два линейных крейсера, «Гнейзенау» и «Шарнхорст», отвлекло внимание адмиралтейства от менее крупных кораблей, тоже перевозивших войска[57]. Союзники отреагировали на агрессию Германии довольно быстро, но неорганизованно, суматошно и беспорядочно, без конца меняя планы действий. Британские войска, приготовившиеся для похода в Норвегию, выгрузились в Шотландии, с тем чтобы корабли могли участвовать в преследовании немецких линейных крейсеров, и один военный историк заметил по этому поводу: «На адмиралтейство словно нашло затмение»[58]. Когда войска снова погрузились на корабли для отправки в Норвегию, вся операция и дальше велась будто в шорах, некомпетентно и бестолково, что и способствовало отставке правительства Чемберлена.

Хотя норвежские артиллеристы острова-форта Оскарборг перед Осло и потопили 9 апреля немецкий крейсер «Блюхер», ставший одной из немногих жертв береговых батарей во Второй мировой войне, столица Норвегии пала. Правда, у короля Хокона VII и его правительства оставалось достаточно времени для того, чтобы назначить Отто Руге новым начальником штаба армии, бежать на север и оказать немцам длительное и упорное сопротивление. Датский король Кристиан X не имел такой возможности. Его разбудили в 5.15, и немецкий посланник (потом полномочный посол) Сесил фон Ренте-Финк вручил ему тринадцать ультимативных требований. Узнав о гибели двенадцати датчан, понимая бессмысленность борьбы окруженной страны и не желая допустить массовое кровопролитие, король распорядился объявить всеобщую капитуляцию. Датчане придумали и оригинальное объяснение этому решению: «вверить защиту своего нейтралитета рейху», — аргументация хитроумная, но позволившая Дании по крайней мере сохранить не нацистское правительство. Когда диктор собирался зачитать по радио обращение фюрера к датчанам, вдруг обнаружилось, что оно написано для Норвегии, и его пришлось срочно переделывать: еще одно свидетельство хаотичного характера всей кампании[59]. Дания сложила оружие, так практически и не взяв его в руки, за четыре часа, и важнейший аэродром Оборг в Северной Ютландии люфтваффе теперь могли использовать для переброски войск и военных материалов в Норвегию. Это означало также то, что британский флот не мог войти в пролив Скагеррак — британцам оставалось полагаться только на подводные лодки.

Британским морякам удалось наказать кригсмарине после того, как немцы высадились в Норвегии. В двух сражениях у Нарвика, 11 и 13 апреля, они потопили или вывели из строя девять эсминцев — это сделал главным образом линкор «Уорспайт». Отбить у немцев порты Берген и Тронхейм британцы не решались из-за опасения, что их охраняют «Шарнхорст» и «Гнейзенау», хотя на самом деле, как выяснилось потом, немецких линейных крейсеров там не было. Вместо этого союзники 18 апреля высадились в 125 милях к северу от Тронхейма в Намсусе и в 190 милях к югу — в Ондальснесе, рассчитывая захватить порт с материка. После брифинга в адмиралтействе у генерал-майора Фредерика Хотблэка, назначенного командующим операцией, случился сердечный приступ на ступенях колонны герцога Йоркского на улице Мэлл, а самолет его преемника разбился на пути в Шотландию.

Союзные войска под командованием генерал-майора сэра Адриана Картона ди Виарта высадились в Намсусе, но беспрерывные бомбардировки «хейнкелей» лишили их надежд на захват Тронхейма. «Город разгромлен, деревянные дома сгорели, станция и все остальное стерты с лица земли, полностью разрушены причалы, прекратилась подача воды и электричества, — вспоминал один из участников десанта. — От Намсуса ничего не осталось»[60]. Бомбежки в «стране незаходящего солнца» продолжались день и ночь, деморализуя солдат. Десантники не получили и обещанные орудия, танки, лыжи и снегоступы: французский корабль, имевший все это на борту, оказался слишком большим и не смог войти в гавань[61]. Однорукий и одноглазый шестидесятилетний Виарт считался одним из самых отважных среди британских офицеров. Он был весь изранен, и в его теле накопилось немало металлолома. Даже в голове Виарта застряла пуля, и он говорил, что она напоминает о себе каждый раз, когда его подстригают. Но и такой бывалый воин не видел никакой возможности для прорыва на юг без поддержки авиации. 2 мая союзники были вынуждены уйти из Намсуса, еще раньше покинув Ондальснес.

На севере союзные войска 14 апреля высадились в Харстаде на Лофотенских островах, имея численное превосходство: двадцать тысяч солдат против четырех тысяч. Между союзниками в целом наладилось взаимопонимание, но отношения между британской армией и флотом вконец испортились под Нарвиком, поскольку, как это ни странно звучит, они действовали в соответствии с разными указаниями. Адмиралу флота графу Корк-и-Оррери было приказано взять Нарвик, невзирая на обстоятельства, а командующий наземными силами генерал-майор Пирс Макези имел инструкции подождать, когда растает снег. Пока адмирал и генерал пререкались, немцы получили подкрепления, оборудовали огневые позиции и воспрянули духом. Однако Макези, чьи войска остались без снегоступов, поскольку их почему-то выгрузили в Шотландии, был по-своему прав, в чем скоро убедился и Корк, отправившись на разведку и увязнув по пояс в сугробах[62]. Плохое взаимодействие между службами было поправлено, но эта проблема так или иначе тоже отразилась на правительстве Чемберлена.

Польские горные стрелки, два батальона французского Иностранного легиона, альпийские стрелки генерала Бетуаpa, а также британские и норвежские подразделения все-таки взяли Нарвик 27 мая, завладев отличным аэродромом с взлетно-посадочной полосой, усиленной проволочной сеткой, и надежно замаскированными укрытиями. Однако после побед Гитлера во Франции и Нижних странах (Нидерландах, Бельгии и Люксембурге) удержать крошечный скандинавский плацдарм было совсем непросто, и между 2 и 7 июня союзники эвакуировали весь гарнизон Нарвика, а заодно королевскую семью и правительство Норвегии. Отказался эвакуироваться Отто Руге, решивший остаться со своими людьми и оказавшийся в итоге в заключении. Немцы управляли Норвегией до февраля 1942 года, передав затем власть норвежскому нацисту Видкуну Квислингу, назначенному министром-президентом. Немцы доверили ему править марионеточным режимом, имевшим самую большую автономию в рейхе, видя в нем идеологического соратника. Он приобрел известность как гуманист в двадцатых годах, во время голода в России и кризиса с беженцами в Армении. Тем не менее его идеи создания мировой федерации во главе с нордической расой не имели успеха среди норвежского электората, а его маленькая партия Нашунал самлинг {Nasjonal Samling) в тридцатых годах так и оставалась на политических задворках[63]. Норвежцы презирали Квислинга, его судили за измену и приговорили к смертной казни в 1945 году.

8 июня «Шарнхорст» и «Гнейзенау» перехватили британский авианосец «Глориес» (с двумя эскадрильями, в том числе и «харрикейнов») и сопровождавшие его эсминцы «Акас-та» и «Ардент», потопив все три корабля. Правда, капитан «Акасты», коммандер Чарлз Э. Гласферд, успел торпедировать «Шанхорст», рванувшись ему навстречу, и повредить вражеский крейсер, прежде чем тот выпустил по эсминцу залп из 11-дюймовых орудий. Из команды эсминца спасся только один старший матрос Дж. «Ник» Картер, просидевший на плоту в Северном море трое суток. Он впоследствии говорил: «Оказавшись в воде, я увидел на мостике капитана.

Он взял сигарету и закурил. Мы кричали ему, чтобы он спрыгнул на наш плот. Но он помахал рукой и пожелал нам удачи — так оборвалась жизнь отважного человека»[64].

Норвежская кампания стала для союзников бедствием из-за целого ряда обстоятельств, включая чехарду с планами, проблемы с рациями, которые, по мнению генерала сэра Клода Окинлека, были даже хуже тех, что использовались на северо-западе Индии, и большеразмерные арктические сапоги образца 1919 года, которые могли вывести человека из строя на несколько дней[65]. Союзники потерпели поражение в Норвегии, и миф о непобедимости фюрера и его высшей расы, внушавшийся немцам со времени ремилитаризации Рейнской области, получил новое подтверждение, но победа досталась Германии немалой ценой. Немцы потеряли в норвежской кампании 240 самолетов и 5660 человек убитыми (в боях за Норвегию погибло 6700 британцев, норвежцев, французов и поляков — с учетом 1500 членов команды авианосца «Глориес», потеряно 112 самолетов). Британский флот лишился одного авианосца, одного крейсера (три получили повреждения), восьми эсминцев и четырех подводных лодок, поляки и французы потеряли по одному эсминцу и по одной подводной лодке. Немцы потеряли три крейсера, десять эсминцев, четыре субмарины, не считая того, что тяжелые крейсеры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» были выведены из строя на несколько месяцев. Потери могут показаться почти равновеликими. Однако для менее мощного германского флота они были гораздо болезненнее, особенно в свете планов генерала Франца Гальдера относительно широкомасштабного вторжения в Англию (операция «Морской лев»), требовавшего серьезной военно-морской поддержки.

После падения Франции в июне 1940 года немцы завладели атлантическими портами и железорудными разработками Эльзаса и Лотарингии, компенсировавшими потерю рудников Галливаре. Но 125 000 квадратных миль норвежской территории Германии пришлось охранять почти всю войну и держать там для этого по крайней мере двенадцать первоклассных дивизий общей численностью 350 000 человек. Гитлер и после 1940 года продолжал опасаться нападения на Норвегию и не выводил оттуда дивизии, хотя они могли быть использованы с большей отдачей на Восточном фронте. Только после дня «Д» в июне 1944 года они были переброшены на юг. И его опасения имели под собой основания: Черчилль не исключал возможности захватить Северную Норвегию, с тем чтобы воспрепятствовать кригемарине и люфтваффе нападать на конвои, следовавшие в Мурманск после вторжения Гитлера в Россию. В этом отношении незамерзающие порты Нордкапа были крайне нужны Германии. Вторжение Германии в Данию позволило союзникам захватить Рейкьявик и Фарерские острова, предоставившие воздушные базы для борьбы с немецкими подводными лодками во время «Битвы за Атлантику». Ресурсы союзников пополнились 4,6 миллиона тонн торговых судов, которые использовались на линии от Мурманска до Тихого океана: торговый флот Норвегии в 1939 году занимал четвертое место в мире по тоннажу[66]. До декабря 1941 года общие потери торгового флота союзников не превышали эту цифру. Немцы дорого заплатили за то, что нарушили суверенитет Норвегии, опередив союзников на двадцать четыре часа.

4 апреля, за пять дней до вторжения Германии в Норвегию, Невилл Чемберлен, выступая в Сентрал-Холле Вестминстера, сказал о Гитлере: «Совершенно определенно он упустил свой автобус». Можно вспомнить, что он же после встречи с Гитлером в Мюнхене пообещал «мир нашему времени». Но умел торопиться с выводами не только Чемберлен. Уже 11 апреля Черчилль говорил в палате общин: «Наше огромное преимущество заключается… в стратегических просчетах, которые делает наш смертельный враг». Норвежская кампания обернулась для союзников позорной неудачей, и, возможно, ее единственным положительным результатом стала смена правительства в Лондоне. Двухдневные дебаты в палате общин, проходившие 7 и 8 мая 1940 года, изничтожили кабинет Чемберлена и привели к власти энергичную коалицию под главенством Черчилля — человека, по иронии судьбы непосредственно отвечавшего как за проведение норвежской кампании, так и за бесцветное участие в ней адмиралтейства.

Самой заметной, самой опасной и в то же время самой конструктивной чертой характера Черчилля была его нетерпеливость. Она проявлялась в продолжение всей жизни, отражаясь и на нем самом, и на окружающем его мире, особенно в периоды войн, выдвинувших его на авансцену британской политики. В мае 1940 года ему было шестьдесят пять лет, и он находился на пике своих интеллектуальных и ораторских способностей. Настойчивые, правда, не всеми услышанные, предупреждения Черчилля об угрозе нацизма давали ему морально право на премьерство, и он воспользовался им во время парламентского кризиса, когда стало ясно, что Чемберлен не удержится без поддержки лейбористов, либералов и небольшой, но быстро набиравшей силу группы мятежников-консерваторов. Черчиллю не терпелось стать премьер-министром, и он занял этот пост, потеснив соперника министра иностранных дел лорда Галифакса[67]. (Впоследствии он выдумал историю, будто Галифакс сам фактически предложил ему премьерство, опасаясь, что слишком долго пребывал в забвении.)

Черчилль имел свое представление о героизме — собственном и национальном, и в 1940 году эти две идеи слились в единое возвышенное чувство, которое многим в британском истеблишменте казалось опасно романтическим. За сорок лет трудно найти проблему внутренней или международной политики, в решение которой не был бы так или иначе вовлечен Черчилль, нередко в проигрышном варианте. Его суждения подвергались сомнению по таким важным проблемам и событиям, как избирательные права женщин, катастрофа на Галлипольском полуострове, отношение фунта стерлинга к золотому стандарту, всеобщая стачка, самоуправление в Индии, вынужденное отречение короля Эдуарда VIII и многим другим. Черчилль не один раз, а дважды менял партийную ориентацию. После назначения премьер-министром он сам создал для себя пост министра обороны. Именно его непревзойденная нетерпеливость и была тогда больше всего нужна британской нации. Он всегда требовал немедленного действия, прикрепляя к срочным документам красные ярлыки «Action This Day» («Исполнить сегодня»).

Само Провидение дало британцам лидера, обладавшего необычайным красноречием, историческим чутьем и верой в себя, граничившей с мессианством, способного понимать глобальные проблемы почти на сверхчувственном, подсознательном уровне. В своем эссе «Scaffolding of Rhetoric» («Эшафот риторики»), написанном в 1897 году, но не опубликованном, Черчилль писал:

«Из всех талантов, даруемых человеку, нет более ценного, чем ораторское искусство. Тот, кто обладает им, владеет силой, более могущественной, чем власть короля. Он самый независимый человек в мире. Покинутый своей партией, преданный друзьями, лишенный должностей, он, имея эту силу, по-прежнему грозен и страшен» [68] .

Партия действительно отвергала его в продолжение почти всего третьего десятилетия — «диких годов» — из-за оппозиции Черчилля по отношению к самоуправлению в Индии, а потом и вследствие его предупреждений об угрозе реваншизма Гитлера. От него отвернулись друзья, и он лишился портфеля. Да, он владел «силой, более могущественной, чем власть короля». Но достаточно ли ее будет? В тот же самый день, когда Черчилль стал премьер-министром, в пятницу 10 мая 1940 года, Гитлер начал блицкриг на западе.

Глава 2

ФЮРЕР-ИМПЕРАТОР

май — июнь 1940

Я просил вас не спать по сорок восемь часов. Вы делали это семнадцать дней. Я заставлял вас рисковать… Вы ни разу не дрогнули.

Генерал Хайнц Гудериан — XIX танковому корпусу в мае 1940 года

1

Четверть века в Oberkommando der Wehrmacht (германском верховном главнокомандовании, или ОКВ) преобладало коллективное мнение, будто нанести поражение французам в 1914 году не удалось только потому, что слишком много войск было снято с сильного правого фланга наступления на слабый левый фланг. (Со времени появления плана графа Альфреда фон Шлиффена в 1905 году до начала его реализации прошло девять лет.) Поэтому ОКВ, следуя указанию Гитлера в октябре 1939 года, разработало план операции «Гельб» («Желтый»), предусматривавший еще более мощный удар на правом фланге группой армий «Б» с участием всех десяти танковых дивизий и еще более слабый левый фланг за «линией Зигфрида». Обе стороны прекрасно понимали, что союзники с учетом опыта осени 1914 года будут готовиться именно к такому массированному наступлению немцев через Бельгию и Северную Францию.

10 января 1940 года немецкий курьерский самолет, направлявшийся из Мюнстера в Кёльн, из-за тумана сбился с курса и совершил вынужденную посадку неподалеку от Ме-хелен-сюр-Мёз в Бельгии. Майор Гельмут Рейнбергер, штабной офицер немецкой 7-й воздушно-десантной дивизии, попавший в плен, не успел ни уничтожить копию плана «Гельб», ни выбросить его в заросли, и Гитлеру пришлось изменить первоначальный замысел вторжения[69]. Поскольку нейтральные бельгийцы передали британскому и французскому военным атташе на следующий день всего лишь двухстраничное изложение документа, союзное верховное главнокомандование заподозрило ложный маневр, и в изменении операции, возможно, не было необходимости. Однако бельгийцы знали, что планы наступления подлинные: в комнате, где германский военный атташе встречался с Рейнбергером, были установлены микрофоны, и дипломата интересовал только один вопрос — уничтожил ли офицер бумаги? Тем не менее ни бельгийцы, ни голландцы не отказались от политики нейтралитета и не присоединились к союзникам, боясь «спровоцировать» фюрера.

«Настоящая катастрофа, если бумаги попали к врагу», — записал в дневнике генерал-майор Альфред Йодль, начальник штаба оперативного руководства ОКВ 12 января[70]. Опасаясь, что «Гельб» раскрыт, Гитлер утвердил альтернативный план операции «Зихельшнитт» («Удар серпа»), предложенный Эрихом фон Манштейном, начальником штаба у Герда фон Рундштедта, командующего группой армий «А» в центре наступления. Для этого требовалось перебросить семь танковых дивизий с правого фланга в центр, сохраняя при этом левый фланг (группа армий «Ц») по-прежнему слабым. Предполагалось, что, после того как группа армий «Б» на севере нападет на Голландию и Бельгию, союзные войска вторгнутся в эти страны. Тогда в решающий момент группа армий «А» в центре выйдет из лесов Арденн, ударит в Schwerpunkt (на участке максимальной концентрации сил) и в самом главном секторе обороны противника, разгромит его и пробьется к Ла-Маншу, отрезав одну треть сил союзников от других двух третей.

Гитлер, находившийся в утренние часы 10 мая на командном пункте «Фельзеннест» («Гнездо на скале») в Эйфельском лесу, в двадцати милях к юго-западу от Бонна, позднее дал высокую оценку новому плану Манштейна. Кейтель называл фюрера «величайшим фельдмаршалом всех времен» и спустя шесть лет говорил психиатру в Нюрнберге: «Я искренне думал, что он гений… Он не раз это демонстрировал… Он перекраивал планы операций — совершенно правильно изменил план голландско-бельгийской кампании. Он обладал феноменальной памятью — знал корабли всех флотов в мире»[71]. Кейтель нередко говорил и фюреру о том, что он гений. Пропаганда Геббельса в то время настойчиво убеждала всех в том, что Гитлер — «величайший полководец всех времен», но по крайней мере сам Гитлер хорошо знал, что это всего лишь идеологическое клише. Другое дело, когда ему льстил начальник штаба. Это добавляло фюреру спеси.

Гитлер, безусловно, разбирался в военных вопросах, что производит впечатление и на современных историков вроде Алана Кларка и Дэвида Ирвинга. Первый из них заявлял: «Его способности вникать в детали, его историческое чутье, его удивительная память, его стратегическое предвидение, несмотря на все изъяны, сточки зрения трезвой и объективной исторической оценки, были блистательными»[72]. Действительно, Гитлер мог описать технические характеристики любых видов вооружений. Его библиотека состояла из 16300 книг, тысяча двести томов сейчас хранятся в Библиотеке конгресса в Вашингтоне, и среди них около дюжины альманахов о морских судах, самолетах и танках. Там можно найти, например, такие сборники, как «The Conquest of the Air: A Handbook of Air Transport and Flying Techniques» («Покорение неба: справочник о воздушном транспорте и летающих аппаратах»); Hiegl, «Handbook of Tanks» («Справочник потанкам» Хигля, издание 1935 года); «The Navies of the World and their Fighting Power» («Флоты мира и их огневая мощь», издание 1935 года); Weyer, «Handbook of War Fleets» («Справочник о военных флотах» Уэйера, издание 1940 года)[73]. «Я видел книги об оружии, материально-техническом обеспечении войск, военном строительстве в мирное время, моральном духе, баллистике и обмундировании», — писал берлинский корреспондент агентства Юнайтед Пресс Интернэшнл, которого допустил и в библиотеки фюрера в Берлине и Берхтесгадене. — И не было никакого сомнения в том, что Гитлер прочитал их от корки до корки»[74]. Отто Дитрих, пресс-секретарь Гитлера, искренне восторгался своим боссом:

«Он обладал исключительными познаниями в области вооружений. Например, он знал все военные корабли мира в той степени, в какой они были представлены в справочниках. Он по памяти мог назвать год их постройки, водоизмещение, скорость, огневую мощь, описать башни и вооружения. Он был всесторонне информирован о самых последних новшествах в танкостроении и артиллерии во всех странах»[75].

Примеров, подтверждающих живой интерес Гитлера к вооружениям, великое множество. На совещаниях со старшими военачальниками ОКБ фюрер любил задавать каверзные вопросы и вдаваться в самые неожиданные подробности, чтобы показать свою осведомленность. Он знал мельчайшие технические детали: мощность тягачей в лошадиных силах для тяжелых полевых гаубиц (85 л.с.); проблемы с коробкой передач у танков «тигр»; проблемы рикошета у 15-см противотанковых орудий; особенности кумулятивных противотанковых снарядов; возможности самолетов «хейнкель» Хе-177 при ночных полетах; самые низкие высоты для десантирования парашютистов; количество действующих паромов и переправ в Италии и Германии; предельную высоту полета истребителей «москито»; максимальную скорость дизель-электрических подводных лодок (18 узлов); мощность подводных бомб для подрыва шлюзового затвора базы субмарин (3000 килограммов); преимущества огнеметов в сравнении с гранатами на расстоянии более тридцати ярдов и так далее[76]. Конечно, знать калибр оружия или тоннаж корабля еще не значит быть гением в военной стратегии, и Кейтель, принимая незаурядную память за выдающийся ум, просто-напросто подхалимничал. Если авиационный механик прекрасно разбирается в материальной части своей машины, то вовсе не обязательно, что он способен поднять ее в воздух.

Черчилль тоже интересовался военными делами, не столько техникой, если она, конечно, не требовала особого внимания, сколько тактикой и стратегией ведения войны. Гитлер не придавал значения бытовому и материальному обеспечению войск. Черчилль, напротив, постоянно вникал в эти проблемы. Встретят ли их с духовыми оркестрами, когда они возвратятся домой? Получают ли они вовремя письма? 17 июля 1944 года Черчилль указал военному министру П. Дж. Григгу на статью в «Дейли мейл» о том, что «войскам наскучил рацион» и солдатам не хватает хлеба. Григг ответил: уже шесть из двенадцати армейских механизированных пекарен находятся во Франции. «Не довольствуйтесь этим, — сказал Черчилль. — Обеспечьте войска в достатке и хлебом и мясом». Он приказал военному министерству ускорить отправку механизированных пекарен во Францию[77]. Подобный диалог вряд ли был бы возможен на совещаниях у Гитлера. И не только из-за того, что аналогичная «Дейли мейл» немецкая газета не осмелилась бы критиковать вермахт за солдатский рацион.

2

Манштейн верно определил в качестве «шверпункта» 50-мильный сектор реки Мёз (Маас) между Динаном и Седаном. После того как немецкие войска преодолеют этот участок, пробьются к Ла-Маншу, окружив и захватив сорок союзных дивизий на севере, остальную часть Франции на юге можно будет завоевать через Сомму и Эну отдельной операцией под названием «Рот» («Красная»). Первостепенное значение будет иметь быстрота наступления. Ее можно обеспечить взаимодействием люфтваффе и бронетанковых частей, что с успехом было продемонстрировано в Польше. Танковые дивизии должны быть сгруппированы для одновременного удара в «шверпункте», воспользовавшись тем обстоятельством, что, несмотря на уроки польской кампании, союзники рассредоточили свою «броню» по всему фронту. Хотя немцы и уступали союзникам в численности войск и танков и располагали не намного более совершенной техникой, фактор внезапности, лучшая боевая выучка, военное искусство и стратегия, предложенные Манштейном, должны были гарантировать им победу над французами. Так случилось, что эта победоносная стратегия возникла в результате аварийной посадки курьерского самолета, попавшего в туман.

В плане Манштейна, утвержденном Гитлером в начале февраля, содержались и определенные факторы риска. Арденны — горный, поросший густыми лесами регион с узкими дорогами, практически непроходимыми для тяжелой бронетанковой техники. Левый фланг группы армий «А» откроется для контратаки союзников с юга, когда германские войска будут продвигаться через Северную Францию к Абвилю на Сомме, а затем к Булони, Кале и Дюнкерку. Быстрое преодоление реки Мёз затруднено недостаточным количеством мостов. Слабый левый фланг, на котором за «линией Зигфрида» дислоцировались двадцать дивизий группы армий «Ц», не имевших броневой техники, уязвим для нападения сорока французских дивизий, расположенных за «линией Мажино». Правда, по поводу последней проблемы немцы могли особенно и не беспокоиться. «Линия Мажино» играла в большей мере психологическую, а не фортификационную роль, морально успокаивала французов, которые вовсе и не собирались вступать в бои с группой армий «Ц». Названная именем министра обороны тридцатых годов Андре Мажино, эта оборонительная линия была сооружена в период между 1929 и 1934 годами. Она протянулась от Понтарлье на границе со Швейцарией вдоль французско-германской границы до Люксембурга на расстояние 280 миль. В нее было уложено 55 000 тонн стали и три тысячи квадратных метров бетона, и она соединялась подземной железной дорогой, которая действует и поныне.

После Первой мировой войны Бельгия возобновила свой нейтралитет, и «линию Мажино» следовало продолжить вдоль бельгийской границы до Ла-Манша. Появились некоторые дополнительные фортификационные сооружения, но их дальнейшее строительство натолкнулось на трудности: технические — высокий уровень грунтовых вод и промышленные объекты Лилля и Валансьена; финансовые — затраты оказались непосильными для военного бюджета Франции[78]. Кроме того, бельгийцы, явно лицемеря, заявили, что продление «линии Мажино» до побережья поставит их под удар немцев. Французы могли спокойно отнестись к этому аргументу ввиду того, что Брюссель отрекся от оборонительного договора, на основании которого и строилась линия укреплений.

Основной контингент вермахта обошел «линию Мажино» стороной, но 1-я армия 14 июня прорвала ее, несмотря на нехватку танков, южнее Саарбрюккена, обнаружив, что это совсем не трудно сделать, используя лишь огнеметы и гранаты[79]. Фортификационные сооружения предназначались для того, чтобы лишить немцев фактора внезапности и сковать их продвижение. Вместо этого они раскрыли боязливый менталитет французов: после поражения 1870 года и кровопролитных сражений 1914—1918 годов они полностью утратили бойцовский дух. По признанию генерала Андре Бофра, французское главнокомандование могло предпринять массированное наступление на «линию Зигфрида» в октябре 1939 года, но дотянуло до того времени, когда делать это было уже поздно[80]. В начале войны ни Франция, ни Британия политически не были готовы к наступательным действиям.

Еще во время «странной войны» союзники планировали ввести войска в Голландию и Бельгию сразу же после вторжения Германии в эти страны, как и предвидел стратег Манштейн. По плану Д три французские армии под командованием генералов Жиро (7-я), Бланшара (1 -я) и Корапа (9-я), а также основная часть британских экспедиционных сил (БЭС) под командованием лорда Горта должны были выдвинуться с позиций на французско-бельгийской границе на линию между реками Бреда и Диль для прикрытия Антверпена и Роттердама. Союзники не могли допустить, чтобы эти важнейшие порты попали в руки к немцам и использовались как базы подводных лодок, создающих угрозу для мореплавания. Однако, по мнению танкового стратега и историка генерал-майора Фридриха фон Меллентина, они делали непоправимую ошибку: «Чем больше внимания они уделяли этому сектору, тем гарантирован нее обрекали себя на неминуемый крах»[81].

В мае 1940 года вермахт располагал 154 дивизиями и 136 из них выделил для нападения на Западе[82]. Союзники, после того как к их силам добавилось двадцать две бельгийских и десять голландских дивизий, имели в общей сложности 144 дивизии. С обеих сторон насчитывалось около четырех тысяч единиц бронетехники, причем германские силы были сосредоточены в десяти танковых дивизиях — 2700 танков, поддерживавшихся мотопехотой. Три тысячи французских танков были рассеяны, как и во время Первой мировой войны, а британцы имели всего около двухсот танков. «Разбросав свою бронетехнику по всему фронту, — отмечал Меллентин, — французское высшее командование сыграло нам на руку и должно винить только себя за последующую катастрофу». Действительно, французы не учли уроков Польши. Немцы обладали очевидным превосходством в воздухе: у союзников насчитывалось 1100 истребителей и 400 бомбардировщиков, люфтваффе могли поднять с аэродромов 1100 истребителей, 1100 горизонтальных и 325 пикирующих бомбардировщиков, которых не имели ни французы, ни британцы[83]. Авиация союзников предназначалась для воздушной разведки и обороны, а не для поддержки наземных войск, которую немцы довели до совершенства в довоенных учениях и в ходе польской и норвежской кампаний, дополнив ее современными средствами связи «земля-воздух». Французская тяжелая, полевая и противотанковая артиллерия в основном была совершеннее немецкой за исключением превосходной 88-мм зенитки вермахта, которая могла одновременно служить и противотанковым орудием, и 37-мм пушки танка «Марк III», которая практически ничем не уступала двухфунтовой (40—42 мм) пушке британского танка «Матильда». Тем не менее французская кампания вновь показала, что состояние морального духа, факторы внезапности, лидерства, мобильности, натиска, концентрации сил, удержания инициативы играют в войне гораздо более существенную роль, чем численность армий, техники и качество вооружений. Концепция Auftragstaktik (тактика руководства, нацеленная на выполнение задачи), разработанная немцами в предыдущие десятилетия, обеспечивала им победу так же, как и любая единица военной техники, взятая ими на вооружение.

3

Ранним утром в пятницу 10 мая 1940 года капитан Дэвид Стрейнджуэйз проснулся от истошного крика дневального по батальонной казарме, располагавшейся неподалеку от Лилля в Северной Франции: «Дэвид, сэр, Дэвид!» Он уже собирался отругать солдата за фамильярное обращение к офицеру, как вдруг вспомнил, что «Дэвид» — кодовое название события, которого все ожидали с сентября[84]. Началось наступление Гитлера на запад.

Союзники находились в состоянии войны с нацистской Германией уже восемь месяцев, и можно лишь удивляться тому, что немцы воспользовались фактором внезапности, начиная западный блицкриг. Тем более что всего лишь месяц назад они также внезапно вторглись в Данию и Норвегию. За сутки до нападения на Францию, Голландию, Бельгию и Люксембург бельгийская армия увеличила ежемесячный отпуск с двух до пяти дней, а сигнальная пушка в стратегическом бельгийском форте на канале Альберта оказалась неисправной. Пятнадцать процентов французских военнослужащих на передовой линии числились в отпусках, а генерал Рене Приу, командующий кавалерийским корпусом, пребывал за пятьдесят миль от фронта, на учебном стрельбище.

Группа армий «Б» генерала Федора фон Бока в 5.35 вторглась в Бельгию и Голландию, как писал Меллентин, «устрашающе, шумно и эффектно». Люфтваффе, понеся небольшие потери, уничтожили значительную часть голландской и бельгийской авиации еще в ангарах. Парашютисты захватили стратегические пункты под Роттердамом и Гаагой, в том числе аэродромы, и лишь отчаянное сопротивление голландцев, развернувшееся наследующий день, позволило королеве Вильгельмине и правительству избежать пленения. В Бельгии немцы без труда завладели мощной крепостью Эбен-Эмаэль, преграждавшей продвижение 6-й армии Рейхенау. На ее крышу сели одиннадцать планеров, доставленных транспортными самолетами Ю-52, и восемьдесят пять десантников уничтожили все огневые позиции специальными кумулятивными зарядами, заставив тысячу сто защитников форта отступить и занять оборону вне его стен. В тот же день Гитлер сообщил немцам о начале битвы, которая «определит судьбу нации на тысячу лет»[85].

Французский главнокомандующий генерал Морис Гамелен приказал французским и британским войскам выдвинуться на рубеж Диль — Бреда, что они и сделали к 12 мая, не встретив никакого отпора, поскольку, как отмечал Меллентин, в ОКБ «радовались тому, что противник отреагировал на наше наступление точно в соответствии с нашими пожеланиями и ожиданиями». Когда Жиро углубился слишком далеко в Голландию, он все же был отброшен немцами у Тилбурга. Некоторые союзные генералы, например Алан Брук, командующий британским II корпусом, Альфонс Жорж, командующий французской Северо-Западной армией, и Гастон Бийот, командующий 1-й группой армий, категорически не соглашались с планом Д, но Гамелен настоял на своем решении.

О неподготовленности бельгийцев к вторжению, которого следовало ожидать, по крайней мере, со времени аварийного приземления немецкого связного самолета у Мехелена в январе, свидетельствует уже тот факт, что они не убрали заграждения на дорогах, ведущих из Франции в Бельгию, на демонтаж которых требовался всего лишь один час. Не имелось в наличии и железнодорожных составов для переброски французских войск и техники к рубежу на реке Диль, на что бельгийский король Леопольд III пожаловался генерал-майору Бернарду Монтгомери, когда британские войска проходили через Брюссель[86]. «Сверху донизу всех бельгийцев охватила паника, — писал 13 мая генерал-лейтенант Генри Паунолл, начальник штаба у Горта. — Ну и союзнички!» Отвратительная связь, взаимная подозрительность, а затем и взаимные обвинения были характерны для отношений между союзниками в ходе этой трагической военной кампании. Катастрофическое положение усугублялось нелепой децентрализацией союзного командования. Штаб Гамелена располагался в Венсене, чуть ли не в пригороде Парижа, поскольку главнокомандующий уверовал в то, что он должен находиться поближе к правительству, а не к войскам. Его полевой командующий Альфонс Жорж, так и не оправившийся после ранения во время убийства югославского короля Александра в Марселе шесть лет назад, обосновался в Ла-Ферте, в тридцати пяти милях к востоку от Парижа, но предпочитал чаще время проводить в своей резиденции в двенадцати милях от столицы. Французский генштаб тем не менее располагался в Монтре, между Ла-Ферте и Венсеном, а штаб ВВС находился в Куломье, в десяти милях от Ла-Ферте. Даже в стране дворцов и замков поведение генералитета выглядело вызывающе неэтичным.

4

Прорыв, осуществленный в Арденнах 12-й армией генерала Вильгельма Листа, входившей в группу армий «А», можно считать шедевром штабного искусства ОКВ. Танковая группа генерала Пауля фон Клейста, состоявшая из XIX танкового корпуса Хайнца Гудериана и XLI танкового корпуса Георга Ганса Рейнгардта, прибыла в Седан и Монтерме на реке Мёз 13 мая точно в назначенное время и отведенный сектор для развертывания наступления на 9-ю армию генерала Андре Корапа. После ожесточенных боев на реке Мёз, особенно у Седана, гораздо более сконцентрированная немецкая танковая группа при поддержке люфтваффе прорвала французскую оборону. Клейст отдал приказ форсировать реку Мёз 13 мая, не дожидаясь артиллерии: внезапность и быстрота атаки всегда играла ключевую роль в блицкриге. «Каждый раз быстрое передвижение и высокая маневренность наших танков приводили в замешательство противника», — с гордостью вспоминал впоследствии один из танковых командующих[87]. А полковник барон Хассо-Эккард фон Мантойффель просто восторгался: «У французов было больше танков, более совершенных и более тяжелых… Но генерал фон Клейст говорил нам: "Не гладьте их по головке, бейте скопом. Не распыляйтесь!"»[88]. Битва при Седане имела для французов и стратегическое, и морально-историческое значение. Именно здесь в 1870 году фон Мольтке разбил Наполеона III в решающем сражении Франко-прусской войны. Когда генерал Жорж узнал о поражении Корапа при Седане, то залился слезами. «Увы, будут и другие, — писал Бофр, еще один представитель по обыкновению плаксивого французского главного командования. — Это меня убивает»[89].

К 15 мая Гудериан был уже в Монкорне, 18-го — в Сен-Кантене, а его 2-я танковая дивизия пришла в Абвиль 20-го. «Fahrkarte bis zur Endstation!» — «Билет до конечной станции!» — сказал Гудериан своим танкистам, призывая их идти как можно дальше[90]. Гудериана даже временно отстранили от командования за то, что он продвигается слишком быстро. Вышестоящие военные чины опасались скоординированного контрудара с севера и юга, возможность которого Гудериан полностью исключал. По описанию Лиддела Гарта, давнего поклонника Гудериана, командующий танками вынашивал «идею глубокого стратегического прорыва бронетанковыми силами, дальнего танкового броска в тыл противника для подавления жизненных артерий противостоящей армии»[91]. Гудериан хотел доказать оппонентам правоту своей довоенной концепции. В «проявлении инициативы» командующий видел возможность игнорировать неадекватные приказы и выходить за рамки прямых указаний. Это позволяло ему действовать решительнее, смелее, быстрее.

5

«Я почувствовал огромное облегчение, — писал впоследствии Черчилль о своих ощущениях, которые он испытывал, когда все-таки смог заснуть в три часа ночи в субботу 11 мая 1940 года. — Наконец мне дали полномочия управлять всеми делами. У меня появилось чувство, что мной повелевает судьба и вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому моменту и к этим испытаниям». 13 мая Черчилль впервые выступил в палате общин в роли премьер-министра и с огорчением отметил, что Невиллу Чемберлену в парламенте оказали более теплый прием, когда они по отдельности входили в зал. «Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота», — сказал Черчилль парламенту, а потом повторил эту фразу в обращении к нации. На вопрос «Какова же наша политика?» он ответил: «Воевать против чудовищной тирании, какой еще не было в тяжелой и печальной летописи человеческой преступности». Состояние морального духа войск и наций было важным фактором во Второй мировой войне, и ораторский дар Черчилля помогал британцам сохранять достоинство и патриотические чувства. Сталин однажды цинично спросил: «Сколько дивизий у папы римского?» Голосовые связки Черчилля для британцев имели не меньшее значение, чем целый армейский корпус, когда они в девять вечера слушали его вдохновенные слова по радио, а он обращался к английской истории, вспоминал таких выдающихся людей, как Дрейк и Нельсон, убеждая: «Британия не раз подвергалась опасности, но всегда побеждала!»

«В мае на нас каждый день начали обрушиваться удар за ударом, один тяжелее другого, — писал военный историк Майкл Говард, — подобно железным ядрам, разбивающим стены дома, в котором еще живут люди»[92]. 15 мая капитулировала Голландия, хотя фронт Диль — Бреда все еще не был прорван группой армий «Б». Бомбя Роттердам, немцы разрушили значительную часть города, лишив жилья около 80 000 человек, и голландский главнокомандующий Генри Винкельман сообщил по радио из Хилверсюма о прекращении сопротивления, чтобы не подвергать такой же участи другие города страны. Во время налета погибло 980 человек, и он стал страшным символом нацистского террора. Опасаясь бомбежек, из Парижа и местностей за линиями обороны союзников бежали шесть — десять миллионов напуганных французов, запрудивших дороги и на запад, и на юг; девяносто тысяч детей потеряли своих родителей. Массовый исход населения серьезно затруднил организацию отпора наступающим немецким войскам.

18 мая премьер-министр Франции Поль Рейно переформировал правительство и вице-премьером назначил восьмидесятилетнего маршала Филиппа Петена, героя Верденского сражения 1916 года, а сам возглавил военное министерство, забрав этот пост у бывшего премьера, подписавшего Мюнхенское соглашение, Эдуарда Даладье, который стал министром иностранных дел. Через два дня Рейно заменил Гамелена семидесятитрехлетним Максимом Вейганом, никогда прежде не командовавшим войсками в сражениях и прибывшим из Сирии слишком поздно, чтобы как-то повлиять на ситуацию, складывающуюся вокруг порта Дюнкерк.

Сорокадевятилетний Шарль де Голль, самый молодой генерал французской армии, 18 мая нанес контрудар на Лаон, но немцы его оттеснили. 21 мая британская 50-я дивизия и 1-я танковая бригада попытались прорвать немецкий «серп» южнее Арраса, чтобы воссоединиться с французскими силами на юге. В случае успеха британцы могли изолировать Гудериана и Рейнгардта. Однако они ничего не добились, натолкнувшись на 7-ю танковую дивизию генерал-майора Роммеля и огонь 88-мм зенитной артиллерии. Роммель прославился в сражении при Капоретто в 1917 году, когда он, еще даже не капитан, взял в плен девять тысяч итальянцев и захватил восемьдесят одно орудие. С 1929 года он преподавал в пехотном училище в Дрездене и писал учебники по тактике, в 1938 году был начальником военной академии, а потом командовал личной охраной Гитлера. Роммель всегда полагался на жесткие наступательные действия, хорошо понимал тактику блицкрига и умел точно рассчитать время атаки.

Французы распределили свою «броню» по трем бронетанковым кавалерийским дивизиям, трем тяжелым танковым дивизиям (вначале резервным) и более сорока отдельным танковым батальонам, поддерживавшим пехоту. (Кроме кавалерийского корпуса генерала Рене Приу, французские моторизованные формирования никогда не вступали во взаимодействие[93].) Не сумев прорваться на юг, британские экспедиционные силы и французская 1-я армия отошли в направлении к Дюнкерку. Гастон Бийот 21 мая погиб в автомобильной катастрофе. Несчастный случай тяжело отразился на моральном состоянии французского главного командования, которое так и не избавилось от комплекса «роковой судьбы» после поражения Корапа при Седане[94]. На следующий день, 22 мая, британские ВВС лишились Мервиля, последнего аэродрома во Франции, и теперь британская авиация должна была лететь к союзническим армиям через Ла-Манш, что существенно ограничивало время для боев с люфтваффе.

За неделю до эвакуации из Дюнкерка, которая началась 26 мая, в Англию были отправлены 27 936 человек, без которых экспедиционные силы могли вполне обойтись. Операцию организовал подполковник лорд Бриджман из стрелковой бригады на континенте и вице-адмирал Бертрам Рамсей, командующий в Дувре[95]. Уехали на родину картографы, пекари, железнодорожники и «другие нахлебники», как не очень тактично называл их Бриджман, — явный признак того, что обстановка накалялась. И действительно: 24 мая группа армий «А» и группа армий «Б» соединились и начали загонять союзников в быстро сокращающийся французско-бельгийский угол между Гравелином, Брюгге и Дуэ.

Затем произошло невероятное. Когда танки Клейста находились в восемнадцати милях от Дюнкерка, намного ближе к городу, чем войска союзников, они получили приказ Гитлера прекратить дальнейшее продвижение вопреки указаниям главнокомандующего вермахта Браухича взять порт. Распоряжением фюрера запрещалось переходить за линию Лене — Бетюн — Сент-Омер — Гравелин[96]. По причинам, которые до сих пор дискутируются историками, Гитлер своим «стоп-приказом» поддержал просьбу Рундштедта остановить танки Клейста 24 мая на передовой линии и не пускать их в «котел»[97]. Испытывая досаду и раздражение, командующие Клейст и Гудериан приостановили операцию coup de grace (последнего смертельного удара), которая могла бы ликвидировать всю северную группировку противника, а вместо этого союзники получили сорок восемь часов передышки, используя их для усиления обороны по периметру «котла» и эвакуации войск с пляжей Дюнкерка. Генерал Вильгельм фон Тома из ОКХ, чьи танки подошли почти к Брюгге, мог видеть Дюнкерк, и он забросал ОКХ радиограммами, требуя пустить танки вперед, но получал отказы. «Бесполезно говорить с болваном, — сказал он впоследствии о Гитлере (естественно, когда фюрер уже был гарантированно мертв). — Гитлер испортил нам победу»[98]. «Чудесное избавление» от неминуемой гибели в Дюнкерке, о чем заявлял Черчилль, принесли британцам не только Горт и Рамсей, но и Рундштедт с Гитлером. Дюнкерк — лишь одна из многочисленных роковых ошибок Гитлера, приведших в итоге к поражению Германии во Второй мировой войне.

«Должен сказать, — вспоминал впоследствии Клейст, — англичане смогли вырваться из ловушки в Дюнкерке, которую мы им приготовили, только благодаря Гитлеру. Между Аррасом и Дюнкерком пролегает канал. Я уже миновал этот канал, и мои войска заняли высоты, довлеющие над Фландрией. Моя танковая группа полностью контролировала Дюнкерк и весь район, в котором как в западне оказались британцы. Англичане не смогли бы пробиться в Дюнкерк, поскольку я перерезал им все пути. И тогда Гитлер лично приказал, чтобы я отвел войска с этих высот»[99].

Клейст недооценивал роль Рундштедта в принятии решения. Однако на Гитлера, стремившегося присвоить лавры победы, конечно, легла ответственность и за то, что он не позволил Клейсту разгромить экспедиционные силы вне Дюнкерка. Через несколько дней Клейст встретил Гитлера на аэродроме в Камбре и, набравшись храбрости, сказал фюреру, что они упустили возможность уничтожить противника в Дюнкерке. Фюрер ответил: «Может быть. Но я не хотел посылать танки во фландрские болота, а британцы все равно не вернутся воевать»[100]. В другой раз Гитлер сослался на технические неполадки и необходимость готовиться к наступлению против остальных французских войск.

Пролетая над Дюнкерком в сентябре 1944 года, Черчилль сказал Андре де Старку, личному секретарю принца-регента Бельгии: «Мне никогда не понять, почему немцы не добили британскую армию в Дюнкерке»[101]. Одна из причин может заключаться в том, что к утру 24 мая бои беспрерывно шли уже почти две недели, и Гитлер, помня окопы Первой мировой войны, хорошо знал, как это тяжело для солдат. Требовалось время на то, чтобы подтянуть пехоту. После Седана танки в кратчайший срок прошли немыслимое расстояние. Франц Гальдер писал в дневнике: «Фюрер ужасно нервничает, боится рисковать». Слишком многое достигнуто, и нельзя подвергать себя опасности в последний момент оказаться в западне у союзников. Южнее Соммы и Эны все еще стояли французские войска и резервы. Уличные бои в Варшаве показали уязвимость танков в городских кварталах. Кроме того, Герман Геринг клятвенно обещал, что люфтваффе уничтожат «котел», предоставив вермахту лишь «зачистить» территорию. «Он не доверял своим генералам, — вспоминал впоследствии заместитель Йодля генерал Вальтер Варлимонт. — Он воспрепятствовал выполнению главной задачи всей кампании — невзирая на все другие обстоятельства, взять и закрыть побережье Ла-Манша. Он побоялся, что на глиняной равнине Фландрии с ее многочисленными реками и каналами… как подсказывали воспоминания о Первой мировой войне, танковые дивизии могут понести тяжелые потери. Гитлер не стал развивать очевидные успехи первой очереди кампании и вместо этого предпринял шаги по исполнению второй очереди, прежде чем завершить первую»[102]. Сам Рундштедт, которому приписывают инициирование приказа о приостановке наступления на Дюнкерк, полностью отрицал свою причастность. «Если бы все шло по моему плану, — вспоминал он, — то англичане не сбежали бы так легко из Дюнкерка. Но мои руки были связаны прямыми указаниями Гитлера. Когда англичане карабкались на свои суда, меня вынудили находиться вдали от порта, в беспомощном состоянии, не давая права сдвинуться с места. Я предлагал верховному главнокомандованию незамедлительно отправить в город пять танковых дивизий и сокрушить уходящих англичан. Но я получил от фюрера четкий приказ не атаковать ни при каких обстоятельствах, и мне было недвусмысленно запрещено продвигать мои войска ближе десяти километров от Дюнкерка… Этот грубейший просчет произошел в результате неверных представлений Гитлера о военном руководстве»[103].

Заявление Рундштедта несерьезно. Гитлер отдал приказ на совещании в штабе группы армий «А» во дворце Мезон-Блерон в Шарлевиль-Мезьере лишь после того, как Рундштедт сказал, что хотел бы приберечь танки для наступления на юг, на Бордо, где, по его мнению, британцы скоро откроют второй фронт, а бесчисленные каналы во Фландрии в любом случае труднопроходимы для танков. Фюрер всего лишь дал свое согласие, хотя, как потом заметил его адъютант в люфтваффе Николаус фон Белов, «британцам было наплевать на его широкий жест»[104].

Несерьезной можно считать и другую версию, по которой Гитлер якобы не хотел уничтожать экспедиционные силы, надеясь на достижение мира с Британией. Во-первых, в этом нет никакой логики: полный разгром экспедиционных сил мог бы гораздо убедительнее заставить Британию пойти на перемирие. Во-вторых, имеются свидетельства того, что в ОКВ сделали вывод о неизбежной ликвидации союзнических сил вне зависимости от приказа Гитлера. В рукописном послании имперскому министру труда Роберту Лею, составленном Альфредом Йодлем 28 мая 1940 года в ставке фюрера и теперь хранящемся в частной коллекции, говорилось буквально следующее:

«Глубокоуважаемый фюрер трудящихся рейха!

Для всех нас, кто горячо верит в наши успехи, начиная с 10 мая мечты превращаются в реальность. Через несколько дней четыре пятых английских экспедиционных сил и значительная часть отборных французских мобильных войск будут уничтожены или захвачены. Мы готовы нанести новый удар с преимуществом два к одному, какого еще не имел ни один германский полевой командующий. Вы, герр фюрер трудящихся рейха, тоже внесли свой вклад в эту величайшую победу в истории. Хайль Гитлер!» [105]

Отбросим в сторону спесивый тон послания, тем более что оно было написано 28 мая, в день, когда британские экспедиционные силы начали грузиться на суда в Дюнкерке. Для нас важно то, что в нем нет даже намека на желание ОКВ воздержаться от «уничтожения или захвата» максимального контингента союзных войск. Напротив, Йодль совершенно уверен в полной победе.

Хотя инициатива остановить танки Клейста 24 мая и принадлежит Рундштедту, пресекать возражения Браухича, Гальдера, Гудериана и Роммеля пришлось Гитлеру. «Мы могли бы стереть в порошок британскую армию, если бы не дурацкий приказ Гитлера», — вспоминал Клейст[106]. Безусловно, трудно сказать, какие могли быть последствия для британского правительства и самого Черчилля, если бы немцы действительно захватили экспедиционные силы — более четверти миллиона военнопленных. Гитлер умел использовать пленных в своих целях, что он вскоре продемонстрировал в отношении полутора миллионов французских заключенных. Вера Клейста в то, что после захвата экспедиционных сил «вторжение в Англию не составит никакого труда», абсолютно несостоятельна. Оставались непобежденными и флот и авиация Британии, и сами немцы еще даже не планировали отправлять войска за Ла-Манш.

Союзные армии сдали 25 мая Булонь и Менен, а 27-го покинули Кале, но Дюнкерк должен был держаться до последнего дня, когда все войска в «котле» будут отправлены в Британию. Рамсей и британское правительство вначале думали, что удастся спасти 45 000 солдат и офицеров. За девять дней — с рассвета в воскресенье 26 мая и до 3.30 вторника 4 июня 1940 года — из смертельного капкана были вызволены 338 226 человек, в том числе 118 000 французов, бельгийцев и голландцев. Операция «Динамо», названная так вследствие того, что бункер Рамсея в Дувре во время Первой мировой войны был оборудован электрическим генератором, вошла в историю как крупнейшая военная эвакуация и образец тылового обеспечения, особенно если учесть, что с 1 июня пришлось прекратить дневные рейсы из-за массированных бомбардировок люфтваффе.

27 мая приказ Гитлера был отменен, и по всему периметру сокращающегося «котла» завязались ожесточенные бои. Арьергард союзников — особенно французская 1-я армия у Лилля — кровью отвоевывал время для эвакуации остальных войск на кораблях и судах. В тот же день 1-й батальон 2-го пехотного полка дивизии СС «Мертвая голова» хладнокровно расстрелял девяносто семь британских военнопленных из 2-го батальона Королевского Норфолкского полка на ферме с неподходящим для этого случая названием Ле-Парадиз у Па-де-Кале. На следующий день полк «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» закидал гранатами и изрешетил пулями девяносто военнопленных из 2-го батальона Королевского Уорикширского полка в переполненном сарае в Ворму недалеко от французско-бельгийской границы[107]. Увидев упавшие гранаты, сержант Стэнли Мур и старшина Огастус Дженнингс закрыли их своими телами, чтобы уберечь солдат от гибели. Эти беспричинные кровавые расправы опровергают миф о том, будто эсэсовцы убивали военнопленных, впав в отчаяние и боясь поражения. Они устраивали бойни и тогда, когда Германия побеждала. Офицера, ответственного за расправу в Ле-Парадиз, гауптштурмфюрера (капитана) Фрица Кнохлейна казнили в 1949 году, но гауптштурмфюрер Вильгельм Монке, командовавший бойней в Ворму, так и не был наказан и умер в 2001 году в доме для престарелых в Гамбурге[108].

И без того нелегкое положение защитников Дюнкерка еще более обострилось, когда в 00.11 28 мая король Бельгии Леопольд III, едва успев предупредить союзников, объявил о безоговорочной капитуляции. Неожиданно для союзников в обороне открылась тридцатимильная брешь, которую с трудом и лишь частично смог закрыть II корпус Алана Брука.

В операции по эвакуации войск участвовали 222 корабля ВМФ и около 800 гражданских судов всех типов, откликнувшихся на призыв Рамсея. Некоторые капитаны отказались прийти на помощь — например, отдельные владельцы спасательных шлюпок и многие капитаны рыболовецкого флота Рая. Однако в море вышла целая армада из восьмисот шестидесяти судов, включая прогулочные пароходы, лайнеры, транспорты, траулеры, баржи, паромы и сорок прибрежных катеров Дюнкерка. Крупные суда брали на буксир более мелкие, многие капитаны делали несколько рейсов. Им невероятно помогла погода. «Днями море оставалось спокойным, как мельничный пруд, — вспоминал связист Пейн. — За все время не появлялось даже ряби. Это позволяло нам стоять в воде по самые плечи, а суда брали на борт людей в два-три раза больше, чем положено. Безмятежное море — чудо Дюнкерка»[109]. Замешкавшись лишь для того, чтобы сорвать награды с куртки, которую надо было оставить на берегу (а он был награжден крестом Виктории и орденом «За боевые заслуги» во время Первой мировой войны и девять раз упоминался в военных сводках), Горт взошел на борт корабля вместе со своими солдатами[110].

В ходе операции из пятидесяти шести эскадренных миноносцев девять немцами были потоплены и девятнадцать получили повреждения. Из тридцати восьми тральщиков немцы потопили пять и семь повредили. Из двухсот тридцати траулеров ушли на дно двадцать три и два получили повреждения. Из восьми плавучих госпиталей с огромными красными крестами, которые не могли не видеть летчики люфтваффе, один был потоплен и пять получили повреждения[111]. Совершенно несправедливо заявление Би-би-си, сделанное в 2004 году, о том, будто британские гражданские лица отправлялись в Дюнкерк спасать экспедиционные войска, потому что им «за это платили». Они действительно получали деньги за службу, но не более, чем солдаты экспедиционной армии. В те девять майских дней 1940 года в Дюнкерке имелись более легкие возможности для наживы.

Наряду с подвигами, достойными креста Виктории, воинов, подобных старшине Огастусу Дженнингсу или лейтенанту Дики Фернессу из Уэльского гвардейского полка, бросившегося на немецкое пулеметное гнездо, в Дюнкерке случались и другие истории. Находились люди, пытавшиеся первыми пробиться на погрузку. Помощник командира эскадренного миноносца «Уайтшед» Сэм Ломбард-Хобсон рассказывал: «Один солдат, запаниковав, прорвался через ряды и кинулся к входу на сходню. Младший офицер, следивший за посадкой, без колебаний выхватил револьвер и застрелил парня, рухнувшего на причал. Офицер повернулся к своему отряду и спокойно сказал: он берет с собой только настоящих бойцов. Эффект был ошеломляющий. По крайней мере он отвратил от панического бегства других солдат, ожидавших погрузку».

Конечно, в таких ситуациях человек может и струхнуть, и даже напиться, чтобы погасить страх. «Я видел, как здоровые парни бежали в воду, потому что сдавали нервы», — вспоминал сержант Леонард Говард. Но в основном роты, выстроившиеся в длинные, извивающиеся по песчаным дюнам очереди, соблюдали выдержку и порядок, особенно полки регулярной армии, несмотря на то что на измотанных и подавленных поражением солдат и офицеров нападали с воздуха немецкие истребители и пикирующие бомбардировщики, прорывавшиеся время от времени сквозь кордон британских ВВС. Капитан инженерных войск Е.А.Р. Ланг, прибывший в Дюнкерк 29 мая, рассказывал: «Как только наши кокни встретились с моряками, сразу же начались словесные дуэли: "Эй, приятель, не хочешь прогуляться вокруг маяка?" — "Привет, статуэтка, где же твоя посудина?"»

Моряки пользовались особой популярностью, потому что день и ночь находились рядом. Авиация не была столь же зрима, как корабли. К тому же она не могла обеспечить защиту от люфтваффе все двадцать четыре часа в сутки, хотя и сбила сто пятьдесят немецких самолетов, потеряв своих сто шесть. ВВС Британии, которые должны были прежде всего охранять воздушное пространство островов, выделили для прикрытия эвакуационного района шестнадцать эскадрилий, но из-за удаленности от аэродромов в Англии одновременно могли действовать в лучшем случае четыре эскадрильи, а обычно в небе находились только две. Мало того, иногда создавал помехи собственный флот. Корабельная артиллерия по ошибке не раз открывала огонь по своим же самолетам, сбив в итоге три британских истребителя.

Воздушные бои обычно происходили вдали от берега, и войска не могли видеть подвиги своих асов. Они лучше знали силуэты немецких истребителей и особенно пикирующих бомбардировщиков «штука». Когда вражеские самолеты прорывались к району погрузки, на пляжах начиналось настоящее смертоубийство. «Я с содроганием вспоминаю Дюнкерк, — говорил с несвойственной для Flugzeugfuhrer (лейтенанта авиации) эмоциональностью Пауль Темме, пилот Me-109. — Это была бесстыдная бойня. Пляжи были забиты толпами солдат. Я налетал на них и поливал огнем, как из брандспойта»[112].

Том Бристоу, водитель грузовика, тоже долго не мог забыть налеты пикирующих бомбардировщиков «штука»: «Они казались мне отвратительными грифами. Их шасси напоминали когти, сжимающие свою жертву. Но между колесами темнела не жертва, а огромная, жирная бомба. Я не мог оторвать глаз от этой бомбы… она меня завораживала, как топор палача. Я не мог сдвинуться с места»[113]. Бомба не причинила вреда Тому Бристоу. Младшему капралу Джону Уэллсу из Южно-Стаффордширского полка повезло меньше. Он находился на носу корабля, когда «штука» сбросил бомбу на кормовую дымовую трубу:

«Прямое попадание. Судно за три секунды сложилось вдвое. Мне посчастливилось, что я был на носу. Я просто слетел в воду. Взрывом пробило топливную цистерну, и море покрылось дизельным топливом. Мне удалось доплыть до берега, но я до сих пор испытываю боль в желудке из-за того, что тогда наглотался топлива»[114].

Несмотря на все успехи, Геринг не выполнил обещание уничтожить экспедиционные силы с воздуха, в чем вскоре убедился и Гитлер. «Если бы вода в Ла-Манше расступилась подобно Красному морю перед Моисеем, для того чтобы британцы могли вернуться домой, — писал один историк, — то мир вряд ли удивился бы такому чуду»[115]. Так или иначе, британцы потеряли в этой кампании 68 111 человек, 40 000 из них попали на пять лет в заключение.

Британцы понесли и другие потери. Они оставили на побережье 65 000 единиц подвижной техники, 20 000 мотоциклов, 416 000 тонн материальных средств, 2472 орудия, 75 000 тонн боеприпасов и 162 000 тонн бензина. Они постарались уничтожить как можно больше техники, имущества и складских запасов, разливая, например, бензин на продукты питания и подрывая гранатами пушки. Но солдаты экспедиционных сил вернулись домой, имея при себе только винтовки: офицеры не пускали на борт тех, у кого не было при себе оружия. Британский Томми тех времен должен был иметь при себе: стальной шлем весом два с половиной фунта, ранец (5 фунтов), защитную накидку (3,5 фунта), противогаз (3,5 фунта), две патронные сумки по шестьдесят патронов в каждой (10 фунтов каждая), штык и ножны к нему (1,75 фунта), ботинки (4,75 фунта) и винтовку (почти 9 фунтов). Общий вес снаряжения составлял 53,5 фунта, или почти четыре стоуна (более 25 килограммов). Последним покидал Дюнкерк генерал-майор Гарольд Александер, командующий 1-й дивизией, сохранявший в продолжение всей эвакуации полнейшее хладнокровие.

— Наше положение катастрофическое, — сказал ему штабной офицер.

— Извините, — ответил Александер. — Я не понимаю длинных слов[116].

4 июня, в день, когда завершилась операция «Динамо», Уинстон Черчилль заявил в палате общин, обращаясь ко всей нации: «Мы не должны приписывать этому избавлению от беды атрибуты победы. В войнах не побеждают эвакуациями». Он назвал изгнание с континента «колоссальной военной неудачей», но в своей речи произнес, пожалуй, самые зажигательные слова за всю войну:

«Мы не поникнем и не уступим. Мы будем идти до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться в морях и океанах, мы будем сражаться с нарастающей уверенностью и силой в воздухе, мы будем защищать наш остров любой ценой. Мы будем сражаться на берегах, мы будем сражаться на аэродромах, в полях и на улицах. Мы никогда не сдадимся».

Все слова, которые Черчилль использовал в этих коротких и хлестких фразах, вышли из древнеанглийского языка, кроме двух. «Уверенность» (confidence) — латинского происхождения, «сдаваться» (surrender) — французского. В ноябре 1942 года министр-консерватор Уолтер Эллиот рассказал генерал-майору Джону Кеннеди: когда Черчилль сел, закончив выступление, он прошептал премьер-министру: «Не знаю, как мы будем их бить, если только бутылками по голове, естественно, пустыми»[117].

Публичный призыв к продолжению борьбы свидетельствовал о победе Черчилля в военном кабинете, который пять дней — с 24 по 28 мая — обсуждал возможность мирных переговоров с Гитлером при посредничестве Муссолини[118]. Сторонник договоренностей с Германией, министр иностранных дел лорд Галифакс, конечно, не согласился бы на то, чтобы пожертвовать флотом и национальным суверенитетом. Однако Черчилль при поддержке других трех членов кабинета — Невилла Чемберлена и лейбористов Клемента Эттли и Артура Гендерсона — отвергал любые переговоры с нацистами по крайней мере до тех пор, пока не станет ясно, сколько войск удастся вывезти из Дюнкерка. Черчилль был прав. Любое соглашение с Германией могло бы сказаться на моральном духе британцев, легитимизировать завоевания Гитлера, оттолкнуть американцев и позволить позднее немцам бросить против СССР всю свою военную мощь, а не ее часть, хотя и немалую. Первоначальные условия могли быть благоприятными, но впоследствии разобщенной Британии пришлось бы поддерживать непомерный уровень расходов на оборону в продолжение многих десятилетий или пока Германия не достигнет победы на востоке и не набросится на британскую буржуазную демократию. «Вера в возможность скоротечной успешной войны, — писал ирландский литератор Роберт Уилсон Линд, — одно из самых древних и опасных заблуждений».

Тем временем министерство информации совместно с военным министерством и министерством внутренней безопасности выпустило листовку под заголовком: «Если придет агрессор: что делать и как это делать». Вначале в ней твердо заявлялось: «Если немцы нападут, то их выдворят наш флот, наша армия и наша авиация». И далее говорилось: поскольку население Польши, Голландии и Бельгии было застигнуто врасплох, необходимо знать, как поступать в подобных ситуациях (конечно, имелись в виду и французы, но поскольку Франция пока еще воевала, то ее решили не упоминать). Первая рекомендация заключалась в следующем: «Если немцы придут — на парашютах, самолетах или кораблях, — вы должны оставаться там, где находитесь». Приказ: «Сохранять спокойствие». Высшее командование не хотело, чтобы дороги были забиты беженцами, как это случилось на континенте. «Не доверяйте слухам и не распространяйте их» — таков был второй совет, хотя распознавать слухи надо было самостоятельно: «Руководствуйтесь здравым смыслом». К здравому смыслу призывали и другие инструкции, например: «Ничего не давайте немцу, кем бы он ни был».

4 июня генерал Понтер фон Клюге вошел в Дюнкерк, затянутый едким дымом от горящих судов и нефтяных хранилищ. На следующий же день немцы начали операцию «Рот» («Красный»): группа армий «А» развернулась на юг, чтобы прорвать линию обороны Вейгана, которую обеспечивали вдоль рек Соммы и Эны сорок девять французских дивизий. Хотя французы пока еще обладали достаточными силами, их положение было безнадежным. Британцы ушли, оставив на континенте только одну пехотную дивизию и две бронетанковые бригады. Бельгия капитулировала. Франция потеряла двадцать две из семидесяти одной пехотных дивизий, шесть из семи механизированных дивизий, две из пяти крепостных дивизий и восемь из двадцати танковых батальонов[119]. Главный маршал авиации сэр Хью Даудинг решительно отказался посылать во Францию «харрикейны» и «спитфайры», справедливо полагая, что для предстоящей «Битвы за Англию» потребуется каждый имеющийся в наличии самолет. В начале французской кампании он уже ввел в бои передовую ударную группу морской авиации. Ввиду неприемлемых потерь — иногда по двадцать пять «харрикейнов» вдень, в то время как на заводах собиралось по четыре-пять машин — он был совершенно прав, пригрозив, что скорее подаст в отставку, но не выделит больше ни одного самолета[120].

В понедельник, 10 июня, войну союзникам объявил Муссолини. Итальянский вызов психологически тогда выглядел более серьезным, чем в ретроспективе, поскольку был сделан в самый неподходящий момент. Итальянская армия состояла из полутора миллиона человек, вооруженные силы имели более полутора тысяч самолетов, шесть линкоров, девятнадцать крейсеров, пятьдесят девять эскадренных миноносцев и сто шестнадцать подводных лодок[121]. Вечером того же дня французское правительство выехало из Парижа, и Вейган провозгласил его демилитаризованным «открытым городом». Из пяти миллионов жителей столицы три миллиона покинули ее в суматохе и панике. Медсестры вкалывали пациентам, которых нельзя было вывезти, смертельные инъекции; родители бросали детей. Командир танкового отряда, решивший защищать мост через Луару, был убит местными жителями, не желавшими кровопролития[122]. Мэры тоже не хотели, чтобы французская армия останавливалась в их городах.

В свою четвертую поездку через Ла-Манш (всего за французскую кампанию он пересекал пролив пять раз) Черчилль принял участие в совещании союзного верховного совета, который состоялся 11 июня в Шато-дю-Мюгюэ в Бриаре, расположенном юго-восточнее Орлеана. На нем присутствовали также Рейно, Петен, Вейган, британский военный министр Энтони Идеи, генерал Шарль де Голль и личный представитель Черчилля при Рейно генерал-майор Луис Спирс. Британец потом написал в автобиографии «Прикомандирование к катастрофе» («Assignment to Catastrophe»): «Французы сидели с каменными лицами, уперев глаза в стол. Они выглядели как узники, которых выволокли из тюремного подземелья, чтобы выслушать приговор». (К концу войны Рейно, Вейган и Петен действительно оказались в заключении.) Устав от скорбного, пораженческого настроения Петена и Вейгана, британцы чаще обращались к генералу де Голлю. Вот как описывал французского генерала Спирс:

«Невероятно длинный человек со странной, чудаковатой внешностью. Своим ростом он подавлял всех и когда входил в комнату, и когда сидел за столом. Почти никакого подбородка, длинный, свисающий, как хобот у слона, нос; узко подстриженные усики создавали тень над маленьким ртом; полные, слегка надутые губы словно перед выступлением; высокий покатый лоб; заостренная голова; гладко зачесанные, с пробором черные волосы»[123].

Этому странному, угловатому человеку-жирафу суждено было возглавить освободительную борьбу французов и создавать la France eternelle (Францию на века).

Черчилль и де Голль пытались вдохнуть жизнь в военный совет. Премьер-министр пообещал отправить вторые экспедиционные силы в Нормандию и усилить их войсками из Нарвика, надеясь, что Франция продержится до весны 1941 года, когда ей на помощь придут двадцать пять британских дивизий. Но было совершенно ясно, что французское главное командование утратило боевой дух. Более того, некоторые его представители считали эвакуацию из Дюнкерка предательством, худшим, чем бельгийская капитуляция. 13 июня в Туре во время последнего визита во Францию Черчилль отказался освободить французов от обязательств не заключать сепаратного мира с Германией, а через три дня он даже предложил схему политического объединения двух стран в одну неделимую державу. Петен отверг идею, заявив: с какой стати Франция должна «объединяться с трупом»? Впоследствии Черчилль признал, что благодаря отказу французов «мы избежали опасности, поскольку такой союз затруднил бы наши действия»[124]. Тем не менее предложение Черчилля показывает, насколько серьезно он был заинтересован в том, чтобы Франция не выходила из войны.

В воскресенье, 16 июня, Шарль де Голль уехал из Франции вместе со Спирсом и через два дня выпустил прокламацию с обращением к французскому народу, заявив: «Франция проиграла битву. Но Франция не проиграла войну!» Не многие слышали этот исторический призыв, еще меньше людей знали что-либо о моложавом танковом эксперте, а теперь начинающем военном министре. Однако его вдохновенные слова послужили единению французов и формированию движения «Свободная Франция»: «Я прошу всех верить мне, когда я говорю, что Франция не погибла. Что бы ни случилось, пламя французского Сопротивления никогда не погаснет». Двухнедельного пребывания на малозначительном правительственном посту и имени, больше похожего на пот de guerre (прозвище), было явно недостаточно, чтобы провозглашать: «Я, генерал де Голль, французский солдат и военачальник, прекрасно осознаю, что говорю за всю Францию». Тем не менее его декларация была расценена как измена, и суд «Виши» заочно приговорил генерала к смертной казни.

Быстрота, с какой пала Франция, шокировала всех, даже немцев. 14 июня по почти пустым улицам Парижа прошла 87-я пехотная дивизия генерала Богислава фон Штудница. На следующий день немцы взяли Верден. Танковая группа Гудериана и 7-я армия генерал-полковника Фридриха Дольмана окружили 400 000 солдат и офицеров 3, 5 и 8-й армий у швейцарской границы, и они сдавались в плен толпами. 18 июня — в день Ватерлоо — вторые британские экспедиционные силы под командованием сэра Алана Брука погрузились на суда и отправились домой. Сам Брук в Сен-Назере поднялся на борт траулера «Кембриджшир», и ему пришлось дважды утихомиривать судового кочегара, у которого случился нервный срыв. Во время второй эвакуации в британские порты прибыли 192 000 человек, то есть в период между серединой мая и 18 июня 1940 года в Британию с континента было доставлено в общей сложности 558 032 солдата и офицера, две трети из них были британцами[125]. Сто десять тысяч французов, прибывших из Дюнкерка, были сразу же разоружены. «Когда мы сошли на берег, — сообщал разгневанный лейтенант Скалабр, — у меня отобрали револьвер и не вернули, несмотря на все мои протесты». Через несколько дней французов отправили обратно в Шербур и Брест. Больше половины из них до перемирия так и не участвовали в каких-либо боевых действиях[126]. 17 июня пять германских самолетов потопили лайнер «Ланкастрия» судоходной компании «Кьюнард уайт стар», погубив 3500 человек. Те, кто спасся, рассказывали, что немцы продолжали расстреливать с бреющего полета людей, барахтающихся в море. Это была самая большая морская трагедия в британской истории, и Черчилль сделал все для того, чтобы она не получила огласки до конца войны.

Прорвав французскую оборону у Реймса, немцы невероятно быстро заняли огромное пространство. XV танковый корпус генерала Германа Гота 19 июня взял Брест. В тот же день 2-я армия генерала Отто фон Штюльпнагеля вошла в Нант. Британские вторые экспедиционные силы ретировались вовремя. 20 июня XVI танковый корпус генерала Эриха Гёпнера захватил Лион, в тот же день было объявлено прекращение огня. В плену у немцев оказался колоссальный контингент французских войск — более полутора миллиона человек. Фридрих фон Меллентин восторженно написал, что такой победы, какой добился его фюрер, мир не видел со времен Наполеона, и с этим трудно не согласиться. Однако победа была далеко не бескровной для немцев. Они потеряли 27 000 человек убитыми и 111 000 ранеными. Потери французов составили 92 000 убитых и 200 000 раненых, британцев — 11 000 убитых и 14 000 раненых — их первыми увозили на эвакуационных судах — и 40 000 пленных.

Перед перемирием генерал Вейган рекомендовал Рейно не затевать военных действий, используя ресурсы французских колоний в Африке, на Среднем Востоке и в Азии, и французский флот не вышел из Тулона и других южных портов. Если бы французские моряки решили все-таки сражаться за пределами французской метрополии, то они оказали бы существенную поддержу антифашистским силам, которым пришлось вести войну без них. 17 июня Рейно подал в отставку, уступив премьерство Петену, который на следующий же день запросил у немцев перемирие. «Во всех оккупированных странах, — писал историк о поведении Франции в 1940 году, — немцы принуждали людей к сотрудничеству, а их правительства либо бежали, либо уничтожались, но ни в одной из них, даже в крошечном Люксембурге, столь значительная часть политической элиты не торговалась с захватчиками, надеясь получить какую-то выгоду»[127]. В ответ на призыв де Голля продолжать борьбу Вейган сказал: «Чепуха. Через три недели англичанам свернут шею, как цыплятам».

Около 18.30 в субботу, 22 июня 1940 года, французский генерал Шарль Хюнтцингер подписал капитуляцию. Церемония проходила в том же самом вагоне в Компьенском лесу, в пятидесяти милях к северо-востоку от Парижа, где в 1918 году сами немцы расписывались в собственном поражении. Требования к французам были жесткие: все борцы за «Свободную Францию» подлежат осуждению на смертную казнь; беженцы-антифашисты передаются немцам; пленные пилоты люфтваффе возвращаются в Германию; французская армия остается в плену; три пятых французской территории, северная и западная части, включая все Атлантическое побережье, будут оккупированы, и затраты на оккупацию — 400 миллионов франков в день — должна нести Франция. Немцы заставили французов прочувствовать, что поражение, которое они потерпели, не будет повторением 1870 года, когда пруссаки ушли из Франции через три года. Катастрофа 1918 года, которую Кейтель назвал в Компьене «самым страшным унижением Германии за все времена», должна быть «стерта из памяти раз и навсегда».

Гитлер, осмотрев гранитный мемориал 1918 года у железнодорожного вагона, приказал его разрушить. Спирс считал, что у французов сохранился «менталитет времен королей, когда можно было разменять пару провинций, уплатить некую миллионную сумму денег и, решив, что дело в шляпе, начать все сызнова в надежде на то, что теперь обязательно повезет, однако иллюзии быстро развеялись»[128]. Нацистская пропаганда, конечно, принялась уверять французов в том, что они займут почетное место в «новой Европе», ведомой Германией, но их стране было уготовано стать еще одной сатрапией «тысячелетнего рейха», источником продовольствия и рабского труда.

Ушедшего в отставку Рейно немцы отправили в заключение в Германию. Маршал Петен стал президентом «охвостья» Франции, управляя им из отеля в Виши, курортном городе в Оверни, захваченном немцами 20 июня. На заседании, проходившем 10 июля в оперном театре этого города, национальное собрание большинством голосов — 569 к 80 — распустило Третью республику, которую теперь называли Etat Francais с le Marechal (Французское государство во главе с маршалом). Министром иностранных дел Петен назначил скользкого бывшего премьера Пьера Лаваля. «Довоенную Третью республику, — написал один историк, — просто-напросто вывернули наизнанку, как старое пальто, и напялили на "новый порядок"»[129].

В ознаменование победы над Францией Гитлер 19 июля 1940 года произвел в фельдмаршалы сразу двенадцать генералов, а именно: Вальтера фон Браухича, Альберта Кессель-ринга, Вильгельма Кейтеля, Понтера фон Клюге, Вильгельма Риттера фон Лееба, Федора фон Бока, Вильгельма Листа, Эрвина фон Вицлебена, Вальтера фон Рейхенау, Эрхарда Мильха, Гуго Шперле и Герда фон Рундштедта[130]. Они представляли почти половину фельдмаршалов, появившихся в Германии за все время существования нацистского режима (двадцать шесть). Еще шестнадцать генералов получили повышение в звании, четверо из них впоследствии тоже стали фельдмаршалами: Георг фон Кюхлер, Пауль фон Клейст, Максимилиан фон Вейхс и Эрнст Буш. До этого времени фельдмаршальский жезл, украшенный бриллиантами, был редкостью в Германии. Его имели только четыре человека, и лишь один Геринг оставался действующим фельдмаршалом, Бломберга вынудили уйти в отставку, другие два — кронпринц Баварский Рупрехт и Август фон Макензен — были представителями давно минувших дней Первой мировой войны. (За всю войну 1914—1918 годов фельдмаршалами стали всего пять генералов.)

Победу над Францией, завоеванную всего лишь за шесть недель, безусловно, можно считать величайшим успехом Германии, и генералы, наверное, заслужили поощрение. Однако разовое наращивание числа действующих фельдмаршалов с одного до тринадцати не могло не принизить их статус и авторитет в сравнении с Гитлером. Один из генералов, удостоенных этой чести, Вильгельм Клейст, говорил в Нюрнберге психиатру: «Я не имел реальной власти. Я был фельдмаршалом на словах. У меня не было ни войск, ни полномочий. Я лишь выполнял приказы Гитлера, меня связывала с ним клятва верности»[131]. Надо думать, Гитлер прекрасно понимал, что его положение как верховного главнокомандующего еще более укрепится, если в его подчинении будет так много фельдмаршалов. Чем больше славы они завоюют, тем больше почестей достанется и ему. Лиддел Гарт писал о генералах Гитлера: «Их вклад в историю по иронии судьбы заключался в умалении своей роли. Триумфы приписывались Гитлеру, и все лавры доставались ему, а не им»[132].

6

Причин падения Франции множество, в том числе и последствия национального разлада конца XIX века, связанные с делом Дрейфуса[133]. «Это был период разложения, нешуточного разложения, — замечал генерал Бофр, — вызванного и перенапряжением в Первой мировой войне. Нас поразил недуг, характерный, кстати, не только для Франции. После победы мы возомнили, что правы и очень умны»[134]. Конечно, этой болезнью страдала не одна Франция, хотя для Парижа она стала хронической. Британия тоже не смогла осознать важность бронетанковых войск в современной войне. В 1936 году Альфред Дафф Купер, тогда военный госсекретарь, извиняясь перед восемью кавалерийскими полками за то, что они теперь будут механизированными, говорил: «Это все равно что просить великого музыканта выбросить скрипку и пользоваться граммофоном».

В Первой мировой войне Франция в пропорциональном отношении потеряла людей больше, чем какая-либо другая страна, и этим главным образом объясняется ее пораженческая позиция в 1940 году. Гамелен с готовностью отправил войска на линию Диль — Бреда, несмотря на возражения некоторых генералов, надеясь на то, что следующая война не затронет французскую территорию. В 1914—1918 годах на фронтах было убито 1360 тысяч французских солдат и 4270 тысяч ранено из общей численности вооруженных сил 8410 тысяч человек. По словам Бофра, это привело к тому, что «патриотизм перестал быть привлекательным»[135]. Франция вступила в войну крайне раздробленной: все десять лет французские фашистские организации вроде «Аксьон франсез» устраивали уличные потасовки со своими левыми оппонентами. Спирс, хорошо знавший Францию, отмечал: «Высшее общество и средний класс… отдавали предпочтение немцам, а не коммунистам, и можно было с полным основанием говорить о существовании в стране «пятой колонны», чем немцы с успехом и воспользовались»[136]. Безусловно, так думали Петен, Вейган и Лаваль. Тем не менее Франция потерпела поражение по другой причине — из-за недооценки роли механизированных войск, высокую эффективность которых продемонстрировал Гудериан, разгромив Корапа при Седане.

Конечно, немцы рассматривали падение Франции под углом своей расовой доктрины — как проявление слабости средиземноморской и латинской рас под натиском более сильной арийской расы, хотя так и осталось неясным, куда они зачисляли англосаксонских британцев. Сам Гитлер настолько уверовал в свою исключительность, что уже считал, будто идея операции «Зихельшнитт» принадлежит ему, а не Манштейну «Манштейн всего лишь генерал, который хорошо понимает мои мысли», — говорил он на фюрерских военных совещаниях[137]. К сожалению, и в отношениях между союзниками проявлялась межэтническая неприязнь, если не откровенный национализм. Ненужную враждебность вызывали критические высказывания британцев в адрес генерала Корапа и негативная реакция французов на эвакуацию британских войск из Дюнкерка и Шербура. Французов раздражало высокомерное отношение британцев к их сотрудничеству с немецкими завоевателями. Неприязнь между союзниками еще более обострилась после 3 июля 1940 года, когда с санкции Черчилля британские корабли обстреляли флот вишистов в алжирском порту Оран, чтобы не дать ему уйти к берегам Франции, где он мог интегрироваться в кригсмарине.

Сам Черчилль, давний поклонник Франции, воздерживался от нелестных комментариев. В июне 1942 года премьер-министр выразил свое недовольство Форин оффисом сэру Алану Бруку Он говорил, что Британия в тридцатых годах сама не перевооружилась и не помогла перевооружиться французам и в результате «втянула их в войну в неблагоприятных условиях». Начальник оперативного управления в военном министерстве генерал-майор Джон Кеннеди отмечал: «Во многом это было верно. Нам не следует забывать об этом, когда мы начинаем винить французов за их поражение»[138]. Однако британцы чаще всего игнорировали его совет.

7

Участь Франции после капитуляции 22 июня 1940 года и до начала освобождения 6 июня 1944 года — дня «Д» — была печальной и унизительной. Однако ей по крайней мере удалось избежать «полонизации», чудовищной этнической чистки, которую проводил Ганс Франк, генерал-губернатор Польши. Франция — единственная страна, удостоившаяся формальностей перемирия, и до вторжения немцев в неоккупированную часть страны в ноябре 1942 года правительство Петена пользовалось определенной автономией. Его контрразведка даже предала казни сорок и арестовала несколько сотен агентов абвера, которые на восемьдесят процентов были французами[139].

Страной фактически управляли из отеля «Мажестик» два немца: нацистский идеолог и посол во Франции Отто Абец, игравший главную роль, и военный губернатор генерал Карл фон Штюльпнагель (его кузен Отто командовал 2-й армией). Они создавали видимость независимости вассального государства, но это не могло обмануть тех, кто считал авторитарное правительство «Виши» главным виновником катастрофы 1940 года — социалистов, интеллектуалов, протестантов, тред-юнионистов, школьных учителей и, конечно, евреев.

Правительство «Виши» начало гонения против евреев еще до того, как поступили соответствующие указания из Берлина, отчасти потому, что «хотело воспользоваться выгодами от конфискации собственности и контроля за перемещением беженцев»[140]. Оно отвергло требование немцев, чтобы евреи носили желтые звезды, но активно участвовало в отправке нефранцузских евреев в лагеря смерти, главным образом в Аушвиц (Освенцим). Причем делалось это с такой энергией, на какую у немцев не хватило бы ни сил, ни знания местных условий[141]. Коллаборационисты не депортировали евреев-французов, по крайней мере вначале, особенно тех, кто сражался в Первой мировой войне. В оккупационной зоне все было гораздо хуже. Жандармерия отлавливала и французских, и нефранцузских евреев и отвозила их через Бордо в печально известный транзитный лагерь Дранси под Парижем и на Зимний велодром в самом городе, а затем уже переправляла в лагеря смерти на востоке. Составы вели французы, доставку и перевозку обеспечивали французские полицейские и функционеры вроде Рене Боске и Мориса Папона. (Когда евреев не хватало на целый автобус, то Папон нанимал такси.) Не гестапо и не СС, а обыкновенные французские жандармы, действовавшие по приказанию французских же чиновников, в 1942 году силой отобрали у родителей на велодроме четыре тысячи детей в возрасте до двенадцати лет и, неделю не кормленных, отправили в Аушвиц.

Во время холокоста погибло около 77 000 французских евреев. Это примерно двадцать процентов еврейского населения Франции, в пропорциональном отношении меньше, чем в таких странах, как Бельгия — 24 000 (40 процентов), и Нидерланды — 102 000 (75 процентов)[142]. И дело тут не в какой-то особой позиции французских властей, а скорее в способности самих евреев укрываться в преимущественно сельской стране. Деревенские жители редко сообщали о новых поселенцах. Простые французы проявляли участие: учителя подделывали документы для евреев; студенты-неевреи в знак протеста нашивали желтые звезды; католические священники прятали у себя евреев, невзирая на тесные связи между церковью и государственным режимом «Виши».

Среди французов были и коллаборационисты, охотно обедавшие с немцами в ресторанах типа «Максим» или «Ла тур д'аржан», и борцы отрядов Сопротивления. Около 30000 были расстреляны как заложники и «резистанты»; 60000 французов-неевреев оказались в концлагерях. И все же большинство французов старалось вести обычный образ жизни. Триста—четыреста тысяч французских граждан вступили в различные немецкие военные организации и фашистские движения — значительное число, но лишь один процент сорокамиллионного населения (на 1945 год). «Да здравствует постыдный мир», — говорил с горечью Жан Кокто. Как бы то ни было, Германия в 1941 году могла держать Францию в узде с помощью всего лишь 30 000 солдат[143]. За первые восемнадцать месяцев оккупации французы в Париже преднамеренно не убили ни одного немецкого солдата и провели единственную патриотическую демонстрацию, участники которой — около ста человек — были арестованы. Все функционировало, все учреждения и заведения работали, кроме национального собрания. В здании, которое оно занимало, разместились офисы германской администрации, и на нем красовался нацистский стяг.

«Я принимал политиков, городских советников, префектов, государственных чиновников, — докладывал Абец в Берлин в июне 1940 года. — Из пятидесяти сановников сорок девять добивались каких-нибудь позволений или талонов на бензин, и только один говорил о Франции»[144]. Когда французские интеллектуалы обсуждали оккупацию, они ограничивались пустыми разговорами. «Как вы поступите, если молодой немецкий солдат вежливо попросит вас указать дорогу?» — спрашивал, например, Жан Поль Сартр. Случались, конечно, символические мини-акты сопротивления: кто-то окрасил хвост собаки в цвет французского триколора; в декабре 1940 года арестовали книготорговца за то, что он поставил портреты Петена и Лаваля среди томов «Отверженные»[145]. Но в большинстве своем французы были поглощены текущими материальными интересами, ненавидели оккупацию, однако ничего не делали для того, чтобы ускорить ее конец. Это-то как раз и нужно было немцам.

Филипп Петен своей личностью во многом способствовал тому, чтобы придать правительству «Виши» некоторую пристойность. Самый странный француз XX века, Петен, всегда презиравший политиков, в 1940 году сам решил стать таковым. Его личная трагедия (и трагедия Франции) состоит в том, что он сделал свое грозное имя «героя Вердена» заложником изменчивой политической ситуации, которую он был не способен не только контролировать, но и понимать. Петен родился в крестьянской семье и всего достиг благодаря природным талантам. Пятидесятивосьмилетний полковник собирался уйти в отставку, но началась Первая мировая война, и в шестьдесят два года он уже был главнокомандующим и маршалом Франции. Он возглавлял оборону Вердена лишь первые два месяца из десяти (ожесточенные бои шли с февраля до декабря 1916 года), но его имя стало синонимом величайшей победы Франции, хотя ее и можно считать пирровой, поскольку она досталась ценой страшных потерь.

Если бы восьмидесятилетний Петен и не был слишком стар для исполнения миссии по защите Франции — он все забывал, плохо слышал и часто засыпал, — у него не имелось политических качеств для такой деятельности. 17 июня 1940 года — накануне капитуляции Франции — Петен умудрился совершить сразу три грубейшие ошибки. Он подверг противозаконному аресту политика-патриота Жоржа Манделл (вскоре освобожденного), назначил коллаборациониста Пьера Лаваля министром иностранных дел (позднее был снят с поста) и по радио приказал войскам сложить оружие в разгар наступления, ослабив тем самым позиции на переговорах о перемирии.

Петен уверовал в то, что ему отведена роль современной Жанны д'Арк: в июне 1940 года он читал лекции о святой британскому офицеру связи. Во время встречи с Гитлером в октябре 1940 года в Монтуаре Петен взял на себя смелость отказаться от объявления войны Британии, но позволил фотографам запечатлеть то, как он пожимает руку фюреру, и снимки разлетелись по всему миру. Петен не уходил от контактов с союзниками — в 1943 году ему даже было сделано предложение покинуть французскую метрополию — и в то же время соглашался с оголтелыми коллаборационистами вроде Лаваля и адмирала Жана Франсуа Дарлана в своем правительстве. У него было не так много настоящих друзей, если не считать легиона смуглых любовниц, и мало кто мог дать честный и непредубежденный совет. Конечно, нелегко придерживаться нейтралитета в отношениях со странами Оси и союзными державами, однако Петен лебезил перед нацистами больше, чем надо, посылая Гитлеру низкопоклоннические письма о «надеждах» на «новую Европу», которые вселяют победы вермахта. Если бы он увел мощный французский флот в Северную Африку, то серьезно усложнил бы положение стран Оси в Ливии, и немцам пришлось бы ввести дивизии в неоккупированную часть Франции в 1940 году, а не после вторжения союзников в Северную Африку в ноябре 1942 года.

Естественно, от престарелого воина напрасно было ожидать, что он возглавит подлинное национальное возрождение, и то, что была названо la Revolution Nationale (Национальная революция), на деле создало реакционный авторитарный режим «Виши». Правительство Петена отправило на гильотину Марию Луизу Жиро за аборт (последняя женщина, казненная этим варварским способом во Франции). Тем не менее маршал пользовался популярностью в стране: в апреле 1944 года, когда он приезжал в собор Парижской Богоматери, его на улицах приветствовало больше людей, чем де Голля через четыре месяца, несмотря на то что Петен навредил себе, продолжая оставаться на посту и после того, как немцы оккупировали и Виши в 1942 году.

И все же подорвал правительство «Виши» не «режим». Оно само дискредитировало себя тем, что завербовало в 1943 году 650 000 французских рабочих на германские заводы и фабрики. Эта мера помогла де Голлю в период до дня «Д» больше, чем какие-либо другие действия французских властей. Набор в ненавистную Service de Travail Obligatoire (на принудительные работы) проводили специальные команды, и, не имея альтернативы, французы, убегавшие от «вербовщиков», шли в отряды Сопротивления (известные в сельской местности как «маки») и «Свободной Франции». «В целом большинство французов не возражали работать на немцев, — писал один историк. — Но они не хотели ехать в Германию»[146]. Многим удавалось скрыться от облав и уйти в «маки». Кстати, самый тяжелый урон Сопротивлению причинили не немцы, а полувоенные полицейские формирования Жозефа Дарнара — milice (милиция). Как глава правительства Петен несет всю ответственность за истязания и массовые убийства людей, совершенные «отрядами смерти» Дарнара в гражданской войне, развязанной полицией против Сопротивления. Один из его командиров, Жозеф Лекюссан, носивший в портмоне звезду Давида из кожи убитого еврея, во время облавы в июле 1944 года согнал восемьдесят евреев и приказал сбросить их в колодец и живыми закидать мешками с цементом. Петен иногда жаловался Лавалю на зверства полиции, но делал это больше для формы и ничего не предпринимал для того, чтобы покончить с варварством.

Правительство «Виши» интернировало 70 000 подозреваемых «врагов государства» (главным образом эмигрантов, бежавших от нацистов), уволило 35 000 госслужащих и привлекло к суду 135 000 граждан. Как заметил один известный историк, «ни одна из оккупированных стран не содействовала утверждению нацистов в Европе так, как Франция»[147]. Так или иначе миллионы французов приспособились к «новому европейскому порядку» Гитлера: кто-то сотрудничал поневоле, а кто-то и по собственному желанию. Один британец писал: «Мы, не знавшие голода, даже не представляем себе, как пустой желудок может делать человека и слабым и робким»[148]. Действительно, еще неизвестно, как повели бы себя британцы в аналогичной ситуации. Человеческая натура такова, что в любом обществе могут найтись неудачники, фанатики, садисты и убийцы, готовые стать начальниками концлагерей. Немногочисленные евреи, проживавшие на Нормандских островах, единственной британской территории, оккупированной немцами во время войны, были отправлены в газовые камеры. Островитяне сотрудничали с властями, не имея реалистичной альтернативы и следуя указаниям Лондона не оказывать сопротивления. Однако их поведение еще не дает оснований для выводов о том, что делало бы остальное многомиллионное британское население после вторжения агрессора. «Одни вели себя достойно, другие — нет, — писала Симона Вейль, попавшая в Аушвиц в возрасте шестнадцати лет. — Многие могли быть одновременно и хорошими и плохими». Или просто никакими. На каждого святого всегда найдется дюжина приспособленцев. Во Франции считалось нормальным выпить с немцем в баре, но не дома, даже надуть его, но не слишком нагло, чтобы не пострадать самому.

Одним из французов, кто вел себя достойно, был Жан Мулен, префект Шартра в 1940 году. Он основал Национальный совет движения Сопротивления, объединявший самые различные антифашистские организации во Франции. Выросший среди антиклерикалов и левых, Мулен был одно время самым молодым префектом в стране, а в 1943 году примкнул к голлистам. Обстоятельства предательства до сих пор неизвестны, но кто-то донес о совещании Национального совета Сопротивления, проходившем 21 июня 1943 года в доме одного врача в Калюире, пригороде Лиона. Мужественного, красивого и обаятельного Мулена схватили, и он погиб от пыток гестаповца Клауса Барбье, не выдав немцам никакой информации[149]. Хотя тело Мулена так и не нашли, в парижском Пантеоне среди останков других великих людей Франции в 1964 году был захоронен, как предполагают, его прах.

Коммунистическая партия — она вполне могла предать Мулена за его отступничество — начала борьбу с немцами только после вторжения Гитлера в Россию в июне 1941 года. Но коммунисты оказались очень активными борцами благодаря своей убежденности и организованности. Они всегда преследовали собственные политические цели, и изгнание нацистов было лишь частью программы, хотя и главной. После падения Парижа они сосредоточили свои усилия на захвате власти и даже убили других, не принадлежавших к компартии, «резистантов», чья популярность могла помешать их успеху. Когда французская армия в 1945 году гнала вермахт через Эльзас до самой Баварии, французские коммунисты надеялись, что Сталин прикажет им поднять восстание, однако по стратегическим мотивам, связанным с советским проникновением в Восточную Европу, никаких указаний из Москвы так и не поступило.

Немало французов предавали страну, исходя из элементарных финансовых интересов. В 1999 году французские власти рассекретили документы, содержавшиеся в шестистах коробках, захваченных у абвера. Выяснилось, что тысячи французов охотно шпионили не только за иностранцами, но и за соотечественниками за сравнительно небольшую сумму денег (хотя некоторые могли заработать и до 10 000 франков в месяц)[150]. Среди них были самые разные люди: парикмахер, актер, управляющий борделем, пилот «Эр Франс», заклинатель, женщина, позволявшая абверу за небольшую ежемесячную плату пользоваться ее почтовым ящиком. Гестапо получило десятки тысяч анонимных доносов от людей, желавших либо свести счеты с кем-нибудь, либо надеявшихся выкрутиться из финансовых долгов, либо просто хотевших кому-то насолить. Обвинения обычно касались связей с движением Сопротивления, зачастую бездоказательные или сомнительные. Эта деятельность доносчиков получила название «франко-французской войны», какой не было ни в одной другой стране за исключением, может быть, политически расколотой Югославии. «В то время как другие народы объединялись, чтобы сражаться с Гитлером, — писал историк правительства «Виши», имея в виду голландцев, поляков и норвежцев, — французы воевали друг против друга»[151].

Англофобия в правительстве «Виши» приняла такие масштабы, каких не бывало со времен Наполеоновских войн. Авиация «Виши» бомбила Гибралтар в июле и сентябре 1940 года, а морской министр адмирал Жан Франсуа Дарлан откровенно говорил о своем желании объявить войну Британии. Можно насчитать не менее четырнадцати военных столкновений между французами и британцами, в том числе в таких отдаленных местах, как Дакар, Мадагаскар, Сирия и Оран. Наверное, есть оправдание этой ненависти: во Второй мировой войне погибло почти столько же французских граждан, сколько и солдат — 150 000 человек, две трети из них стали жертвами военных действий союзников. Во время воздушных налетов на Нормандию, готовивших вторжение в 1944 году, были убиты десятки тысяч мирных жителей.

«Мало сахара в кофе или мало кофе в чашке — вот это они сразу заметят», — говорил о своих компатриотах Андре Жид. Верно, проблема еды и угроза голода сыграли немаловажную роль в «черные годы» оккупации.

В 1940—1944 годах Германия реквизировала половину продовольствия, произведенного во Франции, а в некоторых районах даже больше, особенно мясных продуктов и вина. Конфисковалось 80 процентов мяса, поступавшего в Париж. Случалось, что с трех часов ночи выстраивалась двухтысячная очередь за тремястами порциями кролика. Банды, переодетые в форму гестапо, изымали у соотечественников продукты питания и топливо, а дочь судьи вышла замуж за крестьянина, соблазнившись его отбивными котлетами и риллеттами (мелко рубленная и жаренная в сале свинина)[152].

Полтора миллиона французских мужчин-военнопленных работали за рубежом (в основном в Германии), и вряд ли стоит удивляться тому, что солдаты вермахта с легкостью очаровывали впечатлительных официанток и продавщиц и в 1940—1944 годах во Франции вовсю процветало collaboration horizontale (горизонтальное сотрудничество), в результате которого родилось 200 000 детей. (Надо полагать, что эта цифра отражает лишь малую толику коллаборационистского секса, обходившегося без видимых последствий.) После освобождения во время гонений против коллаборационистов, известных как l'epuration (чистка), началось и преследование женщин, переспавших с немцами. Их подвергали публичному унижению: брили наголо, забрасывали грязью, а иногда и линчевали толпы самодовольных фарисеев, которые в течение четырех лет сами «ложились» под немцев.

В Бельгии «влиятельные представители политических кругов и общества, политические лидеры, крупные промышленники, юристы, административная элита и даже профсоюзные бюрократы остерегались и коллаборационистов, и борцов Сопротивления»[153]. Лишь мизерная часть бельгийцев, возглавляемая Леоном Дегрелем, лидером партии рексистов, служила нацистам. Но не было и активной борьбы. Возможно, этому не способствовала в основном равнинная местность, которая не могла укрыть «резистантов» подобно тому, как леса и холмы юго-восточной Франции помогали «маки». Конечно, в Бельгии действовала небольшая группа борцов Сопротивления, но в целом «жизнь бельгийцев была менее определенной и менее героической»[154]. Большинство жителей страны в одинаковой мере поддерживали короля в 1940 году, когда он уступил немцам, и союзников-освободителей, пришедших в 1944 году.

В Дании тоже были свои отважные «резистанты», и с 28 сентября до 9 октября 1943 года более семи тысяч датских евреев были переправлены в нейтральную Швецию. (Сравнительно небольшое число беженцев от холокоста объясняется тем, что Дания в тридцатые годы ограничила въезд в страну германских евреев, а в 1938 году вообще закрыла для них границу.) Немецкая оккупация не была для датчан особенно тяжелой, и это вызывалось не только осознанием этнической общности, но и тем, что «Германия не хотела прерывать поток продовольствия с датских ферм, необходимого для насыщения немецких желудков»[155]. Дания обеспечивала 15 процентов поставок продовольствия рейху, и вся система в продолжение войны управлялась двумястами пятнадцатью немецкими чиновниками.

В то время, когда Вейган предсказывал, что британцам свернут шею как цыплятам, действительно казалось, что Германия во всех отношениях выигрывает войну. Тем не менее Черчилль, дабы сбить панику, которую могут возбудить вести о перемирии во Франции, 18 июня выступил в палате общин с новыми вдохновенными словами: «Исполним же свой долг. Мы обязаны поступить так, чтобы и через тысячу лет, если столько времени просуществуют Британская империя и Содружество, люди говорили: "Это был их звездный час"». Название «Британская империя и Содружество» продержалось еще только двадцать шесть лет, но слова Черчилля останутся в памяти человечества, пока жив английский язык. После того как решилась судьба Франции, мир обратил свои взоры на Британию. Двадцать одна миля водной преграды уже уберегла ее от нашествия Филиппа II, Людовика XIV, Наполеона и кайзера. Спасет л и она Британские острова от вторжения Гитлера?

Глава 3

ОСТРОВ ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЫ

июнь 1940 июнь 1941

История пишется сейчас в Англии.

Т.С. Элиот. Легкое головокружение. Июль 1941 года

1

«С июня 1940 года до июня 1941-го британцы оставались в полном одиночестве», — писал историк[156]. Конечно, это не так. С ними были страны Британской империи и Содружества, Греция. Тем не менее на суше, не в морях и в воздухе, Британия вряд ли смогла бы оказать серьезное сопротивление немцам, если бы они высадились на островах в 1940 году.

Выступая на выборах в ноябре 1940 года с наполовину изоляционистской платформой, Рузвельт обещал в Бостоне американским отцам и матерям: «Я говорил это раньше и скажу еще раз и еще раз: мы не собираемся посылать ваших мальчиков ни на какие иностранные войны». Однако Рузвельт основательно помог британцам перевооружить армию после Дюнкерка. Он постоянно подбадривал Черчилля через своего советника Гарри Гопкинса, построил для Королевского флота пятьдесят эсминцев и добился утверждения 11 марта 1941 года закона о ленд-лизе.

10 июня 1941 года в Шарлоттсвилле, штат Виргиния, президент заявил, что не оставит демократии без оружия, а программа ленд-лиза позволила Америке снабдить Британию и другие союзные страны боевой техникой и военным имуществом. На эти цели конгресс выделил 7 миллиардов долларов в 1941 году и 26 миллиардов долларов в 1942-м. За годы войны Соединенные Штаты поставили тридцати восьми странам вооружений, боеприпасов, продовольствия и различных материальных средств на сумму 50 миллиардов долларов, из них 31 миллиард пришелся на Британию. Благодаря ленд-лизу Америка могла участвовать в войне, не вовлекая своих «мальчиков» в непосредственные боевые действия.

Как стало известно, вскоре после Дюнкерка Энтони Иден и новый начальник имперского генштаба сэр Джон Дилл провели секретное совещание в одном из отелей Йорка со старшими офицерами формирований, дислоцированных на севере Англии. Военный министр сразу же спросил: смогут ли войска, которыми они командуют, «продолжать сражения при любых обстоятельствах»? Бригадир Чарлз Хадсон вспоминал: «Мы с изумлением переглянулись. Для нас было странно услышать такой вопрос». Иден объяснил: в сложившихся обстоятельствах правительство полагает, что было бы «неразумно бросать плохо вооруженных людей на противника, высадившегося в Англии, только лишь для того, чтобы понапрасну пытаться спасти безнадежное положение»[157]. Им же придется сражаться на пляжах, а не в окрестностях Йорка.

Затем офицерам был задан еще один вопрос: «Смогут ли наши войска, если их призовут, погрузиться на суда в северном порту, скажем, в Ливерпуле, все еще находящемся в наших руках, и отправиться, например, в Канаду? Без обученных дома войск вести войну из-за океана, о чем предупреждал премьер-министр, будет затруднительно». По рассказу Хадсона, скоро стало ясно, что офицеры в основном придерживаются такого же мнения. Наверняка процент тех, кто положительно откликнется на призыв, будет высок среди офицеров регулярной армии и достаточно высок среди сержантского состава и неженатых мужчин. Но никто не взялся бы дать оценку реакции офицеров и солдат, только что оказавшихся на войне. «Во всяком случае, — заметил Хадсон, — подавляющее большинство военнослужащих предпочли бы сражаться на территории или с территории Англии, если им все-таки придется воевать». Высшее руководство британской армии не могло не понимать, что войска в большинстве своем откажутся перебазироваться в Канаду, как это сделали многие французы, не пожелавшие по тем же причинам ехать в Англию. Тем более надо было сделать все для того, чтобы не допустить высадки немцев на острова.

Золотой запас Британии уже отправили в Канаду, планировался переезд за океан королевской семьи, правительства и перегон остатков военно-морского флота. Однако не было никакой уверенности в том, что североамериканцы с радостью примут британский истеблишмент. Можно было рассчитывать на лояльную Канаду. Другое дело — Соединенные Штаты. Джон «Джок» Колвилл, личный секретарь Черчилля, 27 мая 1940 года записал в дневнике содержание телеграммы британского посла в Вашингтоне лорда Лотиана. Президент Рузвельт сказал ему: «Если флот сохранится, мы можем продолжать войну из Канады, но правительству следует находиться не в Оттаве, а на Бермудах, поскольку американским республикам не понравится, если на Американском континенте будет функционировать монархия»[158]. (Позднее между Черчиллем и Рузвельтом возник конфликт в отношении Италии: премьер-министр показал себя прирожденным монархистом, а президент — непоколебимым республиканцем.)

Тем не менее через две недели — 11 июня 1940 года — Соединенные Штаты отправили в Британию — по политическим и юридическим причинам через корпорацию «Юнайтед Стейтс стил» — большую партию вооружений: полмиллиона винтовок Энфилда и сто двадцать девять миллионов патронов к ним, восемьсот девяносто пять 75-мм орудий и один миллион снарядов, более восьмидесяти тысяч пулеметов, триста шестнадцать минометов, 25 000 автоматических винтовок Браунинга и двадцать тысяч револьверов с патронами. Это помогло обеспечить оружием войска местной обороны и те части регулярной армии, которые вернулись из Дюнкерка с пустыми руками. Из США поступило также девяносто три легких бомбардировщика «нортроп» и пятьдесят пикирующих бомбардировщиков «кертис-райт», они скоро пригодились для подавления немецких военно-морских сил вторжения. К февралю 1941 года Соединенные Штаты отгрузили в Британию более одного миллиона трехсот пятидесяти тысяч винтовок Энфилда, и, как писал историк американской армии, «в результате обнаружилась серьезная нехватка оружия для обучения гораздо более значительного контингента (американских) войск, мобилизованных после Пёрл-Харбора[159].

При всей неистовой злобности политической философии Гитлера он не испытывал особой ненависти к британцам — по крайней мере до тех пор, пока они опрометчиво не отвергли его предложение о мире, содержавшееся в листовке «Последний призыв к разуму», сброшенной над Британией в середине июля 1940 года. В канонах национал-социализма нет ничего такого, что предвещало бы войну с родственной англосаксонской империей. Напротив, в «Майн кампф» Гитлер отзывался о британцах с похвалой: «Мы, немцы, хорошо поняли, как трудно превзойти Англию… Я, человек германских кровей, несмотря ни на что, предпочел бы видеть Индию под господством британцев, а не кого-нибудь еще»[160]. Если говорить о национальных стереотипах, то британцы в ожидании вторжения были подвержены им в большей степени, чем немцы. Нацистская идеология не предполагала вторжение в Британию — в том виде, в каком оно осуществлялось в Польшу (расистские мотивы), во Францию (реваншизм) и впоследствии в Россию(Lebensraum, жизненное пространство). Поэтому ОКВ и не смогло четко и всесторонне спланировать операцию «Морской лев».

Даже во время кампании во Франции Гитлер говорил о своем «восхищении Британской империей», о «необходимости ее существования», о цивилизации, которую она дала миру, подчеркивая при этом жесткость мер, к которым Британия прибегала, чтобы достичь успеха. «Where there is plan-rn'ng, there are shavings flying» — это его слова[161]. (Примерно соответствуют фразе «лес рубят, щепки летят».) Он неустанно наставлял своих офицеров — генерала Рундштедта, генерала Георга фон Зоденштерна, полковника Понтера Блюментрита: Британия — важнейший компонент стабильности в мире — наравне с католической церковью, — и он готов предоставить Британии войска для сохранения колоний. Неудивительно, что фюрер не проявлял большого рвения в реализации плана «Морской лев». «Он мало интересовался планом, — вспоминал после войны Блюментрит, — и не пытался ускорить подготовку операции, что было совершенно ему несвойственно»[162]. Это двойственное отношение к Британии, «любит — не любит», выраженное в «Майн кампф» и напоминавшее позицию кайзера Вильгельма II, отчасти объясняет то, почему Гитлер не торопился с вторжением на острова в 1940 году.

Одним из показателей небрежной подготовки нацистов к покорению Британии может служить Sonderfahndungsliste G.B. (особый разыскной список для Великобритании), составленный Вальтером Шелленбергом, шефом контрразведки в главном управлении имперской безопасности (РСХА). В этом документе, известном как «Черная книга», содержались имена 2820 британцев и европейских изгнанников, которых после вторжения надлежало «взять под обеспечивающий арест». В списке, конечно, фигурировал Черчилль, проживающий якобы в кентском Уэстерхаме. (Словно он сидит там у себя дома и только ждет, когда за ним придут немцы.) Среди лиц, которых предстояло арестовать, было и много писателей: например, Герберт Уэллс, Эдуард Форстер, Вера Бриттен, Стивен Спендер. (После войны список был опубликован, и «заочно арестованная» Ребекка Уэст телеграфировала другому «заключенному» Ноэлу Коуарду: «Бог мой, ведь мы все могли умереть!») И все же «Черная книга» устарела еще до того, как ее отпечатали. В живых уже не было Зигмунда Фрейда и Литтона Страчи, причем последний скончался восемь лет назад. Немцы включили в список и тех, кто уже давно уехал из Британии, — например, Олдоса Хаксли, поселившегося в Америке еще в 1936 году, а полковника Кеннета Стронга, бывшего военного атташе в Берлине, они зачислили в военно-морской флот. В «Черную книгу» попали несколько американских журналистов, аккредитованных в Лондоне. Зато в нем не оказалось, к их стыду, Джорджа Бернарда Шоу и Дэвида Ллойда Джорджа: когда началась война, они публично выступили с призывами к миру. Человека, которому поручили возглавить шесть «айнзатцкоманд» (специальных отрядов) в Лондоне, Бирмингеме, Бристоле, Ливерпуле, Манчестере и Эдинбурге, полковника СС, профессора, доктора философии Франка Зикса[163], обвинили в военных преступлениях, совершенных в СССР.

Если бы Гитлер, придя к власти в 1933 году, занялся развитием дальней бомбардировочной авиации, настроил истребителей и подготовил вермахт к морскому десантированию, если бы не растратил военно-морские силы на Норвегию и если бы осуществил вторжение в Британию раньше, воспользовавшись благоприятной погодой в Ла-Манше, то рискованная операция «Морской лев» имела бы больше шансов на успех. Если бы немцы в самом начале «Битвы за Англию» высадили достаточное число подготовленных и экипированных парашютистов-десантников на основные аэродромы в Южной Англии, то это тоже помогло бы успеху операции. Наверное, можно привести и другие «если». Однако нельзя не согласиться с Иденом, отметившим после войны: «У нас ушло четыре года на неимоверные усилия по подготовке вторжения во Францию, и нам помогали в этом Соединенные Штаты. Трудно сказать, где Гитлер нашел бы ресурсы и силы для форсированного нападения на Британию»[164].

Под впечатлением от достижений во Франции в мае и июне 1940 года Гитлер, теряя драгоценное время, отправился осматривать поля сражений Первой мировой войны, Париж и фотографироваться на фоне Эйфелевой башни (он родился в год завершения строительства этой французской достопримечательности). А затем фюрер засел в Бергхофе, альпийском уединении в Берхтесгадене, — явный признак того, что Гитлер не был настроен на серьезные действия. «Британцы проиграли войну, но еще не знают об этом, — сказал фюрер Йодлю в Компьене 22 июня. — Им надо время, чтобы они это поняли». Ясно, что Гитлер не читал речей их премьер-министра. А они использовали это время для наращивания истребительных эскадрилий и усиления обороны аэродромов[165]. Лорд Бивербрук, министр авиастроения, утроил выпуск самолетов в 1940 году, а Германия лишь удвоила их производство[166].

То, что он ошибается в отношении намерений Черчилля и морального духа британцев, Гитлер должен был понять, когда британские моряки потопили часть французского флота у Орана (Мерс-эль-Кебира) в Алжире 3 июля или, еще лучше, когда лорд Галифакс 22 июля отказался от мирного предложения, сделанного фюрером тремя днями раньше в оперном театре «Кроль» в Берлине. Братоубийственный характер столкновения у Орана подтверждается тем фактом, что командующий флотом «Виши» адмирал Марсель Жансуль в начале войны возглавлял армаду кораблей, в которую входил и британский линкор «Худ». Через шесть месяцев «Худ» вместе с другими кораблями его величества топил флот адмирала Жансуля, погубив 1297 французских моряков и выведя из строя три из четырех французских линкоров.

Конечно, ОКБ уже тогда разрабатывало план «Морской лев», и он лишь показывает, насколько различались подходы к операции вермахта, люфтваффе и кригсмарине. Франц Гальдер намеревался преодолевать Ла-Манш как «речную преграду»: тринадцатью дивизиями по широкому фронту в сто девяносто миль от Рамсгита до Лайм-Риджиса. Адмирал Редер, наученный тяжелыми потерями в Норвегии, настаивал на узком фронте наступления — между Фолкстоном и Истборном, и его идею Гальдер считал «призывом к самоубийству». Геринг, со своей стороны, самонадеянно обещал с легкостью сокрушить Королевские ВВС и обеспечить безопасную переправу через пролив. Бесспорным было лишь одно: прежде чем начать вторжение, надо было добиться полного воздушного господства над Южной Англией, а затем пикирующими бомбардировщиками, которым уже ничто не будет мешать, вытеснить, по норвежской схеме, флот британской метрополии из прибрежных вод и обеспечить господство и на море.

Никто не может отрицать несомненные успехи люфтваффе в Польше, Норвегии, во Франции и в странах Бенилюкса. Но они были лишь воздушной частью блицкрига, и люфтваффе благоприятствовал ряд факторов: внезапность нападения, близость к своим базам и районам, которые вскоре должен занять вермахт. В «Битве за Англию» люфтваффе должны были действовать на свой страх и риск, пикирующим бомбардировщикам «штука» приходилось лететь горизонтально, на гораздо меньших скоростях, чем во время пикирования, над вражеской территорией и вдали от своих баз. К тому же фактором внезапности обладали британские ВВС благодаря недавнему изобретению радиопеленгации (радара).

Первая фаза «Битвы за Англию» началась 10 июля систематическими бомбежками военно-морского и торгового флота и портов. Уже тогда проявилась несогласованность германских намерений: люфтваффе зачастую бомбили гавани и аэродромы, которыми вермахт мог бы воспользоваться после высадки[167]. 16 июля Гитлер выпустил директиву № 16: «Британские военно-воздушные силы должны быть уничтожены до такой степени, чтобы не могли оказывать сколь-нибудь значительное противодействие нашим войскам в ходе вторжения». По плану Йодля двадцати дивизиям предстояло высадиться на побережье между Рамсгитом и Лайм-Риджисом, хотя никто даже и не задумывался над простым вопросом: как перевезти через Ла-Манш табуны лошадей, необходимых для транспортировки артиллерии вермахта?

Неспособность Гитлера усвоить фундаментальные принципы воздушной войны стала одной из главных причин поражения Германии в «Битве за Англию». «Фюрер плохо понимал то, как с помощью воздушной силы можно было вынудить Британию просить мира, — писал историк этого сражения. — Он ни разу не продемонстрировал осведомленности о возможностях ни авиации, ни флота. Соответственно водное пространство в его сухопутном мышлении представлялось почти непреодолимым препятствием. Форсирование бурного, непредсказуемого моря не укладывалось в его сознании, и он блуждал взглядом по карте в поисках других вариантов, теряя интерес к нападению на Британию»[168]. Таким же никудышным стратегом был и Геринг, что для него совершенно непростительно. Он не только проводил большую часть времени в 735 милях от Кале, в своем загородном дворце Каринхалле возле Бранденбурга в Пруссии, но и постоянно обнаруживал незнание тактических и технических возможностей авиации, а это достойно еще большего сожаления, поскольку он был настоящим асом в годы Первой мировой войны.

К предстоящей операции люфтваффе были поделены на три Luftflotten (воздушных флота), насчитывавших в общей сложности 1800 бомбардировщиков и 900 истребителей: 2-й воздушный флот фельдмаршала Альберта Кессельринга, базировавшийся в Северной Франции; 3-й воздушный флот фельдмаршала Гуго Шперле, дислоцированный в Голландии и Бельгии; 5-й воздушный флот генерала Ганса Юргена Штумпфа, располагавшийся в Норвегии. Другие два флота (1-й и 4-й) держались в резерве обороны. На территории Северной Франции и Голландии люфтваффе могли пользоваться пятьюдесятью военно-воздушными базами, но их разбросанность не позволяла немцам выстраивать оборону так же плотно, концентрированно и оперативно, как это могли делать британцы. Не согласовывали свои действия должным образом и командующие Кессельринги Шперле.

В распоряжении истребительной авиации главного маршала сэра Хью Даудинга поначалу было менее семисот самолетов, составлявших пятьдесят две эскадрильи[169]. Он как-то признался лорду Галифаксу, что «на коленях благодарил Бога», когда узнал о падении Франции, довольный тем, что ему не надо больше посылать летчиков в «эти проигрышные сражения»[170]. И в продолжение всей битвы спокойный, решительный, умный и несколько флегматичный «сухарь» Даудинг, находившийся постоянно в Бентли-Прайори в Мидлсексе, старался как можно больше эскадрилий держать в резерве. Черчилль во время Ютландского сражения в 1916 году назвал адмирала Джелико «единственным человеком на той и другой сторонах, способным проиграть войну уже после обеда». То же самое можно было сказать и о главном маршале авиации.

1 августа фюрер подписал директиву № 17 о скорейшем начале verschqfter Luftkrieg, интенсивной воздушной войны, приказывая люфтваффе: «Подавить английские военно-воздушные силы всеми имеющимися средствами и в самые кратчайшие сроки и наносить удары прежде всего по самолетам, наземной инфраструктуре, линиям обеспечения, а также по объектам авиационной промышленности, предприятиям, производящим средства противовоздушной обороны»[171]. Действительно, вторая фаза «Битвы за Англию» началась в 9.00 в четверг, 8 августа, почти не прекращающимися бомбардировками целей по фронту в пятьсот миль. В этот день немцы совершили 1485 вылетов, а 15 августа — уже 1786. К этому времени в Британии уже нашел широкое применение радар, изобретенный в тридцатых годах профессором Робертом Уотсоном-Уоттом из Национальной физической лаборатории и с энтузиазмом запущенный в производство правительством Чемберлена, при котором, кстати, заводы собрали большую часть истребителей, выигравших «Битву за Англию». Страна была прикрыта сетью радиолокационных станций, передававших в целом точную информацию о местоположении, численности, высоте и направлении полета бомбардировщиков и истребителей люфтваффе в центры секторного управления авиацией и ПВО. Даудинг добился финансирования для исследовательских и конструкторских работ Уотсона-Уотта и требовал от авиационного министерства посылать своих представителей на испытания. Связь «земля — воздух» давала британским пилотам немало преимуществ. Взлетев по тревоге на перехват вражеских самолетов обычно через несколько минут после сигнала о нападении, они в режиме реального времени получали по радиотелефону постоянно корректирующуюся разведывательную информацию. Все участники этой схемы, прозванной «системой Даудинга»: операторы радиолокационных станций, планшетисты Женского вспомогательного отряда ВВС, дежурные офицеры оперативного центра управления полетами, наземные службы и, конечно же, пилоты — тесно взаимодействовали. Между Даудингом и авиационным штабом на Уайтхолле случались конфликты, но его система связи в продолжение всей «Битвы за Англию» действовала безукоризненно.

Для немцев же «система Даудинга» создавала проблемы. Ас люфтваффе, полковник Адольф Галланд, командир «ягд-группы 26», 26-й поисково-ударной эскадрильи, сетовал: «При контакте с противником мы пользовались сведениями трехчасовой давности, а у британцев обновление информации занимало секунды»[172]. Галланд считал главным принципом воздушного боя «первым увидеть противника», и в этом отношении британцы обладали несомненным превосходством. Немецкий ас писал о британских радарах и связи «земля — воздух»: «Они давали британцам такие преимущества, которые мы не могли преодолеть всю войну». Командир авиакрыла истребителей Макс Эйткен, сын лорда Бивербрука, отмечал: «Фактически «Битву за Британию» выиграл радар… Мы не тратили понапрасну ни бензин, ни наши силы, ни наше время»[173].

Стандартный немецкий самолет «Мессершмитт-109Е» (Me-109) был чуть получше и скоростнее «спитфайра» фирмы «Супермарин» и «хоукера-харрикейна»: хорошо шел в пике, набирал высоту, но не мог тягаться с ними в разворотах[174]. «Эти канальи так лихо разворачиваются, что в них совсем не просто попасть», — докладывал один немецкий пилот. Me-109 имел три 20-мм пушки и два 7,9-мм пулемета, обладал скоростью 350 миль в час и потолком 35 000 футов, но запас бензина позволял ему находиться в воздухе чуть более часа, а это означало, что за вычетом двадцати минут на полет через Ла-Манш у пилотов оставалось совсем мало времени для боя. Двухмоторный Ме-110 обладал большей дальностью полета, но меньшей маневренностью, что являлось серьезным изъяном в столкновении с высокомобильными «харрикейнами» и «спитфайрами».

Галланд сравнивал Me-109, имевший дальность полета 125 миль, с «собакой, посаженной на цепь: лает и кидается на врага, но не может его укусить». В результате воздушные схватки в чудесном летнем небе 1940 года происходили, в основном, над «адским углом» — районом южного Кента вокруг Фолкстона, Дувра и Лимпна, ближе всего расположенном к Франции. Здесь летчиков-истребителей с обеих сторон за время битвы погибло больше, чем над остальной территорией Соединенного Королевства[175]. Инверсионные следы от самолетов в стратосфере, превосходно изображенные Полом Нэшем в 1941 году на картине «Битва за Британию», могли бы показаться даже красивыми, если бы не свидетельствовали о гладиаторской борьбе не на жизнь, а на смерть. За этими боями наблюдали с земли, и, как говорил один зритель, когда британцы сбивали немецкий самолет, в толпе раздавались радостные возгласы и аплодисменты, как на финальном матче за кубок Футбольной ассоциации[176].

«Харрикейн», сконструированный Сидни Каммом в 1934 году, сбил немецких самолетов за время «Битвы за Англию» больше, чем все остальные истребители Королевских ВВС. Он мог лететь со скоростью 324 мили в час на высоте 16 200 футов и был первым британским истребителем, превысившим скорость триста миль в час в горизонтальном полете[177]. Немцы недооценили «харрикейн», полагая, что он уступает Me-110, и жестоко просчитались. «Харрикейн» был даже устойчивее «спитфайра», мог причинить больше ущерба противнику и легче ремонтировался. Четыре 7,7-мм (.303 дюйма) пулемета Браунинга на каждом крыле могли вести концентрированный огонь вне сферы вращения винта. Но все пилоты больше любили «спитфайр», сконструированный Р. Дж. Митчеллом, говоря о нем «she» (она) и никогда «it» (этот). «Она была совершеннейшей леди, — восторгался истребителем ас из Южной Африки Адольф «Сейлор» Малан. — У нее не было никаких изъянов. Она во всем проявляла себя только с положительной стороны. Ее можно было вести в пике до тех пор, пока глаза не полезут на лоб. И она все равно отвечала на любое прикосновение». Другой пилот писал то же самое: «Ничто не совершенно в этом мире, но я считаю, что «спитфайр» был очень близок к совершенству». Для самолета предлагались альтернативные названия — «шру» («сварливый», «строптивый») и «снайп» («язвительный»), но верх взяло слово «спитфайр» (буквально «плюющийся огнем» — вероятно, в значении «огневержец» или «злючка»), как больше подходящее для истребителя. Этим елизаветинским определением вспыльчивого человека стали также называть корабли и скаковых лошадей. Митчелл умер в 1937 году в возрасте сорока двух лет, так и не увидев свое детище в бою. В 1955 году в воздух поднялся последний из двадцати тысяч «спитфайров», собранных в Британии. К этому времени была создана в общей сложности двадцать одна модификация самолета с двигателем жидкостного охлаждения «мерлин» компании «Роллс-Ройс», двухлопастным винтом, пуленепробиваемым ветровым стеклом, приподнятым фонарем для лучшего обозрения и эллиптическими крыльями, и он полностью оправдал панегирики пилотов, ласково называвших его «моей ласточкой» и «волшебной злючкой»[178]. Начнись война в дни мюнхенского кризиса, как поначалу и планировал Гитлер, Британии пришлось бы сражаться без «спитфайров»: авиационное министерство в 1936 году заказало 310 самолетов, но до середины 1938 года не получило ни одной машины.

Именно Даудинг побудил министерство авиастроения поставить на «харрикейны» и «спитфайры» пуленепробиваемые плексигласовые фонари. «Если чикагские гангстеры разъезжают в автомобилях с пуленепробиваемыми стеклами, — сказал он в министерстве, — то почему бы и нашим летчикам не иметь такую же защиту?» Сиденья пилотов даже снабдили бронированными спинками, хотя они все равно находились в нескольких футах от восьмидесяти пяти галлонов высокооктанового бензина[179]. «В нарастающей горячке боя, — вспоминал один из асов британских ВВС полковник авиации Питер Таунсенд, — наши сердца бились все быстрее и наши действия становились все неистовее, но мало-помалу переутомление отупляло чувства и душа немела, не думалось ни о жизни, ни о смерти. Оставалось только одно острое до боли желание: схватить врага в когти и низвергнуть его на землю»[180].

2

Во вторник 13 августа 1940 года в Германии был «Adlertag» («День Орла»), и люфтваффе совершили 1485 вылетов в Британию, потеряв сорок шесть самолетов и сбив тринадцать машин Королевских ВВС (шесть пилотов спаслись). Назавтра люфтваффе лишились двадцати семи самолетов, британцы потеряли одиннадцать. Эти данные не учитывают немецкие бомбардировщики, вернувшиеся на аэродромы поврежденными и не подлежащими восстановлению или с погибшими или ранеными членами экипажей. В британских ВВС пилоты сбитых самолетов зачастую в тот же день снова поднимались в воздух, а немецкие летчики либо оказывались в плену, либо тонули в Ла-Манше. Среди авиаторов считалось безопаснее сесть на воду, чем парашютировать в море: у пилота обычно оставалось около сорока секунд на то, чтобы выбраться из кабины, прежде чем самолет уйдет на дно. Kanalkampf (война над проливом), несмотря на геройство и отдельные эпизоды рыцарства, была страшна для обеих сторон и обходилась немалыми жертвами.

Проблему для люфтваффе создавала собственная разведка, преувеличивая реальные потери ВВС Британии и тем самым оказывая медвежью услугу немецким пилотам. Она брала информацию из десятка разных источников, многие из которых враждовали между собой[181]. По данным начальника разведки люфтваффе полковника «Беппо» Шмида, с 1 июля по 15 августа немцы уничтожили 574 самолета британских ВВС истребителями, зенитным огнем или на земле, и еще 196 машин вышли из строя в результате аварийных посадок и крушений, то есть в общей сложности 770. По расчетам Шмида, на 1 июля у британцев имелось 900 самолетов, и с учетом того, что в месяц они собирали 270—300 истребителей, у них оставалось всего 430 машин, из которых в воздух могли подняться только 300, если исходить из средней технической исправности в 70 процентов[182]. Полковник ошибся по всем статьям.

В действительности британцы за это время потеряли 318 самолетов. Заводы лорда Бивербрука, подгоняемые его понуканиями, за шесть недель собрали 720 машин — намного больше, чем предполагал Шмид. «Мне надо очень много самолетов, — заявлял полковник, назначенный в августе в военный кабинет. — И для меня не важно, если кому-то это не нравится». На 1 июля истребительное командование имело 791 одномоторный самолет, на сто с лишним машин меньше, чем думал полковник Шмид. 17 августа у британцев уже было 1065 «харрикейнов», «спитфайров» и длиннокрылых «дефиантов» с двигателем 1030 лошадиных сил, и в исправном состоянии находилось 80 процентов машин (без учета 289 самолетов, находившихся на консервации, и 84 учебных самолетов). Шмид полагал, что в ВВС Британии осталось 430 истребителей, на самом деле их было 1438, в три с лишним раза больше[183].

Разведка Шмида ошибалась в том числе из-за того, что пилоты преувеличивали свои успехи, сообщая завышенное количество сбитых самолетов. Но у них зачастую просто-напросто не оставалось времени для того, чтобы проследить за гибелью противника: едва заканчивалась одна воздушная схватка, как начиналась следующая. Дым и даже пламя горящего самолета не всегда означали, что его пилот погиб. Так или иначе, неверные сведения разведки люфтваффе деморализовали летчиков, сопровождавших бомбардировщики: им говорили о слабости противника, а на них волна за волной накатывались британские истребители. Британцы перехватывали практически каждый налет благодаря радарам и эффективным действиям корпуса воздушных наблюдателей, специалистов Государственной школы кодов и шифров (ГШКШ), располагавшейся в Блетчли-Парк в Букингемшире, и отдела «Y» бомбардировочного командования, прослушивавшего немецкую связь.

3

Третья фаза «Битвы за Англию» началась в субботу, 24 августа, массированными бомбардировками главных авиационных баз Королевских ВВС в глубине страны. Это был самый опасный для Британии период воздушной войны. Если бы люфтваффе удалось вывести из строя аэродромы, хотя бы на короткое время, и перенести удары на флот метрополии, то немцы могли бы предпринять вторжение на остров, сбросив парашютно-десантные войска. В налетах участвовали от восьмидесяти до ста бомбардировщиков, охраняемых сотней истребителей, и за одну неделю Британия лишилась многих аэродромов, в том числе в Биггин-Хилл, Манстоне, Лимпне, Хокиндже.

Люфтваффе совершили 1345 вылетов 30 августа и еще больше на следующий день. Только 31 августа Британия потеряла тридцать девять истребителей. За месяц Королевские ВВС подготовили 260 пилотов и 304 летчика были убиты или ранены[184]. Потери превышали пополнение, и летчиков иногда приходилось посылать в бой после двадцати четырех часов учебы. К концу месяца одиннадцать из сорока шести командиров эскадрилий и тридцать девять из девяноста семи командиров авиакрыла погибли или получили ранения. Примеров подлинного героизма и верности долгу летчиков множество, но я приведу лишь один, рассказанный историком истребителей «спитфайр». Новозеландский ас Ол Дир к августу 1940 года уничтожил семнадцать самолетов противника, немцы сбивали его семь раз, три раза он выпрыгивал с парашютом, один раз протаранил Me-109, однажды его «спитфайр» взорвался от прямого попадания бомбы всего в ста пятидесяти ярдах от летчика (на аэродроме), в другой раз взрыв произошел через какие-то секунды после того, как Дир выскочил из кабины рухнувшего на землю самолета[185].

В это же время по ту сторону Ла-Манша случилась совсем иная история. В субботу, 31 августа, адъютант Гитлера в Бергхофе гауптштурмфюрер СС (капитан) Макс Вюнше сообщил Гиммлеру в Берлин: из личной прислуги Гитлера за кражу уволены и сосланы в Дахау гауптшарфюрер (обер-фельдфебель) Вебичек и обершарфюрер (фельдфебель) Зандер. Фюрер не определил срок их заключения в концлагерь[186]. Нет никаких сведений о дальнейшей судьбе этих фельдфебелей. Можно сказать лишь одно: у Гитлера вряд ли стоило что-либо красть.

Британское истребительное командование испытывало перенапряжение сил: еще оставалось два месяца до того времени, когда осень сделает Ла-Манш недоступным для плоскодонных судов и барж, которые кригсмарине собирали для вторжения. Но немцы совершили очередную роковую стратегическую ошибку. Посередине кампании они переключили воздушные удары с аэродромов Британии на города. Смена стратегии была вызвана чисто политическими мотивами. Гитлер и Геринг стали жертвами собственной нацистской психологии, клюнув на удочку Черчилля. Национал-социализму чужд плюрализм мнений, он не терпел противоречий, и в его основе всегда лежала вера в непогрешимость и всесилие фюрера.

25, 28 и 29 августа авиация Британии совершила налеты на Берлин — в первый день в воздух поднялся восемьдесят один самолет — в ответ на то, что 24 августа бомбардировщик «хейнкель» Хе-111 сбросил бомбу на Лондон (возможно, пилот ошибся, потеряв курс). Так или иначе, Гитлер, можно сказать, получил пощечину. Его обещания немцам защитить столицу оказались дутыми. Вполне ожидаемо фюрер пришел в ярость и 4 сентября заявил: «Если они осмеливаются нападать на наши города, то мы сотрем их города с лица земли»[187]. И переключившись через три дня на бомбардировку британских городов, Гитлер проявил такое же недомыслие, какое он допустил, остановив 24 мая танки перед Дюнкерком.

4

Четвертая фаза «Битвы за Англию» началась утром в субботу 7 сентября налетом на лондонский район доков. За один рейд 350 бомбардировщиков, сопровождаемых 350 истребителями, сбросили 300 тонн взрывчатки. «Высылайте все помпы, какие есть, — сообщали пожарные на центральную станцию. — Здесь все в огне». Лето еще не закончилось, вода в Темзе стояла низко, и ее было трудно достать. К тому же на самой реке бушевало пламя: горели бензин и ром, вытекавшие из разрушенных хранилищ. Это было первое устрашающее воздушное нападение на Британию за весь восьмимесячный блиц (такое название получила кампания бомбардировок Британии; не смешивать с блицкригом). По некоторым оценкам, за один день огненного ада был причинен ущерб больший, чем во время Великого лондонского пожара в 1666 году[188]. После полудня люфтваффе повторили налет: 247 бомбардировщиков сбросили 352 тонны взрывчатки и 440 тонн зажигательных канистр. «Все мы понимали исключительную важность нашей миссии», — вспоминал Адольф Галланд об этом дне, когда полыхали огромные доки величайшей в мире морской торговой державы. Доблесть лондонских пожарных отражена Хамфри Дженнингсом в фильме «И начались пожары» (1943), хотя отвага людей, обезвреживавших неразорвавшиеся бомбы, заслуживает не меньшего почитания. Налет был настолько мощным, что командующий местной обороной, решив, будто началось вторжение, разослал кодовое слово «Кромвель», подающее сигнал для мобилизации войск и колокольного набата. «Если и бывают времена, когда жизнь становится обременительной, как предмет неудобной одежды, — писал американский военный атташе в Британии генерал Реймонд Ли, — то я бы сказал, что именно так и мы чувствовали себя тогда в Лондоне».

Помощник Даудинга капитан авиации Роберт Райт впоследствии вспоминал: «Немцы нанесли сильнейший воздушный удар, но он пришелся не на аэродромы, а на Лондон. Это позволило нам собраться с силами, заняться ремонтом, и, самое главное, у пилотов появилось больше возможностей для отдыха, пусть и кратковременного»[189]. Воронки на взлетных полосах были заполнены, механики привели в порядок самолеты, связисты восстановили линии коммуникаций и управления полетами, разрушенные за последние две недели. В кратчайшие сроки ВВС Британии полностью возродили почти все авиационные базы и уже получали с заводов столько техники, что для нее не хватало пилотов. К концу «Битвы за Англию», несмотря на потери, в воздух поднималось больше истребителей, чем в ее начале. В середине сентября 1940 года бомбардировкам подверглись Уэст-Энд, Даунинг-стрит, Букингемский дворец, палата лордов, Дом правосудия и восемь церквей Рена. Гитлер никогда не посещал военно-воздушные базы и места бомбардировок, опасаясь, видимо, возможных неприятностей. Черчилль, король Георг VI и королева Елизавета делали это регулярно, и их встречали восторженно (лишь однажды Черчилля чуть не освистали жители, которых местные власти не успели переселить, после того как были разрушены их дома). Генерал Ли записал в дневник 11 сентября: в зданиях центра пассивной противоздушной обороны и штаба гражданской обороны не осталось ни одного целого стекла, хотя подземные рабочие помещения, газонепроницаемые и оборудованные кондиционерами, продолжали нормально функционировать. Два дома на Овингтон-сквер в Найтсбридже стояли без фасадов, и из разорванных пустот свисали картины и ковры. Сильно пострадал Сити, а на Треднидл-стрит перед Банком Англии зияла огромная воронка. Еще больше ущерба немцы причинили Уайтчепелу и Доклендсу. Бомбы, попадая в убогие кирпичные дома, прошивали их насквозь, взрывались у самой земли, образуя гигантские дыры, в которые обрушивались стены и потолки со всем содержимым. Люди копошились в развалинах, отыскивая уцелевшие вещи. Но, как отмечал Ли, никто не роптал на судьбу. Один рабочий сказал ему: «Для нас важно знать — бомбим ли мы Берлин. Если им достается так же, как и нам, то мы стерпим»[190].

«После успешной высадки и оккупации война закончится быстро, — заявил Гитлер на фюрерском совещании 14 сентября 1940 года. — Мы задушим Британию голодом»[191]. В этот день начались бомбежки индустриального района на реке Клайд. С 7 сентября 1940 года до завершения первой фазы блица 16 мая 1941 года немцы совершили семьдесят один массированный налет на Лондон (имеется в виду рейд, в продолжение которого сбрасывается более ста тонн взрывчатки). Восемь раз они бомбили Ливерпуль, Бирмингем и Плимут, шесть раз — Бристоль, пять раз — Глазго, четыре раза — Саутгемптон, три раза — Портсмут и по крайней мере по одному разу нападали еще на восемь других британских городов. В целом за эти месяцы люфтваффе сбросили 18 291 тонну взрывчатки на Лондон, по тысяче с лишним тонн на Ливерпуль, Бирмингем, Плимут и Глазго, по 578—919 тонн — на другие британские города[192]. Но меры предупреждения и защиты от воздушного нападения были настолько продуманны и эффективны, что за день редко когда гибло более двухсот пятидесяти человек (потери немецких городов в последующем были намного существеннее)[193].

Британия в июле 1940 года имела 1200 тяжелых зенитных орудий и 3932 прожектора (1691 орудие и 4532 прожектора через одиннадцать месяцев). Однако пользы от них было мало, если не считать того, что они вынуждали немецких летчиков подниматься выше, чем нужно для более прицельного бомбометания. Во время ночного блица немцы потеряли больше самолетов из-за аварий, а не в результате зенитного огня и действий истребителей[194]. Тем не менее «ак-ак», как называлась зенитная противоздушная оборона, помогала гражданскому населению укрываться в подвалах, на станциях лондонской подземки, в общественных бомбоубежищах и в частных убежищах Андерсона, оборудованных на огородах, поднимала моральный дух британцев. (Любопытный факт: во время блица два миллиона лондонцев уехали из города, а 60 процентов тех, кто остался в столице, предпочитали спать в своих постелях, но не в бомбоубежищах[195].)

О том, что Гитлер собирался сделать с Лондоном, можно судить по его разговору с главным архитектором (потом министром вооружений) Альбертом Шпеером) летом 1940 года за ужином в имперской канцелярии:

«Вы когда-нибудь смотрели на карту Лондона? Он так тесно построен, что один источник возгорания может уничтожить весь город, как это уже случилось двести лет (sic) назад. Геринг предлагает применить множество зажигательных бомб нового типа для того, чтобы создать источники возгорания в разных частях Лондона. Пожары везде и повсюду. Тысячи пожаров. Затем они сольются в одно гигантское море огня. Геринг прав. Фугасные бомбы бесполезны. Это могут сделать только зажигательные бомбы спалить весь Лондон. Какой прок от пожарных, когда запылает все и сразу?».

Все это, конечно, бред пиромана. Но в идее Геринга использовать зажигательные, а не фугасные бомбы, была своя логика, в чем Гитлер мог лично убедиться во время бомбардировок Гамбурга в июле 1943 года.

Надо ли говорить, насколько важно моральное состояние людей для того, чтобы выдержать ужас бомбежек, и ночных в особенности. Капитан-лейтенант Джон Макбет, командир эскадренного миноносца «Веномос», участвовавший в эвакуации британской армии из Дюнкерка, вспоминал: «Наши офицеры, естественно, были подавлены тем, что мы потерпели поражение, и нас выгнали из Европы, но ни у кого даже и мысли не было о том, что нас побили. Все думали так: «Ладно, в следующий раз мы им накостыляем»»[197]. «Накостылять» немцам, конечно, было непросто. Гитлер уже владел континентальной Европой от Сен-Жан-де-Люза на французско-испанской границе на юге до Нарвика на севере и от Шербура на западе до Люблина на востоке. Несмотря на кажущуюся нелогичность того, что им приходится воевать с Германией без континентальных союзников, британцы видели в этом и положительную сторону. Драматург Дж. Б. Пристли писал о настроениях того времени: «Мы теперь предоставлены сами себе, но мы выдержим эту войну»[198]. Король думал точно так же, когда говорил матери 27 июня 1940 года: «Лично я чувствую себя гораздо спокойнее сейчас, когда у нас нет союзников, с которыми надо нежничать и любезничать»[199].

Различные британские министерства, конечно же, старались воздействовать на общественную психологию, но не столь навязчиво и напористо, как это делала наглая и тщеславная пропагандистская машина Геббельса в Германии. В литературе и искусстве по-прежнему звучала тема ранимости и чувственности человека, что было совершенно чуждо нацистскому самоощущению. В песнях не было никакого ультрапатриотизма и джингоизма. Баллада Анны Шелтон «Я с тобой увижусь» может быть обращена и к погибшему на войне возлюбленному, и к просто отсутствующему человеку. В песне Фланагана и Аллена «Беги, кролик, беги» выражается всего лишь надежда на то, что кролику удастся не попасть в горшок к фермеру. Вера Лини не знает, где и когда она снова встретит своего любимого, может быть, «в один из чудесных солнечных дней». В фильме «Мост Ватерлоо» (1943) с Вивьен Ли и Робертом Тейлором утверждаются традиционные британские ценности добропорядочности и верности. Сюжет почти полностью построен на событиях Первой мировой войны. Очаровательная балерина Майра влюбляется в порывистого аристократа капитана Роя Кронина, но, получив известия о том, что он погиб в бою, становится проституткой. Когда капитан возвращается и вновь клянется ей в верности, она накладывает на себя руки, чтобы не запятнать честь его семьи и его полка. Три офицера Ренделлширских фузилеров являют собой образец мужественности и благородства (главный герой награждается орденом «Военный крест» за битву при Камбре).

В фильме «Миссис Минивер» (1942) отражены события 1940 года. Главную героиню играет Грир Гарсон, а ее мужа, архитектора, — Уолтер Пиджен. В нем персонажи совершают и доблестные поступки (мистер Минивер отправляется в Дюнкерк, его жена разоружает раненого немецкого летчика, сын идет служить в ВВС), и переживают тяжелые утраты: их прекрасная невестка, только что вернувшаяся из свадебного путешествия, погибает под пулями немецкого пикирующего бомбардировщика. В конце фильма через разбитую бомбами крышу деревенской церкви, где идет воскресная служба, виден самолет британских ВВС, и викарий говорит: «Это война не только солдатская. Это война народа, всего нашего народа… Это наша война. Идите же и сражайтесь!» Во время блица моральный дух британцев был высок, поразительно высок. Организация по изучению общественного мнения «Масс обсервейшн» в начале 1941 года провела опрос лондонцев, и большинство жителей ответили, что их угнетают не столько бомбы, сколько погода.

Никакая пропаганда не могла вызвать у британцев такую ненависть к гитлеризму, какую породил разрушительный налет на Ковентри, совершенный пятьюстами бомбардировщиками ночью 14 ноября 1940 года. Хотя число жертв в сравнении с последующими потерями немецких, русских и японских городов было сравнительно невелико — 380 убитых и 865 раненых — и больше погибло британских летчиков, совершавших налеты на Германию, чем гражданского населения за время блица, массированная бомбардировка Ковентри, произведенная в начальной стадии воздушной войны, стала символом беспощадной жестокости нацистов.

* * *

«Битва за Англию» достигла своего критического момента 15 сентября 1940 года, по замечанию Черчилля, как и битва при Ватерлоо, в воскресный день. Из ста бомбардировщиков и четырехсот истребителей, напавших на Лондон, британцы сбили пятьдесят шесть, потеряв своих двадцать шесть (по другим оценкам, счет был шестьдесят один к двадцати девяти)[200].[201] «Сколько самолетов у нас в резерве?» — спросил премьер-министр новозеландского вице-маршала Кита Парка. «Ни одного», — ответил вице-маршал. По стандартам 1944—1945 годов потери были незначительные — за один день битвы над Марианскими островами в 1945 году японцы лишились четырехсот самолетов, — но для немцев в 1940 году они были неприемлемыми.

После 15 сентября — этот день теперь отмечается как День «Битвы за Англию» — моральный дух люфтваффе стал неуклонно падать. Галланд писал:

«Неспособность добиться сколько-нибудь заметных успехов, постоянная чехарда с приказами, обнаруживающая отсутствие ясных целей, очевидное непонимание командованием складывающейся ситуации — все это деморализовало нас, пилотов-истребителей, испытывавших физическое и психологическое перенапряжение. Мы жаловались на руководство, на пилотов бомбардировщиков, на «штуки», мы были недовольны собой. Мы видели, как наши товарищи, наши испытанные братья по оружию один за другим выбывают из наших рядов».

На встрече в Каринхалле Геринг спросил Галланда: чего ему больше всего не хватает в бою? Ас-орденоносец, который вскоре получит и дубовые листья к своему Рыцарскому кресту за сороковой по счету сбитый самолет противника (над эстуарием Темзы 24 сентября), ответил: «Экипировки «спит-файров» для всей моей группы». Рейхсмаршал встал, топнул ногой и, чуть ли не рыча от гнева, вышел из комнаты.

Хотя «штуки» Ю-87 и обладали бомбовой мощью, равноценной удару 5-тонного грузовика в каменную стену на скорости шестьдесят миль в час, их было недостаточно для того, чтобы поставить на колени такой город, как Лондон, столицу Британской империи. «Штука» оказывала эффективную поддержку наземным войскам, но в других операциях из-за сравнительно малой скорости и маневренности она становилась легкой мишенью для «харрикейнов» и «спитфайров». Претензии товарищей Галланда к «штукам» объясняются тем, что у Германии не было дальних бомбардировщиков, а «хейнкель» Хе-177 появился только в конце 1942 года. Самый большой немецкий бомбардировщик, использовавшийся в «Битве за Англию», имел бомбовую нагрузку 4000 фунтов — немало для того времени, но мизер по сравнению с теми возможностями, которыми союзники располагали впоследствии: их самолеты могли сбрасывать до десяти тонн. После 7 сентября налеты на Лондон совершали авиационные крылья по пятьдесят — восемьдесят бомбардировщиков, сопровождаемых истребителями, которые могли находиться над Лондоном не более пятнадцати минут. Галланд привел и другой фактор, сыгравший свою роль в «спасении страны в критический для нее час», — храбрость британских летчиков. Правда, за все время «Битвы за Англию» крестом Виктории был награжден лишь один пилот — вследствие жесткого правила, требовавшего засвидетельствования исключительно отважных поступков. Вот как, например, описывала «Лондон газетт» подвиги капитана авиации Дж. Б. Николсона:

«Во время боя у Саутгемптона 16 августа 1940 года в самолет капитана авиации Николсона попали четыре пушечных снаряда. Два из них ранили пилота, а от взрыва третьего загорелась система подачи топлива. Готовясь покинуть самолет из-за пламени, охватившего кабину, Ииколсон заметил вражеский истребитель. Он пошел в атаку и подбил врага. Продолжая оставаться в горящей кабине, капитан получил тяжелые ожоги рук, лица, шеи и ног. Капитан Ииколсон всегда проявлял смелость в воздушном бою, и этот героический эпизод еще раз доказывает, что он обладает решимостью и мужеством самого высокого порядка, позволившими ему продолжать схватку с противником, несмотря на ранения и пожар в самолете. Он проявил исключительную отвагу и пренебрежение собственной жизнью».

Газета не упоминает еще одну деталь: капитана Николсона ранили дробью из ружья ополченцы местной обороны, приняв его за вражеского парашютиста. К сожалению, отважный летчик пропал без вести, когда «либерейтор», на котором он находился в качестве пассажира, потерпел катастрофу над Бенгальским заливом 2 мая 1945 года.

Британия не была одинока в войне с нацистской Германией еще и потому, что бок о бок с ее летчиками сражались и иностранцы. Из 2917 пилотов истребительной авиации во время «Битвы за Англию» 578, или каждый пятый, не являлись британцами. Среди них было 145 поляков, 126 новозеландцев, 97 канадцев, 88 чехов, 33 австралийца, 29 бельгийцев, 25 южноафриканцев, 13 французов, 10 ирландцев, 8 американцев, три родезийца и один уроженец Ямайки[204]. Наиболее успешной — в смысле боевой статистики — оказалась 303-я эскадрилья, состоявшая из поляков. Чехи и поляки проявили себя как самые лютые истребители вражеских самолетов. Их фанатизм объяснялся двумя причинами: во-первых, дома у них хозяйничали немцы, а во-вторых, Британия стала для них, как говорили поляки, Wyspa ostatniej nadziei — островом последней надежды. В результате политики нейтралитета американские добровольцы подвергали себя риску лишиться американского гражданства по закону о гражданстве 1907 года, попасть на несколько лет в тюрьму и заплатить штраф 10 000 долларов. Тем не менее восемь американцев пошли на этот риск, и только один из них, Джон Хавиленд из 151-й эскадрильи, научившийся летать в Ноттингемском университете и принявший бой после двадцати четырех часов тренировочных полетов на истребителе, пережил войну[205].

Через два дня после того, как британцы отделали люфтваффе 15 сентября, Гитлер, уже отсрочивший операцию «Морской лев» до 27 сентября, отложил ее до дальнейших «особых указаний». Последний дневной налет на Лондон немцы совершили 30 сентября. 31 октября впервые не было потеряно ни одного самолета ни с той, ни с другой стороны. Можно считать, что в этот день «Битва за Англию» практически закончилась. В понедельник, 4 ноября, впервые с июля молчали сирены. Британия могла чувствовать себя в безопасности. Но к этому времени четверть миллиона человек остались без крова, 16 000 домов были полностью разрушены, 60 000 были непригодны для проживания и 130 000 нуждались в восстановлении. Тем не менее моральный дух нации, хотя и был подорван в большей мере, чем могла признать подвластная официальной и самостийной цензуре пресса, но не сломлен, и в стране продолжалась обычная жизнь. Правительственные плакаты призывали: «Сохраняем спокойствие. Так держать!»

Блиц обошелся британцам немалой кровью: 43 000 убитых и 51 000 раненых, — но после сентября 1940 года страна была вне смертельной опасности, по крайней мере на какое-то время[206]. Конечно, об этом знали лишь те, кто имел доступ к расшифрованным немецким документам, и поскольку правительство хотело, чтобы народ сохранял бдительность, то население не могло избавиться от ощущения тревоги до тех пор, пока Гитлер не прекратил кампанию бомбардировок за месяц до вторжения в Россию. С мая 1940 года немцы потеряли 1733 самолета, британские ВВС — 915. Цифры, безусловно, не столь ошеломляющие в сравнении с потерями, которые немецкая авиация понесет позднее в России, а японцы — на Дальнем Востоке, но достаточные для того, чтобы признать поражение в «Битве за Англию» (к ним надо приплюсовать еще 147 Me-109 и 82 Ме-110, сбитых ранее во Франции). Это было первое сражение, выигранное союзниками в войне с Германией. Гитлеровская директива № 16, требовавшая «уничтожить английскую метрополию как базу, с которой могут продолжаться военные действия против Германии», осталась невыполненной, и Британия действительно станет «базой» для борьбы с гитлеризмом.

Естественно, премьер-министр высоко оценил героизм молодых летчиков, обеспечивших победу в «Битве за Англию», удостоив самой дорогой наградой — своим бессмертным изречением. Вернувшись с командного пункта ВВС в Аксбридже, где он наблюдал за боем авиационной группы №11, Черчилль сказал генерал-майору Гастингсу «Пагу» Исмею: «Никогда еще в истории человеческих конфликтов так много людей не были обязаны столь многим столь немногим». Через пять дней он повторил эту сентенцию в палате общин, добавив: «Мы отдаем наши сердца пилотам-истребителям, чью отвагу мы видим изо дня в день»[207]. Его слова о героизме «немногих» навсегда остались в памяти британцев.

5

Черчилль хорошо понимал, что для выживания Британии необходимо сделать более дееспособным «внутренний фронт», и правительство произвело радикальные изменения в обществе, ассоциирующиеся обычно с чрезвычайным положением. Еще при Чемберлене была создана необходимая правовая основа: в апреле 1939 года была введена воинская повинность, а в августе парламент принял Закон о чрезвычайных полномочиях. В мае 1940 года Черчилль дополнил его подразделом 18В(1А), дающим ему право без суда и следствия на время войны интернировать фашистов, что равносильно введению в стране военного положения. Ему не нравились чрезвычайные меры, и он назвал отмену Хабеас корпус в высшей степени «гнусным актом», взяв тем не менее на себя полномочия, приближавшие Британию к временам Оливера Кромвеля.

В 1939 году Британия все еще импортировала 70 процентов продовольствия, поэтому лозунг «Копай для победы!» имел прямое отношение не только к фермерам, но и к морякам торгового флота (за годы войны их погибло 30 589). С того времени пахотной земли стало больше на 43 процента, около семи миллионов акров лугов и пастбищ пошли под плуг. Введя нормирование продуктов, фактически запретив расточительство и увеличив число земельных наделов до 1,7 миллиона, Британия смогла сократить продовольственный импорт до минимума. К концу войны страна обеспечивала за счет собственного производства до 50 процентов потребностей в сахаре и практически полностью удовлетворяла нужды населения в этом продукте[208].

Правительство Чемберлена почти ничего не сделало для подготовки британской экономики к войне. К маю 1940 года более миллиона британцев оставались без работы, а трудовые ресурсы выросли лишь на 11 процентов, и главным образом за счет притока женщин во все отрасли, кроме тяжелой промышленности. Восемьдесят тысяч женщин, вступив в Женскую земледельческую армию, занялись сельским хозяйством, садоводством и огородничеством, еще 160 000 представительниц слабого пола заменили мужчин на транспорте. «В продолжение всего периода воздушных налетов, — говорил Черчилль в палате общин в декабре 1943 года, — интенсивным бомбардировкам подвергались главные артерии страны, железные дороги со всеми их тупиками и запасными путями. Несмотря на бомбардировки, перевозки не прекращались, и поток вооружений и боеприпасов не иссякал. Все это был о достигнуто и кровью, и потом»[209]. Стоит добавить, что «кровь и пот» проливали и женщины.

Мобилизация трудовых ресурсов в таких масштабах возможна только в условиях тотальной войны, и она произвела революционные изменения в британском обществе. К июню 1944 года из шестнадцати миллионов женщин в возрасте от четырнадцати до пятидесяти девяти лет семь миллионов сто тысяч работали на войну. Они служили во вспомогательных войсках, в отрядах гражданской обороны, трудились на предприятиях, производивших боеприпасы и другое военное имущество. Один миллион шестьсот сорок четыре тысячи женщин заняли рабочие места мужчин в некоторых, «особо важных отраслях», высвободив их для фронта и тяжелой промышленности. Занятость мужчин в возрасте от четырнадцати до шестидесяти четырех лет к концу 1944 года была еще выше: 93,6 процента от общей численности 15,9 миллиона[210]. Один миллион семьсот пятьдесят тысяч мужчин служили в отрядах местной обороны, еще столько же были вовлечены в гражданскую оборону, многие поступили в пожарные команды. Несмотря на патриотический энтузиазм, служба в интересах национальной безопасности не была уж совсем добровольной. В декабре 1941 года, например, правительство ввело обязательный набор женщин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет во вспомогательные рода вооруженных сил, на заводы и в сельское хозяйство. И они не получали равное жалованье или зарплату за равный труд.

Государство играло главную роль в эвакуации населения и в первые месяцы войны, и в период блица, и во время запусков «летающих бомб» «Фау-1» и ракет «Фау-2». В 1939—1944 годах более миллиона детей были вывезены из городов в сельскую местность, где в течение нескольких лет жили с совершенно незнакомыми людьми. Долгие разлуки с родителями, тоска по дому, скука, вши, писание в постель на нервной почве — трагическая судьба сложилась у многих британских детей в годы войны.

Запомнились британцам обязательное ношение противогазов, затемнения, крики стражей противоздушной обороны «Гасите свет!», ночные бдения на станциях метро, в бомбоубежищах, в подвалах и самодельных укрытиях на огородах. Не могли они забыть и нормирование продуктов: ограничения на масло, сахар, бекон и ветчину были введены в январе 1940 года, а на следующий год уже нормировались почти все продукты, кроме хлеба (конечно, некоторые люди и в годы военного нормирования ели лучше, чем во время Великой депрессии). Нормировались бензин, одежда, мыло и вода для мытья. Народ собирал металлолом для авиастроения. Для тех, кто всегда жил экономно и скромно, война стала, можно сказать, бедой; для тех же, кто привык к роскоши, дорогой косметике и колготкам, она сделалась настоящим бедствием.

Если первой жертвой всякой войны традиционно считается правда, то вторыми после нее страдают финансы. Военные расходы поставили экономику Британии на грань банкротства. Черчилль не жалел средств на национальную оборону, несмотря на предупреждения канцлера казначейства сэра Кингсли Вуда, скончавшегося в сентябре 1943 года, а затем и сэра Джона Андерсона. Подоходный налог вырос с семи шиллингов шести пенсов до десяти шиллингов, то есть с 37,5 до 50 процентов, и многие британцы покупали государственные сберегательные сертификаты по патриотическим низким процентным ставкам. Занятость во всех производительных отраслях экономики (то есть без учета вооруженных сил, здравоохранения, системы образования и других подобных сфер человеческой деятельности) за годы войны сократилась на 1,6 миллиона человек[211].[212] Поскольку больше половины производительных сил тратилось на вооружения, экспорт упал до такого уровня, что в 1945 году образовался отрицательный торговый баланс в размере 1,04 миллиарда фунтов стерлингов (перед войной он составлял всего лишь 387 миллионов фунтов). Выбытие из производительной сферы огромного числа людей, содержание вооруженных сил, приобретение и производство вооружений и военного снаряжения и снижение налоговых поступлений привели к тому, что Британия в период между 1939 и 1945 годами была вынуждена истратить большую часть финансовых резервов и продать почти все зарубежные активы.

К концу войны внешний долг Британии увеличился в пять раз, до 3,35 миллиарда фунтов стерлингов, и страна превратилась в самого главного должника в мире. Не договорился бы экономист Джон Мейнард Кейнс, предсказавший Британии «финансовый Дюнкерк», с Соединенными Штатами в декабре 1945 года о займе в размере 3,75 миллиарда долларов, страна вполне могла стать экономически несостоятельной. «Не будь займа, — писал финансовый редактор газеты «Гардиан» Ричард Фрай, — в стране мог начаться голод, пришлось бы отложить многие программы реконструкции и восстановления (жилья, электростанций, железных дорог и т.п.), а политические последствия могли приобрести революционный характер»[213]. Правительство Черчилля сознательно шло на финансовые риски, стремясь к тому, чтобы Британия вела войну в полную силу.

6

В то время как Британия отстаивала свою независимость, другие государства, тоже не оккупированные Германией, объявляли нейтралитет. Среди них были Турция (и союзники, и страны Оси пытались втянуть ее в свой лагерь), Швейцария (обладала большой гражданской армией и легко обороняемой территорией), Португалия (не очень уверенно, но занимала сторону союзников), Ватикан (был настроен против нацистов, хотя вел себя дипломатично), Ирландия (ее могли защитить и Ла-Манш, и британские ВВС, и ВМФ) и Швеция (в июле 1940 года предоставила Германии право перемещать войска через ее границы и гарантировала поставки железной руды для германской военной промышленности). В стан нейтралов можно зачислить Испанию: ее диктатор генерал Франсиско Франко чувствовал себя обязанным Гитлеру за поддержку в гражданской войне, но предпочитал наблюдать со стороны за тем, кто возьмет верх. Гитлер в октябре 1940 года во время встречи в Гендайе на границе с Францией девять часов уговаривал каудильо объявить войну союзникам, и позднее Франко утверждал: «Я скорее вырвал бы себе три или даже четыре зуба, но не согласился бы вовлечь себя в новую войну»[214].

Черчилль сказал о нейтралах в радиовыступлении 20 января 1940 года: «Каждый из них надеется, что если хорошо накормить крокодила, то он съест его последним. Все рассчитывают на то, что шторм пройдет прежде, чем они начнут тонуть». Не всем нейтралам понравились эти слова Черчилля, но он был прав. Швейцария, имевшая под ружьем 450 000 человек и считавшая себя «неприступным редутом», объявила о нейтралитете еще в марте 1938 года. Тем не менее швейцарцы пропустили через свою территорию немецкие и итальянские грузовые составы и лишь запретили провозить войска. Они неплохо заработали на этом. Перед войной швейцарская лесозаготовительная компания, получавшая государственные субсидии, построила концлагерь Дахау. Переговоры о контракте на сумму 13 миллионов швейцарских франков вел сын главнокомандующего Анри Гисана.

Трудно сказать, сколько невинных людей погибло из-за отказа Швейцарии принимать евреев, бежавших от милиции «Виши» в 1942—1943 годах. Швейцария фактически игнорировала требования пересмотреть драконовские иммиграционные законы, вследствие которых в страну после начала войны смогли въехать только семь тысяч человек. Генрих Ротмунд, шеф полицейского департамента министерства юстиции и полиции, приказывал своим людям останавливать евреев, пытавшихся перейти границу в лесистой местности у Понтарлье-Безансона, а тех, кто оказывался на территории Швейцарии, выдворять обратно во Францию. «Происходили страшные вещи, — писал швейцарский историк. — Некоторые беженцы совершали самоубийства на глазах у швейцарских пограничников»[215].

Швейцарское правительство объясняло свой отказ впускать евреев-беженцев тем, что вместе с ними якобы могут проникать и диверсанты. Приводились и другие доводы: швейцарцы потеряют работу, поскольку иммигранты не поедут в третьи страны. Власти запретили въезд в страну любому беженцу или иммигранту, «занимающемуся профессиональной деятельностью, оплачиваемой или неоплачиваемой». Тем не менее к маю 1945 года в лагерях находилось 115000 беженцев, не считая тех, кто остановился в отелях или у друзей. За годы войны в Швейцарию прибыли или через ее территорию проехали 400 000 человек, включая, конечно, тех, кто попал затем в руки к немецким и итальянским фашистам[216].

Уступчивость шведов начала проявляться еще раньше. В начале 1940 года они решительно отказались пропустить через свою территорию британские и французские экспедиционные силы для оказания помощи Финляндии в войне с Россией. Позднее правительство Стокгольма предоставило территорию страны немцам для переброски дополнительных войск в оккупированную Норвегию. В период между июлем 1940 года и августом 1943-го по железным дорогам Швеции было перевезено не менее 140 000 немецких солдат и бесчисленное количество военных грузов, что избавило вермахт от необходимости пользоваться опасными морскими путями.

Перед вторжением немцев в Россию шведы разрешили им перебросить через свою территорию целую дивизию. В следующем году шведские суда доставили в германские порты 53 процента импортной железной руды, необходимой для производства вооружений, снова избавив немецких моряков от опасных встреч с кораблями союзников. Лишь после битвы под Сталинградом в феврале 1943 года шведы, увидев, кто может выиграть войну, пошли на уступки союзникам и заставили немцев перевозить руду на собственных судах. И только в апреле 1944 года Швеция прекратила поставлять в Германию шарикоподшипники. А после войны были найдены компоненты ракет «Фау-2» со штемпелями «Сделано в Швеции». По словам Альберта Шпеера, Гитлер намеревался построить на месте Берлина новую столицу — Германию — почти целиком из шведского гранита, который шведы обязывались доставлять ему в продолжение всей войны вместе с железной рудой и шарикоподшипниками. Победи Гитлер в войне, уже на другой день от суверенитета Швеции, Швейцарии, Ирландии и других нейтралов остались бы одни потроха. В конце января 1942 года Гитлер, отметив, что шведы и швейцарцы «всего лишь играют в солдатики», сказал приближенным в Бергхофе: «Евреи должны собрать свои пожитки и исчезнуть из Европы… Надо очистить от них и Швейцарию, и Швецию. Мы не можем позволить, чтобы у нас за спиной тлели очаги ненадежности»[217].

Самым одиозным было дезертирство Ирландии из борьбы цивилизованного мира с нацизмом. Его нельзя было объяснить ни территориальной близостью к Германии, как в случае Швейцарии и Швеции, ни притворством. Даже на завершающей стадии войны, когда Германия терпела поражение за поражением, тышох Имон де Валера все еще воздерживался от публичного осуждения и нацизма и Гитлера. (Порицая нападение Германии в 1940 году на нейтральные Нижние страны, глава правительства так и не назвал агрессора.) А о своем визите в германскую миссию в Дублине, чтобы выразить соболезнования в связи со смертью Гитлера в апреле 1945 года, де Валера впоследствии говорил: «Я поступил совершенно правильно и, по моему мнению, разумно». К тому времени уже были освобождены узники Бухенвальда и вскрылись ужасающие последствия геноцида. Общественность Великобритании и Соединенных Штатов была шокирована и возмущена действиями тышоха, о чем, конечно, умолчала подцензурная пресса Ирландии.

Нейтралитет Ирландии вызвал негодование во всей остальной части Британских островов, и не один Черчилль считал, что страна, «находясь легально в состоянии войны, пряталась за чужие спины». В 1938 году правительство Чемберлена передало Ирландии три стратегически важных атлантических порта, которые Британия удерживала по условиям англо-ирландского договора 1922 года. Когда через год началась война, Дублин не разрешил британскому флоту входить в эти порты, и в Лондоне поняли, что совершили непоправимую ошибку. Черчилль сказал военному кабинету: «Ирландия теперь с видимым удовольствием душит Англию»[218]. Ирландская шутка того времени — «и против кого же мы нейтральны?» — для него была вовсе не смешной. Нейтралитет Ирландии можно было объяснить только застарелой враждебностью к Британии, взращенной вековыми взаимными антагонизмами. Ослепленное ненавистью правительство де Валеры пренебрегло более серьезными проблемами, возникшими в 1939 году.

Потеря атлантических морских баз в южной и западной Ирландии создала большие трудности для британского флота. Конвои не могли уходить далеко в океан, как во время Первой мировой войны. Эскадренным миноносцам и корветам требовалось больше времени для заправки топливом. Буксиры не могли оказать своевременную помощь судам, терпящим бедствие. И конвои должны были идти кружным путем — из шотландских портов. «Вряд ли возможно подсчитать, сколько моряков и кораблей погибло из-за оппортунизма Ирландии, — писал Николас Монсаррат, романист, командовавший фрегатом во время «Битвы за Атлантику». — Для всех очевидно одно — последствия оказались тяжелыми и трагическими». Персонажи его повести вымышленные, но слова главного героя, командира фрегата в конвое, отражают реальную ситуацию:

«Трудно не проникнуться презрением к такой стране, как Ирландия. Это была и ее война, а шансы сохранить свободу и независимость в случае победы Германии были равны нулю. То, что Ирландия самоустранилась от конфликта, поставило всех моряков в Атлантике в тяжелое положение, создало не только угрозу для их жизни, но и привело к их гибели. Это не могло не вызывать у них вполне заслуженное чувство брезгливости… Среди людей, которых хотелось бы благодарить после войны, конечно, не может быть тех, кто стоял рядом и равнодушно смотрел, как тебе отрезают голову».

Поскольку нейтралы выбыли из войны, Британии оставалось полагаться на очаги сопротивления нацистам в оккупированных странах, и 19 июля 1940 года Черчилль подписал распоряжение о создании Управления специальных операций (УСО) для «координации диверсионных актов и саботажа за рубежом»[220]. Зародился мир секретных агентов, ночных парашютных десантов, тайников оружия, цианистого калия, поддельных документов и золотых соверенов — предмет будущих остросюжетных книг и фильмов, в которых деятельность УСО будет живописаться с таким пиететом, какого она вряд ли заслуживала.

«Солдаты регулярной армии не годятся для того, чтобы возбуждать революции, — писал лейборист Хью Далтон, назначенный шефом УСО. — Они не способны провоцировать социальный хаос и пользоваться всеми теми неджентльменскими методами борьбы, которыми владеют нацисты». Черчилль всегда интересовался нестандартными способами и средствами ведения войны, и УСО можно считать его детищем. Поручив 16 июля 1940 года Далтону возглавить Управление специальных операций, он напутствовал его: «Запалите всю Европу!»[221]. Агенты УСО должны были, используя движения Сопротивления, отвлечь как можно больше немецких дивизий вначале с Восточного, а затем с Итальянского и Западного фронтов. Но это приводило к многочисленным жертвам среди мирного населения (а нередко и к неоправданным убийствам). Подрывы коммуникаций в тылу врага были небесполезны перед днем «Д». Однако они оборачивались трагедией для местных жителей: именно на них немцы обрушивали весь свой гнев после того, как исчезали агенты УСО. Немцы без колебаний проводили массовые расстрелы заложников в отместку за нападение на них в оккупированной Европе. Они могли уничтожить целые деревни — слишком высокая цена за не всегда стратегически оправданные операции УСО. Диверсионная деятельность была действительно успешной лишь в одном: она помогала народам Европы восстановить чувство собственного достоинства и самоуважения. В особенности это касалось Франции, которая всегда считала себя (и была таковой) lagrande nation (великой нацией)[222].

Акции УСО сыграли важную роль в противостоянии амбициям Сталина. Отчасти благодаря вооружениям, доставленным агентами УСО, вождь югославских партизан маршал Иосип Броз Тито смог выстоять против русских в 1945— 1946 годах, а в Греции победили антикоммунисты. Французские коммунисты вполне могли устроить государственный переворот осенью 1944 года, если бы агенты УСО не раздали «резистантам» полмиллиона мелкого стрелкового оружия. В марте 1945 года УСО помогло королеве Вильгельмине вернуться на трон в Голландии; в Бирме британские агенты весной 1945 года убедили У Онг Сана поменять свои политические взгляды и перейти на сторону союзников. Агенты УСО провели важные операции против немецких ядерных установок «тяжелой воды» в Телемарке и Верморке, задержав создание атомной бомбы в Германии. Кроме того, наземные операции иногда давали больший эффект, чем бомбардировки. Ранцевыми зарядами, доставленными 5 ноября 1943 года агентами УСО, были полностью разрушены главные установки завода «Пежо» в Сошо у Монбельяра, производившего танковые башни. За четыре месяца до диверсии британские ВВС тоже бомбили завод, но бомбы не попали в цель, что привело к многочисленным жертвам среди гражданского населения[223].

Серьезные проблемы для УСО создавали внутренние распри в европейских движениях Сопротивления. В Греции и Югославии монархисты враждовали с коммунистами, в то время как, например, во Франции движение Сопротивления объединяло широкий политический спектр его участников — от голлистов до коммунистов-франтирёров. Сложности возникали в связи с проведением операций. Как организовать тайные диверсионные отряды, не привлекая к ним внимание? Как заручиться поддержкой местного населения, не подвергая его карательной мести нацистов? УСО постоянно конфликтовало с ВВС из-за самолетов, необходимых для забрасывания диверсантов, с министерством иностранных дел, требовавшим соблюдать суверенитет нейтралов, с войсковыми командующими по поводу стратегических целей операций, с военным кабинетом (где УСО прозвали «службой рэкета») из-за выделения финансовых и материальных средств. При этом затруднения в разрешении конфликтных ситуаций испытывал даже такой закаленный в политических схватках боец, как Далтон.

Британцы, допуская возможность мстительной расправы над мирными жителями в оккупированных странах Европы, понимали, что нечто подобное может произойти и с ними в случае вторжения Германии на их родной остров. Полковник (позднее генерал-майор) Колин Габбинз сформировал вспомогательные подразделения для продолжения борьбы с немцами после вторжения и, остерегаясь предательства при угрозе возмездия, позаботился и о том, чтобы местное население не знало о местоположении тайных убежищ. Регулярная армия тоже готовилась к нашествию нацистов. «Мы сооружали заграждения на дорогах, расчищали огневые позиции, — вспоминал Майкл Говард из Колдстримского гвардейского полка. — И мы были вооружены не дробовиками. Я обшарил всю местность в поисках узких дорог, где мы могли бы натянуть проволоку и обезглавить немецких мотоциклистов. Нам, по крайней мере мне, даже в голову не приходило, что немцы, разозлившись, могут расстрелять всю деревню. Я не думал и о том, что если немцы выиграют войну, то меня и всех молодых людей старше семнадцати лет отправят как рабов в Германию, а судьба моей матери, стопроцентной еврейки, будет еще тяжелее»[224].[225]

Провал гитлеровского плана «Морской лев» означал, что британцы избежали трагической участи стран Европейского континента. Британцам не пришлось, подобно народам оккупированной Европы, делать страшный выбор между жизнью и смертью и идти на компромиссы. В продолжение всей войны Черчилль часто апеллировал к моральному духу 1940 года — annus mirabilis, чудесного года в истории Британии; делали это и другие политики. Теперь перед британскими стратегами открывалась зияющая пропасть неизвестности. Что приготовили для них страны Оси? Скорее из-за отсутствия альтернативы, а не по каким-то иным причинам, война переместилась на побережье Северной Африки и Средиземноморья. Скоро победа в «Битве за Англию» будет казаться лишь эпизодом в длительной и непредсказуемой борьбе с фашизмом.

Глава 4

БОРЬБА ЗА СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ

сентябрь 1939 июнь 1942

Похоже, вы единственный противник, которого я могу одолеть.

Лорд Уэйвелл за игрой в нарды с графиней Ранферли 3 мая 1941 года

1

«До Аламейна у нас не было побед, после Аламейна у нас не было поражений», — написал Черчилль в военных мемуарах. Как и в любом обобщении, в его замечании содержится зерно истины, если даже не учитывать «Битву за Англию». Однако Черчиллю следовало бы добавить — «в войне с немцами», поскольку на счету британцев было немало замечательных побед над итальянцами. Они были настолько значительными, что Гитлеру пришлось бросить в Средиземноморье войска, которые ему пригодились бы в России. Столкнувшись с угрозой поражения фашизма в Африке, Гитлер решил прийти на помощь своему идеологическому единоверцу Бенито Муссолини сначала в Африке, а потом и в Греции, хотя они и не играли ключевой роли в достижении главной стратегической цели — завоевать Россию.

Первым в череде британских командующих в длительной военной кампании «Западная пустыня» был Арчибальд Уэйвелл, являвший собой образец офицера британской армии старой школы. Предки Уэйвелла прибыли в Британию с Вильгельмом Завоевателем, и отец и дед были генералами, а сам он прекрасно учился и отличался незаурядной отвагой. Уэйвелл обладал великолепными спортивными данными (особенно в гольфе и поло), был капитаном полковой хоккейной команды, отличным стрелком, мог бы стать выдающимся лингвистом, владея урду, пушту и русским. Он участвовал в Бурской войне, в сражениях на северо-западной границе в Индии, в 1909 году поступил в колледж генштаба в Камберли, получив на экзаменах оценку 85 баллов. Уэйвелл женился на дочери полковника, ее звали Куинни. Он писал о ней с восторгом другу: «Она прекрасно охотится верхом с собаками!» К своему великому огорчению, Уэйвелл застрял в военном министерстве, когда в августе 1914 года все офицеры отправились во Францию и Фландрию. Хотя ему и удалось поучаствовать в боевых действиях, он почти всю Первую мировую войну прослужил офицером связи в армии великого князя Николая Николаевича на Кавказском театре военных действий, а затем у генерала Алленби в Палестине. Уэйвелл не только проявил себя с самой лучшей стороны, но и стал знатоком Среднего Востока: в 1937—1938 годах он командовал войсками в Палестине. Среди британских генералов Второй мировой войны он считался самым образованным и мыслящим офицером.

Как бы то ни было, Уэйвелл не сошелся характерами с Черчиллем, и два джентльмена едва переносили друг друга. Хотя Уэйвелл поддержал и создание в Северной Африке группы дальнего действия в пустыне Ральфа Багнольда, и неординарные операции Орда Уингейта в джунглях Бирмы, Черчилль считал его слишком осторожным и консервативным военачальником и хотел заменить. Когда в августе 1940 года Уэйвелл отчитывался в комитете по Среднему Востоку военного кабинета, Энтони Иден назвал его доклад «мастерским», а отрывисто-грубые вопросы Черчилля оскорбили генерала[227]. Уэйвелл остался на своем месте: в Африке сложилась слишком рискованная ситуация, и Британия, все еще находившаяся под угрозой вторжения, катастрофически теряла танки.

В середине сентября по приказу Муссолини, уже мнившего себя вторым Цезарем, 10-я армия маршала Родольфо Грациани вторглась в Египет, захватив Сиди-Баррани. Она остановилась в семидесяти пяти милях от британцев, у Мерса-Матруха, и обе армии занялись укреплением своих позиций. Для Британии в Египте наступили крайне напряженные дни. «Мы сооружали кукольные танки, кукольные орудия, — вспоминал сапер Нильской армии Боб Мэш. — С воздуха казалось, что у нас огромная сила. Мы надували резиновые танки, расставляли их на огневые позиции, вечером убирали, перевозили на три-четыре мили вперед, снова надували, устанавливали на позиции, и с воздуха казалось, что у нас множество танков. Точно так же и в зоне канала… каждая вторая зенитка была деревянная»[228].

8 декабря 1940 года друг Уэйвелла генерал-лейтенант Ричард О'Коннор, командующий армией «Западная пустыня» (имевший всего 31 000 человек, 120 орудий и 275 танков), контратаковал четырехкратно превосходящие силы противника, разбивая поочередно его укрепленные участки[229]. Операция «Компас» была поддержана флотом и ВВС. К середине февраля О'Коннор, воспользовавшись паническим состоянием духа итальянцев, очистил от них Египет, взяв в плен 38 000 солдат и офицеров. 5 января пала Бардия. 22 января 7-я бронетанковая дивизия («Крысы пустыни») овладела ключевым портом Тобрук, которому суждено переходить из рук в руки в продолжение последующих двух лет. Как всегда, важнейшую роль сыграло воздушное превосходство, особенно выигрышное в условиях пустыни, не предоставляющей возможностей для надежного укрытия. Британские летчики быстро добились господства в воздушном пространстве, вытеснив итальянскую авиацию Реджи Аэронаутика[230]. Существенную помощь О'Коннору оказал британский флот, контролировавший североафриканское побережье, поскольку большая часть приморской дороги простреливалась крупнокалиберными корабельными орудиями.

Воодушевившись успехами на севере, Уэйвелл решил заняться южным флангом. Когда Италия вступила в войну, герцог Аоста, вице-король Эфиопии (Абиссинии), ввел в Судан войска численностью 110 000 человек, захватив Кас-салу, а затем завладел Мояле на границе Кении и Берберой в Британском Сомали. Уэйвелл некоторое время выжидал, а в конце января 1941 года две армии Британского Содружества численностью 70 000 человек — в основном южноафриканцы — взяли войска Аосты в клещи и нанесли ему сокрушительное поражение.

4 апреля генерал-лейтенант сэр Алан Каннингем оккупировал Аддис-Абебу, преодолев тысячемильное расстояние бросками по 35 миль в день, взяв в плен 50 000 человек и завладев территорией 360 000 квадратных миль при минимальных потерях — 135 убитых и четверо пленных[231]. Император Эфиопии Хайле Селассие вернулся в столицу 5 мая, ровно через пять лет после того, как ее захватили итальянцы. Аоста и его огромная, но деморализованная армия капитулировали 17 мая. Красное море и Аденский залив вновь стали доступны для кораблей и судов союзников.

Тем временем на севере победу за победой одерживал О'Коннор. Он отстоял Суэцкий канал и оттеснил итальянцев по всему побережью к Бенгази. Пока 6-я дивизия преследовала стремительно отступавшего Грациани, 7-я дивизия преодолела пустыню через Мекили, перерезав Киренаикский выступ, и отсекла итальянцев. 5—7 февраля 1941 года в битве при Беда-Фомм у Сиртского залива войска Британской империи и Содружества одержали первую значительную наземную победу во Второй мировой войне. За два месяца — с 7 декабря 1940 года — экспедиционные силы «Западная пустыня» достигли успехов, которые опровергают первую часть высказывания Черчилля, приведенного ранее. Они ликвидировали девять итальянских дивизий и частично десятую, продвинулись на пятьсот миль, захватили 130 000 пленных, 380 танков и 1290 орудий, потеряв 500 человек убитыми и 1373 —ранеными. За всю кампанию силы, которыми мог распоряжаться Уэйвелл, ни разу не превышали двух дивизий, и лишь одна из них была бронетанковая. Это был африканский «Аустерлиц». Товарищ по приготовительной школе написал в рубрике «Одноклассники» журнала «Саммер филдз»: «Уэйвелл отлично воюет в Африке».

Первостепенное значение имела бронетанковая мобильность. Майкл Карвер, в будущем фельдмаршал, а пока офицер генерального штаба 2 ранга (оперативная группа) у генерал-лейтенанта Ч.У.М. Норри, вспоминал: «До этого времени никто — ни старшие, ни младшие офицеры вне зависимости от рода войск — понятия не имел о том, что такое маневренные операции по широкому фронту, когда танки сражаются с танками… Все учились на ходу, даже Королевский танковый полк должен был полагаться вначале на теорию, здравый смысл или интуицию»[232]. Конечно, сказывался и низкий боевой дух итальянцев. Подполковник Рональд Белчем из 7-й бронетанковой дивизии называл его «синтетическим, поддерживаемым неустанной пропагандой и готовым упасть при первом поражении, как плохо приклеенные обои, что, собственно, и случилось»[233]. Тем не менее Уильям «Стрейфер» Готт говорил Энтони Идену: итальянцев нельзя называть трусами, просто их толком не подготовили к боям в пустыне[234].

После сражения при Беда-Фомм Уэйвелл запретил О'Коннору брать опорный пункт стран Оси Триполи и приказал остановиться у Эль-Агейлы. Когда в октябре 1940 года Муссолини вторгся в Грецию, военный кабинет решил оказать грекам помощь. Решение было политически понятное и желательное, но в военном отношении гибельное. Уэйвеллу уже не хватало людей на Среднем Востоке, а ему надо было изыскать дополнительные войска для отправки на другую сторону Средиземного моря и ослабить свои силы, растянувшиеся от Персидского залива до Мальты и Восточной Африки. Генерал-лейтенант Генри «Джамбо» Мейтленд Уилсон действительно отправил большой контингент войск в Грецию по личному указанию Черчилля. Это была ошибка: Средиземноморский театр все еще нуждался в военной силе. Заместитель секретаря военного кабинета Лоренс Берджис заметил в апреле 1941 года: «Когда конвой танков, предназначавшихся для Египта, готовился отправиться в опасный средиземноморский путь, премьер-министр, информируя правительство о маршруте, сказал: "Если кто-то из вас мастак молиться, то сейчас для этого самое время"»[235]. Только после поражения, нанесенного итальянцам О'Коннором в Ливии, Гитлер решил поддержать там Муссолини. Немцы перебросили пятьсот самолетов из Норвегии в Сицилию и разбомбили Бенгази так, что британцы не могли больше пользоваться этим портом. После отправки войск в Грецию и на Крит от экспедиционных сил «Западная пустыня» осталась лишь одна бронетанковая дивизия, часть пехотной дивизии и одна моторизованная бригада. В марте 1941 года Гитлер послал генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля в Триполи, поручив ему возглавить 5-ю легкую и 15-ю танковую дивизии, которые начали передислокацию еще 12 февраля. В августе его войска получили статус танковой группы, а 5-я легкая дивизия стала 21-й танковой. Хотя технически только 15-я и 21-я танковые дивизии составляли Африканский корпус Роммеля, в него входили все германские силы под его командованием, включая 90-ю легкую дивизию. Формально Роммель должен был подчиняться итальянским генералам — кроме Грациани, которого убрали после поражения при Беда-Фомм, — но получал указания непосредственно от Гитлера. Успехи Роммеля во Франции еще выше подняли его авторитет в вермахте. Во время Первой мировой войны он был удостоен ордена «Пур ле Мерит» — высшей в Германии награды за воинскую доблесть. Теперь ему предстояло превратиться в героического «Лиса пустыни».

2

Когда 4 октября 1940 года Гитлер встретился с Муссолини на Бреннерском перевале, фюрер ничего не сказал дуче о том, что буквально через три дня он оккупирует Румынию[236]. Их «жесткая дружба» не отличалась доверительностью и взаимопониманием. Муссолини тоже не поставил в известность Гитлера, когда приказал генералу Себастьяно Висконти Праске вторгнуться 28 октября в Грецию десятью дивизиями из уже оккупированной Албании. Труднопроходимая местность, морозы ниже двадцати и отчаянное сопротивление греков, которыми командовал генерал Александр Папагос, вынудили итальянцев отойти обратно в Албанию. «Буйные реки, бездонная грязь и жуткий холод, — писал современный комментатор, — довершили крах итальянского наступления, политически безмозглого и в военном отношении неподготовленного»[237]. При содействии частей британских ВВС, посланных Уэйвеллом, позаботившемся о том, чтобы иметь базы для бомбардировки нефтяных промыслов Плоешти в Румынии, греки к Рождеству продвинулись так далеко в глубь Албании, что итальянского начальника штаба маршала Пьетро Бадольо отправили в отставку. Гитлер, уже решивший поддержать итальянцев в Северной Африке, теперь должен был спасать их и от греков.

Медвежью услугу оказал немцам югославский принц-регент Павел, изъявивший желание присоединиться к странам Оси и подписавший 25 марта Тройственный пакт, заключенный между Германией, Италией и Японией, что вызвало бурю негодования в Белграде. Под влиянием успехов союзников в Греции, Албании и Ливии восемнадцатилетний принц Петр II объявил себя совершеннолетним и на следующий день сверг Павла с помощью британских спецслужб. Переворот в Югославии привел в бешенство Гитлера. Еще 29 июля 1940 года он дал указание ОКХ разрабатывать планы вторжения в Советский Союз. Неожиданно для него на правом фланге, в Юго-Восточной Европе, начал формироваться враждебный блок Греции, Югославии и Британии. Фюрер незамедлительно распорядился подвергнуть Югославию «молниеносному» захвату с «беспощадной жестокостью»[238]. О том, с какой «беспощадной жестокостью» немцы вторгались в Югославию, свидетельствует такой факт: от бомб люфтваффе в один день погибло 17 000 югославов, почти столько же жертв вызвали налеты британских ВВС на Дрезден в феврале 1945 года[239].

6 апреля 1941 года на Югославию, только что обретшую свободу, успевшую мобилизовать лишь две трети из своих тридцати трех дивизий, не имевшую танков и располагавшую всего лишь тремястами самолетами, одновременно с севера, востока и юго-востока напали полмиллиона немцев, венгров, румын и болгар. Это вторжение считают «шедевром военного искусства германского штаба»[240]. Загреб пал на четвертый день, Белград — на шестой, Сараево — на девятый, и Югославия капитулировала через одиннадцать дней, 17 апреля, а король Петр и правительство бежали, едва не попав в руки к нацистам. Гитлер потерял всего 558 человек, потери югославов составили 100 000 убитых и раненых и еще 300 000 пленных. Меллентин писал: «Только сербы отнеслись к нам по-настоящему враждебно». Немцы быстро умиротворили Хорватию, предоставив ей независимость, а за ней — Словению и Боснию[241]. Позднее борьбу против немцев (и между собой) повели монархисты-четники во главе с полковником Дражей (Дроголюбом) Михайловичем и прокоммунистические партизаны, возглавляемые маршалом Тито. Тем не менее Гитлер пока мог записать на свой счет еще одну молниеносную победу — после Польши, Дании, Норвегии, Франции, Бельгии и Голландии.

Фюрер не стал медлить и с нападением на Грецию, оборону которой существенно усилил Уэйвелл, руководствуясь указаниями военного кабинета. Ретроспективно можно заметить, что экспедиция Британского Содружества в Грецию была одним из самых непростительных промахов, приведшим к распылению сил Уэйвелла и не позволившим ему эффективно сражаться ни в Греции, ни в Ливии. Британцы и греки не смогли должным образом координировать свои действия, последние хотели (патриотично, но чересчур оптимистично) сражаться и за Фракию, Македонию и Албанию, и в результате немцы быстрым танковым ударом в обход горы Олимп 23 апреля принудили греческую армию капитулировать[242]. Свастика появилась над Акрополем через четыре дня. После самоотверженной обороны австралийцами и новозеландцами Фермопил, хранивших историческую память о былых героических подвигах в защиту западной цивилизации, все-таки пришлось эвакуировать 43 000 офицеров и солдат Британского Содружества из восточных портов Пелопоннеса на остров Крит и в другие места. Естественно, большая часть тяжелых вооружений осталась в Греции. Показательны потери воюющих сторон: немцы — 4500 человек; британцы — 11 840 убитых, раненых и пленных; греки — 70 000.[243] Однако немцы на этом не остановились.

3

Командовал обороной Крита генерал-майор Бернард Фрейберг, награжденный четырьмя орденами «За боевые заслуги» и прозванный Черчиллем «Саламандрой» зато, что он был двенадцать раз ранен и всегда выходил живым из-под смертельного огня. В его распоряжении было 15 500 британских солдат и офицеров, эвакуированных из Греции (сломленных и измотанных), 12 000 человек, прибывших из Египта, 14 000 греков, немного артиллерии и 24 исправных истребителя. Этими силами он должен был отразить атаку первой волны XI воздушно-десантного корпуса генерала Курта Штудента — 11 000 отборных и отдохнувших парашютистов. Владея Критом, немцы могли угрожать Восточному Средиземноморью, бомбить Египет и Ливию и оборонять Коринфский канал, по которому транспортировалась итальянская нефть. Утром 20 мая немцы начали операцию «Меркурий» по захвату трех аэродромов на северном побережье острова. В ней участвовали 716 самолетов (в том числе 480 бомбардировщиков и 72 планера), сбросивших 7-ю воздушно-десантную дивизию генерала Александра Лёра, а на следующий день 5-ю горнострелковую дивизию. Один из аэродромов — Малеме — немцы отбили у 5-й новозеландской бригады уже 21 мая, хотя и с большими потерями. К 27 мая на Крит высадились от 20 000 до 30 000 немецких парашютистов. В боях британского флота с люфтваффе, как и у берегов Норвегии, корабли уступали самолетам: затонули три крейсера и шесть эсминцев, серьезные повреждения получили два линкора и авианосец «Формидебл», потерявший все истребители[244]. Генерал Фрейберг получил предупреждение о нападении на основе расшифровок «Ультры», но не смог в полной мере воспользоваться секретными данными из-за опасений раскрыть важный источник информации.

Когда Уэйвелл утром 26 мая встречался на борту «Уорспайта» в Александрии с главнокомандующим Средиземноморского флота сэром Эндрю Брауном Каннингемом (старшим братом генерал-лейтенанта Алана Каннингема), мнение штаба было единодушным: Фрейбергу придется капитулировать, так как флот понесет потери при эвакуации его войск и союзники утеряют контроль над Восточным Средиземноморьем. Немцы захватят Сирию, иранские и иракские нефтепромыслы и блокируют поставки нефти в Британию. Уэйвелл отметил также, что на постройку нового флота уйдет не менее трех лет. Мрачный прогноз Уэйвелла поддержали главнокомандующий австралийских сил на Среднем Востоке генерал сэр Томас Блейми, премьер-министр Новой Зеландии Питер Фрейзер и командующий британскими ВВС на Среднем Востоке маршал авиации Артур Теддер. Каннингем, выступавший последним, ответил:

«Флот всегда считал своим долгом доставлять армию через моря к местам сражений и, если армия терпит поражение, забирать ее обратно. Если мы нарушим эту традицию, то солдаты не будут больше верить морякам, не чувствуя за собой их поддержки. Вы говорите, генерал, что на постройку нового флота потребуется три года. А я скажу вам так: на закрепление в сознании людей новой традиции нужно триста лет. Если, джентльмены, вы сейчас прикажете армии на Крите сдаться немцам, то флот пойдет туда и вызволит морскую пехоту».

Черчилль тем временем телеграфировал из Лондона: «В этот решающий момент войны особенно важна победа на Крите. Держитесь изо всех сил». Уэйвелл все же приказал Фрейбергу уходить с Крита, без техники, начиная с 28 мая. В продолжение последующих четырех ночей, совпавших с годовщиной эвакуации из Дюнкерка, с острова было вывезено 16 500 солдат и офицеров. Британские моряки потеряли 2011 человек убитыми и ранеными, потери армии составили 3489 убитых и 11 835 пленных, немцы потеряли 5670 человек[246]. Однако в ходе боев было сбито 220 немецких самолетов и 150 повреждено, и немцы больше не предпринимали воздушно-десантные высадки. Не сбрасывали они десантников и на Мальту, особенно уязвимую для нападения с воздуха.

Немецкая оккупация дорого обошлась грекам. За первые восемнадцать месяцев от голода умерло не менее 40 000 человек, а за годы войны население страны сократилось на 300 000 человек[247]. Единственным средством выживания служило оливковое масло, а булка хлеба стоила два миллиона драхм. Немецкая армия использовала самые варварские методы для того, чтобы держать население в страхе. 117-я егерская дивизия в декабре 1943 года в отместку за действия партизан расстреляла всех жителей мужского пола Калавриты на севере Пелопоннеса — 696 человек.

4

24 марта 1941 года Роммель начал наступление в Ливии. Войска Уэйвелла, рассеянные по политическим мотивам на огромном пространстве — в Греции, на Крите, на востоке Африки, в Сирии, Ираке, Палестине, Эфиопии и Египте, — не смогли сдержать Африканский корпус в Киренаике. О'Коннор получил приказ отойти в случае необходимости восточнее Бенгази, но не рассчитывать на получение подкреплений до мая[248]. В первый же день пала Эль-Агейла, и Роммель отправил 21-ю танковую дивизию по пустыне через Мекили к Тобруку, который немцы безуспешно пытались отобрать у 7-й австралийской дивизии с 10 по 13 апреля. Роммель перелетал с места на место на своем «физлер-шторхе» — один раз его чуть не сбили итальянцы — и наконец 14 апреля осел под Тобруком, чтобы взять измором 7-ю австралийскую дивизию генерал-майора Дж. Д. Лаварака — осада продолжалась долгих семь с половиной месяцев. 12 мая через Средиземное море было доставлено 238 танков и 43 «харрикейна», но положение защитников города оставалось по-прежнему тяжелым.

О'Коннора, одного из самых талантливых британских командующих, немцы взяли в плен 17 апреля и отправили в Италию. «Это было для меня страшным потрясением — попасть в плен, — говорил он потом. — Никогда не думал, что это может со мной случиться, слишком самонадеянно, может быть. Мы оказались в нескольких милях в тылу нашего фронта, заехали в пустыню и, так уж получилось, нарвались на отряд немецкой разведки»[249]. Генерал совершил побег в декабре 1943 года и затем сражался в Нормандии. Но в апреле 1941 года он был крайне нужен для битв с Роммелем в пустынях.

«Открыв Средиземноморский фронт, страны Оси совершили грубейшую ошибку, — писал один известный историк, — и союзникам было бы неразумно не воспользоваться ею»[250]. В долгосрочном плане Средиземноморский театр негативно сказался на военных действиях Германии в России, что, конечно, было трудно предвидеть весной 1941 года. К примеру, 23,8 процента всей американской помощи России пойдет через Иран, а вторжение в Сицилию в 1943 году потребовало переброски эскадрилий люфтваффе из Норвегии, откуда они угрожали Мурманску. В краткосрочном плане Германия достигла внушительных побед и питала надежды на то, что так будет всегда.

Проход Хальфайя в шестидесяти пяти милях к востоку от Тобрука, прозванный «хеллфайр пасс» («проход огненного ада»), — одно из немногих мест, где подвижная техника могла подниматься по пятисотфутовым кругым склонам с прибрежной равнины на плато пустыни, и потому он имел стратегическое значение. Контратака, предпринятая Уэйвеллом 15—17 июня и имевшая целью снять блокаду Тобрука — операция «Баттлэкс» («Боевой топор»), — не удалась. Пятнадцать из восемнадцати танков «матильда» либо подорвались на минах, либо их подбили пушки танкового батальона и четыре 88-мм орудия[251]. После этого сражения Черчилль решил убрать Уэйвелла, которому, как сказал премьер-министр Энтони Идену, «недостает силы духа и упорства в преодолении трудностей — качеств, необходимых для успешного ведения боевых действий». Черчилль не скупился на нелестные слова: называл Уэйвелла и «неплохим президентом гольф-клуба», и «хорошим средним полковником», и «примерным председателем ассоциации тори»[252]. Конечно, Уэйвелла сделали козлом отпущения за ошибки, допущенные военным кабинетом и комитетом начальников штабов. Однако нельзя не учитывать, что после побед над итальянцами в конце 1940 — начале 1941 года в Сиди-Баррани, Бардии, Тобруке и Бенгази успехи Уэйвелла закончились, как только в Триполитании высадились немцы. «Из-за итальянцев я недооценил Роммеля», — говорил впоследствии с горечью и сам Уэйвелл.

Черчилля взбесил план полного вывода британских войск из Египта при «наихудшем варианте развития событий», подготовленный Уэйвеллом. «В распоряжении Уэйвелла четыреста тысяч человек, — возмущался премьер-министр. — Если они потеряют Египет, то прольется кровь. Я пошлю команды расстреливать генералов»[253]. Уэйвелл никогда даже не пытался сваливать вину на других людей. Он стоически перенес унижение и, готовясь к отъезду 22 июня 1941 года главнокомандующим в Индию, в принципе был согласен с Черчиллем в том, что на его месте нужна «новая рука и новая голова». Уэйвелла сменил генерал сэр Клод Окинлек.

Дела у британцев шли не так уж плохо весной и летом 1941 года. С апреля до августа они действовали вполне успешно в трех важных регионах — в Ираке, Сирии и в Иране, — обезопасив поставки нефти, без которой немыслима современная война. «Операции не отличались особым размахом, проводились без фанфар, — писал военный историк. — Но они имели колоссальное значение для выживания Британии»[254]. Хотя Соединенные Штаты (все еще нейтральные) и производили 83 процента мировой нефти в 1941 году, а на Средний Восток приходилось всего пять процентов, ее надо было доставлять через напичканную подлодками Атлантику и оплачивать из валютных запасов. Гораздо проще и дешевле было вывозить нефть из Ирана (8,6 миллиона тонн в год) и Ирака (4,3 миллиона тонн).

5

Ценнее любой валюты были договоренности, достигнутые Черчиллем и Рузвельтом во время встреч под кодовым названием «Ривьера», проходивших 9—12 августа 1941 года в заливе Пласеншия у поселка Ардженшия на юго-востоке Ньюфаундленда (Черчилль прибыл на линкоре «Принц Уэльский», а Рузвельт — на тяжелом крейсере «Огаста»). Эти исторические переговоры определили параметры англо-американского сотрудничества на ближайшие три года войны. Предусматривалось значительное увеличение помощи, которую Соединенные Штаты оказывали Британии до вступления в войну. Помимо того что Британия получала право закупать по ленд-лизу вооружения и другое военное имущество, Соединенные Штаты предоставили британскому флоту пятьдесят эсминцев в качестве компенсации за аренду британских военных баз в сентябре 1940 года и брали на себя охрану Западной Атлантики от немецких подводных лодок, что уже привело к столкновениям, заканчивавшимся, как правило, гибелью субмарин. Но самым главным итогом переговоров в заливе Пласеншия было установление дружеских отношений между Рузвельтом и Черчиллем, которые не виделись друг с другом со времени злосчастной встречи в 1918 году (Черчилль совершенно забыл об этом инциденте)[255].

Рузвельт и Черчилль договорились вести войну одновременно против Германии и Японии, но сначала нанести поражение Гитлеру, и это имело особое значение для Британии, испытывавшей крайнее напряжение. 12 августа они подписали документ, названный впоследствии лондонской «Дейли геральд» Атлантической хартией. В нем восемь основных англо-американских целей войны объединялись в одну совместную декларацию, провозглашавшую демократические ценности, за которые отдали свои жизни миллионы людей. К январю ее подписали еще двадцать четыре страны.

В преамбуле декларации говорилось: «После встречи мы полагаем уместным предать гласности общие принципы национальной политики двух стран, на которых зиждутся их надежды на лучшее будущее человечества». И далее: «Британия и Америка не стремятся к экспансии, территориальной или какой-либо другой, не поддерживают территориальные изменения, не санкционированные свободным волеизъявлением народов, которых они касаются; выступают за предоставление народам права самим избирать форму правления, при которой они хотели бы жить; требуют восстановления прав и самоуправления для тех, кто был насильственно лишен их». Другие пять принципов касались экономического сотрудничества, политических свобод, «свободы от страха и нищеты», свободного доступа к Мировому океану и «отказа от применения силы». Некоторые из этих принципов были чистейшей утопией, и они были нагло попраны, когда в 1945 году восточноевропейские нации попали в ненасытную советскую утробу. Однако в 1941 году они создавали идеалистическую основу патриотизма, отличавшую Вторую мировую войну от династических, торговых и территориальных войн прошлого.

6

В апреле 1941 года в результате военного переворота в Ираке к власти пришел англофоб генерал Рашид Али. Его правительство «национальной обороны» провозгласило независимость и 2 мая осадило британский гарнизон военно-воздушной базы Хаббания на Евфрате. Начальник летной школы, вице-маршал авиации Гарри Смарт, за три дня отбил нападение, а колонна, прибывшая из Трансиордании, к концу месяца захватила Багдад. Рашид Али бежал в Иран, и его сменил регент, симпатизировавший британцам. Затем наступил черед Сирии, подвластной правительству «Виши» и согласившейся снабжать Рашида Али германским оружием. Британцы при поддержке движения «Свободная Франция» 8 июня атаковали Сирию и 5 июля заключили перемирие, позволившее Британии оккупировать страну до конца войны. Соотношение сил в регионе резко изменилось 22 июня 1941 года, когда Гитлер вторгся в Россию и Черчилль объявил об альянсе с Советским Союзом. После того как иранское правительство отвергло англо-советское требование выслать немецких агентов из страны, британские и советские войска 25 августа вошли в Иран и менее чем за неделю подавили сопротивление националистов. Шаха принудили передать власть своему сыну, и 17 сентября британские и русские войска оккупировали Тегеран. С того времени и до завершения войны Ирак, Сирия и Иран находились в лагере союзников. Однако нет сомнений в том, что, окажись Египет в руках Роммеля, вряд ли Британия сохранила бы свои завоевания в регионе. Тобрук не сдавался, получая все необходимое по воздуху и морем, Роммель не мог идти дальше на восток, не взяв этот город, и Африканский корпус все долгое жаркое лето держал его в осаде в ожидании похолодания в ноябре, когда можно будет возобновить кампанию. Черчилль слал Окинлеку телеграмму за телефаммой, требуя освободить Тобрук от осады. Премьер-министр настаивал также на том, чтобы обустроить аэродромы на всем воздушном пути между Александрией и Мальтой. Окинлек был больше заинтересован в том, чтобы защитить долину Нила и нефтяные ресурсы Персидского залива. Он начнет действовать только после успешного завершения операций в Ираке, Сирии и Иране. 4 июля Окинлек телеграфировал Черчиллю: «Не предполагаю дальнейших наступательных действий до тех пор, пока не будет подготовлена соответствующая база»[256]. Черчилль хотел услышать от него нечто другое.

Военные действия возобновились лишь ночью в понедельник 17 ноября операцией «Крусейдер», самым крупномасштабным танковым наступлением британцев. Они серьезно рисковали. По словам Майкла Карвера, некоторые танки Окинлека были настолько немощные, что их приходилось подвозить к местам боев[257]. 8-я армия Британского Содружества, сформированная в сентябре 1941 года из экспедиционных сил «Западная пустыня» и подкреплений, была усилена до двух корпусов, и нападение застало Роммеля врасплох. Британцы атаковали из Мерса-Матруха, в танковом сражении в пустыне при Сиди-Резехе 19—22 ноября немцы их остановили, атака из Тобрука тоже захлебнулась. На этом этапе войны немецкие танки были просто-напросто лучше британских, что с неохотой признавал и комитет начальников штабов. 1 декабря начальником имперского генерального штаба стал генерал Алан Брук. Он писал «дорогому Оку, по-птичьему крючковатому Окинлеку: «Один из существенных дефектов наших танков, требующий незамедлительного исправления, заключается в их недостаточной огневой мощи. Мы делаем все возможное для того, чтобы получить "шестифунтовки" как можно скорее… Я обещаю вам, что у нас обязательно будут "шестифунтовки"»[258]. В марте Черчилль поручил провести расследование и доложить о том, как можно противостоять немецким танкам, стрелявшим снарядами 4,5 фунта. В комитете по обороне военного кабинета Брук сообщил о двух основных проблемах в крейсерских танках: в приводе ремня охлаждения и в смазочной системе, — и все необходимые запчасти уже отправлены[259].

Роммель предпринял контрнаступление, даже послал часть своих сил широким фланговым маневром в сторону Египта, но Окинлек выдержал атаку, и в воскресенье 7 декабря Африканский корпус отошел к западу от Тобрука, сняв блокаду города. Это было знаменательное событие, хотя его затмило нападение на Пёрл-Харбор, произошедшее в тот же день. 8-я армия, которой уже командовал генерал Ритчи, к концу года оттеснила Роммеля через всю Киренаику к Эль-Агейле. Подобно тому как события в Югославии отвлекли часть войск Уэйвелла, из-за вступления в войну Японии и Окинлек лишился двух отборных австралийских дивизий, 7-й и 9-й, которые правительство Австралии отозвало для защиты своей страны.

В январе 1942 года Африканский корпус и 8-я армия заняли позиции у Эль-Агейлы. Страны Оси с начала операции «Крусейдер» потеряли 24 500 человек убитыми и ранеными и 36 500 — пленными (в основном итальянцев); потери Британского Содружества составили 18 000 солдат и офицеров. Роммель пошел в наступление 21 января, захватив Бенгази и большое количество складского военного имущества, но между 4 февраля и 28 мая фронт постепенно стабилизировался у Газалы. Британцы заминировали сорокамильную линию Газала — Бир-Хакейм. Они превосходили силы Роммеля: 125 000 человек, 740 танков и 700 самолетов против 113 000 человек, 570 танков и 500 самолетов. Но первым, как всегда, должен был ударить Роммель[260].

Сражения в пустыне, отчасти по причине того, что у немцев было меньше возможностей для расправ с местным населением, отличались большим «джентльменством», чем в Европе и особенно на Восточном фронте. Доходило до курьезов. В феврале 1942 года бывший командующий 21-й танковой дивизией Африканского корпуса генерал-лейтенант Иоганн фон Равенштейн, взятый в плен новозеландцами в ноябре, выражая генерал-майору Джону Кемпбеллу восхищение его 7-й бронетанковой дивизией, написал: «Немецкие товарищи поздравляют вас от всего сердца с присуждением вам креста Виктории. Пока война, ваш враг, но с глубоким уважением, фон Равенштейн»[261].

Действительно, 28 мая Роммель атаковал линию Газалы, после чего на три недели завязались тяжелые бои. Карвер подсчитал, что с 27 мая до 1 июля он спал по два с половиной часа в сутки[262]. 31 мая итальянцы прорвались через минные поля, несмотря на бомбардировки британской авиации. 13 июня немецкие танки захватили стратегический перекресток, прозванный Найтсбридж. Роммель теперь угрожал тылу 8-й армии. После того как войска «Свободной Франции» в ночь на 10 июня оставили Бир-Хакейм, Ритчи пришлось отойти к Хальфайе на египетской границе и обречь Тобрук на новую осаду. Но на этот раз, когда британцы 20 июня дошли до Хальфайи, на другой день Тобрук пал под наземными и воздушными ударами Африканского корпуса Роммеля. Это было одно из самых тяжелых поражений британского оружия во Второй мировой войне. Черчилль в это время пребывал в Вашингтоне, совещаясь с Рузвельтом, сообщившим ему новость из Тобрука, и генералом Маршаллом, а по возвращении ему предстояло малоприятное объяснение с палатой общин. Он выиграл дебаты, но оставалось неясным, как долго он продержится на посту, если поражения будут продолжаться и дальше. Иногда забывают, что, несмотря на впечатляющее лидерство во Второй мировой войне, неудачи в Греции, на Крите, в Сингапуре и в Тобруке создавали для премьер-министра серьезные политические проблемы вплоть до середины 1942 года.

Хотя британские ВВС владели воздушным пространством, используя, как и в «Битве за Англию», фактор близости аэродромов к фронту, чего была лишена германская авиация, штабные офицеры Роммеля уже размечали, в каких каирских отелях будут жить, а в каких разместят свои офисы. Но прежде чем предаться отдыху, осмотру пирамид и загару под египетским солнцем, немцам надо было миновать маленькую железнодорожную станцию в шестидесяти милях западнее Александрии, затерявшуюся в безбрежной пустыне и называвшейся Эль-Аламейн. Она располагалась на самой короткой оборонительной линии, протянувшейся от моря до Каттарской впадины в глубь материка всего лишь на сорок миль и перекрывавшей Роммелю возможность южного флангового маневра. И здесь же проходила последняя линия обороны британцев перед Суэцким каналом.

На рубеже Аламейна генерал Окинлек создал отличные оборонительные позиции, и Роммелю не следовало атаковать их, но 1 июля он пошел в наступление, считая, что британцы деморализованы после недавнего поражения, и стремясь поскорее попасть в Каир. Войска Африканского корпуса были измотаны и растянуты, и после контратаки Окинлека, предпринятой 2 июля, весь месяц стороны безуспешно пытались побороть друг друга. К началу августа на фронте установилось затишье, Роммель занялся минированием — верный признак настроя на оборону, а британцы — подвозом военного снаряжения. В первой половине августа Окин-лека, которому, по мнению и Черчилля и Брука, не хватало наступательного духа, сменил генерал сэр Гарольд Александер, а командующим 8-й армией стал генерал-лейтенант Бернард Монтгомери. Британцы готовились ко второй, осенней фазе битвы при Аламейне. Роммель мог этого и не знать, но взятие Тобрука было его практически последней большой победой.

«Если говорить о землях в Европе, — писал Гитлер в «Майн кампф», имея в виду территории, необходимые для расширения жизненного пространства Германии, — то мы должны думать прежде всего о России и ее вассальных приграничных государствах»[263]. Он занял Югославию и Грецию в апреле и мае 1941 года, и они не были русскими вассалами. Фюрер протянул руку помощи в Северной Африке своему незадачливому младшему партнеру, оставив на западе непокоренной Британию. Гитлер тратил время и силы в Юго-Восточной Европе и Средиземноморье, предав забвению важнейший принцип стратегической концентрации. Это не имело особого значения в 1941 году, но пагубно сказалось на следующей кампании, которая затмила все, что происходило на театрах Второй мировой войны прежде и во всех войнах прошлого и настоящего.

Глава 5

«ВЫШИБАЯ ДВЕРЬ»

июнь декабрь 1941

Я всегда ненавидел снег, Борман, я всегда его ненавидел. Теперь я знаю почему. Это было дурное предчувствие.

Адольф Гитлер — Мартину Борману 19 февраля 1942 года

1

19 мая 1940 года, когда победа над Бельгией и Голландией была практически обеспечена, Гитлер получил презент — 92-страничный очерк жизни и военной теории генерала, графа фон Шлиффена, написанный в 1921 году Гуго Рох-сом. Подарил ее фюреру верный слуга, попечитель хлебосольства и придворный шут в рейхсканцелярии Артур «Вилли» Канненберг[265]. Если Гитлер и испытывал к кому-либо дружеские чувства, то Канненберг, очевидно, был одним из тех людей. Подарок был удачный и своевременный. Именно Шлиффен, начальник германского генштаба в 1891 — 1906 годах, разработал план военной кампании на два фронта, включающий стремительный бросок через Бельгию и мощный обхватывающий маневр правого фланга, завершающийся взятием Парижа. Он умер в 1913 году, за год до того, как его план начал реализовываться, и, как говорят, уходя из жизни, генерал сказал: «Сохраняйте силу на правом фланге!» Его преемник Хельмут фон Мольтке-младший нарушил завет военного теоретика: в результате Германия четыре года вела окопную войну на западе, в которой довелось поучаствовать и Гитлеру, и в конце концов проиграла войну на два фронта.

Гуго Рохс стремился и исследовать военную стратегию, и показать «характер немецкой нации», веря в то, что прусский аристократ воплощает в себе трудолюбие, скромность и добропорядочность — Шлиффен, например, протестовал против бомбардировок мирного населения во время франко-прусской войны, — но не эти идеи интересовали Гитлера в подарке Канненберга[266]. По многочисленным пометкам можно заключить, что прежде всего волновало немецкого вождя. Он оставил тридцать два карандашных замечания на полях двадцати страниц четвертой главы «План войны на два фронта по Шлиффену»: в ней ясно указывается на то, что для Германии опасно вести одновременно две войны — на востоке и на западе. Однако профессиональный подхалим Канненберг выделил совсем другие строки:

«Повторю еще раз. Пока Шлиффен стоял во главе генерального штаба, оборона рейха находилась в надежных руках. Шлиффен был убежден: он и его армия равноценны любой коалиции. Совершенно верно!.. Шлиффен обладал редчайшим даром верить в победу, проистекавшим из непокорной и неодолимой силы духа, свойственной истинному вождю — фюреру, который, подобно силам природы, сокрушает все препятствия и любые противодействия».

Автор не совсем прав. Почему «Совершенно верно!», если Германия проиграла войну на два фронта? Сомнительно и замечание насчет «равноценности любой коалиции». Но Гитлер, очевидно, принял к сведению ультрапатриотические заклинания Рохса, в том числе и о роли фюрера, и это отчасти объясняет, почему он повторил ошибки кайзера и Гинденбурга, развязав войну на два фронта, и последовал примеру шведского короля Карла XII и Наполеона, напав на Россию. Гитлер гордился своими историческими познаниями, однако история, похоже, его ничему не научила.

Судя по карандашным пометкам на полях четвертой главы книги о Шлиффене, Гитлер обратил внимание и на такое утверждение Рохса: «После того как будет разрешена проблема Франции, уничтожена английская армия и Германия победоносно укоренится на Сене, все остальное, по Шлиффену, устроится само собой». По мнению Рохса, Шлиффензнал, что российскую армию надо рассматривать «как еще одного врага» и сражаться в случае необходимости «против русских орд»[268]. Поскольку Гитлер скорее всего аннотировал книгу до 29 июля 1940 года, когда он приказал Кейтелю готовить план вторжения в Россию, его карандашные пометки свидетельствуют о том, что фюрер задумал нападение на Советский Союз еще раньше, впервые сделав недвусмысленные намеки на такую перспективу шестнадцать лет назад в «Майн кампф». По крайней мере можно утверждать, что идея вторжения в СССР приобрела четкие очертания в 1940 году под влиянием образа некоего вождя, способного «сокрушать все препятствия и любые противодействия» преимущественно силой воли, которая, подобно силам природы, делает фюрера и его армию «равноценными любой коалиции». Как бы несуразно это ни звучало, похоже, так оно и было.

Напав на Советский Союз, не поставив прежде на колени Великобританию, Гитлер совершил очередную грубейшую ошибку. Естественно, он недооценил способность русских людей спокойно переносить мучительные испытания. Но его действия вызывались и глубокой озабоченностью своей смертностью. «Я хорошо знаю, что не дотяну до среднего возраста обыкновенного человека, — признавался фюрер в кругу избранных, объясняя, почему он «не пропивает и не прокуривает жизнь»[269]. Поздним вечером 17 октября 1941 года в разговоре с рейхсминистром Фрицем Тодтом и гауляйтером Фрицем Заукелем о европеизации степей Гитлер сказал: «Я не увижу всего этого, но через двадцать лет Украина станет родным домом для еще двадцати миллионов человек, помимо коренных жителей»[270]. Гитлер был убежден: никто, кроме него, не решит задачу расширения Lebensraum, но знал, что жизнь его будет коротка, и потому стремился ускорить приближение заветной цели. «Мне повезло, что я занялся политикой в тридцать лет, — говорил он в конце 1941 года приближенным. — В сорок три года я стал канцлером рейха, а сейчас мне пятьдесят два… С возрастом оптимизм иссякает. Пружины слабеют. После неудач 1923 года («пивного путча» и заточения в Ландсберге) у меня было только одно желание — вернуться в седло. Сегодня я на это не способен. Осознание своей неспособности деморализует»[271].

Отчасти ощущение уходящей энергии побудило Гитлера начать Мировую войну чуть ли не сразу после того, как ему исполнилось пятьдесят лет (в апреле 1939 года), а затем напасть и на СССР.

Конечно, свою роль сыграли и три главных стержня его политико-идеологического кредо. Как отмечал Йен Кершоу, фюрер руководствовался тремя основными и неизменными догмами: Германия должна доминировать в Европе, раздвинуть Lebensraum и свести счеты с евреями[272]. Этим постулатам Гитлер оставался верен с двадцатых годов и до конца своих дней. Все они могли быть реализованы только завоеванием России, и ни один из них не мог быть воплощен в жизнь по отдельности.

Можно привести и другие мотивы. 1 февраля 1941 года Гитлер вызвал к себе Федора фон Бока, получившего звание фельдмаршала во время массового награждения высокими чинами 19 июля 1940 года, и принял его «чрезвычайно радушно». Судя по дневниковой записи фон Бока, фюрер сказал ему: «Джентльмены в Англии не столь глупы. Они скоро поймут, что продолжать войну бессмысленно, если мы повергнем Россию». Бок спросил: «Возможно ли принудить русских к миру?» Гитлер ответил: «Если оккупация Украины, падение Ленинграда и Москвы не заставят их подписать мир, то мы пойдем дальше, по крайней мере до Екатеринбурга»[273]. Поскольку Екатеринбург, с двадцатых годов называвшийся Свердловском, находится в 880 милях к востоку от Москвы на Урале, то нет никаких сомнений в том, что Гитлер был уверен в легкой, скорой и полной победе. Затем он добавил со странной улыбкой: «Я полагаю, что мы пройдем по России как ураган». Сказав это, фюрер убрал свою непонятную ухмылку.

Расчет фюрера был прост. Дефицит рабочей силы в Германии (занятость мужчин в 1939—1944 годах сократилась с 25,4 до 13,5 миллиона) можно восполнить трудом рабов (к сентябрю 1944 года покоренные страны поставят 7,5 миллиона человек) и бывших солдат, демобилизованных после завоевания России[274]. Нефть Баку обеспечит топливом немецкие танки, грузовики, самолеты и корабли, а Украина накормит весь рейх.

В 1941 году Советский Союз имел больше солдат и танков, чем весь остальной мир, и почти равное количество самолетов. Конечно, Гитлеру это было хорошо известно. Когда Гальдер заметил, что у русских десять тысяч танков, Гитлер четверть часа бурчал и по памяти называл ежегодное производство танков в СССР за последние двадцать лет[275]. В соответствии с представлением Гитлера об арийской высшей расе немцы настолько превосходили славян, что их численность для него не имела никакого значения. По этой же причине, очевидно, он не посчитал нужным использовать визит в Берлин в апреле 1941 года министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуоки для того, чтобы вынудить Советский Союз сражаться на два фронта. Гитлер мог поделиться своими планами с Токио и предложить японцам определенные территории на востоке в обмен на согласие напасть на Россию одновременно с немцами, но он не сделал ни того ни другого, хотя и понимал, что затевает величайшую военную кампанию в своей жизни. Отвлечение русских дивизий от Ленинграда, Москвы и Сталинграда для защиты Сибири и Дальнего Востока от японцев было бы бесценным подспорьем для Гитлера в 1942 и 1943 годах. Если бы Япония захватила Сибирь — в стратегическом отношении это не было невозможным, — то Россия лишилась бы огромных топливных ресурсов[276]. Япония входила в Ось, и с Японией Гитлер собирался через восемь месяцев воевать против Америки. «То, что Гитлер не заручился поддержкой Японии в войне с Советским Союзом, — писал биограф Рузвельта Конрад Блэк, — следует считать одним из его самых серьезных промахов»[277].

Еще один промах Гитлер допустил, вторгшись в Россию 22 июня: дни потом становились все короче, а фактор дневного времени был исключительно важен для преодоления безбрежных пространств России, прежде чем осенняя распутица и снега заблокируют всякое движение. Вторжение первоначально планировалось на 15 мая, но эта дата так и не была утверждена. Когда Гальдер сообщил Гитлеру о готовности транспорта, фюрер назначил нападение на 22 июня: более ранние сроки казались неприемлемыми из-за на редкость сырой весны. Вторжение в Грецию намечалось в увязке с нападением на Россию и не могло повлиять на перенос сроков «Барбароссы». Скорее, он был вызван темпами поражения Греции и необходимостью переоснастить танки после трудных дорог Балкан. Бытует мнение, будто Гитлер выиграл бы войну с Россией до прихода зимы, если бы не передвинул сроки наступления с 15 мая на 22 июня, но его биограф Йен Кершоу считает такой взгляд «упрошенным»[278]. Стояла слишком сырая погода, не позволявшая начать вторжение раньше: тяжелым танкам и грузовикам пришлось бы идти по непролазной грязи. Погода в 1941 году явно не симпатизировала Гитлеру. Нередко высказывается и другое суждение: Гитлеру не следовало впутываться в кампанию на Балканах, в Греции и на Крите в апреле и мае 1941 года, эти действия лишь оттянули вторжение в Россию. Однако все выглядит иначе: именно из-за того, что не мог пойти в Россию до июня, Гитлер начал кампанию на юге Европы и в Средиземноморье.

По крайней мере нельзя сказать, что Гитлер был одинок в желании «свести счеты с большевиками». На последнем перед вторжением военном совещании 14 июня с генералами ни один из них не выразил возражений против потенциально самоубийственной войны на два фронта, в какой все они без исключения имели несчастье участвовать и потерпеть поражение четверть века назад. Возможно, они думали, что уже поздно даже пытаться переубеждать фюрера; может быть, генералы по карьеристским соображениям не хотели показаться слабодушными и закрывали глаза на очевидные риски и ловушки. Но факт остается фактом: никто не высказал ни единого слова сомнений или критики, даже руководители вермахта Браухич и Гальдер[279]. «Все генералы ОКВ и ОКХ, с кем я разговаривал после совещания, — вспоминал Хайнц Гудериан, — демонстрировали непоколебимый оптимизм без малейших признаков нерешительности или колебаний»[280]. Сам Гудериан утверждает, будто его посещали мысли о том, что Гитлер втягивает Германию в гибельную для нее войну на два фронта, к которой страна была подготовлена даже в меньшей степени, чем к войне 1914 года[281]. Генерал Понтер Блюментрит отметил в письме (до сих пор не опубликовано) в 1965 году: «Не добившись мира на западе, Гитлер проиграл всю войну уже тогда, когда в 1941 году напал на Россию»[282]. Он не говорил об этом Гитлеру, если даже и думал таким образом.

«Я пытался отвратить Гитлера от войны на два фронта, — утверждал и начальник вооружений люфтваффе Эрхард Мильх в Нюрнберге. — Полагаю, то же самое делал Геринг. Мне это не удалось»[283]. В действительности Геринг придерживался другого мнения. В мае 1946 года он говорил психиатру: «Фюрер был гением. Планы операций против Польши и Франции создавал он. План вторжения в Россию гениален. Но он плохо исполнен. Кампания в России могла завершиться в 1941 году, и успешно»[284]. Когда Герингу сказали, что Рундштедт назвал план нападения на Россию «глупым», бывший рейхсмаршалл поморщился и ответил: «Все армейские генералы вдруг стали умнее Гитлера. Когда он был у власти, они прислушивались к каждому его слову и были рады получить у него совет»[285]. Справедливое замечание.

Еще одним человеком, кто мог бы предупредить Гитлера о рискованности вторгаться в крупнейшую страну мира с населением 194 миллиона человек (в Германии до войны насчитывалось 79 миллионов), был начальник штаба ОКВ Вильгельм Кейтель. Когда в Нюрнберге его спросили, почему он не выступил против планов Гитлера, Кейтель ответил: фюрер опасался, что Россия отрежет Германию от румынской нефти (Германия ежемесячно получала из Румынии 150 000 тонн нефти, почти половину того объема, который требовался рейху для войны; 100 000 тонн поглощали люфтваффе). «Нападение на Россию было безрассудным, — согласился Кейтель, — но я верил в Гитлера. Сам же я очень мало знал о реальном положении дел. Я не тактик, и мне ничего не было известно о военных и экономических возможностях России. Как я мог все это знать?»[286]. Ответ, конечно, несерьезный. Некто другой, а именно Кейтель, должен был поинтересоваться военной и экономической мощью России, прежде чем нападать на нее: как начальник штаба ОКВ он был одним из трех главных военных стратегов Гитлера. Кейтель утверждал, будто он не раз советовал фюреру поставить на его место более способного тактика: «Но он сказал, что эти вопросы входят в его обязанности как верховного главнокомандующего»[287].

Гитлера вполне устраивал на посту начальника штаба человек, не уверенный в своих стратегических и тактических способностях. В отличие от Рузвельта, у которого штаб армии возглавлял Джордж Маршалл, и Черчилля, назначившего сэра Алана Брука начальником имперского генерального штаба, Гитлер не терпел советников, знавших больше, чем он, о военной стратегии и способных вмешиваться в его планы. «Я всегда хотел быть сельским джентльменом, лесничим, — говорил Кейтель после войны. — Видите, в какую передрягу я попал только из-за того, что оказался слаб и плыл по течению? Я не создан для того, чтобы быть фельдмаршалом». Кейтель признавал также: когда ему предложили занять место Бломберга, он «не чувствовал себя готовым брать на себя такую ответственность». «Это случилось неожиданно для меня, и у меня даже не было времени для того, чтобы хорошенько подумать. События развивались слишком быстро. Вот как все вышло»[288].

Помимо «передряг», Кейтеля ждала петля за все зверства, которые он санкционировал. Человек-ноль Кейтель всегда и безусловно подчинялся Гитлеру: «Я прошел через многие младшие ступени, служа в штабе, но со мной рядом всегда находились профессиональные солдаты, подобные мне. Поэтому все, что говорил мне Гитлер, я воспринимал как приказ офицера… Но этот старший офицер был политик, и его взгляды могли не совпадать с моими убеждениями»[289]. Однако Кейтель не мог постоять ни за себя, ни за армию, и за тридцать шесть лет службы в нем выработался инстинкт послушания, превратившийся в раболепие в процессе триумфального завоевания Гитлером Рейнской области, Австрии, Судет, Праги, Польши и Франции.

Пример Кейтеля иллюстрирует то, как Гитлер подмял под себя офицерский корпус, который, несмотря на унизительное поражение в 1918 году, все еще гордился великим наследием Пруссии и своим местом в германском обществе. Другое объяснение того, почему генералы не возразили против операции «Барбаросса», приводит Лиддел Гарт. Историк, беседовавший со многими из них после войны, писал: «Подобно другим специалистам, они были наивны за рамками своей профессии. Гитлер мог развеять их сомнения по поводу авантюры в России посредством политической «информации», аргументирующей необходимость операции и доказывающей, что внутренняя слабость России лишает ее военной силы»[290]. Гитлер был мастер дезинформации, и на этот раз он применил ее против собственных генералов.

Гитлеру в его окружении не хватало человека, который предупредил бы его об опасностях вторжения в Россию. Сам же он, по словам Рундштедта, считал: «Надо лишь вышибить дверь, и вся прогнившая структура разом рухнет». Заявление, прямо скажем, поразительно самонадеянное. В Центральном музее Вооруженных Сил РФ в Москве любой может посмотреть на две тонны Железных крестов, которыми Гитлер собирался наградить тех, кто захватит город. Фюрер был убежден в том, что вследствие расправ над генералитетом в тридцатых годах, врожденной неэффективности и жестокости коммунистической системы и поражений Красной Армии в Финляндии Советский Союз моментально развалится. Но не учел одного: непокорности русского солдата-фронтовика, который, несмотря на отвратительное командование, неадекватную подготовку и плохое вооружение, уже в первый год войны изменил ход истории своим мужеством и стойкостью[291]. Солдат Красной Армии фаталистически верил в то, что должен жертвовать жизнью ради Родины-матери, а политкомиссары, имевшиеся в каждой части, прекрасно владели техникой воспитания холопства, традиционной черты русского образа жизни. Его предки отдавали жизнь за Романовых, теперь он проливал кровь за большевиков: «Сталинизм — это тот же царизм, только с пролетарским лицом»[292].

Даже если бы Гитлера окружали добросовестные помощники, никто и ничто не отвратило бы его от нападения на Россию: настолько глубоко вошла эта навязчивая идея в нацистскую ДНК. Гитлер вторгся в Россию, веря в то, что в этом и состоит его предназначение. «Мы, национал-социалисты, — писал он в «Майн кампф», — должны неотступно добиваться одной цели в нашей внешней политике — обеспечить германский народ территориями, которые ему приуготовлены на этой земле»[293]. О каких территориях идет речь, Гитлер разъясняет на следующих страницах, рассуждая о «восточной политике в смысле приобретения земель для нашего немецкого народа». И он имеет в виду не только Польшу. Далее Гитлер пишет о том, что Германия будет «купаться в богатствах», если завладеет зерном Украины, сырьевыми ресурсами Урала и лесами Сибири. Ему было недостаточно четырнадцати европейских стран, которые он оккупировал или полонил к 1941 году: «Большинство из нас сегодня признает необходимость расквитаться с Францией… Она должна обеспечить надежный тыл для наращивания жизненного пространства для нашего народа в Европе»[294].

Имея тыл, фюрер надеялся, что легко «вышибет дверь» и справится с Россией. На совещании в Бергхофе 22 августа 1939 года Гитлер говорил: «Мы сокрушим Советский Союз». 29 июля 1940 года в Бад-Рейхенхалле Йодль сообщил штабу ОКБ о «горячем желании» фюрера незамедлительно спланировать вторжение. Фюрерская директива № 18 от 12 ноября 1940 года недвусмысленно указывает на то, что переговоры с Молотовым, проходившие в тот же день в Берлине, были лишь «дымовой завесой» готовящейся агрессии: «Независимо от результатов дискуссий все приготовления к движению на восток, о которых я распорядился устно, должны быть продолжены». Цели были обозначены фюрерской директивой № 21 от 18 декабря: «Вооруженным силам Германии надлежит быть готовыми еще до завершения войны с Англией нанести поражение Советской России молниеносной кампанией Fall Barbarossa (операцией «Барбаросса»)»[295].

Удержать Гитлера от нападения на Россию мог лишь один инцидент, угрожавший раскрыть план операции «Барбаросса», — бесшабашный полет его заместителя Рудольфа Гесса в Соединенное Королевство вечером в субботу, 10 мая 1941 года. Гесса, ближайшего помощника Гитлера в двадцатые — тридцатые годы, постепенно затмили различные соперники в иерархии рейха; особенно это стало очевидным с началом военных действий. Убежденный нацист с первых дней зарождения партии Гитлера, посчитав, что Британия и Германия не должны воевать друг с другом, решил договориться о мире между двумя англосаксонскими расами. Пятичасовой перелет на «мессершмитте» Ме-110 со сбрасываемым дополнительным топливным баком был сам по себе дерзким предприятием смелого или тронувшегося умом человека. Однако впечатляющее свершение летного и навигационного мастерства закончилось полным крахом. Сначала, приземлившись с парашютом у деревни Иглсхем в Ренфрушире (Шотландия), он сломал лодыжку. Затем надо было найти влиятельного человека, с кем вести мирные переговоры. Гесс прилетел в Шотландию, рассчитывая на соучастие герцога Гамильтона: ему казалось, что герцог вхож во власть и они вроде бы встречались на Олимпийских играх в 1936 году (доморощенный дипломат ошибался). Его изловили, с ним вели беседы лорд Бивербрук и лорд Саймон, и Гесс сразу же понял, что у правительства Черчилля нет никаких намерений разговаривать с Германией о мире.

У Гесса обнаружилась потеря памяти, то ли действительная, то ли мнимая, появились другие психические расстройства, в том числе паранойя, сопровождавшая его до конца жизни. Гитлер был взбешен «предательством» своего заместителя, нацистская пропаганда объявила его душевнобольным, но он не выдал секреты операции «Барбаросса». До завершения войны Гесс просидел в лондонском Тауэре, а в Нюрнберге его приговорили к пожизненному заключению, обвинив в преступлениях против мира. Он избежал обвинений в совершении военных преступлений и, соответственно, смертной казни, вовремя улетев в Шотландию. Москва настаивала на его повешении, но Гесс содержался в тюрьме Шпандау, где и наложил на себя руки в 1987 году в возрасте девяноста двух лет.

Барбаросса — «рыжая борода» — прозвище жестокого, отважного и честолюбивого завоевателя XII столетия из династии Гогенштауфенов Фридриха I — возможно, самого известного императора «Священной Римской империи». Гитлер, вероятно, не обратил внимания на неуместность кодового названия своей операции против России, поскольку после поражения в битве с Ломбардской лигой при Леньяно в 1176 году Фридрих стал покладистым и милосердным. Фридрих I действительно предпринял в 1190 году Третий крестовый поход против Саладина и ислама, и Гитлер, очевидно, следовал его примеру, готовя нападение на Сталина и его большевизм, запамятовав, однако, что императора утопили — скорее всего его же подданные. Выбор кодового названия, да и идею самой военной кампании против России могло подсказать местоположение сельской резиденции Гитлера Бергхоф в деревне Оберзальцберг возле Берхтесга-дена в Баварских Альпах. Здесь бытовала легенда о том, что под вершиной одной из гор Унтерсберг спит император Барбаросса и ждет часа, когда его призовут для спасения Германии. Эти места Гитлеру полюбились давно. Впервые он оказался здесь еще до «пивного путча» в 1923 году, когда приезжал инкогнито, называя себя «герром Вольфом», к своему политическому соратнику Дитриху Эккарту. И впоследствии Гитлер часто появлялся в окрестностях Берхтесгадена, останавливаясь на постоялых дворах, а в 1927 году купил дом, ставший местом сборищ нацистских вожаков. Вскоре по соседству на склонах построили свои шале, желая иметь постоянный доступ к вождю, секретарь нацистской партии Мартин Борман, Геринг и Альберт Шпеер. За годы войны нацисты соорудили здесь девять тысяч футов бетонных бункеров, выселив из своих домов четыреста местных жителей. «Да, меня многое связывает с Оберзальцбергом, — говорил Гитлер приближенным в январе 1942 года. — Так много идей зародилось и реализовалось здесь. Я провел там лучшие дни в своей жизни. Там задумывались и вызревали все мои великие проекты. Там я отдыхал, там собирались мои лучшие друзья!» Бергхоф никак нельзя было назвать шедевром архитектуры, что бы ни говорил о своем жилище сам фюрер. Историк Норман Стоун описывает его как убежище одного из злодеев Яна Флеминга: «Громоздкие плиты из красного мрамора; на стенах краденые картины; широченный толстый ковер; гигантский костер за решеткой камина; необъятные кресла, расставленные так, чтобы собеседникам приходилось кричать друг другу в полумраке, прорезаемом искрами от взрывов каминного пламени»[296].

Из Бергхофа Гитлер мог рассматривать свой любимый Зальцбург и горные склоны. На пятидесятилетие в апреле 1939 года нацистская партия подарила ему «Орлиное гнездо», великолепное каменное здание высотой 6000 футов, сросшееся с горой, откуда открывался захватывающий вид на весь регион. Однако эти красоты не настраивали Гитлера на мирный лад. Они вызывали в нем совсем иные чувства. Именно в Оберзальцберге Гитлер вынашивал самые ужасающие замыслы, в том числе и расчленение Чехословакии. Йозеф Геббельс, часто навещавший Гитлера, жаловался, что фюрер слишком много времени проводит в Оберзальцберге, но с удовлетворением отмечал, что «горное уединение» вдохновляло вождя на новые фанатические свершения. Во время пребывания в этом «уединении» в конце марта 1933 года Гитлеру и пришла в голову идея объявить по всему рейху бойкот евреям — коммерсантам, адвокатам, врачам. Очарование горного ландшафта действовало на Гитлера совсем не так, как на обычных людей. Оно ужесточало его и разжигало властолюбие.

2

Нападая на Россию, Гитлер хотел лишить Британию надежд на то, чтобы приобрести союзников, и тем самым вынудить ее подписать мир. Франц Гальдер отметил в дневнике 13 июля 1940 года: «Фюрер недоумевает по поводу упорного нежелания Британии пойти на заключение мира. Он усматривает причину (как и мы) в том, что Британия возлагает надежды на Россию, и рассчитывает силой заставить ее согласиться на мир»[297]. Через две недели в Бергхофе Гитлер говорил генералам: «После того как мы разобьем Россию, Британия избавится от последних иллюзий. Германия станет владычицей Европы и Балкан. Наше решение: разгром России — важнейшая часть этой борьбы»[298]. По выражению одного историка, Гитлер хотел «завоевать Лондон покорением Москвы», как бы парадоксально это ни звучало в географическом отношении[299]. Вряд ли стоит удивляться тому, что Гитлер решил вторгнуться в огромную Россию для того, чтобы изолировать крошечную Британию, если вспомнить его расовые убеждения. Он сражался и проиграл британцам на Западном фронте и искренне восхищался успехами Британской империи, особенно в Индии. Гитлер относил их англосаксонское происхождение к арийскому, считая британцев достойными соперниками и естественными союзниками, гораздо более ценными, чем, например, смуглые средиземноморские и в расовом отношении слабые французы (поражение Пруссии в 1806 году он педантично приписывал корсиканцу). Русские славяне продержатся всего лишь шесть недель, говорил он генералам 14 июня 1941 года, несмотря на их численное превосходство и возможное сопротивление. Решение Гитлера повергнуть Россию, для того чтобы нанести поражение Британии, может служить классическим примером попыток надевать штаны через голову. Но оно объяснимо как с точки зрения его расовых теорий, так и в свете поражения люфтваффе в «Битве за Англию». В 1812 году Наполеон вторгся в Россию отчасти для того, чтобы навязать континентальную блокаду упорствовавшему царю и задушить экономически Британию. Гитлер пошел по тому же пути, наступая на те же грабли.

Немцы не впервые начинали Drang nach Osten (поход на восток). В Первую мировую войну они в марте 1918 года заключили с большевиками выгодный для себя Брест-Литовский мир, позволивший им установить господство в Польше, Белоруссии, на Украине и в Прибалтике. Гитлер тоже собирался пройти по этим регионам, где евреев проживало больше, чем на Святой земле, и нападение на Советский Союз нацеливалось в том числе и на то, чтобы «навсегда покончить с засильем евреев»[300]. Он боролся с коммунистами в двадцатые годы еще будучи уличным оратором и политическим агитатором в Мюнхене и верил в сионистско-большевистский заговор. Теперь у него появился шанс одним ударом расквитаться и с теми, и с другими. И он намеревался сделать это очень быстро: директива № 21 предусматривала «оперативное завершение наземных операций»[301].

Красная Армия (одна из самых слабых в Европе) не угрожала вооруженным силам Германии (самым лучшим). Хотя Кейтель и утверждал, что Гитлер опасался нападения Сталина, и русские войска располагались слишком близко к границам Германии, если они на самом деле выполняли лишь оборонительные задачи, но явной угрозы не существовало, и сомнительно, чтобы Гитлер проявлял действительное, а не мнимое, беспокойство. По крайней мере сам Сталин в то время меньше всего думал о таком варианте развития событий. Из Советского Союза в Германию продолжали поступать и нефть и зерно в объемах, оговоренных пактом 1939 года; в ночь 21 июня, когда немцы перешли границу, вторгаясь в Россию, в обратном направлении ее пересекали составы, груженные и тем и другим. С октября 1939 года русские предоставили для ремонта и заправки немецких подводных лодок свою военно-морскую базу в Иоканьге, а летом 1940 года разрешили немецкому крейсеру «Комет» пройти Северным морским путем вдоль всего арктического побережья в Тихий океан, где он потопил семь судов союзников[302].

Перед Гитлером тогда открывались еще более заманчивые перспективы, которые очень нравились Гальдеру, Браухичу и Редеру Он мог нанести удары по британским аванпостам в Средиземноморье, в Северной Африке и на Среднем Востоке. Несмотря на потери в Греции и на Крите, парашютно-десантные войска Карла Штудента должны были высадиться и захватить Мальту. После вторжения в Северную Африку более крупных сил, чем четыре дивизии, которые Роммель получил для Африканского корпуса в 1942 году, Средиземное море превратилось бы во внутреннее озеро стран Оси. Лишь малой толикой того, что Германия вбросила в операцию «Барбаросса», она ликвидировала бы британское присутствие в Ливии, Египте, на Гибралтаре, в Ираке, Палестине и в Иране, перерезала бы поставки нефти в Британию и прямой морской путь через Суэцкий канал в Индию. Странам Оси было бы намного легче материально обеспечивать военную кампанию на Среднем Востоке через Италию и Сицилию, чем Британии и ее союзникам — вокруг мыса Доброй Надежды. Однако Гитлер в июле 1940 года принял решение весной следующего года начать вторжение в Россию и, не отказываясь от интеллектуальных бесед на тему средиземноморской стратегии — больше из уважения к адмиралу Редеру, — никогда не подвергал сомнению свой план нападения на Россию. Он отверг средиземноморский вариант и нанесение сокрушительного удара по предполагаемым расовым родственникам ради удовлетворения непреодолимого желания повергнуть своих политических и расовых супостатов.

16 июня 1941 года, за шесть дней до вторжения в Россию, Гитлер долго и задушевно разговаривал в имперской канцелярии с министром пропаганды Геббельсом, вошедшим к нему, чтобы никто не видел, с черного хода. О чем же они беседовали с глазу на глаз? Германия не должна повторить печальный опыт Наполеона[303]. Греция стоила «очень дорого». У Германии и России примерно по 180—200 дивизий, хотя они «совершенно неравноценны» в отношении личного состава и вооружений. Операция «Барбаросса» займет всего лишь четыре месяца — Геббельс считал, что гораздо меньше, — и большевизм рухнет как карточный домик. Они не ставили никаких географических пределов: «Мы будем сражаться до тех пор, пока полностью не уничтожим военный потенциал России». Японцы, хотя их и не предупредили, «поддержат нас», поскольку они не смогут напасть на Америку, пока у них за спиной «боеспособная Россия». Мощный упреждающий удар «позволит нам избежать войны на два фронта». После победы над Россией сразу же начнется полномасштабная подводная война с Британией, и «мы пустим Британию на дно». Люфтваффе в полной мере покажут, на что способны. Но «вторжение — перспектива сложная и трудная независимо от обстоятельств, и мы должны попытаться выиграть войну другими методами». Собеседники обсудили мельчайшие детали операции, в том числе сброс плакатов и листовок над Россией. Результат операции — полный успех: «Большевизм будет растоптан, и Англия лишится последнего потенциального союзника на европейском материке». Гитлер сказал Геббельсу, что речь идет о войне, которую они ждали всю жизнь: «И когда мы победим, кто будет спрашивать нас, какие методы мы использовали? В любом случае нам уже есть за что отвечать, и мы обязаны победить, иначе вся наша нация, и мы в первую очередь, все, что нам дорого, — будет искоренено. Поэтому—за работу!»[304]. Они даже обдумали план, как привлечь на поддержку войны с атеистами-большевиками христиан-епископов, надеясь найти сторонников и в церковной среде. По крайней мере, с ними был солидарен парижский кардинал-архиепископ Альфред Анри Мари Бодрийяр, заявивший на службе 30 июля 1941 года: «Война Гитлера преследует благородную цель защитить европейскую культуру».

Ответственность за гибельное для Германии решение напасть на Россию должен разделить с Гитлером его министр экономики Вальтер Функ. Именно он убеждал фюрера в том, что в условиях британской морской блокады континента европейская Groraumwirtschaft Германии (сфера экономического господства) целиком зависит от поставок продовольствия и сырья из Советского Союза, которые пока гарантируются германско-советским пактом, но они не бесконечны, не говоря уже о том, что их необходимо срочно и значительно увеличить. Все факторы — экономические, стратегические, идеологические, расовые — переплетались и указывали на необходимость вторжения в Россию, кроме одного — логики реальной действительности. В директиве № 21 упоминается «необозримость» русских земель. Первоначально Гитлер планировал захватить лишь европейскую часть России — «до линии Волга — Архангельск», а индустриальный Урал ликвидировать бомбами люфтваффе[305]. Он и его штаб должны были задуматься над «необозримостью» русских степей, но, похоже, им это и в голову не приходило.

Удержание инициативы играло ключевую роль в военных успехах Гитлера вплоть до июня 1941 года. Ему это удавалось и следующие четыре месяца, пока его войска не были остановлены под Москвой в октябре. Годами он выигрывал, пользуясь нерешительностью и слабостью противника, и ему везло. Ставки становились все выше, но инстинкт игрока заставлял его идти дальше. Страсть к авантюре охватила этого трезвенника, и он говорил 1 февраля Федору фон Боку: «Когда мы начнем операцию «Барбаросса», весь мир затаит дыхание от волнения»[306]. С четырьмя миллионами солдат, закаленных в победах в Польше, Скандинавии, во Франции и на Балканах шансы игрока на успех, казалось, не были уж столь плохи, как выяснилось потом.

К лету 1940 года гениальность фюрера как «самого выдающегося полководца в истории» стала неотъемлемой частью нацистской идеологии, и она заключалась, в том числе, в его способности принимать решения, не тратя много времени на изучение карт, чтение докладов и штабные совещания. Но, похоже, вряд ли он действовал бы как-то иначе, если бы и со всей серьезностью вникал в существо проблем. Гитлер опасался — возможно, чересчур ввиду сильной изоляционистской оппозиции президенту Рузвельту, — что Соединенные Штаты вступят в войну на стороне Британии уже в 1942 году, и, следовательно, исходил из того, что ему надо спешить. Следовало усилить «крепость Европу», на полную мощь запустить ее производительные силы, прежде чем против Германии будут брошены ресурсы Америки.

Наглядное представление о том, как Гитлер собирался вторгнуться в Россию, дает выдержка из его директивы № 21 от 16 декабря 1940 года, которая была разослана всем наиболее важным лицам в рейхе и скрупулезно исполнена через шесть месяцев:

«Концентрации русских войск в Западной России надлежит уничтожить дерзкими ударами, выдвигая глубокие танковые клинья и не допуская отступление частей, способных вести боевые действия в необозримых просторах русских земель…

В самом начале операции мощными ударами следует предотвратить эффективное вмешательство Военно-воздушных сил России… На флангах нашей операции мы ожидаем активное участие в войне против Советского Союза Румынии и Финляндии… В зоне операций, разделенной Припятскими болотами на южный и северный сектора, главный удар наносится севернее этого региона. Сюда направляются две группы армий. Южной группе из этих двух групп армий (группе армий «Центр») ставится задача ликвидировать вражеские войска в Белоруссии наступлением особо мощных танковых и моторизованных подразделений из района вокруг и севернее Варшавы. Необходимо создать возможности для поворота мощных подвижных частей на север для того, чтобы при взаимодействии с группой армий «Север», наступающей из Восточной Пруссии в направлении Ленинграда, уничтожить вражеские силы в Прибалтике. Только после выполнения этой первоочередной задачи и последующей оккупации Ленинграда и Кронштадта должны начаться наступательные операции по захвату Москвы, важного центра коммуникаций и военной промышленности. И лишь в случае неожиданно быстрого коллапса русского сопротивления возможно одновременное выполнение обеих поставленных задач…

Группе армий к югу от Припятских болот концентрическими ударами и при взаимодействии с сильными флангами надлежит полностью уничтожить русские силы на Украине западнее Днепра… После завершения сражений севернее и южнее Припятских болот в рамках операций преследования мы должны: на юге быстро захватить ценный в экономическом отношении Донецкий бассейн; на севере стремительно выйти к Москве. Захват этого города означает решающий политический и экономический успех, не говоря уже о ликвидации важнейшего железнодорожного узла».[308]

Таким образом, согласно директиве № 21, немцы начинали новую операцию блицкрига, молниеносными танковыми прорывами отрезая и окружая огромные массы советских войск, которым ничего не оставалось, кроме как сдаваться в плен и обрекать себя на рабство или верную смерть. Однако в данном случае затевалась не двухмесячная серия сражений на пространстве максимум триста миль, а крупномасштабное пятимесячное наступление по фронту 1800 миль на страну, в которой населения было больше, чем во всех вассальных государствах германского рейха, и вдвое больше, чем в самой Германии.

Нельзя не обратить внимание на то, что в директиве не предусматривался прямой бросок на Москву, ключевую роль в операции играл захват Ленинграда, особое значение придавалось экономическим и индустриальным факторам, а Сталинград даже не упоминался. Гитлер говорил тогда Гальдеру, что взятие Москвы для него «не было уж столь важным»[309]. Не случайно генералы впоследствии осуждали фюрера за недостаточную концентрацию усилий для завоевания столицы России.

Любому западному интервенту путь в глубь России преграждают Припятские болота — двести миль топей, поросших камышом и деревьями, и их надо огибать с севера или юга. Железные дороги на севере, ведущие к Москве и Ленинграду, не соединены с южными рельсовыми путями, проложенными по Украине к российским сельскохозяйственным и промышленным районам и центрам по производству вооружений. Поэтому вторжение осуществлялось по трем направлениям. Группа армий «Север», которой командовал фельдмаршал Риттер фон Лееб, должна была пройти через Прибалтику, соединиться с финнами и захватить Ленинград. Группе армий «Центр» фельдмаршала фон Бока, самой мощной — пятьдесят дивизий, в том числе девять танковых и шесть моторизованных, — ставилась задача взять Минск, Смоленск, а затем и Москву. Группе армий «Юг» фельдмаршала Герда фон Рундштедта предстояло овладеть Киевом, зерновыми районами Украины и нефтяными промыслами Кавказа, обеспечивавшими основные потребности в топливе советского военно-промышленного комплекса.

3

С того времени, когда немцы, применяя блицкриг, захватили Польшу, прошло чуть более двадцати месяцев, а после оккупации Франции — всего лишь тринадцать месяцев, но Красная Армия не переформировала свои тридцать девять бронетанковых дивизий в самостоятельные корпуса и бригады, а рассредоточила их по пехотным дивизиям. Ее ничему не научили новые методы ведения войны, используемые Гитлером. Русские генералы должны были обладать более богатым опытом боевых действий, чем их иностранные коллеги. Они уже сражались с белогвардейцами во время Гражданской войны, с поляками в 1920—1921 годах, с японцами в 1938—1939 годах и с финнами в Зимней войне. В 1918—1920 годах, например, в Красную Армию было призвано 6,7 миллиона человек[310]. Такие генералы, как Жуков, Рокоссовский, Буденный, Конев, Ворошилов и Тимошенко, безусловно, имели немалый боевой опыт, но они остерегались принимать смелые решения, боясь гнева Сталина, если решения окажутся неудачными. В личном плане они были жесткими людьми — Жуков бил своих офицеров и присутствовал на расстрелах обвиняемых в трусости и дезертирстве, — но им была далеко не безразлична собственная жизнь[311]. Так или иначе, русские стратеги и командующие в начале войны были слабее военачальников Гитлера.

Вследствие того что Советский Союз занял Восточную Польшу вплоть до Буга и аннексировал Бессарабию и Прибалтийские государства, Красная Армия выдвинулась слишком далеко вперед ко времени начала операции «Барбаросса», создав благоприятные условия для реализации планов Гитлера, сформулированных в директиве № 21. В середине мая 1941 года 170 дивизий, то есть 70 процентов всех войск Красной Армии, были дислоцированы за пределами границ 1939 года[312]. Это как нельзя лучше устраивало Гитлера. Мало того, Красная Армия занималась не учениями, а сооружала фортификации, вскоре оказавшиеся бесполезными, строила и рельсовые пути, которыми затем воспользовались немцы. Оборонительная «линия Сталина» протяженностью девяносто миль впечатляла, как и «линия Мажино», но она не была единым целым[313].

Трудно объяснить странную дислокацию советских войск, особенно в свете того, что секретность «Барбароссы» была самой никудышной из всех операций Второй мировой войны, и Сталин за восемь месяцев получил не меньше восьмидесяти предупреждений о намерениях Гитлера[314]. Они поступали и от шпионов вроде Рихарда Зорге в германском посольстве в Токио, назвавшего 22 июня днем начала вторжения, и от контрразведчиков в Берлине, Вашингтоне и столицах Восточной Европы, и даже от британского посла сэра Стаффорда Криппса. Предупреждал русских о нападении и посол Германии в Москве антифашист граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург. Тем не менее Сталин был уверен в том, что немцы всего лишь нагнетают напряженность, а Черчилль — коварный поджигатель войны — распространяет дезинформацию — английская провокация, — с тем чтобы спровоцировать конфликт на востоке и спасти Британию от неминуемого поражения. Проблему Черчилля — как передать Сталину сведения, полученные перехватом шифровок «Энигмы», и не раскрыть источник — разрешил заместитель директора британской разведки СИС (МИ-16) Клод Дэнси. Британцам удалось внедриться в советскую шпионскую сеть «Люци» в Швейцарии, которая сообщила в московский центр о том, что вторжение ожидается ориентировочно 22 июня[315].

За день до вторжения службы НКВД зафиксировали тридцать девять «нарушений воздушного пространства» германскими самолетами-разведчиками. Наконец высшее командование выпустило предупреждение о нападении, но до многих частей оно не дошло или дошло, когда уже было поздно. Напрашивается вывод: или материалист Сталин не поверил в нападение, потому что не хотел в это поверить, или шеф военной разведки генерал Филипп Голиков не пожелал докладывать жестокому и непредсказуемому деспоту информацию, которую тот не хотел слышать. Никогда еще не проявлялась с такой силой «групповая глухота самосознания». «Нас обстреливают, — сообщал командир одного подразделения ранним утром 22 июня. — Что нам делать?» Ответ наглядно иллюстрирует как неподготовленность Красной Армии к нападению, так и бюрократизм ее командования: «Вы, должно быть, спятили! И почему не закодировали запрос?»[316].

Удивительно и то, что Гитлер начал операцию «Барбаросса», воспользовавшись всеми преимуществами фактора внезапности: как-никак на Советский Союз по всей западной границе от Финляндии до Черного моря одновременно напали войска общей численностью более четырех миллионов человек (более трех миллионов немцев и почти миллион иностранных солдат и офицеров). Гитлер бросил против Красной Армии 180 дивизий, 8000 танков (двадцать бронетанковых дивизий), 7000 полевых орудий и 3200 самолетов. К этому надо добавить бесчисленное количество военного снаряжения и имущества, захваченного нетронутым во Франции, и 600 000 лошадей[317]. Красная Армия могла противопоставить 158 дивизий, 6000 самолетов и 10 000 танков. Правда, большая часть советской авиации к 1941 году устарела и лишь немногие танки имели радиосвязь.

4

Начав наступление в 3.15 в воскресенье 22 июня 1941 года, за час до рассвета, вермахт, застав противника врасплох, обеспечил себе тактическое преимущество и начал стремительно продвигаться в глубь советской территории. В первое же утро было уничтожено 1200 советских самолетов, стоявших на земле крылом к крылу. За первый день операции «Барбаросса» люфтваффе вывели из строя больше самолетов, чем за все время «Битвы за Англию». На второй день застрелился командующий русской бомбардировочной авиацией генерал-лейтенант Иван Копец[318] — неплохой финал офицерской карьеры в условиях сталинского режима. К концу первой недели войны Красная Армия потеряла 90 процентов своих новейших механизированных войск[319].

И после нападения на Советский Союз Сталин не мог примириться с этим фактом. В 3.30 Жуков позвонил Сталину и сообщил о вторжении, но в телефонной трубке раздавалось лишь тяжелое дыхание. Жуков спросил: «Вы меня поняли?» Сталин продолжал молчать. Политбюро собралось в 4.30. Лицо Сталина побелело. Он до сих пор не понимал: почему Гитлер объявил войну?[320] Первые его приказы были нелепы: атаковать немцев по всему фронту, но не нарушать территориальную неприкосновенность Германии до особых распоряжений[321]. Более рациональной и жизненно необходимой была мобилизация всех мужчин, родившихся в 1905—1918 годах, и 800 000 женщин в народное ополчение. В кратчайший срок под ружье встали пять миллионов человек, и к декабрю появилось двести новых дивизий по 11 000 солдат в каждой, считавшихся боеспособными. Из пятидесяти-шестидесятилетних граждан были сформированы ополченческие резервные дивизии, оказавшиеся впоследствии крайне полезными.

Не имея обмундирования, практически без оружия и техники, добровольцы и ополченцы рыли окопы и траншеи, противотанковые рвы, сооружали доты и пулеметные гнезда, работая по двенадцать часов и, как правило, под бомбами. Дивизии ополченцев обычно были плохо вооружены — например, на семь тысяч солдат и офицеров 18-й Ленинградской ополченческой дивизии[322] приходилось триста винтовок, сто револьверов и двадцать один пулемет, не считая гранат и «коктейлей Молотова» (иными словами, лишь шесть процентов личного состава имели хоть какое-то оружие)[323].

Через неделю после нападения немцев, глубокой ночью в воскресенье, 29 июня, Сталина поразило нечто похожее на психическое расстройство, если он, конечно, не испытывал членов Политбюро на верность подобно своему кумиру Ивану Грозному, который однажды уехал в Александровскую слободу, чтобы проверить лояльность бояр. «Прострация» Сталина, по выражению Молотова, во время которой он не мог ни раздеться, ни уснуть, а блуждал вокруг дачи в Кунцеве под Москвой, длилась недолго, что всех порадовало, поскольку государственный аппарат охватил паралич: все боялись сделать что-нибудь не так и без его ведома[324]. Когда наконец на дачу приехала делегация Политбюро, ему показалось, что его арестуют. Однако Сталину предложили возглавить Государственный комитет обороны (ставку)[325], который должен был взять на себя функции и партии, и правительства. 1 июля Сталин дал согласие, а через два дня впервые выступил по радио с обращением к народу, заявив: «Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом… Вперед, за нашу победу!»[326]. 10 июля он стал Верховным главнокомандующим. К этому времени немцы за восемнадцать дней преодолели четыреста миль, и Советский Союз потерял 4800 танков, 9480 орудий и 1777 самолетов[327].

На севере к 26 июня немцы создали плацдармы на Двине, а 14 июля перешли Лугу. Группа армий «Центр» 29 июня взяла в огромные клещи Минск, захватив под Белостоком и Городищем 290 000 красноармейцев, 2500 танков и 1400 полевых орудий. Разрушая с воздуха линии коммуникаций и снабжения продовольствием и боеприпасами, окружая с тыла большие контингенты немоторизованной пехоты, немцы вызывали панику среди русского офицерства, приводившую к самоубийствам, самострелам и сдаче в плен[328].

Вследствие сообщений о немецких парашютистах — и достоверных, и мнимых — участились случаи самостийной расправы со своими же военнослужащими. Генерал Дмитрий Павлов, командующий Западным фронтом, безуспешно пытавшийся связаться с 10-й армией, сбросил на парашютах двух адъютантов, и их расстреляли как шпионов, потому что они не знали пароля, который был изменен накануне[329]. Сам Павлов не намного их пережил. Сталин вскоре отдал его под военный трибунал, и его тоже расстреляли за поражения на фронте.

К концу августа Россия, подобно Польше и Франции, была практически повержена. Больше половины европейской территории и почти половина населения, промышленного и сельскохозяйственного производства оказались во вражеских руках. К счастью, никто не сообщил русскому солдату о том, что Россия почти проиграла войну, и он так и не узнал правду, которая была известна генеральным штабам Британии, Америки, Японии, Германии и некоторым генералам в русской ставке. В конце июля после ожесточенного сопротивления пал Смоленск, отдав немцам 100 000 пленных, 2000 танков и 1900 орудий. Теперь между немцами и Москвой не было значительных городских преград, и с 21 июля немецкая авиация начала бомбить советскую столицу. Панику, охватившую город, подавлял шеф безопасности Лаврентий Берия, сооружая заграждения на выездах из Москвы и расстреливая тех, кто пытался бежать (хотя забальзамированное тело Ленина и звезды с кремлевских башен были тайно вывезены для сохранности в Сибирь)[330].

В Москве работникам физического труда по карточкам выдавали вдень по 800 граммов хлеба, работникам умственного труда — по 600, а всем остальным — по 400 (доноры крови получали чуть больше). Нормы мяса составляли, соответственно, 2,2 килограмма, 1,2 килограмма и 600 граммов на месяц. Все, кто терял продуктовую карточку — или ее крали, — обрекали себя на голодную смерть. Номенклатура — когорта людей, занимавших особое место в обществе благодаря вхождению во власть или заслугам, — пользовалась привилегиями, как это повелось с 1917 года. В условиях, когда зачастую стирается грань между жизнью и смертью, система нормирования продуктов питания, помимо неэффективности и коррумпированности, служила властям инструментом управления человеком, предоставляя возможность решать — кому жить, а кому умирать.

Сражение под Смоленском не закончилось после его захвата Гудерианом 15 июля. В начале сентября Тимошенко и Жуков предприняли контратаки, которые последний не без оснований квалифицировал как «великую победу». Им удалось сдержать дальнейшее продвижение немцев, по крайней мере на какое-то время. По мнению некоторых историков, Смоленская битва, замедлившая движение немецких войск к Москве, дала первый сигнал грядущего разворота войны в обратном направлении. Смоленское сражение длилось шестьдесят три дня, фронт боев растянулся на 390 миль, советские войска отступили на 150 миль, «невосполнимые» потери составили 309 959 человек из 579 400. Если к этой жуткой цифре прибавить 159 625 заболевших и раненых, то уровень понесенных потерь вырастет до ошеломляющих 80 процентов[331]. В Музее обороны Москвы хранятся документальные свидетельства, подтверждающие, что во многих школах только три процента юношей — выпускников 1941 года вернулись живыми с войны. В определенном смысле масштабы жертв не имели особого значения для русских штабов, поскольку потери быстро восполнялись, в то время как немцам делать это было значительно труднее. Один историк Восточного фронта писал: «За первые шесть недель войны — то есть до 31 июля — три германские группы армий потеряли 213 301 человека убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. Невосполнимые потери Советов к 30 сентября были в десять раз больше — 2 129 677 человек. Но в отличие от немцев это их, похоже, мало тревожило»[332].

1-я танковая группа Рундштедта прорвала оборону советской 5-й армии, приблизившись 11 июля к Киеву на расстояние десяти миль, но не смогла взять город. Быстрое продвижение немецких войск растянуло линии коммуникаций и материально-технического обеспечения, что создало серьезные проблемы для вермахта, усугублявшиеся к тому же действиями партизан в тылу Партизанские отряды, поначалу неорганизованные и неуправляемые, со временем превратились в грозную, хорошо вооруженную силу. Русские особенно почитают мученицу Зою Космодемьянскую, восемнадцатилетнюю девушку, повешенную немцами за поджог конюшни в деревне Петрищево. Ее пытали, но она не выдала партизан, крикнув перед смертью: «Всех не перевешаете, нас двести миллионов!»[333].

Гитлер сравнивал войну с партизанами с борьбой со вшами в окопах. «Завшивевший солдат, — говорил он, — должен сначала прикончить паразитов». Он надеялся, что партизан и подпольщиков в городах жандармерия «вырвет с корнем»: «Бандитов надо отлавливать по отдельности, как рыбу. Если британцы смогли справиться с кочевниками в северо-западных провинциях Индии, то мы должны сделать то же самое здесь»[334]. 22 июля 1941 года Гитлер сказал хорватскому министру обороны маршалу Славко Кватернику: не ему, а Сталину уготована судьба Наполеона[335]. Безусловно, его преследовал призрак императора, маячивший в русских степях. Геббельс отметил проблему Бонапарта для операции «Барбаросса» в марте 1941 года: «Реализация плана связана с определенными трудностями психологического порядка. Ассоциации с Наполеоном и т.д. Но мы их быстро преодолеем антибольшевизмом»[336]. По мнению Йодля, Гитлер выбирал путь вторжения в Россию, «инстинктивно боясь пойти той же дорогой, по которой шел Наполеон; упоминание Москвы вызывало в нем etwas Unheimliches (дурные предчувствия)».

5

Размах операции «Барбаросса» не сравним ни с одной из военных кампаний, имевших место в истории. Один исследователь писал:

«За один день немцы уничтожили четверть всей советской авиации. За четыре месяца они оккупировали 600 000 квадратных миль территории России, взяли в плен три миллиона красноармейцев, убили бесчисленное множество евреев и мирных граждан других национальностей, остановившись в шестидесяти пяти милях от Москвы. Но в последующие четыре месяца вермахт потерял 200 000 солдат и офицеров убитыми, 726 000 ранеными, 400 000 пленными и 113 000 обмороженными».

Поразительное количество самолетов — 43 100 из 88 300 — за годы войны русские потеряли не в боях, а в результате неадекватной подготовки пилотов, недисциплинированности экипажей, поспешного ввода в строй новых типов истребителей и бомбардировщиков, безалаберного отношения к технике во время учений, производственных дефектов[338]. Таким образом, половину своей авиации русские угробили по собственной вине, другую половину разбомбили или сбили немцы.

Не везло русским и с танками, пока они не сосредоточились на производстве превосходного Т-34. КВ-1 с броней 75—95 мм (сконструирован в 1939 году и назван инициалами Клима Ворошилова) был недосягаем для снарядов большинства немецких танков, но уязвим для ударов с воздуха, как и почти все танки Второй мировой войны. К тому же он уступал немецким танкам в маневренности, и экипажам нередко приходилось самим его подрывать. КВ-1 имел 76-мм пушку, три 7,62-мм пулемета, экипаж из пяти человек и двигался со скоростью 35 километров в час. В равной мере тихоходным был и КВ-2: 52-тонный монстр с 75-мм броней, тремя пулеметами, 152-мм гаубицей и экипажем из шести человек. К сожалению, русские изготовили всего около тысячи таких «тяжеловесов». Более легким и соответственно более быстрым был 46-тонный ИС-2 (названный в честь Иосифа Сталина), несмотря на броню 90—120 мм и 122-мм пушку. Самоходные орудия напоминали танки, но они были дешевле, поскольку не имели подвижных башен. Самоходка СУ-152 стреляла 49-килограммовыми снарядами (одна гильза весила двадцать килограммов), которые сносили башни «тигров» и «пантер» на пятнадцать ярдов, и ее по достоинству прозвали «зверобоем». Жозеф Котин конструировал ее в январе 1943 меньше одного месяца, после того как Сталин в своей по обыкновению угрожающей манере объяснил, насколько необходимо такое орудие Красной Армии.

Нехватку оружия Сталин компенсировал угрозами. 28 июля 1941 года[339] он подписал известный приказ № 227 «Ни шагу назад». Все, кто отступал без особого на то распоряжения или сдавался в плен, объявлялись «изменниками Родины», а их ближайшие члены семьи отправлялись в исправительно-трудовые лагеря. Не избежал этой участи и сын Сталина, капитан Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи гаубичного полка 14-й танковой дивизии, захваченный немцами под Витебском в середине июля: его жена провела в заточении два года[340]. (В 1943 году Якова застрелили на периметре концлагеря для военнопленных при попытке к бегству, реальной или инсценированной для того, чтобы покончить с собой.)

После отступления советских войск из оккупированной Польши, Украины и Прибалтийских государств обнаружились ужасающие факты садистского насилия органами НКВД над людьми, совершенного перед приходом немцев. Ричард Оувери пишет: «Когда советские войска ушли и двери тюрем открылись, перед глазами очевидцев предстало жуткое зрелище: повсюду зверски изуродованные тела заключенных. Сотни узников были замучены до смерти, а не убиты, как обычно, выстрелами в спину или в голову. В одном случае на Украине энкавэдэшники динамитом взорвали две камеры, переполненные заключенными-женщинами. В другой тюрьме полы были усеяны вырванными языками, ушами, глазами»[341]. В Львове органы НКВД расстреляли четыре тысячи человек, в том числе почти всех заключенных городской тюрьмы, которая затем была сожжена.

Стоит ли удивляться тому, что во многих селах западной России, Украины и Прибалтики немецких интервентов встречали «хлебом-солью»[342], а Бок в докладе Гитлеру 4 августа 1941 года, не кривя душой, мог говорить об «участливом и дружественном населении»[343]. Немцы разрешили заново открыть православные храмы в кинотеатрах и центрах атеистической пропаганды, и Бок отмечал в дневнике:

«Местные жители с радостью шли в церковь, приходили даже из дальних деревень, мыли полы, украшали стены цветами. Они несли с собой изображения Христа и иконы, которые многие годы прятали от властей. Люди, не только старики, но и молодежь, заполняли храмы, целовали святыни, в том числе и кресты на армейских (немецких) капелланах, и молились нередко до самого вечера. Таким народом управлять не трудно».

Если бы германская армия действительно и только лишь поощряла антисоветизм и антибольшевизм, то операция «Барбаросса» могла закончиться совершенно иначе. Однако нацистам этого было мало. Захваченные территории должны были стать частью «жизненного пространства» немцев и, следовательно, подлежали этнической чистке, что порождало недовольство местного населения и способствовало нарастанию партизанского движения.

«Айнзатцгруппы», специальные карательные отряды СС, следовавшие за вермахтом, сжигали целые деревни и превращали в рабов славянских «Untermenschen» (недочеловеков), делая непримиримыми врагами тех, кого не успели застрелить. Нацистская идеология не только не содействовала, а, напротив, затрудняла проведение военной кампании. Историк германской империи в Европе отмечал: «Грубый «реализм» Гитлера серьезно подвел его, лишив немцев возможности использовать национализм как эффективное средство политической войны»[345]. Еще в сентябре 1941 года абвер предложил ОКБ бросить против русских войск украинскую армию, но идея военной разведки была с презрением отвергнута. Когда в июне 1943 года снова зашел разговор на эту тему, Гитлер сказал Кейтелю: «Нелепо думать, что как только мы создадим украинское государство, то сразу все пойдет замечательно и мы получим миллион солдат. Мы ничего не получим — ни одного человека. Это плод больного воображения, как и раньше. И мы не добьемся главной цели нашей войны». Фюрер имел в виду, конечно, завоевание «жизненного пространства» и порабощение славян[346]. Вместо того чтобы взращивать славянский национализм, Гитлер его похоронил.

Однако большевистский режим был настолько жесток, что многие русские поддержали бы антикоммунистические, националистические марионеточные государства, если бы Гитлер пошел по этому пути, а не полагался на такую же систему прямого управления, какую он ввел в генерал-губернаторстве Польши и во Франции. Ленинизм, коллективизация, атеизм, Гражданская война, репрессии, Гулаг породили ненависть к большевизму, и ею было бы глупо не воспользоваться. Национальный вопрос в Советском Союзе был разрешен так, что русские оказались в более выигрышном положении, чем остальные 119 народностей, и это особенно раздражало гордых украинцев (несколько миллионов украинцев были намеренно доведены до голодной смерти в двадцатых годах). Несмотря на то что многие из этих народностей почти столетие входили в состав Великороссии, им удалось сохранить свой язык, культуру, идентичность.

Хотя вначале немцы и пытались выступать в роли освободителей народов, особенно Прибалтики, Украины, Армении, Грузии и крымских татар, делали они это только лишь в пропагандистских целях, а в действительности повели себя как завоеватели. Правда, в отдельных случаях они предоставляли некоторую автономию — например, Локотскому округу самоуправления (Брянская область), где хозяйничала беспощадная РОНА Бронислава Каминского (Русская освободительная народная армия), и казакам — они были великолепными воинами. Казаки даже имели свои автономные министерства просвещения, сельского хозяйства и здравоохранения[347]. На Украине немецкий 49-й горный корпус поручил местным администраторам охрану своих общин, что позволило высвободить войска для фронта. Нацистам следовало бы также пообещать крестьянам южной России провести деколлективизацию и пробудить надежды 1917 года на то, чтобы владеть собственной землей, обрабатывать ее и продавать плоды своего труда.

Могло быть полезным для немцев и нормальное или по крайней мере сносное обращение с советскими военнопленными, а их было немало — более 2 миллионов в ноябре 1941 года и 3,6 миллиона в марте 1942-го. Тем не менее нацисты оказались не способны даже притворяться освободителями или гуманистами. Программа Lebensraum была нацелена на аннексию, геноцид, массовое истребление и порабощение славян, а не на освобождение их от сталинизма, невзирая на все преимущества, которые оно могло бы принести в военном отношении. В конце концов, нацисты могли бы, пусть и цинично, дать народам, живущим в сталинском Гулаге, какую-то автономию до окончательной победы над большевизмом и лишь затем приступить к реализации идеи «жизненного пространства» и искоренению «недочеловеков». Но они и этого не сделали. У них возникали новые проблемы: миллионы военнопленных, которых хоть и скверно, но надо кормить, обостряющаяся нехватка продовольствия на востоке. Надо было обеспечить едой четыре миллиона солдат, уже находившихся в России, а они, согласно правилам ОКБ, должны были питаться только продуктами, выращенными на оккупированных землях, которые русские старательно выжигали: все это предвещало массовый голод в западных районах России и на Украине, даже если бы рейх относился менее сурово к своим новым подданным.

В общей сложности 3,3 миллиона военнопленных Красной Армии было суждено погибнуть в германском заточении (из 5,7 миллиона, захваченных в годы войны). Умерщвление русских голодом даже планировалось немцами. Центральное экономическое бюро вермахта заявляло 2 мая 1941 года: «Все войска, участвующие в операции «Барбаросса», должны питаться за счет России… Десятки миллионов человек, без сомнения, умрут от голода, когда мы заберем в стране все, что нам необходимо»[348]. Главный идеолог нацизма Альфред Розенберг, выступая 20 июня 1941 года, накануне вторжения в Россию, перед чиновниками, которым предстояло работать в новом министерстве по делам оккупированных восточных территорий (комиссариаты «Остланд» и «Украина»), заявил: «Дефицит продовольствия для немецкого народа восполнят районы юга России и Северного Кавказа. Мы не берем на себя ответственность за обеспечение едой русского населения… из этих мест, производящих избыток продуктов»[349]. На деле все было значительно хуже. «Задача русской военной кампании заключается в том, чтобы урезать славянское население на тридцать миллионов человек», — сообщил Гиммлер коллегам на вечеринке, устроенной перед нападением на Россию[350]. Если учесть, что Россия потеряла в войне двадцать семь миллионов своих граждан, то Гиммлер, можно сказать, почти достиг поставленной цели. Гитлеровская концепция Volkstumkampf (борьбы народов) имела в виду политику геноцида на востоке или по крайней мере этническую чистку (как называлась эта политика позднее) районов, необходимых для заселения арийскими фермерами-солдатами-колонизаторами. Если и можно говорить о победе Гитлера, то в смысле сокращения численности славян он ее, безусловно, одержал.

6

Поход на Киев в июле 1941 года следует считать одним из примеров сомнительных проектов Гитлера: вместо того чтобы сконцентрироваться на взятии Москвы, он нацелился на украинскую столицу. Советская 5-я армия отходила, но все еще была в состоянии угрожать северному флангу немецкого наступления в Украине. ОКВ приняло решение: после того как Красная Армия будет разбита под Смоленском, 2-я танковая группа Гудериана и 2-я армия из группы армий «Центр», прекратив наступление на Москву, развернутся и пойдут в южном направлении за Припятскими болотами. Они должны нанести поражение советской 5-й армии и взять Киев при взаимодействии с 1-й танковой группой Клейста, которая уже вела бои в этом регионе. Бок и Гудериан выступили против изменения первоначального плана, опасаясь — и вполне резонно, как стало ясно потом, — что будет утерян темп наступления на Москву, но Гитлер не внял их доводам. Франц Гальдер записал в дневнике 11 августа 1941 года:

«Становится все очевиднее, что мы недооценили русского колосса… В начале воины мы исходили из того, что у противника 200 дивизий. Теперь мы видим 360. Эти дивизии, конечно, вооружены и снаряжены не по нашим стандартам, и в тактическом плане они нам уступают. Но они есть, и если мы разобьем дюжину, то на их месте сразу появляется другая дюжина. На их стороне время, и они находятся ближе к своим ресурсам, тогда как мы удаляемся все дальше и дальше от наших ресурсов».

В действительности русские имели больше чем 360 дивизий. Некоторые историки насчитали 600.[352]

Командующий группой армий «Центр» Федор фон Бок рассказал в военных мемуарах о том, как появилось роковое решение Гитлера не направлять все усилия в августе и сентябре на захват Москвы. Впервые о намерениях фюрера стало известно от его главного армейского адъютанта Рудольфа Шмундта, прибывшего в ставку Бока в Ново-Борисове 28 июля, после того как Бок отобедал с генералом фон Клюге.

Он сообщил: главное для фюрера — захватить Ленинград и сырьевые ресурсы Донецкого бассейна. Москва его не интересует. Необходимо ликвидировать группировку противника в Гомеле, чтобы расчистить путь для дальнейших операций. Бок выразил недоумение: «Это расходится с директивой военного командования»[353]. На самом деле, в директиве № 21 задача была сформулирована не очень четко: в ней в равной мере приоритетными считались и «быстрый захват ценного в экономическом отношении Донецкого бассейна», и «стремительный выход к Москве».

Через неделю, 4 августа, в Ново-Борисов прибыл сам Гитлер и заявил, что главной задачей является овладение Крымом, иначе полуостров станет плацдармом, с которого советская авиация будет наносить удары по румынским нефтяным промыслам. Он поздравил Бока с «беспрецедентными успехами», но командующий сделал вывод: фюрер еще не пришел к окончательному решению по поводу дальнейших действий[354]. Хайнц Гудериан (2-я танковая группа) и Герман Гот (3-я танковая группа) объяснили, что после ускоренного продвижения необходимо некоторое время для отдыха экипажей и ремонта техники. Гитлер с ними согласился. Затем фюрер заговорил о «штурме на восток». Бок приветствовал ход мыслей вождя, пообещав, что «мы, без сомнения, одолеем русских». Похоже, в начале августа все еще не исключалась возможность массированного наступления на Москву. Оно замышлялось как величайшее Entscheidungsschlacht (решающее сражение), совсем по Клаузевицу.

Прусский военный теоретик начала XIX века Карл фон Клаузевиц считался гуру в германском верховном главнокомандовании, но вряд ли кто из генералов читал его труды. Клейст после войны говорил Лидделу Гарту: «Наше поколение пренебрегало поучениями Клаузевица. Его любили цитировать, но книг никто досконально не изучал. К нему относились как к военному философу, а не наставнику». По мнению Клейста, больше интереса вызывали теоретические работы Шлиффена (что касается Гитлера, то он был совершенно прав). Известное высказывание Клаузевица «война есть продолжение политики другими средствами» нацистские современники Клейста понимали по-своему: «мир есть продолжение войны»[355]. Естественно, никто не обратил внимания на пророческие предупреждения Клаузевица об опасностях вторжения в Россию, предупреждения человека, наблюдавшего из России позорное отступление Наполеона. В своем magnum opus «О войне», глава «Внутренняя связь явлений войны», Клаузевиц писал:

«При абсолютном облике войны… война является неделимым целым, части которого (отдельные успехи) имеют цену лишь в их отношении к этому целому. Завоевание Москвы и половины России (в 1812 году) представляло интерес для Бонапарта лишь в том случае, если бы оно привело его к намеченному им миру. Но оно являлось лишь частью его плана кампании, и недоставало еще другой — разгрома русской армии. Если представить себе осуществление этого разгрома плюс прочие успехи, то надо считать достижение этого мира обеспеченным, насколько вообще обеспечение возможно в вопросах этого рода. Выполнить эту вторую часть плана Бонапарту не удалось, ибо он упустил подходящий для разгрома момент; в конечном счете все успехи по первой части плана оказались не просто бесполезными, но и гибельными».

Это очень важное заявление Клаузевица, но в 1941 — 1942 годах генералы Гитлера, в том числе и Клейст, его либо не знали, либо игнорировали.

У Гитлера имелись серьезные сомнения по поводу приоритетности похода на Москву среди других еще более важных — для него — целей. «Современная война — это прежде всего война экономическая, — считал фюрер. — И потребности войны экономической должны быть приоритетными»[357]. Стремление завладеть зерном Украины, нефтью Кавказа, углем Донбасса и лишить этих ресурсов Сталина и вынудило его, совершая непростительную ошибку, направить силы на юг, к Киеву, а не на первоочередное завоевание Москвы. Сторонники Клаузевица в германском Генеральном штабе хотели нанести поражение главным силам противника и поскорее захватить Москву, однако возобладала стратегия Гитлера, основанная на его экономических предпочтениях. Рассредоточив свои силы для одновременного решения двух разнонаправленных задач, фюрер утратил все шансы на покорение советской столицы. Тогда он, конечно, этого и не предполагал, веря в то, что ему удастся добиться и того и другого до прихода зимы. Однако Москва, а не Киев, была административным, политическим, промышленным и транспортным центром страны, игравшим к тому же главную роль в поддержании морального духа нации.

21 августа Гитлер отправил Боку новую директиву:

«Предложения армии относительно продолжения операций… не совпадают с моими планами. Приказываю следующее… Первоочередной задачей, которую необходимо выполнить до наступления зимы, является не оккупация Москвы, а завоевание Крыма, промышленного и угольного Донецкого бассейна, блокирование поставок нефти для России с Кавказа, а на севере — окружение Ленинграда и соединение с финнами».

По мнению Гальдера, эта директива оказала решающее влияние на исход всей кампании. На следующий день, 22 августа, позвонили из ОКВ и передали детали операции: «Согласно указаниям фюрера, крупные компоненты 2-й армии и группы Гудериана должны повернуть на юг, с тем чтобы перехватить противника, отступающего на восток под ударами пограничных флангов групп армий "Юг" и "Центр", и облегчить переход через Днепр группы армий "Юг"». Бок незамедлительно позвонил Браухичу, выразив сомнения в разумности такого решения. Однако, похоже, он недостаточно ясно изложил свое мнение, поскольку в тот же день кто-то еще пытался переубедить Браухича, и тот сказал: «Бок вовсе не против операции». Бок звонил и Гальдеру, назвав новый план неудачным:

«Ставится под вопрос наступление на восток. Директива объявляет несущественным захват Москвы! Я готов повергнуть врага, который стоит передо мной! Разворот на юг имеет второстепенное значение — если даже это и масштабное предприятие. Оно погубит главную операцию, а именно ликвидацию русских вооруженных сил до наступления зимы».

В тот же вечер директива поступила к Боку в неизменном виде, и командующий сказал Гальдеру: «Мы плохо кончим»[359].

Гудериан полетел к Гитлеру, чтобы переговорить с ним лично. Его встретил Браухич со словами: «Все решено, ворчать поздно и бессмысленно». Гудериан тем не менее попытался объяснить фюреру «всю серьезность ситуации». Когда же Гитлер указал ему на то, насколько важна для исхода войны операция на юге, Гудериан, как вспоминаете неудовольствием Бок, отступил, заверив фюрера в «возможности оперативного выдвижения XXIV танкового корпуса и других бронетанковых сил». Можно понять возмущение Бока, хотевшего войти в историю генералом, взявшим Москву, однако лишенного не только такой заманчивой перспективы, но и вынужденного отдать значительную часть сил своей группы армий. 24 августа он писал об ОКВ: «Они, очевидно, ни при каких обстоятельствах не желают воспользоваться возможностью нанести решающее поражение русским до прихода зимы!»[360]. А попозже добавил: «Моя цель, о которой я все время мечтал — уничтожить главные силы противника, — загублена».

В оправдание Гитлера надо заметить, что ни Гальдер, ни Браухич, в принципе поддержавший Бока, не выступили со всей твердостью против отвлечения соединений Гудериана и кастрации ударной передовой силы группы армий «Центр» на решающем этапе войны. «В нашем узком кругу, — вспоминал Кейтель, — фюрер часто отпускал шуточки по адресу Гальдера и называл его "малышом"»[361]. А Бок утешался дневниковыми записями: «Не моя вина, если после всех успехов кампания на востоке перейдет в унылые оборонительные сражения»[362]. Бока уволили в декабре 1941 года, в марте 1942-го вернули и снова выгнали в июле. Он вместе с семьей погиб под бомбами за четыре дня до окончания войны в Европе.

Последующие события подтвердили, что Гитлеру следовало бы приказать группе армий «Центр» продолжить наступление на Москву в августе 1941 года. Так считали большинство старших офицеров вне ОКВ, да и в самом ОКВ, исключая Кейтеля и Йодля. «Гитлер принял самое сакраментальное решение в своей жизни, — писал один историк, — проигнорировав профессиональное мнение почти всех немецких генералов, имевших возможность его выразить»[363]. Совещательная система союзников, несмотря на то что дебаты поглощали много времени, была намного полезнее для выработки общей стратегии, чем диктаторские методы фюрера.

Смоленский «котел» был ликвидирован к 5 августа. А когда германская 2-я армия и 2-я танковая группа, повернув на юг, вышли за Киев и соединились с 1-й танковой группой, наступавшей на север из Кременчуга, они к 17 сентября у Гомеля уничтожили советские 5-ю и 37-ю армии общей численностью полмиллиона человек. Эта операция, создавшая предпосылки для завоевания Донецкого промышленного бассейна, считается «самой успешной на Восточном фронте за все годы войны»[364]. Впечатляющие победы блицкрига достигались при эффективной поддержке люфтваффе и на большой скорости по земле, еще не размякшей от дождей, хотя и обходились немалыми жертвами вследствие упорного сопротивления и стойкости русского солдата.

Падение Киева, сопровождавшееся пленением 665 000 советских солдат и офицеров (по немецким данным), позволило ОКВ вновь сконцентрировать усилия на завоевании Москвы. Гитлер рассчитывал на то, чтобы загнать Красную Армию и советское правительство за Урал и заставить Советский Союз выйти из войны. Люфтваффе тогда запрет русские войска в сибирской глухомани, откуда они смогут лишь вести ограниченные пограничные бои, а германский Рейх займет весь европейский материк. Британии придется согласиться на условия Гитлера, и рейх будет готовиться к исторической борьбе с Соединенными Штатами, к войне, которую Германия не может проиграть, поскольку, как фюрер неоднократно говорил в Бергхофе, эта страна насквозь прогнила вследствие засилья евреев и негров. Страшно подумать, но этот бред мог вполне реализоваться, если бы Москва действительно пала в октябре 1941 года: 16 октября из столицы должен был уйти личный поезд Сталина.

На Москву наступала чудовищная сила. С юга через Орел, Брянск и Тулу шла танковая группа Гудериана. Главный удар готовила группа армий «Центр»: 2-я армия выдвигалась через Калугу, а 4-я танковая группа Гёпнера направлялась через Юхнов из Рославля, 3-ю танковую группу Гота, которая следовала через Вязьму и Бородино (еще одно напоминание о Наполеоне). На севере 9-я армия пробивалась к Калинину. В общей сложности вермахт выставил сорок четыре пехотные дивизии, восемь моторизованных дивизий и четырнадцать танковых дивизий. Операция начиналась 30 сентября (для Гудериана) и 2 октября (для всех остальных)[365]. «Сегодня, — провозгласил Гитлер, — начинается последнее величайшее сражение года!» Вермахт, как всегда, стремился отрезать крупные контингента русских войск. К 7 октября Гот и Гёпнер окружили под Вязьмой в том числе и русскую 32-ю армию, а Гудериан и 2-я армия у Брянска взяли в клещи 3-ю армию. Обе попавшие в капкан армии были уничтожены, соответственно, 14 и 20 октября. Со временем русские научились отходить и не попадать в капканы, но они не могли отступать за Москву и сдать немцам город. Вместо этого к западу от столицы они создали три мощные оборонительные линии и изо всех сил пытались сдержать немцев и сбавить темпы истребления своих войск.

7

Тем временем на севере России группа армий «Север» 16 августа достигла Новгорода, а 1 сентября подошла к Ленинграду настолько близко, что могла бомбить город. Финны с энтузиазмом поддержали немцев, надеясь отомстить русским за поражение в Зимней войне, захватили Виипури и значительную часть Карельского перешейка, осадив Ленинград с северо-запада. К 15 сентября второй самый большой город Советского Союза был полностью отрезан, и немцы решили взять его измором, а не штурмом. Это было рациональное решение: уже в ноябре 1941 года от голода умерли 11 000 жителей Ленинграда (от бомб и снарядов за первые три месяца осады погибло 12 500 человек). Ленинградцы выдержали 900-дневную блокаду, хотя и потеряли за три года более миллиона человек (в среднем по 1100 вдень). Это была самая жестокая осада в истории: в Ленинфаде погибло мирных жителей больше, чем британских и американских солдат и граждан за все годы Второй мировой войны.

12 сентября продовольственный комиссар Ленинграда Д.В. Павлов ввел нормы питания для детей и неработающих граждан: треть фунта хлеба в день (на 25 процентов из съедобной целлюлозы), один фунт мяса, полтора фунта крупы и три четверти фунта подсолнечного масла в месяц. Этот мизерный рацион за время блокады несколько раз урезался. 20 ноября войска на передовых получали 500 граммов хлеба вдень, заводские рабочие — 250, все остальные жители города — 125 (два ломтя). «Люди собирали и варили ветки, — писал историк блокады, — прессовали и ели торф, жмых и костную муку. В хлеб добавлялись опилки. Прогнившее зерно доставалось из затонувших барж и выскребалось в трюмах. Очень скоро хлеб на десять процентов состоял из жмыха, который очищали от ядов»[366]. Блокадники ели домашних животных, кожаную обувь, насекомых, еловую кору и клей, который, как думали, делался из картофельной муки, лабораторных морских свинок, белых мышей и кроликов, предназначавшихся для вивисекции. «Сегодня так просто и легко умирать, — писала в дневнике блокадница Елена Скрябина. — Тебе вдруг все становится безразлично. Ты ложишься в кровать и уже не можешь подняться»[367]. Но желание жить было настолько сильно, что некоторые шли на крайности. За годы блокады были арестованы 226 человек, обвиненных в каннибализме. «Человеческое мясо продается на рынках, — сообщалось в секретном докладе НКВД. — На кладбищах тела складываются как туши животных, без гробов»[368].

Во время редких контратак русским удавалось раздобыть какие-то продукты, но это не улучшало общее катастрофическое положение с питанием в городе. В октябре немцы сбросили на Ленинград 991 фугасную и 31 398 зажигательных бомб, выпустили по городу 7500 снарядов; в ноябре — 7500 бомб и 11 230 снарядов; в декабре — 2000 бомб и 6000 снарядов. В Рождество 1941 года, хотя в город и прибыла колонна грузовиков с продуктами, проехавшая по льду Ладожского озера, в Ленинграде от голода умерли 3700 человек. (Водители, несмотря на мороз, держали дверцы грузовиков открытыми на случай, если их подобьют немцы или машины провалятся под лед.) Корабли Балтийского флота, запертые льдом и немцами в заливе, участвовали в противоздушной обороне города. Весной 1942 года, когда снег начал таять, на улицах санитары подобрали тысячи замерзших трупов.

8

Проливные дожди в среду, 8 октября 1941 года, означали смену погоды, которая в конечном итоге поставила крест на амбициях Гитлера. Русские называют этот сезон распутицей (когда дороги превращаются в непролазную грязь). Распутица затормозила продвижение немцев к Калинину, Калуге и Туле, ключевым городам на пути в Москву. Оборонительная линия на Вязьме не смогла сдержать вермахт, оборона у Можайска оказалась посильнее, и к 30 октября немцы остановились, не дойдя до Москвы 45—75 миль. Впоследствии Рундштедт так оценивал перспективы операции «Барбаросса»:

«Задолго до зимы шансы на успех наступления значительно уменьшились из-за постоянных задержек, вызванных размытыми и грязными дорогами. Черноземье Украины превращалось в месиво грязи за десять минут дождя. Приходилось ждать, пока она просохнет. Мы теряли время. Сказывалась и нехватка железных дорог для снабжения наших передовых войск. Другой серьезной проблемой для нас было то, что русские, отступая, постоянно получали подкрепления с тыла. Как только мы выводили из строя одну преграду, на нашем пути вставала другая».

С понижением температуры дороги затвердели, и у немцев появилась возможность затянуть потуже кольцо вокруг Москвы. К этому времени, однако, двукратное наземное и трехкратное воздушное преимущество немцев испарилось, поскольку Советское государство бросило на оборону все, что имело. 7 ноября, вдень годовщины большевистской революции, Сталин выступил с зажигательной речью, в которой упомянул Александра Невского, Михаила Кутузова, Ленина и помощь, обещанную британцами и американцами. (Когда выступление пересняли для пропаганды, наблюдательные русские отметили, что изо рта Сталина не идет пар, как это могло быть, если бы он действительно говорил на Красной площади в морозный ноябрьский день.)

Сравнительно не так уж много зданий было разрушено в Москве немецкими бомбами за годы войны — около трех процентов. Воздушное пространство над столицей достойно защитили зенитные батареи, истребители Ильюшина[370] и «аэрокобры», аэростатные заграждения. До 1943 года пилоты Красного воздушного флота хладнокровно таранили самолеты противника. 37-мм зенитные пушки АЗП-39, стоявшие вокруг Москвы, весили 2100 килограммов, выпускали по сто восемьдесят 730-граммовых снарядов в минуту, летевших со скоростью 908 ярдов в секунду на высоту 19 500 футов, причем точность попадания гарантировалась до 9000 футов. Самоходные ракетные установки БМ-13 «катюша», наводившие страх на немцев, впервые были применены под Москвой[371]. Они монтировались на грузовиках (нередко на американских «студебекерах»). Реактивные снаряды калибром 132 мм и длиной 1410 см весили 42,5 килограмма (4,9 килограмма весила взрывчатка) и летели на расстояние 8,5 мили. Это было действительно грозное оружие, несмотря на ласковое имя, обрушивавшее на противника с ревом и завыванием залпы из шестнадцати огненных ракет. Немцы испытывали большие трудности в попытках завладеть образцами этих устрашающих дальнобойных реактивных минометов: каждая установка была заминирована зарядами тротила, и экипажи были обязаны взрывать их при угрозе захвата. Русские, похоже, готовились подорвать и Москву, если бы в нее вошли немецкие войска. В 2005 году во время переделки гостиницы «Москва» недалеко от Кремля было найдено более одной тонны тротила, заложенного НКВД в 1941 году[372].

Очередное массированное наступление на Москву началось 15 ноября: подразделения 3-й танковой группы к 27 ноября подошли к городу на расстояние девятнадцати миль, остановившись у канала имени Москвы. 25 ноября Гудериан добрался до Каширы, но дальше пробиться не смог. Немцам, конечно, не везло с погодой, но они, кроме того, не направили достаточно сил для решающего штурма советской столицы. К тому же вермахт уже потерял 750 000 человек (почти 200 000 убитых), в том числе 8000 офицеров. Без преувеличения можно сказать, что именно тогда решался исход Второй мировой войны. Однако 5 декабря 3-я и 2-я танковые группы были вынуждены отойти и занять оборону на линиях Истра — Клин и Дон — Улла. Смогли бы немцы взять Москву, если бы Гитлер не отослал 2-ю танковую группу Гудериана и 2-ю армию между 23 августа и 30 сентября за 250 миль от решающего сражения на юг? На этот вопрос ответить трудно, но такой вариант был вполне реален.

В тот же день, когда Гудериан наконец пошел на север, к Москве — то есть 30 сентября 1941 года, — 1-я танковая группа генерала Пауля фон Клейста в группе армий «Юг» пересекла реки Днепр и Самару в направлении Ростова-на-Дону. Часть сил была брошена к Азовскому морю для захвата Бердянска. Это позволило окружить советскую 18-ю армию (100 000 человек), несмотря на такую же распутицу, какая помешала немцам под Москвой. 24 октября вермахт взял Харьков, а 20 ноября — Ростов. 29 ноября наскоро переформированная советская 37-я армия уже угрожала запереть немцев в Ростове, и Рундштедт приказал группе армий «Юг» отойти к рекам Миус и Донец. Гитлер попытался аннулировать его приказ, но Рундштедт телеграфировал: «Это безумие — удерживать позиции. Во-первых, войска не в состоянии это сделать, а во-вторых, если они не отступят, то их уничтожат. Отмените свое распоряжение или ищите другого командующего»[373]. На следующий день Гитлер уволил Рундштедта, у которого случился сердечный приступ, но тут же простил, разобравшись в реальном положении дел, и наградил его приличной суммой денег. Рундштедт, смутившись, принял вознаграждение, однако никогда к нему даже не прикоснулся[374].

К субботе, 6 декабря, вермахт уже оборонялся по всему фронту от Ростова и Азовского моря на юге (большая часть Крыма находилась в руках немцев), Изюма и Ельца (занимали немцы), Тулы и Москвы (занимали русские), Калинина (занимали немцы) и до Ленинграда (занимали русские). В этот день Жуков, перебросивший из Сибири 22 дивизии, начал зимнее наступление. Во время этого контрнаступления мир впервые увидел то, чего не случалось за все два годы войны, — как немцы толпами сдаются в плен.

Кейтель впоследствии перенес дату, когда фортуна повернулась к немцам спиной, на 11 декабря, объясняя это тем, что «погода резко переменилась, и после слякоти и грязи на нас обрушился адский холод, который оказался гибельным для наших войск, не имевших настоящей зимней одежды»[375]. Транспортная система сразу же начала давать сбои: «в немецких паровозах замерзала вода». Кейтель тем не менее считал правильным нежелание Гитлера одобрить отступление: «Он прекрасно понимал, что отвод войск даже на несколько миль будет означать потерю тяжелых вооружений. Танки, артиллерию, противотанковые орудия, грузовики трудно возместить. Решение может быть только одно: стоять и сражаться». Когда один генерал обратился к Гитлеру за разрешением отступить хотя бы на тридцать миль, фюрер спросил: «Разве выдумаете, что там будет теплее, или вы надеетесь, что если вермахт будет отступать и дальше, то русские остановятся у границ рейха?» Впоследствии у Гитлера будет еще больше поводов для мрачной иронии. В конце года Кейтель отметил в дневнике: «Мы в полном унынии встретили Рождество в ставке фюрера»[376].

В тот же день, который Кейтель посчитал поворотным в судьбе Германии — четверг, 11 декабря, — Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, сделав еще один безумный шаг, последствия которого мы осветим в следующей главе. Первым результатом этого решения стало значительное увеличение поставок на Восточный фронт вооружений и разного рода военного снаряжения. Русские получали из Америки не только танки, самолеты, грузовики, боеприпасы и военное имущество. Американцы не забыли послать им и такие необходимые на войне предметы, как пилы (15 000 штук) и скальпели (20 000)[377].

Вопреки расхожему стереотипу Наполеона побили не генералы Январь и Февраль: его Великая армия потерпела поражение еще в первую неделю декабря. Но через сто тридцать лет именно эти два генерала ополчились против Гитлера. Люфтваффе и «ваффен-СС» обеспечили своих людей зимней одеждой, а вермахт этого не сделал. Сказалась тевтонская самоуверенность. Кроме того, смазка русских винтовок Мосина и автоматов ППШ никогда не замерзала, чего нельзя было сказать о немецких «шмайссерах». «Глубоко заблуждается тот, кто думает, что можно в точности выполнить составленный заранее план военной операции, — писал Хельмут фон Мольтке-старший. — При первом же столкновении с противником создается новая ситуация, соответствующая его результатам». Это замечание справедливо в отношении всех военных кампаний, но особенно верно оно оказалось при проведении операции «Барбаросса». ОКХ должно было учесть вероятность суровой зимы в России — этого требовали и элементарный здравый смысл, и логическое мышление, которым главнокомандование сухопутных сил обязано было обладать. Русские говорят: «Не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда». Германская интендантская служба самонадеянно не поставила в войска необходимое количество шерстяных шапок, перчаток, шинелей и прочих теплых вещей, и внезапно возникшую потребность в них не могло удовлетворить изъятие этих предметов у поляков и русских. 20 декабря 1941 года Геббельс обратился по радио с воззванием к немцам, призывая их посылать теплые вещи на фронт: «Никто сегодня не может спать спокойно, если даже один наш солдат пострадает из-за русской зимы только потому, что он плохо одет». Министр пропаганды, очевидно, забыл, что в Германии уже два года нормировалась выдача одежды и ее не хватало всем, не только солдатам.

По отдельным ремаркам, которые Гитлер изрекал за обеденным столом в Берхтесгадене, можно догадаться, почему он фактически пренебрег здоровьем своих солдат. «Нельзя доверять прогнозам погоды, — говорил фюрер Борману 14 октября 1941 года. — Метеорологов надо убрать из армии». Гитлер соглашался с тем, что в люфтваффе неплохая метеослужба, но в войсках она, по его мнению, была никудышной. Считая себя экспертом в метеорологии, как и во всех областях знания, этот «энциклопедист» разглагольствовал:

«Прогнозирование погоды не наука, которую следовало бы изучать. Нам нужны люди, обладающие шестым чувством, живущие в природе и с природой, и неважно, знают они или не знают, что такое изотермы и изобары. Как правило, такие люди не приспособлены к тому, чтобы носить военную форму. У кого-то из них горб на спине, кто-то кривоногий или хромой, а кто-то паралитик. Ясно, что они не годятся ни для какой службы».

В домах этих «живых барометров», как называл их фюрер — они вовсе не походили на представителей высшей расы, — надо бесплатно установить телефоны, и они должны предсказывать для рейха погоду и получать моральное удовлетворение оттого, что «вся нация полагается на их знания». Эти люди «могут понимать полет мошек и ласточек, читать знамения, осязать ветер, и они разбираются в динамике небес. В таких делах замешаны силы стихий, неподвластные законам математики».

И даже комедии.

Гитлер гордился тем, что не боялся холода. 12 августа 1942 года он похвалялся:

«Для меня всегда было мукой надевать длинные брюки. Даже при температуре минус десять градусов я ходил в коротких кожаных штанах. В них ощущаешь необыкновенную свободу. Мне было очень тяжело расставаться с шортами… До минус пяти градусов я вообще не замечаю холода. Сегодня довольно много молодых людей круглый год носят шорты. В будущем у меня будет целая горная бригада СС в коротких кожаных штанах!».

Если Гитлер действительно полагал, что вермахт может выдержать минусовые температуры без зимней одежды, то крупно просчитался. В целом немцы неплохо подготовились к операции «Барбаросса». Они даже отпечатали немецко-русский разговорник. Они могли, например, спрашивать русских: «Где председатель колхоза?», «А ты коммунист?» (на последний вопрос было нежелательно давать утвердительный ответ). Что же касается нормальной солдатской одежды для проведения зимней кампании в одной из самых холодных стран мира, то ее явно было недостаточно, а та, что имелась в наличии, совсем не согревала. И такая несуразная ситуация сложилась по одной причине: Гитлер был уверен в том, что военная кампания в России завершится через три месяца или к концу сентября 1941 года, то есть до прихода зимы.

Последствия самонадеянности Гитлера были жуткие. Итальянский журналист Курцио Малапарте, сидя в варшавском кафе «Европейский», наблюдал в окно за немцами, возвращавшимися с Восточного фронта, о чем потом написал в повести «Капут»:

«Вдруг я с ужасом заметил, что у них глаза без век. Я уже раньше видел солдат с одними глазными яблоками: мне они встретились несколько дней назад на станции в Минске, когда я ехал из Смоленска. Морозная зима тогда творила страшные вещи. Тысячи и тысячи солдат теряли конечности, тысячи и тысячи солдат лишались ушей, носов, пальцев, половых органов. Многие оставались совсем без волос… И многие отмораживали веки. Они отваливались как кусочки омертвевшей кожи… Этим солдатам было уготовано умопомешательство».

Такова была судьба многих солдат вермахта. Не случайно Рейнхард Шпици, личный секретарь Риббентропа, озаглавил свою книгу «Как мы профукали рейх» («How We Squandered the Reich»). Одно дело — потерпеть поражение от противника в бою — это начало случаться с немцами в крупных масштабах примерно через год, — другое дело — страдать из-за разгильдяйства собственного руководства и генерального штаба.

Черчилль по случаю второй годовщины премьерства не преминул посмеяться над Гитлером: «В России, знаете ли, бывает зима. Температура падает очень низко. Снегопады, морозы и все такое прочее. Гитлер забыл об этом. Он, наверное, плохо учился в школе. Мы все знаем о морозах в России еще со школы. А он не знал или забыл»[381]. Но если бы даже Гитлеру ничего не рассказывали о России в школе, то у него, как мы знаем, имелась обширная библиотека, в которой было немало книг о Наполеоне, его военной кампании и генералах — с карандашными пометками[382]. Гитлер лишь один раз упомянул Бонапарта на фюрерских военных совещаниях, когда ругал вермахт за нежелание продвигать по службе молодых офицеров. «Наполеон стал первым консулом в возрасте двадцати семи лет, — говорил он. — И я не понимаю, почему тридцатилетний офицер не может быть генералом или генерал-лейтенантом. Это нелепо». Тем не менее известно, что Гитлер много думал о своем предшественнике в роли покорителя России[383].

Когда Гитлер захватил Париж, он первым делом побывал у гробницы Наполеона в Доме инвалидов, приказал перевезти останки римского короля из Вены и перезахоронить рядом с отцом. Геббельс сказал тогда, что фюрер совершил поступок, достойный благодарности (неизвестно чьей)[384]. В Бергхофе же, в домашней обстановке, Гитлер часто вспоминал «уникального военного гения, корсиканца Наполеона». Он любил порассуждать о лидерских качествах Бонапарта, укорял его за недостаточную агрессивность по отношению к Британии, полагал, что Наполеону не надо было надевать на себя императорскую корону. Однако после встречи с хорватским министром иностранных дел в июле 1941 года Гитлер старался избегать параллелей между его нападением на Россию и походом Наполеона, как и вторжением шведского короля Карла XII, закончившегося таким же крахом под Полтавой в 1709 году[385]. 19 июля 1942 года он сказал с раздражением в Бергхофе: «Когда мы столкнулись с трудностями в зимней кампании на востоке, некоторые недоумки сразу же стали указывать на то, что Наполеон, как и мы, начал кампанию в России 22 июня. Слава Богу, я могу опровергнуть эту чушь авторитетными мнениями историков, а они заявляют, что Наполеон пошел в Россию не ранее 23 июня»[386]. Историки фюрера были правы: армия Наполеона начала переправляться через Неман в 22.00 24 июня 1812 года[387]. Однако неназванные «недоумки» обратили внимание на важное обстоятельство — сходство двух военных кампаний. Они могли бы добавить еще и то, что Наполеон в отличие от Гитлера взял Москву — в эпоху, когда еще не было ни моторизованных, ни танковых дивизий.

9

19 декабря 1941 года Гитлер принял на себя командование вермахтом, забрав его у Браухича, на которого легла вся ответственность за то, что не удалось захватить Москву, хотя он и возражал против ослабления группы армий «Центр», а фюрер с ним не согласился. Как бы то ни было, теперь, когда Гитлер взялся командовать и сухопутными силами, вся вина за промахи ложилась на него, а не на клевретов. «Любой может руководить операцией на войне, — говорил фюрер. — Задача главнокомандующего заключается в том, чтобы воспитывать армию в духе национал-социализма. Я не знаю ни одного армейского генерала, который мог бы делать это так, как надо, потому и решил взять на себя командование армией»[388]. Операциями на Восточном фронте отныне заведовало исключительно ОКХ, главное командование сухопутных войск в Цоссене под Берлином, а остальными театрами войны руководило ОКВ, управлявшее всеми вооруженными силами Германии. Это приводило к соперничеству двух организаций: они боролись за ресурсы, вместо того чтобы взаимодействовать, как прежде. Гитлеру всегда нравилось устраивать «петушиные бои» между государственными учреждениями и государственными начальниками — например, стравливать управление по четырехлетнему плану и министерство экономики или Геринга и Гиммлера. Иногда противоборство поощряло творческую инициативу, но чаще наносило вред. Особенно опасной политика «разделять и властвовать» стала в военное время. 20 декабря 1941 года Гитлер издал приказ группе армий «Центр» «стоять насмерть», впервые признав, что гипотетическая возможность отступления может превратиться в реальность[389]. Подобно Наполеону он преуспел только в том, что ранил и разозлил русского медведя, не сумев убить.

Рядовому немецкому солдату становилось неуютно от одной мысли о той самой «необозримости» русской земли, о которой говорилось в директиве № 21. Реки были настолько широкие, что снаряд обычного артиллерийского орудия мог долететь только до противоположного берега. Погода могла моментально перемениться с невыносимой жары на пронизывающий холод и ледяной ветер, продувавший насквозь бесконечные русские степи. Страшная удаленность от дома наводила тоску на всех, кроме фанатичных штурмовиков. Немцы пока побеждали, но чем дальше уходили в глубь необъятной России, тем больше несли потерь. «Если так будет продолжаться, — сказал один командующий танками, — то мы победим не их, а себя»[390].

У русских, помимо расстояний и численности, имелись и некоторые технические преимущества. Реактивный миномет «катюша» был взят на вооружение 15 июля 1940 года[391]. В том же году появился превосходный Т-34, который Гудериан считал «лучшей боевой машиной» вплоть до 1943 года. Он был почти так же хорош, как Pnz. Mark IV, хотя другие русские танки устарели и уступали германским (и захваченным французским) машинам, несмотря на то что управление артиллерийско-технического обеспечения игнорировало распоряжение Гитлера поставить на Pnz. III 50-мм пушку. Нередко советские танкисты шли в бой, потренировавшись всего несколько часов. (Во время операции «Барбаросса» три четверти русских офицеров командовали своими подразделениями менее года[392].) Русская кавалерийская лошадь, которую называли «лохматой сибирской пони», спокойно переносила тридцатиградусные морозы. Русская полевая артиллерия в целом превосходила немецкие орудия. Кроме того, советские командующие уже давно применяли тактику тесного взаимодействия пехоты с танками. Она помогла им прорвать «линию Маннергейма», а Жуков, пользуясь ею, сокрушил японцев в битве на Халхин-Голе в 1939 году. У русских еще не было возможности использовать эту тактику против немцев — они отступали. Но в декабре ситуация изменилась.

Русским помогала и их привычка к жестокому обращению. За шесть месяцев советское правительство эвакуировало на восток 2593 промышленных предприятия, использовав для этого полтора миллиона грузовиков и железнодорожных вагонов, и перевезло в обратном направлении два с половиной миллиона солдат. По масштабам и чрезвычайной важности эту операцию окрестили «экономическим Сталинградом». Новые индустриальные центры создавались настолько быстро, что не успевали давать им названия: город под Куйбышевым в пятистах милях к востоку от Москвы так и оставался Безымянным. Только при тоталитаризме возможно было за короткий срок переместить на восток огромный сектор промышленного производства с оборудованием, продовольствием и заключенными, эвакуировать двадцать пять миллионов человек и ввести восемнадцатичасовой рабочий день с одним выходным днем в месяц. Станки за Уралом начинали гудеть еще до того, как появлялись стены и крыши новых заводов и фабрик. Перед директорами ставились задачи, от выполнения которых зависели и выживание нации, и их собственная жизнь. Условия труда были невыносимые. На одной фабрике 8000 женщин ютились в норах, вырытых в земле. На военные рельсы переводилось любое предприятие, способное производить вооружения, боеприпасы или боевое снаряжение. Завод, выпускавший бутылки для шампанского, начал изготавливать «коктейли Молотова»[393]. (Русские делали два вида зажигательных бутылок с самовоспламеняющейся жидкостью: К-1 с запалом и К-С, взрывавшиеся при соприкосновении с твердой поверхностью; обе создавали пламя до 1500 градусов по Цельсию.)

Один из парадоксов Второй мировой войны заключается в том, что, в то время как на Западе она велась в защиту цивилизации и демократии, главным победителем в ней стал диктатор, способный быть таким же вурдалаком и исчадием ада, как Гитлер. «Красный террор» не прекратился после нападения немцев. В июне — октябре 1941 года НКВД арестовал 26 000 человек, десять тысяч арестованных были расстреляны[394]. В 1942 году в Гулаге содержалось четыре миллиона заключенных. За время войны свои же офицеры и солдаты застрелили 135 000 красноармейцев — численность двенадцати дивизий, — в том числе и тех, кто попал в плен, сдавшись немцам, а потом был освобожден. Смертной казни подлежали паникеры, трусы, пьяницы, дезертиры, «антисоветчики», все, кто засыпал на посту, терял оружие, отказывался идти через минное поле, уничтожал партийный членский билет (хотя его наличие при пленении означало получить пулю от немцев).

В соответствии с приказом Сталина «Ни шагу назад» «заочно» были приговорены к смертной казни несколько генералов. В одном случае приговор был исполнен только в 1950 году: генерал Павел Понеделин, сидевший в тюрьме, по наивности решил напомнить Сталину о своем существовании и невиновности. Маршал Жуков приказывал открывать пулеметный огонь по отступающим солдатам и даже хотел расстреливать членов семей тех, кто сдавался в плен, но ставка не одобрила его инициативу. Около 400 000 солдат и офицеров служили в карательных батальонах, сформированных для того, чтобы создать в Красной Армии атмосферу абсолютного повиновения. Если бы власти позволили хоть малейшее неподчинение, то вряд ли разумный человек согласился бы пройти через ад Великой Отечественной войны, особенно ради режима, который многие (пусть и негласно) ненавидели. «Скорее всего, — писал Макс Гастингс, — только беспощадная диктатура Сталина и такой приученный к жестокости народ, как русские, могли одолеть Гитлера. История их борьбы не для слабодушных».

В 1941 году Сталин приказал переселить этнических немцев из Приволжского, Ростовского и Московского регионов (более полумиллиона человек) в колхозы на восток — в Казахстан и еще дальше, чтобы они не вышли встречать своих дальних одноплеменников. В это же время в Британии проходили забастовки с требованием повысить зарплату и улучшить условия труда — даже на авиационных заводах. Такая ситуация была совершенно немыслима (хотя и легко разрешима) в России[395]. Западные союзники были слишком мягкотелые для того, чтобы выиграть войну. Лишь тоталитарное государство могло сломать хребет другому тоталитарному государству.

Конечно, Британия в одиночку вряд ли «одолела» бы Гитлера, если бы немцы высадились на островах или в Соединенных Штатах, но нет сомнений в том, что британцы сражались бы с не меньшей самоотверженностью и даже самоубийственной смелостью, чем русские. Черчилль планировал в случае вторжения выступить по радио с обращением «ты всегда можешь одного взять с собой» и призвать: «Час пробил. Бей гуннов!»[396]. 1 750 000 солдат и офицеров войск местной обороны готовы были отстоять страну любой ценой.

Глава

6 ЯПОНСКИЙ ТАЙФУН

декабрь 1941 май 1942

По ту сторону моря тела в воде,

По ту сторону гор тела на полях,

Я умру за императора,

Я никогда не поверну назад.

Из японского военного марша «Умы юкуба»

1

В 6.45 в воскресенье, 7 декабря 1941 года, лейтенант Уильям Аутербридж, капитан американского эсминца «Уорд», заметил в море, как ему показалось, рубку сверхмалой подводной лодки, идущей на скорости восемь узлов к гавани Пёрл-Харбор, военно-морской базе Тихоокеанского флота на гавайском острове Оаху. Он приказал обстрелять ее из четырехдюймовых орудий и сбросить глубинные бомбы. После этого капитан сообщил об инциденте на берег. Командование базы должно было встревожиться, но ничего подобного не случилось. Вскоре рядовые Джозеф Локкард и Джордж Эллиотт, операторы радиолокационной станции в Кахуку-Пойнт на северной оконечности острова Оаху, доложили в штаб лейтенанту Кермиту Тайлеру о том, что на экранах появилась большая группа самолетов, направляющихся к Пёрл-Харбору. «Не волнуйтесь», — сказал им Тайлер, решив, что на базу летит эскадрилья бомбардировщиков Б-17 «летающая крепость», которые должны были прибыть этим утром из Калифорнии.

Однако Локкард и Эллиотт увидели на экранах радаров ударную группу японских военно-воздушных сил: сорок девять бомбардировщиков, сорок торпедоносцев, пятьдесят один пикирующий бомбардировщик и сорок три истребителя. Они шли на высоте десять тысяч футов, пробиваясь через облака, и их вел капитан-лейтенант Мицуо Футида, японский пилот-ас, имевший на своем счету три тысячи часов боевых вылетов. Именно ему поручил возглавить нападение на Пёрл-Харбор командующий 1-м воздушным флотом Японии вице-адмирал Тюити Нагумо. Когда соединение из 183 боевых самолетов приблизилось к северному побережью Оаху, облака рассеялись, и Футида и Нагумо могли воочию убедиться: само Провидение благословляет то, что сейчас должно произойти[398]. В небе ни одного вражеского истребителя, с земли не бьют зенитки, а перед глазами гавань, заполненная кораблями: восемь линкоров, два тяжелых крейсера, шесть легких крейсеров, тридцать эсминцев — в общей сложности восемьдесят два корабля, — а на взлетных полосах выстроились крылом к крылу сотни самолетов. Фукида послал Нагумо обусловленный сигнал победы: «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тиф! Тигр!»).

2

Судьба Пёрл-Харбора определилась 13 апреля 1941 года, когда Япония подписала с Советским Союзом договор о нейтралитете, избавивший обе страны от перспективы воевать на два фронта. Япония уже вела агрессивную войну с Китаем с сентября 1931 года, и администрация Рузвельта была озабочена тем, что Страна восходящего солнца силой подчинит себе весь Дальний Восток. 24 июля 1941 года Америка и Британия заморозили японские активы в знак протеста против расширения оккупации Французского Индокитая на юг, что японцы пытались делать с сентября 1940 года. Рузвельт рассчитывал на разумную реакцию, но правительство в Токио, где доминировали милитаристы и националисты, игнорировало предупредительные меры американского президента. Вашингтон тогда отозвал лицензии на поставку в Японию нефти и нефтепродуктов, фактически введя эмбарго, а Япония в то время экспортировала из Соединенных Штатов 75 процентов потребляемой нефти. Это никак не отразилось на поведении японцев: они обратились к альтернативным источникам энергоресурсов в Юго-Восточной Азии, прежде всего в Голландской Ост-Индии и Бирме. Американцы не считали себя обязанными ни морально, ни в правовом отношении продавать авиационный бензин и другие нефтепродукты стране, которая использует их для империалистических завоеваний. И Япония не имела никакого права нападать на Соединенные Штаты из-за нефтяного эмбарго. (Эмбарго, кстати, было введено без ведома президента, хотя он и не отменил уже принятое решение[399].)

Соединенные Штаты прибегли к классической политике «кнута и пряника». Государственный секретарь Корделл Холл часами вел дипломатические переговоры с послом Китисабуро Номурой, а Рузвельт 17 августа публично пригрозил: если Япония и дальше будет продолжать утверждать свое господство в Азии, то Америка выступит в защиту своих интересов в этом регионе[400]. Подтверждая, что угроза не мифическая, а реальная, американцы перебазировали Тихоокеанский флот из Калифорнии в Пёрл-Харбор: явная демонстрация поддержки националистов Гоминьдана, воевавших с японцами под руководством генералиссимуса Чан Кайши. Одновременно тридцать пять бомбардировщиков Б-17 перелетели на Филиппины, американский протекторат с конца XIX века: отсюда они могли бомбить японские острова.

К несчастью, администрация Рузвельта — и прежде всего заместитель госсекретаря Дин Ачесон — недооценили гордыню императора Хирохито: он воспринял меры сдерживания как провокационные. Несмотря на то что японцы уже десять лет воевали с Китаем, американские государственные деятели практически не знали эту страну. Многие политики и старшие офицеры искренне полагали, будто раскосые глаза не позволят японским пилотам совершать дальние перелеты. По мнению одного историка, расовые стереотипы мешали и «американским лидерам»: они были уверены в том, что японцы просто-напросто не способны на такие «подвиги», как бомбежка Пёрл-Харбора, находившегося на расстоянии 3400 миль от их островов[401]. «Никто из нас не должен опасаться того, что японский флот может нанести неожиданный удар по нашим тихоокеанским владениям, — заявлял в 1922 году тогдашний военно-морской министр Джозефус Даньелз. — Радио исключает внезапность нападения». И такой самонадеянностью отличались не только американцы. В апреле 1941 года начальник штаба британских военно-воздушных сил сэр Чарлз Портал сказал министру иностранных дел Энтони Идену, что, по его мнению, воздушный флотЯпонии «слабее итальянской авиации»[402].

Надежды на мир заметно поубавились, когда 17 октября премьер-министром в Токио стал генерал-лейтенант Хидэки Тодзио по прозвищу Бритва, возглавивший милитаристское правительство, за которым стояли начальники штабов армии и флота. За три недели имперский генштаб разработал план и нападения на Пёрл-Харбор, и вторжения на Филиппины, в Малайю, Голландскую Ост-Индию, Таиланд, Бирму и западные районы Тихого океана, обозначив периметр японских интересов и назвав его в частном порядке Южной ресурсной зоной, а для общественности — Великим регионом общего процветания стран Восточной Азии. Вторая фаза операции предусматривала оборону этого региона от контрудара союзников: она планировалась таким образом, чтобы противник остерегался атаковать, опасаясь больших потерь. На третьем этапе намечалось разрушить линии коммуникаций союзников до такой степени, что они будут вынуждены на века согласиться с господством Японии на Дальнем Востоке[403]. Предлагались и такие дерзновенные идеи, как вторжение в Австралию и захват Индии с последующим соединением с германским рейхом на Среднем Востоке. Планы создания Южной ресурсной зоны по размаху были не менее амбициозными, чем гитлеровская программа завоевания «жизненного пространства» для немцев, и также основывались на достижении быстрой, в стиле блицкрига, победы посредством внезапного нападения и нейтрализации Тихоокеанского флота Америки. Это была рискованная затея, и в августе 1941 года военно-морской штаб ее чуть ли не отверг, но главнокомандующий Объединенного флота Японии адмирал Исоруку Ямамото пригрозил уйти в отставку, если не будет предпринято нападение на Пёрл-Харбор, дающее реальный шанс прославить страну самураев. Через три дня после появления в кабинете премьер-министра Тодзио операция была утверждена.

Однако у плана атаки имелись серьезные изъяны. В мелководной гавани Оаху американские корабли скорее сели бы дно, а не затонули, как это случилось бы в открытом море, и их нетрудно было бы поднять. По сообщениям агентуры, в Пёрл-Харборе не стояли танкеры и вспомогательные суда, необходимые для нападения на Японию, следовательно, японцы не могли ссылаться на то, что атаковали американскую базу в целях самообороны. Внезапность удара исключала возможность того, что Соединенные Штаты признают последующие японские завоевания. Контр-адмирал Ониси Такидзиро предупреждал: гордые американцы никогда не пойдут на компромиссы, если Япония нападет на Пёрл-Харбор без объявления войны[404]. Прецеденты уже были: гибель лайнера «Мэн» в 1898 году и «Лузитании» — в 1915-м. Так или иначе, военно-морской штаб и правительство Тодзио, не желая терять главнокомандующего, согласились с аргументами Ямамото.

Противостоящие военно-морские силы в Тихом океане в декабре 1941 года были почти равные за исключением авианосцев. Если бы японцы одержали в Пёрл-Харборе полную победу, то имели бы достаточно времени для того, чтобы взять под свой контроль Южную ресурсную зону и вытеснить американцев. Расклад сил был таков: у японцев имелось 11 линкоров и линейных крейсеров и столько же у союзников; у японцев — 18 тяжелых крейсеров (то есть с 8-дюймовыми орудиями), у союзников — 13; у японцев — 23 легких крейсера (с 6-дюймовыми орудиями), у союзников — 21; у японцев — 129 эсминцев, у союзников — 100; у японцев — 67 подводных лодок, у союзников — 69. Американские стратеги все четко рассчитали и не учли лишь разницу в количестве авианосцев: одиннадцать японских против трех американских[405]. (В Атлантике находились еще четыре американских авианосца — «Рейнджер», «Хорнет», «Уосп» и «Йорктаун».) Если бы три авианосца — «Лексингтон», «Энтерпрайз» и «Саратога» — и сопровождавшие их тяжелые крейсера утром 7 декабря стояли в гавани Пёрл-Харбора, то история Второй мировой войны могла сложиться совершенно иначе. К счастью, адмирал Хасбанд Ким-мель, командующий Тихоокеанским флотом, отправил эти корабли с дополнительными истребителями на запад для защиты атоллов Мидуэй и Уэйк. Это было его единственное разумное решение, но исключительно важное.

У Киммеля имелись все основания для того, чтобы со дня на день ожидать начала войны, однако не было сколь-нибудь очевидных признаков, которые указывали бы на то, что первым подвергнется нападению именно Пёрл-Хабор. 24 ноября Вашингтон предупредил: «Вероятность положительного исхода переговоров с Японией сомнительна… не исключена агрессия в любом направлении, включая атаки на Филиппины или Гуам». Через три дня он получил еще более тревожную телеграмму: «Настоящее сообщение следует считать предупреждением об угрозе войны. Агрессивные действия Японии ожидаются в ближайшие дни. Примите надлежащие меры для обороны»[406]. Тем не менее и сейчас находятся люди, пытающиеся представить и адмирала Хасбанда Киммеля, и командующего армией на Гавайях генерал-лейтенанта Уолтера Шорта, незамедлительно снятых со своих постов, «козлами отпущения», политическими жертвами администрации Рузвельта. Безусловно, они проявили преступную халатность и благодушие.

В какой-то степени их может извинить лишь тщательная скрытность подготовки нападения на Пёрл-Харбор. Флагманский корабль вице-адмирала Тюити Нагумо «Акаги» отошел от острова Итуруп на Курилах 26 ноября 1941 года (25 ноября по вашингтонскому времени). Его 1-й воздушный флот состоял из шести авианосцев, двух крейсеров, двух линкоров, восьми вспомогательных кораблей и охранения из эскадренных миноносцев[407]. Они шли внутри атмосферного фронта окклюзии, сопровождаемого сильными ливнями, не подавая радиосигналов и минуя обычные торговые пути. Все это позволяло огромной флотилии преодолеть немалое расстояние незамеченной.

Японцы предусмотрели и другие меры для того, чтобы усыпить бдительность союзников. 15 ноября в Вашингтон приехал специальный посланник Сабуро Курусу для переговоров о требованиях Америки к Японии вывести войска из Французского Индокитая и признать Чан Кайши. Японцы даже посылали радиосигналы призрачному флоту, якобы стоявшему во Внутреннем море между островами Хонсю и Сикоку. Отправился в двенадцатидневный круиз до Сан-Франциско роскошный лайнер «Тацута Мару» с заданием развернуться и возвратиться в Иокогаму в полночь перед нападением на Пёрл-Хабор. Американские армейские связисты взломали японский шифр «Перпл», используя процесс «Мэджик», аналогичный британскому методу «Ультра» в тридцатых годах, но в данном случае это не помогло обнаружить японские корабли-фантомы: в эфире они хранили гробовое молчание. Еще до того как Номура и Курусу запросили встречу с Холлом, приуроченную ко времени нападения на Пёрл-Харбор, американцы из перехваченных шифровок знали, что японцы собираются прервать переговоры[408]. Однако Вашингтон даже не предполагал, что его ожидает нечто похуже. В администрации думали, что японцы нанесут удар по британским и голландским владениям в Юго-Восточной Азии и, возможно, по Филиппинам, американскому протекторату.

Когда до северного мыса Оаху оставалось 275 миль, флотилия Нагумо начала операцию, разработанную капитаном 3 ранга Минору Гэндой, служившим на «Акаги». Летчик-истребитель досконально изучил действия британской палубной авиации против итальянских кораблей на базе Таранто в 1940 году, а японские шпионы на Оаху раздобыли карты с кодированной координатной сеткой всех военных объектов на острове. Он предложил использовать на мелководье торпеды со специальными стабилизаторами и сбрасывать на корабли не бомбы, а бронебойные снаряды, также снабженные стабилизаторами[409]. (Поскольку бухта Пёрл-Харбора была неглубокой, американцы не поставили для защиты кораблей противоторпедные сети.) Согласно плану операции, первая волна японского воздушного флота должна была ударить по американским кораблям и самолетам с запада в 7.55, вторая — с востока в 8.45, а третья — разрушить нефтяные резервуары, доки и судоремонтные мастерские, полностью ликвидировать морскую базу и вынудить американский флот вернуться к берегам Калифорнии.

7 декабря в 6.00 (по гавайскому времени) поднялась в воздух первая волна самолетов Мицуо Футиды. Американцы так и не заметили, как они долетели до Оаху: Киммель сконцентрировал воздушную разведку в юго-западном секторе, обращенном к японским Маршалловым островам, а не на северных подступах. В воздухе в то утро находились только три американских патрульных самолета, и ни один из них не прикрывал северное направление. Семь линейных кораблей стояли в ряд на якорях в гавани, выстроившись вдоль острова Форд, восьмой линкор — «Пенсильвания» — находился в сухом доке, и все словно ждали, когда на них обрушатся японские торпедоносцы «Кейт» и истребители «Мицубиси» А6М2 «Зеро-Сен». Американское авиационное командование, опасаясь диверсий, расположило самолеты тесными группами в надежде на то, что их будет легче охранять, и они тоже представляли собой отличную мишень для японских бомбардировщиков. У зенитных батарей не имелось готовых боеприпасов, а ключами от ящиков со снарядами распоряжался дежурный офицер. На кораблях отсутствовала четверть пулеметных расчетов, а возле главных 5-дюймовых орудий вообще не оказалось людей. Треть капитанов отдыхали на берегу[410]. Как-никак было воскресное утро.

К десяти все было кончено. Из восьми линкоров три затонули (то есть легли на дно), «Оклахома» перевернулась, остальные получили тяжелые повреждения. Затонули три легких крейсера, три эсминца, японцы потопили и повредили много других судов, но не пострадала ни одна подводная лодка[411]. Из 250 самолетов палубной авиации уцелели только 54, военно-воздушные силы потеряли 166 боевых машин из 231. На базе погибли 2403 военнослужащих и гражданских лиц, 1178 были ранены[412]. Японцы потеряли около ста человек, двадцать девять самолетов и все пять сверхмалых подлодок, из которых лишь одна смогла проникнуть в гавань.

Но то, что стало для Америки трагедией, могло вылиться в настоящую катастрофу. Поскольку в гавани не оказалось авианосцев, Тюити Нагумо ожидал контрудара и не послал третью волну бомбардировщиков для уничтожения нефтяных хранилищ, верфи и доков, необходимых американцам для восстановления флота. Одно дело — вывести из строя Пёрл-Хабор на шесть месяцев, совсем другое — разрушить базу до основания. Хотя японцы и торжествовали, Нагумо, Гэнда (ставший командующим японскими ВВС в 1959—1962 годах) и Футида (после войны стал протестантским пастором, а в 1966 году — гражданином США) знали, что они не достигли своей цели. Все корабли за исключением двух после ремонта снова вышли в море. (Над «Аризоной», покоящейся на дне, воздвигнут мемориал.) Ямамото, поняв, что его план до конца не выполнен, писал с грустью: «Военный человек вряд ли может гордиться тем, что побил «спящего врага», хотя стыдно указывать на это и тому, кого побили. Я не стал бы давать поспешных оценок, пока противник не предпринял ответные действия, а он, разъяренный и гневный, без сомнения, скоро нанесет мощный контрудар»[413].

Полная внезапность нападения дала повод для разного рода инсинуаций и обвинений, в том числе и администрации Рузвельта (и даже правительства Черчилля). Например, совершенно голословно утверждалось, будто Киммель и Шорт намеренно не были предупреждены об атаке, чтобы втянуть Соединенные Штаты в войну. Это полнейшая чушь. Рузвельт действительно хотел спровоцировать Германию на конфликт, но вовсе не собирался воевать на два фронта и, более того, намеревался перебросить часть Тихоокеанского флота в Атлантику[414]. Рузвельт любил моряков, в годы Первой мировой войны был заместителем военно-морского министра, и, помимо всего прочего, намеренное сокрытие информации о нападении требовало согласия по крайней мере военного министра Генри Л. Стимсона, военно-морского министра Фрэнка Нокса, начальника штаба армии Джорджа К. Маршалла и начальника штаба флота Гарольда Старка. «Нелепо даже предполагать, что корабли сознательно подставили под удар, когда можно было бы по тревоге увести их в открытое море, — отмечал один из биографов Рузвельта. — И безрезультатная атака японцев послужила бы достаточным казус белли»[415]. Безответственность Киммеля очевидна для всех. Известно, что Черчилль послал Рузвельту доклад о налете на Таранто, президент направил его Старку, тот — Киммелю, а Киммель не обратил на него никакого внимания.

Пёрл-Харбор, конечно, стал казус белли, поводом к войне. Вербовочные пункты работали и по ночам, принимая добровольцев, профсоюзные лидеры запретили забастовки, а в понедельник, 8 декабря, конгресс подавляющим большинством голосов — 470 к одному (не согласилась лишь пацифистка Жанетт Ранкин) — принял резолюцию, одобряющую войну с Японией. Перед конгрессменами выступил Рузвельт, призвав нацию к единству: «Вчера, 7 декабря 1941 года — эту дату мы запомним как день позора, — Соединенные Штаты Америки подверглись внезапному и подлому нападению военно-морских и военно-воздушных сил имперской Японии». Признав гибель «очень многих американцев», президент сообщил также, что японцы атаковали Малайю, Гонконг, Гуам, Филиппины, атоллы Уэйк и Мидуэй. «Трудно сказать, сколько времени потребуется на то, чтобы дать отпор злостной агрессии, но я уверен: американский народ, собрав воедино всю свою праведную силу, одержит безусловную победу»[416]. Речь Рузвельта состояла всего лишь из двадцати пяти предложений, но она так часто прерывалась аплодисментами, что президент произносил ее десять минут.

Спустя три дня, 11 декабря 1941 года, выступая в рейхстаге, Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, хотя Германия и не обязывалась прийти на помощь Японии по условиям Тройственного пакта, подписанного 27 сентября 1940 года. Теперь можно говорить, что Гитлер поступил опрометчиво, развязав еще одну самоубийственную войну менее чем через шесть месяцев после нападения на Советский Союз. Фюрер должен был понимать: Америка недоступна для вторжения, обладает огромной территорией и гигантскими производительными силами, и ее вмешательство в Первую мировую войну в 1917—1918 годах фактически определило судьбу Германии. «Ни моряки, ни я сам даже не предполагали, что Япония планирует нападение на Пёрл-Харбор, — говорил адмирал Редер в Нюрнберге. — Мы узнали об этом постфактум»[417]. Он был совершенно прав, хотя союзники, наверно, не должны так обращаться друг с другом. Гитлер, вместо того чтобы выразить японцам порицание, возрадовался, восприняв их зверский налет на американцев как имитацию собственной беспощадности и лестный комплимент в свой адрес.

К 1943 году американцы за два дня собирали столько же самолетов, сколько они потеряли в Пёрл-Харборе. В 1944 году Германия произвела 40 000 боевых машин, а Соединенные Штаты — 98 000, убедительно продемонстрировав свое превосходство и доказав политическую слепоту Гитлера[418]. Выступая 8 декабря 1941 года перед конгрессом, Рузвельт не упомянул Германию и Италию, поскольку президент не мог рассчитывать на то, что его поддержат, если он включит в число врагов Америки и союзников Японии: в стране все еще пользовались влиянием изоляционистские организации, в том числе движение «Америка ферст» («Америка прежде всего»). Гитлер разрешил проблему американского президента. Фюрер полагал, что он сделал явным то, что де-факто происходило между двумя странами уже более года: немецкие подводные лодки топили американские корабли, а те пускали на дно субмарины Германии. Теперь и Соединенные Штаты могли активизировать свою помощь Британии и Советскому Союзу, хотя руки американцев и были связаны в Тихом океане. Гитлер давно считал неизбежной войну с Америкой и лишь выжидал удобного момента для того, чтобы спровоцировать ее и вынудить Соединенные Штаты воевать на два фронта[419]. Через неделю германские войска были остановлены под Москвой, русские впервые начали брать немцев в плен, и теперь ясно, когда были посеяны зерна поражения Германии во Второй мировой войне.

Берлинский корреспондент агентства Юнайтед Пресс Интернэшнл Фридрих Экснер в конце тридцатых годов отмечал, что Бломберг, будучи военным министром, «дал Гитлеру 400 книг, монографий и памфлетов о Соединенных Штатах и американских вооруженных силах, которые в большинстве своем фюрер прочел»[420]. Это было не самое удачное время для изучения военного потенциала Америки: его почти не существовало, а в общественном мнении господствовали изоляционистские настроения. Если Гитлер почерпнул свои представления о военной хилости Соединенных Штатов только из этих монографий — в 1939 году американская армия насчитывала сто тысяч человек, — то его должны были поправить. К 1945 году генерал Джордж К. Маршалл и адмирал Эрнест Дж. Кинг одели в армейскую и флотскую форму 14,9 миллиона американцев. А в 1952 году презираемая Гитлером армия взорвет его любимый Бергхоф[421]. «Вступление Соединенных Штатов в войну не будет иметь никакого значения для Германии, — говорил Гитлер Молотову в Берлине 12 ноября 1940 года. — Они не будут представлять для нас угрозы десятилетиями, по крайней мере до 1970 или 1980 года, но никак не в 1945 году». Это было одно из самых невероятных заблуждений в истории человечества.

Гитлер практически ничего существенного не выиграл оттого, что объявил войну Соединенным Штатам. Страны Оси в продолжение всей Второй мировой войны так и не научились координировать свои действия. Если бы Япония напала на СССР с востока одновременно с немцами, то вынудила бы Сталина сражаться на два фронта и захватила богатейшие минеральные и нефтяные ресурсы Сибири. И если бы японцы согласовывали свои операции в Восточной Индии и на Цейлоне с наступлением немцев в Египте, Иране и Ираке еще до начала «Барбароссы», то Британская империя столкнулась бы с серьезной угрозой в Северной Индии. Гитлер исключил дипломатов из военной сферы, жаловался психиатру в Нюрнберге министр иностранных дел рейха Иоахим фон Риббентроп. По его словам, он неоднократно и безуспешно отговаривал фюрера от вторжения в Норвегию. «То же самое и с Россией, — рассказывал бывший министр. — Я узнал о нападении за двадцать четыре часа до начала операции»[422]. Страны Оси не доверяли друг другу и, по сути, вели две самостоятельных войны, в то время как союзники сражались на двух флангах одной, общей войны.

Одна из фундаментальных ошибок Гитлера — может быть, вторая по тяжести после непродуманного вторжения в Россию — состоит в том, что он недооценил промышленный потенциал Соединенных Штатов. Это тем более удивительно, поскольку фюрер немало внимания уделил американскому капитализму в продолжении «Майн кампф», произведении, известном под названием «Вторая книга», но тогда еще не опубликованном. «Масштабы американского внутреннего рынка, его покупательной способности и насыщенности сырьевыми ресурсами, — писал он в 1928 году, — гарантируют американской автомобильной промышленности объемы продаж, позволяющие внедрять такие производственные технологии, которые немыслимы в Европе. В результате американская автомобильная индустрия располагает огромными экспортными возможностями. Вопрос стоит о глобальной моторизации всего мира, значение которой колоссально»[423]. Похоже, Гитлер прекрасно осознавал мощь американского промышленного производства в 1928 году. Несмотря на Великую депрессию, к 1941 году оно стало еще совершеннее.

Конечно, советникам Гитлера было известно об угрозах американского военно-промышленного комплекса еще до того, как Гитлер объявил войну Соединенным Штатам. Эрнст Удет, начальник технического управления люфтваффе, застрелился 17 ноября 1941 года, когда понял, что его предупреждения об успехах англо-американских авиационных программ постоянно игнорируются. Генерал Фридрих Фромм, начальник центрального административного управления вермахта, предлагал еще в ноябре 1941 года заключить мир. Генерал Георг Томас, начальник управления военной промышленности и вооружений ОКВ, к январю 1942 года стал диссидентом и антифашистом. Фриц Тодт, имперский министр вооружений и боеприпасов, говорил Гитлеру в ноябре 1941 года о том, что война с Россией проигрышна.

Адмирал Вильгельм Канарис, шеф абвера, был настроен не менее пессимистично, но выражал свое мнение более дипломатично. Стальной магнат Вальтер «Панцер» Рохланд, как и Тодт, полагал, что в войне с Россией победа невозможна. Министр экономики Вальтер Функ на дне рождения Геринга рассуждал о «бедствии, которое свалилось на страну». По словам историка экономических проблем Германии, «большинство нацистских лидеров осознавали исключительную важность экономики Соединенных Штатов»[424]. Однако они не сумели донести свои ощущения до Гитлера или сделали это недостаточно настойчиво за исключением Тодта, погибшего через два месяца в авиакатастрофе (возможно, случайное совпадение), и Удета, который всегда выражал свои взгляды решительно и твердо. Утверждениям в Нюрнберге, будто кое-кто пытался отговорить Гитлера от объявления войны Соединенным Штатам, вряд ли можно верить. Похоже, фюрер, прежде чем принимать решение, зондировал мнение некоторых соратников.

Министр иностранных дел рейха Риббентроп, в частности, пишет в мемуарах о том, что война Америке была объявлена «вопреки моим возражениям». Однако факты свидетельствуют об обратном. Когда его итальянский коллега Галеаццо Чиано, зять Муссолини, позвонил ему среди ночи и сообщил о налете на Пёрл-Харбор, Риббентроп «обрадовался». «Он был так счастлив, что я не мог не поздравить его», — вспоминал Чиано, недоумевая, чем восторгался нацистский дипломат. На Нюрнбергском процессе Риббентроп заявлял, будто нападение на Пёрл-Харбор его шокировало: «Мы никогда не считали, что конфликт Японии с Соединенными Штатами принесет нам пользу»[425]. Он всегда с пренебрежением отзывался об Америке. Американское вооружение — это «старое железо», говорил Риббентроп японскому министру иностранных дел Ёсукэ Мацуоке, называл внешнюю политику Рузвельта в беседе с Чиано «величайшим в мировой истории блефом», убеждал японского посла Хироси Осиму в том, что Германия с легкостью отразит любое вторжение американцев, а адмирала Дарлана заверял: американцы заблуждаются, если думают, что «смогут воевать в Европе»[426]. Выставляя себя экспертом по Америке, поскольку в юности прожил там четыре года, Риббентроп похвалялся перед делегацией итальянцев в 1942 году: «Я знаю американцев, я знаю их страну. У них нет культуры, нет музыки. Это страна без армии. Этот народ никогда не сможет сражаться в воздухе. Разве такая еврейская страна сможет когда-нибудь стать нацией бойцов и воздушных асов?»[427]. Риббентроп уверял Гитлера, что Британия не будет воевать в 1939 году. В самом деле, вся его карьера зиждилась на том, чтобы говорить Гитлеру то, что тот хотел услышать; скорее всего он и посоветовал фюреру объявить войну презренным Соединенным Штатам[428]. Хотя вряд ли была нужда в его консультациях: Гитлер не последовал бы рекомендациям ни Риббентропа, ни кого-либо еще по такой архиважной проблеме.

То, как Рузвельт перевел американскую экономику на военные рельсы, можно сравнить лишь с его программой «Нового курса», принятой после инаугурации в 1933 году. Авторитарное управление экономикой осуществлялось сонмом регулирующих органов, и в Америке появилась строго организованная система государственного капитализма. Если немцам и японцам интересно было узнать, почему они потерпели поражение, им следовало бы ознакомиться с мерами экстренного преобразования прежде рыночной экономики Соединенных Штатов. Налогообложение ограничило максимальный размер заработной платы на уровне 25 000 долларов; американцы заморозили цены на товары, предметы потребления и сельскохозяйственную продукцию; в соответствии с Чрезвычайным законом о контроле цен они фиксировались управлением ценового администрирования. Контролировались заработки и арендная плата; повсеместно вводилось нормирование; ужимался потребительский кредит; пресекались любые попытки наживы на войне. Производство синтетического каучука к 1945 году выросло настолько, что Соединенные Штаты выпускали его больше, чем все страны мира вырабатывали натурального каучука до 1939 года[429].

В январе 1942 года Рузвельт представил конгрессу 59-миллиардный бюджет, в котором 52 миллиарда долларов направлялись на военные расходы. Тогда же в США запретили продажу новых автомобилей и пассажирских грузовиков (вот почему не существует американской легковой машины модели 1942 года). Чрезвычайными полномочиями было наделено управление экономической стабилизации, которое возглавлял Джеймс Ф. Берне. Пятипроцентным налогом «Победы» облагались все доходы свыше двенадцати долларов в неделю. Освобождение от налогов строго лимитировалось, и число американцев, заполнявших налоговые декларации, только за один год выросло в шесть раз — с семи миллионов в 1941 году до сорока двух миллионов в 1942-м: политически такое просто немыслимо ни при каких других обстоятельствах[430]. Рузвельт задал американскому промышленному и военному производству такие темпы роста, за которыми не могли угнаться ни Германия, ни Япония. К концу войны Соединенные Штаты поставили союзникам 37 000 танков, 800 000 грузовиков, два миллиона винтовок и 43 000 самолетов, из-за чего даже пришлось сократить время на подготовку американских пилотов[431].

Конечно, американские вооружения не всегда превосходили германские и японские. Американский военный историк Виктор Дэвис Хансон писал:

«Наши истребители «уайлдкэт» уступали японским «зеро», а устаревшие «Брустер F2A Буффало» по достоинству называли «летающими гробами». Бомбардировщики «Дуглас TBD Девестейтор» были не менее опасными, и летчики над атоллом Мидуэй с опаской сбрасывали ненадежные торпеды. Сконструированные в США танки «ли», «грант», «стюарт» и даже прославленный «шерман» не шли ни в какое сравнение с современными немецкими моделями, имевшими лучшее вооружение и броню. Кроме превосходной винтовки «М-1», трудно найти другое американское оружие, которое было бы сопоставимо с аналогичными образцами, применявшимися вермахтом, по крайней мере до 1944 года. Мы никогда не смогли создать орудие, сравнимое со скорострельной, убийственной немецкой 88-мм зениткой. Наши противотанковые орудия всех калибров не соответствовали принятым стандартам. Наши пулеметы и минометы в большинстве своем были надежны, но времен Первой мировой войны».

Тем не менее по объемам производства вооружений с Соединенными Штатами не могла сравниться ни одна из стран Оси.

Бомбардировка Пёрл-Харбора возродила англо-американский альянс, и Черчилль выполнил свое обещание, данное 10 ноября на обеде у лорд-мэра, объявить войну Японии «через час после нападения». Однако по-настоящему западный союз сплотило объявление Гитлером войны Соединенным Штатам. Две нации соперничали и подковыривали друг друга в двадцатые и тридцатые годы. Авиатор Чарлз А. Линдберг записал в дневнике такую историю. Капитан Смит однажды спросил бывшего американского военного атташе в Лондоне подполковника Говарда Дэвидсона, как англичане относятся к американцам. «Примерно так, как мы относимся к богатым неграм», — ответил Дэвидсон[433].

После 1941 года военное сотрудничество двух великих держав приняло необычайный размах. Они поделили Мировой океан на зоны патрулирования, военно-воздушные силы по очереди бомбили Германию, на земле британские и американские войска проводили совместные операции в Северной Африке в ноябре 1942 года, а затем в Италии, Нормандии и, наконец, в Германии. Более разумная дипломатия Гитлера могла бы предотвратить образование альянса, который в последующие три года выгнал его армии из Африки, Средиземноморья и Франции.

В своих мемуарах, опубликованных в 1950 году, Черчилль не скупится на эмоции, когда пишет в главе «Великий союз» о нападении японцев на Пёрл-Харбор:

«Надеюсь, американцы не подумают обо мне плохо, если я скажу, что обрадовался, когда узнал, что Соединенные Штаты теперь с нами. Я не мог предугадать, как будут развиваться события. Я не претендую на то, что тогда правильно оценивал военную мощь Японии. Но я знал одно: Соединенные Штаты вступили в войну, всерьез и до конца. И мы победили!.. Судьба Гитлера была решена. Судьба Муссолини была решена. Что касается японцев, то мы их сотрем в порошок».

Администрация Рузвельта интернировала почти всех японцев, проживавших в стране: мера паническая и недемократичная, за что последующие администрации извинились и выплатили компенсации. Конечно, эту суровую акцию следует рассматривать в историческом контексте. В соответствии с Чрезвычайным указом № 9066 были интернированы 100 500 японцев, из них 69 процентов имели американское гражданство, а 31 процент, то есть 30 500 человек, не были американцами. Весной 1942 года имперская Япония представляла серьезную угрозу на Тихом океане и Дальнем Востоке. Ни одна страна не позволила бы нерезидентам той же национальности, что и потенциальный агрессор, проживать в районах, по которым может быть нанесен удар, а такими районами в США считались (верно или неверно — другой вопрос) Гавайи и Калифорния. Аналогично поступило с немцами и итальянцами британское правительство, с такой же поспешностью и с таким же игнорированием прав человека. Американская и британская разведки знали о том, что японские граждане на острове Оаху через свое консульство в Гонолулу обеспечили Токио детальными сведениями о базе Тихоокеанского флота, и одного этого было достаточно для того, чтобы выразить недоверие тысячам ничего не подозревавших людей. Когда их освободили из лагерей, обнесенных колючей проволокой, каждому заключенному вручили двадцать пять долларов. Интернирование японцев вряд ли можно отнести к числу выдающихся свершений администрации Рузвельта.

3

В долгосрочном плане Япония допустила непоправимую ошибку, спровоцировав американцев на войну, пока же японские войска расползлись по всей Азии, захватив за полгода одну шестую часть территории мира и нанеся двухвековой Британской империи смертельный удар. В действиях японских вооруженных сил нетрудно увидеть аналогию с операцией «Барбаросса». Внезапное массированное наступление обеспечивало им первоначальные впечатляющие успехи до тех пор, пока не начали сказываться другие факторы: в России — погода, численность населения, моральный дух простого солдата Красной Армии; у союзников — превосходство в технологии и военном производстве. Подобно тому как Сталин не мог понять настроение другого диктатора, администрация Рузвельта недооценила психологию японцев, их намерения и реальные возможности.

С тем чтобы обеспечить неприкосновенность линий коммуникаций, японцы разработали двухфазовую стратегию покорения Юго-Восточной Азии. В первую очередь они нацелились на захват Гонконга, Гуама и атолла Уэйк с последующей высадкой войск на американские Филиппины и британскую Малайю. После нейтрализации Филиппин и Малайи предстояло овладеть Голландской Ост-Индией и Бирмой. Между 7 декабря 1941 года и апрелем 1942-го шесть авианосцев 1-го воздушного флота, атаковавших Пёрл-Харбор, совершили нападения на Рабаул, Дарвин, Коломбо и Тринкомали, пройдя одну треть земной окружности и не потеряв ни одного корабля[435].

Бесплодный и безводный атолл Уэйк японцы атаковали одновременно с Пёрл-Харбором, хотя налет датируется 8 декабря вследствие разницы во временных поясах. Первую атаку американцы героически отбили, но вторую — она началась 11 декабря — не смогли, и 23 декабря остров был взят; к этому дню японцы захватили также Гуам и острова Гилберта. Буквально через несколько часов после налета на Пёрл-Харбор японская 38-я дивизия вторглась в колонию британской короны Гонконг. Оттесненные 17 декабря на остров пятнадцать тысяч австралийцев, индусов, канадцев и британцев держались до Рождества.

Японцы, нарушив нейтралитет Таиланда, 8 декабря оккупировали Бангкок, с тем чтобы создать плацдарм для нападения на Бирму во второй фазе операции. В тот же день на севере Малайи и на перешейке Кра в южном Таиланде высадилась японская 25-я армия генерал-лейтенанта Томоюки Ямаситы, состоявшая из трех дивизий и танковой группы. Перед Ямаситой стояла задача захватить остров-крепость Сингапур, который называли Гибралтаром востока. Сингапур, почти вдвое больше британского острова Уайт, служил Королевскому флоту и верфью, и казармой, и коммуникационным центром. В двадцатые годы в его фортификационные сооружения британцы вложили 60 миллионов фунтов стерлингов, и он казался «неприступными воротами Британской империи, запертыми на двойные замки, сбить которые, как предполагалось, не могла ни одна недружественная страна вроде Японии»[436]. Конечно, так можно было думать о подступах с моря: их защищали тяжелые орудия, упрятанные в глубокие бункеры. Однако пушки, закрепленные в бетоне, нельзя было развернуть в сторону материка, откуда, как вскоре выяснилось, и пришли японцы. Комплексом «линии Мажино» страдали не только французы.

Британский военный истеблишмент традиционно исключал возможность нападения на Сингапур с севера, считая, что пятьсот миль густых джунглей и каучуковых плантаций центральной Малайи непроходимы для танков. «Полагаю, вы зададите перцу маленьким человечкам», — говорил будто бы британский губернатор Сингапура британскому командующему в Малайе генерал-лейтенанту Артуру Пер-сивалю[437]. У Персиваля, кроме того, было больше артиллерии, снарядов и войск, чем у Ямаситы, а 2 декабря в гавани Сингапура появилась морская группа «Z» адмирала сэра Томаса Филлипса, состоявшая из линкора «Принц Уэльский», линейного крейсера «Рипалс» и эскорта эсминцев. Хотя немало кораблей уже было потоплено вражеской авиацией у Норвегии и Крита, линкору «Принц Уэльский» пока удавалось избежать этой участи: он имел 40 автоматических зениток[438]. На аэродромах острова базировалось всего лишь 180 самолетов, многие из них устарели, и все же считалось, что Персиваль сможет держаться достаточно долго. Но, как говорится, чему быть, того не миновать. «Поражение, — писал один историк, — коллективное творчество»[439]. Японцы завладели инициативой сразу же, как только высадились 8 декабря в Кота-Бару на северо-западе Малайи и двинулись на юг, а Персиваль не мог их остановить. Интервенты чувствовали себя в джунглях прекрасно и к тому же с радостью вступали в рукопашные схватки. Трудно объяснить, почему им легко давались боевые действия в джунглях, которых нет ни в Китае, ни в самой Японии. Однако они явно были подготовлены к такой войне лучше, чем войска Британского Содружества. «Джунгли подставили британцев, — комментировал историк. — Они имели дело с джунглями восемьдесят лет, но так и не поняли их особенностей»[440]. Джунгли скрывали фланговые передвижения и затрудняли видимость, создавая более благоприятные условия для наступления, а не для обороны. Очень часто подразделения Содружества оказывались в окружении прежде, чем они это осознавали. Персиваль скоро понял также, что танки, которых у него почти не имелось, вполне могут идти по джунглям и каучуковым плантациям, а британцам, конечно же, не хватало противотанковых вооружений[441]. Буквально через шесть недель японцы уже видели остров Сингапур.

Японская авиация, действуя сначала из южного Индокитая, а затем с захваченных аэродромов на севере Малайи, быстро завладела воздушным превосходством. Британская разведка давала неверную информацию, которая еще больше сбивала с толку бездарных командующих двумя индийскими дивизиями, одной австралийской дивизией и несколькими отдельными британскими соединениями меньшего формата. «Организация обороны, — отмечал военный аналитик, — полностью находилась в британских руках, но осуществлялась настолько противоречиво, запутанно и нелогично, что годилась, если бы не ее трагические последствия, разве только для оперетты Гилберта и Салливана»[442]. В докладе военного кабинета и последующих исторических оценках назван десяток причин, приведших к падению Сингапура: недооценка сил противника; неграмотное руководство операциями; неадекватная подготовка войск; раздробленность дивизий; введение подкреплений в бой по частям; разобщенная структура командования; бедность стратегического мышления; чрезмерная занятость Средиземноморьем и Атлантикой; слабое воздушное прикрытие. Вследствие последнего обстоятельства Королевский флот понес самые тяжелые и неприятные морские утраты. 10 декабря 1941 года японцы потопили 35 000-тонный линкор «Принц Уэльский» и 26 500-тонный линейный крейсер «Рипалс» вместе с 840 моряками.

На группу кораблей «Z», двигавшуюся на юг в Южно-Китайском море вдоль побережья Малайи без воздушного прикрытия и без воздушной разведки, внезапно из южного Индокитая напали восемьдесят восемь японских самолетов. Не прошло и двух часов, как оба британских линейных корабля, обеспечивавшие военные действия союзников в Тихом океане, оказались на дне. «Я едва мог различить очертания «Принца Уэльского», охваченного дымом и огнем, — вспоминал один из уцелевших моряков. — Вот от самолета отделилась торпеда… Она взрывается у носовой части корабля. Через пару секунд раздаются взрывы посередине и на корме»[443]. Черчилль в мемуарах рассказывает о том, как поразило его трагическое известие, которое сообщил ему по телефону первый лорд адмиралтейства сэр Дадли Паунд:

«За всю воину я не испытал такого шока. Читатель поймет, сколько усилий, надежд и планов было связано с этими кораблями. Я вертелся с боку на бок в постели, а страшная весть не выходила из головы. В Индийском и Тихом океанах не оставалось больше крупных британских и американских кораблей за исключением тех, которые сохранились после Пёрл-Харбора и сейчас спешили в Калифорнию. На всем огромном океанском просторе господствовали японцы, а мы чувствовали себя немощными и незащищенными».

Упадок морального духа союзных войск был тоже не менее шокирующим. Весь январь они отступали, и «линию Джохор», располагавшуюся в двадцати пяти милях от Сингапура, японцы прорвали 15 января. Ширина пролива Джохор всего лишь одна миля, а оборона северного берега острова была поставлена из рук вон плохо. 31 января остатки войск Содружества, побитые и измотанные, перешли с материка на остров, взорвав за собой часть дамбы. Они не разрушили ее так, чтобы по ней нельзя было пройти, и это лишний раз доказывает, что британцы не подготовились к осаде Сингапура.

Без малейшего промедления 8 февраля японцы атаковали северное побережье острова, переправившись через пролив на бронированных судах — еще одно свидетельство отличной работы японских штабистов, — и восстановили дамбу, пустив по ней танки. Контратаки подавлялись японскими пикирующими бомбардировщиками. Австралийцев из 8-й дивизии потом обвиняли в том, что они дезертировали, напивались, мародерствовали и пытались найти лодки, чтобы сбежать с острова. «Действительно, имели место отдельные случаи проявления трусости, — отмечалось в одном авторитетном заключении. — Однако все эти разговоры по большей части клевета»[445]. Тем не менее «клевету» распространяли и британские офицеры, несмотря даже на то, что половину потерь в сингапурской кампании японцы понесли в последнюю неделю, когда им противостояли главным образом австралийцы. В официальных рапортах военной полиции 8-й австралийской дивизии фиксируются: 9 февраля — «панические настроения»; спустя два дня — «отстающие»; 12 февраля — «угрюмость» в войсках; 13-го — «нежелание возвращаться на передовые позиции»; 14-го — «всякого рода отговорки, с тем чтобы не идти на передовую». 15 февраля военная полиция отметила «шокирующее состояние морального духа, многочисленные попытки укрыться и не возвращаться на передовые линии», хотя то же самое можно было сказать о британских и индийских солдатах[446]. «В отдельных частях не присутствует боевой дух, который следовало бы ожидать от подданных Британской империи, — говорилось в сопроводительном письме Персиваля к приказу командования от 11 февраля 1941 года. — Мы навечно опозорим себя, если потерпим поражение от армии ловких гангстеров, во много раз уступающей нам в численности»[447]. Японцы не были «гангстерами», им не хватало транспортных средств и артиллерийской поддержки, но они отличались здравым умом и действовали стремительно и смело. Они хорошо освоили главный принцип ведения современной войны: блицкриг плюс храбрость. 10 февраля Черчилль телеграфировал Уэйвеллу, назначенному главнокомандующим союзных сил в регионе, о том, что защитники Сингапура, значительно превосходящие по численности японские войска, должны разгромить их, если вести как следует бои:

«Сейчас не следует думать о том, чтобы спасти войска или уберечь население. Битву следует вести до конца, чего бы это ни стоило. 18-я дивизия имеет возможность добиться того, чтобы ее имя вошло в историю. Командиры и старшие офицеры должны умереть вместе со своими солдатами. На карту поставлена честь Британской империи и английской армии. Я полагаю, что вы не проявите снисхождения к какой бы то ни было слабости. Когда русские так дерутся и когда американцы так упорно держатся на Лусоне (на Филиппинах), вопрос стоит о репутации нашей страны и нашей расы. Рассчитываем, что все силы будут введены в бой с противником и борьба будет доведена до конца».

Честь расы и реальность не первый раз вступают в противоречие. Гитлер оказался не единственным лидером, требовавшим от войск во Второй мировой войне «стоять насмерть», хотя у Черчилля это был самый жесткий из всех приказов.

По трагическому стечению обстоятельств подкрепления, прибывавшие в гавань Сингапура, сразу же попадали в окружение и плен, в то время как были крайне необходимы для защиты Индии, Бирмы и Австралии. Склады с военным имуществом и снаряжением тоже были захвачены японцами прежде, чем союзники смогли их уничтожить[450]. Среди 130 000 человек, сдавшихся в плен 15 февраля, находилось множество местных рекрутов и беженцев с севера, не горевших особым желанием сражаться. Малайцы тем временем заключили мир с японцами, пообещавшими им независимость и свободу в рамках Великого региона общего процветания стран Восточной Азии. Это случилось незадолго до того, как кемпейтай, японская военная полиция, начала казнить на пляжах малайских китайцев, которым японцы не доверяли. А о нелюбви индийцев к британцам свидетельствует один красноречивый факт: из 55 000 индийцев, взятых в плен японцами в Сингапуре, 40 000 изъявили желание сражаться в прояпонской Индийской национальной армии Субхаса Чандры Боса[451].

«Отступление феноменальное, — писал командующий австралийскими войсками генерал Гордон Беннетт на пути в Сингапур. — За 55 дней 550 миль; мы бежим от япошек, которые едут за нами на краденых велосипедах и без артиллерии. Это была война дозорных отрядов. Дело в том, что они высылали патрули вне зон нашей обороны и поджидали нас на дорогах. Боясь, что нас окружают, мы отступали… Никогда я еще не чувствовал себя так скверно. Не нахожу слов»[452]. За всю кампанию японцы потеряли 9824 человека. По всему миру разошлась фотография Персиваля и других британских офицеров, идущих в шортах, длинных носках, с закатанными рукавами и стальными шлемами на голове сдаваться генералу Ямасите: их сопровождают два японских офицера, у одного через плечо перекинут белый флаг, у другого в руках поникший «Юнион Джек». Действительно, все поведение войск Содружества напоминало этот сникший символ Соединенного Королевства. Персиваль не разгадал блеф генерала Ямаситы, который оторвался от линий снабжения и вряд ли выдержал бы решительный контрудар вдвое превосходящих сил союзников, но войска были настолько деморализованы, что их разворот в обратную сторону совершенно исключался. (Если бы они знали, что их ожидает, то, возможно, хотя бы попробовали это сделать.) Конечно, не только британцы проявили слабость. Австралийский историк писал: «Беннетт и (бригадир Д.С.) Максуэлл продемонстрировали свою полную несостоятельность. Австралия и другие доминионы любят критиковать роль британского генералитета в обеих мировых войнах, но сами так и не произвели на свет лучшего командующего»[453].

Потери Персиваля составили всего 7500 человек, однако, капитулировав перед гораздо меньшими силами генерала Ямаситы, он утратил уважение японцев, посчитавших и его самого, и его солдат трусами. Возможно, японцы отнеслись бы к ним с презрением и в том случае, если бы они продержались подольше. Жизни миллиона островитян оказались под угрозой, когда японцы захватили резервуары с водой. В планах кампании, которые японский генштаб начал разрабатывать только в январе 1941 года, довольно низко оценивались оборонительные качества острова-крепости. По расчетам германского генерального штаба, для захвата Сингапура требовалось пять с половиной дивизий и восемнадцать месяцев, Ямасита взял его двумя дивизиями и менее чем за два месяца. 10 февраля в Лондоне Черчилль, признавая вероятность падения Сингапура, говорил военному кабинету: «Для нас наступили тяжелые времена — Сокрушительные удары — Но нас не сломить — Никакого уныния и упадничества… Затянем туже ремни — Достанем домашние припасы — Армия дома должна крепить свои силы»[454]. И все же Сингапур не стал вторым Ленинградом.

Кривоногий и близорукий, в представлении западного человека, карлик-азиат вдруг превратился в грозного и непобедимого супермена. Конечно, расовые стереотипы неверны и недолговечны, но новый миф еще больше укрепили дальнейшие события на Филиппинах и в Малайе, хотя 130-тысячное воинство генерала Дугласа Макартура сражалось жестче и отважнее, чем армия Персиваля. Колонии, американские, британские, голландские, португальские и австралийские, не были подготовлены к тому, чтобы вести современную войну против мощной индустриальной державы, имевшей к тому же десятилетний опыт боевых действий. Они привыкли полагаться на силу метрополий и обходиться минимальными военными расходами и мизерными бюджетами и даже кичились своим зависимым положением. В то же время протяженность и ненадежность линий коммуникаций с метрополиями, множество открытых пляжей и борьба местных националистов за независимость делали эти страны уязвимыми для агрессии. Их в любой момент могла поглотить мощная милитаристская нация, насчитывавшая семьдесят три миллиона человек и уже располагавшая базами на Формозе (теперьТайвань) и в Индокитае. Хотя, конечно, у этого колосса — Японской империи — имелся один серьезный изъян, который самым курьезным образом проявился в ноябре 1943 года на совещании генерала Тодзио с премьер-министрами марионеточных государств, входивших в так называемый Великий регион общего процветания стран Восточной Азии. Премьеры по очереди восхваляли свободу, обещанную Японией, от западных империалистов, но им всем пришлось изъясняться на одном и том же языке — английском[455].

4

8 декабря, в день нападения Японии на Филиппины, в распоряжении генерала Макартура, харизматичного командующего, бывшего начальника штаба, имелось девяносто истребителей, тридцать пять бомбардировщиков Б-17 «летающая крепость», около сотни танков и армия, более многочисленная, но состоявшая в основном из необученных и плохо вооруженных филиппинцев, многие из которых сбежали в свои барриос (деревни), как только появились японцы. Макартур планировал встретить японцев на пляжах северного Лусона и бухты Лингаен, но они опередили его, разбомбив военно-воздушную базу Кларк-Филд (находилась севернее Манилы). Известия о налете на Пёрл-Харбор поступили на Кларк-Филд в 2.30, японцы уже атаковали другие базы на Филиппинах, и командующий американскими ВВС генерал Генри «Хэп» Арнольд по телефону предупредил генерал-майора Льюиса X. Бреретона, командующего Дальневосточными военно-воздушными силами США, об угрозе нападения. Однако американские самолеты 8 декабря в 12.15 все еще находились на земле, когда в небе появились 108 японских двухмоторных бомбардировщиков и 34 истребителя, прилетевших с Формозы. Американские пилоты стояли в очереди в столовой, когда началась бомбежка. Японцы одним ударом уничтожили восемнадцать бомбардировщиков Б-17 и пятьдесят шесть истребителей, потеряв только семь своих самолетов[456].[457] Потом говорили, что виной всему была неразбериха в командовании. Так или иначе, на восьмой день кампании у генерала Макартура осталось всего лишь пятьдесят самолетов, и он лишился воздушного превосходства, что уже превратилось в пагубную традицию, неоднократно повторялось и приводило к поражениям во Второй мировой войне. Макартур, поняв, что не сможет удержать Манилу, 23 декабря отступил в джунгли, горы и болота Батаанского полуострова, а затем и на остров Коррехидор, где еще сохранились фортификационные сооружения XVII века (он перегораживал вход в Манильскую бухту). Здесь 22 400 американских солдат и регулярные филиппинские войска должны были дать отпор японской армии численностью 200 000 человек.

Не имея достаточной воздушной поддержки, адмирал Томас Ч. Харт отвел американский Азиатский флот в Яванское море, где он воссоединился с союзниками. Первоначально планировалось, что Макартур продержится на Филиппинах до тех пор, пока к нему на помощь не придет Тихоокеанский флот. После разгрома Пёрл-Харбора рухнул и этот план. Захватив аэродромы, Япония смогла значительно нарастить силы вторжения, высадившиеся 10 и 22 декабря. Генерал Макартур, заблокированный японским флотом на Батаане и Коррехидоре, уже уступал японцам по численности войск в соотношении один к четырем, и президент Рузвельт лично ему приказал уйти с Филиппин, что он и сделал, едва не погибнув. 11 марта его торпедный катер проскользнул чуть ли не под бортом японского линкора[458]. «Я ушел, — сказал он, прибыв в Австралию, — но я вернусь».

Батаан капитулировал 9 апреля. Японцы взяли в плен 78 000 голодных и изможденных американских и филиппинских солдат и офицеров, заставив их совершить злосчастный 65-мильный «батаанский марш смерти» к месту заключения. Двухтысячный гарнизон Коррехидора держался еще двадцать семь дней, несмотря на непрекращающиеся воздушные налеты: командный пункт и госпиталь, упрятанные в пещеры, японцы бомбили пятьдесят три раза. «Последний кавалерийский полк американской армии забил своих боевых коней, чтобы накормить голодных солдат, — писал историк. — Так закончилась эра конницы — не звоном сабель, а стуком кухонных ножей»[459]. Голод, малярия и нехватка пресной воды вынудили гарнизон 6 мая капитулировать. Защищая Филиппины, Соединенные Штаты потеряли две тысячи американцев убитыми и ранеными и 11 500 пленными; потери японцев составили 4000 человек. Японцы зверски расправлялись с филиппинцами, которые в отличие от других колониальных народов Азии проявили верность метрополии. «Использование пленных, как военнослужащих, так и гражданских лиц, для отработки штыковых ударов и множество других варварских актов, — констатировал историк, — самым отвратительным образом показали истинное лицо бусидо — японского воина»[460].

Оккупировав Малайю и Филиппины и лишив союзников баз для контрнаступления, японцы теперь могли приступить к реализации второй фазы своей стратегии. К середине февраля они захватили Суматру и богатый нефтью Борнео; в конце месяца пал Тимор. Яву защищала союзная флотилия под командованием голландского адмирала Карела Доормана, находившегося на флагманском корабле «Де Рейтер». В его эскадре было пять крейсеров и десять эсминцев. Не имея тактического замысла и не обеспечив взаимодействие и связь между кораблями, Доорман все-таки атаковал более современную, быстроходную и маневренную эскадру японского контр-адмирала Такэо Такаги, состоявшую из четырех крейсеров и тринадцати эсминцев[461]. Бой, завязавшийся 27 февраля в Яванском море, длился семь часов и вошел в историю как самое крупное после Ютландской битвы (1916) морское сражение. В ходе этой схватки, которая эпизодически возобновлялась еще двое суток, союзники потерпели сокрушительное поражение, потеряв все крейсеры и сумев оттянуть высадку японцев лишь на один день. Японцы тогда одержали последнюю значительную морскую победу во Второй мировой войне. Этого, конечно, в то время никто не знал, и 8 марта голландцы, британцы, американцы и австралийцы, защищавшие Яву, капитулировали; в тот же день японцы высадились на северо-восточном побережье Новой Гвинеи и захватили Рангун в Бирме. Двумя днями раньше пала Батавия, столица Голландской Ост-Индии (ныне Индонезия), не оказав практически никакого сопротивления, и около 100 000 пленных голландцев своих ходом отправились в заточение[462]. Так же легко японцы завладели островами Адмиралтейства, Северными Соломоновыми островами и 23 января 1942 года взяли Рабаул, великолепную военно-морскую базу в архипелаге Бисмарка, обеспечив себе южный пояс безопасности и создав возможности для нападения на Австралию.

Надо сказать, стратегические императивы Лондона и Канберры не совпадали. Еще перед войной австралийский премьер-министр сэр Роберт Мензис говорил: «То, что Великобритания называет Дальним Востоком, для нас является ближним севером». Хотя никто из австралийских политиков не выступил против объявления войны Германии в сентябре 1939 года, многим из них не нравились попытки Британии играть роль старшей сестры. Кстати, Новая Зеландия, не подвергшаяся агрессии, призвала в армию людей в пропорциональном отношении к численности населения больше, чем какая-либо другая союзная страна за исключением России и Британии.

5

Японцы, воевавшие с Китаем с 1937 года, все это время планировали вторжение в Бирму и осуществили его так же решительно и споро, как и в других странах. Завоевание Бирмы штабистам в Токио представлялось крайне важным со всех точек зрения: японцы бы создали плацдарм для возможного вторжения в Индию, обезопасили Малайю от налетов дальней авиации противника и перекрыли Бирманскую дорогу союзников в Китай, обрезав наземные коммуникации китайского генералиссимуса Чан Кайши с внешним миром. Бирма, которую в 1886 году аннексировал отец Черчилля лорд Рандолф, будучи министром по делам Индии, была богата нефтью и минеральными ресурсами и, кроме того, могла стать базой для подготовки контрнаступления союзников.

Две дивизии, входившие в 15-ю армию генерал-лейтенанта Сёдзиро Ииды, высадились на юге Бирмы в Виктории еще 11 декабря 1941 года. Но лишь после захвата Малайи и Филиппин японцы смогли направить в Бирму еще две дивизии, танковые, зенитные, артиллерийские и авиационные подразделения и начать теснить 17-ю индийскую дивизию («Блэк кэт») генерал-лейтенанта Томаса Хаттона, отдельные британские части и бирманские войска местной обороны. Японцам с энтузиазмом помогали бирманские националисты, которыми командовал У Онг Сан (отец Онга Сан Су Кия); они разрушали британские линии коммуникаций, наивно надеясь на то, что Токио предоставит Бирме подлинную независимость. К концу января 1942 года Сёдзиро Иида выбил войска Хаттона из Тавоя и Моулмейна, а в сражении на реке Ситтанг 18—23 февраля нанес ему окончательное поражение, вынудив отступить и бросить всю тяжелую технику. Как и в Малайе, британцы, боясь джунглей, держались возле дорог и открытых мест, и японцы легко обходили их с флангов.

Во время сражения на реке Ситтанг Хаттона сменил генерал сэр Гарольд Александер, у которого одним из корпусов командовал генерал-майор Уильям Слим. (Через полгода Александер был переведен на Средний Восток.) Генерал Слим уже воевал на Галлипольском полуострове, был ранен в боях, командуя гуркхами, награжден «Военным крестом», был снова ранен в Месопотамии и закончил Первую мировую войну майором индийской армии. Закаленный в сражениях солдат, он не был столь тщеславен и заносчив, как Макартур, Монтгомери или Паттон, но ничем не уступал им в стратегии и тактике. Бирма изобиловала горами, джунглями и широкими реками, но для Слима они были привычны. На этот раз ему пришлось вместе с Александером руководить не боями, а долгим и утомительным отступлением на север Бирмы. 6 марта они покинули Рангун, где японцам досталось на складах 100 000 тонн военного имущества. В середине марта в Бирму вошли 5-я и 6-я китайские армии, чтобы прикрыть отход британцев и защитить Бирманскую дорогу. Начальник штаба у Чан Кайши, жесткий и неприветливый англофоб, американский генерал Джозеф «Уксусный Джо» Стилуэлл, с 10 до 19 апреля сражался с японцами у деревни Енанджаун, но одолеть их не смог, и вскоре японцы прорвались на плато Шан, обратив китайцев в бегство. Из 95 000 китайцев ушла невредимой только одна дивизия[463]. 1 мая пал Мандалай; в тот же день японцы взяли Лашо, конечную станцию на Бирманской дороге.

К концу мая британские, индийские и бирманские войска потеряли 29 000 человек из 42 000. Остальные 13 000 солдат и офицеров добрались до Импхала в индийской провинции Ассам, пройдя от реки Ситтанг 600 миль, — самое тяжелое отступление в британской военной истории. «Солдаты выглядели как огородные пугала, — говорил о своих войсках генерал Слим. — Но они оставались солдатами». Он долго не мог забыть и другое, действительно жуткое зрелище: как четырехлетняя девочка в Импхале пыталась из ложечки накормить мертвую мать, держа в руках пустую банку из-под молока.

Еще продолжались арьергардные и эпизодические бои, но Бирма на 80 процентов уже была захвачена японцами, которые потеряли в сражениях всего 4597 человек. Китай теперь был отрезан, и все необходимое доставлялось в провинцию Юньнань на расстоянии 550 миль в основном американскими пилотами. Каждый раз им приходилось перелетать хребты Гималаев высотой до 16 000 футов, прозванные «бугром». Этот смертоубийственный маршрут еще назывался «алюминиевой тропой»: так много самолетов разбилось на пути в Китай. Тем не менее по этому воздушному мосту к 1945 году было доставлено 650 000 тонн различных грузов.

По словам Джорджа Макдональда Фрейзера, сражавшегося в 17-й индийской дивизии («Блэк кэт») во время осады Мейтхилы и в битве при Пяобуэ (Пьёбве), попасть в действующую армию в Бирме означало «вытянуть самый несчастливый билет в лотерее военной службы»[464]. И не только из-за особого характера противника, но и по многим другим причинам. Солдаты повседневно имели шанс заболеть малярией, тифом, дизентерией или встретиться с пятнадцатидюймовыми многоножками, пауками размером с тарелку, отвратительными пиявками, и, конечно, их мучили язвы на руках и ногах, подаренные джунглями, и непривычный климат. Бирманская кампания закончилась, как только в мае начались муссоны. А что такое бирманский муссон, красноречиво описал Фрейзер в военных мемуарах:

«Сначала крупной дробью падают первые капли, которые становятся все тяжелее и тяжелее. Потом Всевышний будто разом открывает все шлюзы и заслонки и направляет сверху миллион шлангов и брандспойтов, обрушивая на нас ревущий потоп… Земля покрывается бурлящим слоем воды, вспенивающейся, словно по ней хлещет картечь. В один момент вы промокаете насквозь и чуть ли не тонете, костер залит, в котелке вода до краев, а вокруг барахтаются и матерятся солдаты, пытаясь выловить из потоков воды, бегущих под ногами, винтовки и снаряжение».

Тем не менее, подобно тому, как погода спасла русских осенью 1941 года под Москвой, муссоны помогли британцам на индийско-бирманской границе весной 1942 года.

6

«В каком ужасном мире мы живем, — писала Клементина Черчилль мужу 19 декабря 1941 года. — Европу поработили нацистские свиньи, а на Дальнем Востоке хозяйничают желтые японские гниды»[466]. Если игнорировать лексику, которая, кстати, была не так уж необычна для того времени, то нельзя не признать, что немцы и японцы заняли тогда на земном шаре господствующее положение. За шесть месяцев японцы завладели огромной территорией размером около 32 миллионов квадратных миль. Они стали обладателями 70 процентов мировой добычи олова и почти всего натурального каучука, вынудив Соединенные Штаты начать производство его синтетического заменителя для автомобильной промышленности[467]. Оккупированная Голландская Ост-Индия давала японцам в год нефти больше (7,9 миллиона тонн), чем ее добывалось в Калифорнии и Иране, вместе взятых. Япония получала ежегодно 1,4 миллиона тонн угля из Суматры и Борнео, 1,1 миллиона тройских унций золота из Филиппин — больше, чем его добывалось на Аляске и в любом другом штате, кроме Калифорнии — а также марганец, хром и полмиллиарда тонн железной руды. В Страну восходящего солнца поступало олово из Таиланда, нефть, серебро, свинец, никель и медь — из Бирмы. Японцы не медлили с разработкой месторождений, используя на добыче природных ресурсов рабский труд. Существенно подрос и моральный дух нации. Триумфы Японии после Пёрл-Харбора, по словам биографа Макартура, были «не менее впечатляющими»[468]. Но японцы, как и Гитлер, обманывали себя, если думали, что американцы не отобьют у них Филиппины, поскольку уже обещали предоставить этой стране независимость в 1946 году.

На встречах в Вашингтоне в декабре 1941 года и в январе 1942-го Рузвельт и Черчилль подтвердили свое намерение придерживаться принципа Germany First (Германия прежде всего), согласованного в августе на совещании в Ньюфаундленде. Пусть Япония подождет, когда придет и ее время. Японцы почувствовали, что им уготовано, когда 18 апреля 1942 года шестнадцать бомбардировщиков Б-25 поднялись с авианосца «Хорнет», пролетели 800 миль и сбросили свой смертоносный груз на Токио, Иокогаму, Иокосуку, Кобе и Нагою, создав повод для награждения командующего, подполковника Джимми Дулиттла, орденом Почета и присвоения ему звания бригадного генерала. Размер нанесенного ущерба по сравнению с тем, что обрушится в недалеком будущем на Японию, был минимальный, хотя японцы обезглавили двух американских пилотов, захваченных в плен. Но Соединенные Штаты сделали серьезную заявку на возмездие.

Когда Соединенные Штаты вступили в войну, их армия по численности занимала семнадцатое место в мире, насчитывая всего 269 023 офицера и солдата. В Румынии было больше войск, чем в Америке. Соединенные Штаты могли выставить всего пять полноценных дивизий, в то время как Германия имела 136.[469] Великая депрессия тяжело отразилась на физическом здоровье американского сильного пола. В армию могли взять любого психически нормального мужчину ростом выше пяти футов, весом не менее 105 фунтов, имеющего двенадцать или больше своих зубов, без плоскостопия, венерических болезней и грыжи. Однако не менее 40 процентов граждан не соответствовали этим минимальным стандартам[470]. Администрация Рузвельта начала перевооружение страны в 1940 году, запросив у конгресса оборонный бюджет в размере 9 миллиардов долларов. Нападение на Пёрл-Харбор ускорило наращивание производства вооружений, позволившее обеспечить им Британию, Россию, Китай и другие страны и в конечном счете выиграть войну.

К концу Второй мировой войны Соединенные Штаты построили 296 000 самолетов общей стоимостью 44 миллиарда долларов, произвели 351 миллион метрических тонн авиационных бомб, 88 000 десантных судов, 12,5 миллиона винтовок и 86 333 танка. Американские верфи спустили на воду 147 авианосцев и 952 других военных корабля водоизмещением 14 миллионов тонн, 5200 торговых судов водоизмещением 39 миллионов тонн. Расходы на производство вооружений, боеприпасов и военного имущества с мая 1940 года до июля 1945 года составили 180 миллиардов долларов, что в двадцать раз превышает оборонный бюджет 1940 года[471]. Таков был финансовый и экономический вклад Соединенных Штатов в победу, не говоря уже о 14,9 миллиона мужчин и женщин, мобилизованных в армию, военно-воздушные силы и военно-морской флот. Если подытожить, весьма упрощенно, вклад трех великих держав — членов Великого союза — во Вторую мировую войну, то можно сказать так: Британия вложила свой опыт, Россия — кровь, а Соединенные Штаты — деньги и оружие.

Часть II

ПЕРЕЛОМ

Люди скорее простят правительству ошибки — которые, между прочим, они чаще всего не замечают, — нежели любые проявления колебаний и неуверенности… Как бы мы ни жили, что бы мы ни делали и ни затевали, мы неизбежно подвергаемся опасности совершить ошибку. И представьте себе, что станет с человеком и обществом, если те, кому дана власть, из-за боязни допустить ошибку не будут принимать решения, которые всем нужны?

Адольф Гитлер, 15 мая 1942 года, «Застольные беседы Гитлера»

Глава 7

ВЕЧНЫЙ ПОЗОР ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

1939-1945

Занимается новая заря, и кажется, что предательское солнце поднимается только для того, чтобы помогать нашим врагам уничтожать нас.

Примо Леей. Человек ли это? 1946 год

1

Историки давно и горячо обсуждают эту проблему, но до сих пор не установлено, когда именно Гитлер приказал Генриху Гиммлеру избавляться от евреев в Европе индустриальным методом: в Vernichtungslager—лагерях массового убийства людей. На самом деле это не столь уж важно. Гитлер всегда, как отмечал Йен Кершоу был ярым и убежденным сторонником «идеологического императива», требовавшего уничтожения евреев. С недвусмысленной угрозой в их адрес он выступил еще до начала войны, 30 января 1939 года, в рейхстаге:

«Всю жизнь я был пророком, за что меня часто высмеивали. Сегодня я еще раз буду таковым. Если международные евреи-финансисты в Европе и за ее пределами снова ввергнут народы в мировую войну, то ее результатом станет не большевизация земли и победа еврейства, а искоренение еврейской расы в Европе!».

Конечно, не мифический еврейско-большевистский заговор, а сам Гитлер, напав на Польшу, развязал мировую войну, однако угроза фюрера не исчезла, а превратилась в реальность. Он неоднократно повторял ее в публичных выступлениях и в деталях развивал идею ликвидации еврейской расы в частных разговорах с гауляйтерами и рейхскомиссарами. О применении отравляющих газов против евреев Гитлер упоминал еще в «Майн кампф». Он писал: миллионы жизней были бы спасены на фронте, если бы «ядовитыми газами подышали двенадцать или пятнадцать тысяч иудейских развратителей людей»[474].

Гитлер и Гиммлер не испытывали недостатка в желающих делать за них грязную работу. Конечно, антисемитизм был распространен не только в Германии, но именно здесь он принял особенно злостный характер. Нельзя сказать, что антисемитизм был ярко выражен среди организованного рабочего класса в бисмарковской и веймарской Германии: он пустил глубокие корни в остальных слоях германского общества. В 1879 году появилась «Лига антисемитов», а откровенный мошенник и шантажист (и директор народной школы) Герман Альвардт избирался в рейхстаг в восьмидесятых годах только благодаря яростным нападкам на евреев, которые тогда составляли лишь один процент населения[475]. «Одомашнивание» антисемитизма, по выражению одного историка, происходило в восьмидесятые—девяностые годы, когда стали популярны новеллисты вроде Юлиуса Лангбе-на, употреблявшего по отношению к евреям только такие слова, как «отрава», «чума», «хищники», «паразиты». Кози-ма, вдова Рихарда Вагнера, дожившая до 1930 года, организовала вокруг себя в Байрёйте кружок антисемитов. Англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен на стыке веков развил концепцию истории Германии как непрестанной борьбы между арийской и еврейской расами. Удивительно, что в условиях пропаганды ненависти и враждебности к евреям прошло полстолетия, прежде чем Гитлер включил насилие над евреями в свою политическую платформу.

Ненависть к ев