/ / Language: Русский / Genre:adv_history

Рогнеда. Книга 1

Евгений Рогачев

Хранить секреты лучше в прошлом. Облеченная в слова тайна выкладывает жизнь молодой героини Рогнеды мозаикой невероятных событий. Любовь и расставания, предательство и дружба, унижение и надежда… Евгений Рогачев дарит миру первую книгу дилогии историко-приключенческого романа в лучших традициях Р. Л. Стивенсона, В. Скотта и Ф. Купера. Созданные автором реалистичные картины Русского государства XVI века настолько захватывают, что читатель полностью погружается в мир, где живут герои этого увлекательного романа. Огорчит читателя только одно — книга слишком быстро заканчивается.

Евгений Рогачев

Рогнеда. Книга 1. Борисов-град

Моей маме посвящаю эту книгу

Благодарность

Я выражаю свою благодарность всем тем, кто был рядом со мной, когда я трудился над этим романом.

Особую благодарность хочу выразить моей супруге Екатерине за ее любовь, терпение и понимание, а также дочери Елене — честному и неподкупному критику.

Также Автор выражает свою признательность Наталье Николаевне Киселевой за ее неоценимую помощь в корректировке готового материала книги.

Евгений Рогачев

Глава 1

Ханское проклятье

город Москва

1573 год от р.х

Вдоль стен стояли резные подсвечники. Пламя свечей дрожало, расплавленный воск прозрачными лавами скатывался на серебряные подставы. Было жарко и душно. Пахло ладаном и еще чем-то неуловимым, от чего слегка кружило голову.

Иван Васильевич молился истово, самозабвенно, как делал всегда, сколь себя помнил. Слова молитвы сами срывались с губ и падали в тишину кельи.

— Господи, отец мой! К тебе прибегаю и милости прошу. Яви милосердие, Господи! Дай мир моей душе, дай успокоения. Наполни мою чашу терпением, ниспошли благодать и просвети меня, Господи! Твое царство без начала и без конца, а держава неприкладна, и на тебя одного лишь уповаю…

От долгого стояния на коленях у Ивана Васильевича затекла спина. Закончив молитву, он с трудом поднялся, взял прислоненный к стене посох, последний раз взглянул на Спасителя, троекратно перекрестился. Как всегда после молитвы стало легко на душе и уже не так страшно, как прежде. Иван Васильевич толкнул небольшую, украшенную простым орнаментом дверь и вышел из кельи.

Переступив порог, остановился, оглядел полупустую и вмиг притихшую палату, где любил принимать ближних бояр. Стены здесь были украшены растительным орнаментом, местами — позолоченной резьбой. Вдоль стен стояли лавки, покрытые бархатными и шелковыми полавочниками.[1] От печей, облицованных многоцветными изразцами, шел легкий жар. Царь не любил холод, и потому печи иногда протапливали, чтоб прогнать из стен дворца застоявшуюся сырость.

При виде Ивана Васильевича все вскочили со своих мест, склонились в пояс. Повисла тишина. Опричники в черных рясах поверх золоченых кафтанов и в черных клобуках выжидательно смотрели на царя, чуть в стороне стояли притихшие бояре. Все ждали слова царя. Иван Васильевич медленно прошествовал к своему месту, сел, положил посох на колени, обвел взглядом притихших ближних бояр. По обеим сторонам трона тут же встали рынды[2] в белоснежных кафтанах, с золотыми цепями на груди крест-накрест, с серебряными топориками в руках и в рысьих шапках.

Царь был задумчив. Смотрел на людей и не видел. Перед взором все еще стояли глаза Спасителя, которые прожигали насквозь и выворачивали наизнанку, словно овчинный тулуп. Страшился он, что, погрязнув в грехе своем и позабыв сущность свою, может превратиться в лютого зверя. Тогда быть ему обреченным на муки вечные. Это приводило душу царя в смятение, а страх липкой лапой сдавливал грудь.

Наконец Иван Васильевич пошевелился на троне, взглянул на ближнего советника Богдана Вельского, царского оружничего,[3] поманил пальцем. Тот подошел, встал перед троном, развернул пергаментный свиток.

— Говори. Что нонче у нас?

Вельский кашлянул в кулак, склонился к царю и начал докладывать о наиважнейших делах в государстве Русском. Вначале шли мелкие делишки, не требующие особого внимания царя. Он и отмахивался от них, как от надоевших своим жужжанием насекомых. Знал Вельский, как преподносить вести царю, чтобы не вызвать неудовольствия. Оттого и состоял столь много времени в чести у грозного владыки.

Когда с мелкими делами покончили, оружничий приступил к главному.

— Прости, великий государь, но крымский хан послов прислал. Просит он, окаянный, окромя Астрахани, что отдана была ему, так еще и Казань обратно. А также две тысячи рублей дани. Иначе грозит новым походом. Послы ведут себя предерзостно. Кричат оскорбления всяческие, а верные люди сказывали, что обещают в скором времени пировать в Кремле. Кричат-де, хан их великий и непобедимый, и нет ему по силе и храбрости другого такого владыки.

Иван Васильевич почувствовал, как изнутри поднимается бешенство. Дикое, страшное, неуправляемое. Побелевшие пальцы обхватили посох и сжали так, что на ладонях выступили капельки крови.

— Послов заковать в железа! Немедля! Пытать страшно. Огнем и мечом. А потом расчленить и скормить собакам, — выдохнул на одном дыхании, дико вращая глазами. Даже Вельский, видавший всякое, и тот испугался, сделал шаг назад. Царь в гневе мог и посохом ненароком прибить.

Опричники, гремя амуницией, ринулись вон из полатей. На дворе вскочили на коней и понеслись в сторону Посольского приказа.

Иван Васильевич прислушался, как вдали стих дробный перестук лошадиных копыт. Все еще тяжело дыша, но, уже успокаиваясь, велел:

— Вели воеводам Воротынскому и Хворостину[4] собирать полки. Пора наказать Гирейку.[5]

— Исполню, государь.

Прав Вельский, давно назрел момент для обуздания крымчаков. А то и вовсе обнаглели. Когда Иван Васильевич с божьей помощью присоединил к Московскому царству Казанское ханство и иже с ним Астраханское, то крымчаки, вкупе с татарами и присоединившимися к ним польскими силами, двинулись на Москву. Тяжко тогда пришлось. Все южные порубежные земли были разорены, а жители, — кто не успел убечь вглубь страны, частью порублены, а частью уведены в полон. И Москва, окромя Кремля каменного, вся была сожжена. Пришлось тогда, чтобы усмирить врагов, пожертвовать Астраханью. Сам царь вышел к послам татарским в сермяге, показывая, что хан лишил его всего, что имел он до этого. Враг схлынул с Руси, но чувствовалось — ненадолго это. В разоренной и униженной Руси подняли голову внутренние враги. Иван Васильевич метался из Серпухова в Бронницы, оттуда — в Александровскую слободу, а затем в Ростов и везде железной рукой наводил порядок. Кого казнил, кого миловал, кого возвышал, а кого и отдавал на потеху опричникам. И враги притихли, уползли в щели и затаились.

И вот новая напасть.

Настроение, такое благостное с утра, испортилось, и Иван Васильевич недовольно покосился на Вельского. Только ему он дозволял говорить обо всем без утайки. За то и ценил. Его да Малюту, личного своего заплечных дел мастера. Ценил за то, что страха не ведали. Не перед ворогами, где каждый воин не должен спину гнуть, а именно перед ним, своим государем.

Вельский говорил еще что-то, но Иван Васильевич не слушал. Память увлекла в прошлое. Вспомнился случай из того времени, когда ему исполнилось двадцать лет, и он только начинал царствовать. Смутное было время, неспокойное. Ближние бояре не принимали юного царя всерьез, за спиной творили темные делишки, нисколь с ним не советуясь. Он видел их гнусные улыбки, насмешливые глаза и громкий, непочтительный говор в его присутствии. Будто и не царь он вовсе, а так, дитя неразумное. В боярской думе да на совете все кричали, орали, не обращая внимания на помазанника божьего. Тогда и родилась эта злоба и бешенство против спесивых, толстых, обрюзгших бояр. Вскоре они умылись кровавыми слезами, но все это началось не враз.

Душа его находилась в смятении, он искал способы повелевать и искал совета. Много мест посетил, прежде чем однажды оказался в Песношском монастыре. Там за крепкими стенами не первый год томился бывший Коломенский епископ Вассиан Топорков. Ранее был тот любимцем великого князя Василия Ивановича, отца Ивана, но впал в опалу. Любопытства ради решил посетить юный царь узника, на веки вечные заточенного в монастыре. Старик был совсем седым, с бородой ниже пояса и проницательными глазами, в которых, несмотря на преклонные годы и долгое заточение, не потух свет. Он спросил его тогда: «Как я должен царствовать, чтоб вельмож своих держать в послушании и повиновении?» Старик долго молчал, потом поманил царя к себе пальцем и прошептал на самое ухо: «Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех. Если будешь так поступать, то будешь тверд на царстве и все будешь иметь в руках своих. Если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь послушен им». Понял Иван, что нашел то, что искал. Он растрогался, поцеловал старца в щеку и сказал: «Если бы отец мой и был бы жив, то и он такого совета мне не подал бы!»[6]

С тех пор прошло много лет, но слова эти Иван Васильевич запомнил. Истину изрекли уста заточенного старика, и не единожды он убеждался в этом. Со временем смог он примучить бояр. Кого отдал псарям, кого порубили охочие до всяких забав опричники, кто — как Ванька Курбский — сбежал в заморские земли. Ну, а те, кто остались, теперь со страхом смотрят на него и во всем послушны. Прав был Вассиан Топорков! Прав!!!

Вернувшись из воспоминаний, Иван Васильевич перебил неторопливую речь Вельского:

— Еще что?

Вельский, запнувшись, замолк на полуслове, но тут же изрек:

— Васька Колычев до тебя государь просится. Речет, что слово имеет.

Иван Васильевич память имел цепкую и поименно знал почти все боярские роды. Даже тех, чьи кости давно уже сгнили. Поэтому вспомнил враз.

— Это который? Не из Борисова ли?

— Он, государь.

— Чего ему надобно? Прознали?

— Уличен в измене. — Вельский склонился к голове царя. — Донесли, что тайно сносился с ляшскими послами. Хотели схватить, да оплошали — в бега подался Васька. А не далее, как пару ден назад, был опознан в Москве. Гришка, холоп его беглый, и опознал хозяина своего. Шепнул словцо дьякам Разбойного приказа. Ну, а те теперь уж не оплошали. Ваську тут же схватили и в холодную. Но успел он крикнуть слугам твоим верным, что имеет слово тайное для государя. Потому и не бит пока батогами… Твоего решения ждем, государь.

— Кто донес, что зло умышлял?

— Подьячий Гришка Колыванов. Слышал-де он разговор случайный. Якобы двое послов ляшского короля Сигизмунда склоняли боярина одного к измене. Хотели они, чтобы тот вражьими тропами провел воинство их под самые стены Коломны. А они, под покровом ночи, тот город возьмут, пожгут да пограбят. Людишек, ежели успеют, кого в полон уведут, а кого и посекут. Васька этот якобы согласие дал то злодейство свершить.

— Как прознали, что Васька это, а не шпынь подосланный? — заинтересованно спросил Иван Васильевич. Любил он, когда подобных злодеев, коих на Руси от века в век хватало, ловили. Измена везде и, стоит глаз опустить, не доглядеть — и очутишься брошенным на поругание озверевшим злыдням. Оттого и окружил себя непобедимым опричным воинством.

— Так Гришка и указал. Любопытство его взыграло, он возьми да и выгляни из-за угла. Ваську-то и признал. Видал он его единожды в приказе. Признал и нам шепнул. Мы за ним, а тот в бега. А вот сейчас, хвала Господу, словили.

— Подьячего допросили?

— Как и положено, государь. Под батогами от слова своего не отступился, все как есть рассказал. Он, дескать, это. Васька. Родовитый боярин Колычев.

— А что ляхи?

— Посекли их, когда была послана за ними вдогон сотня детей боярских. Не хотели сдаваться и полегли все до последнего.

— То ладно! — Царь остался доволен. Хотя и дали промашку в первый раз, зато вдругоряд поймали. Главное — злыдню утечь не дали. — Хвалю. А что холоп?

— Сидит, награды дожидается. За то, что выдал беглого преступника… Как поступить прикажешь?

Иван Васильевич устремил взор на окно, забранное венецианским стеклом. Там, за стенами, шумел город — непокорный, буйный, требующий постоянного его, царского, пригляда.

— Гришку заковать в железа. Это вместо награды ему будет. Неча бегать от хозяев… И так беглых хватает на Руси-матушке! Ваську отдай Малюте. Мне до него дела нет. Пусть вызнает все и, если правда то окажется, что зло умышлял, тогда на дыбу его.

Вельский склонился еще ниже, прошептал почти в самое ухо:

— Прости меня, государь. Но мнится мне, что оболган Васька этот. Потому и хочет просить милости твоей.

— Крутишь ты что-то, Богданка! — Царь сдвинул брови. — Ты ж только мне толковал, что подьячий правдивость свою под пыткой доказал! А теперь сомнения имеешь?

Опричники вмиг напряглись, смотрели зло, с ненавистью, готовые по первому слову государя кинуться вперед и рвать на части бывшего царского любимчика. Бояре, кто был рядом, потупили глаза, пряча злорадствующие ухмылки.

Вельский легко предугадывал настроение царя. Знал когда обратиться с просьбой, а когда лучше держаться подальше, чтоб не навредить себе. Потому и держался столько лет возле государя. Сейчас он понял, угадал, что гнев царя напускной, показушный. Сегодня царь не склонен проливать кровь, и Вельский как никто другой знал это.

Оттого и решил он сказать ему про Ваську Колычева. Да и что греха таить, не бескорыстно. Успел тот сунуть ему перстень красоты неописуемой, красовавшийся сейчас на большом пальце ближнего боярина. И шепнул, что отблагодарит достойно, если удастся выйти из Разбойного приказа. Виновен Васька, аль нет — жизнь покажет. Куда ему деваться от верных слуг царевых? Надобность будет, везде сыщем — нигде ему не укрыться. Но почему-то думал Богдан Яковлевич, что и действительно — оболгали завистники Ваську, оттого и попал тот в застенок пыточный.

— Милости он твоей просит. — Вельский склонил голову еще ниже. — Прости никчемного раба своего, что взял на себя смелость помыслить о недостойном. Тебе решать государь, прав он или нет.

— Милость моя всем нужна, — проворчал Иван Васильевич, успокаиваясь. — Да только меня кто помилует?.. Один лишь только Господь, если будет на то его воля… Настырен ты, Богданка. Ну, да ладно, зови Ваську! Послухаем, как тот будет изворачиваться.

Ваську ввели, бросили на колени перед царем. Тот сделал попытку приблизиться, но один из опричников наступил на полу запыленного кафтана. Затрещала когда-то дорогая материя.

— Оставь! — Иван Васильевич шевельнул пальцем, и опричник отошел, не сводя настороженного взгляда с преступника. Кто знает, что у того на уме. А ну как — кинется на царя? Охрани Господь от такой напасти!

Васька подполз, прикоснулся губами к царевой золоченой туфле.

— Не вели казнить, государь. — Побелевшие губы дрожали, по щекам текли слезы. — Проклятые ляхи возвели хулу на верного раба твоего. Хотели извести меня и весь род наш.

— Хулу, говоришь? — Иван Васильевич нагнулся, схватил Ваську за волосы, прошипел, сузив глаза от бешенства: — А с ляхами кто сносился? Кто хотел ворогов привести под город Коломну? Почто такое удумал? Ну!!! Говори, смерд, а то велю собакам скормить.

— Не… Не… Го… Го… — Слова застревали в горле.

— Что мычишь, непотребный? Али язык проглотил? — Иван Васильевич отпустил Ваську, откинулся на троне.

Бывший боярин, а ныне смерд, преступник, тать, попытался подняться, но сила в руках иссякла. Ослабли они то ли от страха, то ли от бессилия. Зато вернулся голос. И он заголосил — быстро, сбивчиво, боясь, что царь не выслушает до конца и велит тащить вон из полатей:

— Государь, невиновен я!!! Ляхи проклятущие зло на меня поимели за то, что обозы мои да караваны с разным товаром, по твоему царскому повелению, в обход ляшской стороны торговать пошли. В Свитьод[7] и далее — в полуночные страны. От того они большой убыток стали терпеть, а на меня зло копить… Не единожды я получал от них подметные грамоты, чтобы отступился от царского поручения. Но я на своем стоял твердо и за то великое поругание имел, — Васька всхлипнул. — Батюшка мой хворый лежит, того и гляди — помереть может со дня на день. А меня как последнего раба кинули в застенок… За что, государь?

Васька замолчал, рукавом вытирая катившиеся слезы.

Иван Васильевич взглянул на Вельского. Тот кивнул, добавив:

— Отец его, Твердислав, три года назад грамоту получил. Велено ему было караваны и иные какие товары в ляшской земле не торговать, а вести дальше. Распорядился ты, государь, сделать это оттого, что купцов наших и торговых людей там всячески притесняли и обижали.

Иван Васильевич смотрел на распростертого человека. Пока Вельский говорил, в голове неторопливо ворочались мысли. Васька перестал елозить рукавом по мокрому лицу, выжидательно смотрел на царя. Понимал, что сейчас решается его судьба.

— Поднимите его!

Двое опричников подхватили Ваську под руки, подняли. Тот, не в силах стоять, обвис, словно куль на руках стражников. Они его встряхнули, да так, что голова Васьки мотнулась из стороны в сторону, и оставили стоять на дрожащих ногах.

— Говоришь, хворает отец? — неожиданно спросил Иван Васильевич.

— Хворает батюшка, хворает! — Васька поймал цареву руку, облобызал. — Стар стал, немощен. По дому без чужой помощи почти и не передвигается. Только если холопья поддерживают.

— Я тоже хвораю, — негромко произнес Иван Васильевич. — Но молюсь, денно и нощно, оттого и живой пока. Потому что молитва излечивает почище иных лекарей и знахарей.

— Истинно, государь. Истинно! — залепетал Васька, пробуждаясь к жизни.

Боярин чувствовал себя словно на угольях. Знал, что царево настроение переменчиво, как ветер в знойной пустыне, и он молил Бога, чтобы поскорее оказаться подальше от этих полатей.

— Не знаю почему, но Бог подсказывает мне, что и вправду оболган ты… — Иван Васильевич задумчиво теребил маленькую, клинышком, бородку, не спуская горячего взгляда с Васьки. Тому опять стало худо, да так сильно, что свело низ живота. — Надо бы тебя, конечно, в железа заковать, чтобы впредь не бегал от моих слуг. Ну, да ладно… Прощаю… От притеснения ляхов ты будешь освобожден. А за верность — вознагражден! — Царь стянул с безымянного пальца рубиновый перстень.

Тот вздрогнул, еще не до конца веря, что царь сменил гнев на милость. Хотел опять бухнуться на колени, но царь схватил сильными пальцами за плечо, притянул к себе.

— Впредь служи верно. Тогда и ты, и весь род твой в достатке будет и в довольстве… Теперь ступай.

Васька поднялся, еще раз поклонился царю и несмело, пятясь задом, выскользнул из полатей. Вельский проводил его внимательным взглядом. Подумал, что повезло Ваське, он и не предвидел такого, на что уж хорошо царя знал. Государь становится все более непредсказуем и… опасен. Надо держать ухо востро. Иначе и уши потеряешь, и голову.

Иван Васильевич расстегнул ворох рубахи.

— Что-то душно здесь. Дышать нечем. Богдан, вели запрягать, поедем в Ростов. Устал я, отдохнуть хочу.

Через мгновение весь дворец наполнился шумом и гамом, напомнив потревоженный улей. Забегали холопы, таская съестные припасы и нагружая телеги; конюхи выводили всхрапывающих, бьющих от нетерпения копытом коней; тут же псари едва сдерживали на длинных поводках гончих псов с вытянутыми мордами и тонкими, но мускулистыми ногами. Боярские дети в алых, расшитых золотом кафтанах садились на коней, весело перекидываясь озорным словцом. Отдельной сотней выстроились опричники — личная гвардия царя. На поясе у каждого с одной стороны висела метла, а с другой оскаленная собачья морда — символы опричной власти. В расписную, запряженную тройкой лошадей повозку шумной гурьбой садились разбитные девицы, призванные развлекать царя и его ближних людей.

Все были возбуждены и горели желанием поскорее вырваться из шумного города. Туда, на волю, где ждут утехи и развлечения, на которые так горазд государь.

Василий на все на это смотрел со стороны, пробираясь, словно тать, к воротам. Палец жег царев подарок, но снимать его не решался, а руку от греха спрятал за пазуху. У самых ворот услышал строгий окрик:

— Куда прешь, харя немытая?

Молодой безусый опричник остановил разгоряченного коня и уже поднял, было, плеть, собираясь огреть Василия. Тот аж задохнулся от такой наглости, даже страх на время пропал. Да как он смеет оскорблять непотребными словами его, родовитого боярина? Ведущего род чуть ли не от Свениуса, брата Рюрика? Но, увидев злой взгляд голубых глаз — осекся. Памятен еще был Грозный-царь и эти молодые вой, чья нонче власть на Руси. Потому и смолчал, умерив гордыню.

— Оставь его, Николка, — окрикнул другой воин, седлавший коня. — Отпустил его царь. Даровал свободу и жизнь. Пусть свечку ставит Николаю Угоднику.

— Вона как… — Молодой опустил плеть. — Тады ладно, пущай живет да благословляет царя-батюшку.

Седоусый стражник отворял ворота. Петли заскрипели, выпуская Василия за стены Кремля. Оказавшись на шумной улице, он быстро, не оглядываясь, пошел, а потом побежал, куда глаза глядят. Остановился только тогда, когда уперся в храм Василия Блаженного. Как раз звонили к обедне, и колокола разносили мелодичный звон на всю округу. Рядом, толкая Василия и поругиваясь, спешил в церковь народ. На него внимания никто не обращал. А он стоял столбом, устремив взор на золоченые купола. Прошептал, перекрестившись:

— Господи!!! Спасибо тебе, что уберег и не дал сгинуть от навета злого и неправедного!

Троекратно осенил себя крестным знамением, трижды поклонился и побрел дальше.

На углу одной из улиц, привалившись к дощатому забору, достал руку с нанизанным перстнем. Камень сиял, отражая солнечные лучи, переливаясь и искря. Глаз оторвать от него было невозможно, и Василий стоял и смотрел до тех пор, пока не заметил рядом подозрительного мужичка.

— Чего уставился? Пошел вон!!! А не то кликну стражу и получишь плетей!!!

Мужичонка потупил взор и пошел прочь. Василий оглянулся, стянул с пальца камень и спрятал в самое потаенное место, какое только мог найти. Оглядел себя с головы до ног. В запыленном, местами порванном кафтане, в шароварах, которые из алых стали серыми, с лицом, на котором лежала печать всего пережитого, он мало чем отличался от снующих вокруг простолюдинов. И не скажет кто, что это боярин, владевший многими селами и деревеньками.

Дворня, когда увидела своего барина — диву далась. Они и не чаяли уже увидеть его в живых, а он — вот, явился, можно сказать, с того света. Не слушая горестные причитания баб, коротко приказал срочно топить баню, да пожарче: с хмельным квасом да березовыми вениками. Затем взбежал по ступеням на высокое крыльцо и принялся скидывать с себя опостылевшую одежонку. Когда все было готово, зазвал двух девок, и они долго терли хозяина, смывая с него пыль и грязь, а главное — страх, владевший им до сего момента.

Потом как следует перекусил, и вот теперь сидел за полупустым столом, не сводя глаз с царева подарка, водруженного аккурат посередине стола. Кроме двух свечей да жбана с квасом на нем ничего не было. Хмельные напитки Василий не уважал. Помнил, как еще юнцом совсем перебрал однажды хмельной браги и на следующий день не мог вспомнить, что творил накануне. С того момента хмель в рот не брал. Знал, что напиток сей, подобно чарам злой колдуньи, мог превратить человека в невесть что. Человек уже становился не волен управлять своими поступками, превращаясь в бессловесное животное.

Налил кваса, выпил.

— Бог помог, не иначе. Потому и пронесло мимо кары государевой. А ведь могло все статься и по-другому. Висел бы сейчас на дыбе, умоляя о пощаде… Бр-р! Кто ж выдал меня? Не иначе Гришка, подьячий этот. Видел мельком я харю его мерзостную да глаза бегающие. Он, он — более некому. Помнил, злыдень, как выбивал с меня деньгу лишнюю, а я возьми да откажи. С тех пор и затаил злобу, искал случая, чтоб сковырнуть меня, извести. Искал и нашел. Убег я тогда. Повезло, Хвала Господу. Так вдругоряд поймали. И дернула меня нечистая явиться в стольный град. Думал, утихло все. Ан, нет! Вспомнили. Споймали… Нечо! Найду я его! Верные людишки имеются для этого — не дадут утечь пакостнику… А я молодец, не растерялся — наплел царю невесть что, хотя уже и чувствовал на шее веревку пеньковую…

Василий вздрогнул, пошарил глазами по темным углам, ища подслушников, торопливо перекрестился. Никого не найдя — успокоился. Внутренне посмеялся над своими страхами. Налил еще квасу, выпил, обтер тыльной стороной ладони губы.

«Царев застенок на пользу мне должен пойти и наукой быть впредь… Ну, да ладно, что о пустом гадать. Спасся, и хвала Господу. Да не просто спасся, а с подарком. Вон, сияет как, аж глазам больно!»

Мысли Василия потекли в ином направлении. Если бы кто узрел их ненароком, то подивился бы их черноте. Но они были надежно спрятаны и укрыты от посторонних глаз. Лишь хозяин один ведал о них.

А думал Василий, сын Твердислава, из рода Колычевых, вот о чем.

Уже не первый год не давал ему покоя золотой схрон, который отец показал ему как единственному сыну и наследнику. Показал, и пропал с той поры покой у Василия. Не иначе, как какая-то колдовская сила была в том кладе сохранена. До сих пор он помнит тот день, когда отец решил ему открыться, поведав древнюю тайну. Случилось это два лета назад. Однажды на охоте отец чуть не погиб. Лошадь понесла, он не удержался в седле и свалился под ноги коню. Хорошо, тот не затоптал его. Василий рядом был, но помочь отцу не поспел. Привезли Твердислава домой еле живого. Знахари стали лечить боярина травами да корешками разными. Кровь пускали, а, когда немного окреп, стали водить по утренней холодной росе. Чтоб земля-матушка передала ему свою силу. И чудо свершилось — стал поправляться Твердислав.

Как-то призвал он Василия к себе.

У Василия до сих пор в памяти тот давний разговор. Хоть и времени прошло немало и одни события заслонили собой другие, но помнил все слово в слово.

Отец тогда сидел за столом в одной нательной рубахе и задумчиво смотрел на сына. Молча кивнул на лавку и без долгих предисловий начал.

— Послушай историю одну. Давно это случилось, еще в те времена, когда татарва хозяйничала на Руси, примучивая русский народ. Предок твой, его Афанасием звали, жил в Рязанском княжестве. Это уже потом мы сюда перебрались, а корни наши там, на рязанщине. Так вот, в 1350 случился большой ордынский набег на Рязань. Город пожгли и многих людей в полон увели. Попал в рабство и предок твой, Афанасий. Все, что тебе сейчас поведаю, знаю я со слов отца своего, а тот, значит, от своего отца. Так из века в век и передается эта история, случившаяся с нашим пращуром… После долгих мытарств оказался он в городе Каффе,[8] на невольничьем рынке. Басурмане их всех туда пригнали и скопом местным торговцам сдали. Ну, а те продавали христиан, словно баранов. Прости меня, Господи! Афанасий о ту пору был не стар еще и крепок, и силушку к тому же имел немалую, потому и недолго под палящим солнцем простоял. Оказался он в доме купца Махмуда, где приставлен был таскать тяжести разные. Три года томился Афанасий в неволе, все время поглядывая в сторону земли русской. Уж больно сердце его тосковало, а убечь случая все не приходилось. Местные знали, что русичи часто бегают из неволи, потому и сторожили их пуще остальных невольников. Не был исключением и Махмуд. Но однажды случилось нечто такое, что ускорило возвращение Афанасия на родную землю. Как гласит легенда эта, однажды Афанасия призвал к себе Махмуд и велел сбираться в дорогу дальнюю. Поедет он с ним в город Солдайю[9] и будет толмачить, переводить то есть с русского языка на их, басурманский. Свой толмач у него имелся, но незадолго до этого за какие-то грехи отдали того в руки палачу. Надо сказать, что предок наш к тому времени язык басурманский понимал неплохо и изъясняться тож умел сносно. Махмуд, заметив, как заблестели глаза у русича, сказал, мол, ежели исполнит все как велено, то отпустит он его на волю и грамоту даст, чтобы не чинили препятствий, когда будет добираться он до земли родной. Решил тогда поверить Афанасий Махмуду и не убегать по дороге, как вначале думал. Стало быть, поехал он в город этот. Кроме него с Махмудом было еще три человека. Молчаливые, свирепого вида арабы и оружные все. Словно не купца сопровождают, а начальника большого. То вначале удивило Афанасий, но вида он не показал. Решил, что не его то дело. Купцами оказалось двое стариков. Во время разговора они недобро поглядывали на Афанасия, а он знай себе переводит и все. Потом один напрямик спросил — надежен ли, мол, человек этот, не имеет ли длинный язык. Махмуд ответил, что нет, не продаст, польстившись на пару золотых монет. Потому как обещана ему свобода и воля вольная. Что для раба может быть краше? Уловил тут в его словах Афанасий зло потаенное и смекнул, что никакой вольной грамоты Махмуд ему не даст. А похоронит, скорее всего, тут же, в незнаемом генуэзском граде. Скинут в воду с камнем на шее и все. Крепко задумался Афанасий и не стал дожидаться, когда Махмуд отдаст его в руки своим головорезам. Ночью решился он на побег. И только собрался сигануть за борт, как увидел, что сбоку подплывает небольшая фелюга. Когда встала она борт о борт с кораблем Махмуда, арабы принялись перетаскивать туда какие-то ящики. Много их было и тяжелые видно — арабы аж вспотели все. Напослях Махмуд приказал им отправить русича на корм рыбам. Сделал свое дело и пусть себе покоится на дне морском во славу Аллаха. Услышав это, уверился Афанасий в правоте своей и такое зло его взяло! Пока басурмане пробирались по темному кораблю, он их одного за одним отправил к их Богу. Не помогла им ни их хитрость звериная, ни сила, ни оружие острое. Ну, а Афанасию, я так думаю, помогли наши славянские боги. Не дали сгинуть на чужой стороне и вложили в руки твердость, а в голову разум… Вот значит как… Скинул он затем охальников этих в темные воды, а сам явился перед очи купца Махмуда. Тот как увидел Афанасия с окровавленным мечом, аж затрясся весь от страха. Понял, что жизнь его висит на острие того самого кинжала, который сжимает в руке проклятый славянин. Совсем, видно, потеряв разум от страха, стал он срывать крышки с ящиков, которых был полон трюм. Заискрило в глазах у предка нашего от увиденного, заблестело. Чего там только не было: золотые и серебрянные монеты, диковинные украшения, камни драгоценные, рубины, яхонты, алмазы. Да много чего еще. Откуда такое богатство у Махмуда, Афанасий и не прознал никогда. Пока он любовался золотом, Махмуд ринулся из каюты. Афанасий оказался быстрее и, изловчившись, поразил Махмуда. Но тот умер не сразу, а успел перед смертью сказать несколько слов: «Проклятье хана висит над этим золотом. Всякий, кто обретет его, потеряет покой и найдет смерть свою…» Вот, значит, какие слова сказал перед смертью купец Махмуд. Сказал и испустил дух. Так Афанасий оказался один на корабле, но с золотом, которое делало его богаче иного князя. Стал он думать-гадать, что далее делать. Команды-то на фелюге[10] не было — арабы сами со всем управлялись, да Афанасий иногда им подсоблял. Окромя их, правда, был еще один малец-служка. Прислуживал он Махмуду за столом, да иные какие обязанности выполнял. Звали юнца Атий. Видел он, как страшный русич разделался со всей командой и с хозяином, и ждал, что и его постигнет та же участь. Афанасий не стал трогать Атия, а оставил при себе. Вдвоем-то сподручнее на корабле управляться. К тому же Атий неплохо знал эти места и мог в дороге пригодиться. Как оказалось впоследствии — сделал он это зря… — Отец замолчал, покачал головой. После паузы продолжил: — Но это он потом понял, а тогда решил Афанасий пробираться на родину. По воде-то намного сподручнее было, чем посуху. Да и богатство, нежданно обретенное, бросать не хотелось. А на себе много ли унесешь? Вот и тронулись они в путь, благословясь. Плыли по ночам, а днем хоронились в укромных местах. Много опасностей пришлось им преодолеть, но Бог помогал, и они все ближе продвигались к родным берегам. Атию Афанасий пообещал, что обязательно отпустит, ежели тот поможет пригнать корабль туда, куда он укажет. Так они и двигались далее: Афанасий за штурвалом, Атий управлялся с парусами, благо ветер все время попутный дул. Каюту ту, где ящики с золотом были упрятаны, Афанасий на крепкие засовы запер и Атию до времени не показывал. Но малец шустрым оказался и в запретную каюту проник. Как ему удалось запоры снять — одним богам ведомо. Не иначе, как без нечистой силы здесь не обошлось. Афанасий узрел Атия, когда тот уже в золоте копался. Хотел он прибить мальца, но пожалел. Побоялся, что одному ему не сдюжить, а путь предстоял еще неблизкий, почитай — половину всего прошли. Одним словом, пожалел, а ночью въюнош этот кинулся на Афанасия с ножом. Видно, золото заморское затуманило ему разум и нож в руку вложило. Успел он ранить Афанасия, прежде чем тот дал отпор насильнику. Поняв, что с Афанасием ему не управиться, Атий сиганул за борт и пропал, растворился в ночи. Сколь Афанасий не вглядывался — так ничего и не увидел. Решив, что боги наказали Атия и теперь он в их владениях, Афанасий перевязал руку, перекрестился и поплыл далее. Тяжек и труден оказался путь к родным берегам. Через два дня понял он, что не доплыть ему. Или на рифы напорешься, или иную какую опасность проморгаешь. Да и рана давала о себе знать, слабел Афанасий с каждым днем все сильнее. Тогда решил он спрятать золото и дальше двигать налегке. Пристал в укромном месте, нашел пещеру тайную и целую ночь ящики туда перетаскивал. Затем в днище корабля прорубил дыры и, отогнав подальше от берега, затопил. После того, оставив одному ему понятные знаки и, захватив с собой малую толику золота и припасов, отправился далее. Долго шел. Более года ему понадобилось, чтобы вновь Рязань узреть. После набега татарвы город уже отстроился, а родовое подворье так и зияло пустырем. Некому было ставить новую избу — все в том кровавом набеге погибли. Оставшегося золота, что сберег, скитаясь по чужим местам, едва хватило на новую избу, да на снаряжение небольшого корабля. Клад он нашел нетронутым, хотя и опасался, что найдут его злые люди. Но нет, все на месте оказалось.

Отец остановился, жадно припал к жбану с квасом. Напившись, обтер усы.

— Вот почти вся история, Василий. Могу только сказать, что с тех пор дела у Афанасия в гору пошли. Около десятка кораблей снарядил он в разные концы света, а лавок было раскидано по всем городам столько, что и не счесть. Со временем привел он в дом хозяйку, а затем и детишки пошли. Богатство, отнятое у купца Махмуда, упрятал Афанасий в глубоком колодце, куда только сам тайный ход знал. И зажил он счастливой жизнью, но на закате дней случилось с ним несчастье. Упал он с коня и сильно расшибся. Вот как я ноне. И пошло-поехало. Ведь, как известно, беда одна не ходит. Приключился о ту пору на Рязани страшный мор. Жена померла, да и детишки те, кто поменьше был. Враз, будто сглазил кто, и дела торговые в упадок пришли. Вот тут и вспомнил Афанасий про последние слова Махмуда. Про ханское проклятье, значит. Перед тем, как умереть, успел он поведать об этом сыну своему, Любомиру, и предостерег его. А умер он страшно и непонятно. Об этом еще долго на Рязани разные пересуды ходили. Однажды на подворье к Афанасию явился убогий человек и как заверещит на всю округу, тыча скрюченным пальцем в хозяина, как раз в тот момент вышедшего на крыльцо: «Отдай золото!!! Отдай!!! Всевидящее око великого хана все видит и все знает!!! Отдай!!!» Афанасий как это услыхал, так умом и тронулся. Слег и больше не вставал, а вскорости и помер… С тех давних пор минуло много времени, и история сия передается от отца к сыну. Со временем перебрался род наш сюда, в Борисов-град, и живем мы тихо, не гневя богов. Но все наши предки, начиная с Афанасия, умирали не своей смертью. Кто погиб на охоте, кто оставил свои кости на чужбине, а кто и вовсе сгорел от неизвестной хвори. Вот, как отец мой, дед твой, значит… Просто лег и умер после застольного стола, где только все свои были… Чудеса… — Отец замолчал, покачал седой головой, поднял глаза на сына. — Значит, существует ханское проклятье? Чего молчишь, Васька?

Василия эта легенда потрясла. И не всякими там небылицами, а несметными сокровищами, которыми, оказывается, владел их род на протяжении веков. Удалец был пращур! Прирезал нехристя и золотишко прихватил. Вернулся из неволи, стало быть, с немалым прибытком. Не каждому так везет.

— Так что же, отец, — спросил тогда Василий вмиг севшим голосом. — Выходит, здесь золото? У нас? И ты все эти годы молчал?

— Цыц! — прикрикнул Твердислав. — Потому и молчал, что характер твой своенравный знаю. А сейчас, чуть не отдав Богу душу, испугался я, что судьба предка нашего меня ждет. Потому и поведал тебе тайну эту.

Твердислав помолчал, потом непринужденно изрек:

— А золото здесь, под нами… Ты, поди, и не знал никогда!

И засмеялся ехидно так, за что Василий его вмиг возненавидел.

— Бери факел, Васька!

Они прошли по темным коридорам огромной усадьбы и очутились в том крыле, где Василий не бывал прежде. Вход сюда был строго заказан всем. Единожды, когда Васька был еще совсем мальцом, попытался он сюда по глупости малолетней сунуться, но получил такую отповедь от отца, что любопытство вмиг пропало и не возвращалось более. И вот теперь отец сам его сюда привел. Отец позвенел ключами, отпер тяжелую дверь. Открылся темный провал и ступени, ведущие вниз, под землю. Спускались недолго, пока не уперлись в стену. Василий посветил факелом. Ни запоров, ни замков, ничего, что бы хоть отдаленно напоминало дверь.

— А дальше что? — спросил нетерпеливо.

— Не егози! — Отец хитро прищурился, пояснил: — От воров это препятствие еще наш предок соорудил. Строили его ганзейские мастера, и денег оно немалых стоило. Но охальников пришлых, кои вдруг прознают о кладе схороненном — остановит. Погодь.

Отец поднял руку, провел по стене. Послышался негромкий стук, как будто соприкоснулись два булыжника, и стена стала куда-то проваливаться. Василий аж вздрогнул и невольно сделал шаг назад. Присмотревшись, заметил, что стена, проворачиваясь на невидимом механизме, уходит в сторону.

— Этот лаз Онкудин соорудил прадед мой, — негромко проговорил отец, следя за реакцией сына. — Аккурат вскоре после того, как род наш сюда перебрался из-под Рязани. И все тут обустроил. Штольни провел, оттого и дышится легко. Ну, пошли что ль? — И первым переступил порог.

Они оказались в небольшом помещении.

— Затепли факелы на стене. — Отец пропустил Василия вперед. Сам не пошел, а присел на перевернутый ящик возле самой двери. — Смотри, чем будешь обладать, когда Бог призовет меня.

В свете факела Василий увидел около десятка ящиков, стоящих вдоль стен. Откинул крышку одного, второго, третьего и замер, пораженный увиденным. Чего тут только не было! Лазуриты, кораллы, аметисты, яшма, изумруды. В серебряном двуручном сосуде вперемешку лежали жемчуга, рубины и сапфиры. От такого богатства вмиг вскружило голову. Василий зачарованно переходил от одного ящика к другому. Взял в руки серьги, сделанные в форме корзиночки, к которой крепилась фигурка богини. Полюбовался, осторожно положил обратно. В следующих ящиках были золотые чаши, браслеты, наплечья, ожерелья.

До сих пор у Василия стоит перед глазами блеск от золота заморского. Отец насилу его и оторвал от созерцания такого богатства. Напоследок, когда они опять сидели в горнице, предупредил:

— Помни, Васька! Мнится мне, не одни мы о золоте ведаем. О том меня еще отец мой предупреждал и велел беречься. И тебе о том же говорю. Хотя и храним мы тайну эту свято и доверяем лишь сыновьям нашим старшим, но не един раз на него уже покушались. Завладеть хотели. Оттого и смерти предков наших не случайны, а произошли по злому умыслу… И еще знай. В золоте том вся сила нашего рода заключена. Утеряем его — и конец нам придет. Иссохнем, как гнилое дерево, жизненных соков лишенное. Помни об этом!

.. Василий очнулся от дум. Далеко на горизонте, за окном, небо посерело, предвещая начало нового дня. Очнувшись от ночного сна и боясь опоздать, запел петух. Ему торопливо вторил другой, с соседней улицы. Внизу по мостовой проскрипела телега, послышался негромкий окрик возничего. Город просыпался.

Василий встал, прошелся по горнице, потянулся, разминая затекшие чресла. Он и не заметил, что свеча совсем догорела, оставив в плошке лишь расплавленный воск, а он сидит в полной темноте. Хотел крикнуть холопа, чтоб зажег еще свечей, но передумал. Скоро рассвет.

С того давнего с отцом разговора минуло уж более двух лет. Отец после болезни поправляться стал, поднялся на ноги, превратившись в того, кем и был прежде. Всевластного Твердислава. О разговоре том не вспоминал более и Василия к золоту не подпускал. Один раз пристал Василий к отцу с просьбой еще раз показать родовое золото, но Твердислав как зыркнет глазищами — Василий и отстал.

По всему выходило, жалел Твердислав о том, что поведал сыну древнюю тайну. Василий с тех пор потерял сон и покой. Уверовал он, что колдовская сила была заложена в том кладе, раз манил он Василия и звал за собой. И решил тогда Василий извести отца, чтоб одному владеть золотом и распоряжаться им так, как душа пожелает. Твердислав еще крепок и неизвестно сколь долго времени пройдет, прежде чем он окажется на погосте. А ждать Василий не желал.

Мысль эта явилась враз, как будто ниспосланная свыше. Василий проснулся тогда весь в поту и долго молился, стоя на коленях и отбивая поклоны. К утру, когда вся спина болела, а тело ныло и стонало — утвердился он в своем намерении.

В дальней деревеньке нашел старую бабку, известную своими тайными знаниями. Жила она в глухой чащобе, и путь к ней был не близок. Но Василий все равно отправился, прихватив с собой лишь верного холопа Михалко. Был он предан хозяину, словно пес, да к тому же и нем от рождения, так что лишнего болтать не будет. Старуху нашли быстро, благо знающие люди путь верный указали. Передала она в руки Василию небольшой горшочек с бесцветной жидкостью, а в ответ получила пять золотых монет. Зачем старухе золото — было не понятно. Боится, наверное, старая чертей в аду с кипящими котлами, потому и копит золотишко, чтоб откупиться на страшном суде за грехи свои тяжкие. Спрашивать не решился, боясь разозлить зловредную старуху. Ну, а как даст не то, что нужно? Тогда и сам помереть можешь ненароком.

Старуха спровадила их быстро, напоследок наказав делать так, как она велела. Тогда, через положенное время, человек уснет и не проснется — тихо и безболезненно отойдя от мирской жизни. Именно такой смерти и желал Василий отцу своему. Хоть и замыслил он дело недоброе и злое, но страданий Твердиславу не желал. Отец все-таки. Отъехав с полверсты от жилища ведуньи, Василий послал Михалко назад, чтоб тот навеки успокоил старуху-знахарку. Что тот и сделал.

Еще цельный год Василий не решался подмешивать яд в еду Твердиславу. Боялся гнева божьего. Но однажды, не в силах более ждать, сделал первый шаг, и с той поры уже минуло два года. Отец медленно угасал. Чувствовал Василий, что еще чуть-чуть и осиротеет он, а тогда все богатство его будет. Потому и не торопился обратно в Борисов, ждал со дня на день вестника. Нашел причину и съехал в стольный град, чтоб не видеть, как отец умирает. Правда, здесь чуть промашку не дал. Поймали соглядатаи царские, и едва на плаху не угодил. Хвала Господу, уберег, не дал гинуть. Да еще с подарком царским вернулся. Вот чудеса! Не знамо, где найдешь, где потеряешь.

День уже задался вовсю. Через небольшое оконце пробивались косые солнечные лучи. Василий, устав ломать голову, толкнул дверь. Зычно крикнул в темноту коридора.

— Стенька! Где тя пес носит? Подь сюды!

По лестнице послышались торопливые шаги, и в горницу протиснулся невысокий мужичок в сермяге, шароварах да лаптях на босу ногу. Стянув колпак, низко поклонился.

— Звал, боярин?

— Звал, звал… Слушай сюда. Гришку Колыванова знаешь ли?

— Как не знать? Подьячий Разбойного приказа. Не один раз видал.

— В лицо узнаешь?

— Узнаю, боярин. Память у меня хваткая, цепкая. Кого увижу раз, на всю жизнь запомню.

— Ладно хвалиться-то… Найдешь этого Гришку. Тайно выведаешь, где он обретается и как его ловчее поймать.

— Сделаю, боярин.

— Ну, тогда ступай.

Но только Стенька собрался выйти, как Василий крикнул вдогон:

— Ты это… Харей-то не свети зазря. Не дай Бог прознают, что от меня послан — грехов не оберешься.

— Понял я, боярин, не оплошаю. Не малец чай, учен не единожды.

— Тогда проваливай. Да поспешай! Время нонче дорого, на вес золота.

Как только Стенька вышел, Василий надел на палец царский подарок, подошел к окну, полюбовался игрой света:

— Красив! До чего ж красив! — пробормотал восхищенно.

Стенька выследил подьячего уже к вечеру того же дня. Нюх Стенька имел как у собаки. Долго он бродил вокруг да около большого дома. Наблюдал, как входили да выходили оттуда люди. Кто побогаче — приезжал на повозке или верхом. Один раз привезли закованного человека, орущего на всю улицу на стражников. Но те на него внимания не обращали — привыкли за время службы ко всякому. Один раз только полоснули кнутом по оголенной спине татя, но тому хоть бы что — знай орет.

Долго так стоял Стенька, наблюдая, пока наконец не увидел Гришку. Он узнал его по маленькой крысиной мордочке и по крючковатому носу, нависавшему над верхней губой, словно сук. Гришка вышел со двора, немного постоял и направился в сторону Замоскворечья, где были съезжие дворы. Стенька, словно тень, заскользил следом.

Ночью Стенька был на подворье у Василия и стоял перед боярином.

— Чем порадуешь, оглоед? Сполнил все?

— Сполнил, батюшка, сполнил. Выследил охальника этого. Цельный день проторчал у приказа, его дожидаючи. И выследил. Живет он в Замоскворечье на постоялом дворе, что держит Абросим Никодимович. Выкрасть его оттуда легче легкого. Дом могу указать и как незаметнее подойти к нему. Только он болезный какой-то. Идет, скособочившись, словно оглоблю проглотил.

— То на нем батоги царские горят! — Василий хохотнул, потом посерьезнел. — Крикни Михалко! Дело есть для вас обоих.

На зов явился Михалко и замер у двери, словно истукан каменный.

— Пойдешь с ним, — Василий указал на Стеньку, — да приведешь сюда человека одного. Кого — он укажет. Для верности возьми двух холопов. Приведешь тайно, чтоб ни одна живая душа о том не прознала. Если будет верещать — можешь пристукнуть его. Но не до смерти, живым он мне нужен. Поняли? Ну, тогда с Богом!

— Все сполним, хозяин, не сумлевайся! — Стенька поклонился и вслед за Михалко вышел из избы.

Посланные холопы все исполнили как надо. Притащили они Гришку на задний двор и заперли в холодной, где обычно содержали всяких колодников да татей. Гришка лежал на земляном полу, в крови, заваленный какими-то лохмотьями. Василий, когда вошел, не сразу и заметил его. Велел поярче разжечь факелы, прищурился.

— Подымите его!

Михалко огромными ручищами разгреб тряпье, вздернул Гришку на свет божий, поставил перед боярином. Гришка испуганно таращился на обступивших его людей. Видно, плохо соображал, где он и что с ним происходит.

— С ложа его подняли, сонного, — сунулся под руку Стенька. — Он толком и вразумиться не мог, как мы его в охапку и айда со двора. Правда, потом, по дороге, опомнился, верещать начал, брыкаться, карами разными грозить. Михалко вон, палец прокусил. Тот и приложился к нему, насилу не прибил.

Михалко, услыхав свое имя, замычал, поднял кверху палец, замотанный окровавленной тряпицей. Василий поморщился, отмахнулся.

— Чего чреслами своими гнусными машешь? Не до тебя сейчас! А за службу вознагражу, когда со сморчком этим плюгавым потолкую.

Он подошел ближе, схватил Гришку за волосы, задрал голову. Тот взвизгнул, а глаза то ли от боли, то ли от страха вмиг разъехались в стороны и зажили каждый своей отдельной жизнью.

— Говори, шпынь, кто тебя надоумил на меня хулу возвести! Кто царским соглядатаям обо мне все доложил? Говори, негодный!!! Иначе пытать велю почище того, чем у тебя правду вызнавали царевы люди. Ну!!!

Глаза у Гришки встали на место, и он встретился со страшным взглядом Василия. Понял, что врать боярину себе дороже. И заголосил, размазывая по лицу слезы и сопли.

— Купцы ляшские! — Губы у Гришки затряслись, и он заплакал, орошая слезами трясущиеся щеки. — Они это. Подловили меня в харчевне, когда я сболтнул лишнего и стали принуждать к измене. Тебя, то есть, оговорить. Если, говорят, не сделаешь это, то тотчас о словах твоих будет доложено большему боярину Салтыкову. А уж он тебе спуску не даст и шкуру обязательно спустит… Так говорили они, и я, ничтожный, испугался. А и сказал-то я только то, что царь наш батюшка бывает крут со своими людьми верными и надежными. Пьянство меня обуяло. Не иначе, какое-то зелье они мне подмешали, оттого и молол языком что попало! — Гришка перестал лить слезы, утер грязной рукой лицо, шмыгнул носом, от чего тот смешно заходил из стороны в сторону.

— Далее что? — поторопил Василий.

— Далее?.. А далее денег дали и научили, что говорить и как вести себя в приказе, когда правду будут вызнавать. Обещали вдвое против того, ежели молчать я буду и от слов своих не отступлюсь. А потом на тебя указали. Вот и все, боярин! — Гришка бухнулся в ноги Василию. — Прости меня, грешного! Христом богом прошу. Не по злобе своей учинил я это, а по недомыслию своему и скудоумию.

Гришка замолчал, умоляюще, снизу вверх, смотря на Василия. Тот, после слов Гришки, окончательно уверился в своей правоте. Они это, они — злыдни окаянные. Вознамерились извести руками царских приспешников, и чуть было не удалось задуманное. Бог помог! Значит — его правда, раз не дал сгинуть по навету.

Гришка сопел, не спуская взгляда с Василия. Но боярин про него уже забыл.

— Бросьте его собакам. Пусть позабавятся, — сказал и вышел на улицу, отделив дверью истошный вопль обреченного Гришки.

В это самое время, когда Василий на своем подворье мучил дознанием подьячего Гришку, в Борисове умирал боярин Твердислав. Он лежал совсем один в белой чистой горнице. Иногда кто-нибудь из дворни заглядывал и, видя, как тяжело вздымается грудь у боярина под одеялом, удалялись. Вчера к боярину приехал настоятель церкви Сильвестр и причастил Твердислава. И теперь боярин был готов отправиться в последний путь. Тело стало как чужое, все чресла задеревенели и уже не подчинялись хозяину, и только в глазах еще теплилась жизнь. Удивительно, но боли не было, наоборот ощущалась какая-то легкость, будто подняла его на крыло гигантская птица и несла куда-то вдаль. Ускользающим сознанием Твердислав еще цеплялся за жизнь, за действительность, но с каждым часом эти потуги становились все слабее. Единственное, чего он сейчас желал, так это увидеть сына своего, Василия. Но тот пропал и не являлся пред очи умирающего отца. Почему его не позовут к нему? Почему он хоронится от него?

Твердислав разлепил запекшиеся губы, прохрипел:

— Васька.

Тут же из-за двери высунулась белобрысая голова дворового холопа. Прислушался, позвал в тишину горницы:

— Боярин, звал что ли?

Твердислав сколь мог повернул голову.

— Поди сюда.

Холоп несмело подошел, застыл перед ложем.

— Нагнись. — Когда тот нагнул голову, прохрипел: — Ваську сыщите, сына моего… Помираю я… Хочу увидеть его в последний раз и слово отцовское молвить. Сыщите немедля… Время нынче дорого для меня, чувствую, недолго мне осталось. — Задышал неровно, тяжело. — Ступай!

Холоп попятился, выскользнул из-за двери. В коридоре столкнулся с ключником[11] Матвеем. Тот поперхнулся от неожиданности и тут же налетел на нерасторопного юнца:

— Ты чего здесь шляешься? Дел других нету? — проговорил шепотом, притянув к себе.

— Я это… У боярина был… Пробегал мимо и слышу, будто зовет он кого-то. Я и заглянул.

— Ну и…? Да говори толком!

— Просит он, чтобы Василия к нему позвали. Сына его. Говорит, что недолго ему осталось, и перед тем, как помереть, хочет сына своего увидеть.

— Спаси и помилуй! — Матвей перекрестился, пробормотал вполголоса: — Значит, недолго уже осталось. А молодой боярин в Москве, в стольном граде. Он за столь малое время и не доскачет сюда. Посылать, аль нет? Нет, надо послать. А то, когда вернется, гневаться будет. — Матвей отвесил холопу звонкую оплеуху, словно кнутом огрел. — Пошел отсюда! И молчи о том, что видел здесь и слышал. А то не видать тебе более ни маменьки своей, ни батьки.

Юнец, сверкая босыми пятками, припустил по коридору. Матвей немного постоял и, гремя ключами, двинулся следом отдавать распоряжение, чтоб готовили черного вестника в стольный град, к боярину Василию.

Как только они ушли, в сенях опять установилась тишина. Из-за двери, где лежал умирающий, не доносилось ни звука. По полутемному коридору прошелестел легкий ветерок, и в отсвете солнечных лучей на полу обозначилась неясная тень. Она замерла, потом зашевелилась и приняла очертания человеческого тела.

Человек постоял, прислушиваясь, поворачивая из стороны в сторону голову, спрятанную под глубоким капюшоном. Тело незнакомца укрывала рубаха, подпоясанная веревкой, на ногах — легкие и удобные лапти, делающие шаги неслышными. Он напоминал скорее бесплотный дух, чем живого человека, и передвигался с такой легкостью, что, казалось, и не шел вовсе, а скользил по воздуху.

С такой же неуловимостью, едва приоткрыв дверь, он проник в опочивальню боярина Твердислава. Как раз в этот момент, как будто что-то толкнуло изнутри, боярин разлепил глаза, чуть повернул голову.

— Кто здесь? — прохрипел едва слышно.

Человек появился перед Твердиславом, словно тень, наклонился над ложем.

— Ты кто? Я тебя не знаю. — Твердислав мутным взором вгляделся в лицо незнакомца.

— Я пришел за тем, что твоему роду не принадлежит! — Человек положил руки на плечи боярину, чуть надавил. — Отдай, облегчи душу перед смертью.

— А-а… — Твердислав хотел засмеяться, но вместо этого грудь сдавил кашель. — Я ждал тебя… Все время ждал… Так знай. Ничего вы не получите. Ничего!!! От века в век то наше было, и останется за родом нашим. Я охранял тайну эту, а теперь сын мой будет ее хранить… Ему передал я все.

— Глупец, — в голосе незнакомца послышалась досада. — Он же тебя и отравил. Сынок твой единственный. Ты теперь лежишь здесь, помираешь, а он дождаться не может, когда глаза твои навек закроются. Два года он травил тебя ядом тайным, потому и умираешь ты долго.

— Брешешь!!! — Твердислав вцепился крюченными пальцами в плечо незнакомца. — Не мог он сотворить этого!!! Ведь сын он мне!!! Сын!!!

— То мне ведомо точно, не лгу я. Да и грешно лгать в лицо умирающему. — Незнакомец опять заглянул в глаза боярину. — Облегчись, отдай золото. Лежа на смертном одре, сотвори благое дело. Сам знаешь, не по праву твой род владеет этим кладом.

— А вы… — Твердислав задыхался. — Вы по праву?

— То не нам судить.

— Уйди… Тяжко мне! — Твердислав отвернул лицо. По щеке скатилась слеза.

Он закрыл глаза, дернулся и затих.

— Мертв, — пробормотал человек. Поднялся, осенил себя крестом. — Спаси и сохрани… Крепкий старик оказался, так и не раскрыл тайну. А что теперь посаднику докладать? Ну, то не мое дело. Пусть сам решает, что делать далее.

Так же тихо и незаметно незнакомец покинул подворье боярина Колычева.

* * *

Взметая пыль, всадник проскакал через городские ворота и, распугивая редких зевак и прохожих, помчался по московским улицам. Пригнувшись к луке седла, молодой юноша в лихо заломленной шапке слился с конем в единое целое. На неожиданные препятствия внимания не обращал, а только досадливо морщился, когда из-под копыт коня, отчаянно хлопая крыльями, вылетала дворовая живность. Он спешил, и вести его были не самые радостные.

Вот и подворье. Юноша осадил коня, слетел с седла, забарабанил ручкой нагайки в ворота. Приоткрылась маленькое окошечко, показалось недовольное лицо стража.

— Чего надоть? — спросил грозно.

— Открывай, к боярину я! Из Борисова. Да поспешай, некогда здесь стоять, с тобой препираться.

— Ух, какой! Молодой да шустрый! — Стражник прищурил глаза. — Ладно, погодь чуток.

Заскрипели ворота, пропуская вестника во двор. Он бросил поводья подбежавшему отроку, а сам степенно, стараясь унять рвущееся наружу нетерпение, прошел по деревянному настилу и взошел на крыльцо.

Его уже ждали. Двери раскрылись сразу, едва он прикоснулся к ним. Старый холоп, припадая на левую ногу, провел к боярину. Впустив вовнутрь, сам осторожно прикрыл дверь и остался снаружи. Но едва приметную щелку оставил. Будет потом о чем посудачить с дворней.

Василий сидел за столом и хмурился.

— Говори, с чем приехал, — спросил, весь внутренне напрягшись.

Юноша снял шапку, поклонился боярину до земли. Чуть помедлил, собираясь с духом. Василий поморщился, выказывая нетерпение.

— Худые вести я принес тебе, боярин. Батюшка твой, Твердислав Любомирович, отдал Богу душу. Долго болел, лихорадило его всего, а три дня назад преставился! — Вестник повернулся к образам, троекратно перекрестился.

Василий побелел как полотно, рука сжалась в кулак, но совладать с собой смог. Встал, перекрестился. Вестник стоял у двери, перестав дышать и наблюдая, как боярин шепчет слова молитвы. Не поворачиваясь, Василий спросил:

— Перед смертью говорил ли чего отец мой?

— Тебя все звал, боярин. Говорил, что не закроет глаза, пока не увидит сына своего единственного.

Вестник не видел, как из глаз Василия показались две слезинки и скатились по щекам, затерявшись в бороде.

— Ступай! — велел Василий хриплым голосом.

Вестник неслышно удалился, оставив боярина наедине со своим горем. А тот упал на колени и зашептал раскаянно:

— Господи!!! Прости раба своего, если сможешь. Ибо нет мне прощения за то, что сотворил я с отцом своим. Горе мое велико, но еще более велико отчаяние от содеянного. Прости меня, Господи!!! Сотворил я тяжкий грех, но с этого момента всю жизнь буду его замаливать и не допущу, чтобы впредь меня обуяли гордость и алчность. Верь мне, Господи!!! Искренен я перед тобой и нет в словах моих лжи и порока.

Василий еще долго молился, вымаливая у Бога прощения. И в един миг показалось ему, будто глаза Спасителя повлажнели и стали из осуждающих — сочувствующими. Мнилось ему, что простил его Господь, и сразу стало легче на душе.

В молитвах и покаянии прошел день. Дворня знала о постигшем боярина горе. И замерла, боясь шумом нарушить уединение хозяина. Один раз сунулся, было, к нему Стенька по какой-то надобности, но, увидев боярина на коленях — тихо удалился. И другим строго наказал вести себя не шумливо. Ослушавшихся ждали батоги да розги. Но все и так это понимали. Старого Твердислава жалели, хотя и бывал боярин иногда больно крут. Жалели еще и оттого, что понимали — грядут перемены. В какую сторону они повернутся — в лучшую или худшую — одному Богу ведомо.

К вечеру боярин, похудевший, осунувшийся, вышел из хором.

— Стенька!

— Здесь я, боярин.

— Вели готовить лошадей. Рано поутру поскачем в Борисов. Ничего с собой не брать — налегке двинемся.

— Воинов много ли готовить?

— Два десятка, более без надобности. Тут тоже пригодятся вой оружные. Подворью без должного пригляда нельзя — вмиг растащат тати злобные.

— Все понял, боярин.

Василий еще раз окинул взглядом теперь уже его подворье. На душе немного потеплело от того, как с ним лебезили холопы. Раньше он просто был боярским сынком, а теперь — боярин. Хозяин!!!

— Вот еще что… — боярин задумался, потом велел Стеньке: — Ступай за мной.

Прошел в дом. Стенька, удивленный и подобострастный, засеменил следом. Остановились возле дверей. Василий коротко бросил:

— Жди! — и исчез за дверью.

Стенька замер в темноте, переминаясь с ноги на ногу. Сколь он не ломал голову, зачем боярин позвал его за собой — так ничего и не придумал. Не иначе, как для какого тайного поручения. Не раз и не два выполнял он подобное. Вспомнить хотя бы, как доставил к боярину Гришку Колыванова. Ловко он тогда все сотворил! И сейчас наверняка то же будет.

— Стенька! — послышалось из горницы, и холоп толкнул дверь.

— Передашь вот это, — боярин указал на небольшой ларец, стоявший посреди стола, — Боярину Вельскому. Да из рук в руки, а не через порученцев! Передашь тайно — чтоб ни одна живая душа о том не проведала. Я бы и сам то сделал, да дела неотложные ждут меня, оттого и поручаю тебе. Цени доверие боярское… Все понял ли?

— Понял, боярин. Как не понять.

— Смотри! — пригрозил Василий. — Ежели случится что, из-под земли сыщу и брошу на прокорм собакам… Как Гришку… Да ладно, не трясись. На, держи.

Бросил через стол монету, сверкнувшую золотом в луче света. Стенька ловко поймал ее, спрятал за щеку.

— Да спрячь понадежнее ларец-то. Много охочих людей до чужого добра. Ступай, да помни, о чем я тебе сказал. Сделаешь все как надо — еще деньгу получишь.

— На словах передать ли что?

— На словах? — Василий немного подумал. — Передай боярину, что хозяин твой кланяется ему и благодарит за заступничество перед всесильным царем… Все, более ничего. Иди уж, время дорого.

Когда Богдан Вельский откинул крышку ларца, брови его восхищенно приподнялись.

— Ну, Васька, ну, шельмец. Сумел отблагодарить, уважил! — И он начал перебирать золотые монеты, доверху лежавшие в ларце.

Едва рассвело, и растворились городские ворота, кавалькада из двух десятков воинов выехала за город. Рысью миновала пригороды и выскочила на проезжую дорогу.

* * *

Когда боярин Василий спешил в Борисов, ногайский отряд под командованием хана Каюма уходил в родные степи. Передвигались ночью, а днем отсыпались в глуши дубрав, таясь от русских дозоров. Каюм — маленький, поджарый, востроглазый — ехал впереди вместе со сторожевым десятком. Глаза, собравшись в узкие щелочки, настороженно осматривали окрестности. Никогда еще ногаи не забирались так далеко от родных кочевий. Но добыча того стоила. У всех воинов переметные сумы были полны злата да серебра. Самые удачливые вели в поводу заводных коней, сгибающихся под тяжестью добычи. Оттого и горд был Каюм, что набег удался. И не беда, что из тысячи воинов, отправившихся с ним в набег, осталась едва ли половина. Удел воина сражаться и умирать. Так завещано богами и предопределено Великим Небом. А кто останется жив и, преодолев многодневный путь, привяжет, наконец, коня у родной юрты, будет славить имя удачливого хана. И дети будут славить, и внуки, а тогда не померкнет слава Каюма, последнего из рода великих бахадуров; как гласит предание — потомков самого Чингисхана.

Каюм презирал напыщенных ханов, забывших великих предков. Они теперь сидят в своих золотых юртах и стерегут богатство. Когда он задумал набег, то ханы принялись отговаривать его. Предупреждали, что на Руси нынче опасно и она сильна, и воинов не дали. Он только посмеялся над их страхами и сам кинул клич. За малое время Каюм собрал вокруг себя самых сильных и смелых и двинулся в набег. И вот теперь возвращался обратно. Он утрет нос этим жирным павлинам, когда придет с такой богатой добычей.

Изнеженные руссы не ждали ордынцев в самом сердце Русских земель. Два небольших городка успели они сжечь, прежде чем руссы опомнились и выслали им вдогон своих витязей. Ногаи и руссы сшиблись на берегу небольшой речки. Рубились зло, отчаянно и, только когда ночь накрыла поле брани, сеча прекратилась. А под покровом ночи ногаи ушли. Каюм был умен и хитер. Он поступил так, как завещала Великая Яса. Велев воинам не брать полоняников, а только то, что можно вместить на спину коня и, оставив заслон из полутыщи воинов, он с остатками ногаев растворился среди бескрайних лесов. Об оставшихся воинах не жалел. Если удача будет сопутствовать им — они нагонят своего хана. А если нет, то тогда великие боги позаботятся о них.

Под самое утро ногайский отряд остановился на берегу большой реки. Каюм подозвал к себе двух проводников. Он их берег особо и в сражении приставил к ним с десяток воинов. Погибни они, и кто тогда выведет их из этих лесов в родные степи?

— Есть брод?

— Нет, хан, — тот, что постарше, покачал головой. — Эта река, извиваясь подобно змее, протекает вдоль границ двух княжеств и теряется где-то на восходе солнца.

Каюм думал недолго.

— Переправляемся здесь! — И первый тронул коня, начав спускаться по насыпи. За ним потянулись ногаи по три в ряд, настороженно осматриваясь и прислушиваясь к непривычным звукам.

Вплавь, держась за хвосты коней, небольшой отряд переправился на другой берег. Пока переправлялись, почти совсем рассвело, и Каюм торопился. Одним махом ногаи преодолели поле и скрылись в чаще, где расположились на дневку.

— Сколько переходов нам еще осталось?

Проводники вновь стояли перед своим ханом.

— Если боги будут на твоей стороне и удача не покинет тебя, то через шесть дней ты увидишь родные степи. — Старший проводник чуть наклонил голову.

«Как только под копыта моего коня лягут знакомые тропы, тебе, старик, я велю переломить спину. Тебе и твоему сыну. Дерзишь хану, не веришь в его удачу. Поэтому ты будешь умирать долго и мучительно», — подумал Каюм, изучая лицо старика.

— Шесть дней это долго. Нет другого пути?

— Нет, хан. Мы ведем тебя по самому краткому.

— Хорошо, ступай. Как только мы вернемся домой — я вознагражу вас.

Костров не разводили. Воины, собравшись в кружок, каждый в своем десятке, медленно жевали конину, запивая тепловатым кумысом. Около полудня перед Каюмом предстал один из дозорных.

— Хан, появились руссы.

— Много? — Каюм встревоженно поднял глаза.

— Десятка полтора, не больше. Расседлывают коней и готовятся к привалу. Я так думаю… — воин замялся.

— Говори, — подбодрил Каюм. — Когда находишься среди врагов, любое слово может быть дороже золота и ценнее жизни.

— Я думаю, что они сбились с пути.

— Почему?

— Я заметил их еще издали. Бег их коней напоминал бег испуганного зайца по степи, когда тот не знает, в какую сторону бежать. Так и они. Сунулись в одну сторону, затем в другую. Два раза поворачивали назад и возвращались обратно. Наконец, видно, окончательно заплутав, остановились на опушке леса. Прости, хан, недостойного, — воин поклонился, — но я так думаю.

— У тебя зоркий глаз и светлый ум. — Каюм в раздумье поцокал языком. — Чем сейчас заняты руссы?

— Развели костры и готовят пищу. Вокруг ходят пять дозорных, но все на виду и не хоронятся.

Каюм махнул рукой, подзывая ближайшего сотника.

— Порубишь руссов. Тех, что на опушке. Но так, чтобы не ушел ни один. Если с ними есть знатный воевода — возьмешь его живым, остальных предашь смерти. Пусть ваши мечи станцуют кровавый танец! Ступай.

Каюм любил говорить витиевато, нанизывая изысканные слова, словно бисер на тонкую нить. Он считал, что тогда в его словах появляется больше смысла.

Сотник наклонил голову и отошел к воинам. Послышались негромкие команды, воины вскакивали на коней, обнажали оружие. Каюм подумал, что можно было и отпустить этих руссов живыми. Пусть себе едут и наслаждаются жизнью. Но он хотел встряхнуть воинов, дать им почувствовать запах пьянящей крови и ожесточение битвы. Воин постоянно должен чувствовать опасность и быть готовым ко всему, а не расхолаживаться от долгой езды в седле. Сколько можно прятаться, напоминая испуганного зайца? Иногда можно показать и зубы тигра.

Вскоре сотня была готова, и воины, словно тени, растаяли среди деревьев.

Руссы действительно заплутали. Их воевода, боярин Василий, стоял в сторонке и ждал, когда будет готова еда. Вой, которые были с ним, притихли и только изредка перебрасывались словцом. Боярин был зол и лучше лишний раз его не гневить, а то и голову может снести.

Они миновали большую часть пути, как сбились с дороги. Виной всему был Прошка, проводник. На последней ночевке он, шельмец этакий, так набрался хмельного ола, что едва добудились его к утру. Окунули пару раз в ручей с ключевой водой, да боярин перетянул кнутом, и тронулись в путь. Но у Прошки была припрятана с собой еще корчага вина, и уже к обеду он лыка не вязал и чуть с коня не свалился. А потом и вовсе заснул. Как на грех, шибко торопясь, боярин велел двигать не окольной проезжей дорогой, а коротким путем, который был совсем не знаком и проходил по труднодоступным местам. Оттого и взяли с собой Прошку. Тот клялся и божился, что с закрытыми глазами выведет боярина туда, куда тот укажет. А на деле — вон, как оказалось.

Это случилось вчера, а сегодня ночью Прошка, видно, спьяну не узнав знакомых мест и решив, что боярин может жестоко покарать за такую промашку, и вовсе подался в бега. Куда только дозорные смотрели? Видать, спали, умаявшись за дневной переход. Боярин потом об них не один хлыст обломал, да что толку. Проводник-то пропал. Попробовали сами найти дорогу, да только еще больше заплутали. Вконец отчаявшись, боярин велел остановиться да коней расседлывать. А сам пять воинов во главе с Михалкой услал искать проторенный путь. Авось чего-нибудь да сыщут. (Этот малый отряд ногайский дозорный проглядел. А если бы доложил о нем хану, то навряд ли Каюм отважился отправить сотню воинов на дерзкую вылазку).

От костра вкусно потянуло запахом мяса. Василий повернулся и тут увидел, как из леса выезжают воины.

— Наконец-то, — пробормотал облегченно. — Конец нашим метаниям. Слава тебе, Господи!

— Господи! — выдохнул рядом дозорный. — Это ж ногаи! Мать честная, счас порубят всех!

— Какие ногаи? Зенки-то протри! — Но уверенность в голосе Василия попала. Он и сам понял, что творится что-то не то.

Воины ехали молча, и так же молча сорвавшись на бег, охватили их с двух сторон. В мгновение ока руссы оказались в кольце, и закипела короткая, но кровавая сеча.

Не дожидаясь распоряжения боярина, воины кинулись в круг, обнажили мечи. Некоторые успели перекреститься. Но что они могли сделать против сотни озверевших ногаев? Воины рубились зло, со стонами и ругательствами ложась под ногайские мечи. Пощады ногаи не ведали, — так приказал их хан, и руссы знали о том, потому и сопротивлялись до последнего.

Василий успел перерубить петлю аркана, готового его опутать, поразил одного ордынца, увернулся от меча второго, но споткнулся о чье-то тело и свалился под ноги дерущихся воинов. Кто-то больно наступил ему на руку, сверху навалилось что-то тяжелое. Василий зарычал, сбросил с себя груз и опять встал на ноги. Но в этот момент петля аркана захлестнула плечи, и он почувствовал, как взмывает вверх. Звон мечей стих, короткая стычка затихла. Боярина спеленали по рукам и ногам, перекинули через седло, и ногаи вновь исчезли в лесу. На том месте, где произошла короткая схватка, осталось только два десятка тел да воронье, кружащее над полем в предвкушении скорого пиршества.

Когда Василий пришел в себя, то первое, что увидел, были копыта коня, ступающего через валежник. В нос ударил резкий запах конского пота. Глаза застлала кровавая пелена, а в голове били тысячи кузнечных молотков. Василий застонал, пошевелился. Послышался гортанный крик, смех, вдоль спины не сильно перетянули плетью. Василий затих и больше не делал попыток брыкаться. Никогда не думал он, что вот так опрометчиво попадет в полон. И сейчас его, как простого смерда, куда-то везут. А, может, на убой? Не раз он слыхивал, как поступают басурмане с ненужными полоняниками. Освежую т, словно барана, да и бросят на прокорм лесному зверю. От этих мыслей захолонуло в душе.

Ехали недолго. Миновав урочище, выехали на поляну, где расположился ногайский отряд. В самом центре, поджав под себя ноги, в окружении сотников сидел сам хан Каюм. Увидев, что посланная им сотня вернулась, он отбросил в сторону обглоданную кость, рывком поднялся. К нему подскочил сотник, склонился до земли.

— Мы взяли в плен воеводу руссов! — сотник махнул рукой, и двое воинов притащили связанного боярина, бросили у ног хана. — Он сопротивлялся как зверь, но твои воины оказались сильнее; и вот он здесь, у твоих ног.

— А что остальные руссы?

— Мы порубили их всех. Ни один не ушел.

— Это хорошо. — Каюм опустил глаза на пленника, толкнул ногой. — Развяжите его. Я буду говорить с ним.

Подбежал, переваливаясь на кривых ногах, толмач,[12] встал рядом с ханом. Василия освободили от пут, поставили перед ханом. Он отер кровавую юшку, сочившуюся из носа, исподлобья взглянул в лицо хана. Там он не прочитал ничего, кроме любопытства.

— Ты кто? — спросил, а толмач перевел. — Куда путь держишь?

В спину Василия кольнули мечом. Он вздрогнул, нехотя проговорил:

— С моими людьми мы ехали из Москвы в Борисов. Да заплутали маленько. Остановились на дневку, а тут твои люди налетели и полонили меня.

Каюм изучал лицо пленника и решал, что с ним делать. Отдать воинам? Или взять с собой и бросить как добычу у дверей своей юрты? Да так, пожалуй, будет лучше. Пусть до конца дней чистит котлы вместе с рабами.

— Золота много имеешь? Судя по твоей одежке, ты знатный купец.

— Откуда у меня золото, великий хан? Все богатство при мне. К тому же горе у меня — отец умер. Спешил я, чтобы с честью похоронить его. — Василий опустился перед ханом на колени. — Отпусти меня, век Бога буду молить.

— Никчемный человек, — проговорил Каюм громко, чтобы все слышали. — Настоящий воин никогда не просит пощады. Даже если руки связаны и не сжимают рукоять меча. Только тот, кто рожден рабом, будет до конца цепляться за свою никчемную жизнь.

Стоявшие вокруг воины одобрительно зашумели. Их хан — мудрый человек. Недаром удача не оставляет его столько лет. Он обязательно выведет их из этих лесных теснин, где могут жить только вот такие руссы, созданные быть рабами.

— Смотри, хан! Вот подарок, достойный тебя, — сотник вздернул руку боярина с перстнем на среднем пальце.

Каюм, увидев такую красоту, удовлетворенно улыбнулся. Рубин сверкал, переливаясь кровавым отсветом. Один из воинов достал меч, Василия повалили на землю, собираясь отделить камень вместе с пальцем.

— Я сам! Сам!!! — закричал боярин.

Воин замер, вопросительно взглянул на хана. Каюм качнул головой. Василий, всхлипывая, снял перстень с пальца, протянул Каюму.

— Возьми, великий хан. Пусть этот перстень будет доказательством того, что я полностью нахожусь в твоей власти.

Каюм надел перстень на палец, поднял руку над головой, полюбовался красотой камня. Не поворачивая головы, велел:

— Сторожите этого воеводу. Головой ответите, ежели сбежит он. Я преподнесу его в подарок совету старейшин.

Ближе к ночи, когда совсем стемнело, ногаи стали выбираться из леса. Двигались бесшумно, словно тени. Только изредка всхрапнет лошадь, да брякнет железная упряжь. Василий ехал в середине ногайского отряда. По бокам неотлучно находились два воина с обнаженными мечами, приставленные ханом. Василия освободили от пут и больше не связывали. Понимали ногаи, что никуда он не денется, разве только совсем голову потеряет. А боярин, трясясь между двух ногаев, уповал только на Михалко. Верил он, что не бросит верный холоп своего хозяина на поругание татарам. Может, он там где-то, в лесной чаще, неотступно следует за ногайским отрядом и ищет способа вызволить боярина из лап басурманских? Дай-то Бог!

Дни сменялись ночами. Ногаи не изменили своей тактике — днем отсиживались в дубравах, ночью скользили по русским равнинам. Удача сопутствовала им, и столкновений пока удавалось избегать. Правда, один раз чуть не натолкнулись на большой отряд местного воеводы. Дозорные вовремя заметили опасность, и ногаи успели схорониться в ближайшей роще. Василий поразился выучке и сноровке ногаев. Дозорные, вывернув из ближайшего поворота, стремглав кинулись к хану. Каюм поднялся в стременах, взглядом окинул местность вокруг и начал отдавать команды. Ногаи завернули коней и ринулись под защиту деревьев. Все это было сделано быстро — без суеты и шума. Только был отряд на дороге, глядь — а его уже и нет. Василий замешкался, и получил плетью вдоль спины. Среди редких деревьев и кустарника всадники уложили лошадей, обмотав им морды кожаными ремнями, чтоб не заржали невзначай, а сами улеглись рядом.

Кони лежали, словно каменные, подрагивая боками. Василий заметил, как некоторые ногаи что-то шептали им на ухо, видно, успокаивая. Конники проехали невдалеке, Василий даже услышал, как всхрапывают кони да переругиваются всадники. Родилась шальная мыслишка вскинуться да крикнуть воям, что вот он, враг, тут лежит, под боком. Но, увидев оскаленную морду воина и клинок, тут же отогнал ее от себя. Порубят, и вздохнуть не успеешь, не то, что крикнуть. Подождав еще немного, двинулись далее.

На исходе пятого дня, когда уже чувствовалось близкое дыхание степи, под утро, Каюм поднял руку, дав знак остановиться. Подозвал проводника.

— Сколько еще осталось?

— День пути, хан. Прямо перед нами сторожевой городок под названием Изюм-курган. Мы его обойдем справа, по низине. А затем, уже проторенными дорогами, уйдем домой. — Проводник поклонился, добавил: — Удача сопутствует тебе, хан. Тебе и твоим воинам. Великий бог Итога охраняет твой путь.

— Да, старик, ты прав, боги на нашей стороне. Мы преподнесем им в дар самого жирного барана и самого упитанного быка. Боги будут довольны. А скажи-ка мне, старик, большой ли гарнизон в этом городке?

— Этого я не могу знать. По этим тропам я не один раз ходил, сопровождая наших купцов в земли руссов. Но в городке том не был. Прости меня хан, но о том я не ведаю.

— Ладно, ступай.

Хан повертел головой, поманил к себе молодого воина. Тот спрыгнул с лошади, подбежал к хану, склонился на одно колено.

— Разведаешь, что за городок находится впереди. И много ли в нем воинов и жителей. А так же подходы все. Уразумел?

— Да.

— Тогда отправляйся. Бег твоего коня должен быть легок, как полет стрелы, глаз остер, как лезвие меча, а разум холоден, как кумыс в самую жаркую погоду.

Воин вскочил на коня и исчез среди деревьев.

— Велишь остановиться? — Сотник наклонился к уху хана.

— Да. Будем ждать вестей.

Расположились на ночлег. Василия как обычно привязали к дереву, кинули кость с кусочками мяса. За время ногайского плена он уже мало походил на того боярина, которым был прежде. Он похудел, осунулся. Борода торчала в разные стороны, словно пакля, глаза впали, тая в глубине отчаяние, все больше овладевавшее боярином. Одежда, порванная во многих местах, висела клочьями, и сквозь прорехи просвечивало тело.

«Неужели это испытание мне ниспослано Богом за то прегрешение, что я свершил? Отравил отца своего и сам терплю муки адские. Господи, прости меня! Дай избегнуть смерти лютой от меча басурманского! Хотя и знаю я, что нет мне прощения…»

Такие мысли все чаще посещали Василия, и отчаяние все больше овладевало им. Он уже не верил, что на помощь придет холоп верный. Наверное, сам сгинул где не то, аль бросил хозяина своего. Своя жизнь оказалась дороже хозяйской.

Но Михалко был рядом, хотя боярин и не подозревал об этом. Он затаился невдалеке и ждал удобного момента, чтобы наведаться в стан кочевников. Незадолго перед этим он заметил, как из ногайского стана выехал воин. Михалко проводил его взглядом, хотел проследить, но передумал. Не до того сейчас. Михалко сидел в одиночестве под высокой сосной и кутался в порванную рогожу.

Когда боярин послал их искать проторенный путь, они долго плутали. Но повезло, выбрались, наконец, к людям. А здесь, к своей радости, обнаружили проводника Прошку, по чьей вине оказались вдали от проезжих дорог. Столкнулись совершенно случайно, в небольшом селении, куда все-таки сумели выбраться. Прошка, когда увидел Михалко, аж побледнел весь и бежать кинулся. Но Михалко оказался проворнее. Настиг он охальника и в укромном месте свернул ему шею. Чтобы впредь не дурил заезжим людям головы. Хотя и верещал тот, обещая богатства разные, но Михалко оказался глух к его мольбам.

Когда вернулись обратно, увидели, что нет боярина больше, а воины все лежат порубленные, а над побоищем воронье летает. Долго блуждал Михалко по лесу, пока не наткнулся на след ногайский. Да не один он был, а во множестве. Воины вмиг поскучнели и на одном из привалов исчезли, оставив Михалко одного. Кинулся он, было, искать их, да все без толку. Рассвирепел Михалко, зарычал, страшно грозя немыслимыми им карами, и двинулся далее один. Не то, что он шибко любил боярина, а не мнил другого хозяина кроме него. Так верный пес предан хозяину своему и прощает ему все обиды и унижения.

Помогло Михалко чутье и глаз острый. Тут ветка обломана, там конский след глубокий, здесь остатки привала вражеского. Хоть и были ногаи конными, а он пешим, но выследить их сумел и вскоре узрел воинов на невысоких мохнатых лошадках. Помогло то, что двигался почти без остановки — и днем и ночью, делая лишь короткие привалы. Во время пути питался, чем придется, и сам стал похож на зверя лесного.

Один раз попытался, было, сунуться, но спугнул дозор татарский. Насилу и ушел. Долго петлял по лесу, запутывая следы, а потом возвращался назад, боясь упустить ворогов. Эта ночь должна оказаться решающей. Дальше ждать не имело смысла. Силы у Михалко убывали, и чувствовал он: еще чуть-чуть — и не хватит силушки боярина вызволить. Вчерась днем повезло. Сумел словить зайца и съел целиком, даже единой косточки не оставил.

Михалко перекрестился, взывая к помощи богов, припал к земле и пополз, ориентируясь на едва уловимый лошадиный запах. В зубах держал острый нож, единственное свое оружие. Переполз через балку и в овраге различил очертания лошадиных морд. Кони стояли сплошной массой, тесно прижавшись друг к дружке. На пригорке сидело двое дозорных. Михалко придвинулся ближе, поднял голову, выбирая дальнейший путь. Кони, почувствовав чужого, запрядали ушами. Михалко отодвинулся подальше и пополз туда, где сидели дозорные.

Оказался как раз за их спиной. До Михалко донесся негромкий говор. Он прополз еще немного, под рукой предательски хрустнула ветка. Один из ногаев повертел головой, поднялся. Михалко совсем прижался к земле, слившись с ней в одно целое. Кочевник немного постоял, потом сел обратно. Михалко выждал еще немного, взял в руки нож. Выдохнул и, чуть приподнявшись, метнул нож в того, что был подальше. Нож еще свистел в воздухе, а он, рывком оттолкнувшись, бросил тело вперед. Нож вошел аккурат в то место, где кончалась кольчуга, оставив незащищенной маленький клочок тела. Басурманин хрюкнул и стал заваливаться назад. Его товарищ удивленно повернул голову, еще не сообразив, что случилось, и в этот момент Михалко навалился сверху. Ордынец оказался жилистым и юрким. Оба хрипели, стараясь добраться друг другу до горла. Басурманин изловчился и больно ткнул Михалко кулаком в бок. Тот зарычал, но не от боли, а от злости и головой ударил туда, где белело лицо врага. Затем еще и еще. Ногай обмяк. Михалко нащупал шею врага и надавил, сколь оставалось сил. Раздался хруст.

Он сполз с тела врага, немного полежал, восстанавливая дыхание, пучком травы обтер лицо. Надо было торопиться. Наскоро обшарил тела врагов, взял меч, кинжал и пополз дальше. Еще днем он заметил, где сидит Василий, туда и держал путь. Полз сторожко, стараясь не поднимать головы.

Вот и стан. Чуть правее у высокого дерева был привязан боярин, Михалко даже различил склоненную голову. Рядом сидел, прислонившись к стволу, дозорный. Михалко прополз еще немного и, подобравшись почти вплотную к пленнику, вторично метнул нож. На этот раз удача изменила ему. Нож просвистел почти у самой головы и исчез в кустах. Ордынец насторожился, посмотрел туда, где раздался подозрительный шорох и вдруг захрипел, пытаясь подняться. Из горла у него пошла кровь, и он опрокинулся назад.

Василий очнулся от тревожной дремоты, услышав рядом возню. Открыл глаза, посмотрел в ту сторону и подумал, что кошмар, преследовавший его во сне, продолжается. Из кустов, сплошной стеной опоясывающей поляну, на него надвигалось какое-то чудище. Точь в точь такое же, как в детских сказках, поведанных когда-то давно бабкой. Он вздрогнул, захотел отодвинуться, но путы не пускали. Чудище вдруг оскалилось, показывая гнилые губы, а потом замычало. Страшно так, протяжно, отчего Василия прошиб холодный пот.

— Господи!!! — пробормотал обреченно. — Настал последний мой час. Спаси и помилуй раба твоего, Василия. Лишь на твою защиту уповаю.

Чудище перестало скалиться, протянуло огромные лапы и стало дергать за веревки, которые держали Василия. И тут, наконец, до боярина дошло.

— Господи, — выдохнул, ужаснувшись и обрадовавшись своей догадке. — Михалко, неужто ты? Как я рад видеть рожу твою немытую! Вот спаситель! Не бросил, значит, хозяина своего. А я-то думал…

Михалко замычал, закивал головой и, вспомнив, наконец, про меч, перерезал путы. Потянул боярина за собой и первым исчез в кустах. Обдирая в кровь лицо и руки об острые шипы, Василий поспешил следом.

Ползли долго, до тех пор, пока стан ногайцев остался далеко позади. Наконец остановились. Василий привалился к дереву, тяжело дыша. Михалко улегся рядом, сжимая в руке меч. Когда немного отдохнули, Василий разлепил глаза, обозрел местность вокруг. Лес окружал их со всех сторон, а беглецы оказались в овраге на дне высохшего ручья.

— Куды теперь?

Михалко вытянул руку в направлении, противоположном тому, куда они ползли.

— Там что, люди?

Михалко кивнул головой.

— А ты отколь знаешь?

Михалко опять замычал, пытаясь что-то объяснить боярину.

— Ладно, что с тебя взять! — Василий махнул рукой. — Освободил, и то ладно. Когда возвернемся обратно — грамоту вольную получишь. И деньгу кое-какую на первое время. Я добро помню… — Василий закашлялся, выплюнул тягучий сгусток крови. Отдышавшись, проговорил: — Торопиться надо. Думается мне, что ногаи задумали что-то недоброе. Когда был у них, видел, что готовятся к чему-то. Хоть и не понимаю их языка, но догадался. Дорогу к селению найдешь?

Михалко почесал грязной пятерней спутанную бороду, неуверенно кивнул.

— Тогда двигаемся далее. — Василий поднялся, погрозив кулаком в сторону леса, проговорил зло: — Я кишки этого хана на кулак намотаю. Долго будет помнить мое унижение. Палец, на коем царский перстень покоится, вместе с башкой отрублю!

Сказав так, пошел следом за Михалко, полностью доверившись его чутью.

* * *

— Беда, хан! Русс пропал. Не иначе как духи леса утащили его с собой. — Начальник сторожевой сотни распластался у ног Каюма.

— Где? — Хан пнул ногой обнаженную голову.

— Там! — Сотник махнул рукой себе за спину.

Хан переступил через лежащего воина, прошел к месту, где содержали пленника. Увидел мертвого воина с перерезанным горлом. От злости у Каюма заходили желваки. Страшно посмотрел на сотника.

— А его, — кивнул на мертвеца, — тоже духи леса зарезали?

Сотник упал на колени, проговорил чуть слышно:

— Прости, недоглядел.

— Ты заслуживаешь смерти. — Хан смерил воина презрительным взглядом. — Ты забыл, что мы находимся в походе и все подчиняемся единому закону и единому богу. Богу войны Сульде. Поэтому ты умрешь.

Каюм шевельнул пальцами, клинок рассек воздух и обезглавленный сотник свалился в траву.

Немного успокоенный хан вернулся в центр становища. «Казнь пойдет на пользу воинам», — подумал, усевшись на седло. Тем злее будут, когда пойдут на штурм города. А русса жаль. Так хотелось преподнести его в дар… Но ничего, боги все решают за нас, значит, так надо было. Если штурм удастся, то там они наберут новых полоняников и вернутся домой героями, о которых еще долго будут слагать легенды.

Когда стало смеркаться, вернулся посланный на разведку воин. Он был в пыли с головы до ног, и только глаза лихорадочно блестели, выдавая нетерпение.

— Какие вести принес своему хану?

— Я исполнил все, что ты велел! — Воин вздохнул, успокаиваясь, и начал рассказывать: — Городок, что лежит перед нами, небольшой и стены в нем невеликие, а местами и худые. Долго я наблюдал, как входили и выходили из него воины и жители. Селян было больше, и я думаю, что людей там немного… — он осекся своей дерзости, взглянул на хана.

— Продолжай! — Каюм сцепил пальцы на животе.

— В город ведут две дороги. Если перекрыть обе, то гарнизону будет некуда деваться. Они окажутся запертыми и легко лягут под наши мечи. — Воин замолчал.

— Сколько воинов ты насчитал у руссов?

— Тридцать десятков, хан. Да жителей десятков пять.

Каюм откинул в сторону валявшиеся под ногами сухие ветки, велел воину:

— Начертай то, что видел.

Воин взял в руки перо с косо притупленным наконечником из тонкого тростника, примерился и начал выводить рисунок. Временами он поднимал глаза к небу, беззвучно шептал, шевеля губами и вспоминая виденное. Каюм внимательно следил. Ни один раз рука у него не дрогнула. Значит, прав оказался хан, выбрав этого востроглазого воина в разведчики. Подметил все точно. Закончив, склонил голову.

— Это все, что я видел.

Каюм задумался. Воинов у руссов меньше, чем у него. Это хорошо. Но они сидят за стенами и много положат его богатырей, прежде чем откроют ворота. Это плохо. У него нет ни приставных лестниц, ни стенобитных орудий, чтоб разломать эти стены. Но у него пять сотен славных бахадуров, озверевших от бездействия и жаждущих крови. Они готовы идти за ним, куда он ни пожелает. Это хорошо. Тогда надо брать хитростью. В этом — единственная его удача.

Прервав размышления, Каюм велел сторожевому воину подозвать сотников. Когда все собрались, он встал, обошел место, где был начертан рисунок.

— Сегодня на рассвете мы пойдем на приступ крепости руссов. Взяв ее, вернемся домой еще с одной победой и полными сумами золота.

Сотники заулыбались. Бездействие утомило всех настолько, что они не могли дождаться, когда опять окажутся на боевом коне с мечом в руке. Каюм на это и рассчитывал. Он поднял руку.

— Ты, мой храбрый Абубекир, со своей сотней перережешь вот эту дорогу… — Суковатая палка упала позади рисунка. — А ты, Баубек, встанешь вот здесь… — Острая ветка прочертила черту на песке. — Руссы будут заперты, словно в мешке. Вы начнете закидывать их горящими стрелами. И тогда я, во главе трех сотен, пойду на штурм. Я думаю, долго они не продержатся, и через малое время мы отпразднуем победу. Выступаем на рассвете, когда сон у руссов будет наиболее крепок. Готовьте воинов. Боги не оставят нас.

* * *

Боярин Василий вместе с Михалко долго пробирались окольными тропами, прежде чем выбрались на проезжую дорогу. Василий совершенно потерял ориентацию, в которую сторону идти.

— Где городок тот? — спросил у немого.

Михалко, недолго думая, махнул рукой.

— Ну, веди тогда. Нечего тут стоять.

Сил у обоих оставалось чуть и, если бы не близкая опасность, то легли бы прямо тут, у дороги, и заснули, позабыв обо всем. Но шли, стараясь быстрее достичь городских стен.

До рассвета оставалось совсем немного, когда вдали замаячили городские стены. Михалко, а за ним и Василий прибавили шагу. Вскоре уперлись в ворота.

Крепость эта была построена давно, минуло тому уже почти пять десятков лет. Одолели о ту пору степняки, вот и повелел Великий князь Василий Темный, прадед нынешнего царя, построить такие малые крепостцы на всей протяженности границы с Дикой степью. Возвели их быстро и в каждой посадили крепкий гарнизон, да головастого воеводу поставили во главе. Время шло, Московское княжество набирало силу и крепло. Менялись государи, и про крепостцы эти стали забывать. Не до них было, других дел в государстве хватало. Да и степняки вроде поутихли.

Воинов в гарнизонах менять перестали, да и сама крепость начала приходить в упадок. Прохудились стены, обвисли ворота, ров, когда-то опоясывающий стены, почти доверху заполнился разным мусором. Воеводы, должные следить за порядком и надежностью городских стен, давно на все рукой махнули и чувствовали себя здесь, на краю Руси, удельными князьями. Воины и немногочисленные жители за столько времени прикипели к этому месту, обзавелись семьями, дети пошли, затем внуки. Так и жили, с божьей помощью обороняясь от иногда случавшихся набегов. Да и сами делали вылазки в Степь, тревожили ханские юрты.

Нынешний воевода, Тарас Петрович Новосильцев, мало чем отличался от предыдущих. Сам в степь не выезжал, только иногда посылал туда малые отряды. Да не просто так, а с умыслом. Сходит такой отряд в набег, пограбит кочевья, а из всего привезенного добра воевода требовал себе десятину. И отдавали, потому как деваться было некуда. Все знали, что воевода здесь царь и бог. Потому богател Тарас Петрович с каждым годом все сильнее, нисколько не заботясь о возведении новых стен взамен старых или ином каком обустройстве крепости.

Воевода почивал, досматривая сладкие сновиденья, когда сон его был неожиданно прерван. Дворовый холоп Лукьяшка долго отнекивался, но начальник воротной стражи был столь настойчив, что Лукьяшка перекрестился, приоткрыл дверь в опочивальню воеводы и протиснулся вовнутрь.

— Батюшка! — Слуга тронул воеводу за плечо. — Батюшка, проснись! Худые вести от воротного стража.

— Что? — Воевода открыл глаза, уставился на холопа. — Тебе чего?

— Плохие вести, говорю, от стражи воротной. Я уж так и эдак, а он все не отстает. Прям как банный лист, прости Господи. Буди, говорит, воеводу, вести срочные… Я и решился.

— Какие могут быть вести в такую пору? Ведь ночь еще, — проворчал воевода, зевнув так, что щелкнули скулы.

— Прикажешь возвернуть его? Так я мигом.

— Погодь. Скажи, что выйду вскоре. Пусть дожидает.

Тарас Петрович, кряхтя, слез с кровати, потянулся.

Нехотя натянул порты,[13] рубаху, сверху накинул теплый зипун. Хоть и стояло лето на дворе, но за ночь палаты выстыли, а протапливать воевода запретил. Нечего зря добро расходовать.

Начальник воротной стражи уже дожидался, переминаясь с ноги на ногу. Воевода сел на скамью, налил себе квасу, медленно выпил и только после этого обратил взор на стражника.

— Ну, рассказывай. Чего у вас там стряслось?

— Худые вести, воевода. Постучались нонче два человека в ворота. Мы вначале не хотели их пущать, но, когда услышали, о чем они бают — впустили. А говорят они, что сбежали из ногайского плена. Сами ногаи идут из глубин Руси и пробиваются к себе в степь. Числом их не менее пятисот. Так вот, поведали они, что хотят те ногаи крепость нашу взять, пограбить и сжечь дотла.

От таких вестей воевода вздрогнул и покрылся холодной испариной.

— А не брешут они? Может, подосланы кем? — спросил на всякий случай, хотя сам сразу поверил. Оттого и тоскливо стало на душе у воеводы. Сразу пришли на ум стены, требующие ремонта, воины, за годы бездействия превратившиеся в сброд. Но воевода Тарас Петрович хоть и обрюзг от беззаботной жизни, но ум имел острый, сметливый. Понял он, что, если случится набег, то помощи ждать неоткуда. Рассчитывать надо только на себя. Ежели, спаси Господь, ворвутся нехристи за городские стены, тогда перережут всех, от мала до велика. О том воевода знал точно.

— Ты вот что, Михей, — вспомнил воевода имя воина. — Найди самого толкового воина и пошли разведать, что там да как. Да чтобы не тянул. Как вызнает все, вмиг обратно возвернулся. А сам втихую поднимай воинов. Да тихо мне, без шума! А то шкуру спущу. Тех из селян, кто нынче в крепости оказался, тож вооружи.

— И холопьев тоже? — вставил Михей.

— Я сказал — всех! — прикрикнул воевода. — Ежели ногаи кинутся на стены, каждый человек на счету будет. Понимать должен, не малец чай… — Воевода помолчал. — Проведи-ка меня к тем двоим, что вести недобрые принесли. Где они?

— Тут, в сенях дожидаются.

— Тогда зови сюда. А сам сполняй, что я тебе поручил. Да поспешай!

Василия, а за ним и Михалко, провели к воеводе.

— Вы кто такие будете? Говорят, из плена ногайского сбегли? Правда то?

— Правда, воевода.

— Как звать вас?

— Я — боярин Василий из рода Колычевых. Вотчина наша в Борисов-граде, городок такой есть у реки Сулы. Выехал я из Москвы с небольшим отрядом, да нарвался на ногаев. Они всех моих людей порубили, а меня в плен взяли. Если бы не холоп мой, — Василий кивнул в сторону Михалко, — сгинул бы я, а так стою перед тобой.

— Откуда ведаешь, что ногаи напасть на нас собираются?

— Сам видел, как они готовятся к чему-то. Да и разговор слышал. Хоть и не разумею их языка, но несколько слов уловил. Из них и понял я, что собираются они крепость эту на щит взять. Поэтому, как освободился, сразу сюда кинулся. Тебя чтоб предупредить и не дать пролиться крови православной.

— А ты что скажешь? — Тарас Петрович обратил взор на Михалко.

— Ничего он тебе не скажет, воевода. Немой он. От рождения.

— Чудны дела твои, Господи. Боярин, больше похожий на оборванца, и его холоп, который к тому же немой.

— В том не наша вина! — Василий сверкнул недовольным взглядом.

— Ладно… — Воевода положил ладонь на стол. — Ждем вестей. Если подтвердится сказанное тобой, благодарность получишь от всего нашего воинства, что предупредил вовремя. Если лжешь и выгоду свою тайную имеешь — умрешь. Ты и холоп твой.

Василий подумал, сколько раз за последние дни слышал он подобное. А вот, поди ж ты, жив пока. Значит, оберегает его десница небесная.

В горницу протиснулся седовласый воин.

— Воевода, посланец прибыл.

— Зови.

Вошел невысокий воин в холщовой рубахе да штанах, заправленных в высокие лапти.

— Что вызнал?

— Видел много конных. Верстах в двух от города, за большой балкой. Не менее полутыщи. Подобрался близко, сколь было возможно. Речь не наша, судя по всему басурманская.

— Скоро кинутся?

— Не знаю, воевода. Но готовятся споро. Я их на малое время только и обогнал. Поспешать надо.

— О том и сам ведаю… — Воевода прошелся по горнице, остановился напротив Василия с Михалко. — Значит, правда то. Ну, что ж, тебе, боярин и быть на стенах, в первых рядах. Да холопа своего возьми. Он один против десятерых выстоит, вон, жлобина какой, да и ликом страшен, как нечистая сила. — Воевода оборотился в красный угол, низко поклонился, трижды осенил себя крестом. — Пресвятая Богородица, заступница небесная! Помоги выстоять против супостата и злыдня! Не оставь нас в час суровый и тяжкий!

Кончив молиться, воевода обратился ко всем, кто присутствовал:

— С Богом, други. Авось, оборонимся от супостата.

— Дозволь спросить, воевода! — Василий выступил вперед.

— Спрашивай. Да не тяни.

— Как думаешь оборону держать?

— Будем стоять, пока силы хватит, а там как Бог даст.

— Изрубят нас ногаи. Больше их, считай, аж в два раза. А у тебя воинов если сотни полторы наберется, и то хорошо. Остальные холопы да мужичье неотесанное. С ними много не навоюешь.

— Сам знаю! — Воевода тяжело опустился на скамью, вздохнул. — Но помощи нам ждать неоткуда, своими силами обороняться надо.

— Надо взять ногаев хитростью.

— Это как? — Воевода вскинул голову, в глазах вспыхнула надежда.

— Впустим их в крепость и здесь всех перемелем. Они конные — набьются, что огурцы в кадке. Не продохнуть им здесь будет в тесноте такой. А люди твои в это время со стен разить их будут. А чтоб не выскочили нехристи обратно, ворота завалить надобно.

— Сдурел, боярин? Или ногаи в неволе тебе вообще разум отшибли? Где это видано — впустить ворога к себе домой?

— По-другому никак, воевода! — Василий скрыл обиду, обозвав про себя воеводу старым дураком. — Сам помысли — долго ли ты выстоишь против полутыщи озверевших ордынцев? И часа не пройдет, как они подпалят крепость со всех сторон и сварят вас живьем, словно раков в котле. Решайся, воевода! Один шанс у нас, более выхода нету.

— А ну как, не сдюжим мы с ними? Тогда как?

— А если не сдюжим, то и горевать будет некому. Все поляжем.

Воевода в сомнении покачал головой, грузно встал, прошелся по горнице, прикидывая и так, и этак. По всему выходило, что прав этот пришлый боярин. Вот свалилось-то несчастье на его седую голову! Откуда принесла нелегкая этих басурман? Не могли стороной обойти, нехристи?

— Уговорил, боярин, — наконец решился Тарас Петрович. — Сделаем так, как ты сказал. Авось и удастся хитрость эта.

Вышли на улицу. Вся небольшая крепость напоминала потревоженный улей. Многие воины уже выстроились вдоль стен, зорко вглядываясь в темноту. Другие бегали внизу, тож готовясь к обороне. Тащили дымящиеся котлы, двое мужиков сгибались под тяжестью больших каменьев. Все тащили на стены, чтоб попотчевать врага, когда тот полезет на штурм.

Воевода подозвал к себе начальных людей и стал отдавать распоряжения. Подбежал запыхавшийся воин, спросил:

— Куда баб да детей малых девать?

— Кто совсем стар да немощен, пусть в церкви укроются. Туда же детей малых отправьте. А остальных, кто не стар еще — всех на стены. Пусть подсобляют воинам.

— Понял, воевода! — И убежал выполнять повеление.

— Нам куда прикажешь встать? — Василий выступил вперед.

— Возьми под свое начало десяток людей, да у ворот встань. Когда врага набьется в крепость достаточно, знак дай, чтоб ворота затворяли.

Василий скорым шагом направился к воротам. Михалко, сопя, вышагивал рядом. Глаза немого горели, и он действительно напоминал лешего. Взглянув на него, нетрудно было догадаться, что он не дождется того момента, когда возьмет в руки меч и примется рубить направо и налево. Василий знал, что время это наступит скоро.

Крепость имела форму подковы. В центре стояла небольшая церквушка, где сейчас укрылись старики да дети малые, за ней располагался двор воеводы, дальше шли избы для гарнизонных воинов. Расширяясь у ворот, далее крепость сужалась, и конные воины сразу теряли всякое преимущество, стиснутые со всех сторон стенами, и были обречены на истребление. В то же время гарнизонные воины, расставленные вдоль стен, смело могли разить врага, зная, что каждая пущенная стрела найдет свою цель. Мысль о том, чтобы впустить ногаев в крепость и тут уничтожить, родилась у Василия внезапно, в тот момент, когда его вели во двор воеводы.

Ворота были еще заперты. Василий обозрел стены, увидел островерхие шлемы и послал двух воинов, на правую сторону и на левую, велев передать, чтоб схоронились и до времени не высовывались. Поискал глазами воеводу, но тот пропал.

«А воевода-то труслив оказался. Схоронился, наверное, у себя в погребе и выжидает, чья сторона возьмет. Вот бестия!»

* * *

Каюм махнул рукой и пять сотен воинов заскользили среди деревьев, словно тени. Выехав из леса, ногаи сгруппировались, перестроились. От общей массы отделились две цепочки воинов и потекли в разные стороны, одна на запад, другая на восток. Каюм принялся медленно загибать пальцы. Когда согнул девятый палец, к хану подскакал воин дозорного десятка:

— Ворота крепости открыты, хан. Видно, руссы совсем ополоумели. Или приглашают нас в гости? — Глаза воина смеялись.

Каюма кольнуло нехорошее предчувствие. Что-то засосало под сердцем, укрытым тонкой сеткой кольчуги. Он подозвал воина, отправленного на разведку.

— Когда ты был возле крепости, ворота оставались открытыми или закрытыми?

— Закрыты, хан. А на стенах я видел стражников и даже слышал, как они переговариваются.

— А сейчас? — Каюм повернулся к дозорному.

— Никого не видно, — ответил тот, не понимая, чего так тревожится хан. — Может, они побросали свое добро и покинули крепость?

Каюм оглянулся на воинов. Всеми овладело нетерпение. Многие горячили коней, готовые тут же сорваться в галоп, чтоб быстрей достичь стен крепости. И рубить головы, наполняя добром переметные сумы. Тревога отступила от сердца Каюма. С такими воинами он непобедим! Хан поднял руку, выждал мгновение и согнул в кулак. Ногаи сорвались с места и, обтекая своего хана, ринулись вниз. Каюм дал шпоры коню и влился в общую массу воинов. Его тут же взяли в кольцо десять воинов, и они устремились к крепости, скрытой еще за легким предрассветным туманом.

В тишине раздался пронзительный свист, а вслед за ним люди на стенах услышали все нарастающий конский топот. Воины крепче сжали рукояти мечей, лучники передвинули на грудь полные колчаны, чтоб ловчее было выхватывать стрелы. Мужики и немногочисленные бабы, согнанные волей воеводы на стены, закрестились, шепотом поминая Господа и прося у него защиты. Все ждали, холодея от страха и нетерпения. Оставшиеся мгновения для обороняющихся слились в вечность. Но они кончились вмиг, оборванные диким криком кочевников, а затем ногаи ворвались вовнутрь крепости, словно вихрь.

Первые десятки разделились и помчались вдоль стен в поисках защитников. Но их не было, а следом напирали все новые воины, жаждущие крови. Задние давили на передних, и вскоре все три сотни воинов оказались внутри. Был среди них и Каюм. Одного взгляда опытного воина было достаточно, чтобы понять — они угодили в ловушку, расставленную руссами.

— Заворачивай!!! Заворачивай!!! — орал он, стараясь перекричать общий шум, отчаянно стегая нагайкой по головам воинов.

Пытаясь развернуть коней вспять, ногаи еще более усилили суматоху. В это время сверху полетели первые стрелы и камни. Началось светопреставление. Храпели кони, вставая на дыбы и скидывая всадников под копыта, где их тут же давили, превращая в кровавое месиво.

Самые отчаянные из кочевников наконец поняли, что попали в ловушку, и пытались повернуть назад, но в такой толчее сделать этого не могли. И гибли, озверев от крови и беспомощности. Самые отчаянные прыгали с коней наверх, пытаясь достать защитников, но им тут же рубили головы и обезглавленные тела падали обратно.

В защитников тоже полетели первые стрелы и люди начали падать, обливаясь кровью. Мертвые падали вниз, раненых оттаскивали назад, а на их место тут же заступали другие. Двое мужиков поднатужились и опрокинули котел с кипящей смолой. Поднялся страшный визг, воздух наполнился запахом горящего мяса.

Василий выждал, когда все басурмане ворвутся в крепость, и дал знак двум воинам, стоявшим наготове с топорами. Те поплевали на ладони, крякнули и перерубили толстые канаты. Ворота с глухим стуком упали, перегораживая выход.

Каюм понял, что удача изменила ему. С тремя десятками воинов он смог пробиться к самой стене и там выдержал первый натиск пеших руссов. Воинов вокруг своего хана становилось все меньше и меньше. Руссы орудовали длинными палками с петлями на концах. Не подходя близко, они стаскивали ногаев с седел и тут же добивали. Вскоре Каюм остался почти один, если не считать двух воинов, прикрывающих его спину. Но вот упал один, а вскоре и второй, захрипев и схватившись за торчавшую из горла стрелу, сполз с коня.

Каюм вертелся на коне, словно сто демонов вселились в его тело, наполнив нечеловеческой силой. В каждой руке хан сжимал по мечу, а сам, окровавленный, со шрамом, оставленным стрелой, он и впрямь напоминал демона и был страшен. Он слышал и чувствовал, как за стенами беснуются две сотни ногаев. Как они лезут на стены, устилая свой путь телами, пытаясь помочь своему хану. Он надеялся на их помощь и еще верил в удачу.

Счастливая звезда ногайского хана закатилась. Почти все они полегли под стрелами защитников. Битва, а точнее избиение, постепенно затихало. Руссы выстояли, победив врага своей хитростью. Вся крепость была завалена людскими и конскими телами. Кони без седоков сбились в тесную кучу, подрагивали влажными боками, страшась запаха крови.

Только Каюм был еще жив. Руссы отступили. Из толпы воинов кто-то крикнул на языке, понятному хану:

— Сдавайся, хан! Хватит махать мечом. Сдавайся и будешь жить!

Каюм оскалился и прочертил мечом круг, как будто опоясав себя.

— Не сдастся, — покачал головой воин с повязкой через все лицо, закрывающей один глаз. Добавил уважительно: — Хороший воин. Знаю я этот знак ногайский. Он готовится умирать и зовет своего Бога, чтобы тот стал свидетелем его славы.

— Басурман, он басурман и есть! — Стоявший рядом мужик зло сплюнул, половчее перехватил деревянный кол с набалдашником на конце. — Жаль, велено живьем брать. А так бы утыкать его стрелами, как ежа, и дело с концом.

И тут Каюм увидел того, кого ожидал узреть менее всего. Василий раздвинул воинов, вышел наперед, прокричал:

— Помнишь меня! Помнишь, как измывался, относясь, словно к собаке? Вот и тебе пришел конец. Сам умрешь, как собака!

Каюм не понял сказанного, но смысл до него дошел. Он поднял глаза к небу, шепча слова последней молитвы, и в этот момент волосяной аркан захлестнул его за плечи и выдернул из седла. На него сразу навалились, скрутили, поставили на ноги.

Василий подошел, с ненавистью посмотрел в лицо хану, поднял руку и хотел ударить, но стоявший рядом воин перехватил.

— Не тронь его, боярин. Не велено воеводой. Ему решать, что с басурманином делать.

Тарас Петрович появился как раз в тот момент, когда ногаев уже добивали. Все время битвы он, как и предугадал Василий, отсиделся в глубоком погребе, выкопанном как раз вот для таких осад. Он корил себя за трусость, но ноги сами привели его в погреб и усадили на перевернутый бочонок из-под вина. Там он и просидел все время, пока не решился выбраться наружу, поняв, что все-таки удалось одержать верх над супостатом. Страх сразу прошел, и Новосильцев вновь почувствовал себя грозным воеводой.

Он протиснулся сквозь строй воинов, обступивших связанного Каюма. Хан стоял с гордо поднятой головой и никого не видел вокруг. Он знал, что его ожидает, но смерти не страшился, принимая ее как избавление от того позора, который испытывал сейчас.

— Спеленали мы его, батюшка. Лютый оказался, все сдаваться никак не хотел. Ну, да Бог помог, поймали злодея.

— То славно! Победа, стало быть, за нами осталась.

— За нами, батюшка, за нами. Одолели басурман, — зашумели воины вокруг.

— Хана этого смерти предать, — распорядился воевода. — Чтоб все видели. Отсеките голову и выбросьте через стену остатним басурманам. Пусть забирают ее и детям своим и внукам расскажут, что ходить на Русь опасно. Обратно можно без головы вернуться.

Хана схватили, поволокли в центр крепости.

— Погодь, воевода, — выступил Василий вперед. — Позволь должок мой с него взыскать. Ждал я этого долго да, видать, дождался.

Воевода кивнул головой. Василий подошел к Каюму, достал из-за пояса меч.

— Ну-ка, подмогните.

Воины прижали хана к земле. Василий выпростал ханскую руку, взмахнул кинжалом и отсек большой палец, на котором красовался перстень, царский подарок. По толпе прошел вздох, а Каюм даже не вздрогнул, а только глаза прикрыл, да веки чуть шелохнулись. Грязное, в подтеках крови лицо пересекла борозда от капельки пота.

Василий выбросил обрубок пальца, надел кольцо и, не глядя на поверженного хана, проговорил:

— Не тебе дарено, не тебе и носить.

— Ну-ка, покажь, — заинтересовался воевода.

Василий подошел ближе, протянул руку.

— Это мне самолично государь наш Иван Васильевич в дар преподнес. За службу верную и подвиги ратные. А этот басурман отнял его у меня и всячески надругался.

Воевода, видя такое дело, склонил голову.

Каюма казнили тут же, на крепостной площади. Одним взмахом меча отделив голову от тела. Мужик, вызвавшийся быть палачом, поднял голову над собой, чтобы все видели, а потом перекинул через стену. Так окончилась жизнь Каюма, ногайского хана. Хоть и сопутствовала ему удача, но у небольшой русской крепости, на самом порубежье с Дикой степью, боги отвернулись от него.

Ближе к вечеру следующего дня ногаи снялись и тихо ушли в степь, куда так стремились. Унося в холщовом мешке голову своего хана.

А в крепости еще долго приходили в себя от нежданного набега. Хоронили убитых, восстанавливали порушенные дома. Воевода вдруг расщедрился и велел возводить новые стены, взамен устаревших. И выделил для этого немалые деньги. Верно, много передумал Тарас Петрович, сидя в темном подвале и слыша, как наверху беснуется вражеская нечисть.

Боярину Василию воевода выделил в провожатые десять воинов, чтоб беспрепятственно доехал до родных мест. Напоследок, когда сидели в горнице, молвил, хитро прищурившись:

— Спасибо тебе, боярин. За то, что предупредил вовремя, и за то, что совет дельный дал, как от ворогов оборониться. Не поверил я тебе вначале, был такой грех, но потом уразумел, что твоя правда, и поступил по-твоему.

Слушая слащавую речь воеводы, все ждал, когда тот скажет главное. И наконец услышал.

— Будешь в стольном граде, кланяйся от меня церквам златоглавым да куполам соборным. А, если представится случай быть перед царем-батюшкой, то и за меня словечко замолви. Скажи, что сидит де в крепости у Сабакинских ворот воевода Новосильцев. Днем и ночью блюдет он границы русские и всячески их оберегает. Ни сил, ни живота своего для этого не жалеет. Еще скажи, что случился набег недавно большой. Не менее трех тысяч басурман налетело. Воевода держал оборону крепко, три дня бились и с божьей помощью врагов обратили в бегство, а часть порубили… Скажешь?

— А чего не сказать? Замолвлю за тебя словцо. — Василий подумал, что избави его Бог еще раз появиться пред грозные очи царя.

— Ну, то и славно! — Воевода потер руки, предложил: — Выпьешь вина чарку на дорогу?

— Благодарствую. Но путь неблизкий и надо бы уже выезжать.

— Тогда с Богом! — Воевода, как показалось, не расстроился отказу Василия, а наоборот — даже обрадовался.

Выпроводив боярина, Тарас Петрович сел на лавку, набулькал целую чашу вина и, перекрестившись, выпил одним махом. Отдышавшись и пригладив бороду, потянулся за пирогом с зайчатиной.

Опять под копытами коня мелькала проезжая дорога. Рядом скакал Михалко, одной рукой сжимая повод. Вторая безвольно висела вдоль тела. Досталось в схватке с кочевниками, когда кинулся в самую гущу за боярином. Сам Василий почти не пострадал, только бок немного саднило от шальной стрелы. Чуть отстав, скакали конники, выделенные воеводой. С такой охраной Василий не страшился и надеялся благополучно добраться до Борисова.

К вечеру остановились на короткий отдых. Василий, сидя у костра, подумал, как удачно все складывается. Угодил в плен и выскользнул. Утерял царский перстень, а вот он красуется на пальце, сверкая дорогим камнем. А ведь не чаял уже и живым быть. За всеми этими передрягами забыл, что отец его, боярин Твердислав, умер. Теперь он единственный наследник и владетель всего. И того тайного, ради чего все и затевалось.

Боли от утраты не было. Да и какая боль, если сам и спровадил отца на тот свет? Интересно, похоронили уже отца, аль его дожидаются? Скорее всего, ждут. Не осмелятся без его ведома предать тело отца земле, убоясь гнева наследника. Значит, надо спешить. С этими мыслями Василий и прикорнул, привалившись к нагретому за день стволу большой смоковницы. Вскоре его разбудил Михалко, и они тронулись дальше.

* * *

Город Борисов встретил перезвоном колоколов. Звонили к обедне, и свободный люд спешил в церковь. Василий вместе с верным холопом минули городские ворота и по булыжной мостовой поскакали к хоромам бояр Колычевых. Сопровождающих Василий отпустил еще за полдня до того, как показались стены древнего града. Места пошли родные, знакомые с детства, и тут он уже мог двигаться без опаски. Молчаливые воины, приставленные воеводой, слезли с коней, поклонились боярину в пояс и поскакали обратно, торопясь быстрей достичь дома, чуть не порушенного ногайским отрядом.

Дома стоял стон и плач. Кормилица, которую он помнил с младых лет, увидев боярина живого и здорового, кинулась в ноги, заголосила:

— Слава тебе, Господи, батюшка! А мы уж и не чаяли тебя увидеть. Все глаза проглядели, все слезы повыплакали. Ждем, а тебя все нет. Думаем, не случилось ли чего, может, беда какая одолела.

— Много чего случилось, бабка. Много. Всего и не расскажешь, — устало проговорил Василий, слезая с коня.

Подошел ключник Матвей, поклонился.

— Отца похоронили уже? — спросил Василий, внутренне напрягшись.

— Нет, боярин. Тебя все дожидались. Как же мы могли без твоего соизволения?

— Где он?

— В холодной лежит. На улице-то жара. Вот и положили его туда. Ждали, пока ты приедешь. Захочешь проведать его, возьми это, — Матвей протянул чистую тряпицу, добавил: — Жара на улице.

Василий почувствовал слабость в ногах, но с собой совладал. Кинул поводья, взял из рук Матвея белый лоскут и на ватных ногах пошел к избе, стоявшей отдельно ото всех строений. В летнюю жару там хранили продукты, а зимой использовали для иных каких нужд. Сбоку подошел Матвей, скинул пробой и толкнул тяжелую створку.

Василий вошел и сразу уловил сладковатый запах, голова слегка закружилась. Внутренне вздохнул, поднял глаза. Отец лежал, обложенный кусками льда, добываемого из специальных штолен глубоко под землей. Лед быстро таял и человеческое тело, которое раньше было боярином Твердиславом, разлагалось, покрываясь слизью. Рой насекомых жужжал в воздухе. Василий почувствовал, как горький ком поднимается из живота и готов вырваться наружу. Он отшатнулся назад, повернулся и выскочил на свежий воздух. Дворня, увидев боярина белым, как полотно, закрестилась, бабы тихонько заголосили.

Василий постоял, прислонившись к дверям, малость отдышался. Хриплым голосом произнес:

— Похороните боярина со всеми почестями. — И прошел в дом.

Твердислава Колычева похоронили, как и велел Василий — на следующий день, на родовом кладбище, в трех верстах от города. Василий стоял около заколоченного гроба и плакал. Или ему только казалось, что он плакал? Просто какая-то пелена глаза застлала.

После похорон, на третий день, посетил Василий отца-настоятеля церкви Вознесенья и долго беседовал с ним. Все хотел узнать, какие слова говорил отец перед смертью.

— Тебя все звал, сын мой. Да грехи свои через меня Господу передавал. Прощения просил… — Отец Сильвестр переложил посох из одной руки в другую, вздохнул. — Жалко батюшку твоего. Христианская душа была и кроткая. Говорят, болел он долго. Недуг его тяжкий свалил, он и не поднялся более. Все в деснице божьей. Теперь он у Господа и там держит ответ за дела свои земные. И на тебя строго взирает, чтоб не опорочил имя его и был истинным продолжателем дел его.

Они еще долго говорили, и вышел Василий из церкви успокоенный. Уверовал вдруг, после слов отца-настоятеля, что и не виновен он вовсе в смерти отца. Ошиблась тогда бабка сослепу и дала не то снадобье, которое у нее Василий спрашивал. А, может, само оно пришло в негодность после того, как Василий цельный год не решался его использовать. Поэтому и в плену ногайском не сгинул он, а вышел с честью, победителем. Оттого как не виновен он в смерти батюшки. И Господь явил к нему милость, снял камень с души.

Через два дня тайно, ночью, прихватив лишь смоляной факел, проник Василий в сокровищницу. Все там оставалось по-прежнему. Только золото да каменья, казалось, сверкали еще ярче, так, что взгляд оторвать было невозможно.

Вскружило голову у Василия, и потекли планы разные, наполняя разум идеями. Одна безумней другой. Забыл он начисто последние слова отца своего, что трогать фамильный клад можно только в том случае, если крайняя нужда возникнет. А так — ни-ни. Если бы и вспомнил, то и отринул тотчас бы. Старики по своим понятиям жили, а он — молодой, у него вся жизнь впереди, и нечего такое богатство под землей прятать. Золото — это сила и власть. Нечего помалу торговать, как до этого было, а надо всем показать, на что способен он, боярин Василий.

И закрутило, завертело Василия в хозяйских делах. С того времени, как умер старый хозяин, минуло более двух лет. Молодой боярин отстроил хоромы новые, считай — в два раза больше старых, землицы прикупил. Да не в самом городе, а в двух верстах выше по реке. Здесь и дышится вольготней, и природа такая, что, сколько ни смотри, не насмотришься. Торговать начал с размахом и с прибылью не малой. Да не только здесь, на родине своей малой, айв заморские страны стали караваны его ходить. На это дело была пущена основная часть фамильного клада, но Василий о том не жалел. Знал, что через несколько лет вернется то золото к нему сторицей.

Молодой боярин приосанился, заматерел, власть почувствовал. Сам воевода посадский не единожды бывал у него на подворье, угощался. Стал он строг и требователен. За любую, даже небольшую оплошность взыскивал со всей суровостью. Дворовые люди, по чьим спинам не раз и не два прохаживался кнут, вспоминали прошлого хозяина. Тот тоже бывал строг, но не так, как наследник, который не знал жалости, а простых людишек и за людей не считал, приравнивая, разве что, к скотине домашней.

Один человек только был в чести у боярина. Это немой Михалко. Помнил, наверное, Василий, как тот спас его из ногайского плена. Потому и приблизил, сделав ближайшим помощником. Хоть и зачерствел сердцем Василий, а давнюю услугу Михалко помнил и многое ему прощал. Сам немой не отходил от Василия ни на шаг. В руках всегда сжимал кнут из выделанной воловьей кожи. Часто он им охаживал зазевавшихся да нерасторопных людишек, и те боялись его почище хозяина.

Была у Михалко страсть одна, о которой ведал только хозяин его и никто более. Любил Михалко девок молодых, особенно ранних. Тех, кто еще только выходил из-под крыла маменьки да папеньки. И тут же попадали они в крепкие руки немого. Зародилась страсть эта вскоре после того, как прибыли они в Борисов-град. В один из дней узрел Михалко, как девчушка одна, сверкая пятками и размахивая плетеной корзиной, отправилась в лес. Увидел Михалко крепкие загорелые икры, и ноги сами понесли следом. Выследил он ее среди кустов, подобрался почти вплотную, не сводя горящего взгляда с толстой девичьей косы. И тут какой-то туман нахлынул на разум, вмиг превратив Михалко из человека в дикого зверя. Очнулся он, когда уже стоял над бездыханным телом.

С той поры и повелось. То тут пропадет девчушка молодая, то там. Уйдет в лес или еще куда и — пропадет, исчезнет с концами. Сколь их не ищут — все без толку. Один раз аж две деревни поднялись. Три дня искали, да так и не нашли. Все поля вокруг излазили, все буераки. Поползли с тех пор нехорошие слухи, что завелся в окрестностях города аспид огнедышащий, который хватает молодых девок и тащит к себе в логово, где всячески над ними измывается, а потом пожирает.

Василий об этих слухах знал, но отмахивался, как от очередных народных бредней. Чем еще людишкам заниматься, как не языками чесать, когда остаются они без должного хозяйского пригляда? Да и своих дел хватало по горло, чтобы на всякую чушь заостряться.

Однажды призвал Василий к себе Михалко по какой-то надобности. Того долго не было, а, когда явился немой, то показалось хозяину что-то не то в его облике. Был он весь помятый какой-то, в изодранном кафтане, с кровавыми пятнами на больших, заскорузлых ладонях. Василий подумал, было, что подрался с кем-то Михалко. Спросил недовольно:

— Ты где шляешься? Сколь тебя можно дожидать?

Михалко промычал в ответ что-то невразумительное.

Василий подошел ближе, попытался заглянуть в глаза верному подручному. Михалко глаз не казал, а только шмыгнул носом и спрятал руки за спину. «Тут другое, — понял боярин. — Не драка молодецкая, а что-то пострашнее». Чтоб проверить себя, спросил просто так, без всякого умысла:

— Ты что ли бесчинства эти творишь? Те, о которых люди уже не один день бают?

Михалко прятал глаза, опасаясь встречаться с грозным взором разгневанного хозяина. Тут вдруг ожгло Василия страшной догадкой. Понял Василий, что прав он оказался, и аж задохнулся от злости.

— Ты что, смерд, ополоумел?! На дыбу захотел? — И ударил наотмашь по лицу.

Михалко покачнулся, но на ногах устоял. Только замычал обиженно. Из носа стекла тоненькая струйка крови и затерялась в бороде. Вскипая все больше, Василий ударил еще два раза, и только после этого злость понемногу утихла. Голова Михалко моталась из стороны в сторону, что кочан капусты, из разбитого носа текла кровь, заливая ворот кафтана.

Василий отдышался, велел:

— Уйди с глаз моих! Затаись где-нибудь и на глаза не показывайся. Потом решу, что с тобой делать… Забавы свои прекрати, а не то велю оттащить к посаднику, где с тебя шкуру живьем снимут и солью посыплют… Понял меня?

Михалко кивнул головой и скрылся с грозных очей боярина.

Первой мыслью Василия было отдать Михалко в руки палача. Нечего держать возле себя такое чудовище. Еще, не ровен час, прознает кто о бесчинствах его, и на самого боярина падет злое недовольство. Ведь все знают, как близок немой к боярину Колычеву. Поразмыслив немного, не стал этого делать. Девки что — бабы еще нарожают. Людишек испокон века на Руси хватало, и добра этого и впредь в достатке будет. А Михалко, почувствовав вину свою, еще преданней будет. И пойдет за хозяином своим и в огонь и в воду. Только прикажи — любое желание исполнит. На том и порешил.

Через два дня опять позвал к себе Михалко. Взгляд у того был, как у побитой собаки, а на дне черных, словно глубокий омут глаз таился страх. Василий напустил на себя грозный вид.

— Помни, смерд! Еще услышу про бесчинства твои, сам казню, без суда посадского. Запомни доброту мою и служи верно, аки пес.

Михалко бухнулся на колени, схватил руку боярина, обслюнявил всю. Василий брезгливо выдернул длань, обтер о полу халата.

— Ступай! Нужен будешь, позову.

С тех пор перестали пропадать девки, и народ потихоньку стал забывать об аспиде огнедышащем. А Михалко принялся служить боярину еще преданней.

Вскоре после этого появилась на подворье у боярина новая дворовая девка. Имя у нее чудное было — Рогнеда. С виду обычная, но манили к себе ее глаза, скрывающие в себе какую-то тайну. Хотелось один раз окунуться в них и уже никогда не всплывать на поверхность.

Жила она с дедом, древним подслеповатым стариком лет, наверное, девяноста от роду. Родителей Рогнеда не помнила, все время рядом был один дед. Мать задрали волки, когда отважилась одна отправиться в лес в осеннюю пору. Отец сгинул где-то далеко в чужих землях. Подрядился он корабельщиком к купцу одному. Да так и плавал, дома бывал изредка — только наскоком. Дед рассказывал, что и имя народившейся дочери он дал. Наслышался в других странах имен разных диковинных, вот и нарек народившееся дитя не по-нашенски, не по-славянски. Нарек, да и опять исчез. Девчушка со временем подросла и к имени своему привыкла. Дед стал называть ее Рогней. С тех пор так и повелось.

Оставшись одни, дед с маленькой внучкой перебрались на дальнюю заимку. Не сами, конечно, перебрались, а боярин приневолил. Любил боярин потешить себя охотой славной, и для утех охотничьих велел соорудить на берегу лесной речушки заимку. А чтоб порядок там был во всем, отправил туда деда с маленькой еще Рогнедой.

Боярин Твердислав всегда приезжал неожиданно, да не один, а с ближними людьми. Дед знал об этой причуде боярина, оттого в любое время дня и ночи был готов к нежданному наезду. Знал все потаенные тропы вокруг и где какой зверь хоронится. Амбары были всегда полны всевозможных припасов, чтоб попотчевать боярина, когда тот вернется с охоты. Одним словом, крутился, как белка в колесе, со всем приходилось одному управляться. Сноровист был и быстр до тех пор, пока годы не дали о себе знать. Да внучку берег. Когда хозяин наезжал, прятал ее от греха в чаще лесной и строго велел, чтоб на глаза не попадалась. Бог его ведает — какие мысли могут возникнуть в голове у хмельных гуляк?

Там и жили, пока Рогнеда не повзрослела, а дед в свою очередь не подряхлел. Понял он, что хватит в лесу отсиживаться, словно дикие звери, а пора к людям выбираться, на свет божий. Бухнулся в ноги боярину Твердиславу. Тот, поразмыслив, понял, что от старика теперь мало пользы на заимке будет, и милостиво головой кивнул.

В деревеньке, приписанной к вотчине бояр Колычевых, жили у них дальние родственники. Сжалившись над дедом с внучкой, приютили на первое время, выделив под жилье пристройку, где за тонкой перегородкой хрюкали свиньи да блеяли овцы. Дед с внучкой не жаловались. Все лучше так, чем вдали от людей.

Вначале Рогнеда помогала тетке Лукерье, что заправляла хозяйской прачечной. В небольшой избе, стоявшей особняком, с утра до вечера было не продохнуть от пара. Жар от печей стоял такой, что иногда просто невмоготу было. Потом надо еще на речку сбегать да белье прополоскать. В общем, дел хватало, но Рогнеда не жаловалась. Девчушка была расторопная, сметливая — успевала много дел переделать, прежде чем солнце садилось за лесом. Приходила домой без задних ног. Но на кусок хлеба себе и деду добывала. Сам дед со временем совсем плох стал, ослеп на один глаз, да и другим с трудом видел. Только по голосу любимую внучку и узнавал.

Кроме прачечной, где пропадала все время, успевала забежать и на кухонный двор, где тоже помогала, чем могла. Тут и заметил ее ключник Матвей. Подозвал к себе, подергал за косу, важно изрек:

— Вижу, что девонька ты расторопная. Оттого оставайся здесь, при хозяйском дворе. Лишняя пара рук тут никогда не помешает. А Лукерья одна справится, без тебя. Если надобность возникнет, пошлю кого-нибудь ей в помощь. Все поняла?

— Поняла, дядя Матвей.

— Ну, тогда и ладно. Трудись. — И ушел, позванивая ключами.

Рогнеде к тому времени шел шестнадцатый год. Она вытянулась, округлилась, постепенно превращаясь из девушки в женщину. Многие парни на нее заглядывались, а ей хоть бы что — знай, прячет улыбку в темных глазах, только на щеках обозначаются едва приметные ямочки.

Не знал никто, что жила в сердце Рогнеды тайна. Даже дед не догадывался, что творится на сердце любимой внучки. Дело в том, что полюбила Рогнеда всем сердцем молодого парня Ульяна. Встретила она его совершенно случайно. Привозил Ульян как-то бочки со снедью на их двор, а Рогнеда как раз пробегала мимо. Что-то она замешкалась тогда и чуть не упала. Ульян успел подхватить ее, бережно поддержав за локоток. Пересеклись их взгляды, и поняла Рогнеда, что погибла, пропала и жить более не сможет без этих серых, чуть насмешливых глаз. Ульян уехал, а вскоре явился вновь. Неловко сунул ей в руки маленький букетик полевых цветов и, отводя глаза, позвал полюбоваться вечерним закатом. Она согласилась сразу, кинувшись, словно в омут с головой. Забыв и о девичьей чести и о других страхах. Верила, что не сможет он ей вреда причинить.

С той поры не могла она дождаться вечера, чтобы сбежать на дальний покос и там встретиться со своим любимым. Ульян тож отвечал ей взаимностью и был с ней ласков и бережлив. Лишнего себе не позволял, да она и не допустила бы до этого.

Уже цельных полгода происходили их тайные встречи, и с каждым разом становились они все более длительными. Молодые сердца настолько прикипели друг к другу, что и помыслить не могли о расставании. Поэтому и пролетало время до первых петухов столь стремительно и быстро, что только диву даешься.

Вот и сегодня, переделав все мыслимые и немыслимые дела и успев заскочить домой, Рогнеда по узкой тропке скоро шла к укромному месту. В своем стремлении скорей увидеть любимого Рогнеда не заметила, как ее проводила внимательная пара глаз. Человек постоял, почесал себе кнутом за ухом и хотел направиться следом, но передумал и пошел в противоположном направлении.

Ульян ее ждал. Взял ласково за руки, усадил на охапку сена.

— Что так долго? — спросил, заглядывая в глаза. — Я уж тебя заждался.

— Да дел невпроворот. Дядька Матвей все рядом крутился. Еле улизнуть успела так, чтоб он не заметил. — Рогнеда улыбнулась, взглянула на Ульяна. — Ну, и подождал чуток, чего с тобой сделается. Чай не барин.

— Истомился весь, тебя дожидаючи. Думаю, может, случилось чего. Слыхала, небось, про чудище огнедышащее, что вокруг бродит? Говорят, девки молодые пропадали, да так, что их и найти не могли.

— Не пугай меня! — Прижалась крепче, толкнула локотком в бок. — А то и не приду более. Будешь тогда томиться.

Ульян наклонился к самой шее Рогнеды, чуть коснулся губами гладкой кожи. Уловил тонкий запах полыни. Руки крепче обняли за талию. Рогнеда не отшатнулась, а только проговорила ласково:

— Не дурачься, Ульян. Забыл про уговор наш давний? Будешь рукам волю давать, точно не приду более, — сказала, а сама испугалась. А ну — обидится?

Он не обиделся, а только рассмеялся.

— Когда же можно будет?

— Сам не знаешь? Когда войду хозяйкой в твой дом! — стрельнула в него лукавым взглядом. — Если захочешь.

— Пуще жизни этого хочу. Как и обещал, осенью зашлю в твой дом сватов. Дед-то не против будет?

— Дедка? Нет. Только, если доживет до того времени. Совсем он плох стал, помереть может… — Голос Рогнеды погрустнел. — Тогда и засылать сватов не к кому будет. Сам знаешь, сирота я.

— Не отчаивайся, любушка. Даст Бог, все образумится.

Помолчали. День угас окончательно. Где-то вдали над лесом поднялся легкий ветерок, шевеля кроны деревьев.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Рогнеда.

— Сказку?

— Сказки малым детям сказывают. А я не ребенок уже… Былину какую-нибудь или сказание о былой жизни. Ну, такую, как в прошлый раз.

— Что я тебе тогда сказывал? Не помню… — Ульян наморщил лоб, вспоминая.

— Забыл уже? Про дворцы белокаменные, да про цариц заморских. Что в тех дворцах сиживают, да принцев своих дожидаются.

— А вспомнил! — Ульян хлопнул себя по лбу, раздавив комара, уже успевшего напиться крови. — Я тебе другую историю расскажу. Про девицу красную, да про суженого ее, что в лунную ночь оборачивался в серого волка, приходил к той девице и носил по полям и лесам. Хочешь?

— Страшная какая история! Но все равно — рассказывай. А откуда ты их знаешь столь великое множество?

— Бабка мне рассказывала, когда я еще совсем маленьким был. Вот с той поры и помню.

Рогнеда поудобнее устроилась у Ульяна на коленях, устремив взор к небу.

— Рассказывай.

Расстались они только к утру. Ульян проводил Рогнеду почти до околицы, хоронясь стражников, которые в ночное время обходили боярские владения. Дождался, пока она исчезнет за калиткой, и сам отправился почивать.

На следующий день случился в боярской усадьбе переполох. С утра прибежал на кухню разгневанный Матвей и ну охаживать плетью поваров и всех, кто подвернулся под руку. Дворня бросилась врассыпную и попряталась, кто где смог. Рогнеда замешкалась, не успела вовремя уберечься. Получив плетью по руке, отскочила в сторону, непонимающе и удивленно тараща глаза. Матвей орал, брызгая слюной и поводя вокруг налитыми кровью глазами.

— Кто, я вас спрашиваю, сегодня днесь готовил баранину к боярскому столу!!! Кто, я вас спрашиваю!!! — Матвей сел на перевернутый чурбак, где разделывали мясо, отер пот. — Совсем с ума посходили, нечестивцы!!! Чего удумали, смерды — свежатину тухлятиной заменять! А батюшка с утра животом мучается, лежит в лежку и не встает. Злой, аки черт из преисподней. Мне досталось за просто так. Я, что ли, за вас отдуваться должен? Ванька, ты где, пакостник!!!? Вылазь на свет божий, держи ответ.

Из-под скамьи вылез Ванька-повар и робко приблизился к Матвею.

— Не было такого, кормилец. Мясо наисвежайшее, сам пробовал. В том крест могу целовать. А у боярина, может, хворь от иного чего приключилась.

— Врешь, нечестивец! — Плеть взвилась и опустилась на плечи Ваньки. Тот вздрогнул, вжал голову в плечи.

Удар получился несильным, Матвей уже остывал. Все знали, что ключник вскипал быстро, но, выплеснув злость, остывал. Не мог долго злобу в себе копить, но сегодня что-то больно он разгневан. Видно, крепко досталось ему от боярина. Выпустив пар, Матвей поднял глаза, заметил Рогнеду, все так же прижавшуюся к стене.

— Пойдешь со мной, — велел, тяжело поднимаясь. — Да накинь на себя чего не то. А то стоишь, как растрепа.

Когда шли по длинному коридору, Матвей поучал:

— Боярин разгневан сильно. Надо его ублажить. А то все батогов испробуем или того хуже — сошлет с глаз своих и сгинем все. Так что, ты уж постарайся. Поняла меня?

— А как ублажать-то его? — Рогнеда остановилась, непонимающе смотря на ключника. — Дядька Матвей, как?

— Тьфу ты, Господи! — Матвей выругался, больно ухватил крепкими пальцами за локоть. — Сама должна понимать, не маленькая! — И добавил, зло сощурив глаза: — Будешь артачиться, сгниешь в подземелье. Ты и Ульян твой. Знаю я про шашни ваши, да молчал до времени.

Сказал и подтолкнул к дверям боярской опочивальни.

Василий лежал, обложенный подушками, и смотрел в потолок. На шум от двери скосил глаза, увидел Рогнеду, робко застывшую у порога, спросил:

— Ты кто?

— Рогнеда я, боярин… — Девушка поклонилась, длинная коса опустилась на пол. Она почувствовала, как бешено колотится сердце, готовое выскочить из груди. В ногах появилась слабость. Захотелось упасть тут же, у ложа боярина, и не вставать более.

— А здесь зачем? Тебя кто звал?

— Дядька Матвей велел к тебе прийти. Говорит, что худо боярину нашему и благодетелю.

— Матвейка? — Боярин закрыл глаза, как будто уснул враз. Но — нет, проговорил строго, не глядя на девушку: — Покличь-ка его.

На зов тут же явился ключник, низко поклонился.

— Вели баню истопить, да пожарче. Пусть веников пихтовых приготовят. Хворь будем изгонять.

— Сейчас, батюшка, сейчас. Сполню все что велишь, — заторопился Матвей. Взглянув на боярина, спросил с умыслом: — Банщика велишь позвать?

— Не надо! — Боярин выпростал руку из-под одеяла, махнул в сторону Рогнеды. — Она меня попарит. Авось, недуг и пройдет.

— Дай-то Бог, батюшка, дай-то Бог, — вторил ключник.

— А того, кто зло это учинил — найди, Матвейка. Да батогами крепко поучи, а потом в железа. Не найдешь, самого велю в железа заковать. Понял все?

Матвей судорожно сглотнул, кивнул, не сводя взгляда с хозяина.

— Тогда пошел вон! Да порасторопнее там пошевеливайтесь, оглоеды! А то чего удумали — боярина травить?

Матвей исчез за дверью, успев напоследок несильно толкнуть Рогнеду. Но та и не заметила этого. Стояла ни жива, ни мертва. Будто и не человек вовсе, а изваяние каменное. Услыхав, что ей придется парить боярина в бане — обмерла со страху. Хотела тут же бежать без оглядки, но ноги будто приросли к полу.

— Помоги подняться! — От голоса боярина Рогнеда вздрогнула и на негнущихся ногах направилась к ложу.

* * *

На вечерней зорьке Ульян ждал Рогнеду в условленном месте. Но так и не дождался, сколь ни выглядывал, взобравшись на высокую сосну. Когда совсем стемнело, понял, что, скорее всего, не удалось ей улизнуть от всевидящего ока ключника. Погоревав самую малость, пошел обратно в деревню. По дороге завернул к знакомой калитке. Под ноги сунулась приблудная шавка, которую иногда прикармливал дед Рогнеды. Узнав Ульяна, завиляла хвостом. Ульян наклонился, потрепал пса по загривку.

— Где Рогнеда-то? Не видал?

Пес, блеснув в темноте глазами, радостно оскалил пасть.

— Чему радуешься, тварь неразумная? А у меня горе. Ждал любушку, ждал и не дождался… Пойти что ли у деда спросить? Может, он чего знает, если не спит еще? Зайду.

От деда оказалось мало проку. Он и Ульяна то узнал с трудом, едва спросонья глаза разлепив. Рогнеды рядом не было, и где она он не знал и сам встревожился не на шутку. Устав слушать дедово кудахтанье, Ульян отправился спать, по дороге решив, что Рогнеду не отпустили с боярского подворья, потому и не показалась она дома. Хотя такого и не случалось ранее, но все может быть.

Еще два дня Ульян пытался разыскать и увидеть Рогнеду. Сколь ни бродил он вокруг боярской усадьбы, так ничего и не узнал. Строгие стражники не пускали вовнутрь, а один даже кнутом огрел, когда Ульян пытался про девушку расспросить.

На исходе второго дня юноша встревожился не на шутку. Не иначе с любушкой случилось что-то нехорошее, но дурные мысли от себя гнал, стараясь не отчаиваться. На третий день, поутру, возле боярской усадьбы встретился знакомец Митька. Поговорили о том, о сем, и Митька неожиданно сказал, что появилась у боярина новая наложница. Младая дева с русой косой почти до пят и с глазами, что два озера.

— Не выпускает боярин ее никуда. Я только глазком и узрел, когда шторенка в комнатке чуть приоткрылась. Но хороша-а, — Митька весело ощерился.

— Чего скалишься? — Ульян от дурных вестей аж почернел весь. Сжал кулаки, придвинулся ближе к Митьке. — Сейчас дам в зубы, вмиг улыбку спрячешь.

— Ты что, сдурел? — Митька отскочил от разъяренного Ульяна. — Чего с кулаками кидаешься? Я ему правду кажу, а он драться. Не хочешь слушать, не слухай, а кулаками неча махать. Я и сам могу разъяриться! Вытащу щас оглоблю, тогда посмотрим, чья возьмет.

Митька зло сплюнул, повернулся и побрел прочь.

Ульян его уже не слушал. Он сел на чурбак, обхватил голову руками. Вот оно значит как… А он верил ей, ждал, готовился уже сватов заслать. Она махнула хвостом и исчезла в боярском тереме. Чем он ее приманил? Пряником медовым что ли? Хотя, кто ее будет спрашивать? Рогнеда такая же холопка, как и он сам, и хозяин волен распоряжаться ее судьбой, как ему заблагорассудится. Значит, надо забыть. Не забудешь — боярин на тяжелых работах сгноит. С него станется. Не потерпит он соперников, даже и среди холопьев своих. Для него тож девок хватит. Не урод вроде и на убогого не похож. Вон, к примеру, Марьяшка с соседнего двора давно на него засматривается, глазки строит.

Ульян поднялся, расправил плечи. На душе осталась горечь, но дышать стало легче. По своей натуре Ульян отличался легкостью характера. Жил так, как Бог положит. Дал Господь — пользуйся, владей, а если забрал, значит, так ему надобно было. Оттого и не переживал долго, хотя на дне сердца остался легкий осадок.

* * *

Все дни, что томилась в боярском тереме, Рогнеда ждала Ульяна. Верила, что вот сейчас взберется ее любый к ней и умыкнет, заберет с собой. Уедут и спрячутся далеко-далеко, там, где их никто не найдет. Ведь он простит ее, должен простить! Не вольна она в том, что с ней произошло. Умерла она, едва переступив порог боярской опочивальни. Затем умирала еще много раз, но боярин брал ее тело, а не душу, в которой еще теплилась искорка надежды.

За спиной послышался шорох. Рогнеда от неожиданности вздрогнула, обернулась. Скрипнув, приоткрылась дверь, пропуская вовнутрь женщину, одетую во все черное. Даже не взглянув на девушку, она прошла в комнату и стала доставать из корзины разную снедь. Горшочек дымящихся щей, молоко в крынке, пироги на блюде, сверху тряпицей прикрытые. Ставила тут же, на маленький резной столик. Так же молча удалилась, опять не удостоив пленницу взглядом.

По комнате распространился ароматный запах. Рогнеда почувствовала, что очень проголодалась. Присела на стульчик, взяла в руки деревянную ложку, принялась хлебать горячее варево. Ела без аппетита, а просто, чтобы силы поддержать.

К вечеру зашел боярин. По-хозяйски расположился в кресле, вытянув ноги в сафьяновых сапогах. Рогнеда опустила глаза на ковер, где отпечатался грязный след от боярских сапог. Затем заставила себя подняться, опустилась на колени, сняла один сапог, затем второй. Василий прошелся взглядом по склоненной голове, остановил взор на волосяном проборе, под которым просвечивала почти прозрачная кожа, на косе, упавшей на пол и почувствовал, как изнутри поднимается жар.

Сняв сапоги, Рогнеда не поднялась, а так и осталась сидеть. Повисло молчание. Было слышно как за окном, на большом подоконнике, воркуют два голубя.

— Соскучала? — наконец спросил боярин.

Рогнеда молчала. Но вдруг что-то толкнуло изнутри. Она подняла полные слез глаза на боярина.

— Отпусти меня, батюшка, — произнесла дрожащими губами чуть слышно. — Христом богом молю, отпусти! Истомилась я вся, не могу так более…

— Разве плохо тебе здесь? — Василий улыбнулся. — Или лучше было там, в халупе холопской? На подстилке из гнилой соломы? Ты подумай, куда вознеслась! И хочешь обратно?

— Хочу, батюшка. Лучше жить так, как жила прежде, чем быть у тебя рабыней. Ты и так забрал у меня все, не испросив согласия. Одно мне осталось, как утопиться, чтоб не опускать стыдливо глаза при встрече со старыми знакомцами.

— Дерзишь, холопка! — Василий оттолкнул Рогнеду. Встал, прошелся по комнате, остановился у забранного решеткой окна. — Забыла, кто ты, а кто — я. Будешь своевольничать, отдам на задний двор. Там и сгинешь.

— На все твоя воля. Мне теперь все едино… — И добавила: — Умерла я. Нет меня. Один дух бесплотный остался. Он и разговаривает с тобой.

— С ума что ль съехала, девица? — Василий поворотился от окна. — Несешь всякую чушь несусветную. Слушать невмоготу.

Василий не понимал, что с ним происходит. Вроде все, натешился. И можно девицу эту обратно отправить. Пусть доживает свой век так, как ей хочется. Хоть топится, хоть в петлю лезет. Ему-то что? Так бывало и прежде, когда еще батюшка живой был. Немало перебывало девиц в этой горнице, он и лиц-то уже всех не упомнит. Одни приходили — другие уходили. И расставался он с ними легко. Вроде, слышал в молодости, как девица одна, им на волю отпущенная, тут же с высокого обрыва бросилась. Он тогда только посмеялся и забыл тут же.

Но с этой девкой творилось что-то не то. Засела она в сердце, словно заноза. Чем она его взяла? Может, своей покорностью, раболепием, с которым каждый раз отдавалась ему? Может, жила в ней какая-то колдовская сила, вот и болит сердце у боярина? И расставаться он с ней не желает. А, может…

Измерив не единожды комнату шагами, боярин остановился над Рогнедой. Не отпустит он ее более, пусть здесь доживает. Столь долго, покуда не надоест ему. И детей пусть рожает, наследников. Хозяйство крепнет, разрастается, и надо уже думать, кому перейдет все его богатство, когда Бог призовет к себе. Вроде, молод еще, но годы идут, а в утехах и забавах не заметишь, как и жизнь минует. Оглянешься, а уже поздно будет. Потому о будущем надо сейчас думать. Девка эта крепкая, кровь с молоком. Оттого и детишки ладные пойдут. Такие мысли посетили Василия впервые, и он сам им удивился, даже улыбнулся в усы. Опять посмотрел на Рогнеду, на склоненную спину. Пущай живет. А там видно будет.

— К завтрему жди с утра, а пока почивай. Сегодня не приду более, дел невпроворот. — Сам быстро натянул сапоги, направился к дверям. У порога оборотился, коротко бросил: — Мысли дурные из головы выкинь. И при мне чтобы более не говорила такую чушь… Сейчас бабку к тебе пришлю. Пусть ко сну готовит, да мазями разными разотрет. Помни доброту мою и о дурном не мысли! — И вышел, хлопнув дверью.

Рогнеда осталась одна. На ковер упало несколько слезинок. Девушка встала, провела рукой по ресницам, смахивая слезы. С ненавистью посмотрела на дверь. Поняла, что не отпустит ее боярин, а будет и дальше измываться. Значит, надо притвориться покорной и ждать случая, чтоб улизнуть из этой клетки. Просить более нет смысла. Глух боярин к ее мольбам. Рогнеда подошла к окну, подергала за решетку. Крепко. Увидела как внизу, по двору, передвигаются люди. Захотелось на волю. Да так сильно, что кончики пальцев судорогой свело.

* * *

Прошло несколько дней. Рогнеда изменилась и вела себя столь покорно и раболепно, что боярин Василий успокоился. Понял он, что угомонилась девка и вразумилась. С тех пор получила она некоторую свободу. За высокий тын из частокола, что огораживал боярское имение, ее еще не пускали, но в пределах дома она могла передвигаться вполне свободно.

Но не одна, а с теткой Софьей, которая следовала за ней везде, словно тень. Та была единственная, кого видела Рогнеда кроме боярина Василия. Софья все время молчала. Рогнеда даже вначале подумала, что та немая, но оказалось, что нет.

Первым, кого встретила Рогнеда, покинув светелку, был ключник Матвей. Увидев девушку, тот смерил ее с головы до ног насмешливым взглядом, ощерился в улыбе. Рогнеда остановилась, вскинула голову:

— Что ж ты, дядька Матвей, почтения не выказываешь, раболепия? Я чай теперь твоими молитвами у боярина в чести?

Улыбка Матвея погасла, а глаза на заросшем лице забегали. Не ожидал он такого от еще вчерашней дворовой девки и не знал, как поступить.

— Я жду! — Рогнеда сложила руки на животе, в голосе почувствовался холод.

— Волю взяла, — пробормотал Матвей. — Забыла, кем была. Если бы не я, так бы и сгнила в чулане, вместе с дедом своим.

На лицо Рогнеды набежала тень. Дед, наверное, совсем извелся, не зная, что происходит с внучкой.

— Не твое то дело! — И добавила чуть погодя с пренебрежением в голосе: — Матвейка. Помни, кто ты теперь, а кто — я. Велю, и всю спину исполосуют батогами. Боярин мне верит и слово мое слушает.

И Матвей сломал себя. Он поклонился Рогнеде в пояс и отступил в сторону. Девушка оглянулась на Софью. Та поджала губы, но в глазах читалось одобрение. Рогнеда прошествовала мимо, напослях бросив, чтоб окончательно добить ключника:

— Помни свое место, смерд!

Как только Рогнеда удалилась, Матвей распрямил спину, прошипел:

— Ну, погодь! Выгонит тебя боярин, отыграюсь я ужо за свое унижение. Бедная будешь! Раздавлю гадину!

Когда вернулись с прогулки, Софья впервые разомкнула уста. Голос у нее был тихий, вкрадчивый. Будто и не говорила вовсе, а словно ветер шелестел в листве вековых берез.

— Зря ты так с ним.

Рогнеда вздрогнула, обернулась на голос.

— Злой он человек, памятливый, — добавила Софья. — Я давно его знаю. Еще с тех времен, когда девицей была. Прельстил он меня речами сладостными, а потом поиграл да бросил. И при каждом случае все уколоть норовил, чтоб больнее было.

— Что ж ты раньше молчала? Я уж думала, не немая ли ты часом?

— А что говорить без толку? Не люблю я языком зазря молоть. Да и говорить было не о чем. А сейчас, когда ты Матвея унизила — люба мне стала. Хоть и радостно на душе, но предупредить хочу — с Матвеем больше не злорадствуй. Хоть боярин и не особо его слушает, но тот может оговорить тебя, и тогда сгинешь, и никто о тебе не вспомнит.

Рогнеда поверила Софье. Истосковалась она по живой душе, способной понять и принять на себя часть ее горя. Поэтому и не подумала о худом.

— Спасибо, Софьюшка, — растрогалась Рогнеда. Подошла к женщине, приобняла за талию, склонила на плечо голову. — Знала бы ты, как мне тяжко. Как хочется выплакаться иногда, да некому. Выть охота белугой, да нельзя — боярин прогневится.

— Ты сильной должна быть, дева! — Софья провела сухой ладонью по спине девушки. — Такой наш век бабий. Терпеть и гордыню не проявлять. А боярин — он не плохой. Будешь слушаться его, и худого он тебе не сделает.

— Не люб он мне. Не могу я сердцу своему приказать. Всегда, когда вижу его, словно каменной становлюсь.

— Терпи! Как в писании сказано? Бог терпел и нам велел. Время все лечит. А на тебя он виды имеет. Какие — то мне не ведомо. Жди, и может — все образуется.

Рогнеда присела на край стула, смахнула набежавшую слезу. Что-то решив про себя, с надеждой посмотрела на Софью.

— Не передашь ли весточку родным моим? Боярина нет — в отъезде он. Так что беспокоиться не о чем.

— Это кому?

— Дедушке моему. Наверное, извелся весь, не зная, куда я пропала.

— Да уж донесла, скорее всего, молва-то людская, что ты в доме боярина.

— Все равно волнуюсь я.

Софья подумала немного, склонила голову.

— Хорошо, схожу ближе к вечеру. Еще что?

— Еще бы одну весточку передать.

— Кому?

— Ульяну. Что живет в конце кожевенного ряда.

— Это кто, дружок твой бывший что ли? — Софья недовольно поджала губы. — Это делать не буду. Не дай Бог, боярин прознает — тогда головы не сносить. Ни мне, ни тебе.

— Ну, пожалуйста, Софьюшка. Скажи только, что жива и здорова. Что думаю о нем беспрестанно. Хочу вырваться из темницы этой и голубкой к нему полететь.

— Ох, дева, дева… — Софья покачала головой. — Бес в тебя вселился, не иначе, раз меня на такое подбиваешь. Я для того и приставлена к тебе боярином прислугой, чтоб оберегать от всяких дурных поступков и помыслов. А ты вон, что удумала? — После паузы спросила: — Люб он тебе?

Рогнеда кивнула головой.

— Осенью хотели свадебку сыграть. А оно видишь, как все вышло?

— Ладно, возьму грех на душу. Если найду его, то передам все. Но мой тебе совет — лучше забудь. Прознает боярин — всех низведет под корень. И меня, старую дуру, что у тебя на поводу повелась.

— Прости меня, Софья. Ты уж сделай, а я отблагодарю.

— Чем ты можешь отблагодарить-то? Сама сидишь взаперти. Не ровен час — выкинет тебя боярин и все. Жизнь на том твоя и кончится… Просто, дочку ты мне напомнила. Сгорела та от лихорадки в младенчестве. А если бы Бог миловал тогда, то сейчас была бы такой же, как ты. Оттого и помогаю тебе… Да ладно, не о том сейчас речь. Как и обещала — под вечер схожу.

Софья обещание выполнила. Но вести были нерадостные. Дед лежал при смерти и со дня на день мог отдать Богу душу. А Ульяна она нашла. Узнав, что Рогнеда помнит его и ждет встречи, он вначале не поверил, а потом велел передать, что теперь де она вознеслась столь высоко, что до простых холопов ей дел не должно быть. Пусть живет в хоромах боярских, а про него забудет. Так будет лучше для всех — и для него, и для нее.

— Так и передал? — не поверила Рогнеда.

— Слово в слово. От себя я ничего не прибавила. Умным оказался вьюнош этот, Ульян. Понял, что не тягаться ему с боярином — оттого и выбросил тебя из сердца.

— Не верю я! — Рогнеда вскочила, забегала по тесной светелке.

— Не веришь, а зря! — В голосе Софьи было сочувствие. — Если даст Бог встретишь его, то сама и спросишь.

— Спрошу! Обязательно спрошу!

— Не шуми так! — Софья оглянулась на дверь. — Прознает кто, что я ходила поручение твое выполнять — худо будет.

— Прости, Софья. А сейчас оставь меня. Хочу побыть одна я…

— Не сотворишь ли с собой чего?

— Нет. О том не думай.

— Ну, тогда ладно. Пошла я. — И Софья удалилась.

Оставшись одна, Рогнеда принялась мерить шагами комнату. Мыслей в голове не было — одна пустота. Словно выгорело все, как после пожарища. Не верилось ей, что Ульян отринул ее, и хотелось ей одного — вновь посмотреть ему в глаза. С тем и прилегла на кровать, погрузившись в неспокойный сон.

На следующий день Рогнеда в сопровождении Софьи отправились на ярмарку. Ключник, который в отсутствии боярина верховодил всем, вначале пущать не хотел. Но Рогнеда так на него посмотрела, что тот вмиг смирился.

— Идите, — проворчал беззлобно. — Мне-то что? Но дознается боярин, что покидали усадьбу, худо вам будет… Митроха!!! Открывай ворота, боярыня на ярмарку собралась, — крикнул воротному с издевкой. Тот осклабился и распахнул ворота.

Ярмарка, раскинутая вдоль обоих берегов реки, случалась каждый год. Вокруг все шумели, кричали, ругались, смеялись во весь голос. Купцы и заморские гости на разных языках расхваливали свой товар, стараясь перекричать друг друга. Тут же, создавая еще большую толчею и суматоху, сновали подавальщики да приказчики с мешками и свертками.

Долго бродили Рогнеда с Софьей меж торговых лавок. То тут остановятся, смотря на диковинные женские украшения, то там, рассматривая поневы,[14] бисером обшитые. Глаз было не оторвать от такой красоты, и Софья насилу увлекла Рогнеду далее.

Солнце уже перевалило на вторую половину дня, когда, устав бродить между торговых рядов, Софья присела на лавку в тени развесистой березы.

— Пошли ужо домой. Хватить ходить. Не ровен час, боярин вернуться может.

Рогнеде не хотелось возвращаться обратно в тесную светелку, где сам воздух напоен несвободой. Здесь так вольготно и радостно, и дышится легко.

— Давай еще немного прогуляемся вдоль речки, — стала она упрашивать Софью. — Пройдемся чуток туда, и обратно возвернемся.

— Поздно уже. Да и народу поубавилось — вон, все домой спешат. И нам пора. Давай сбираться. Чует мое сердце, неча тут долго засиживаться.

— Ты иди, а я потом тебя догоню.

— Вишь, чего удумала. Ладно, что с тобой сделаешь. Пошли, прогуляемся. Только недолго, — добавила Софья, тяжело поднимаясь с лавки. И пошла вслед за Рогнедой по узкой тропке, мимо двух огромных валунов спускающейся к речке Суле.

Не знали они, что за одним из валунов притаился Михалко и блестящими глазами смотрел за приближающимися женщинами. Рогнеду и старую Софью он заметил уже давно. В тот самый момент, когда они только вышли за ворота. И следил, неотступно двигаясь позади, прячась меж лавок.

Михалко впервые покинул свое убежище, где укрывался по указу боярина. Потому не знал, что Рогнеда состоит в приживалках у хозяина. Подумал, что зашла дева по какой-то надобности на боярский двор и, не найдя боярина, повернула в обрат. А Софья знакомая ее аль сродственница, потому и идут вместе. Желание обуяло Михалко сразу, как только увидел Рогнеду со спины и впился взглядом в тугую девичью косу. Забыл он сразу все наставления Василия и угрозы. Если бы и вспомнил, то отмел бы сразу. Боярин далеко, а девица рядом, всего в двух шагах. Укрыл боярин один раз, укроет и другой. Куда ему без верного помощника? Ну, и съездит по роже пару раз. Что с него убудет что ли? Это ничто по сравнению с тем удовольствием, которое ожидает впереди.

Женщины приближались. Михалко оглянулся вокруг. Никого. Только на другом берегу отдаленным гулом слышны чьи-то голоса. Михалко облизнул губы.

— Все, не пойду дальше! — Женщина остановилась, оперлась о ствол дерева. — И так уже далече ушли. Пора возвращаться. Слышь меня, нет?

Рогнеда остановилась, призывно махнула рукой.

— Смотри как хорошо кругом. Красотища, аж голову кружит.

— Чего она тут красивого нашла? — проворчала Софья. — Вода да камни одни. Возвертаться надо, говорю.

— Счас, тетушка, счас.

В этот момент что-то темное вывалилось из-за ближайшего камня, схватило Рогнеду в охапку и повалило на землю. Девушка слабо пискнула и замолкла. До Софьи не сразу и дошло, столь быстро все случилось. А когда дошло, она вскрикнула и бросилась вперед, нисколь ни заботясь об опасности. Откуда и сила взялась в охваченных подагрой ногах? Главное спасти, выручить девицу, доверенную ему боярином.

— Люди добрые!!! Помогите!!! Убивают!!! — кричала, семеня по узкой тропке, спускавшейся к самой воде.

Когда Софья подбежала, Рогнеда еще сопротивлялась.

— Отпусти, аспид! — Женщина вцепилась рукой то ли в шкуру, то ли в одежду страшного чудовища. Михалко почувствовал за спиной какое-то движение, и не глядя двинул рукой. От толчка Софья отлетела назад и, ударившись о камень, затихла.

* * *

Как только с пригорка открылся вид на далекий город, боярин дал знак остановиться. Лошади, мотая густыми гривами и отгоняя комаров, остановились. Седоки попрыгали на землю, разминая затекшие от долгой езды чресла. Негромко переговариваясь, возничие подтягивали ослабшие подпруги. Пешие воины окружили ровным квадратом стоянку боярина, зорко поглядывая по сторонам.

До города оставалось совсем чуть-чуть, но боярин почему-то не спешил. Он слез с лошади, прошелся взад вперед, сладко потянулся.

— Велишь квасу подать, боярин? — сунулся под руку Гришка-холоп.

Боярин немного подумал, отрицательно мотнул головой.

— Нет. Дома будем квасы распивать. Недалече уже осталось. Сейчас отдохну малость, и дальше двинем.

Возвращался боярин из дальней поездки с немалым прибытком, и оттого на сердце было легко и весело, как будто словил в руку жар-птицу. Держит, не отпускает, а она все трепыхается и норовит вырваться, но это зря — хватка у боярина сильная, цепкая. Что раз взял в руку, то уже не отпустит. А, может, так оно и было на самом деле? Сидит сейчас его птица в тереме — хозяина своего дожидает. Или не ждет и плачет горючими слезами и все норовит вырваться на волюшку?.. Которой он, боярин Василий Колычев, лишил ее. Но на то он и боярин, чтобы брать то, что ему Богом положено.

Василий улыбнулся. Часто в дальней поездке ему вспоминалась Рогнеда. Чем в душу запала эта холопка? Вползла, словно змея, и не отпускает. Свернулась тугими кольцами где-то там и смотрит изнутри, наблюдает. Даже заморские девицы, созданные для услады души и тела, не радовали. Оттого и остановился здесь на пригорке, чтоб отстрочить сладостный миг встречи.

— Гришка! — крикнул не оборачиваясь. — А подай-ка все же квасу.

— Сейчас, боярин, — тут же отозвался верный холоп. — Я мигом. Квасок-то хороший. Ядреный.

Василий поднес ко рту полный жбан квасу. Отпил глоток. В нос ударил терпкий хлебный запах. Квас и впрямь был хорош. Краем уха уловил как внизу, под пригорком, куда не долетал взгляд, вроде как шумит кто-то. Василий досадливо поморщился.

— Ну-ка, пойди, узнай, кто там расшумелся. Да приструни, ежели что.

Гришка скакнул вниз, но вскоре вернулся. За ним поспешал воин из охранной сотни. Подошел ближе, поклонился в пояс боярину.

— Ну, чего там? — Василий отпил еще глоток. — Чего орете, как черти оглашенные?

— Прости, боярин, что криком потревожили тебя. Но Ванька, сынок мой востроглазый, заметил, что вроде в кустах, около самой воды, барахтается кто-то. Я не усмотрел, а он уже шасть туда, а как прибежал назад, то и рассказал, что дядька бородатый какую-то женщину душит. Ну, душит и душит — эка невидаль! — Воин развел руками. — Чего зря шуметь-то. Пинька да Севка хотели броситься туда, да я насилу их и удержал. Не было наказа от боярина, чтоб по кустам шарить. А девка что ж… Можа, Ваньке и привиделось. — Воин замолчал, потом виновато добавил: — Вот и расшумелись.

Настроение у боярина хорошее. Он отпил еще квасу, передал почти опорожненный жбан Гришке, вытер усы.

— Ну, так сбегайте, узнайте, что там за злодейство происходит. Может, христианская душа погибает? Спасете, и на том свете зачтется. А вы стоите, словно обухом пришибленные. Давайте, только мигом.

— Как прикажешь, боярин! — Воин поспешил вниз.

Боярин прошелся взад-вперед, вытянул голову, но в том месте, где исчезли воины, было ничего не разглядеть — ивняк плотной стеной укрывал край берега. Наконец увидел, как воины возвращаются. И вроде несли кого-то.

Запыхавшись, воин поднялся к боярину, проговорил зло:

— Убег, аспид. Пиньку вон успел садануть коленом под пах и скрылся в лесу. Шустрый оказался, вражина. А девке не повезло. Наверное, успел свое дело справить. Вот она.

Воины расступились. Рогнеда лежала почти нагая, только слегка прикрытая изодранным сарафаном. Разметавшиеся волосы закрывали лицо, но боярин узнал ее сразу и пошатнулся. Захотелось опять квасу. Только крепкого, хмельного, чтоб вмиг все мысли отшиб.

— Там еще была одна, старуха, — добавил воин. — Но мы не стали ее сюда тащить. Как раз обоз мимо проезжал, мы ее в деревню и спровадили. Может, оклемается, если Бог даст.

Воины перекрестились, не сводя взгляда с девушки.

— Чего уставились, оглоеды? — Василий очнулся, повел вокруг мутным взглядом. — Нечего пялиться! Прикройте наготу-то ее! Да в обоз ее поживее! И погоняйте!!! Погоняйте!!!

Боярин орал, брызгая слюной, и вокруг забегали, засуетились. Впервые видели боярина в таком исступлении и всерьез испугались.

— Гришка! — Василий схватил отрока цепкими пальцами, притянул к себе. — Скачи в город и чтоб к нашему приезду лекаря нашел. Самого лучшего. Не найдешь — шкуру спущу, брошу псам на съедение. Понял все?

Гришка испуганно кивнул.

— Тогда пошел!

Гришка кинулся к лошади, взлетел в седло. Конь от неожиданности встал на дыбы, но Гришка вонзил пятки в бок жеребца и через мгновение исчез под горой.

Когда подъезжали к городу, к боярину осмелился приблизиться давешний воин, Архип, спросил опасливо:

— Дозволь слово сказать.

— Ну, чего еще?

— Узнал я его, хозяин. Когда тикал он к лесу. Со спины, но узнал.

— Кто? — Боярин развернулся в седле, в глазах плясали молнии.

— Михалко это, боярин… Он. Ошибиться я не мог, — вполголоса проговорил воин, склонившись к плечу боярина.

— Тать!!! — выдохнул Василий. — Найду — на куски порву злыдня!!!

До города домчали быстро, хотя и старались двигаться осторожно, чтобы не растрясти Рогнеду. Она была жива, только стонала все время и вскрикивала, когда телега подпрыгивала на ухабах.

Василий ехал в середине обоза. Гнев прошел, осталась только досада. На себя, что так все случилось, на верных людей, что недоглядели, и на Михалко, посмевшего ослушаться его повеления. Василий не терпел, когда делалось что-то помимо его воли, а Михалко ослушался, поэтому он умрет. Дело не в Рогнеде, хоть и прикипел к ней душой, а в его боярской воле.

Василий подозвал к себе Архипа.

— Возьми с десяток людей и вертайся назад. Михалко найди и убей. Мне он не нужен — не могу в глаза его смотреть. Не возвращайся, пока не найдешь татя… — Василий подумал еще, хотел что-то добавить, но передумал, а только рукой махнул.

Рогнеду положили в горнице. Тут же явился Гришка. За ним, опираясь на суковатую палку, плелся старик с белой бородой, свисавшей почти до пояса.

— Вот, боярин, — Гришка кивнул на старика, — единственный лекарь, которого сыскать удалось. Правда, веры не нашей он, а халдейской, но на Руси давно живет и людишек от болезней всяких излечивает. К нему даже, говорят, сам князь единожды обращался.

— По-нашему разумеет?

— Разумеет, боярин.

— Тогда поглядим, какой он лекарь! — Василий подошел к старику, посмотрел сверху вниз в водянистые глаза. — Тебя как звать?

— Зови меня Феофаном, боярин. — Голос был тихим, едва слышным.

— Вылечишь девицу?

— Смотря, какой недуг ее свалил, — важно ответил Феофан, переложив клюку из одной руки в другую. — Осмотреть ее надо. Тогда точно могу ответствовать.

— Тогда смотри, не тяни!

— Вели выйти всем.

Боярин махнул рукой, и вся прислуга вывалилась в сени. Остались только Василий, Феофан да Рогнеда, стонущая на ложе. Феофан подошел ближе, откинул легкое покрывало. Потрогал сухой ладонью лоб, провел руками вдоль всего тела, нагнулся ниже, почти касаясь носом тела, пошевелил губами. Странно, но Рогнеда стонать перестала, только дышала тяжело, с придыхом. Василий настороженно следил за лекарем. Феофан разогнулся, озабоченно посмотрел на боярина.

— Тяжелый недуг у нее. Не только телесные раны, но и душевная боль гложет девицу. То хуже. Стоит она на грани, где заканчивается жизнь и начинается царство мертвых.

— Не говори загадками, дед. Скажи одно: вылечишь?

— Попробую, боярин. Но не все в моей власти. Боги наградили меня знанием и умением, но есть то, что во власти только Всевышнего одного.

— Не вылечишь — собакам скормлю, — пригрозил Василий.

— Не грози, боярин! — В глазах Феофана заплясали искорки. — Стар я для угроз твоих. Много повидал за годы странствий и бояться разучился. Ты лучше молись, и Аллах тебя услышит. — Феофан посмотрел на Рогнеду. — Кто она тебе? Дочь, аль приживалка?

— Тебе какое дело? — взвился Василий. — Дерзишь, старик! Смотри, а то и вправду батогов отведаешь.

— Ладно, боярин, не время разговоры разговаривать. Оставь меня наедине с девицей. Как нужен будешь, позову. — Лекарь скинул с плеча холщовый мешок и принялся рыться в нем, напрочь забыв о боярине.

Василий прошелся по горнице, наблюдая за странным лекарем, потом пожал плечами и вышел в сени.

Остаток дня и ночь из горницы, где Феофан колдовал над Рогнедой, вестей не было. Боярин приставил к дверям двух стражников и строго наказал чуть что — звать его немедля. Сам занялся делами, коих скопилось за время его отсутствия немало.

Ближе к вечеру боярин позвал Матвея. Василий, распаренный после бани, в чистой холщовой рубахе, сидел за столом, трапезничал.

— Куда Софья запропастилась? Что-то не вижу я ее. Или в бега подалась, старая ведьма, узнав, что такое приключилось?

— Нет, батюшка… — Матвей кашлянул в кулак. — Представилась она. Померла, значит. Разыскал я ее на подворье, куда привезли от реки. Знал, что ты будешь спрашивать, потому и не сидел, сложа руки. Когда нашел, она уже и не дышала. — Матвей перекрестился на образа. — Крепко приложил ее злыдень о камень. Душа вмиг и отлетела.

— Померла, значит… — Василий тоже осенил себя крестом, задумчиво пожевал губами. — И спросить не с кого. А ты куда смотрел, старый дурень?

— Так это… — Матвей замешкался, виновато посмотрел на боярина. — Своевольничать она стала. Затворница то есть. Как только ты отъехал, она вообще меня слушать перестала. Кричала прилюдно на верного раба твоего, а Софья во всем ей потакала. И в тот раз не хотел я ее пущать на ярмарку, но она как крикнет! Холопом обозвала да смердом. А разве я того достоин? Ведь верой и правдой тебе, батюшка…

— Ладно плакаться-то, — раздраженно оборвал боярин. — Тебе что указано было? Никуда ее со двора не выпускать. А на деле вышло как?

— Прости, боярин! — Матвей упал на колени.

— Проваливай. Да ступай на задний двор, к Курьяну. Пусть всыплет тебе десяток ударов кнутом. В следующий раз умнее будешь, да понятливее.

Матвей поднялся с колен, не разгибаясь и пятясь задом, выскользнул из горницы.

Утром, едва боярин протер спросонья глаза, прибежал один из стражников.

— Боярин, лекарь тебя кличет.

Василий поспешил на зов. В светелке за прошедшие сутки ничего не изменилось. Только пахло по-другому. Травами пряными и еще чем-то незнакомым. Рогнеда лежала в том же положении, сверху укрытая теплым покрывалом.

— Чем обрадуешь, старик?

Феофан тянуть не стал, а сказал главное:

— Боюсь, что вести мои нерадостные. Девица еще жива, но половинка ее души уже переселилась в потусторонний мир и тянет за собой другую. Темные силы держат ее там крепко и не отпускают. Даже заклинания, коим меня обучили наши маги — не помогают. — Феофан помолчал, поднял глаза на боярина. — Она тает. Дело тут не в телесных страданиях, а в душевных. Она просто не хочет жить и не сопротивляется злым чарам. Если оставить все как есть, то времени осталось до захода солнца.

— Значит, она умрет?

— Да, боярин. К утру ее тело уже остынет.

— Так… — Василий закрыл глаза. Горечи не было, опять вспыхнула досада, что так нелепо все вышло. Висит над ним какой-то рок. Может, боги прознали про то зло, что он сотворил с отцом? И теперь мстят?

— Позволь молвить, боярин, — Феофан неожиданно нарушил ход мыслей.

— Еще что? Ты сделал свое дело. Получи у ключника положенную плату и можешь проваливать.

— Плата не нужна мне, боярин. Хоть, не скрою, и люблю я золото, но с тебя его не возьму. — Феофан помолчал, огладил бороду. — Хочу совет тебе дать, боярин. Потому как вижу, что прикипел ты душой к девице этой и вижу, что судьбы ваши связаны воедино.

— Некогда разные истории слушать. Самое время выносить ее на погост. Так ведь, по-твоему, выходит?

— Так, да не так. Ты послушай, а потом решай, как поступить.

— Странный ты какой-то старик, непонятный… Ладно, сказывай.

— Случилось это в те времена, когда прадед моего прадеда был еще совсем юнцом, — без долгих предисловий начал Феофан таким же тихим голосом. Сам, видно, понимал, что времени и впрямь осталось не так и много. — В городе Магрибе жил шах. И была у него дочь, прекрасная гурия, равной которой по красоте и уму не было во всем подлунном мире. Шах не чаял души в своей дочери, но однажды случилось несчастье. Свалил дочь шаха неизвестный недуг. Что только не делали известные своей мудростью маги и лекари, прославленные ученостью. Но все было напрасно — дочь шаха угасала на глазах. Бедный шах совсем отчаялся и не знал, что делать. Тогда первый визирь рассказал ему про древнего старца, жившего уединенно в горах Маравиншаха. Это была последняя надежда, и шах ухватился за нее. За старцем был срочно отправлен конный отряд. Когда его доставили ко двору, он осмотрел дочь шаха, лежавшую без сознания, и изрек, что только благородный металл и камни древних прародителей могут излечить ее. Тут же дочь шаха отнесли в сокровищницу, расположенную под самым дворцом шаха, и оставили на три дня. А когда вернулись за ней, то увидели, что девушка сладко почивает, окруженная драгоценными камнями и слитками из золота. Шах возликовал, что болезнь отступила, и хотел тут же наградить отшельника, но тот пропал и больше старца не видели ни в городе, ни в горах. Растворился он бесследно среди древних дорог. Девушку больше недуг не посещал, и она счастливо дожила до старости и покинула этот бренный мир в положенное время, когда Аллах призвал ее к себе. — Феофан помолчал, потом добавил: — Вот такая история, боярин. Что в ней правда, что вымысел — о том не знаю, но ее еще долго передавали из уст в уста, и так она дошла до моих ушей.

Боярин Василий недоверчиво посмотрел на Феофана, перевел взгляд на Рогнеду. Под тонким одеялом было заметно, как тяжело вздымается грудь девушки.

— К чему ты рассказал ее, старик?

— Не знаю, боярин. Просто пришла на ум, я тебе и поведал. А ты уж сам решай, как поступить.

— Ладно, лекарь, ступай! — боярин махнул рукой. — Сказка твоя хороша, но только для старух, коротающих свои последние дни, и для малых детей.

— Как знаешь, боярин. — Феофан поклонился и, опираясь на посох, медленно вышел из боярских покоев.

Василий, оставшись один, прошелся по светелке, остановился около Рогнеды. В сказку, рассказанную лекарем, он не поверил, но терять Рогнеду не хотел. В голову пришла нежданная мысль. А вдруг понесла она от него? И вскоре на свет появится его сын, наследник? Такое вполне может быть, и тогда она должна жить. Василий подошел к образам, перекрестился. Все в руках божьих и только Он решает, кому жить, а кому умирать.

Покопавшись в памяти, Василий вспомнил, что нечто подобное слышал уже, когда был совсем еще юн. В древних былинах рассказывалось, что часто волхвы прибегали к этому способу, как к единственно верному. Верили они, что золото и камни, тая в себе какую-то неизвестную тайну, способны излечить от самого тяжелого недуга.

Василий остановился около двери, зычно крикнул:

— Гришка!

Отрок явился тотчас, остановился в дверях, вопросительно посмотрел на хозяина.

— Распорядись, чтоб в сенях не было никого. Чтоб ни одна живая душа не путалась под ногами. Гони всех в шею и сам проваливай куда подальше. Увижу кого — батогов отведаете.

— Сделаю, боярин! — Гришка не высказал удивления, поклонился и убежал выполнять повеление хозяина.

Василий выглянул в окно, увидел, как забегала дворня, приметил стражников, выгоняющих всех домашних на улицу. Среди них метался Гришка, иногда покрикивая на особо нерасторопных. Вскоре топот от множества ног в коридорах стих. Боярин еще выждал немного, подошел к ложу, скинул одеяло и поднял на руки почти бестелесную девушку.

Выйдя в коридор, подошел к заветной двери и, придерживая одной рукой ношу, отпер. Изнутри привычно пахнуло холодом и сыростью. Задвинув дверь на место, стал спускаться в подземелье.

Положив Рогнеду на ворох соломы, принялся доставать из ящиков золото, камни драгоценные, украшения и сваливать в одну кучу. Все делал не спеша, без торопливости, как привык всегда. Умаявшись, сел передохнуть, прислушался к себе. Губы тронула усмешка. Что он делает? Иль действительно так дорога ему эта холопка, раз решил принести ее в самое сокровенное? Но мысль пришла и тут же упорхнула, так и не додуманная до конца, а Василий вновь принялся за прерванное дело.

Когда куча выросла достаточно, остановился, вытер вспотевший лоб. Еще раз поразился, как обширно его богатство. Не дай Бог прознает кто, тогда и со свету сживут. Непроизвольно оглянулся, пошарил взглядом по темным углам. Никого, только девица на ворохе соломы. Василий подумал, что, возможно, она единственная не рода Колычевых, кто за столько столетий посетил сокровищницу. Пусть и бездыханная, но все ж живой человек. Опять спросил себя: может, зря все это затеял? Но отступать Василий не желал и не хотел. Если оклемается, то он найдет способы, чтоб она забыла об этом месте. Ну, а если помрет, а сказка так и останется сказкой, то что ж… На все воля божья!!!

Василий разровнял переливающиеся в свете факела драгоценности, поднял Рогнеду и положил в самую середину. Только Василий отнял руки, девушка застонала и вроде как ресницы чуть дрогнули. Неужели тайная сила уже начала действовать? Василий поднялся с колен, трижды перекрестился и, осторожно ступая, покинул сокровищницу. Напоследок оглянулся на Рогнеду. Девушка по-прежнему лежала, не подавая признаков жизни.

* * *

Она погружалась все глубже и глубже, сознание меркло, и только временами вспыхивали видения далекого детства. Вот она в легком платьице бежит по лугу среди ковра из полевых цветов. Видение пошло рябью, и она ощутила себя парящей в воздухе. Маленькая девочка смеется, старается ухватиться за бороду дядьки, но его лицо то отдаляется, то приближается вновь. Она пытается его вспомнить, но не может — память занята чем-то другим. Картинка сменилась. На месте незнаемого дядьки вырос страшный зверь, лохматый и мерзкий. Он тащит ее куда-то в темноту, скалясь и роняя с желтых клыков клочки пены. Она сопротивляется, но сил нет, а взять их неоткуда. Темнота кругом, одна темнота. Дышать становится все труднее, и она продолжает погружаться туда, откуда выхода уже нет. Там одна холодная, пугающая пустота и ничего более. Но вдруг, на последнем издыхании, незнамо откуда появилась опора. Душа воспарила, окрепла, рванула ввысь и… вынырнула на поверхность.

Рогнеда открыла глаза. Первое, что увидела, был низкий потолок, сложенный из камня, весь покрытый сеткой морщин. В теле ощущалась легкость, а голова была пустой, как жбан из-под кваса и ни одной мысли. Осторожно приподнялась, поджала под себя ноги, да так и замерла. Обвела взглядом комнату, где непонятно как оказалась.

На стене едва чадил факел, пламя почти погасло, только изредка вспыхивали запоздалые языки огня. И тогда вся комната сверкала, переливаясь разными цветами. Рогнеда поняла, что умерла и вскоре предстанет перед Богом. Или еще спит и продолжает бредить? Закрыла глаза, помотала головой, вновь открыла. Ничего не исчезло, все осталось на своих местах.

Почувствовала, как в правый бок уперлось что-то острое. Пошарила рукой, вытянула из-под тела маленький камешек, поднесла к глазам. Блеск ударил в глаза, и она от неожиданности зажмурилась. Отбросила руку с камнем, еще раз осмотрелась. Рядом лежали бусы из таких же камней, только чуть поменьше. Внезапно поняла, что это — драгоценности, и она лежит на них, как на простых камнях. Осмелев, зачерпнула горсть, пересыпала из руки в руку, любуясь игрой света. Разомкнула ладони, и камни просыпались золотым дождем, отозвавшись в ушах мелодичным звоном.

Рогнеда поднялась на ноги, осторожно ступая, обошла маленькое помещение. Нигде не заметила и намека на дверь. Несмотря на то, что не было заметно ни одного отверстия, дышалось легко и свободно. Стороной стояло несколько ящиков. Отомкнула один. Те же камни, что и рассыпанные по полу. Все больше девушкой стал овладевать страх.

— Эй!!! — крикнула и сама испугалась своего голоса. Звук, отразившись от стен, повис в воздухе.

Она задрожала, обхватила руками плечи. Только тут заметила, что стоит совершенно нагая. Торопливо подняла с пола кусок материи, кое-как обмотала вокруг талии. Память стала понемногу возвращаться. Всплывали в памяти знакомые лица. Ульян, боярин Василий, ключник Матвей, дед. Вспомнила, что с ней произошло до того, как… До того, как очутилась здесь? Да, после того, как на нее напал возле реки зверь, она не помнит ничего. Только истошный вопль Софьи. И все — дальше пустота.

За спиной услышала шорох. Испуганно оглянулась. Одна из стен медленно отодвинулась в сторону, обнажив черный провал. Показался человек и застыл на пороге, удивленно глядя на дрожащую девушку. Она поежилась, сделала шаг назад, но, натолкнувшись на шершавую стену, замерла.

Василий не поверил глазам, когда увидел Рогнеду. Быстро перекрестился, шагнул внутрь.

— Оклемалась, — произнес, откашлявшись. — А я уж думал, Богу душу отдала. Не верил, что поможет древнее сказание. Прав оказался Феофан, прав.

Рогнеда перевела дух. Значит, не чудовище неизвестное заперло ее здесь, рассыпав зачем-то вокруг драгоценные камни, а всего лишь боярин. Сделала шаг навстречу.

— Как я… — Голос не повиновался. — Как я оказалась здесь? Ничего не помню…

— Это и хорошо, что не помнишь. Долго обо всем рассказывать. Думал, помрешь, потому и приволок тебя сюда.

— Ты?

— Я. А кто ж еще?

— А зачем? И это что? — показала рукой вокруг.

— Тебе какое до того дело? Жива, и слава Богу, — раздраженно ответил боярин, но сжалился и пояснил: — Плоха ты совсем была. Самые лучшие лекари и знахари тебя осматривали, да все без толку. Тогда и посоветовал лекарь один золотом тебя лечить. Я и принес тебя сюда бездыханную. Думал — зря все, ан нет оклемалась.

— Спасибо тебе, боярин.

— После благодарить будешь. А пока погодь, я приберусь здесь, и наверх будем выбираться.

Боярин прошелся по келье, окинул взглядом рассыпанные драгоценности. Еще раз подумал про правоту заезжего лекаря. И уверился в силе Господа, не оставившего в трудную минуту.

— Помоги-ка, — бросил через плечо Рогнеде. — Одному здесь долго копаться придется. Надо торопиться — вечер уже на дворе.

Девушка наклонилась и стала собирать горстями рассыпанные камни и относить их обратно в ящики. Каждый раз она поражалась неземной красоте и чудодейственной силе, исходившей от камней. При каждом прикосновении руки как будто жаром обдавало и даже слегка покалывало в кончиках пальцев.

Вдвоем управились быстро. Боярин напоследок все придирчиво осмотрел, взглянул на Рогнеду. Девушка стояла, по-прежнему зябко кутаясь в кусок материи.

— Ну-ка сними это, — Василий кивнул на плат.

— Зачем? — Девушка стыдливо обхватила плечи руками, испуганно взглянув на боярина.

— Сымай, говорю! Может, камешек куда закатился… Сымай, да провернись вокруг себя. Да поживее!

Рогнеда выполнила все, что тот требовал, а потом вновь закуталась, не поднимая глаз на боярина. Василий удовлетворенно кивнул.

— Все, пошли отсель.

Темными коридорами прошли в горницу. Оказавшись вновь наверху, Василий облегченно вздохнул, распоясал кушак, снял кафтан, кинул на лавку.

— Иди к себе, да переоденься. Там тебя девки сенные ожидают. Они и приберут тебя.

— А Софья? — робко спросила Рогнеда.

— Померла твоя Софья! — Рогнеда вздрогнула. Василий это заметил, махнул рукой. — Чего дрожишь? Туда ей и дорога, ведьме старой. Не уследила за тобой, вот Бог ее и покарал. Нечего было шляться, где ни попадя. Ну, чего стоишь? Иди.

Сенные холопы, увидев Рогнеду живой и невредимой, мелко крестились и отступали с дороги. Встретился Матвей и, ни слова не сказав, отступил в темный угол. Рогнеда на него даже не взглянула, а по крутой лесенке стала подниматься наверх.

Девки ее уже ждали. При виде Рогнеды заохали, запричитали.

— Успокойтесь вы, — устало проговорила девушка, садясь в неглубокое кресло. — Раскудахтались, словно куры. Делайте лучше, что боярин приказал.

Девки, все еще всхлипывая, принялись за свое дело. Осторожно разоблачили от материи, уложили на кушетку и принялись растирать благовониями. Под умелыми руками Рогнеда почувствовала, как по всему телу разливается приятная истома. Временами, поворачивая ее с боку на бок, девки ласково называли боярыней. Рогнеда улыбнулась, почувствовав, как в уголках глаз набухают слезы. Какая она боярыня? Так, приживалка при боярине Василии. Как долго он будет ее терпеть — одному Богу ведомо. Спас от болезни тяжкой, а к завтрему может и на улицу выгнать, как собаку побитую. Кому она тогда нужна, подстилка боярская? Никому. Ульян — и тот от нее отвернулся. Ульян, где ж ты сейчас?.. Неужто, правда то, что ты через Софью передал?..

Сенные девки, неслышно двигаясь вокруг Рогнеды, принялись облачать ее, доставая из сундуков праздничные одежды. Вначале шла нательная сорочка с длинными рукавами, скрепленными у запястья цветными наручами.[15] Подол сорочки украшали бусинки и плетеный ажур. Вокруг талии повязали тонкий поясок, служивший оберегом от нечистой силы.[16] Затем надели льняную поневу. Одна из девок принялась расчесывать волосы частым гребнем, вплетая широкую вышитую ленту. Прическу скрепили кожаным обручем с высокими зубцами, называемым венцом. На ноги надели мягкие кожаные сапожки без каблуков с цветным орнаментом. Рогнеда встала перед зеркалом, оглядела себя со всех сторон. Хороша, нечего сказать! Чего, интересно, боярин распорядился приодеть ее во все самое лучшее?

Боярин ее уже заждался. Она села напротив него, не поднимая глаз. Взяла расстегай, откусила маленький кусочек, покосилась на кубок с вином, но не притронулась. Василий молчал. Наконец, осмелев, подняла глаза на боярина, тихо спросила:

— Что теперь со мной будет?

— Ничего не будет. Будешь при мне. А там — как время покажет.

— Выгонишь?

— Может, и выгоню, если своенравна будешь и непослушна. А будешь хорошо себя вести — оставлю.

— Зачем я тебе, боярин?

— Зачем? — Василий налил себе еще вина, медленно выпил. Посмотрел поверх кубка на Рогнеду. — Ты мне наследника родишь. Продолжателя всех дел моих. Сделаешь это, и сама проживешь до старости в довольстве и удовольствии.

Рогнеда опустила глаза, почувствовав, как щеки наливаются краской. Знала она, догадывалась, что не пустая уже, а в чреве ее новая жизнь зарождается. От того томление в душе было, и страх смешивался с любопытством. Боярин, видно, и сам о том прознал, потому и не дал ей умереть, а к жизни возвернул.

— Не достойна я, — сказала, чтоб только не молчать.

— Достойна, не достойна — о том мне судить. — Боярин помолчал, прищурил глаза, по-другому взглянул на девушку. — О том, что видела в подземелье — забудь и из головы выкинь. Как будто и не было ничего, а привиделся тебе сон сказочный. Ну, а если сболтнешь кому, и я о том прознаю — до конца дней своих света белого не увидишь. В том слово мое крепко! — Боярин понизил голос, наклонился через стол. — Запомни: ты единственная, кто не нашего рода, прознавшая о сем кладе. Тайну эту мы храним свято и никого туда не допускаем. Но, видно, так Богу угодно, чтоб ты тоже о том прознала. Но о предупреждении моем помни. Все поняла?

— Да, батюшка, — Рогнеда кивнула головой, вновь увидев перед собой россыпь драгоценных камней.

— Тогда ладно. — Василий отвалился от стола, откинулся на резную спинку стула, зевнул. — А теперь ешь, да поторапливайся. Время позднее, почивать пора.

* * *

Прошло три дня. Рогнеда почти оправилась от постигшего несчастья и только временами вздрагивала во сне. Но это происходило все реже и реже.

Теперь она часто прогуливалась по двору. Иногда ловила на себе завистливые взгляды или какая-нибудь старуха при виде Рогнеды возьмет, да и подожмет презрительно губы. Девушка этого не замечала, а молча проходила мимо, слыша за спиной, как шепчутся завистники. Сзади неотлучно следовали два могучих холопа, поигрывая плетьми из воловьей кожи. Их приставил боярин, и теперь они следовали за Рогнедой, куда бы та ни пошла. Сам боярин на следующий день опять куда-то пропал, и Рогнеде стало скучно. К опеке боярина уже привыкла и со своей долей почти смирилась. Однажды подумала, что права была Софья, царствие ей небесное. Время все лечит. Но нет-нет, да и кольнет на дне души острие своенравия и захочется опять на свободу. Туда, где она одна вольна распоряжаться своими поступками, а не жить по указке грозного боярина.

Устав гулять, подолгу стояла у окна, наблюдая за дворовой жизнью. В один из дней, с высоты терема заметила, как во двор въезжает груженая телега. Проехав весь двор, остановилась возле амбара. Оттуда выскочили два холопа и стали споро разгружать ее. Возница слез, подошел к лошади, подправил подпругу. Что-то знакомое уловила Рогнеда в облике возницы. Присмотрелась, и тут же сердце заколотилось, запрыгало в груди, готовое выскочить. Это был Ульян. Он. Тот, про которого она почти стала забывать.

Ноги сами вынесли на улицу, и она поспешила через весь двор. Стража тут же прилепилась за спиной. Посередке двора Рогнеда опомнилась, повернулась, строго велела:

— Отойдите прочь! Нечего за мной везде ходить. Не сбегу я, не бойтесь.

— Не велено, — лениво ответил один, глядя мимо Рогнеды, в пустоту.

— Кем не велено?

— Боярином, — ответствовал другой. — Ты уж не взыщи, но нам своя голова дороже. Ежели что, то боярин не помилует.

— Ну и леший с вами!

Ульян замер, услышав за спиной торопливые шаги, и Рогнеда заметила, как напряглась у юноши спина. Нашел в себе силы, медленно обернулся, встретился с ней глазами, но тут же опустил взор. Девушка подошла, встала рядом, не зная, что и сказать, только теребила край платка. Все слова вмиг куда-то пропали, будто онемела разом. Наконец Ульян, не поднимая глаз, проговорил:

— Тебе чего… боярыня?

— Не дурачься. Какая ж я тебе боярыня, — досадливо сказала Рогнеда. Не это хотела она услышать от Ульяна.

— Аль ты меня обидеть хочешь? Так это зря. За то время, что мы не виделись, столько всего произошло со мной, что на все обижаться и двух жизней не хватит. Не то, что моей одной.

— Тебе видней! — Ульян обошел лошадь, похлопал по холке, проверил и так натянутую подпругу. — Ехать мне надо. Евсей мельник не помилует, если запоздаю.

— Успеешь. — Рогнеда подошла ближе, украдкой оглянулась на приставленных воинов. Те, видя, что боярыня на виду, о чем-то судачили друг с другом. Рогнеда повернулась к Ульяну, притянула за подол рубахи, проговорила вполголоса: — Как стемнеет, придешь к дальнему амбару. К тому, что в стороне стоит. Приходи, не бойся — барин в отъезде.

— Кто ж меня на подворье оставит, да на ночь еще? Стража найдет — тут же и прибьет, как татя.

— Ты уж найди как. Извернись что ли, да схоронись где не то! — И добавила чуть слышно: — Приходи, не пожалеешь. Я тебе важное что скажу. Да и соскучала я — сил больше нет. Придешь?

Ульян кивнул головой. Затем взял в руки вожжи, вскочил на телегу.

— Но-о, сквалыга старая!!! — крикнул, понукая лошадь, и медленно выехал со двора.

Рогнеда еще немного постояла, развернулась и пошла обратно в дом.

— С кем это ты разговаривала? — спросил один страж, вытягивая голову вслед Ульяновой телеги. — Знакомец что ли?

— Тебе какое дело? — огрызнулась Рогнеда. — Знай свое место, да ходи вслед, как боярин велел. А будешь словесами разбрасываться — пожалуюсь на вас боярину, что докучаете глупостями разными.

Стражник обиженно засопел, но с расспросами больше не лез, только незаметно подтолкнул своего товарища. Тот понятливо кивнул.

* * *

За всеми испытаниями, выпавшими на долю Рогнеды, она и не заметила, как на Борисов опустилась осень. Склизкая, с ветрами да с дождиком. Днем еще жарило по-летнему, но к вечеру заметно холодало. По велению ключника Матвея в доме стали изредка протапливать, чтоб выгнать сырость из темных углов огромной усадьбы.

Вот и сегодня, как только стемнело, заморосил мелкий дождь, да поднялся ветер, раскачивая вековые липы. Дождавшись ночи, Рогнеда сторожко выглянула в коридор. Увидела, как на другом конце со свечой в руке спускается Матвей. Вот пламя растаяло в темноте коридора, и девушка, накинув плат, тихо, мышью заскользила к тайному ходу, который вел на заднюю часть двора. Обычно он запирался, но днем Рогнеда его отперла, с трудом вытащив огромную щеколду.

Дверь открылась тихо, без скрипа, обнажив темный зев осенней ночи. Донесся звук раскачивающихся деревьев, да непонятный скрип. Рогнеда перекрестилась и вышла в ночь. Вдоль тына прошла к условленному месту. Спрятавшись под маленьким козырьком, замерла — вся обратившись в слух. Было так страшно, как в тот момент, когда очнулась в подземелье боярского дома, на россыпи драгоценных камней.

— Давно ждешь? — Внезапно раздалось над самым ухом.

Рогнеда вздрогнула, обернулась. Узнав Ульяна, облегченно привалилась к стене.

— Пришел. Я уж думала, что не дождусь тебя. Думала, что испужался.

— Не из пугливых я.

— Оно и видно. Как схорониться-то сумел?

— Не о том речь! — Ульян обнял Рогнеду, попытался притянуть к себе. — Соскучился я по тебе, Рогня. Извелся весь.

— Оттого и Софье такие слова про меня наговорил? — Рогнеда уперлась руками в грудь Ульяна. — Аль не было того?

— Было. Но зло тогда окутало мой разум, потому и наговорил тебе такое. Думал, старая ведьма не передаст тебе, а она, значит, передала.

— Не говори о ней так. Померла она, погибла от рук душегуба, который и меня чуть жизни не лишил.

— Это как?

— А вот так. Долго рассказывать… Ты скажи-ка лучше: как там дедка мой?

— Представился он две седмицы назад. Перед смертью все тебя звал.

Рогнеда почувствовала, как из глаз, смешиваясь с дождем, скатились две слезинки. Она их слизнула, ощутив во рту солоноватый привкус.

— Жалко дедусю… Единственный близкий мне человек.. — И добавила чуть слышно: — Был.

— А я?

— Ну, и ты, конечно.

Помолчали. Ульян спросил:

— Как там у боярина? Не забижает?

— Бывает по-всякому… Много чего за это время произошло.

— Ты расскажи. Ночь длинная. Все равно мне до утра отсюда хода нет.

И Рогнеда рассказала. Все или почти все. Про все свои злоключения, утаив только про золото, решив до времени не тревожить Ульяна.

— Он снасильничал тебя? — не удержался, спросил юноша.

Рогнеда поблагодарила Бога, что на дворе ночь, и Ульян не видит ее пунцовых щек.

— Ты мне разве муж, чтоб про такое спрашивать? — ответила дерзко и сама пожалела.

— Так и не чужой вроде, — обидно произнес Ульян. После паузы зло добавил: — Убью я его! Подкараулю где не то и прирежу. Али дом подпалю.

— Как же ты его прирежешь? — Рогнеда провела ладонью по мокрой щеке Ульяна. — Он же боярин, вокруг него всегда не менее ста человек воинов, да люда всякого. Замыслишь худое, он сразу прознает. Тут и жизнь твоя оборвется.

— Это мы еще посмотрим! — зло сказал Ульян. Схватил руки Рогнеды, прижал к себе. — Давай сбежим! Прямо сейчас. Перемахнем через забор и — айда в лес. Пересидим пару деньков и дальше двинем. Найдем такое место, где нас никто не найдет, а уж тем более боярин твой.

— А дальше что?

— Жить будем.

— И ты простишь меня? — она вскинула голову, пытаясь в темноте различить его глаза.

— Прощу, — через мгновение ответил он, и запинка эта о многом поведала Рогнеде.

«Не простит!!!» — подумала, а вслух сказала:

— Нет, Ульян. Сыщет он нас везде, где бы мы ни укрылись. Разделилась моя жизнь на две половинки и их уже не склеишь.

Опять помолчали. Дождик прекратился, и только редкие капли срывались с крыши амбара.

— Скажи, Ульян, ты для меня все сделаешь? Все, что ни попрошу?

— Зачем спрашиваешь, если и так знаешь?

— Послушай… Но вначале поклянись, что никому не расскажешь то, что я тебе сейчас поведаю. Если проронишь хоть словцо, то не знаю как ты, а я умру. О том знаю точно.

— А что за тайна эта?

— Ты поклянись вначале, а потом узнаешь.

— Клянусь матерью-землей и небом синим; ветром вольным и богами древними. Клянусь родителями моими, что пусть покарает меня гром небесный, если обмолвлюсь я о том, что узнаю от тебя… Довольна?

— Да. Страшная клятва, и преступить ее ты не должен.

Рогнеда притянула голову Ульяна к себе и на ушко, полушепотом поведала о боярском золоте, спрятанном глубоко под землей, аккурат под самым домом. Ульян слушал, затаив дыхание, не зная: верить или нет.

— Много того золота? — спросил, когда Рогнеда поведала все, что знала.

— Тихо… Много, Ульяша, много. Нам по гроб жизни хватило бы, и детишкам нашим осталось.

— Детишкам?

— Да, Ульяша. — Рогнеда приблизила к нему лицо, и Ульян увидел, как в темноте блестят у девушки глаза. — Наказать его хочу. Много он мне зла причинил, и хочу я отплатить ему тем же. Страшнее смерти самой лютой будет, если это золото у него пропадет. И ты, Ульяша, придумаешь, как то золото умыкнуть.

С тех самых пор, как узрела богатства несметные, не давало оно покоя Рогнеде. И заодно — боярина наказать, хоть и был тот с ней ласков и незлобив, и из лап чудовища свирепого, — по всему выходило, тоже он спас. Но не могла простить ему молодость свою загубленную. Не могла и не хотела. Оттого и позвала Ульяна, чтоб помог он ей.

— Ты ж сама мне только толковала, что с боярином рядом всегда народу полно. Что к нему даже не подступиться, — наконец проговорил Ульян.

— Я не предлагаю тебе на него нападать. Боярина не будет еще несколько дней, а ход к схрону знаю только я одна. И знаю, где ключи он прячет. Боится, видно, с собой возить, чтоб не потерять, вот и держит в доме. А я ненароком подглядела.

— Ну и задала ты мне задачу, Рогнеда… — Ульян почесал в затылке.

— Только знай, что более никто о том знать не должен. Сам голову ломай да не медли — боярин вскорости вернуться должен.

— Клятву давал не просто так и слово свое помню. Пораскину умишком… Когда увидимся вновь?

— Завтра к вечеру. А теперь пора мне. Схватятся еще ненароком — шуму будет много. То нам не с руки! — Рогнеда потуже запахнула короткую епанчу, поднялась на цыпочки, легонько коснулась губами щеки Ульяна. — Прощевай.

И растаяла в ночи.

Ульян потер щеку, еще ощущая легкое прикосновение девичьих губ, и нырнул в противоположную сторону. До утра оставалось не так и много.

Рогнеда прошмыгнула к себе, скинула епанчу, сапожки, залезла под одеяло и замерла. Закрыла глаза, попыталась заснуть, но сон не шел. Услышала, как за приоткрытыми ставнями на дворе забарабанили крупные капли по деревянной мостовой. Сквозь шум дождя послышался далекий собачий лай. Подумала, что там, в ночи, прячется Ульян, дожидаясь утра, чтобы выбраться с подворья.

— Господи!!! Помоги ему укрыться!!! Найдут его, и меня смертушка не минует, — прошептала едва слышно. — Он — единственная моя надежа. Доверить больше некому тайну сию.

Мысль наказать боярина родилась внезапно, когда гуляла по двору. За все ее страхи и унижения должен ответить он — Василий Колычев. Хоть и спас от смерти неминучей, но лучше бы умерла она. Жить больше невмоготу с таким грехом в душе! Хоть и ласков он с нею, и нежен, но не люб, а девичьему сердцу не прикажешь. Помнит она еще те мгновения, когда брал ее силой. Опосля она смирилась, но злоба осталась и искала выхода. Сейчас нашла, и Ульян должен ей помочь. Трудное дело, почти невыполнимое, но Бог поможет, не оставит своей десницей. С тем и уснула.

На следующий день, только открыв глаза и услышав топот множества ног, поняла, что задуманное отодвигается. По всему выходило, что нежданно вернулся боярин, хотя должен был приехать еще дня через два, не ранее. Но вышло по-другому. Закрыла глаза и так пролежала почти до обеда. Ее никто не тревожил, только сенная девка, приставленная к Рогнеде вместо Софьи, заглянула один раз. Увидев, что девушка почивает, тихо прикрыла дверь и больше не показывалась.

Василий был зол, и ближние люди вмиг почувствовали это на себе, и на глаза боярину старались лишний раз не показываться, зная его крутой нрав.

Злоба боярина вытекла из неудачной поездки. Все пошло не так, как планировалось ранее. Оттого и вернулся раньше сроку, что задерживаться более не имело смысла. А ездил боярин в город Пустынь, что располагался на порубежье с Крымским ханством. Было у него там несколько лавок, да большое торговое подворье, полное товара. Ездил проверить, что да как, не воруют ли приказчики в его отсутствие. Только приехал, и через два дня напали на город орды татарские. Осада продолжалась три дня, и почти весь город выгорел дотла, только стены остались, местами порушенные, да церковь каменная. Сам боярин потерял почти половину людей, когда вместе с защитниками на стены встал. Не для того, чтобы защитить город, а чтоб сохранить добро свое. Но город загорелся враз, подпаленный со всех концов. Вспыхнули и торговые постройки, в том числе и двор бояр Колычевых. Сам Василий чудом уцелел. Видно, Бог хранил, не иначе. Не став разбирать пепелище, хмурый и злой возвернулся назад. И сейчас лютовал, запоздало испугавшись, что и жизнь мог в том городке потерять.

В дверь постучали, потом просунулась лохматая голова.

— Дозволь, боярин?

— Чего тебе?

Вошел один из стражников, приставленный к пленнице, поклонился в пояс.

— Говори, — велел Василий, подспудно понимая, что не с хорошими вестями пришел воин, и напрягся.

— Приставил ты нас к девице… — начал воин, но боярин зло перебил.

— Знаю о том! Главное говори!

— Говорила она с юнцом одним, по имени Ульян, что с мельницы приезжал. Мы воспротивиться тому хотели, но она нас не послушала, а даже обещала нажаловаться тебе, если будем ее вопросами пытать. Говорила долго. О чем — нам не ведомо. Но разговор был… — воин замялся.

— Ну, — привстал боярин со своего места.

— Как между полюбовниками, — выдохнул стражник, еще ниже склонив голову.

— Так! — Пустая чаша полетела в стену, брызнув в сторону острыми осколками. — Где она теперь?

— В горнице своей. Глаз не кажет.

— Ближе к ночи позовешь!

— Как велишь, боярин! — И стражник, пятясь задом, вышел.

— Не успокоилась, злыдня! Что только для нее не делал, а она опять за свое, неблагодарная! — Боярин мерил шагами горницу. Остановился, сжал кулаки. — Зря, видно, пригрел у себя. Лучше б сдохла тогда, в руках татя разбойного. Ну, я ей устрою!!!

Рогнеда почувствовала недоброе, когда, позвав девку, велела одеть себя. За время, проведенное у боярина, успела попривыкнуть к услужливости дворовых людей и стала воспринимать это как награду за стыд и унижение. Девка молча причесала, помогла одеться. Глаз не поднимала, и Рогнеда спросила:

— Что хмурая такая? Аль случилось чего?

— Боярин не в духе, гневается. Тебя велел немедля доставить, и чтоб в наряде была. Чувствую, не к добру это.

— Образуется все… — Рогнеда почувствовала, как заныло под сердцем.

Только Рогнеда увидела боярина, его злобный взгляд, лицо все в каких-то красных пятнах, ноги задрожали, а сердце ухнуло куда-то вниз.

— Ты что, негодная, злом платишь за предобрейшее? Забыла, кем была и кто теперь есть? — Василий подскочил, схватил за плечи, притянул к себе. — Я тебе что говорил? Забудь все, иначе худо будет! А ты? Возгордилась!!!

Василий наотмашь ударил Рогнеду по лицу. Она вскрикнула, отлетела к стене, больно ударившись локтем об угол лавки. Василий распалялся все больше, и Рогнеда поняла — сейчас он ее убьет. Столько злобы и ненависти было в его словах. Он подошел, рывком поднял на ноги, рванул праздничную одежду. На пол посыпался бисер, Рогнеда попыталась прикрыться, но Василий зарычал, вновь ударил по лицу и стал рвать одежду.

— Разоблачайся, тварь неблагодарная!!! Разоблачайся!!! В чем пришла, в том и уйдешь!!! Пусть дворня тобой позабавится, а затем уже собачки мои милые мясца твоего отведают. За все ответишь!!! За все!!!

Василий уже плохо соображал, что делал и что творил. Разум словно пеленой накрыло, и лицо девушки было как в тумане. Он вновь ударил ее. Она отлетела под стол, на пол посыпались ножи, вилки, обеденная утварь. Стараясь укрыться, Рогнеда поползла, но боярин схватил ее за ногу, притянул к себе.

— Куда? Не там твое место, а на дворе. Вылезай, холопка!!!

Рогнеда поняла, что все. Она уцепилась за ножку стола, закричала дико, страшно, обреченно:

— Отпусти меня!!! Не виновата я, оговорили меня!!!!

Но он уже не слышал. Рука Рогнеды наткнулась на нож. Она ухватилась за него, как за последнюю надежду и махнула себе за спину. Один раз, второй, третий. Последовал хрип и хватка ослабла. Она заползла глубже и только потом обернулась. Боярин лежал в луже собственной крови и хрипел, держась за горло. Из-под пальцев вытекала кровь и разливалась на полу большим бурым пятном.

Он был еще жив. Удивленными глазами смотрел на Рогнеду и силился что-то сказать. Но сознание меркло, взгляд тускнел, и жизнь понемногу уходила из сильного тела боярина. В последний момент ясно, как вспышка, вспомнился отец и его слова. Прав был, батюшка, прав!!! Наказание это ему за грехи тяжкие и отцеубийство. Бог все видит, он и наказал. И пришло облегчение. Теперь он освобожден от греха и страх вместе с болью и сознанием покидал боярина. Он медленно положил голову на пол и затих.

Рогнеда откинула нож, обхватила голову руками и зарыдала. Громко в голос завыла, словно зверь раненый, давая выход страху и боли. Немного погодя переползла через боярина, перепачкавшись кровью, нашла свою порванную одежду и кое-как прикрыла наготу.

Она так и сидела рядом с боярином до того момента, когда в горницу заглянул стражник. Увидев поверженного боярина, он вскрикнул и исчез. Потом забегали люди, весь дом наполнился криком и плачем. Рогнеду били, куда-то тащили, снова били, но она уже ничего не чувствовала. Душа девушки погрузилась во мрак безумия, и все дальнейшее происходило уже как бы и не с ней.

Глава 2

Темница

Борисов-град

1575 год от р.х

Вдоль холмов, извиваясь, словно гигантская змея, неторопливо несла воды река Сула. Зародившись в глухой лесной чаще, там, где хозяйничают только дикие звери, и где добрый человек может оказаться только по прихоти господней, она сплеталась из сотен мелких ручейков. Набрав силы и вырвавшись из лесных теснин на простор, Сула влекла свои воды по руслу, проложенному тысячелетия назад — еще в те далекие времена, когда на этих землях властвовали дикие племена, предки нынешних словен. Русло оставалось прежним, но менялся народ, селившийся на берегах реки.

Страшное было время, неспокойное. Много крови и людских слез унесли воды реки, прежде чем на ее берегах наступил мир. Сильные племена, благодаря упорству, силе и жестокости подчинили своей воле более слабые, и со временем возникло могучее племя полян. По берегам реки стали селиться в основном рыболовы, охотники да пахари-кулижане.[17] Со временем в особо оживленных местах возникли городки, коих было раскидано по разросшейся Русской земле великое множество.

Так возникло и поселение Перевоз. Еще с незапамятных времен существовала в этом месте переправа. Не одно поколение селян жило тем, что переправляло на дубленых лодках людей или товар какой с одного берега на другой. Дело было прибыльное и не особенно хлопотное, знай себе — маши веслами с утра до ночи. Да не зевай, а то более удачливый сосед перехватит заезжего купца с тюками товара, и лишишься лишней полушки серебра. А дома детишки малые, да вечно недовольная жена, грызущая тебя, словно белка орех. Но это кому как повезет, а в основном народ здесь жил безбедно, довольствуясь малым и не ропща на свою тяжкую долю.

С приходом христианства разросшийся городок переименовали в Борисов-град, дав ему имя всеми почитаемого святого. С годами новое название прижилось в народе, и только в древних сказаниях еще иногда всплывало былое имя. Красив был град, — как говорили в старину — благолепен. Белокаменные церкви, отражая в водах реки золоченые купола, наполняли сердца людей радостью, а мелодичным звоном услаждали слух.

Через два столетия, в двадцати верстах выше по течению, купец Анфим открыл новые торговые пути, и перевоз стал никому не нужен. Часть крестьян, потеряв прибыток, ушла кто в закупы, а кто и в холопы, запродав себя вместе со всеми домочадцами княжьим людям. Но город не захирел, а продолжал строиться. Видно, так Богу угодно, чтоб на этом месте никогда не смолкал людской гомон.

Городок походил на сотни таких же, словно брат близнец, рожденный от одной матери. Смыкающиеся заборы соседних дворов образовывали улицы, в некоторых местах виднелись верхушки приходских церквей. В глубине дворов стояли дома и хозяйственные постройки, на задних дворах проглядывали небольшие огороды. У тех, кто побогаче, имелись владения еще и за городскими стенами. Там трудились крепостные, выращивая лук, петрушку и другую зелень. Еще дальше, почти у самого леса, виднелись луга для выгона скота, коими все пользовались совместно. Но опять же у тех, кто имеет лишнюю деньгу, и трава пожирнее и скотина более упитанная. В центре города, на площади, застроенной лавками и лотками, бойко идет торговля. Между рядов крутятся вездесущие перекупщики — купцы, лавочники, коробейники. Все хотят поиметь свою выгоду. Одни-выгодно продать свой товар, другие — купить. Одним словом-жизнь кипит, утихая только с наступлением сумерек. За всем за этим зорко следит царев наместник, терем которого расположен в самом центре города.

Такова была жизнь в древнем городе Борисове во время описываемых событий.

Сейчас на дворе лето и стоит месяц червень или — как иногда называл его русский люд — страдник. Хотя он и знаменовал собой конец летних месяцев, но жара стояла такая, что не приведи Господь. Уже три седмицы подряд с неба не упало не единой капли. Земля окрест города рассохлась, потрескалась и покрылась сеткой морщин, сразу став похожей на лицо древнего старца, отягощенного непосильным трудом и тяжестью прожитых лет.

Даже убеленные сединами старики не помнили такого знойного лета. Предупреждали они молодых, что неспроста это, грянет вскоре кара небесная. А тут еще в церкви Вознесения, что опять же на Вознесенской улице, явилось чудо. На звоннице у одного из колоколов отвалился медный язык, да и покатился под ноги звонарю. Хорошо, не зашиб. Вот тогда и поползли, ширясь, по городу слухи о неминуемом конце света. В глубине кожевенного ряда, там, где кисловатым запахом кож, казалось, пропитался даже сам воздух, неожиданно появился юродивый Гришка. Откуда он взялся — никто толком сказать не мог. А Гришка, скуля и подвывая, вещал о гневе забытых богов, который вскоре падет на головы людей. Божьего человека посадник трогать не решался и, стиснув зубы, наблюдал из своего терема, как подают Гришке кто пряник, кто ячменную лепешку, и как собирает вокруг себя он толпы людей.

В довершение ко всему случилось нечто такое, что окончательно развеяло тишину в древнем городе Борисове. Вскипело торжище, и поползли, потекли слухи в разные стороны. Так вода стремительно бежит по желобам, стараясь напоить истомившуюся землю. Видать, и вправду гневались боги на жителей древнего города.

— Слышь, Ефросинья, че намедни-то произошло?

— Ну? — Не старая еще женщина в длинной белой рубахе с надетым поверх летником остановилась рядом. — Да говори быстрей, а то дел невпроворот.

Переваливаясь, словно утка, взметая пыль длинным подолом, подошла Маланья, жившая за два дома. Ее муж держал скобяную лавку, а сама Маланья страсть как любила почесать языком, отсюда и прозвище у нее — сорока. Оглянувшись по сторонам, произнесла вполголоса:

— Говорят, купца Василия зарезали.

— Господи!!! Неужто, правда? — Ефросинья отшатнулась.

— Вот те крест! — Маланья перекрестилась и подвинулась еще ближе. — Все об этом судачат. Только втихомолку. А то налетит стража, похватают всех, да к посаднику, на правеж. Разбираться не будут, кто смуту сеет.

— Это который купец? Не с охотного ли конца?

— Да нет! — Маланья недовольно дернула головой, поражаясь тупости подруги. — Я тебе грю про Василия, сына Твердислава! Сам-то купец помер еще прошлой весной. Сынок его всем делом управлял. И, видно, удачу за рукав ухватил. Стал богаче батьки своего, вон, хоромину какую отгрохал… Только не впрок это все пошло… Теперь, значит, и он успокоился.

— Так кто ж это его? Тати?

— Какие тати? Свои. Дворовая девка и зарезала.

— Дану?

— Вот те и ну. Ты послушай, что народ бает… — Маланья задышала в самое ухо подруги. — Говорят, девка эта больно смазливая, прям глаз не оторвать… Тьфу!!! Гореть ей в аду, прости меня Господи… Так вот, Василий как увидел ее, сразу велел тащить к себе в избу. Понятно, что для утех сладострастных. Дело-то молодое. А она возьми, да и полосни его ножом по горлу.

— Споймали?

— Конечно, споймали. Слава тебе Господи — не дали уйти душегубице. Сидит теперь у посадника под замком, своего часа дожидается. Говорят, не одна она была, а целая ватага их. А за атамана она, девка, значит, эта. Имя у нее какое-то мудреное, не нашенское — заморское. Одно слово — ведьма. Тьфу!

— Господи, что деется! — Ефросинья троекратно перекрестилась на видневшиеся неподалеку золоченые купола церкви.

— Вот и я о том же…

Такие разговоры, обрастая небылицами и присказками, будоражили народ. Все сходились в одном: тяжкие времена настали для Руси Великой, раз уже простые бабы принялись вместо мужиков кровь пускать.

Да и то правда. Самое ужасное, что до этого здесь могло произойти, так это драка пьяных мужиков возле корчмы, что держал фрязин Алевиз. Там, бывало, и кровь лилась. Но это дело житейское, обыденное, привычное. На это и внимания-то обращать не стоит. Побаловались мужички, спустили дурную кровь, да и расползлись по своим избам. Бывает! И даже страшные проделки московского царя сюда, на окраину Русского царства, долетали с таким опозданием, что казались уже и не страшными вовсе. Но чтобы дворовая девка зарезала своего барина? Кормильца и благодетеля? Нет, о таком еще не слыхивали в древнем городе Борисове!

Поэтому и гудело который день торжище, передавая из уст в уста всякие подробности. Бессильны тут оказались посадские стражники, призванные пресекать непотребные слухи, могущие привести к смуте. Всем рты не позатыкаешь.

* * *

В это время та, о которой судачил народ, сидела в темном подвале и гадала, что с ней будет далее. Меньше всего Рогнеда, — а именно так звали девицу, заточенную в подземелье, боялась смерти. Помнила она слова старой ведуньи, что жизнь ее оборвется только тогда, когда узрит она на небе таинственный знак. Как он будет выглядеть и когда это произойдет, старуха не сказала. А поведала только, что увидит она его обязательно. Знака не было, а, значит, и бояться нечего. Ни тени страха не было на лице Рогнеды, хотя знала она, что грех этот тяжким грузом будет давить все время, что ей отпущено ходить по земле. Но, видит Бог, не ее в том вина.

Сквозь спутанные волосы Рогнеда обвела взглядом небольшое помещение с низким сводчатым потолком. Ни лавок, ни скамеек. Напротив — маленькая арочная дверь, из-за нее едва пробивается свет, не рассеивая мрак внутри темницы, а наоборот — сгущая его. В углу ворох прогнившей соломы, на которой лежала пленница. Рогнеда притронулась рукой к холодному, склизкому камню. Скольких колодников видели эти выщербленные стены, покрытые плесенью? Сколько человеческих душ было здесь загублено, так и не увидев дневного света? Рогнеда поежилась, почувствовав, как сквозь худую одежонку вместе с холодом в душу закрадывается страх. Может, ошиблась старая ведунья? И ей суждено, как и многим другим, закончить свои дни здесь, под землей?

Рогнеда пошевелилась, пытаясь согреться, на руках и ногах слабо звякнули цепи. Невыносимо хотелось пить. Пленница встала на четвереньки и поползла, обдирая колени, туда, где заметила лужицу воды. Но длины цепей хватило только на половину пути. После нескольких неудачных попыток, шепча проклятья, бросила эту затею.

Пленница вновь привалилась к стене, прикрыла глаза.

Стояла тишина, ни одного звука не доносилось в темницу. Только возле двери, у самого потолка набухали водяные капли. Тяжелея, они падали вниз, врываясь в мозг звенящим ударом. Так повторялось раз за разом. От этой монотонности хотелось выть, и Рогнеда почувствовала, что сходит с ума. Она зажала уши руками и так сидела, раскачиваясь из стороны в сторону.

Страх понемногу овладевал ею все сильнее и сильнее. Она уже не знала, сколько сидит в этом каменном мешке и потеряла счет дням. Прошлая жизнь отдалялась, все больше напоминая сон. В один из дней она спросила себя — что она такого сотворила, что ее обрекли на такие муки… И — не смогла ответить. Она забилась в истерике, но тут заскрипела дверь, тяжело отошла в сторону, и на пороге появилось два стражника.

— Жива еще? — вполголоса спросил один, всматриваясь в темноту.

— Жива, — ответил его более глазастый товарищ. — Вишь, как глазищами зыркает. Одно слово, ведьма.

Стражники потоптались на месте, не решаясь подходить ближе. Оба были закаленными в боях воинами и в сражении не знали страха. Приходилось ходить и на усмирение непокорного Новгорода, и взбираться на высокие Казанские стены, но здесь, перед злыми чарами этой ведьмы — робели. Превратит еще в лягушку или в скользкую, противную змею. Проживешь тогда весь век тварью непотребной. Господи, спаси и сохрани!!!

Наконец тот, что постарше, нащупал на груди оберег, сжал в потной руке, прошептал слова молитвы, должные уберечь его от колдуньи, и стал сторожко подходить к пленнице. Его товарищ, держа в руке чадящий факел, остался у порога.

Стражник надвигался как скала, а в больном воображении Рогнеды он предстал, как огнедышащее чудище, готовое сожрать ее всю без остатка. Гремя цепями, она отползла к стене и, наткнувшись на холодный камень, замерла.

— Вставай, ведьмино отродье! — Стражник вынул из ножен короткий меч, кольнул Рогнеду в бок. — Настало твое время. Ждут тебя щипцы острые, да плети жесткие. Хватит, попила кровушки! Подымайся, кому говорят!

Только тут он заметил на руках и ногах Рогнеды железные оковы. Чертыхнувшись, загремел ключами, висевшими у пояса. Найдя нужный, встал на колени и, настороженно косясь на пленницу, отпер замки. Вначале те, что на руках, затем ножные.

— Ну вот. — Стражник поднялся, позвал через плечо: — Андрейка, подь сюда. Хватай ее под руки. Посадник ждет. Получим мы с тобой плетей за промедление. Сам знаешь, как он круг бывает. Давай, не медли. Да не трясись ты так!

Вдвоем с Андрейкой они подхватили Рогнеду и, вздернув, поставили на ноги. За время заточения волосы пленницы отросли еще больше и спутанными космами висели вдоль худого, едва прикрытого тела. Она и впрямь стала похожа на ведьму. Куда и девалась давешняя красота, сведшая с ума Василия, сына Твердислава? Оставила она ее в темном каземате, на прогнившей соломе.

Рогнеду проволокли по темным коридорам, втолкнули в пыточную комнату. Женщина споткнулась, упала на колени. Два дюжих молодца тут же схватили ее под руки, повалили на скамейку, сноровисто продели руки и ноги в железные кольца, прибитые в поперечные края скамьи. Прижав голову, защелкнули на шее ошейник. Затрещала материя, оголяя спину.

— Все готово, боярин! — Услышала Рогнеда сквозь пелену страха.

Она хотела закричать, но из груди вырвался только слабый стон. Рогнеда поняла, что сейчас ее будут истязать, и она умрет, корчась от боли. А умирать не хотелось. Где-то в глубине души еще теплилась искорка надежды. Может, все это сон? Вот сейчас она откроет глаза, и все пропадет: и пыточная камера, и стражники, от которых так дурно пахнет, и все, все вокруг. Она опять окажется в руках любимого, как тогда, ранее. И не будет боярина Василия и той страшной ночи, когда она взяла грех на душу.

Но наваждение не исчезло. Рядом послышались тяжелые шаги и строгий голос откуда-то сверху вопросил:

— Ответствуй, дева, кто надоумил тебя совершить столь жестокое злодеяние? Ответствуй и облегчи свои страдания. Иначе будешь умирать долго и мучительно.

Рогнеда хотела повернуть голову, но ошейник больно врезался в кожу, и она в очередной раз застонала.

— Не иначе, как злые духи поглотили твою душу, раз уста твои не хотят говорить правду.

Посадник отошел от Рогнеды, сел на лавку рядом с пышущей жаром печью. На алых углях лежали, накаляясь докрасна, клещи разных размеров, способные развязывать языки самым молчаливым.

— Прости меня, Господи. Прости рабу твою, ибо не ведала, я что творила… — По щеке Рогнеды скатилась слеза. А на глубине сознания, там, где страх накладывался тяжелыми пластами, покрывая все остальные мысли и желания, билось единственное: «Я вытерплю все. И пытки, и страдание. Ради тебя я снесу и стыд, и унижение. Ведь ты меня не оставишь и обязательно спасешь. Где же ты, любый?.. Господи, как мне страшно!» Ей хотелось закричать, но из груди вырвался только стон.

Фирс Матвеич медлил. Посадник знал, что потребуется всего несколько ударов кнутом и уста ведьмы откроются. Не единожды видел он, как под умелыми руками палача пышущие здоровьем вой плакали, словно дети малые, признаваясь даже в том, чего и не было вовсе. И с ней так будет, с ведьмой этой. Хотя все и так яснее ясного. Зарезала она хозяина своего. Вся дворня, почитай, это видела. Пусть и произошло все тайно, ночью. Но Бог помог, и душегубица вот лежит, распластанная, приготовленная для божьего суда. Можно было, конечно, вздернуть ее без лишних помыслов. Пусть видят царские приспешники, которые вьются вокруг него, словно упыри в лунную ночь и доносят о каждом шаге великому государю, как блюдет он, Фирс Пошиков, царский закон в древнем городе. Но это всегда успеется. А пока главное соблюсти порядок. Умен Фирс Матвеич. Умен и хитер. Недаром столько времени сидит в посадниках в Борисове. Уже который год Московское государство потрясают великие испытания, а ему все нипочем. Даст Бог, и дальше так будет!

Рядом, дожидаясь знака посадника, возвышался палач Демьян с двумя подручными. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы начать каяться, — до того он был страшен. Тело Демьяна, сплетенное, казалось, из одних мускулов, было сплошь покрыто черным, жестким волосом и делало его похожим на лесного жителя, пособника лешего. Шея напрочь отсутствовала, а голова росла прямо из плеч. Наголо обритый череп ловил отблески пламени двух факелов, освещавших пыточную комнату. Но еще страшнее были его глаза. И не своей свирепостью, а немым укором, с которым он смотрел на свои жертвы. Как будто он знал нечто такое, о чем те даже и сами не догадывались. От этого становилось жутко, и те, кто попадали в эти стены, увидев этот немигающий взгляд, начинали верещать и признаваться еще до того, как Демьян поднимал кнут.

В далекой молодости Демьян был уличен в конокрадстве и на своей шкуре ощутил обжигающую боль того самого кнута, который сжимал сейчас в руке. Но боги распорядились по иному и не дали сгинуть зазря, а вознесли, вложив в руки кнут. Десять лет он уже состоял палачом при посадском дворе и за эти годы достиг многого. Умел наносить удары и сильные и слабые. Мог ударить так, что конец кнута выхватывал из тела небольшой участок, а мог сделать и так, что кнут едва касался тела жертвы. Да, за эти десять лет он научился многому, и верой и правдой служил посаднику. Еще пару лет, и его отпустят на родину, куда препроводят под надежным конвоем. Так обещал посадник, и Демьян ему верил.

Палач засопел, устав стоять на одном месте, исподлобья кинул взгляд на посадника. Что-то тот больно задумчив сегодня, медлителен и не велит сразу приступить к расправе. Обнаженная спина Рогнеды притягивала взгляд и в глазах Демьяна вспыхнула едва заметная искорка. Кнут, который для пущей жесткости и чтобы придать ему надлежащую твердость вначале вываривали в уксусе, а затем обрабатывали кобыльим молоком, переняв волю хозяина, задрожал словно живой.

Демьян вздохнул и опять уставился в земляной пол. Сегодня усердствовать не стоит. Не знал посадник, не гадал, что еще днем неприметную избу, где обретался Демьян, посетил незнакомец. Юноша с короткими пепельными волосами. Кто он и откуда — палача мало интересовало. Главным было пять золотых монет, перекочевавших из кошеля незнакомца в волосатую ладонь Демьяна. Просьба была проста и незатейлива. Тот просил об одном, чтобы Демьян не сильно истязал молодую женщину, которую вскорости должны были привести к нему на правеж. Демьян любил золото, знал силу желтоватого металла и поэтому, приняв подношение, только угрюмо кивнул головой.

Он и ранее, за определенную мзду, соглашался не слишком калечить тех, кто попадал в пыточный застенок. Иногда просили об обратном. Демьян соглашался и здесь, ничем не высказав своего удивления. Разучился он удивляться за столько лет. Был случай, когда его просили недолго мучить молодого купца, по навету попавшего в пыточную избу. Он только пожал плечами и… с одного удара перерубил позвоночник несчастному.

Никто не знал, да и не догадывался даже, что, несмотря на свирепую внешность, была у Демьяна мечта. Мечтал он о деревеньке, которую обязательно купит, когда получит свободу. И чтобы она была полна народу — мужиков и баб. Лучше, конечно, баб. Для этого было нужно много золота. Вот и копил он, старательно наполняя свою мошну.

Получив деньгу, Демьян обычно выполнял то, о чем было оговорено. А, значит, этой ведьме суждено встретить следующий рассвет. Сама, наверное, и не догадывается об этом. Вон, как дрожит. Как было бы сладко впиться кнутом в белоснежную кожу. Жаль…

Фирс Матвеич, наконец, очнулся от своих дум, кивнул Демьяну.

— Приступай!

Тут же взвился кнут, рассекая воздух, и опустился на плечи Рогнеды. Вдоль спины пролегла кровавая полоса.

— Говори!!! — посадник поднялся, встал у изголовья, нависнув над Рогнедой. — Кто еще из татей был рядом с тобой? Что еще вы умысливали сотворить? Говори!!! Бей!!!

Еще одна полоса пролегла вдоль спины. Боль была обжигающей, но не такой сильной, как ожидала Рогнеда. После третьего удара разум покинул тело женщины.

— Воды!!! — крикнул посадник.

Притащили ушат воды, окатили Рогнеду. Она осталась недвижима, только на шее подрагивала маленькая жилка.

— Мертва? Раненько она отдала Богу душу. Ну-ка, посмотри!

Один из подручных наклонился, повел носом.

— Жива покуда. Но как бы не представилась. Едва дышит.

— Я что тебе говорил, смерд? — накинулся посадник на Демьяна. — Переусердствовал! Сам батогов захотел? — немного подумал, махнул рукой. — Все, хватит. Тащите ее обратно. Авось оклемается, тогда и продолжим. А мне квасу подайте. Холодного. Устал я.

Рогнеду быстро расковали и, подхватив под руки, словно безжизненную куклу, уволокли обратно в каземат. Заковывать не стали. Куда она сбежит — и так еле дышит? Накинув сверху драный зипун, стражники оставили ее одну.

Фирс Матвеич отпил квасу, вытер седые обвислые усы, проследил, как за стражниками закрылась дверь. Кивнул застывшему рядом Демьяну:

— Ступай покуда. Как нужен будешь, кликну.

Палач вышел, оставив Фирса Матвеича одного. Посадник допил квас, поставил опорожненный жбан на скамью, где до этого лежала Рогнеда. Подошел к жаровне, взял в руки щипцы, так и не понадобившиеся во время допроса, пошевелил угли. Потревоженное пламя взметнулось, дохнув на посадника жаром. Он прищурился, задумчиво глядя на огонь.

Мысли Фирса Матвеича были далеко. Где-то он допустил промах, а где — понять не мог. Вроде, все просчитал, ан нет — вмешались высшие силы и все пошло не так, как было задумано вначале. Дашка эта еще, девка паскудная, как на грех куда-то запропастилась. Явится — шкуру спущу. Будет знать, как хозяина своего и благодетеля в неведении оставлять. Хотя, что греха таить, окромя нее и положиться-то толком более не на кого. Не на Демьяна же этого, палача безмозглого, в самом деле?

— Боже!!! Помоги выполнить задуманное. Не оставь заботой своей и вразуми на дальнейшее раба своего верного, — прошептал едва слышно.

Фирс Матвеич осенил себя крестом, отошел от жаровни, сел на скамью и, вытянув ноги, прикрыл глаза. В который раз уже подумалось, что, может, зря он повстречал тогда в Новгородской харчевне нищего татарина Ахмата… Или это — перст божий? Не иначе, что так и есть, а иначе — отчего пропал с той поры покой? Ведь минуло уже более двух десятков лет, а, вроде, как вчера все было.

Фирс Пошиков был отпрыском богатого и знатного рода, берущего свои корни аж во времена княжения Владимира Святого. Жизнь вел праздную, ни о чем особо не заботясь. Как всякий русский человек любил гульнуть, да не просто так, а с размахом. Потому и оказался в той харчевне, куда заглянул совершенно случайно с дружками, такими же боярскими детьми. Искали они новых приключений, вот и набрели на питейное заведение, стоявшее в самом конце Торгового ряда. В другое время даже и внимания на него не обратили бы, а тут заглянули. Видно, судьба вела, не иначе.

Гуляли долго, как и положено на Руси. Стояло глубоко за полночь, когда дружки, сморенные от выпитого, расползлись кто куда, и остался молодой барчук один. Обвел Фирс мутным взором полупустой зал и заметил за дальним, у самой стены столом, человека. Тот сидел, низко опустив голову и, казалось, дремал. Фирс встал, взял недопитую кружку ола[18] и, слегка покачиваясь, направился через зал.

Усевшись на скамью, перевалился через стол:

— Ты кто есть?

Человек поднял голову, посмотрел на Фирса.

— Чего молчишь? Аль немой? — Фирс обнажил в улыбке крепкие молодые зубы. Толкнул чашу через стол. — Пей!

— Благодарствую, — разомкнул уста незнакомец. Но руку не протянул и к чаше не притронулся.

— Во как? Значит, не немой. А почему пить не желаешь? Брезгуешь? — начал заводить себя Фирс.

— Не брезгую, хозяин, — терпеливо ответил незнакомец. — Просто наш Бог запрещает употреблять хмель, потому и нельзя мне.

— Да ты, никак, басурманин? То-то я гляжу, по-русски неправильно баешь. Имя свое назови.

— Ахмат я.

— Точно басурманин, — хохотнул Фирс, сделав еще глоток. Злость пропала, уступив место веселости. — Угадал я… Вина не пьешь, не ешь, а чего тогда в трактир забрел? — спросил после паузы.

Ахмат покачал головой, отвел взгляд.

— Идти мне более некуда, потому и сижу здесь.

— А что так? Из дома что ль погнали?

— Нету у меня дома. Сгорел во время пожара. И семьи нет — померла от болезни неведомой. Один я остался. Гол и нищ, словно последний дервиш.[19] Видно, прогневил Всевышнего, раз он наслал на мою бедную голову столько горя… Хочу в тишине проститься с мирской жизнью, потому как чувствую, что вскорости Аллах призовет меня.

— Где ж ты тишину-то узрел? — Фирс махнул рукой себе за спину. — Шум да гам крутом.

— Не о том я толкую. Тишина должна быть в душе человечьей. Только тогда ты выберешь достойный путь. — И добавил чуть слышно: — Я для себя его уже выбрал.

— Эка ты загнул, — несмотря на выпитое, хмель Фирса не брал, только настроение становилось все более благостным. Он порылся в кармане, нащупал серебряную деньгу, оставшуюся после гулянки, кинул через стол Ахмату. — Держи! Закажи ола, выпей, и жизнь покажется краше. А мысли дурные из башки выкинь. Не знаю, как у вас, а у нас только Бог волен распоряжаться всякой тварью поднебесной. Если нарушишь сей устоявшийся порядок, то и похоронен будешь аки собака, за оградой кладбища и без последнего слова божьего. То-то! — Фирс важно поднял кверху палец.

Ахмат грустно улыбнулся и неожиданно сказал:

— Вижу, что хороший ты человек, не злой. Потому хочу дать тебе одну вещь для сбережения.

— Сбережения от кого? — не понял Фирс.

— От ворогов, от кого же еще.

Ахмат сунул руку за пазуху, достал скрученный в трубку свиток, протянул Фирсу.

— Чего это?

— В свитке этом сохранена тайна, кою мы хранили из поколения в поколение. Сейчас ветвь наша прервалась и передать мне его некому, хотя изначально было установлено, что рукопись эта должна переходить от отца к сыну… — Ахмат помолчал. — Ты не нашей веры, но всевидящий Аллах не зря ниспослал тебя в конце моего пути. Значит, так угодно Богу, чтоб ты стал хранителем рукописи. Это единственное богатство, что осталось у меня. Возьми его, прочти и владей далее.

— А что в нем? — Фирс повертел в руках древний пергамент.

— О том узнаешь со временем. Одно могу сказать… Если Бог будет к тебе благосклонен и даст разум, то станешь ты наследником древних богатств. — Ахмат встал, запахнулся в драный халат. — А теперь прощай. Пора мне, — сказал и растворился среди гуляющих людей. Серебряная монета осталась лежать на столе.

Фирс Матвеич очнулся от дум, открыл глаза. Да, так все началось, но кто мог предугадать, что последует за этим?..

На время он забыл о рукописи, а вспомнил только следующей весной. Развернул желтый от времени пергамент, вгляделся в ровные строчки и буквы, напоминающие муравьев, спешащих по своим делам. Недоверчиво хмыкнул и хотел тут же бросить в огонь, чтоб не туманить мозг всякими пустяками, но передумал. На дальнем конце, где издавна сиживали переписчики книг, нашел одного писаря — согбенного от времени старика. За небольшую плату тот согласился перевести текст. Через пять дней работа была закончена. Фирс Матвеич до сих пор помнит его слово в слово, хоть и прошло лет немало. Наверное, оттого, что читан он был не раз и не два. Не сразу дошло до боярина, что у него оказалось в руках. А когда дошло, то и поверил сразу в божье провидение, пославшего татарина Ахмата.

Аккуратные буквицы убегали вдаль по листу пергамента, открывая перед молодым боярином удивительные картины.

«…Писана сия рукопись мирзой[20] мечети Гази Джами Башааром. Писана со слов немощного старца Атия в 788 года Хиджры,[21] в граде Орхан.[22]

Дети мои, да прибудет с вами всевидящее око Господа! Да охранит оно вас от тех ошибок, кои я свершил, когда совсем юн был и душой и телом. Теперь дни мои сочтены. И, оказавшись на склоне своих лет в этом благословенном месте, решил я рассказать вам историю своей жизни.

Итак, помолясь и призвав на помощь божье провидение, начнем.

Родился я в граде Кафе.[23] Родился рабом, как и отец мой и мать, коих не помню, так как они померли в моем младенчестве. Хозяином моим был купец Махмуд, поклоняющийся магометанскому Богу. Много тяжких бед выпало на мою долю пока достиг я того возраста, когда начинаешь по-новому смотреть на мир вокруг тебя. Но о них я рассказывать не буду, чтоб не утомлять вас, дети мои, и не скрыть за туманными рассуждениями то главное, ради чего принялся я за свое повествование. Итак, когда стал я достаточно взрослым, Махмуд приставил меня для услужения на фелюгу, которая часто ходила по торговым делам между двух городов: Каффой и Солдайей.[24] Часто на ней плавал и сам Махмуд, наш хозяин. В один из дней отправились мы по привычному пути. Кроме Махмуда и свирепых арабов, которые всегда сопровождали хозяина в его поездках, был и еще один человек, о котором надо сказать особо. Это был раб из рода словен, которого между собой мы называли Русичем. Он довольно сносно изъяснялся на нашем языке и, видно, оттого хозяин и взял его с собой. Вид у него был свирепый, и я в глубине души своей побаивался его, но виду не показывал, стараясь держаться от варвара в стороне. Прибыли мы в город Солдайю, и хозяин в сопровождении арабов и Русича сошли на берег, а я, оставшись один, занялся приборкой фелюги после долгого плавания. Уже глубоко за полночь они вернулись обратно в сопровождении людей, кои принялись таскать на борт какие-то тяжелые ящики и складывать в каюте хозяина. Я был юн и любопытен. Хотел подобраться поближе, но что именно хранится в ящиках узнать так и не смог. Русич тоже куда-то пропал, и я, немного раздосадованный неудачей, отправился спать. Но не успел сомкнуть глаз, как проснулся от неясного шума. Выскользнул на палубу и, замерев от страха, увидел, как Русич дерется на мечах с арабами. В страшного варвара как будто вселился дух войны, настолько он был неукротим. Вот один араб упал на палубу окровавленным, вот другой завалился за борт с кинжалом в груди… Представьте, дети мои, то состояние, в котором я пребывал, видя, как варвар убивает моих единоверцев. Я ждал, что такая же участь постигнет и меня. Потому сидел ни жив, ни мертв и молился, призывая в помощь Аллаха, чтоб оградил от гнева варвара. Вскоре все было кончено. Варвар, видно, не до конца испив чашу наслаждения от вида поверженных врагов, с мечом в руке ринулся в каюту хозяина. Я хотел бежать, но не смог и только продолжал молиться, призывая Всевышнего на помощь. Из каюты раздался крик, и я узнал голос бедного хозяина, а вслед за этим победный крик Русича. Я испугался еще больше и страх, державший до этого, внезапно отпустил меня, и я бросился бежать со всех ног. Но не успел сделать и трех шагов, как Русич, выскочивший из каюты, настиг меня, повалил на землю и приставил меч, на котором еще дымилась кровь хозяина, к моей груди. Я закрыл глаза и приготовился умирать. Но Всевышний хранил меня, и Русич даровал мне жизнь. Не знаю, что подвигло его на это. Скорее всего, то, что он понял — одному ему с фелюгой не управиться. Я оказался прав. Приставил он меня управляться с парусами, а сам встал у штурвала. Пообещал мне Русич, что отпустит меня, как только я проведу его туда, куда он укажет. Я и согласился, хотя мало верил ему. Все искал случая сбежать, но проклятый варвар глаз с меня не спускал, а однажды чуть не прибил, заметив, что я близко подошел к борту фелюги. Долго мы плыли, пока в один из дней, обуреваемый любопытством, я не проник в каюту хозяина. Надо сказать, что страх к тому времени у меня совсем пропал. Понял я, что Русичу без меня не управиться и ничего он со мной не сделает, а грозит только. Потому и осмелел настолько, что решил разузнать, что схоронено в трюме. Как оказалось, там было золото и драгоценные каменья. Много, очень много, а еще там были схоронены темные слуги демона Азраила.[25] Они и отуманили мой мозг, начисто лишив рассудка. Бросился я с ножом на Русича, но тот оказался сильнее, и мне ничего не оставалось, как только прыгнуть за борт и спасаться бегством. Выплыв на берег, я еще долго преследовал корабль, пока окончательно не потерял его из виду. И все это время передо мной стоял блеск золота. Оно не давало покоя и гнало вперед. Вконец отчаявшись, я бросился в воды реки и переплыл на тот берег. Но, сколько не искал, так ничего и не нашел. Я перестал есть, спать, оброс и стал похож на нищего оборванца, которых во множестве ходит по дорогам Халифата, пугая своим видом добрых правоверных. И тогда, дети мои, я услышал слово Божье. Оно указало мне путь, и так я оказался на родине Русича, в Московии. После долгих мытарств я отыскал Русича. К тому времени он был уже стар и мало походил на того богатыря-варвара, коим был в молодости. И меня он не узнал, хотя мы столкнулись с ним и я ждал, что он признает во мне того, прежнего Атия. Но — нет, не признал. Тогда я, обуреваемый темными силами, нанял местного нищего и, заплатив ему пару монет, велел прокричать несколько слов, а сам стоял в стороне и наблюдал. Я все еще оставался тщеславен и желал напомнить о себе. Я желал отыскать золото, чтобы еще раз насладиться его блеском и владеть им безраздельно. Но, услышав заветные слова из уст нищего, Русич умер, так и не открыв тайну. Тогда великое горе овладело мною. Я сидел в пыли и лил слезы, не зная, что предпринять далее. Еще десять лет я потратил на то, чтобы отыскать золото купца Махмуда, но все было тщетно. В этих поисках я состарился и превратился в дряхлого, немощного старика, которому осталось совсем немного, чтобы отправиться в последний путь.

Так я оказался в этом благословенном месте, где решил рассказать вам горькую историю моей жизни. В заключение хочу сказать вам, дети мои. Я мог прожить достойную жизнь. Иметь семью, детей и дом, в котором всегда было бы полно гостей. А вместо этого всю жизнь гонялся за призрачной мечтой, так и не познав истинного счастья. Пусть Всевышний хранит вас о того, что довелось пережить мне. Мир вам, покой и благоденствие. Во имя Аллаха, Всевидящего и Всезнающего».

Ниже было дописано:

«Старец Атий скоропостижно умер, упав с высокого минарета. Мир праху его! Рукопись, продиктованная старцем, по распоряжению муллы положена в библиотеку. Писано мирзой Башааром в месяце раджаб, года Хиджры 788».

Фирс Матвеич встал, расправил плечи, прошелся по пыточной. Кликнул слуг, велев прибраться тут, а сам поднялся к себе в горницу.

Много сил, а главное времени потратил он, чтобы отыскать тайный клад. И наконец узнал, что им владеет старинный род бояр Колычевых. Произошло это не сразу и не враз, а по крупице собирал он нужные знания. Напав на след, отыскал в старинных торговых грамотах о неожиданном возвышении Афанасия Колычева. Вроде, был нищ и гол, а на тебе: возвернулся из плена татарского и стал первым торговым гостем. Понял тогда Фирс Матвеич, что неспроста это и начал копать далее. Так, мало-помалу, зернышко к зернышку, начал складывать замысловатую мозаику и вскоре удостоверился в своей правоте. Чтоб быть поближе к Колычевым, подмазал где надо и прибыл посадником в этот захудалый городишко. Многочисленные родственники все удивлялись, да спрашивали: на кой ляд ему это сдалось, вроде не по чину? А он молчал и только загадочно улыбался в усы.

Брать приступом боярское подворье посадник не желал. Пустое это. Только переполошишь всех, а ничего не найдешь. Столько веков искали и все без толку. Поэтому и действовал осторожно, не торопясь. Оставалось совсем немного, но неожиданная смерть Василия Колычева опять все спутала. Наверняка девка эта, Рогнеда, ведает что-то, но молчит, зараза. Ничего, дай срок, и она заговорит, никуда не денется! Потому и не велел сильно пытать ее. Помрет еще, и тогда все усилия пойдут прахом.

Окромя этого была еще надежда на Дашку. Может, та что разузнает? Не зря же в свое время приручил ее, прикармливая, словно дикого зверя. Одному было тяжко со всем совладать, нужен был помощник. Дашка, со своим звериным темпераментом и умением, которое иначе как колдовским не назовешь, подвернулась как раз вовремя. Не побоялся приоткрыть перед ней завесу тайны, уловив в ее серых глазах собачью преданность, и ответил тем же, доверившись этой странной девице, явившейся неизвестно откуда.

Фирс Матвеич встал, прошелся по просторной горнице, разминая затекшие ноги, выглянул в окно.

— Куда она запропастилась? — буркнул недовольно себе под нос. — Вот, шальная девка! Утекла и как в воду канула. Явится, шкуру спущу! Дождется у меня!

* * *

В тридцати верстах от Борисова стоял постоялый двор. Сюда редко кто заглядывал. Разве что путник, решивший завернуть в сторону по дороге в Борисов-град. Оттого народу здесь всегда бывало немного, и часть комнат, предназначенных для заезжих купцов, большей частью пустовала.

Этой ночью к радости и удивлению хозяина, плешивого татарина, у него появился новый постоялец и занял одну из комнат. Хозяин удивился бы еще больше, если бы узнал, что, скинув в комнате одежонку, всадник превратился из стройного юноши в девицу двадцати с небольшим лет.

Девушка спала, разметавшись во сне, укрытая только легкой простынкой. Сон ее казался безмятежным и спокойным, но это — только на первый взгляд. Вот, уловив посторонний звук, ресницы дрогнули, и девушка открыла глаза. Сон сразу пропал, будто и не спала вовсе, а просто лежала с закрытыми глазами. Приподняла голову, осмотрелась. Скользнула серыми глазами по стенам, по низкому, кое-как выскобленному потолку, по небогатой утвари и уперлась, наконец, взглядом в дверь. Звук шел явно оттуда.

Дашка бесшумно соскочила с кровати, на цыпочках подошла к двери, прислушалась. Чутко уловила сопение, покашливание и неясное бормотание. Выждала немного и произнесла, стараясь придать голосу недовольство только что разбуженного человека:

— Чего надоть?

— Так это… — С той стороны двери последовала небольшая заминка, потом опять осторожный кашель. — Я еду принес. Меня хозяин послал. Иди, говорит к постояльцу, узнай, не надо ли чего. Время-то уже за полдень, а он не показывается. Может, случилось чего.

— А ему какое дело?

— Беспокоится, значит. Так надо чего, аль нет?

— Пошел вон!!! — крикнула Дашка, с досады поморщившись. — Сейчас сам выйду. А надо будет чего, позову.

— Ну, тогда ладно. Наше дело маленькое, холопье. Куды пошлют, туды и идем… — Послышались шаркающие, удаляющиеся шаги.

Дашка отошла от двери, приблизилась к окну, сдвинула тяжелые ставни. Вместе с уличными звуками в комнату ворвался солнечный свет. Внимательно прошлась взглядом по двору. Не заметив ничего подозрительного и успокоившись, принялась одеваться. Рядом, на спинке топчана, лежала мужская одежда. Дашка привычно надела короткий зипун,[26] атласные порты чуть ниже колен, сверху накинула опашень.[27] Собрала в пучок волосы и, закрепив их на голове костяной заколкой, накрылась черным капюшоном, почти полностью скрыв лицо. В довершение ко всему всунула ноги в весьма удобные сафьяновые чеботы.[28] Из-под подушки достала обоюдоострый кинжал, сунула за пояс. Поглядевшись в осколок зеркальца, осталась довольна. Чудесным образом из девицы она преобразилась в стройного молодого юношу. Улыбнулась, подмигнула своему отражению, но улыбка тут же и погасла. Не время строить рожицы. Забудешь хоть на миг об осторожности и тут же сгинешь. Так говорил Учитель, а он всегда бывал прав.

Дашка спрятала зеркальце, прошлась по комнате, неслышно ступая в сафьяновых сапожках. За столько лет она так привыкла к мужской одежде, что порой стала забывать, что и не мужчина вовсе, а девица. Правда, иногда приходили воспоминания детства, но она гнала их от себя, стараясь забыть.

Вот и сейчас Дашка встряхнула головой, собираясь с мыслями. Посадник ждет и уже, наверное, места себе не находит, ее дожидаючи. А вестей для него нет. Две седмицы подряд она лазила вокруг города, но так ничего и не узнала. Даже на двор Колычевых заглянула, чего он строго ей заказывал, но и там ничего. Вся дворня только и твердила, что о девке этой, которая боярина жизни лишила, а более ни о чем не ведала. По всему выходило, что боярин молодой более никому о кладе своем не рассказывал и в тайну эту не посвящал. Значит, девка эта — ключ ко всему и есть. Жаль, посадник ей не дозволяет душегубицей этой заняться. Ну, о том не ей решать. Пусть посадник думает, на то он и голова.

Второй раз она там побывала. Первый был тогда, когда помирал старый боярин. Узнав об этом, Фирс Матвеич и направил ее туда, надеясь, что, может, Твердислав перед смертью чего скажет. Не сказал — твердым оказался старик, недаром так был наречен. Даже тогда не дрогнул, когда она поведала умирающему, что это сынок драгоценный его и отравил. Не поверил, хотя побледнел страшно и этим свою смерть ускорил. Про то, что это Василий отравил отца своего, ей тоже Фирс Матвеич поведал. Откуда он вызнал тайну сию — одним богам ведомо. Поистине всемогущ посадник и руки длинные имеет, потому и держалась за него Дашка. Знала — ежели что, везде сыщет.

Дашка спустилась в полупустой зал, села у самого выхода. Тут же подскочил хозяин. Она заказала миску овсяной каши, ломоть хлеба, да молока крынку. Татарин хмыкнул и, переваливаясь, удалился на кухню. На этот двор она забрела совершенно случайно, устав от своих бесплодных поисков. Решила отоспаться пару дней, а уж потом явиться перед очи Фирса Матвеича. Увидав редкого в этих краях незнакомца, хозяин полез с расспросами. Она тут же отшила его, как привыкла делать всегда. Он, видно, с той минуты и затаил злобу, вон как недовольно пыхтит, копошась около своих котлов.

В харчевню вошло четверо воинов. Дашка проводила их равнодушным взглядом, задержавшись глазами на самом молодом, безусом воине, шедшим последним. По-хозяйски расположившись за столом, крикнули хозяину, чтоб накрывал быстрей, да пошевеливался. Татарин подскочил, начал что-то нашептывать на ухо седоусому воину, видно старшему. Воровато оглянулся, махнул рукой в ее сторону.

Дашка вздохнула, под сердцем привычно заныло. Она уже знала, что последует за этим. Украдкой положила руку на рукоять кинжала и приготовилась ждать.

Один из воинов поднялся, подошел к ее столу, немного постоял, раскачиваясь на длинных ногах, сел напротив. Чуть раскосые глаза внимательно изучали Дашку. А она будто и не замечала этого, знай, елозит ложкой по миске, выскребая остатки каши. Харчевня хоть и захудалой была, но готовили здесь вполне сносно. Наконец, доев, она отложила ложку в сторону, подняла взгляд.

— Тебе чего? Не устал еще взглядом сверлить?

— Да вот, узнать хочу, — раскосый чуть улыбнулся, — кто ты есть, мил человек. Трактирщик говорит, что подозрение к тебе имеет. Вот и ответь мне, куда путь держишь и из далека ли прибыл?

— А сам-то ты кто, чтоб вопросы задавать?

— Из посадской дружины мы. Татей ищем, да других разбойных людей, что на дорогах злодейством промышляют.

— Я похож на татя?

— Кто ж тебя разберет? — Раскосый перестал улыбаться. Глаза зло сузились и словно два кинжала уперлись в Дашку. — Может, ты и есть тать переодетый? Пойдем-ка на двор, разговор к тебе имеем.

— А чего ж не пойти? Пойдем.

Дашка быстро встала и скользнула за дверь. Услышала, как за спиной зашевелились дружинники, видно, не ожидавшие от юнца такой прыти. Двор был пустынен. Только в самом дальнем конце невысокий, кряжистый мужик выгружал с телеги сено. Она подошла к нему, цыкнула:

— Пошел вон!

Мужик вздрогнул, обернулся. Окинул взглядом невысокого, стройного юношу, приближающихся воинов и, воткнув вилы в ворох сена, быстро засеменил прочь.

— Куды так торопишься? Больно быстр ты! — Раскосый был уже рядом и недобро ощерился.

— На тот свет, не иначе, — добавил его товарищ, обходя справа.

Воины были уже пьяны и куражились, ища выход молодецкой удали. Ну, что ж, начнем, благословясь.

Дашка чуть отклонилась в сторону, уходя от удара плети. И тут же, провернувшись на одной ноге, ударила в грудь того, что стоял ближе всех. Воин хрюкнул, сложился пополам и отлетел к сараю.

— Ах ты, тля!!! — Раскосый выхватил короткий меч и кинулся вперед.

Дашка присела, пропуская удар мечом, и снизу вверх двумя пальцами ударила в самое слабое место мужчины. Именно так, как наставлял Учитель. Раскосый заверещал, выронил меч и, схватившись за пах, покатился по земле. Насладиться победой было некогда. Сбоку наступали еще двое. Молодой и другой — с головой, похожей на куриное яйцо. Мгновения растянулись в вечность и стали медленно растягиваться, отмеряя каждому положенный срок жизни на земле.

Нынче Боги рассудили иначе. В этот день было не суждено пролиться крови. Дашка выхватила вилы и древком ударила по запястью лысого. Тем же древком, ткнула молодого в грудь. Оба покатились в грязь. Дашка переместилась чуть вправо, чтобы видеть горе-вояк, и тут порывом ветра с ее головы сорвало шляпу. Белокурые волосы рассыпались по плечам, и воины наконец узрели, с кем на самом деле им довелось сразиться. Лысый от удивления даже перестал стонать и охать.

— Господи, — пробормотал удивленно. — Неужто, баба? Да как такое…

Договорить не успел. Дашка ударила по загривку древком вил, и лысый растянулся у ее ног. Все было кончено за столь короткое время, за которое добрый христианин не успел бы прочитать и половины молитвы. Только молодой воин продолжал еще барахтаться в пыли, запутавшись в полах собственного плаща. Дашка легко выбила меч из ослабевших рук и двужильными вилами пригвоздила его голову к земле. Села верхом, зажав голову между ног.

— Не устал мечом махать?

Воин с удивлением смотрел на девицу. Наконец выдавил из себя:

— Доберусь я до тебя ужо. Только дай срок.

— Грозишь, — удивилась Дашка. — Может, убить тебя, чтоб словесами не бросался? А, как думаешь?

Кинжалом провела по незащищенному горлу. Показалось несколько капель крови. Молодой затих, закатив глаза. Наконец прохрипел:

— Отпусти. Чего я тебе сделал? Если твоя взяла, что измываешься?

— А не срамно перед бабой в пыли валяться? А, воин?

Не дождавшись ответа, встала, убрала кинжал.

— Живи пока, да доброту мою помни. — Дашка подняла с земли шляпу, стряхнула пыль, одела на голову, спрятав под полами волосы. Сказала напоследок: — Свечку в церкви не забудь поставить, за чудесное исцеление.

Глубоко вздохнула, восстанавливая дыхание. Мысленно отметила, что даже не вспотела. Будто и не со смертью только что танцевала, а находилась на дворе у Учителя. Как тогда, несколько лет назад.

Заметила, как из-за угла сарая высунулся давешний мужик. Увидев Дашку, мелко закрестился и исчез. Не видал он за свою жизнь, чтоб один, хлипкий с виду юноша, да и безоружный вроде, справился с несколькими оружными воинами. Чудны дела твои, Господи!!!

Дашка подошла к коновязи, отвязала вороного жеребца и, вскочив в седло, выехала со двора. Проскакав вдоль полей, свернула на едва заметную тропу и углубилась в чащу.

Там отпустила у коня поводья и, почувствовав свободу, вороной тут же перешел на шаг. Девица сняла шляпу, подставила лицо под легкий ветерок, пробивающийся сквозь листву.

Вот так же и ранее, когда была послушницей при Велоокском монастыре, любила в свободную минутку взбежать на пригорок, что возвышался над берегом реки Молоки. И наблюдать, как внизу, по спокойной глади воды, плывут купеческие корабли. Отсюда с высоты они казались игрушечными, а люди на них были сродни букашкам. Она могла стоять так бесконечно долго, пока ее не находили сестры и не утаскивали назад в темную келью к молитвам и посту или же к опостылевшей тяжелой каждодневной работе. Господи!!! Как давно это было!!!

Вороной осторожно продвигался по лесной тропе. Дашка прикрыла глаза и вдруг увидела себя маленькой девочкой. Грозная мать-настоятельница невзлюбила ее сразу, стоило появиться в монастыре после того, как ее подобрали голодную и еле живую в какой-то деревне. Невзлюбила и загружала работой, с которой иной мужик — и тот не справился бы. Дашка, когда подросла, отвечала ей тем же. Огрызалась при каждом случае, старалась в обиду себя не давать. Так и жили, словно кошка с собакой, но долго так продолжаться не могло. Продала мать-настоятельница строптивую послушницу заезжему купцу. Это потом Дашка поняла, что продали ее словно рабыню. А тогда мать-настоятельница велела ехать на подворье к купцу и помочь по хозяйству. Дескать, в монастыре и без нее справятся. И глаза отвела в сторону, избегая взгляда серых Дашкиных глаз.

Купец не стал долго тянуть, а по приезду в имение хотел сразу затащить Дашку к себе в спальню. Хорошо, под руку подвернулся тяжелый подсвечник. Насилу и отбилась от домогательств. Купец хлипким оказался. Получив удар по голове, умер тут же, у Дашкиных ног.

Потом был острог. И лишения, которых хватило бы не на одну жизнь. Бог помог, спас, не дал сгинуть, хотя уже готова была руки на себя наложить. Много пришлось вытерпеть, прежде чем подвернулся случай сбежать. Долго скиталась по лесам. Как удалось выжить — до сих пор удивлялась. Тогда, в скитаниях лесных, и появилось пренебрежение к жизни человеческой. Прежде всего — к своей собственной. Зачем ей такая жизнь, если одни лишения да невзгоды кругом? Не лучше ли лечь, закрыть глаза и не открывать никогда. Она и легла под сосенку, погрузившись в то состояние, когда уже начинаешь путать бред с явью.

А когда открыла, подумала, что закончились ее земные испытания. Оказалось, что нет. Помутненным взором узрела склоненную голову старика. Зацепила краешком сознания его внимательный взгляд и вновь впала в беспамятство.

Целую неделю провалялась, борясь со смертью, но оклемалась. Старик отпаивал ее какими-то пахучими травами и все время что-то под нос себе бормотал. Она молчала, со страхом наблюдала за странным спасителем. Когда немного поправилась, он впервые обратился к ней.

— Вижу я, что страх гложет твою душу, — сказал, сверля белесыми глазами. — Но ты меня не бойся, я худого тебе не сделаю. Не для того спасал, чтоб смерти предать. Знай это.

— Ты кто, дедушка? — спросила первое, что пришло на ум.

— Я-то… — дед пожевал губами. — Зови меня учителем. А так — я божий человек. Живу тихо, вдали от людской суеты. Ты первое за много лет живое существо, которое я увидел.

— Не страшно тебе здесь одному?

— Мне-то? Нет, не страшно. Духи леса охраняют меня и, ежели случится что, в обиду не дадут. Я и тебя научу жить в гармонии с богами, которые вокруг нас.

— А зачем?

— Молодая ты. Но, вижу, душа твоя исчерствела, коростой покрылась. Еще немного, и сгоришь от адского пламени, что сжигает тебя изнутри. Но я исцелю тебя, напою божественной силой. — Он положил сухую ладонь на горячий Дашкин лоб, и она почувствовала тепло, исходившее от руки. — Знай, дитя мое, все, что нас окружает, есть источник этой силы. И, куда бы ни повернула лик свой, везде узришь божественное проявление. Надо только знать те заветные слова, что приоткроют тебе дверь в царство Перуна.

— А зачем мне это? — пробормотала, не открывая глаз.

— Молчи! — В голосе старика послышалось недовольство. — Молчи и внимай! Тебя послали мне боги, и вижу я в том добрый знак. Долго я ждал этого, и наконец дождался… А теперь спи!

Вскоре Дашка узнала, что учитель не всегда жил отшельником в лесу. В молодости был он членом тайного ордена, берущего свое начало еще в те времена, когда на землях славян жили полудикие языческие племена. Живя отдельно и не общаясь с остальным миром, они выработали особую культуру, в которую непосвященных не допускали. Так и жили, скрываясь по лесам и дальним погостам. Но нашлись злые люди, донесли князю о секте непонятной, и начались гонения. Истребили всех, одному только учителю и удалось скрыться в лесах нехоженных. Там и жил, храня тайну древнего учения. Думал: уже все, умрет, и вместе с ним канет в лету учение древних волхвов.

Но нет, на закате жизни послали боги эту девицу. И, пока лежала та в беспамятстве, решил открыть ей тайну древних. Когда выздоровела, начал готовить исподволь. Вначале разговорами, длинными, нудными, от которых Дашку часто клонило ко сну. Но учитель был строг и мудр. Смог нащупать жилку, чуть надавил на нее и все — Дашка поверила ему враз и стала рабыней, до конца вверив свою судьбу и жизнь лесному отшельнику.

С той поры и началось истинное учение.

Через два года Дашка покинула хижину в лесу. За прошедшее время она изменилась, мало напоминая того забитого зверька, каким была прежде. Чудодейственная сила древних богов, подпитывая изнутри, наполняла желанием жить и подготовила к встрече с враждебным миром.

Учитель указал ей тайную тропу, по которой она сможет вернуться обратно к людям. Сам немного постоял, дождался, пока Дашка углубиться в лес и, повернувшись, исчез среди пожухлой осенней листвы.

Дашке было не суждено узнать, что, вернувшись в хижину, Учитель лег на топчан и прикрыл глаза. Руки при этом сложились на груди, образовав тайный знак. На душе у Учителя было покойно, как не случалось уже давно. Он в последний раз вздохнул и тихо отошел в мир иной, воссоединившись с богами…

Вскоре после того, как вернулась к людям, Дашка повстречала Фирса Матвеича и стала служить ему. Служила не за просто так, а за то доброе отношение, что посадник проявил к ней. Он чем-то напомнил ей Учителя, потому и прониклась к нему доверием. Сумел нащупать в Дашке тайное желание повелевать и умело пользовался этим. Но в то же время знал, что опасна, как гремучая змея, которая может броситься даже на своего хозяина, если почувствует угрозу себе, потому действовал с крайней осторожностью.

За думами Дашка не заметила, как лес закончился. Умный конь, не чувствуя поводьев, остановился и принялся щипать молодую сочную траву. Дашка тряхнула головой, отгоняя воспоминания, надела шляпу. До слуха донесся людской говор, а, значит, город уже близко. Дашка взяла в руки вожжи и начала спускаться по широкой тропе к проезжей дороге.

* * *

В темнице стояла тишина, только капли продолжали падать с потолка, наполняя звенящим звуком полутемное помещение. Из едва приметной норы осторожно выскользнула крыска и, встав на задние лапы, принюхалась. Длинный, тонкий хвост подрагивал от нетерпения. Осмелев, побежала вдоль стены, исследуя камеру. В противоположном углу наткнулась на лежащего человека. Только она собралась обследовать неожиданное препятствие, как женщина зашевелилась, издав негромкий стон. Зверек замер, а потом испуганно юркнул в свое убежище.

Рогнеда открыла глаза. Вместе с сознанием в мозг ворвался запах плесени, гниющей соломы и нечистот. И боль, которая разрывала всю спину. Она с трудом приподнялась, осторожно прислонилась изодранной спиной к холодному камню. Стало немного легче. Натянув зипун на голые ноги, закрыла глаза. Сознание опять уплывало, и Рогнеда понеслась вдаль, где не было ни боли, ни страдания. Где все было хорошо. Она уже мало походила на гордую и независимую девицу, по которой сходили с ума все, и крестьянские дети и господа. Все это было в прошлом, а теперь она не желала более ничего, только тишины и покоя.

Холод пронизывал до костей, а от порванного зипуна пользы было чуть. Рогнеда обхватила руками плечи, посидела, дрожа каждой косточкой. Цепей на руках и ногах, как ранее, не было. Она не помнила, как ее сюда приволокли — в беспамятстве была, стонала только. Видно, поэтому стражники поленились и оковы надевать не стали.

Рогнеда с трудом поднялась, сделала несколько шагов по темному каземату. Ноги задеревенели, спина нестерпимо болела, но так хоть появилась возможность согреться, и она бродила из угла в угол до тех пор, пока не скрипнула дверь, пропуская внутрь полоску света. Девушка вздрогнула, подняла голову, ожидая вновь увидеть своих мучителей. Страха, как прежде, не было, только отрешенность. Прищурилась, стараясь разглядеть того, кто пришел по ее душу. Наконец узнала, различив в неярком свете, огромную фигуру Демьяна-палача. Помимо воли страх тут же сковал девушку. В памяти вспыхнули видения недалекого прошлого, когда увидела краем глаза, как заносит Демьян кнут над ее обнаженным телом. Рогнеда прижалась к стене, стараясь слиться со склизким камнем.

Демьян немного постоял, привыкая глазами к темноте, затем притворил дверь, подошел к узнице. Положил огромные руки на плечи Рогнеды, отчего та чуть не потеряла сознание, и попытался заглянуть в глаза.

— Не бойся меня, девонька, — проговорил негромко. — Я помочь тебе пришел.

Рогнеду бил мелкий озноб. Она отодвинулась подальше, но взгляд Демьяна настигал повсюду. Он прижал ее к стене, несильно встряхнул, за подбородок поднял голову.

— Куда бежишь, девка? — В голосе появилась угроза. — Я же говорю, что помочь тебе пришел, а ты хоронишься. Нехорошо так, не по-людски. Я животом рискую, к тебе сюда придя. Посадник проведает о том, и не жить мне.

— Боюсь я тебя, — проговорила Рогнеда, совладав со страхом.

— Ты не бойся, — зашептал горячо в самое ухо, — а лучше доверься мне. Тогда вместях что-нибудь придумаем, как из каземата этого выбраться.

— Зачем измываешься? Тело мое истерзал, а теперь и душу терзаешь. Оставь меня в покое. Одного я хочу — умереть, — пробормотала Рогнеда, глотая слезы.

— Погоди помирать-то. Еще раз толкую — доверишься мне и жить будешь.

Рогнеда подняла глаза, взглянула на Демьяна, спросила чуть слышно:

— Что хочешь от меня?

— Хочу про клад тайный у тебя узнать. Тот, что у Колычевых был схоронен. Знаю, что ведаешь ты о нем, но молчишь. — Демьян сдавил пальцами плечо Рогнеды, придвинулся еще ближе, выдохнул: — Открой тайну, куда его упрятала, и тогда вызволю тебя отсюда. В том слово мое крепко.

— Не верю я тебе. Злой ты, по лику твоему вижу.

— Ну и дуреха, раз не веришь! — Демьян чуть отодвинулся, сплюнул на земляной пол. — Сгинешь здесь, так и не увидев белого света. Посадник тебя не выпустит, пока не расскажешь ему все. Ну, а как расскажешь, он тут же тебя и похоронит. Не нужна ты ему будешь более. Уж поверь мне, что так и будет. Я его давно знаю, и за такое время всякого повидал.

В мозгу у Рогнеды вспыхнул лучик надежды. За короткое время она столько повидала, так натерпелась, что готова была ухватиться за любую тростинку, только б выбраться.

— А ты точно спасешь? Вызволишь отсюда?

— Вот те крест! — Демьян широко, размашисто перекрестился. Желая окончательно уверить Рогнеду, пошарил на волосатой груди, достал крест, приложился к нему губами. — Расскажешь про схрон тайный и через пару ден окажешься за городскими стенами. — Демьян чувствовал, что удача близко, и не зря он рискнул и спустился сюда, к узнице. Даже страхом перед посадником пренебрег. Демьян опять придвинулся, нависнув над Рогнедой и начал плести дальше: — У меня, на дальнем погосте, избушка есть. О ней никто не ведает. Сам построил, тайно. Так вот, как только отсюда выйдешь, там схоронишься. Отсидишься несколько дней, пока шум вокруг твоего бегства поутихнет, да пока посадник лютовать кончит. Ну, а дальше сама будешь выбирать — в какую сторону податься. В том неволить тебя не буду… Так как?

— Страшно мне.

— Чего боишься? Давай решай быстрей, а то стражники могут наведаться. Я им баклагу вина выкатил, из собственных запасов. Ради тебя расщедрился, помни об этом. Пусть пока пьянствуют… — Демьян оглянулся на дверь. — Но а вдруг спьяну сюда заявятся? Греха тогда не оберешься, коль прознают, что вызволить тебя собираюсь.

Холод и страх сковал разум, но думать приходилось быстро, иначе умрешь здесь и будешь на веки вечные замурована в этих каменных стенах. Лучик надежды вспыхнул и погас. Рогнеда не верила Демьяну, несмотря на слащавые речи. Знала, что тому надо только одно — разузнать про золото, а до нее у него дела нет. Не верила, но хотелось еще хоть разок взглянуть на солнышко ясное, да на травку зеленую. Потому и тянула время, стараясь придумать что-нибудь. На ум ничего не приходило, кроме одного — был бы сейчас в руках ножичек острый — ох, с каким бы наслаждением она полоснула по этой роже ненавистной. Но — нет, нельзя показывать своих чувств. То, что она знает про Колычевское золото — единственное ее спасение. Знала Рогнеда — оттого жива еще, что уста не разомкнула, когда кнут тело терзал. А все время перед глазами стояла тайная дверь, за которой спрятаны несметные сокровища. Она постаралась забыть про них, спрятала на самой глубине своего сознания, чтоб невзначай от мук и терзаний наружу не выскочило. Посаднику и палачу этому только одно и надо. Скажет и все. Похоже, и впрямь одна она тайну эту ведает, а более никто. Потому и измываются над ней, стараясь выведать. Но надо молчать, иначе смерть.

— Так что? — Демьян опять напомнил о себе.

От Демьяна не отстать. Будет мучить расспросами, пока все не узнает. Если не скажет ему все, что знает, то забьет кнутом до смерти. У него это быстро, вон, как глаза блестят, даже в темноте видать. Значит, надо отвести его в сторону. Пусть рыщет аки пес и хоть на время отстанет. А там — Бог вразумит, как далее поступить. Рогнеде неожиданно стало жарко, даже дрожать перестала.

— Я скажу тебе, дяденька. Только и ты обещай, что не бросишь меня. Сил больше нету — здесь сидеть. На волю хочу. Туда, где люди!

— Сто раз тебе говорено, что выполню все, что обещано. В этом не сумлевайся… Давай, говори скорей.

— Тогда ладно… — Рогнеда выдержала паузу, мысленно перекрестилась. — Знаешь Чертову балку, что прямиком к Кривой излучине выходит?

В темноте было заметно, как забегали белки глаз у Демьяна. Он наморщил лоб, вспоминая, потом неуверенно кивнул, на всякий случай спросил:

— Это где в прошлом годе стадо все потопло?

— Да, то самое. Когда выйдешь к этой балке, увидишь дерево, разрубленное молнией почти до самой земли. Повернись спиной и упрись в ствол, но так, чтоб река аккурат позади тебя оказалась. И иди прямиком ровно сто шагов. Не больше, не меньше, а ровно сто. Запомнил? Затем повернись на восход и отмерь еще двадцать шагов. Когда остановишься, то начинай копать.

— И что там будет? — Демьян перестал дышать, весь обратившись в слух.

— Когда выкопаешь, тогда и узнаешь. Но учти, там только малая толика, остальное все в другом месте лежит, и о том скажу после.

Рогнеда отвернулась от палача, чтоб тот не увидел усмешку на лице. А он как будто заподозрил неладное, вцепился крепкими пальцами ей в подбородок, вновь задрал голову, прошипел зло:

— Смотри, девка. Обманешь, шкуру спущу!

— Не обману, не бойся. Деваться мне некуда, вот и открылась тебе. Но и ты слово свое сдержи, сделай, как обещал.

— Сделаю, — буркнул Демьян, тут же потеряв всякий интерес к узнице. Повернулся и пошел к выходу.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Рогнеда без сил опустилась на земляной пол. Сколько у нее времени? Два дня, не более. Знает она эту балку, бывала в тех краях один раз с дедом еще, царствие ему небесное. Место там глухое, гиблое, а незнающему человеку не сразу и в глаза бросится. Пусть копает сдуру, если умишком Бог обидел. Не мог догадаться — раз уж под пытками она не раскрылась, то ему и подавно не откроется! Рогнеда усмехнулась, представив, как Демьян копает в глухом лесу землю, смахивая от усердия пот с грязного лица.

Узнав, что там нет ничего, Демьян поспешит обратно. Да, дня два у нее… может, чуть больше. Если к тому времени она что-нибудь не придумает, то он точно ее прибьет. Даже гнева посадника не убоится, до того будет зол. Рогнеда сама поразилась тому, как четко работает голова. Вроде, истерзана вся, и жизни осталось чуть, но нет, хватается за любую возможность, чтоб выкарабкаться на свет божий.

Больше до вечера ее никто не тревожил. Так она и сидела, привалившись спиной к холодному камню. Иногда впадала в забытье, перед глазами начинали вспыхивать радужные круги, и видения, одно ярче другого, проносились перед взором. Очнувшись, вскидывала голову, обводила взглядом опостылевшие стены и вновь погружалась то ли в сон, то ли в бредовые видения.

В одно из таких пробуждений заметила на пороге темницы неясные очертания чьей-то фигуры. То ли человек это стоял, то ли оборотень. Стоял и пристально смотрел на нее. Она застонала, отвалилась от стены и на коленях поползла на свет.

— Спаси меня! — простонала, обращаясь неизвестно к кому. — Вызволи! Ты ведь добрый, я знаю. Спаси, век рабыней твоей стану.

— Чур меня, чур! — Человек на пороге закрестился, сделал шаг назад. — Изыди, ведьмино отродье!

— Чего боишься? — Второй стражник вынырнул из дверного проема, встал рядом, опершись о косяк. — Ткни ее факелом, она и вспыхнет как хвороста вязанка.

— А я слыхал, ведьму ничто не может взять: ни огонь, ни вода, ни оковы крепкие.

— То лжа! — Стражник громко икнул, перекрестил рот. — Слышал, небось, как она верещала под кнутом палача? Значит, и не ведьма вовсе, а человече. Тогда гореть ей в Аду!

— Все равно боязно.

— Э, тютя! — стражник оттеснил своего товарища. — Дайкось сюда.

Выхватил факел и ткнул в лицо Рогнеде. Она успела увернуть голову, ругнулась на стражников:

— Будьте вы прокляты, мучители! Погодите ужо, отольются вам мои слезы!

— Вот и всех делов-то! — Стражник сунул факел в руки товарищу, засмеялся, показав гнилые зубы. — Ползи, ползи отсюдова. После будешь пугать, когда на пыточном столе начнешь корчиться. Жди, придут за тобой вскоре… Ладно, Андрюха, потопали назад, неча здесь более делать. Холодно тут, промерзгло. А у нас вина еще в корчаге осталось, что Демьян притащил. Интересно, чего он это так расщедрился? На него, вроде, и не похоже. В другой раз даже полушки медной — и то не выпросишь, а тут на тебе — цельную корчагу вина притащил… Ну, да ладно, нам-то что? Главное, есть чем согреться в холодрыге этакой. Потопали.

Переговариваясь, стражники ушли, оставив у порога, возле самой двери, глиняную чашу. Там была какая-то мутноватая жидкость и плавали кусочки то ли жира, то ли еще чего непонятного. Рогнеда втянула носом воздух, сглотнула голодный комок. Что бы там не плавало в чаше, но это была еда, и Рогнеда набросилась на нее, словно изголодавшийся зверь.

Стражники прошли в караульное помещение, отделенное от камер, где держали преступников, длинным коридором.

— Ну-ка, Андрюха, набулькай остатки.

— Это мы мигом! — Молодой стражник вытащил из-под стола бутыль, взболтнул. — Осталось еще чуть-чуть.

— Ничего, все равно вскоре меняться. Наливай.

Андрюха разлил остатки жидкости. Выпили, закусили краюхой ржаного хлеба.

— Только бы Мефодий не заявился, — озабоченно проговорил Андрюха. — Коли узнает, что мы вино тут распиваем, попадет нам.

— Нечо. Авось пронесет. Хотя… — Пожилой стражник опять икнул. — Тут ты прав. Нюх у Мефодия на всякие проказы, что у собаки. — Подумал немного, потом уткнул скрюченный палец в Андрюху. — Вот чего мы сделаем… Я пока здесь один посижу, а ты поднимись к посаднику и доложи, что узница плоха совсем. Не ровен час помереть может.

— Почему я?

— Потому что молод ты. Это раз! А во-вторых, по тебе и не понять: пил ты вино аль нет. Луковицей только закуси, чтоб запах отбить.

— Зачем к нему идти-то? Не пойму я что-то.

— Пойми ты, луковая голова. Узнает посадник про наше радение к службе и похвалит. Может, и деньгу какую даст. А ты, да и я вместях с тобой, рвение свое перед посадником покажем. Тогда и Мефодий, ежели заподозрит что, молчать будет… Уразумел теперь?

— Ну, — Андрюха кивнул головой и потянулся за белоснежной луковицей.

— А коль уразумел, то и отправляйся не медля!

Фирс Матвеич, узнав, что Рогнеда может отдать Богу душу, думал недолго. Поразмыслив, велел перевести узницу из подземного каземата наверх, где было теплее и куда хоть изредка, да проникал свежий воздух. Добавил еще, чтоб кормили получше.

Доложив обо всем, стражник утаил только, что Рогнеду посещал Демьян, и посадник так об этом и не прознал. А если бы узнал, то, наверное, и задумался бы крепко. А так остался Фирс Матвеич в неведении.

Напоследок приказал крикнуть к себе Мефодия. Когда тот явился, велел:

— Узницу эту стеречь пуще остальных! Никого к ней не допускать и следить за этим особо. Помни, ежели случится с ней что, сам ее место займешь. Уразумел?

— Да, хозяин! — Мефодий изогнулся в поклоне.

— Тогда ступай! Исполняй, что велено.

Стражников Фирс Матвеич за доблестную службу похвалить забыл. Не о том болела голова у грозного посадника. А те, сами того не ведая, спасли Рогнеде жизнь.

А она не ведала, что своим страшным поступком закрутила такую цепь событий, которую развязать можно будет только с помощью крови. По-другому — никак. А юноша по имени Ульян уже искал нужных людей, чтобы вытащить ее из посадских рук.

* * *

Если спуститься по Вознесенской улице аккурат до самой реки Сулы, а потом повернуть направо, да миновать рыбацкие хижины, упрешься как раз в Кривой переулок. Стоит на него ступить, справа и слева потянутся неказистые хижины. Селились здесь в основном разорившиеся купцы да мелкие торговцы — одним словом те, кому скудость средств не позволяла построить дом покрасивше да побогаче. И жить не здесь, среди убогих лачуг, а на возвышенности, где высились дома городской знати. Там и воздух чище и места вольготнее. Не то, что здесь, среди городской толкотни да пылищи.

В одном из таких домов прошлым летом поселилась семья Кузмичевых. Отец Никодим с женой Хавроньей да с сыном Ульяном, отроком восемнадцати лет. Челяди не было, сами со всем управлялись. Да и хозяйство, надо признать, не такое уж великое, чтоб еще и прислугу держать. Корова, пара свиней да гусей с десяток — вот и все хозяйство. Никодим, хоть и в летах был, но еще крепок, да и подросший сын помогал. Сноровист был вьюнош, быстр, все на лету схватывал, чем радовал родительское сердце, несмотря на невзгоды, свалившиеся на голову семейства Кузмичевых. Этим летом, ближе к осени, пристроил Никодим сына на мельницу. Тот и там управлялся. Хоть и жалел Никодим сына, и старался до времени оградить от тяглой работы, но приходилось вертеться, чтоб с голоду не помереть.

Так и жили, горюя временами о былой безбедной жизни.

Еще лет десять назад о купцах Кузмичевых, считай, весь город наслышан был. Род старинный и богатством своим, накопленным не за одно поколение, знаменит был. Держали Кузмичевы лавки во всех ближайших городах и погостах. В особо удачливые годы корабли, снаряженные купцами, да с доброй командой и в заморские страны ходили. Везли туда пеньку, пшеницу, сало да жир в дубовых бочках, меха, воск, мед да много чего еще. А возвращались загруженные специями, шелковыми да сатиновыми тканями, дамасскими клинками, которые особенно ценились и приносили немалую выгоду. Корабли доходили аж до Константинополя, хоть путь был и труден и опасен. Тем и жили. И богатели год от года.

Никодим получил от отца крепкое наследство и, по мере сил, начал приумножать его. Но на восьмой год как батюшка помер, а Ульяну исполнился всего второй годик, случилось несчастье. Отправился Никодим с одним из караванов в город Тархы.[29] По дороге, едва только вышли на просторы Хвалынского моря[30] нежданно на торговый караван напали пираты. Вывернули из-за ближайшего острова и посыпались на палубу, словно горох. Охрана была, но это мало помогло — взяли пираты своей внезапностью. Кого убили, кого полонили, товар пограбили, в общем, великое лихо приключилось. Попал тогда в полон и Никодим.

Долго пришлось мыкаться, прежде чем удалось вернуться домой, на Русь-матушку. Слава Богу, живой, с руками, да с ногами. За время отсутствия хозяина все огромное хозяйство пришло в полный упадок. Не было должного пригляду, да и думали, что сгинул Никодим в дальних странах, вот и творили, что хотели. А Хавронья-жена непутевая, к торговым делам не способна была, оттого и случилось такое.

С той поры нашла черная полоса на род Кузмичевых. Сколько не бился Никодим, а былого величия достичь уже не смог. Да и здоровье подрастерял, скитаясь неведомо где с колодкой раба на шее. Наоборот, с каждым годом становилось все хуже и хуже, как будто прогневил купец чем-то небесные силы, вот и навалилась беда на род Кузмичевых. Только, за какие грехи — непонятно. Вроде, трудились не покладая рук, но у Господа разве спросишь?

Через несколько лет разорились они совсем, да так сильно, что чуть в закупы не попали, да Бог миловал, оградил от такой беды, явив все-таки напоследок свою милость. Погоревал Никодим, да стал думать, что дальше делать. Но путного так ничего и не придумал. Продали дом, распродали все остатнее имущество. Тех крох, что удалось выручить, едва хватило на небольшой домик в Кривом переулке, да на скотину кое-какую. И начали жить, тоскуя о былых годах. Хавронья по-первости ворчала, когда самой приходилось черную работу исполнять, но со временем привыкла и голос больше на мужа не поднимала. Живы — и слава Богу!

Но Никодим не был бы купцом в пятом поколении, если бы не оставил кое-что на черный день. Никто об этом не ведал: ни сын, ни тем более жена. Когда переехали в новое жилье, тайно ночью закопал он под высоким деревом то золотишко, что сберечь удалось. Его хватило бы, чтоб прикупить и более просторный домик, но Никодим тратиться не стал. Здраво рассудив, что с этого не разбогатеешь, а малую толику золотишка на черный день надо иметь. Неизвестно, как еще жизнь в дальнейшем повернется.

Теперь надежда была на Ульяна. Может, ему Бог пошлет большую удачу? Со временем тот окреп, возмужал, превратившись из угловатого отрока в статного юношу. Никодим, видя такое дело, начал подумывать о женитьбе и тайком от сына стал подыскивать невесту.

Но Ульян огорчил отца, первым заговорив о свадьбе. Робко так сказал, пряча глаза и боясь отцова гнева. Никодим тогда рассвирепел не на шутку, чуть не прибил отпрыска, хоть и души не чаял в единственном своем сыне. Ладно, если бы выбор того пал на девушку из крепкой купеческой семьи, так нет. Вздумал жениться на сироте, у которой у самой ни кола, ни двора. Из всего прибытка — только хворый дед, со дня на день могущий отдать Богу душу.

Выслушал Ульян отца, низко опустил голову, ни слова не сказал и исчез из дому на три дня. Показал своевольство, даже гнева отца не убоялся! Когда явился, на глаза отцу не показывался, перекинется парой слов с матерью и опять исчезнет со двора. Хавронья, зная крутой нрав Никодима, о своевольстве сына с ним не заговаривала. Только вздохнет иногда тяжело, да и отойдет в сторонку, загремит котлами.

Однажды, когда Ульян приехал с мельницы, весь сизый от муки и встал у рукомойника сполоснуть лицо, тут уж Никодим не стерпел. Подошел сзади, положил тяжелую руку на плечо сына. Почувствовал, как вздрогнул Ульян, но не повернулся, а только напрягся весь.

— Что ж ты бегаешь от меня, как кот нашкодивший? Не хочешь с отцом поговорить, да совет отцовский выслушать.

Ульян повернулся, повесил рушник на крючок, встретился глазами с отцом.

— Знаю, что ты сказать хочешь.

— А коль знаешь, чего противишься? Знай, что благословения на брак с этой холопкой не дам! Даже и не проси!

— А сами-то мы кто? Разве не холопья? — горько промолвил Ульян, отведя взгляд.

— Молчи! — Никодим аж задохнулся от злости. — Забыл, кто ты есть? Ты — наследник древнейшего купеческого рода, берущего свое начало еще в те времена, когда Московские князья только начинали забирать власть в свои руки. Уже тогда мы торговали, и многие из наших рук кормились. А сейчас гнев господний на нас пролился, оттого и великие притеснения имеем. Но верю я, что временно это все. Будет Господь милостив и вновь пошлет удачу! — Никодим помолчал, успокаиваясь, произнес: — Ты, сын, не должен об этом забывать!

Ульян молчал, устыдившись неосторожно вырвавшихся слов.

— Потому и хочу я, чтобы ты род наш продолжил и возродил. Оттого и невесту тебе подыскиваю среди знатных родов. Тех, что не забыли былую славу рода Кузмичевых. — Никодим полностью успокоился. Огладил бороду, чуть прищурившись, взглянул на сына: — Знаешь Протопоповых? Так вот, дочка у них на выданье. Зовут Марьяна. Переросток, может, потому и согласились за тебя отдать. Правда, неказиста чуток, да тебе воды с лица не пить. Зато род их по знатности да по древности своей едва ли нашему уступит.

Ульян по-прежнему молчал и глаз не поднимал.

— Чего молчишь, аки немой? Обалдел от счастья? Тогда припади к отцовой руке да в ноги поклонись. Сделаешь так, и забуду я все старые обиды и на брак этот благословлю.

— Не будет этого, батюшка, — тихо проговорил Ульян.

— Чего, не расслышал я? Чего там бормочешь?

— Не будет этого, батюшка! — Ульян поднял глаза на отца. — Не хочу жениться на ком попало. Рогнеда мила моему сердцу, и только ее хочу ввести хозяйкой в дом. Прости, но тут пойду против твоей воли.

— Негодный! — Никодим отвесил сыну затрещину. — Пошел с глаз моих! Видеть тебя более не желаю, неблагодарный. Явишься только тогда, когда образумишься!

Вот и весь сказ. Хотел тогда Никодим в сердцах проклясть сына за непослушание, да поостерегся, вовремя остановившись. Убоялся кары господней, что может пасть на голову Ульяна. Хотя и зол был аки пес.

Дальше — больше. Стал Ульян пропадать из дому все чаще, особенно вечерами. Заявится с петухами, тихо прошмыгнет на сеновал да завалится спать. Думал, отец с матерью ни о чем не прознают. Не ведал, что родительское сердце вещает, стоит только ему у дворовой калитки показаться. Сам Никодим лежал, не сомкнув глаз до самого утра, слушая горестные вздохи жены. Додумался до того, что однажды на ум пришла шальная мысль. Ну и леший с ним, пусть женится, может, и к лучшему это. Но тут же и прогнал ее как ненужную и непутевую.

Ближе к концу лета Никодим заметил, что сын из дому пропадать по ночам перестал. Но тут другая оказия приключилась — задумчив стал Ульян, молчалив. На расспросы отвечал нехотя — буркнет несколько слов и отойдет в сторону. Никодиму вскоре это надоело, разозлился он не на шутку, схватил со стены вожжи, желая наказать непутевого сына. Да Хавронья, заступница, на руках повисла, умоляя не пороть Ульяна. Сын не испугался, только странно посмотрел на отца и вышел вон из избы. Подумал тогда Никодим, как бы сынок умом не тронулся и, успокоившись, послал жену расспросить, чего там с ним приключилось. Ведь дитя к матери всегда ближе, чем к отцу родному. Испокон века так ведется.

Хавронья разузнала все и ночью поведала мужу. Оказывается, Рогнеда эта Ульяна их, красавца писаного, сокола ясного, отринула. Поигралась, значит, и бросила. Живет теперь в боярском тереме, и к Ульяну всякий интерес потеряла. Потому и ходит их сынок такой грустный.

— Вон оно как, — протянул Никодим удивленно. Не ожидал он такого, не ожидал. — Ну, ничего, то наука ему впредь будет.

На том разговор и кончился. Вскоре людская молва донесла еще более страшные вести, отчего седые волосы зашевелились на голове Никодима. Девка эта, по которой Ульян сох, зарезала боярина своего и сама сейчас сидит в каземате у посадника, суда дожидается. Услыхав это, Хавронья, мать Ульяна, чуть умом не тронулась. Никодим тогда цыкнул на нее, запер в дальней комнате, чтоб, значит, чего еще сдуру не натворила, а сам пошел узнать, что на самом деле приключилось. Боялся он втайне, что и сынок его здесь замешан. Если, не дай Бог, так, то жди посадских стражников у себя на дворе.

Потолкался по торжищу, послушал, о чем народ бает. Про Ульяна никто не поминал, и это вселило в отцовское сердце надежду. С тем и вернулся домой, чтоб жену успокоить.

Ульян заявился к вечеру. Ходил по двору, как неприкаянный, не зная, чем себя занять.

— Чего приключилось? Отчего смурной такой? — спросил Никодим, делая вид, как будто и не ведает ничего.

Ульян молчал вначале, а потом все ж сказал:

— Рогнеда в беду попала, батюшка. Люди посадника ее забрали и в темницу бросили.

— Это отчего ж так? Али натворила чего?

— Люди бают, что боярина своего зарезала. Но не верю я тому, отец! Не верю!!!

— Господи, Царица Небесная!!! — Отец перекрестился. — Спаси и сохрани!!! Вот угораздило ж тебя… — Никодим помолчал, в задумчивости теребя бороду. Произнес вполголоса: — Народ зря болтать не будет, сын. Значит, и вправду это было. Говорил тебе, не связывайся с девкой этой. Как сердцем чувствовал. Теперь и тебя посадник велит в колодки заковать.

— Меня-то за что? — Ульян вскинул глаза на Никодима.

— А за то, что с девкой этой якшался. У посадника думы высокие. Государев человек как-никак. Откуда мне знать, что он надумает?

— И что же теперь делать?

— Что делать… — проворчал Никодим. — Раньше надо было думать, да советов отцовых слушать, а не поступать так, как вздумается. — Подумал немного. — Вот что… Перво-наперво, я думаю, укрыться тебе надобно. Поезжай на мельницу и сиди там, как мышь, и никуда не высовывайся. Авось да пронесет мимо беда окаянная.

Не знал Никодим, что Ульян все равно поступил по-своему. Не стал он укрываться на мельнице, как отец советовал, а начал искать способа вызволить Рогнеду из лап боярских. Дело тут не столько в тоске сердечной, а, скорее в том тайном, о чем успела шепнуть девица, прежде чем свое дело черное свершила.

Никодим ни о чем этом не знал. Поэтому, когда через несколько дней ничего не случилось, и людская молва приутихла, перекинувшись на другие городские новости, успокоился совсем.

* * *

Русская земля была всегда богата на всякого рода лихих людей, готовых за небольшую деньгу исполнить самое щекотливое дельце. Не был исключением и Борисов. После недолгих поисков Ульян оказался в харчевне хромого Остапа, что находилась на другом конце города, в Глухом тупике.

Через забранное слюдой оконце внутрь избы едва пробивался свет догорающего дня. За прилавком стоял сам хозяин, протирая рушником грязную посуду и зорко поглядывая в зал. Рядом чадила лампада, отбрасывая причудливые тени на посетителей. Винные пары, смешанные с запахом кислых щей, витали в воздухе, накрывая людей легким туманом. Царила суета, обычная для такого рода заведений. Видя подобное, Остап удовлетворенно щурился. Народ все прибывал, и служки — молодой парень да сирота девка в грязных, когда-то белых передниках — бегали по залу, как шальные, стараясь угодить всем.

Кого здесь только не было! Сдвинув два стола, шумной гурьбой сидели мастеровые, за чаркой ола обсуждая свои дела; холопы и низший люд за графином кислого вина жаловались друг другу на горькую судьбину. Остап в их сторону даже и не смотрел. Чего с них взять? Главное, не проглядеть, чтобы они не начали спьяну кулаками махать. Но для этого есть Вадимир. Вмиг усмирит особо буйных. Вон стоит — подпирает могучей спиной стену и ждет знака хозяина. Но пока, хвала Господу, вроде все спокойно.

За отдельным столом, накрытым белой скатертью, сидели заморские купцы и молча хлебали из деревянных плошек. По сторонам не смотрели, а только изредка перекидывались словом. Заведение хромого Остапа хоть и имело плохую репутацию, но готовили здесь неплохо и, по сравнению с другими питейными заведениями города, большую деньгу не брали, довольствуясь малым, но постоянным.

Хлопнула дверь, пропуская внутрь очередного посетителя. Им оказался молодой человек. Он постоял, привыкая к полумраку, затем спустился по выщербленным ступеням в зал и прошел в самый дальний угол, туда, где угадывались силуэты нескольких человек. Остап проводил его настороженным взглядом. В глазах вспыхнуло удивление, но тут же и погасло. Другие дела требовали неусыпного внимания хозяина.

Миновав зал, юноша остановился у стола, сколоченного из грубых досок, наспех обструганных и выскобленных почти добела. Весь стол ломился от всевозможной снеди. Видно, посетители денег не жалели, желая насытить свои желудки. Были здесь и пироги, и малосольные огурчики; на отдельном блюде лежал осетр, исходя соком; тут же, в мисках, дымилась гречневая каша с кусочками мяса, распространяя вокруг ароматный запах. Венчал все это убранство полупустой штоф с ячменной водкой. По обе стороны, на лавках, сидело четверо человек. Они молча поглощали пищу, работая мощными челюстями.

Ульян замер рядом со столом, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу и не зная, как приступить к делу, которое привело его в эту харчевню. Знал он, кто перед ним. Знал и страшился. Это были тати — проклятое племя, которым издавна пугали на Руси малых детей. Одежда, да и весь облик предупреждал, что лучше держаться от них подальше. Ульян подумал, что в их заскорузлых ладонях куда уместнее ложек смотрелись бы кистени или топоры.

Ульян решился, присел на край скамьи, пригладил короткие волосы. Ватажники не обратили на незнакомца никакого внимания, как будто и не человек это вовсе, а место пустое.

Мужик с большой черной бородой, в которой застряли крошки хлеба, опорожнил свою миску и, облизав ложку, удовлетворенно крякнул. Наконец недовольно покосился в сторону Ульяна.

— Тебе чего, мил человек? — прогудел басом. — Иль другого места не нашел?

«Ну, слава Богу. А то я уж думал, что немые они все», — подумал Ульян, а вслух сказал:

— Простите за ради Бога, что нарушил вашу трапезу, люди добрые… — От такого вступления все враз, как по команде, перестали жевать и подняли глаза на Ульяна. Он мысленно осенил себя крестом и продолжил: — Посоветовали мне знающие люди обратиться к вам за помощью. Надобно, чтобы вы подсобили мне в одном деле.

— Кто же тебя к нам направил? — чернобородый смерил Ульяна насмешливым взглядом. — Уж не с посадской ли улицы?

— Нет! — Ульян вздрогнул. — Гаврила это, плотник с ремесленного конца. Когда узнал, в чем у меня появилась надобность, сразу посоветовал идти в харчевню эту. Там, говорит, найдешь нужных людей. Вот я и пришел… А вас сразу заприметил, хоть и темно здесь.

— Глазастый, — вступил в разговор товарищ чернобородого, с головой, похожей на куриное яйцо. Маленькая рыжая бородка смешно смотрелась на круглом лице. — Знаешь, кто мы?

— Знаю. Вольные вы люди. Промышляете разбоем и душегубством. Честной народ вас боится, а я нет, — солгал Ульян, немного осмелев. — Потому как помощь мне ваша нужна в одном деле. Без вас мне одному никак не справиться.

— Говоришь, не боишься? — Рыжий взял ломоть хлеба, разломал пополам, кинул в рот и стал неторопливо жевать. — А вдруг мы тебя приголубим кистенем по голове, да и скинем в навозную кучу? Кто тебя искать-то будет, горемычного?

— Никто, окромя отца с матушкой. — Ульян склонил голову, тая в глазах вновь вспыхнувшую опаску.

— То-то! — Рыжий ватажник оглянулся на товарищей, ощерив в улыбке гнилые зубы.

— Ладно! — Чернобородый, который, видно, в этой ватаге был за атамана, положил огромную ладонь на стол, пресекая разговоры. — Поговорили и будя. Это все была присказка. Юноша ты и впрямь смелый. Рассказывай свою сказку, а мы послухаем. Потом будем решать — что делать. Если по нраву нам придется поведанное тобой — будем дальше мыслить, если нет, разбежимся в разные стороны. Но помни! — Глаз его недобро блеснул. — Ты правду молвил. Народ мы лихой, разбойный. Много чего повидали на своем веку, поэтому и топчем до сих пор грешную землю. Обмануть нас мудрено. Если что не так или прознаем, что ты подослан разбойным приказом — тогда жизнь твоя вмиг здесь и кончится. Уразумел? Ну, тогда рассказывай.

Чернобородый своими словами еще пуще напугал Ульяна.

— Нанять хочу вас для одного дела, — хрипло проговорил Ульян, приступив к главному.

— Нанять? — протянул чернобородый, из-под заросших бровей стрельнул внимательным глазом. Кивнул головой в сторону соседнего стола: — Так это ты не к нам, а вот к ним ступай.

— Нет. Мне вы нужны. — Ульян замолчал.

— Ты говори, говори, паря, — подбодрил чернобородый. — Чего смолк? Аль язык проглотил?

— Дело пустяшное. Только и делов-то, что человека одного из темницы вытащить. Измываются там над ним, батогами бьют. Того и гляди — с жизнью распрощается. Сделаете, и я заплачу вам чистым золотом.

— Золото — это хорошо. Особливо, когда его во множестве в мошне звенит… — Чернобородый в задумчивости поскреб бороду. Взглянул на юношу. — Тебя как звать то, паря?

— Ульян я. Боярина Василия Твердиславовича человек, — солгал Ульян.

Ватажники переглянулись:

— Это не того ли, которого зарезали пару ден назад?

— Того самого.

— А золотишко у тебя откуда. Уж не ты ли боярина своего на тот свет спровадил?

— Нет! — Ульян побледнел, вытер вмиг вспотевший лоб. С этими разбойниками надо ухо держать востро, а то не ровен час — и сам окажешься с ножичком в боку.

— Бают, что девка его дворовая зарезала, — встрял в разговор рыжий. — Теперь сидит в застенках, у посадника.

— Вона как дело-то обернулось. И кого нам из темницы вызволять? Уж не девку ли эту?

— Ее… — Ульян поразился, как быстро они обо всем догадались. — Я заплачу вам все сполна, как только увижу ее без цепей на руках и на воле.

— Да слышал я, слышал. Не глухой чай! — отмахнулся чернобородый. — Митрий, плесни-ка из штофа. Что-то в горле сухо. Дерет.

Ульян высказал все, что хотел, и теперь сидел рядом, ожидая решения этого звероподобного разбойника. Помогут они ему, аль нет — леший их разберет. Но что обратный путь ему заказан — Ульян понимал. Рогнеду надо вытаскивать, а то помрет под плетьми посадскими и тогда все. Конец всем планам.

— Она тебе кто, полюбовница, или так, зазноба? — Чернобородый с хрустом разгрыз белоснежную луковицу.

— Люблю я ее. Пуще жизни. Сгинет она в застенках-тогда и мне весь свет будет не мил. Поэтому последнее не пожалею, чтобы увидеть ее рядом с собой. Матушкиным золотом готов пожертвовать ради нее.

— Где говоришь, она сидит-то?

— У посадника на подворье. Каждый день ее таскают в пыточную, плетьми истязают. Еще немного, и поздно будет.

— Охрана там крепкая, — задумчиво проговорил главарь. — Вой из посадской дружины. Так просто не дадут умыкнуть пленницу. Возможно, и наша кровушка прольется.

— Поэтому и обратился я к вам. Как к людям многоопытным и смелым, — польстил Ульян.

Чернобородый пропустил лесть мимо ушей. Неожиданно спросил:

— Так она что ль прирезала барина-то? Иль врут люди? Наговаривают.

— О том мне не ведомо… — Ульян опустил глаза, чтобы не встречаться взглядом со всевидящим оком разбойника.

— Ну, да ладно. Не наше то дело… Ты вот что, Ульяша. Иди на свежий воздух, да погуляй чуток. Будешь нужон, мы тебя покличем. Нам с братией надо все обтолковать да обмыслить. Дело-то непростое, сурьезное.

Говорить больше было не о чем. Ульян встал и, лавируя между столами, вышел на улицу.

Остановился на крыльце, вздохнул полной грудью. Солнечный диск уже исчез за дальними полями, и дневная духота сменилась вечерней прохладой. Рядом, у коновязи, тихо ржали лошади, ожидая своей порции ячменя. Едва уловимо пахло сеном и навозом. В траве, у тына, стрекотали цикады.

Ульян присел на штабель дров и приготовился ждать.

Как только юнец вышел, ватажники заказали еще штоф наливки и придвинулись ближе друг к дружке.

— Что надумал, Кистень? — Прозвище у чернобородого было как раз ему впору. Орудовал он кистенем справно, как истый умелец.

— Не решил я еще… — Кистень плеснул в жбан наливки, одним махом выпил, обтер черные, с проседью усы. — Давно у нас не было стоящего дела и в карманах пусто, как в голове у подьячего. Можно взяться и попробовать провернуть это дельце. А вы как думаете?

Кистеня меньше всего интересовало их мнение. Но привык он выведывать то, о чем думают и остальные ватажники. Вдруг чего дельного скажут? Для себя он уже все решил, но до поры до времени молчал.

Кистень мнил себя выше этого сброда, — как про себя он прозывал их, хоть и не показывал вида. Когда-то очень давно служил он дьяком в Посольском приказе, в городе Пскове. Служил бы и служил, живя безбедно на государевой службе. Но однажды попутал его нечистый и польстился он на золото, предназначенное для иных дел. Ежегодно из Пскова отправляли богатые дары к царскому двору. Волею случая или божьего провидения все это богатство оказалось под началом Кистеня, в миру — Федора Лукича Рыбникова. И стал он по-тихому подворовывать. Но, как в народе говорят — сколь веревочке не виться, конец все равно сыщется. Обнаружились и Федора Лукича проделки. Висеть бы ему на перекладине, на устрашение всем казнокрадам, но вовремя он смекнул, что дело худо оборачивается, и подался в бега.

Помыкался он по городам и весям и, в конце концов, оказался в окрестностях города Борисова, где и примкнул к одной из ватаг. Благодаря силе, жестокости и уму выбился со временем в атаманы. С тех пор его ватага наводила ужас на всю окрестность. Не единожды их пытались ловить, но все без толку. Кистень имел нюх звериный на всякого рода опасности и всегда уходил из расставленных ловушек. Уходил сам и уводил своих людей. Гибли вокруг него ватажники, а ему все нипочем, хоть бы одна царапина.

— По мне, так спустить этого мальца в колодец, и вся недолга! — Ухват рассек ладонью воздух. Пламя свечи испуганно метнулось в сторону. — Золото видно — при нем. Когда сидел, все жался да ерзал, словно ежа проглотил. Я это сразу заприметил, глаз у меня наметан. Прихватим его и айда в лес, на заимку. Чего зря рисковать, Бога за бороду дергать?

— Это всегда успеется, тут ума много не надо. Может, и так сотворим, когда дело спроворим… — Кистень помолчал. — О другом я мыслю… Посадник за нами охотится уже не первый год. Все думает повесить нас, а тут мы возьми, да и сами к нему в гости и наведаемся. Насолим ему крепко, если из-под самого носа пленницу умыкнем.

— Как бы и нам кровушкой не умыться… — Ухват в сомнении покачал головой. Поднял голову от стола, посмотрел на Кистеня. — А не засланный он? Сам говоришь, посадник зол на нас. Прознали, что мы объявились в городе и заслали своего человека. Чтобы он нас подвел под мечи дружинников. А?

— Нет. — Кистень качнул бородой. — Я людей насквозь вижу и на две сажени внутрь. Не похож он на посадского человека. Юнец совсем. Если бы было так, как ты толкуешь, то прислали бы матерого волка. Он бы все так обставил, что мы и не догадались бы даже. А тут… Чувствую я, что истину он глаголет, без выверта.

— Ну, смотри. Ты атаман, тебе решать.

Кистень взглянул на подручного, пробасил:

— Ты, Ухват, что-то больно осторожен стал? Где смелость-то подрастерял?

Рыжий Ухват ничего не ответил, а только зло глазами зыркнул. С Кистенем вступать в перепалку опасно, может выйти себе дороже.

— Давай о деле толковать… Если девку умыкнем, то и посаднику навредим. Немало он нашей кровушки попил — пора и честь знать. Вон, у Митрия до сих пор, небось, спина чешется от его батогов. Так, Митрий?

— Так! — Митрий поежился. — Если бы не вы, то сгинул бы я тогда в застенках пыточных.

Дело случилось прошлым летом. Ватага Кистеня давно уже орудовала на дорогах вокруг Борисова. Подстерегали заезжих купцов, чистили обозы, не успевшие до темноты укрыться за городскими стенами. Одним словом, занимались привычным промыслом. Но однажды всегдашнее чутье изменило Кистеню, и они напоролись на посадскую дружину. Всем удалось уйти, кроме трех ватажников. Двое полегли под мечами, а Митрия споймали, не помогла и быстрота ног. Долго его держали в подземелье, все выпытывали, где остальные тати. Но он молчал, словно онемел вмиг, только мычал, страшно скрежеща зубами, когда кнут спину рвал. А Кистень тем временем решал, как освободить ватажника. Никогда не бросал он своих людей, попавших в государевы руки. Поэтому и тянулись к нему лихие люди, зная, что в случае беды Кистень их не оставит. Митрия освободили, когда того, еле живого, перевозили из одной пыточной избы в другую. Отбили легко, без крови. Стражники, пораженные наглостью, быстро показали спины. Митрия увезли подальше от людских глаз и еще долго выхаживали, пока тот не оклемался и смог встать на ноги. Целый год ватажники не показывались вблизи города, разбойничая вдалеке. Митрий с тех пор предан Кистеню, словно верный пес и готов идти за ним, куда бы тот ни позвал.

— Вот так то. Один раз нам это удалось, авось и в другой раз не оплошаем. — Кистень толкнул в бок еще одного ватажника, до сих пор молчавшего и клевавшего носом. — А твое каково решение, Молчун? Как думаешь?

Четвертый ватажник кивнул, не поворачивая головы. Прозвище свое он получил оттого, что был безъязыким или, попросту говоря — немым. Где он потерял столь важный для человека орган — никто не знал. А расспрашивать не решался. Да и как расспросить немого? Морока одна.

— Ну и ладно. Значит, на том и порешим. Вызволим эту бабу из застенок.

— Больно жалостлив ты, — не удержался и вставил Ухват. — На тебя и не похоже. Или еще какую тайну за пазухой имеешь? Поведай.

— Востер ты, Ухват. Недаром так кличут. — Кистень в задумчивости пожевал губами, огладил огромной ручищей бороду. — Правду молвишь. Ведаю я и еще кое-что. Не хотел вам до времени говорить, но поведаю. Чай одно дело делать будем. Слушайте сюда… — Ватажники склонили головы друг к дружке. — Боярин Василий — тот, которого зарезали — был богат необычайно. Золото, каменья разные еще отец его копить начал, а сынок приумножил батькино наследство. Так вот, когда Василия порешили, золотишко-то пропало. Сколь его не искали — так и не нашли. Переполох поднялся необычайный, все вверх дном перевернули, но попусту. Мне о том знакомец один сказывал. Конюхом он приставлен был у боярина. Мыслю я, что девка его и умыкнула — больше некому. Видать, неспроста она кинулась с ножичком на боярина своего. И вьюнош этот, Ульян, тож тут замешан. Зачем тогда хочет девку эту от посадника вытащить? А что он нам тут про любовь плел — так это сказки для малых деток.

Ватажники слушали напряженно. У Ухвата аж испарина выступила на вспотевшем лбу, и даже Молчун заинтересованно подвинулся ближе.

— Как только девку мы освободим и выведаем, куда она золотишко припрятала, то сразу на тот свет и спровадим. Ее и Ульяна этого. А пока надо сделать вид, что польстились мы на его золото и готовы высвободить девку из заточения.

— Умен ты, Кистень. Не зря который год в атаманах ходишь. Все тебе нипочем. И мечи, и стрелы, и засеки княжьи! — восхищенно проговорил Ухват, а Митрий согласно кивнул. Молчун удовлетворенно замычал.

— Тогда на том и порешим.

— А как ее высвободить-то? С какого конца начать? Мало нас. Приступом посадский двор не возьмешь.

— Об этом отдельно будем думать. Есть кое-какие мыслишки… Митрий, позови Ульяна. И помните, други, действуем как уговорились, — предостерег напоследок Кистень.

Митрий выскочил на крыльцо, повертел головой. В сгустившихся сумерках с трудом различил Ульяна, сидевшего на вязанке дров.

— Пойдем, — подойдя ближе, тронул за рукав. — Атаман кличет.

Ульян от неожиданности вздрогнул, но, узнав одного из ватажников, быстро поднялся и прошел в избу.

— Садись, Ульяша. — Кистень подвинулся, высвобождая место.

В темноте лица разбойников казались еще более зловещими. Тьма сгущалась, а народу наоборот прибавлялось. Забегали меж столов служки, разнося дополнительные свечи. Принесли и на их стол. Мрак рассеялся, скопившись по углам избы. Вдоль стен запрыгали, зашевелились причудливые, диковинные тени.

— Долго гадали да рядили мы с братией и решили подсобить тебе. — Кистень помолчал. — Освободим мы твою зазнобу из цепких рук посадника. Освободим и тебе передадим. Не робей, все сполним.

Ульян облегченно вздохнул.

— Что от меня требуется?

— А ничего, окромя того золота, что ты нам обещал… Оно при тебе?

— Нет. Что я, малец что ли, таскать такую деньгу при себе, на теле? Но куда скажете, туда и доставлю. Тут же. А вы… Не обманете?

Так, чтобы не заметил Ульян, Кистень с Ухватом едва заметно переглянулись. В глазах главаря мелькнула насмешливая искорка. Мелькнула и погасла, а Ухват понурил голову.

— Не сумлевайся, — успокоил Ульяна. — Слово наше крепко. Только и ты не обмани.

— Разве я похож на убогого? Случись что, вы ведь меня везде сыщите. И на земле-матушке, и под землей.

— Конечно, сыщем, тут твоя правда.

Помолчали. Говорить вроде больше было не о чем, но Ульян не удержался и спросил:

— А как вы это спроворите?

— О том не у тебя голова должна болеть, а у нас. Во все тебя посвящать не будем. Зачем тебе это? Думай лучше, куда зазнобу будешь от людских глаз прятать. Искать же ее будут по-первости. Сильно искать.

— Найду, куда упрятать.

— Ну и ладно… Ты вот что. Знаешь кривой камень на излучине?

— Знаю. Не раз там бывал.

— Туда и принесешь обещанное тобой. И не позже, чем сегодня поутру. Передашь вот ему. — Ткнул пальцем в Молчуна. — Когда все образуется, мы сами найдем тебя и приведем к зазнобе. Как, кстати, ее хоть кличут-то?

— Рогнеда.

— Хм… Имя какое-то не русское. Заморское что ль?

— Не знаю я. Вроде того.

— Наверное, заморское… Все уразумел, Ульян? Тогда действуем, как уговорились. Теперь ступай.

Ульян поднялся со скамьи и уже, было, направился к выходу, как Ухват спросил вдогон:

— А сладка девка-то?

Ульян ничего не ответил, только махнул рукой и вышел вон.

— Что ты к нему цепляешься? — зашипел Кистень на Ухвата, едва Ульян растворился за дверью. — Сладка, не сладка… Тебе какое дело до этого? Спугнешь паренька.

— А я че? Просто так спросил.

— Просто так! — передразнил Кистень. — Думай в следующий раз башкой-то. Или что — вместе с волосом и ум подрастерял?

Кистень запыхтел, успокаиваясь. Повернулся к Молчуну:

— Еще до первых петухов пойдешь на излучину и встретишь там этого вьюноша. Да осторожнее будь, не напакости. Потому и посылаю тебя, что больше некого. Митрий при мне должон быть, а Ухват обязательно прирежет этого мальца, польстившись малым и не думая о главном. Ради чего всю эту кашу мы и завариваем. Ведь так, Ухват?

— Чего ты ко мне пристал? — взъярился тот.

— Ладно, ладно — не ерепенься. Шуткую я. — Кистень помолчал, стал серьезным. — Среди посадских стражников есть у меня один знакомец. Многим он мне обязан, и через него я думаю вызнать, где держат эту девку и как к ней ловчее подступиться. Когда вызнаю, тогда и наведаемся к посаднику в гости. Но Онуфрий, знакомец мой, так просто рта не раскроет. Надо будет ему кой-какую деньгу пообещать. И не просто пообещать, а дать. Иначе никак.

— Его тож в дело возьмем?

— На кой? Сделает свое дело и в сторону. Нам лишние рты и уши не нужны. Пусть покоится с миром. Прости меня, Господи.

— То ладно.

— Ну, а если ладно, то пора и на боковую. Хватит тут сиднем сидеть. Айда, мужички.

Ватажники встали и потянулись к выходу. Кистень немного приотстал и перекинулся парой слов с Остапом. Тот, выслушав Кистеня, кивнул головой, и атаман вышел на улицу.

Вольные люди предпочитали коротать длинные ночи в лесу. Так спокойнее, да и безопаснее. Не то, что в городе, обнесенном со всех сторон высоченными стенами, где чувствуешь себя словно запертым в темнице. Оттого и был у них тайный ход сквозь стену, через который ватажники и покинули город, минуя главные ворота. Узнай об этом посадник, покрылся бы он холодным потом. Ведь так же легко в город могли проникнуть и вороги. И тайно, под покровом ночи, завладеть городом. Но ничего этого Фирс Матвеич не знал, потому и спал спокойно, без сновидений.

Пройдя версты две, ватажники углубились в чащу. Шли ходко, легко ориентируясь в кромешной темноте. Было видно, что по этому пути они хаживали не раз и не два. Еще через полверсты нырнули под землю, где был сооружен лаз.

Перед тем, как завалиться спать, Кистень предупредил Молчуна, чтобы тот особо не разлеживался, а рано поутру был уже в условленном месте. Вскоре ватажники захрапели богатырским сном, благо на поверхность земли их храп не долетал.

Кистень лежал на медвежьей шкуре, накинутой поверх кое-как сколоченной лавки, и смотрел в потолок. Сон не шел, и он завидовал своим подручным, храпевшим рядом. Кистень чуть пошевелился, устраиваясь поудобнее, закинул руки за голову и вперил взгляд в темноту. Глаз ни на что не натыкался, мрак был густым, осязаемым, его хотелось потрогать руками. Кистень выпростал руку из-под головы, пошарил перед собой, и рука тут же исчезла, растворилась во мраке. И тут что-то неуловимо изменилось.

Кистень вздрогнул, наблюдая, как вокруг него, нежданно, закружился хоровод из неясных теней. Присмотрелся и понял, что все это — отголоски былого. Небольшой лаз наполнился стоном, криком, лязгом мечей. Послышалась брань и едва различимый далекий крик жены, которая давно покоится в сырой земле. Почудилось так явственно, так четко, что Кистень осенил себя крестом, хотя давно не верил ни в Бога, ни в черта, а только в свою удачу и чутье, которое почти не подводило. С той самой поры, как встал на извилистую разбойничью тропу.

Тени стали отдаляться. Кистень прикрыл глаза, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Почему именно сейчас ему привиделась жена, Матрена? Давно не вспоминал он о ней, а вот встала перед мысленным взором, напоминая о страшном давнишнем грехе. Хотя сама и виновна в том, что поднял на нее нож острый. По-другому было никак, ведь она, Матрена, любушка ясноглазая, и выдала стражникам, когда вскрылось его казнокрадство. Матрена и натолкнула на мысль запустить руку в казну. Боязно было, страшно, но совладал с собой, а потом пошло-поехало. Сам не заметил, как уже не мог остановиться.

Думал, вечно так будет, но все рухнуло в одночасье. Пришли стражники по его душу, да опоздали чуток, успел он утечь, почувствовав опасность. Скрывался по лесам, все ждал момента, как бы домой заявиться. В дождливую ночь, когда терпеть стало невмоготу, подполз, словно вор ночной, к дому, да и заглянул в окно. Несмотря на дождь, ставни были приоткрыты, и он услышал, как Матрена ведет с кем-то разговор. Высунулся сторожко еще чуток и с удивлением узрел начальника городской стражи, Евлампия. Того самого, что приходил за ним, чтоб в колодки заковать. Напротив сидела Матрена с кубком вина в руке и раскрасневшаяся то ли от вина, то ли от шалостей, которые наверняка происходили между ними до того, как под окном появился Кистень.

Злость колыхнулась в душе Федора. Хотел он уже кинуться, желая наказать и неверную жену, и Евлампия, по-хозяйски расположившегося у него в избе, как вдруг долетел в приоткрытое окно обрывок разговора. Федор охолонул чуток и замер, прислушиваясь, а через мгновение понял все. Оказывается, Матрена его, та, в ком души не чаял, давно уже спелась с Евлампием. Был у них тайный уговор: как только Федька наворует достаточно, сжить того со свету. Ведь он, по простоте своей, все золотишко ей отдавал, надеялся, что так сохраннее будет. А на деле вон оно как вышло!

Помутнело в мозгу у Федора от таких вестей, вытащил он засапожный нож и ворвался в избу. Остановился только тогда, когда все было кончено, а два бездыханных тела, искромсанные, словно в лавке у мясника, валялись среди поломанной утвари. Не остановило даже то, что Матрена была на сносях и вот-вот должна была разродиться. Но не думал об этом, когда ножом размахивал. После этого поджег Федор избу и, не оглядываясь, исчез в лесу.

С того момента с прошлой жизнью было покончено. Стал он Кистенем, атаманом лесных татей. Видно, так предопределено богами, бегать ему с кистенем по лесам и искать смертушки, поджидающей за каждым кустом. Бесшабашная молодость ушла, взмахнула хвостом, словно лиса-первогодок, уступив место осторожности. Не раз и не два выручал Кистеня нюх на опасность. Тем и прославился среди лихих людей. Почему-то именно сейчас, в темном лазе, припомнился один случай, произошедший с десяток годков назад. Может потому, что именно в тот раз едва с жизнью не расстался, потеряв всегдашнюю осторожность.

Ватагу в то время имел крепкую, проверенную. Каждый ватажник не единожды испытан кровью, и все держались друг за дружку, спаянные воедино волей их атамана Кистеня. Промышляли они тогда в лесах возле города Кончеева. Доставались в основном крохи, объедки с боярских столов, а большая добыча как-то все стороной обходила. Ватажники голодать начали, и пошло роптание. Пока втихомолку — опасались они поднимать голос на атамана. Но Кистень знал: еще чуток, и ватажники взбунтуются, а тогда могут и на него кинуться. Потому и спал чутко, не расставаясь с кинжалом.

Скитания по лесу приучили кое к чему такому, о чем ранее и не думалось. Кистень стал хитрым, изворотливым, может, оттого и не попадался столько лет в руки дружинников. В каждом городке или селе были у него люди верные. Они и доносили о караванах или купеческих обозах, неосмотрительно двинувшихся в путь без большой охраны. Под осень, когда зарядили противные холодные дожди, дошли до ушей Кистеня хорошие вести. Прибег мальчонка из города и, сверкая глазами от возбуждения, передал слова батьки своего, бывшего на прикорме у Кистеня. Вскорости должен появиться обоз, шедший в город Берестянск. Охраны не было, ну, или почти не было. Кистень думал недолго и дал знак ватажникам.

Собрались споро и обходными тропами двинулись к проезжей дороге, где ближе к вечеру должен был появиться купеческий обоз. Ватажников было десятка два. Немного, но Кистень прикинул и решил — этого вполне должно хватить для нападения. На их стороне внезапность и неустрашимость, а это немало, если учитывать злобу ватажников, давно не ведавших большого дела. С тем и двинулись.

Не ведал тогда Кистень, что многих не досчитается после кровавой стычки в лесу и самому только чудом удастся уйти из-под мечей дружинников. И всегдашнее чутье подведет, не напомнив своему хозяину об опасности. Не знал, а так бы повернул в другую сторону и исчез среди бескрайних лесов и болот.

Когда скрытно подошли к месту, намеченному для засады, Кистень расставил ватажников вдоль дороги, а сам влез на высокое раскидистое дерево и затаился, приготовившись ждать. Неширокая дорога, где едва могли разминуться две телеги, в этом месте делала крутой изгиб. Передние телеги ежели попадали в какую беду, оставались невидимыми для тех, кто шел позади. На это и рассчитывал Кистень.

Когда почти стемнело, показалось двое конных воинов.

— Сторожко идут, — пробормотал Кистень, весь обратившись в слух и стараясь хоть что-то рассмотреть в сгущающийся тьме. — Ну, ниче. Даст Бог, управимся.

Воины, тихо переговариваясь и шурша опавшей листвой, проехали под самым деревом. Кистень даже вроде бы расслышал смех и криво улыбнулся, ибо знал, что последует далее. Этих двух беспечных горе-сторожей приголубят его подручные. Не успеют и ахнуть, как вознесутся их бренные души на последний суд к Господу. Жалости к ним не испытывал. Сами виноваты. На то и воины, чтоб дозор блюсти, а не беспечно по сторонам глазеть. Прислушался. И точно, чудь погодя среди вечерних шорохов послышался едва различимый вскрик и опять тишина. Кистень перекрестился и в этот момент услышал скрип купеческого обоза, а затем показалась и первая телега.

— Ну, начнем, благословясь, — проговорил в бороду, сложил губы трубочкой и издал свист, подражая трели зяблика. И, повиснув на руках, спрыгнул на землю.

Тотчас, разорвав ночную тишину громкими криками, из-за деревьев посыпались ватажники, напоминая лесных духов, и закипела сеча. Разбойники нападали на опешивших купцов и тут же разили насмерть. Кому повезло, и кто оказался более расторопным, успел юркнуть под телегу и оттуда со страхом наблюдал, как лесные люди грабят купеческий обоз. При виде крови кони храпели и вставали на дыбы, стараясь оборвать постромки.

Кистень ринулся в самую гущу, туда, где заметил высокую, плечистую фигуру. То ли купец, то ли воин успел собрать вокруг себя таких же оружных воинов, и они, умело скрываясь за перевернутой телегой, отражали наскоки татей.

Некоторые ватажники, из самых нетерпеливых, начали грабить обоз, хватая все, что попадется под руку. Кистень и сам уже подумывал — не плюнуть ли на этих храбрецов и не кинуться ли к ближайшей телеге. Леший с ними, пусть махают мечами, а то, не ровен час, и подранить могут, а тогда вообще худо. Хоть и полагалась ему как атаману пятая часть всего добытого, но не стоять же в стороне, когда другие роются в купеческих сундуках.

Только так подумал, как в общем ходе битвы уловил что-то постороннее. Опасность почувствовал сразу, вмиг, да так явственно, что тут же и присел, опустив меч, и зашарил по сторонам глазами. От увиденного обдало холодом. С двух сторон дороги, отрезая ватажникам пути к бегству, приближались конные воины. Их было много, очень много и у каждого в руках по факелу, отчего местность озарилась вокруг словно днем. Воины пришпорили коней и кинулись на разбойников, разя мечами направо и налево. Многие ватажники не почувствовали опасность и продолжали набивать мешки добром, но тут же и гибли, обагряя кровью заморские шелка.

Кистень распластался по земле и пополз, поминая в душе всех святых, каких только знал. О сопротивлении и о своих товарищах не думал. Самому бы уйти да живым остаться. Юркнул под ближайшую телегу, немного перевел дух, прислушался и уловил за спиной шорох. Резко обернулся и нос к носу столкнулся с мужиком в дорогом кафтане. Бородатый купец здесь прятался от опасности и теперь во все глаза смотрел на разбойника. Недолго думая, Кистень выхватил нож, притянул опешившего купца за ворот кафтана к себе и всадил нож по самую рукоять в незащищенное горло, да еще и провернул для надежности. Купец успел только хрюкнуть и начал заваливаться на Кистеня, забрызгивая все вокруг кровью. Тот оттолкнул безжизненное тело и пополз дальше.

Несмотря на тучность, Кистень двигался споро, страх придавал силы. Вот и кусты. Только тут осмелился приподнять головы и встать вначале на четвереньки, а потом и во весь рост. И бросился бежать, раздирая лицо и руки в кровь о колючие ветки. Перевалив через неглубокую балку, столкнулся с одним из ватажников. Тот, было, схватился за меч, но, узнав атамана, молча пристроился следом. Пробежав пару сотен шагов, остановились, тяжело дыша. Кистень привалился к дереву, выплюнул сгусток крови. Ватажник, оказавшийся молодым парнем в порванной сермяге, присел рядом.

— Что будем делать, атаман? — прохрипел, поводя из стороны в сторону белками глаз.

— Счас… — Кистень справился с кашлем, обтер бороду. — Отдышусь маленько и далее двинем… Спасся еще кто? Никого не видал?

— Нет, — парень помотал головой. — Я, как увидал стольких воинов, сразу бежать бросился. И остальные, кто был со мной, тож… Илюха Кривой еще мешок с собой прихватил. Крикнул я ему, чтоб бросил его, не до того счас. Да куда там! Вот и поплатился дурень. Голова Илюхи и скатилась в этот мешок… — Парень замолк, повернулся к атаману. — Как же так, а? Выходит, ждали нас и о засаде нашей ведали? Так? Что скажешь, атаман?

— Ничего не скажу. Сейчас главное утечь, а потом видно будет. Но я знаю, с кого спросить и, если даст Бог живым остаться, разорву пополам того, кто виновен в этом.

— И то верно. Найти бы гниду, да на куски порвать, — парень замер, прислушался. — Вроде как ельник трещит. Чуешь, атаман?

Только успел сказать, как на поляну, раздвинув кусты могучей грудью, выскочил конь с седоком. В одной руке у того был факел, в другой меч. Лицо скрылось за отсветом пламени и не понять, то ли молодой он, то ли старый.

— А, вот вы где, разбойнички! — Голос оказался молодецким и даже задиристым. — Я вас сразу заприметил, как вы рванули, да все найти не мог, а теперь узрел. Добегались, тати!!! Ну, берегитесь!!!

Думать было некогда. Молодой ватажник шустрым оказался. Кубарем скатился под ноги коня и, когда тот от неожиданности встал на дыбы, всадил нож в брюхо и юркнул в сторону. И вовремя. Конь рухнул как подкошенный — еще немного, и придавил бы ватажника. Седок вылетел из седла, но подняться не успел. Навалился Кистень и вмиг перерезал горло, тот и рта раскрыть не успел.

— Быстрый ты, — проговорил Кистень, обтирая нож о пучок травы. — Если выберемся отсюда, то при мне будешь. — Спрятал нож, огляделся. Почти совсем стемнело и только в той стороне, где остался злополучный обоз, проглядывали искорки света. — Давай убираться отсюда, он мог быть не один.

Они опять кинулись в чащу и начали плутать, запутывая следы. Долго так бегали, но их все-таки выследили и, в конце концов, загнали в болото. Кистень сообразил быстро и, срезав тростник, сунул в рот.

— Делай, как я, — успел бросить напарнику и погрузился с головой в противную жижу.

Долго так сидели, Кистень уже счет времени потерял. Не в силах более терпеть, наконец решил вынырнуть на поверхность. Оглянулся — вокруг тишина. Наступил день, и сквозь склоненные густые кроны пробивались редкие солнечные лучи, наполняя лес причудливым светом. Шустрого паренька рядом не оказалось. Видно, потоп или захлебнулся от неопытности. Жаль, помощник не помешал бы. Кистень знал, что многие ватажники предпочитали погибнуть на воле, чем попасть в руки дружинников. Потому как смерть их ожидала лютая, страшная. Сперва руки-ноги отрубят, а, когда приговоренный намучается вдоволь, то и голову от туловища отделят. Бр-р! Кистень для себя такой смерти не желал, но в тот раз Бог миловал, не зря он призывал в помощь святых.

Долго пришлось бродить по лесу, пока вышел к людям — грязный, обросший, чуть живой. Потом всю зиму отлеживался у старика одного, за плату давшего приют. Того, кто навел на обоз тот злополучный, Кистень отыскал. И прирезал. И отца, и сынка его малолетнего — никого не пожалел. Жонка только молодая успела в лес убежать, да он и гоняться за ней не стал, а поджег избу и исчез, в который раз растворившись в лесу.

С тех пор, помня о своей неудаче, Кистень нападать на обозы не смел. С судьбой не шутят — неизвестно, как вдругоряд все повернется. Можно и жизнь потерять. Нашел новых ватажников, тех, что нонче с ним, да и начали промышлять мелкими делишками. Вот такими, как нынешнее. Кто знает, может, и выгорит чего.

Кистень закрыл глаза и, немного поворочавшись на неудобном ложе, заснул.

На поверхности к тому времени разгорался новый день.

* * *

Ульян тоже не мог всю ночь глаз сомкнуть. Рядом, в горнице, ворочались отец с матерью, видимо, предчувствуя недоброе, что решил учудить их сынок. Не подозревал Никодим, что сынок его любимый отыскал спрятанные монеты. Специально не искал — случай помог. А, нашедши, увидел в этом перст божий. Верил, что, если удастся задуманное, то все вернется во сто крат более. Правда, несколько золотых монет он уже передал посадскому палачу, в надежде, что тот не сильно будет истязать Рогнеду. Но о сделанном не жалел. Авось доживет Рогнеда до того дня, когда выскользнет из цепких посадских рук.

Устав мучиться от тревожных дум и так и не сомкнув глаз, еще затемно Ульян поднялся с полатей. Натянул портки, рубаху и тихо выскользнул из избы. Из приворотной будки, гремя цепью, показался пес Черныш. Узнав хозяина, завилял хвостом. Ульян шикнул на него — не шуми, мол. Миновав двор, очутился в овине, где просушивались снопы хлеба и оттого запах там стоял пряный, дурманящий. На ощупь оторвал одну из досок, нащупал холщовый мешок. Достал, сунул за пазуху. Раскрывать не стал, и так зная, что там может быть. Встал, отряхнул колени, потуже затянул кушак и вышел со двора, напоследок потрепав Черныша по мощной холке.

Путь предстоял неблизкий. Надо было миновать весь город и выйти через главные ворота, а там, пройдя по скошенным полям, спуститься к реке Суле. А уже вдоль берега, через версту или чуть боле, аккурат выходишь к Кривому камню. Ульян прикинул, что к назначенному сроку как раз должен успеть. Поэтому шел размеренным шагом, стараясь не попадать в редкие полоски света, хотя и так было темно, хоть глаз выколи. Раз или два приходилось хорониться от городской стражи и ждать, пока она пройдет мимо. Ни к чему попадаться им на глаза. Начнутся ненужные вопросы, почему, дескать, один по ночам шатаешься. Еще, того и гляди, могут и к посаднику препроводить.

Ульян почти достиг городских ворот, когда в одном из проулков спугнул влюбленную парочку. Они столкнулись нос к носу и неизвестно, кто еще больше напугался: он или эта парочка, греховодничающая вдали от посторонних глаз. Быстро сообразив, в чем дело, Ульян только плюнул с досады и прошествовал мимо, отвернув голову, дабы не быть узнанным.

Двое воинов из ночной стражи, молодой безусый паренек да пожилой воин со шрамом через все лицо, были знакомы Ульяну. Чтобы особо не докучали расспросами, он приготовил для них медную деньгу.

— Куды собрался-то в такую спозарань? — все-таки спросил молодой, помогая снимать тяжеленные засовы.

— Переметы хочу проверить, — Ульян зевнул. — Поставил накануне, да не к месту. Дел и так невпроворот, а тут приходится шляться по ночам.

— Зато с рыбой будешь.

— Это как Бог даст.

— И то верно.

Тяжелые, дубовые ворота со скрипом раздвинулись, обнажив узкую щель, куда и протиснулся Ульян.

Как только ворота за спиной захлопнулись, тотчас Ульяну стало жутко. Впереди лежал мрак и неизвестность. Вмиг почудилась нечистая сила, поджидавшая впереди. Вдобавок ко всему поднялся ветер, а за полем, в лесу, навевая ужас, завыли волки. Но надо было идти, и Ульян пошел по едва приметной тропке, все более удаляясь от городских стен. Благо путь ему был с детства знаком — не единожды они с отцом по нему хаживали. Но то днем, когда вокруг полно народу и совсем не страшно. Ночь дело иное.

Страх заставил прибавить шагу, и Ульян шел ходко, стараясь ни о чем не думать. Поля вскоре кончились, потянулся небольшой прибрежный лесок. Через пару сотен шагов различил Ульян блеснувшую в темноте полоску воды. Сула. Выйдя на берег, облегченно вздохнул. Испил водицы, ополоснул разгоряченное лицо и двинулся далее.

Достигнув условленного места, Ульян присел на траву и приготовился ждать. Рядом высился каменный истукан, изогнутый матушкой-природой так, что только диву даешься. Рос он из земли прямо, а потом, аршина через четыре, резко изгибался и уходил в сторону, нависнув над водой. Оттого и прозвали его в народе Кривым камнем.

На той стороне реки, над самыми верхушками деревьев, небо уже начало сереть, предвещая скорый рассвет. Значит, успел он вовремя, и вскоре должен появиться один из ватажников. Скорей бы, а то ждать уже невмоготу. Стояла тишина, и даже ветер, шумевший до этого в кронах деревьев, стих. У самого берега, пустив круги по воде, взыграла рыба.

За спиной хрустнула ветка. Ульян от неожиданности вздрогнул, вскочил на ноги, тревожно вглядываясь в темноту. Среди темнеющей стены кустарника различил человеческий силуэт, легший длинной тенью на прибрежный песок. Человек постоял, потом двинулся навстречу. Вблизи Ульян узнал одного из подручных Кистеня. Подойдя ближе, тот молча протянул руку и застыл, блестя глазами в темноте.

Ульян сунул руку за пазуху, достал сверток и положил в протянутую ладонь. Человек не стал его даже рассматривать, а, взвесив в руке, молча сунул за отворот рубахи и повернулся, собираясь уйти.

— А как теперь-то? — Ульяну почему-то именно сейчас стало жаль золота. А вдруг все-таки обманут? Разбойники — они разбойники и есть. Поэтому и брякнул первое, что пришло на ум.

Человек повернулся, что-то неразборчиво промычал, махнул рукой и исчез, растворился за камнем, словно его и не было вовсе.

Ульян еще немного постоял, сел на камень у самой воды, пробормотал себе под нос:

— Теперь будь, что будет… Господи, помоги свершиться задуманному! Не обездоль раба твоего. Век буду молиться и такие подношения сделаю, что ранее в наших краях и не видывали. Не ради себя стараюсь, а о будущем думаю… Господи, помоги!

По темноте Ульян решил в город не возвращаться. А дожидать утра здесь, на берегу реки.

Молчун вернулся, когда ватажники уже проснулись и, затеплив небольшую лампадку, трапезничали, чем Бог послал. Он протянул Кистеню сверток, полученный от Ульяна.

— Ну-ка, ну-ка! — Кистень вытер руки о подол кафтана, взял сверток, раскинул края тряпицы в стороны.

В тусклом свете лампады заблестело золото, притягивая взгляд. При виде такого богатства у ватажников разгорелись глаза. Было здесь десятка полтора золотых монет, имевших хождение в Московском государстве, да две пары женских сережек с каменьями, тоже величины немалой. Наметанным глазом Кистень определил, что за такое богатство Ульян мог нанять десятка два ватажников, которые по бревнышку раскатали бы посадский двор, а девку эту передали бы ему из рук в руки. Значит, не ведает он истинную цену тому, что передал в их руки. То неплохо. Тем легче будет с ним управиться в дальнейшем.

Рано поутру Кистень, велев Ухвату и Молчуну оставаться на месте и прихватив с собой Митрия, отправился в город. Как только отворились ворота, из пригорода и ближайших деревенек потянулись селяне, доставляя на телегах, запряженных смирными, пегими лошадками, нехитрый скарб — кто на продажу, кто на обмен. Шли и просто пешие — в надежде заработать в городе лишнюю деньгу. Взметая пыль, проскакали конники, размахивая нагайками и пугая людей. Встречь попадались купеческие обозы, направляющиеся к морю и далее по караванным путям в заморские страны.

Вместе с одним из обозов в город проник Кистень. Рядом с ним, зорко приглядывая по сторонам, вышагивал Митрий. Они направились прямиком к посадскому подворью, расположенному аккурат по центру города. Все окрестные дороги сбегались к нему, аки солнечные лучи, и по ним беспрестанно двигался народ.

Кистень не любил город. Слишком скученно и душно. Не то, что в чистом поле или в лесу. Но каждый раз, оказавшись за городскими стенами, не переставал удивляться.

С восходом солнца город начинал жить своей обыденной, повседневной жизнью. Ночная тишина, иногда нарушаемая лишь сердитыми окриками стражи, с первыми петухами разорвалась, наполнившись новыми звуками. Задымили кузницы, и тут же в утреннюю тишину вплелся мелодичный перезвон десятков и сотен молотков и молоточков. Стараясь не отставать, им вторили топоры и деревянные киянки плотников и столяров. Рядом жужжали гончарные круги, где-то вдалеке скрипела кожа. На улицах прибавляется народу. Все спешили по своим делам, бойко вышагивая по деревянным мостовым или настилам вдоль высоких заборов. Оттуда слышен собачий лай сторожевых псов, ограждающих от недругов хозяйское добро.

Кистень шел быстро, не оглядываясь по сторонам, без труда ориентируясь среди множества больших улиц и мелких переулков. Митрий семенил следом, стараясь не отстать от атамана и не приставая с глупыми вопросами.

Прошлой ночью, после того, как схлынули воспоминания, Кистень долго размышлял над тем, как половчее провернуть это дельце. Посадский двор — это тебе не купеческий обоз, который легко можно взять нахрапом, имея только лишь дюжину храбрых молодцов. Здесь крепко надо думать, чтоб голову не сложить и с прибытком из всего этого выйти. А что с золотом он будет, ежели девку эту из темницы высвободит, в том Кистень не сомневался. Недаром столько ден поил Селифана, конюха боярина Василия. Как чувствовал, что пригодится может его хмельной лепет. Вот и прав оказался. Когда услышал от Ульяна, что тот хочет сотворить, сразу вспомнил тот давешний разговор. Далее ума много не надо было, чтоб все воедино связать. Ватажникам о мыслях своих дальних рассказывать не стал. Зачем? Нужны они ему на первых порах, одному такое дело не спроворить. Ну, а потом видно будет, как с подручными своими поступить. Мечты повели Кистеня дальше. Когда свершится задуманное, можно будет покончить наконец с лесной жизнью и зажить по-людски, в собственном домике, да с челядью, готовой выполнить любое твое желание. Хватит ужо, набегался по лесам, пора и честь знать, пока головушка еще покоится на плечах, а не скатилась в канаву, словно кочан капусты.

Размышляя, пришел Кистень к выводу, что единый человек тут только помочь может. Это Демьян-палач, имеющий свободный вход на подворье, где держат девицу. Знал Кистень о нем не понаслышке и про умение его ведал. Многих ватажников терзал кнут Демьяна-палача, а самого Кистеня до времени Бог от такой напасти миловал. Не единожды он грозился спросить с Демьяна за все, но осторожен и скрытен был посадский палач, чувствуя, что не поздоровится ему, стоит попасть в руки лесных жителей. А сейчас вона как повернулось. Воистину: человек предполагает, а Бог располагает, права тут людская молва. Теперь приходится идти на поклон к Демьяну. Кистень страха не испытывал, знал, как с такими людьми разговаривать, и в Демьяне, хоть и не видел того ни разу, чувствовал родственную душу.

Вот и переулок, имевший в народе название Грязный. Может, оттого, что весь был загажен нечистотами, выливаемыми прямо под ноги прохожих. Потому и запах стоял такой, что приходилось носы зажимать. Ватажники осторожно пробирались вдоль дощатых заборов, да под ноги во все глаза смотрели, не желая свалиться ненароком в канаву. Как на грех дом, где проживал Демьян, располагался в самом конце улицы. Кистень, а за ним и тихо ругающийся Митрий, миновали несколько неказистых изб и, наконец, остановились у плетеной изгороди.

— Кто здеся живет? В этакой вонище, наверное, и мухи дохнут! — Митрий зажал нос грязной тряпицей.

Кистень повертел головой, примериваясь, правильно ли нашел дом. Да нет, все верно. Тут-то и должен обретаться Демьян-палач.

— Тот, кто нам и нужен. Душегуб один. Немало он нашего брата загубил.

— Это кто ж такой? — Митрий напрягся, облизнул губы.

— Демьян-палач. Слыхал про такого? — Кистень прищурился, взглянул на сотоварища.

— Как же не слыхать! Конечно, слыхивал. Так мы его что?.. — Митрий откинул полу кафтана, где на поясе спрятался от постороннего глаза острый нож.

— Нет. Сейчас он нам нужен. Да не трусь, а то дрожишь так, словно на шее уже петля захлестнулась.

— Типун тебе на язык, атаман.

— Вот и я о том же.

За забором, почуяв чужаков, залаяла собака. Вскоре показался и сам хозяин. Встал, облокотился о забор, неприязненно окинул взглядом непрошеных гостей.

Хотя и стояла на улице жара, но Демьян был одет по-походному. В простые грубые штаны, обернутые онучами,[31] да в холщовой, навыпуск рубахе без всяких изысков, только с алой вязью, пропущенной по вороту. В руках держал зипун и переводил недовольный взгляд то на Кистеня, то на Митрия.

— Чего надо? — наконец уперся взглядом в Кистеня, угадав в нем старшего.

— Здрав будь, хозяин.

— И ты здрав, коль не шутишь. — Демьян перевел взгляд на Митрия, потом опять на Кистеня. — С чем пожаловали?

— С дельцем мы к тебе с одним. Пустишь на двор или здесь будем разговаривать? Да пса попридержи, а то брешет, оглушил совсем.

Тут, будто поняв, что помянули его, сквозь доски просунулась лохматая песья башка, оскалилась и, клацнув клыками, попыталась схватить Митрия, неосмотрительно подошедшего слишком близко, за штанину.

— Вот шальная! — Митрий отскочил, замахнулся рукой. — Чистый зверь.

— И вправду зверь! — Демьян рассмеялся. — Я так и зову его. Да не маши чреслами-то, не любит он этого… Ладно, проходите, коль пожаловали. Только подождите чуток. Сейчас закрою я его, а то порвет вас ненароком, тогда так и не узнаю, с чем пожаловали.

Он схватил пса за ожерельник,[32] утыканный шипами, и поволок в глубину двора.

— Вот псина! Чуть полноги не отхватила, — проворчал Митрий.

— А ты варежку-то не разевай, — пробормотал Кистень, думая о своем. — Тогда и цел будешь.

Закрыв Зверя, Демьян вновь появился перед ватажниками, махнул рукой.

— Ну, проходите что ль. Да в избу не ступайте. Неча вам там делать. За мной идите.

Он провел гостей под навес, где пахло прошлогодним сеном и навозом. Сел на перевернутый чурбак, указал рукой на место напротив себя.

— Еще немного, и не застали бы меня, — проговорил лениво.

— А что так? — Кистень подогнул полы кафтана, пристроился напротив. — Али собрался куда?

— В лес хочу наведаться. Силки проверить да иную какую живность посмотреть.

— Ну, то и ладно, что застали тебя. Значит, не зря такую дорогу перлись.

— Тогда говорите, с чем пожаловали.

Кистень обвел взглядом небольшой двор, различил, как за перегородкой хрюкали свиньи да блеяли овцы. В небольшом загоне, аккурат напротив того места, где они сидели, обиженно рычал Зверь.

— Что-то неприветлив ты, хозяин? В избу не зовешь, да за стол не сажаешь. Словно мы какие тати лесные, а не гости.

— А вы тати и есть! — Демьян веточкой отмахивался от комаров. — Я вас сразу признал. Повидал я вашего брата на своем веку, потому меня не обманешь.

— Ну, тогда и ладно, — опять легко согласился Кистень, чем поразил молчавшего Митрия. — Значит, разговор будет легче вести, коль знаешь, кто мы.

Помолчали. Наконец Кистень приступил к главному.

— Интересуемся мы девицей, что в темнице сидит у посадника. Знаешь такую?

— Там много кого сидит. Мало ли душегубцев на Руси-матушки. Всех и не упомнишь, — осторожно ответил Демьян.

— Рогнедой ее кличут, — уточнил Кистень. — Имя диковинное, должен был запомнить.

— Имя мне без надобности. К чему? Для меня они все на одно лицо, когда верещат, словно дети малые, и о грехах своих лопочут.

— Та, что боярина зарезала! — Кистень начинал заводиться. Чувствовал, что Демьян сразу уразумел о ком речь, но темнит, песья морда. — Не далее как месяц назад.

— Теперь вспоминаю, — Демьян наморщил лоб, как будто выискивая в памяти знакомые воспоминания. — Пару ден назад притаскивали ее в пыточную. Да слаба оказалась девка. Я не успел кнутом и пару раз махнуть, как она тут же и впала в беспамятство.

— Жива? — вставил слово Митрий.

— Жива покуда. — Демьян смерил его насмешливым взглядом, посмотрел на Кистеня, важно изрек: — Все от меня зависит. Фирс Матвеич, посадник то есть, прикажет — и помрет девка, даже пикнуть не успеет… Так в чем надобность к ней?

— Хотим ее из неволи вызволить.

От сказанного Демьян поперхнулся, уставился на непрошенных гостей, как будто впервые узрел их.

— Эка вы куда хватили! Вызволить! — хитро прищурился. — А не боитесь, что выпущу сейчас Зверя и на вас натравлю? Пока стеречь будет, я за стражниками сбегаю? А?

— Не боимся. Потому как видим, что разумный ты человек и безрассудства не позволишь. Да и зачем тебе это? Ну, и сдашь нас посаднику. Ну, и похвалит он тебя, на хорошем счету у него будешь. И все. А далее-то что? С этого не разбогатеешь и новую избу не справишь. Так? Так.

Кистень замолчал, давая возможность Демьяну переварить услышанное. Тот наклонил голову, подбодрил:

— Ты говори, мил человек, говори. Я слушаю, не глухой чай.

— Хотим, чтоб ты помог нам. За труды твои заплатим тебе чистым золотом. Там и на избу хватит, и еще кое на что.

— Какая вам надобность в девице той, раз вы о ней так печетесь? Да и не вы первые, правду сказать. Приходил тут вьюнош один, просил не сильно терзать любушку его.

— Ну и?

— А я что, ведь не зверюга какой. Тоже христианская душа, да и жалость имею, не очерствел еще совсем на службе посадской. Интересно, что в девице той такого заковыристого, раз все ее жалеют? — схитрил Демьян, хотя и сам уже знал в чем. Клад боярский причина всего, не иначе.

— Вот, то и ладно. Так подмогнешь?

— Ты не ответил. Так зачем тебе девка эта?

— А тебе в том какой интерес? Ты помогаешь вывести ее на волю, мы платим тебе золотом. Вот и весь сказ.

Опять помолчали. Демьян поднял голову, неожиданно спросил:

— Покажь.

— Чего? — не понял Кистень.

— Золото, говорю, покажь.

— Не такие мы дурни, чтоб золото с собой таскать! — Кистень улыбнулся в бороду, но взгляд оставался холодным, что чистый лед. — Сделаешь работу справно и получишь все сполна, как договаривались. В том слово мое крепко.

— Ты, видно, совсем ополоумел, мил человек, если думаешь, что я татю лесному поверю. Виданное ли это дело? Совсем с головы съехал?

— А ты не ругайся, хозяин. Если мы лесные жители, так, по-твоему, выходит, нам и веры нет?

— Конечно, нет. Повидал я вашего брата на своем веку, слава Богу. Знаю, что держите ножик острый за пазухой. Чуть что — и сразу кровь пустить норовите.

— Так, значит, не уговорились мы с тобой, хозяин?

— Не уговорились! И более дела с вами иметь не желаю! — Демьян поднялся на ноги, прошелся взад вперед.

— Идите откуда пришли. Я вас не видел и вы меня.

— А, может, передумаешь? — Кистень не торопился подниматься и снизу вверх смотрел на Демьяна. — Золотишко в надежном месте упрятано и своего хозяина дожидается… Так как?

— А и пущай тут сидит, — вставил Митрий. — Другого помощничка найдем, более сговорчивого.

— Нишкни! — зашипел на него Кистень, и Митрий обиженно замолк.

Кистень хитрил. Хотел он выведать у Демьяна, как сподручнее подступиться к посадскому подворью. А как тот расскажет все, то можно и в тень отступить. Пусть дожидается обещанного золота, сколь душе угодно. Пока расчухается, они свое дело уже и спроворить успеют. Потому и соблазнял Демьяна, вытаскивая того на разговор нужный. Но что-то пошло не так, Демьян занервничал, видно, почувствовав звериным чутьем неладное. Надо поворачивать вспять, а то и впрямь может со двора выгнать. Тогда все пойдет насмарку. Митрий еще, дурень-переросток, поперек лезет. Неймется ему.

— Так как? — вновь спросил Кистень.

Демьяну надоело мерить шагами невеликий двор. Он остановился, затем сел на прежнее место, выплюнул из-за рта соломинку, пробасил непреклонно:

— Половину сейчас, половину потом. Только так, а не иначе. А то разговора не будет.

— Согласен! — Кистень наклонил голову. — Выждем немного, а потом я Митрия пошлю. Вот его, — кивок в сторону ничего не понимающего Митрия. Тот и рта не успел раскрыть, как Кистень продолжил: — А ты пока поведай, как думаешь провернуть дельце это.

— А чего годить-то? — опять впал в неверие Демьян.

— Человек должен один подойти. К нему и пошлю Митрия.

Блеск скорого золота совсем вскружил ему голову. Мнил он себя уже обладателем несметных сокровищ. Тех, про которые Рогнеда в темнице поведала. Не терпелось ему поскорее в лес отправиться, к тайному месту. Да вот сиди здесь, выслушивай этих дураков… Постой, царица небесная. Что они там про золото плели? Э-гей, кого захотели вокруг пальца обвести! Ладно, и мы не лыком шиты, придумаем кой чего да золотишко с них стребуем. Оно в хозяйстве никогда лишним не будет. А начнут артачиться — Зверю отдам. Пущай позабавится.

— Тогда расскажи, Демьян, что надумал. — Кистень впервые назвал того по имени.

— Дело трудное… — Демьян нахмурил лоб. — Но выполнимое. Держат девицу под землей, туда не каждый вхож. Я, стражники, ну и сам посадник, когда соизволит пленников повидать. Из-под земли их не выпускают, а двери камеры отпирают только тогда, когда в пыточную тягают, на правеж. Ко мне то есть. Но тогда ее всегда сопровождают два стражника. Да и путь от темницы до пыточной избы невелик да недолог, чтоб ее вызволить. Даже под покровом ночи это вряд ли удастся.

— Понятно… Значит, зря мы к тебе на двор заявились?

— Нет, не зря. Можно сделать вот что… — Демьян придвинулся ближе к ватажникам, задышал горячо: — Ночью я проведу вас в самую темницу. Воротный страж меня знает, потому препятствий чинить не будет. Страже я перед тем зелья сладкого дам с сонным корнем. Пока они храпеть будут, вы девку наверх и вытащите. А там, даст Бог, и за ворота выбраться сможете.

Демьян отвалился от стражников, обвел их восторженным взглядом. Историю эту он на ходу придумал, и потому был горд собою.

«Ну, дурак, — мелькнуло в голове у Кистеня. — Неужели он думает, что мы сами в его ловушку и влезем? Как заяц в охотничьи силки. Дурак — он дурак и есть».

Если честно признать, то Демьян так и думал: заманить ватажников под острые мечи стражи. Кистень умнее оказался, раскусил Демьяна-палача, но вида не подал.

— Ловко! И когда думаешь провернуть это?

— Да хоть сегодня ночью! — Демьян уже чувствовал, как в руках перекатываются золотые монеты. Он даже ладони раскрыл и удивился, не обнаружив там ничего. — Давай, посылай своего мальчонку, чего тянуть.

— Да, тянуть не следует. — Кистень поднялся, с хрустом потянулся. Отвернул голову и едва уловимо кивнул Митрию. Жди, мол, сейчас начнется. А Демьяну сказал: — Я, пожалуй, тоже с ним схожу. Вдруг оказия какая приключится. Мы мигом — туда и обратно. Оглянуться не успеешь, как мы уже опять тут будем.

Кистень повернулся, но вдруг почувствовал, как Демьян схватил его за руку.

— Э, постой!!! — прошипел тот зло. — Вы что, со мной дурить вздумали? Так это зря. Силушки хватит, не сумлевайтесь, чтоб вас двоих заломать. А не достанет силы, Зверя выпущу. Так что не вздумайте сбечь. Али уговор наш забыли?

— Какой уговор? Если б ты дельное что предложил. А так несешь всякую ахинею, впору детям малым слушать.

— Ах вы, тати проклятущие!!! — Демьян побелел от злости, на губах выступила пена. Догадался умом недалеким, что обманули его. И золото такое желанное из рук уплывало. Мириться с этим он не желал, а потому взъярился еще больше. — Вы мне золото обещанное сами принесете! Если нет, так кишки вмиг на кулак намотаю!!!

Кистень напрягся, бросил взгляд в сторону загона, где, почувствовав неладное, бесновался лютый хозяйский зверь. Ежели удастся вырваться тому на волю, то тяжко придется. Демьян прав — порвет в один момент, и ахнуть не успеешь. Пока мысли эти проносились в мозгу Кистеня, словно легкие мотыльки, Митрий не стал ломать голову. Крякнув, он выпростал кулак и ударил Демьяна в голову. Уж на что Митрий был здоровяк, но от удара его Демьян только покачнулся и кафтан Кистеня не выпустил, а вцепился еще сильнее. Другой рукой махнул наотмашь, и Митрия словно ветром сдуло. Мгновение назад еще стоял рядом, а теперь барахтается в сене, пытаясь выбраться, и на чем свет поносит Демьяна с его силой неукротимой.

Но этих мгновений Кистеню хватило, чтоб высвободить руку и отскочить в сторону. Он выхватил нож и приставил к животу Демьяна:

— Сейчас я выпотрошу тебя, как карпа!!!

Демьян вторично махнул рукой, отбил нож и его пудовый кулак врезался в голову Кистеня. Свет вмиг померк для атамана. Он упал на колени, замотал головой, стараясь прогнать из глаз радужное сияние.

— А, тля!!! — завопил Демьян и поднял кулак, намереваясь добить атамана.

Лежать бы тому с раскроенной башкой, но Митрий, вовремя очухавшись, пришел атаману на помощь. Он изловчился и как кошка прыгнул Демьяну на плечи, в суматохе забыв о ноже. Демьян зарычал, стараясь сбросить Митрия с себя, но тот присосался словно клещ, все крепче сжимая шею палача.

— А!!! — завопил Митрий и, в довершение ко всему, вцепился в горло Демьяна зубами. Потекла кровь, и Митрий стал похож на вурдалака, которых рисуют в древних былинах: с окровавленным ртом, с выпученными глазами и белесым, словно смерть. От боли Демьян заверещал, закрутился на одном месте и завалился назад, подмяв под себя Митрия. Тот наконец отцепился и откатился в сторону, путаясь в полах кафтана и силясь подняться.

К Кистеню постепенно возвращалась сознание. Он встал, пару раз мотнул головой, прогоняя туман, и предметы стали приобретать привычные очертания. Различил Митрия, валяющегося в пыли, и Демьяна стоявшего над ним с оглоблей в руках. Кистень перевел взгляд на руку и увидел, что все еще сжимает кинжал.

— Ах ты, червь подзаборный!!! — Выплюнул сгусток кровавой юшки и бросился на Демьяна.

Тот уже поднимал оглоблю, чтоб обрушить ее на Митрия, но от толчка Кистеня полетел на землю, ударился головой о чурбак и затих.

— Режь его, атаман!!! — Митрий наконец поднялся на ноги, подскочил ближе. — Режь его, собаку такую!!!

И тут случилось непоправимое. Пес по имени Зверь могучей грудью выломал все-таки перегородку, вырвался на свободу и бросился на помощь хозяину. Это произошло настолько быстро, что ватажники ничего и сообразить не смогли, как пес вцепился в руку Кистеня.

Атаману несказанно везло в этот день. Кафтан был настолько толстым и плотным, что даже острые клыки собаки не смогли добраться до кожи, но руку сдавило словно тисками. Митрий, наконец вспомнив о ноже, выхватил и всадил лезвие собаке в бок. Пес взвизгнул, клацнул зубами, отпустил руку Кистеня и, повизгивая, пополз в сторону. Озверевший Митрий догнал пса и еще два раза, для верности, полоснул ножом.

После криков, стонов, ругательств установилась тишина. Ватажники, тяжело дыша, переводили дух.

— Здоров боров оказался, — пробормотал Митрий, вытирая кровь с лица. — Да и пес его… Истый зверь, как и хозяин.

— Пришлось потрудиться? — Кистень с трудом поднялся, оперся рукой о ствол дерева, кивнул на распростертого палача: — Живой?

— Живой пока. Дышит. Чего с ним делать-то?

— Прирежь его, пока не очухался. Без надобности он нам теперь.

Митрий кивнул головой, стянул шапку, перекрестился и нагнулся над Демьяном. В самый последний момент, как будто почувствовав что-то, Демьян открыл глаза, но было поздно уже. Нож из крепкой дамасской стали по самую рукоять вошел в грудь Демьяна. Он выгнулся, схватился рукой за рукоять, силясь вырвать, но Митрий нажал еще сильнее, и перестал трепыхаться Демьян. Только в самый последний миг в глазах у бывшего палача промелькнула тоска. Промелькнула и погасла. Наверное, оттого, что так глупо все вышло. А потом душа с легкостью покинула бренное тело хозяина.

Митрий встал, обтер нож о пучок травы, спрятал на поясе.

— Уходим отсюда, — поторопил Кистень. — Нечего здесь больше делать.

Ватажники, таясь, вышли в проулок и вскоре затерялись среди десятков похожих друг на дружку мелких улочек.

На следующий день они вновь наведались в город. Только теперь зашли через западные ворота, где народа было поменьше. Пропетляв по узким улочкам, Кистень с Митрием вышли к высокому тыну. Обогнув, оказались на задней части подворья напротив небольших, с виду неприметных, ворот. Здесь народу было немного, и Кистень с Митрием, укрывшись под раскидистыми деревьями, затаились, приготовившись ждать.

Вдоль ворот прохаживался стражник. Он откровенно скучал и от нечего делать глазел по сторонам на убогую картину.

— Ну, и где знакомец твой? — Митрий устал стоять на одном месте и присел на землю, подвернув под себя ноги.

— Не балабонь, — отмахнулся Кистень.

Что-то прикидывая в уме, он окинул взглядом высоту тына, местность вокруг, стражника. Губы зашевелились, шепча непонятные Митрию словеса.

«Колдует, что ли?»

Кистень обернулся к подручному:

— Жди здесь. Я мигом.

Он выскользнул из-под деревьев и направился к стражу.

Заметив незнакомца, воин приосанился, сразу вспомнив, что не просто он праздно шатающийся человече, а приставлен нести государеву службу.

— Куда прешь? — спросил грозно, положил руку на рукоять меча. — Не видишь, нельзя сюда.

— Да подожди ты ругаться! — Кистень остановился, примирительно поднял руку. — Знакомого своего я ищу, оттого и пришел сюды. А ты — сразу за меч хвататься.

— Нет тут твоего знакомого. И нечего тут шастать. Счас кликну Мефодия, начальника стражи — мало не покажется. Отведаешь батогов-то.

— Грозный какой, — насмешливо протянул Кистень. Делать нечего, придется подмазывать, иначе и вправду может прогнать. Достал монету, припасенную заранее, кинул стражнику: — Держи! Может, подобреешь.

Стражник поймал монету на лету, повертел в руках, попробовал на зуб. Морщины на лице разгладились.

— Ну, чего тебе? — спросил с ленцой в голосе. Видно, Кистень не первый, кто пытался узнать, что творится за высокими стенами. — Говори скорей, а то мне уже меняться пора.

Кистень безбоязненно подошел ближе. Стражник оказался не молодым уже воином, со смешной бородавкой возле самого носа.

— Знакомого я ищу, — повторил Кистень.

— Как кличут?

— Онуфрий. Давно я его не видал. Но в последний раз он здесь был. На том же самом месте, где ты стоишь.

— Знаю такого, — кивнул страж.

— Позовешь его?

— А чего не позвать, позову. — Стражник расслабился, оперся о стену. — Тебя-то как кличут?

— Да скажи, что просто знакомец старый. Он как меня увидит, сразу и узнает. Имя мое ему ни к чему, он его и не вспомнит.

Стражник немного подумал, поразмышлял.

— Я меняюсь вскоре. Если найду его, то передам просьбишку твою. Ты пока схоронись. Не любит у нас Мефодий, когда чужие вокруг бродят. Может и мне ненароком влететь за самоуправство.

— Ты уж найди его обязательно.

— Найду, найду. Ступай.

Кистень вернулся к Митрию, скучающему под деревом.

— Ну, что?

— Ждем. Вскоре должен объявиться.

Прошло немного времени, и стражника сменили. Он ушел, а на его место заступил другой. Потом время потянулось медленно, раскручивая свой вечный клубок. Ватажники проголодались, в животах забурлило, словно там проснулся голодный тигр и зарычал от нетерпения. Кистень нащупал в кармане несколько монет. Может, послать Митрия за куличами? Бог его знает, сколь времени еще здесь торчать придется. Но тут из-за башни вывернул человек и, перебросившись парой слов со стражем, направился в их сторону. Еще издали Кистень узнал Онуфрия. Тот шел, немного подволакивая ногу, напоминая танцора на ярмарке.

Кистень выдвинулся из тени, и Онуфрий, подойдя ближе, тотчас узнал его. Он едва заметно кивнул головой и прошествовал мимо. Чуть погодя двинулись следом и ватажники.

Онуфрий шел не спеша, его сутулая спина легко угадывалась впереди. Народу все прибавлялось, потянулись торговые ряды. Лавочники, скарабеи, бочкари — все предлагали свой товар. Тут же бегали разбитные мальчишки, предлагая прохожим кто горячий сбитень, кто дымящиеся, только из печи, пироги с грибами, капустой, ягодой. Видя такое изобилие, Митрий голодно сглотнул. Не в силах совладать с собой, хотел стащить кулич, так призывно на него смотревший. Кистень, заметив это, зло цыкнул. Еще не хватало стражу приманить.

Они миновали почти весь город и очутились на тихой улочке. Онуфрий остановился около неприметной калитки, оглянулся, кивнул головой и вошел во двор. Кистень, а за ним и Митрий, прошли следом.

На небольшом дворе, огороженном покосившимся и местами прохудившимся частоколом, стояла невеликая изба. Чуть в стороне притулилось несколько построек, тоже ветхих на вид. В загоне озабоченно гоготали гуси, на крыльце, греясь в лучах солнца, растянулся кот неопределенной масти. Хлопнув дверью, из избы вышла женщина, коротко сказала:

— Проходите в избу.

Онуфрий уже сидел в красном углу, под образами. На столе стояла нехитрая еда, бутыль с сикерой.[33] Ватажники вошли, перекрестились на иконы. Хоть оба и грешили больше, чем молились, но в Бога верили истово, впитав веру с материнским молоком, и обычаи старались блюсти.

— Садитесь! — Онуфрий указал на лавку.

Митрий, не ожидая приглашения, тут же накинулся на еду.

— Ну, здрав будь, Кистень. Не ожидал я тебя увидеть. — Онуфрий разлил по кружкам мутноватую жидкость. — Думал, сгинул уже давно.

— Как видишь, жив.

— А этот, — кивнул на Митрия, — видать, из новых? Ватага-то большая?

— Не малая, — соврал Кистень.

— Все разбойничаешь?

— Помаленьку.

Помолчали. Онуфрий не отличался многословностью, да и Кистень не знал, с какого края подступить. С того времени, что они не виделись, много воды утекло. Онуфрий мог измениться, позабыть старых товарищей, хотя дружба их не единожды была скреплена кровью. А это посильнее иных оков будет.

— По делу я к тебе, Онуфрий, — проговорил Кистень, наблюдая за бывшим товарищем.

— Да понятно, что не просто так. — Онуфрий взял горячую картофелину, принялся перекидывать из руки в руку, остужая. Из-под насупленных бровей взглянул на Кистеня. — Только знай, Кистень. Отошел я от старых дел. Живу тихо, мирно. Самое большое злодейство, что могу совершить, так это зарезать гуся на пасху… Стар я стал, обрюзг, хозяйством обзавелся кой-каким. Так что, по лесам больше бегать не могу.

— Не о том речь, Онуфрий. О другом хочу у тебя испросить.

— Говори тогда. Не зря же через весь город перлись.

— Изменился ты, Онуфрий… — Кистень покачал головой. — Неприветлив со старыми товарищами. Ну, да ладно, слухай… У посадника девка одна под замком сидит. Рогнедой ни и нут. Имя заморское, а сама она из простых, дворовых девок. Говорят, якобы зарезала боярина своего. Знаешь такую?

— Знаю, — недолго думая, кивнул Онуфрий. — Пятый день уже, считай, одна в подвале сидит. Чуть ли не ежедневно таскают ее в пыточную. Батогами бьют, пытаясь правду вызнать. Сам посадник, Фирс Матвеич, при допросе присутствует. То неспроста… Видно, у него свой интерес имеется. Только какой — не пойму. Не по чину ему, вроде. Стражники баяли, что молчит она, аки немая, и не выдает никого. Один раз сам видел ее. Кожа да кости — на ведьму смахивает. Ее так и зовут меж собой и заходить к ней боятся.

— Чего так?

— Ведьма она. И слова сокровенные знает. Скажет и утекет меж пальцев, словно водица.

Сидевший рядом Митрий открыл рот от удивления, услышав про такое диво.

— Закрой варежку-то, ворона залетит! — Кистень толкнул в бок подручного, а у Онуфрия спросил: — Чего ж до сих пор не утекла?

— Значит, время не пришло еще.

— И сильно ее бьют? — направил тему разговора в нужное русло Кистень.

— Сильно. Я так думаю, что еще немного — и забьют девку до смерти.

— Кто батогами машет?

— Демьян. Знаешь такого?

— Знать не знаю, но слышал, что лучше к нему не попадать. — Кистень переглянулся с Митрием.

— Это верно, — Онуфрий помолчал, с прищуром посмотрел на Кистеня. — А тебе до нее какое дело?

— Хочу вызволить ее. — Таиться не имело смысла. — И ты мне должен в этом помочь. Потому и пришел к тебе.

Онуфрий не удивился, только головой покачал.

— Гиблое то дело, неразумное. Держат ее не абы где, а в самом низу. И охраняют пуще всех остальных.

— Выведай, как к ней лучше подступиться. — Кистень наклонился через стол. — Внакладе не останешься.

— Я те повторяю, что гиблое это дело! — Онуфрий заметно охмелел, тоже приблизил раскрасневшееся лицо к Кистеню.

— Поэтому и плачу я тебе чистым золотом. Тебе ведь деньги нужны? Избу вон поправить, забор новый поставить… Да мало ли что еще! Золото никогда лишним не бывает. От тебя и требуется только, чтобы ты разнюхал, как ее получше из-под посадской опеки вывести. Обскажешь нам все толком и получишь свое сполна. Дальше уж мы сами. Тебе ведь это сподручнее будет сотворить, если ты вхож туда, куда нам путь заказан… Смотри, что у меня есть! — Кистень сунул руку за пазуху, достал плат, развернул. Золото заиграло, заискрило, отражаясь от стен. При виде такого у Онуфрия разгорелись глаза, и даже хмель пропал. — Сделаешь, как я прошу, половина этого твоя будет. Ты знаешь, слово мое крепко.

— Умеешь ты, Кистень, своего добиваться! — Онуфрий потер грудь, не отрывая взгляда от руки Кистеня. — Ладно, подумаю, что можно будет тут сотворить… Сделаем так. Завтра, после полудня, ожидайте меня здесь. Не в избе конечно, а рядом. Как только я явлюсь, хозяйка выйдет, знак даст.

— Ну и хорошо. Я знал, что ты мне поможешь, верил в тебя. Помнишь, как мы уходили от конников, обложивших нас, словно мышей в норе. Еще немного, и полетели бы наши головы. Но утекли. Даст Бог, и сейчас не оплошаем.

Он толкнул прикорнувшего Митрия, и они вышли из избы, миновали двор и растворились на улочках Борисова.

— Принесла вас нечистая! — Как только ватажники ушли, Онуфрий вылил остатки жидкости в кружку, медленно выцедил.

Онуфрий побаивался Кистеня, хотя и был ему многим обязан. Но золото вскружило голову и притупило страх. Если получит то, что тот обещал, можно бросить опостылевшую службу и зажить в свое удовольствие. А, значит, надо думать… Интересно, и на кой сдалась ему эта баба?..

Всю ночь Онуфрий не сомкнул глаз, все ломал голову. Но путного на ум ничего не приходило. Золото, такое желанное, нужное — уплывало из руке Да и Кистень, разуверившись в нем, мог сотворить невесть что. С него станется! Онуфрий уже совсем, было, отчаялся, как с первым криком петуха родилась мысль — простая и дельная. Чтобы проверить ее, непременно нужно быть у посадника на подворье. По-другому никак, а иначе подведешь бывших сотоварищей под мечи и кинжалы. Хотя, чего греха таить, думал Онуфрий и над этим. Но знал он, что Кистень такой вывертыш, что из любой передряги выскользнет, словно уж. Тогда жди беды, никого не пощадит. Онуфрий знал об этом не понаслышке, оттого и отбросил эту мысль, как только она, словно змея, прокралась в сознание.

Взбудораженный, чуть свет явился на подворье. Заспанный Мефодий хмуро поинтересовался: чего это он приперся ни свет, ни заря. Онуфрий наплел что-то несуразное, и Мефодий, махнув рукой, пошел по своим делам. Но напоследок предупредил, чтобы не попадал на глаза посаднику. Тот шибко не любил, когда посторонние шлялись на его дворе и мог взгреть. Но Онуфрий и сам о том знал.

Оказавшись предоставленным самому себе, Онуфрий начал слоняться по двору, заглядывая в каждый малоприметный закуток. Иногда перебрасывался словцом со знакомцами. Те не удивлялись, чего это он явился в столь неурочный час. Мало ли что могло привести его сюда. Поэтому и бродил он, осматриваясь по сторонам и прикидывая: что да как.

В который раз он поразился, сколь велик посадский двор. Во все клети и не заглянешь, даже если будешь цельный день слоняться. Весь двор был обнесен тыном в два, а то и в три человеческих роста. От главных ворот, где неусыпно дежурило несколько сторожей, пролегала широкая мощеная дорога, по которой вполне могла проехать запряженная парой лошадей телега. Сейчас двое холопов очищали ее от грязи. Посадник строго взыскивал за чистоту и, если замечал небрежность, то мог запросто отправить на задний двор, к Демьяну-палачу. Дорога вела к нескольким строениям, соединенным в одно целое длинными переходами. Тут тебе и несколько изб, где жил сам посадник с домочадцами; и светлые, чистые горницы, в которых посадник принимал гостей; и конюшни с амбарами, над которыми надстроены холодные сенники — для отдыха в особливо жаркие дни. Все было предусмотрено на посадском дворе. Каждый холоп и каждый воин знал свое место и без нужды под ногами не путался. Отдельной постройкой стояло деревянное здание, которое и притягивало взгляд Онуфрия.

Единожды довелось ему проникнуть внутрь, и знал он, что, если спуститься по каменной лестнице, то можно оказаться в темном подвале. Там имелось несколько клетей, запечатанных тяжелыми дверьми. Попадавшие туда колодники на свет божий уже не выходили, а заживо гнили под землей. Именно там, под землей, и сидела та девка, которую вознамерился вызволить Кистень. Так думал Онуфрий, но он ошибался. Потолкавшись среди стражников, узнал, что узницу перевели наверх, но стерегут еще пуще прежнего.

— Наверх, так наверх, — пробормотал Онуфрий, уже зная, как поступить.

Вечером, в той же самой избе, он беседовал с Кистенем. Неразлучный Митрий сидел рядом на лавке и равнодушно жевал моченое яблоко.

— Сполнил я твою просьбу. Вызнал все.

— Ну и?

— Как и говорил ранее — гиблое дело. Держали ее, девку эту, в клети, под землей. А сейчас перевели наверх. Почему — не знаю. Может, посадник сжалился, а, может, еще отчего. Не знаю… Рядом неусыпно, днем и ночью, дежурят стражники из посадской сотни. Близко никого не подпускают. Я, было, сунулся туда, так чуть плетью не получил промеж ребер. А ночью по всему двору бегают псы, страшные, злые. Клыки, что мой палец. Им лучше не попадаться — вмиг порвут. Так что — дело гиблое.

— Это я уже понял, — нетерпеливо сказал Кистень. — Ты о деле говори. И помни о золоте, а то другого подручного буду искать. Порасторопнее.

— Выгоды не поимеешь, — Онуфрий стрельнул на него глазом, — а только загубишь все. Знаю я, как ее оттуда вызволить. Потому и позвал вас, что день прошедший не впустую прошел.

— Говори тогда.

Онуфрий замолчал, налил в стопку водки, медленно выпил, выразительно посмотрел на Кистеня. Тот, будто прочитав его мысли, чуть улыбнулся в бороду.

— Как и обещал — золото твое будет, я в слове своем крепок. А пока, если что дельное расскажешь, получишь несколько монет. Остатнее после того, как девка та выйдет с посадского двора и укроется в надежном месте. Только тогда и не ранее.

— Почему так? — Голос Онуфрия дрогнул.

— Берегусь я. Да и тебе спокойнее будет — мысли шальные в голову не полезут.

Онуфрий думал недолго. Хитрый Кистень не оставил ему выхода. Хочешь, не хочешь, а надо рассказывать.

— Слушай сюда. — Кистень, а за ним и Митрий наклонились к столу.

Проговорили они долго. Закончили только, когда ночь уже перевалила на вторую половину. Неслышно зашла хозяйка, поставила на стол лучину и ушла, растаяв где-то в темных сенях.

После того, как все было обговорено, Кистень, откинувшись на лавке, надолго задумался. Он прикрыл глаза, и со стороны показалось — заснул. Молчание затягивалось. Онуфрий с Митрием успели выпить и закусить, когда Кистень, не открывая глаз, неожиданно изрек:

— Прав ты. По-другому ее с посадского двора не вытащить. — Кистень открыл глаза, порылся в карманах, протянул несколько золотых. — Держи. Как и обещал.

Поднялся, расправил затекшие плечи, оправил бороду, блеснувшую серебром в свете догорающей лучины.

— Авось, Бог даст, через пару ден свидимся. Ну, а если повяжут нас или, хуже того, головы снесут, то твой это грех будет, Онуфрий. Тогда и злата не получишь. Помни об этом и моли за нас Бога. Днем и ночью молись, чтоб свершили мы задуманное. Прощевай.

И ушли, исчезли. Даже не одна собака не гавкнула. Истые разбойники, повелители ночи.

Онуфрий посидел, подождал, пока догорит лучина, и отправился спать. Перед тем, как сон накрыл его темным покрывалом, не к месту подумалось: «А если удастся все, то зачем ему со мной делиться?» Но он уснул, так и оставив мысль недодуманной.

* * *

Тем временем Рогнеда продолжала сидеть в темнице, пугая стражников своим воем. Кормили ее раз в день: водой да краюхой хлеба. Она жадно набрасывалась на еду и, не жуя, глотала, отчего потом случались колики и страшная резь в животе. Она каталась по земляному полу, кричала, царапая руками землю. Стражники, слыша этот вой, только крестились, поминая Пречистую деву, прося у Богородицы защиты от чар ведьмы.

Слышал этот вой и Фирс Матвеич. Батогами Рогнеду больше не секли. Опасался посадник, что помрет она невзначай, и тогда все канет в неизвестность. Поэтому Фирс Матвеич ждал, когда, наконец, эта ведьма начнет говорить и расскажет, куда упрятала золото убиенного ею Василия Твердиславовича.

Через несколько дней, ночью, таясь словно воры, — кем, в сущности, и были, Кистень и неразлучный с ним Митрий вновь заявились на подворье Онуфрия. Тот ждал их, хотя и боялся встречаться с бывшими сотоварищами. Сердце вещало — добром это не кончится, и Онуфрий не единожды корил себя за то, что польстился на обещанное золото. Но блеск заморских монет манил все более и на время притуплял страх.

Они пришли в тот момент, когда Онуфрий и ждать уже перестал, рукой на все махнув. Может, Бог пронесет, и они забудут про него? Или того лучше — сгинули ватажники и освободили его от дум тяжких? Но нет, явились и по-хозяйски расположились в горнице, скупо освещенной лишь маленькой лучиной.

— Здрав будь, Онуфрий. Хозяйка твоя где? — негромко проговорил Кистень, когда хозяин, щурясь со сна, предстал перед гостями в одном исподнем. Митрий присел на корточки возле двери и молчал, совсем потерявшись в темноте. Только иногда сопел недовольно.

— В деревню отбыла, к свояченице. Так что говорите, не таясь. Один я.

— Как скажешь. Верю я тебе, Онуфрий. Цени! — Кистень помолчал, наблюдая, как суетится хозяин, разжигая еще одну лучину. — Да ты сядь, не мельтеши! — Когда тот уселся на краешек лавки, вопросил: — Пришло время сотворить наши с тобой задумки. Не забыл еще разговор тот давний? По роже вижу, что не забыл. Ну, то и к лучшему… У тебя все ли готово?

— Готово, — качнул головой Онуфрий. — Зелье самолично варил. Дюже крепкое винцо получилось. Валит с ног не хуже медовухи… — Поднял глаза на атамана: — Когда думаешь начать?

— А чего годить-то? Время ноне для нас дорого! — Оглянулся на Митрия, вновь повернулся к хозяину: — Принесли мне намедни люди верные вести недобрые. Девка эта, ради которой все и затевается, помереть может со дня на день. Вот оно как. Потому спешить нам надо, а то как бы поздно не вышло… Завтра к вечеру успеешь?

— Успею! — Онуфрий вторично кивнул головой, словно заморский болванчик. Опаска перед ватажниками где-то потерялась, накрытая, словно чаном, звоном золотых монет. Он криво улыбнулся: — Прозорлив ты, Кистень, будто и впрямь власть имеешь над духами лесными. Всегда не переставал этому удивляться и сейчас тож дивлюсь.

— А что такое? — Кистень вскинул глаза.

— Будто не знаешь… Посадник завтра на охоту собрался. Большую часть дворни и челяди с собой забирает. Да и воинов тоже немало с ним отбудет. Видно, большой гон хотят устроить, раз он столько народу с собой сбирает… Потому завтра — самое время. Двор посадский будет полупустой… Знал об этом?

— Откуда ж мне знать? Ты что, Онуфрий, меня с богами ровняешь? Только им ведомо все, а мы, букашки земные, ползаем среди тлена и праха, и дальше носа своего не видим. И я за посадский частокол заглянуть не могу… А вести твои хорошие, не иначе как боги помогают нам. Значит, на богоугодное дело идем, и оттого должно свершиться задуманное.

— Ну, тебе видней, атаман… — не стал спорить Онуфрий, хотя и понимал, что темнит Кистень. — Отведаете, чем Бог послал?

— Благодарствую. Некогда нам угощаться. — Кистень положил огромные руки на колени, легко поднялся. — Ладно, Онуфрий, на том и порешим! Завтра, как стемнеет, жди у ворот на посадский двор.

Кистень направился к выходу, но у порога остановился, как будто вспомнив что-то. Сунул руку за пазуху, достал небольшой сверток, кинул на стол.

— Твое это, как и обещал. Сам ведаешь, слово мое твердое. Я тебя не обманул, но и ты не подведи. Верю я в тебя, потому и пришел, что более не к кому! — Не дожидаясь ответа, Кистень вслед за Митрием исчез за дверью.

Онуфрий подошел, опасливо развернул мешочек. Так и есть, не обманулся! Восемь золотых монет сверкали, раскидывая по стенам отраженный огненный свет. Потрогал одну на зуб. Золото, — тут обмана не было. Онуфрий по-быстрому припрятал монеты, бухнулся на колени перед образами:

— Господи!!! Царица небесная!!! Спаси и сохрани!!! Не дай сгинуть рабу твоему Онуфрию!!! — Отбил положенное число поклонов и только после этого завалился спать. Но глаз до утра так и не сомкнул. Наступающий день обещал быть многотрудным.

После обедни, аккурат только колокола на церкви Воздвиженья усладили слух православных мелодичным звоном, Онуфрий иступил на посадское подворье. Вошел он не через главный вход, а через боковые, едва приметные воротца. Ими пользовалась челядь, когда надо было выйти в город так, чтоб не мозолить глаза хозяевам. Оттого народа здесь никогда не было, и стражник стоял всегда один, да и тот оказался давним знакомцем Онуфрия, потому и пропустил того вовнутрь беспрепятственно, лишь перекинувшись от скуки парой слов.

Онуфрий постоял, прикидывая, с чего начать. Поправил на плече большой холщовый мешок с корчагой вина, покрутил головой по сторонам, поразившись тишине. Одного взгляда хватило, чтоб понять — хозяев нет. По двору лениво, словно мухи, слонялись без дела редкие холопы. Вдалеке слышался громкий бабий говор. Мимо, чуть не задев Онуфрия, прогрохотала телега, запряженная пегой кобылкой с полуголым возничим на облучке. Воинов заметно не было, только маячили стражники у боярских хором. Под навесом седоусый воин чистил амуницию. Онуфрий и направился прямиком к нему.

— Чего это так тихо кругом? — Онуфрий присел на край оглобли, поставил корчагу между ног.

— Так это… — Воин прервал занятие, поднял глаза. — Уехали все.

— Куды?

— А на кудыкину гору! — беззлобно ругнулся воин. — На охоту, куда ж еще. Фирс Матвеич еще спозаранку всех собрал и велел отправляться. А вчерась ловчих отправил на излучину. Там, говорят, лежбище нашли медведицы с медвежатами малыми. Вот Фирс Матвеич и хочет потешить душу охотой славной. У меня кум там, в ловчих-то. Оттого и знаю.

— То-то я гляжу тихо крутом… — Онуфрий снял картуз, поскреб в затылке. — А Кузьма с подручным своим… Андрейкой вроде кличут, тоже уехали что ль?

— Нет. Как же они уедут? А охальников кто стеречь будет? Святой дух? Да вот, недавно пробегал Андрейка по какой-то надобности… — словоохотливый воин запнулся, бросил подозрительный взгляд на Онуфрия: — У тебя какой интерес? Что это ты все вынюхиваешь? Может, ты шпынь подосланный? А?

— Дурья башка! — Онуфрий рассмеялся. — Чего удумал. Во дает… Да знакомец он мой, Кузьма-то. Вот и хотел вином его угостить добрым. Именины у моей младшей, я и разговелся с утра. А в одиночестве пить не могу — чарка горло дерет.

— Это дело хорошее. По такой жаре только и сидеть где в тени за чаркой с вином! — Воин, сразу растеряв подозрительность, заинтересованно придвинулся ближе. — Так и я бы выпил за твои именины.

— Так в чем дело? — Онуфрий похлопал рукой по корчаге. — Тут всем хватит.

Поднялся, расслабленно потянулся.

— Ты вот что. Бросай драить свою кольчугу, да ступай в оружейную. Да стража воротного позови. Нечего ему там одному куковать. Пусть ворота запрет, да тож подтягивается.

— А ну, как боярин прознает?

— Как он прознает? Ежели только кто ему скажет. Сам же говорил, он только к утру заявится, а, может, и того позже. За это время можно не одну корчагу вина выпить… Нет, дело хозяйское. Хочешь, сиди здесь, а я пошел. Жарко, как бы вино до времени не скисло.

— Да ты погодь! Быстрый какой. Сейчас придем мы! — Жажда дармовой кружки вина, да еще такого доброго, победила в воине осторожность, и он споро вскочил и убежал за своим товарищем.

Онуфрий насмешливо посмотрел ему вслед, взвалил мешок себе на плечи и пошел в оружейную. Вскоре там стоял шум да гам. Раскрасневшиеся воины, вмиг забыв о службе, перебивая друг друга и толкаясь локтями, гомонили каждый о своем. Вымысла в них было более чем правды, но это мало кого волновало. Онуфрий сидел в стороне и в разговор не вмешивался, а только вина подливал. Да на него уже и внимания-то никто не обращал — главное, чтоб вино в корчаге не кончалось. Но того было вдосталь. Заслышав шум, подходили и еще воины, и никто без глотка вина не уходил. В этакой суматохе и собак выпустить забыли. И те бесновались в своих клетях, просясь на волю.

Когда совсем засмеркалось, Онуфрий выскользнул во двор, осторожно отпер тяжелые засовы и выглянул наружу. Тихо свистнул, и в тот же момент перед ним выросла бородатая рожа Кистеня.

— Чего долго так?

— Ждал, пока утихомирятся. — Онуфрий посторонился, пропуская ватажников внутрь подворья. — Но сейчас вроде все — дрыхнут и до утра вряд ли очухаются.

— Тогда веди. Показывай, где узницу держат.

Рогнеда впала в очередное забытье, когда сквозь сумрак сознания проник звук отпираемой двери.

«Пришли, мучители», — мелькнуло в голове, и узница шевельнулась в своем углу, отодвигаясь от надвигающихся стражников.

Сейчас они ее схватят и поволокут опять к палачу. А там боль, страх и… ужас. В мозгу вспыхнули разноцветные картинки. Вроде был здесь палач, или это ей только привиделось? Разговаривал с ней, лапал своими огромными ручищами. Смешно как. Чего он, интересно, от нее хотел? Ха-ха-ха, ясно чего. Всем им одного надо, аспидам огнедышащим. Но я не дамся. Нет!!! Пусть руки его отсохнут!!! Рогнеде опять стало смешно. Она представила, как у палача отсыхают руки, а сам он становится похожим на пучеглазую чурку без рук и ног.

Смех сумасшедшей, отразившись от стен, наполнил темницу дьявольским хохотом.

— Тихо, девонька… — Над ней склонилось бородатое лицо. — Охолонь. Совсем умом тронулась в каземате этом. Ничего, сейчас в чувство приведем.

Кистень пару раз наотмашь ударил Рогнеду по лицу. Голова мотнулась из стороны в сторону, она замолкла на полуслове и вдруг из глаз брызнули слезы.

— Ну, вот, — удовлетворенно пробасил Кистень, разгибаясь. — Пришла в чувство, слава Богу. Молчун! Хватай ее на закорки и тащи отсюда. Да осторожнее смотри! Башку не расшиби ей об стену, а то получится, что зря сюда лезли да жизнями рисковали.

Вялую, словно куклу, Рогнеду Молчун взвалил себе на плечи и зашагал из темницы.

Только собрались выйти из-под защиты каменных стен, как раздался встревоженный шепот Онуфрия.

— Не торопись, Кистень.

— Что такое? — Атаман застыл на месте, ватажники замерли за спиной.

— Беда! — прошептал Онуфрий чуть слышно. — Вестовые с дальней пустоши вернулись. Кой черт их принес — я не знаю. Теперь расположились на ночлег, аккурат возле ворот. Как ни крути, нам их не миновать… Что делать будем, атаман? Как бы беды не случилось. Поспешать надо, да и рассвет вскоре!

— Чего они не через главные ворота въехали? — Кистень отодвинул Онуфрия локтем, выглянул наружу. В темноте, скупо освещенной луной, разглядел силуэты лошадей. Прав Онуфрий — воинов не миновать. Вот оказия, язви ее в душу!!!

— Шут их знает. Никогда такого не бывало.

— Предал, тля мерзостная! — Ухват выхватил ножик, приставил к горлу Онуфрия. — Сдать захотел нас посаднику. Иуда!!!

— Да ты что? Вот тебе крест, ни при чем я! — захрипел Онуфрий, мелко крестясь. Взмолился: — Кистень, да скажи ты ему.

— Охолонь, Ухват! — блеснул атаман взглядом в темноте. — Как они сюда проникли? Ворота ведь заперты.

— Так я их и впустил. А что было делать-то? Орали на всю округу, всех псов переполошили. Я прикинулся воротным стражем и впустил их вовнутрь. — Онуфрий опасливо отодвинулся от Ухвата, добавил: — В темноте, вроде, обмана не заметили.

— Ладно, чего долго размышлять. Рассвет вскоре и надо убираться отсюда подобру-поздорову… Ухват, Митрий, утихомирьте мужичков. Да тихо все сполните, чтоб ни одна вошь не пискнула!

Две тени, бесшумно, словно приведения, выскользнули из-под навеса и растаяли в темноте. Ждали недолго. Из мрака, словно черт из табакерки, выскользнул Митрий.

— Свободен путь, атаман. Угомонили! Недолго мучились, р-раз — и отправились православные к Господу, за словом последним.

— Цыц, не балагурь! Ухват где?

— У ворот остался, коней сторожить, что у горе-вояк были.

— Ну, тогда вперед! — Кистень дал знак, и разбойники выскользнули из оружейной.

Осторожно ступая, миновали постройки и достигли, наконец, тына, огораживающего подворье. Вокруг было тихо, только на другой стороне едва приметно мерцал сторожевой огонь. Прижавшись к тыну, подождали, пока луна спрячется за набежавшую тучу, и двинулись дальше. Впереди шагал Онуфрий, указывая дорогу, за ним пыхтел Молчун, неся пленницу, следом шествовал атаман, настороженно шаря глазами по сторонам, ну, а замыкал шествие Митрий, попеременно оглядываясь и шмыгая носом. Так и достигли ворот, где дожидался Ухват.

Рогнеду взвалили на круп коня, сзади взгромоздился Кистень. Рядом оседлали коней Молчун и Ухват. Митрию, как самому молодому, предстояло весь путь пробежать, ухватившись рукой за луку седла. Напоследок Кистень оборотился к Онуфрию:

— Спасибо тебе, друже, что помощь нам оказал. Не подвел, хоть и, скажу честно, сомнение я на твой счет имел. Но не подвел. Молодец!!! Теперь — прощевай. Даст Бог, свидимся когда-нибудь, а нет — так не поминай лихом! — Кистень на прощание кивнул головой, тронул коня, и небольшая кавалькада исчезла в одном из проулков.

Онуфрий не стал дожидаться, когда стихнет стук копыт, а повернулся и чуть ли не бегом ринулся в сторону своего дома.

Ватажников в эту ночь Бог миловал. Не встретив стражи и благополучно миновав пустынные улицы, они выехали к харчевне хромого Остапа, где их уже ждали. Сам хозяин взял под уздцы лошадей, отвел в стойла. Один из работников, кривоногий мужик с бельмом на глазу, бережно снял Рогнеду с седла и, взяв на руки словно ребенка, отнес в дом. Пристроив лошадей, вновь появился Остап, вопросительно взглянул на Кистеня.

— Коней себе возьмешь. Лошади добрые, справные и немалых денег стоят. Это тебе вместе платы будет за то, что приютил нас. Да спрячь их до времени, а то больно приметные.

— Ладно. Не впервой, — проворчал тот и исчез в доме.

Кистень подозвал ватажников.

— Значит так… Девку Остап до поры пристроит да подлечит, а нам схорониться надо. Чувствую я, что шумиха вскорости поднимется, и немалая, так что ни к чему нам глаза мозолить.

— И то верно, — Ухват согласно кивнул головой. — Так айда в лес. Там нас никто не сыщет.

— Погодь. Дело одно есть. Бери Молчуна и отправляйтесь к Онуфрию, — блеснул взглядом на Ухвата. Тот все понял без слов, согласно кивнул головой.

— Сделаем, атаман, не сумлевайся, — ощерил в улыбке гнилые зубы.

— Только тихо, без шума. И так нашумели вдосталь. Золото, что при нем найдете, себе возьмете. Мне оно без надобности. Раз сам отдал в руки Онуфрию, обратно не возьму.

Кистень отвернулся, пробормотал вполголоса:

— Одна Онуфрию дорога — на тот свет. Хоть и помог нам, но хлипок. Чуть прижмут, и сдаст нас со всеми потрохами. Потому и сделаете, как велел.

— Так, может, и Ульяшку этого — того? — молчавший до сих пор Митрий встрял в разговор.

— Нет. Пущай еще живет. Мнится мне, что девка эта, очнувшись, не больно разговорчива будет. Раз под батогами молчала, то и перед нами может рта не раскрыть.

— Выпытаем, — протянул Митрий.

— А если не выпытаешь? Или еще хуже — она возьмет да и помрет. Тогда что? — Митрий пожал плечами. — А тогда мы вьюноша этого, Ульяна, ей и представим. Думается мне, что, узрев дружка своего, она намного сговорчивее станет.

Ватажники молчали, в который раз поразившись хитрости и прозорливости атамана.

— Все, отправляйтесь, — велел Ухвату. — Да поспешайте, чтоб до первых петухов успеть. Встретимся там, где обычно.

Ухват кивнул Молчуну, они завернули за угол дома и затерялись среди пристроек.

— Мы до утра здесь подождем. Как ворота откроют, то за город подадимся. — Кистень лег на охапку сена. Рядом храпели кони, да вдалеке слышался собачий лай. — Давай что ль вздремнем чуток.

— Остап-то не обманет? — Митрий пристроился рядом.

— Нет, не должен. Многим он мне обязан. Знает — ежели что, со дна морского достану и там же утоплю… Спи давай, не приставай с расспросами.

* * *

Медведица была огромной. На две, а то и на три головы выше самого здорового мужика. Оскалившись и рыча, она отбивалась от наседавшей своры собак. За спиной, примкнув к телу матери, испуганно повизгивали два медвежонка. Медведица очередной раз махнула лапой с острыми когтями, и потерявший осторожность в пылу охоты пес с раскроенной головой отлетел в сторону и покатился кубарем, ломая мелкий кустарник. Тут же две собаки с вывороченными кишками пытались отползти в сторону. Свора продолжала наседать, зверея от запаха крови, близкой добычи и древнего инстинкта, берущего верх над чувством самосохранения.

Немного поодаль, полукругом, стояли ловчие и ждали, когда свора совсем истомит лесного хозяина и тогда можно приступить к главному. Мужики стояли, кто с луком, кто с рогатиной и ждали знака посадника.

Фирс Матвеич продрался сквозь молодой ельник, взглянул на загнанного зверя и почувствовал, как в жилах забурлила кровь. Зверь был хорош, поднять такого давно не удавалось. Достал из-за голенища сапога нож с кривым лезвием, провел пальцем по острой кромке, слизнул показавшиеся капельки крови. Сердце застучало, готовое вырваться из груди.

— Собак отгоняйте!!! — крикнул зычно, стараясь перекричать собачий гомон.

За спиной расслышал хруст сухого валежника. Недовольно обернулся и сквозь редкие ветви разглядел знакомые очертания завернутого во все черное человека. Страсть к охоте вмиг пропала, будто ее и не было вовсе. Посадник засунул нож за голенище, последний раз взглянул на почти поверженного зверя и оборотился к всаднику.

Дашка спрыгнула на землю, потрепала по холке всхрапывающего коня, скинула капюшон. Серыми глазами взглянула на посадника.

— С какими вестями прибыла? Где так долго пропадала? Я уже и ждать перестал. Думал — все, покинула хозяина.

Дашка поверх головы посмотрела на затравленную медведицу, откинула со лба русую прядь.

— Чего зверя зря мучаешь? Вели сразу прибить, а не терзать собаками.

— Своевольничаешь, девка!!! — Фирс Матвеич недовольно притопнул ногой. — Смотри, доиграешься!

— Прости, боярин, — Дашка склонила голову, решив зря не злить посадника.

— Прости, — протянул тот, успокаиваясь. — Говори, с чем пожаловала. Не зря съездила?

— Зря, боярин. Все окрестные земли излазила, но так ничего стоящего и не нашла. Не знает никто про клад тот. А если и знает, то молчит.

— Значит, плохо искала.

— Как могла, боярин.

— Ладно, чего теперь судить-то. Одна теперича у меня зацепка осталась, ее и буду до конца раскручивать. Другого выхода не вижу.

Дашка кашлянула за спиной. Посадник, все еще в тягостных думах, поворотился.

— Чего еще? Вижу по твоей роже смазливой, что не все сказала, держишь груз за пазухой, боишься выпустить… Говори!!!

Дашка подошла ближе, снизу вверх бесстрашно заглянула в глаза посадника.

— Когда поутру приехала к тебе на подворье, то удивилась несказанно. Стражники все вповалку спят. То ли пьяные, то ли опоенные зельем каким. А трое воинов порубленные лежат, возле самых ворот. Я в темницу, а девки-то и нет. Упорхнула лебедушка из твоих сетей, боярин.

— Как!!! — выдохнул тот, вмиг побледнев.

— Измена у тебя завелась, не иначе. Думаю я, что выкрали ее тайно, ночью, и где она теперь — один Бог ведает.

— Кто!!! — От зычного рева посадника конь Дашки шарахнулся в сторону. — Твари безмозглые!!! Всех порублю!!! Всех!!! Дело всей моей жизни и под корень? Нет!!!

Фирс Матвеич завертелся волчком на одном месте. Дашка испугалась: уж не тронулся ли умом хозяин, до того был страшен в тот момент.

— Коня!!! — заорал, брызгая слюной.

Ему спешно подвели коня. Он взлетел в седло и тут же пустился в галоп. Следом пристроилась Дашка, за спиной, рассыпав барабанную дробь, скакали воины из тех, кто успел вскочить в седло.

— Где эти нехристи!!! Тащите их сюда, псов нерадивых!!! — орал Фирс Матвеич, как только достиг подворья.

Выволокли на свет божий стражников. После выпитого зелья воины еле держались на ногах и плохо представляли, где они и что с ними вообще происходит. Фирс Матвеич выхватил меч и с коня, наотмашь, рубанул ближнего. Извергая из пробитой груди кровь, воин молча повалился на землю. Заголосили бабы, мужики закрестились, отдвигаясь подальше от потерявшего рассудок хозяина.

— Вы что же это, а? Так вы наказы мои выполняете!!! — Фирс Матвеич соскочил с коня, кулаком свалил на землю второго, стал топтать ногами.

Вид крови немного охладил разум посадника. Фирс Матвеич бросил окровавленный меч в ножны, прохрипел:

— Уберите этих с глаз моих.

Таким разъяренным посадника не видели, и вся челядь попряталась кто куда — от греха подальше. Прибежал запыхавшийся Мефодий, бухнулся на колени перед посадником, уткнувшись бородой в пыль. Заголосил:

— Прости, батюшка!!! Прости, родимый, недоглядел. Отлучился я по глупости своей к матери хворой. А тут — вон какое горе приключилось, — заелозил по земле бородой, роняя в пыль слезы. — Прости, кормилец!!!

Фирс Матвеич уже остыл, стыдясь минутной слабости, кою показал перед холопами.

— Этого заковать в железа и в темницу!!! На хлеб и воду, чтоб впредь знал, как добро боярское блюсти. Но прежде батогов всыпать!!! — Повертел головой. — А Демьян куда запропастился? Что-то не вижу я его. Тоже что ль в бега подался? Господи, да что происходит-то в вотчине моей?!

Неожиданно под руку бесстрашно сунулся плюгавый мужичок. Из тех, что всегда ошиваются возле хозяйского подворья, рассчитывая на дармовую краюху хлеба.

— Дозволь слово молвить, кормилец! — склонился в поклоне перед посадником.

Фирс Матвеич смерил мужичка недовольным взглядом.

— Ну. Чего тебе?

Мужичок распрямился, как-то бочком придвинулся к посаднику, заглянул в глаза.

— Углядел я, кто это был, и одного узнал. Аккурат луна на небо вышла, я и разглядел татей ночных, слава тебе Господи.

— А если узнал, то и говори, старая кочерыжка! Не тяни!

— Онуфрий это, боярин.

— Кто таков? Да говори толком! Я что, всех холопов поименно знать должен?

— Стражник из ночного дозора. Он это, ошибиться я не мог.

— Вот оно что… — протянул Фирс Матвеич, подобравшись. Значит, здесь тати, недалеко ушли, и есть еще возможность вернуть охальников, да и Рогнеду заодно. — Где этот Онуфрий проживает, знаешь?

— Знаю, хозяин! — Мужичок опять переломился в поясе.

— Тогда на коней!!! Не дадим уйти татям.

Вскочил на коня, поворотился к Дашке.

— Останешься здесь. Пригляди за всем! — И бросил в сердцах: — Никому веры нет.

* * *

Онуфрий, истекая кровью, пытался спастись. Ухват настиг его возле самого овина,[34] пинком перевернул на спину, прижал к земле.

— Куда ползешь, словно червь? — оскалился, видя беззащитность жертвы.

— За что? — прохрипел Онуфрий.

— То мне не ведомо. Атаман велел, я и сполняю. С меня спрос короткий! — Ухват достал кинжал, примериваясь, как бы половчее нанести удар. Так, чтоб не запачкаться кровавой юшкой.

— Может, отпустишь? — В словах Онуфрия была не мольба, а жалость к самому себе. Знал же, что нельзя верить Кистеню, ан нет, польстился на монеты золотые и вот сейчас прощается с жизнью.

— Не могу. — Ухват поудобнее придавил коленом трепыхнувшегося Онуфрия и всадил кинжал в грудь по самую рукоять. Бывший ватажник в последний раз выгнулся и затих, уставившись остекленелым взглядом в небо.

Ухват встал, вытер кинжал о штанину, спрятал на поясе. Уже совсем рассвело и по земле, опутывая дворовые строения, стлался легкий предрассветный туман. Из избы выскочил Молчун, подбежал к Ухвату, протянул руку, замычал одобрительно.

— Неужто, нашел? — заглянул в ладонь немого, ощерился при виде золота. — Ну, и добре. Кистень сказал, что себе его можем взять. Значит, поделим после. Там как? Тихо все? — кивнул на избу.

Молчун провел рукой себе по горлу.

— Ну и лад… — Договорить Ухват не успел, прерванный громким свистом и всадниками, ворвавшимися во двор.

Разбойничья жизнь опасна. Постоянно ходишь в обнимку с костлявой старухой и каждый миг ждешь подвоха с ее стороны. Потому, увидев ворвавшихся во двор всадников, ватажники растерялись только на краткий миг, а потом все завертелось вокруг, воедино сплетая человеческие судьбы.

Молчун среагировал первым. На что был увалень и неповоротлив, а быстро откатился в сторону и юркнул за стену овина. Ухват тоже не медлил. Выхватил два кинжала и метнул в надвигающихся воинов. Один из воинов вскрикнул и свалился с коня, но второго смерть миновала. Соскочив на ходу с коня, он смог дотянуться до Ухвата и рубанул наотмашь, развалив того почти надвое.

Фирс Матвеич окинул взглядом двор, крикнул:

— Берите второго, робяты!!! Не дайте утечь ворогу. Да с боку, с боку заходите!!! Что вы топчетесь на одном месте!!!

Сам схватил за шиворот мужичонка, ткнул в лежащего Онуфрия.

— Этот?

Мужичок побледнел, аки холст полотняный, и только смог кивнуть головой.

— Успели потрудиться, злыдни!

Фирс Матвеич в сердцах плюнул, и тут что-то толкнуло изнутри. Чувство опасности было столь велико, что он втянул голову в плечи и начал медленно оборачиваться. Второй тать, страшный, обросший, похожий на лешего, выдвинувшись из-за овина, сверлил посадника взглядом. Фирс Матвеич замер, бросил взгляд по сторонам. Воины, рассыпавшись по двору, были далече. Он облизнул вмиг высохшие губы, стал вытягивать из ножен меч и тогда Молчун прыгнул вперед.

Все произошло в мгновение. Фирс Матвеич и понять ничего не смог, как нож, пробив легкую кольчугу, разорвал грудь. Глаза вмиг заволокла кровавая пелена, ноги ослабли, и все тело стало как чужое. Сознание померкло, растворяясь в боли, рвавшей тело изнутри.

Он уже не видел, как убегает тать, и как гонятся за ним воины. Фирс Матвеич умирал, и последним проблеском сознания понял, что путь земной для него закончен. Когда пришло понимание неизбежного конца, из глаз выкатились слезы и, оставляя влажные бороздки, потекли по лицу. Неожиданно боль отпустила, стало легко и свободно. Фирс Матвеич закрыл глаза, а, когда открыл вновь, увидел склоненное лицо верной помощницы. Последним усилием выбросил руку, схватил ее за плечо, притянул к себе.

— Найди их… — Слова давались с трудом. Он уже и не говорил вовсе, а тяжело выбрасывал их из себя. — Найди и убей… Сделай это ради меня… И золото это проклятущее найди… Деткам моим отдашь… — Поймал Дашкин взгляд. — Обещаешь?

— Обещаю, боярин. Покойся с миром. — Дашка чувствовала, как пропитывается кровью рука, поддерживающая голову боярина.

— Ну, тогда и ладно… Теперича все. — Фирс Матвеич выгнулся и затих.

Дашка положила голову боярина на траву, поднялась. Вокруг столпились воины, стягивая с голов шапки.

— Схватили? — спросила, ни к кому не обращаясь.

— Утек, лихоимец