/ Language: Русский / Genre:religion_esoterics

Тринадцать полнолуний

Эра Рок

«Тринадцать полнолуний» — это книга, написанная скоростным письмом. Я принимала информацию из параллельных миров, как медиум. Прошлое, настоящее, будущее — откуда, куда, зачем; на примере одного героя получен ответ. Не сравнивайте это произведение с Кастанедой, Блаватской, фантастами Стругацкими и Булгаковым. Я — Эра Рок, и моя версия мироздания так же имеет право на существование. Не исключено, именно она поможет вашим душам и сердцам обрести надежду и понимание сложного механизма Вселенной. В книге вы узнаете, как работают с нами ангелы, астральные учителя и наставники из тонкого мира, духи-охранники, небесные проводники и союзники, а также как действуют демоны, пытающиеся разрушить наше хрупкое астральное тело.

Эра Рок

Тринадцать полнолуний

Непознанное, тайное, сокрытое.

А может просто разумом забытое?

Задай вопрос Основам Мироздания,

Найдёшь ответ в глубинах Подсознания.

Новикова Елена

От автора

Уважаемый собеседник! Вы просмотрели мои картины и прочитали аннотации к ним. Ваше сознание уже подготовлено к восприятию книги, в которой я предлагаю Вам новую теорию о системе появления нас в земной жизни и малоизведанном мире, куда мы уходим после. Почему собеседник? Потому, что в процессе нашего с Вами заочного общения, у Вас будут возникать вопросы, так знакомые мне самой. Ответы, которые я получала в своих видениях, отображены в моих картинах таким образом, что бы Вам легче было их усвоить. Все изображенные жизненные ситуации и мои описания к ним, найдут в Вашей душе отклик, и надеюсь, великое понимание. А уже в книге я передала более сложные по смыслу формулы.

Убедительная просьба, если вдруг, в процессе чтения, Вы потеряете нить повествования, не поленитесь вернуться и найти потерю. Это будет только на пользу, потому что Вы будете более вдумчиво рассматривать каждый прочитанный эпизод. Ваше сознание откроется шире, что бы впитать, с моей подачи, информацию из Космоса. Прочитав первую главу моей книги, Вы скажете, что это очередная версия мироздания. Но если мы рассуждаем над каждой из известных, то почему моя не может иметь право на существование? Можно соглашаться с ней или нет, но, я больше чем уверена, просто убеждена, многим она придется по сердцу и по разуму. Только откройте свою душу, оставьте позади свои бытовые проблемы. Дайте шанс своему мозгу проанализировать все то, что я хотела Вам рассказать в своей книге.

Удобно устроившись в кресле, поджав под себя ноги, Она смотрела на огни вечернего города. Приход ночи всегда вызывал противоречивые чувства. Ведь сколько себя помнит, чаще всего ей снились страшные сны. Она постоянно боролась с какими-то тёмными силами, с чем-то неведомым, но очень страшным. Ей, в большинстве случаев, удавалось перебороть свои эмоции, и выйти победителем в этой борьбе. Но чаще всего это был страх, полностью овладевающий ее существом. Липкие щупальца ужаса, казалось, не только обвивали тело, но и проникали в мозг. Во сне, чаще всего, человек неадекватно реагирует на ситуации, которые рисует разум. Самые низменные человеческие чувства обостряются, и если в жизни мы можем их контролировать, то во сне они полностью владеют нашим поведением. Она так уставала от этого, ей приходилось весь день проживать сон заново. Почему-то Она верила в то, что если во сне ей удастся не потерять уважения к себе, то и в жизни получится справиться с любым делом. Переворошив кучу, литературы по интересующей ее теме, Она составила для себя определенную модель поведения и учения, которая, в последствии, принесла ощутимые результаты. Но об этом позже.

Вернемся к началу повествования. Еще ребенком, Она чувствовала, что на ее долю выпадет нечто, очень интересное, которое видят и знают далеко не все. Ее интересовало все необычное. Вы помните, как в детстве мы, собираясь в темных укромных местах, рассказывали друг другу всякие страшные истории. А уж Она их знала бесчисленное множество. Там, где ей было дано родиться, все поколения воспитывались на этом. Но то, что эти истории не могут быть просто вымыслом, Она знала наверняка. Внутреннее чувство подсказывало ей — большая часть услышанного имеет право на существование. Она решила для себя, что обязательно узнает как можно больше обо всех необычных вещах, происходящих с людьми.

Одна из историй, рассказанной ею подружкам, был сон, приснившийся несколько раз. Это было очень страшно. Вся ее детская душа замирала в ужасе. Маленькой девочке, подспудно знающей свое женское предназначение, снилась беременная женщина, бьющаяся в конвульсиях, с петлей на шее. Она никак не могла понять, откуда в ее сны могла прийти эта трагедия. Рожденная молодой девушкой, получив по генам здоровую психику, девочка была на грани отчаяния, пока не услышала разговор взрослых. Оказалось, что мать, нося ее в себе, стала свидетелем самоубийства молодой беременной женщины. Когда люди вытаскивали ту из петли, в животе еще долгое время, угасала жизнь не родившегося младенца. И в этом сне наша героиня была слушателем монолога погибающей детской души. Именно детской, потому что только на этом уровне тонких материй мог состояться этот разговор. Она запомнила очень мало, но, став взрослее и многому научившись, ей удалось воспроизвести весь монолог. Вы думаете, что это просто фантазии, но попробуйте вспомнить, что видела ваша мать, нося вас в утробе? Не удалось? А эта история, в последствии, получила подтверждение и продолжение. А пока Она просто слушала, дав возможность выговориться. Эта уходящая душа пыталась объяснить сложные истины благодарному слушателю. «Господи, как жаль! Как тяжело дышать! Ну почему же опять не получилось! Ведь я старался изо всех сил. Я разговаривал с ней при помощи снов. Какие красочные сны я ей рисовал! Я так старался убедить её в том, что должен родиться. Я шел в этот мир с таким огромным опытом! Как много я бы мог сделать и рассказать людям. Но её мозг мне не подвластен. Я так её любил, что не смог разглядеть её духовную слабость. Ты помнишь, откуда мы идем в этот мир? Я просил тех, кто управляет нашим рождением, отпустить меня на Землю. Но они отказали мне. Тогда я сбежал. Вот результат. Значит я не готов. Я хочу попытаться объяснить тебе порядок вещей, что бы ты поняла».

Она слушала его, не перебивая, дав время высказаться. «Откуда мы приходим в этот мир, я смог почерпнуть и запомнить очень много и хотел донести это знание людям. Я третий раз пытаюсь родиться. Я уже сбегал два раза, но меня возвращали обратно. И вот, третий раз, я уже думал — получилось! По всем земным параметрам, я дошёл до фазы рождения. И опять прокол. Почему Высшие Силы нас убрали? Надо было убрать только меня, а почему же погибла и она? Чем же она перед ними провинилась? Я не могу это понять! А может, я слишком многое узнал и люди не готовы принять это знание? Я хочу всё объяснить им. Или я знаю не все? Смогу ли я осознать свою ошибку? Где я был не прав? Или я просто слишком самолюбив?»

Она слушала, и ловила себя на мысли, что все эти рассуждения так ей знакомы. Только Она поняла всё гораздо раньше. И то, что пыталась объяснить ей эта душа, было давно пройденным этапом. Она прекрасно помнила изначальный мир, из которого создаётся всё видимое и невидимое. Тот тонкий мир, в реальность которого верят очень не многие (только удостоенные чести видеть и понимать его), создал определённую систему собственного появления в земную жизнь. В то, что это изначально Высшие сферы, Она убеждалась каждый раз, когда приходил её срок рождения на Земле. И каждый раз ей приходилось снова и снова преодолевать ступени определённой лестницы, ведущей на самый верх понимания всего. Как часто Она думала о том, почему нельзя узнать всё и сразу? Ей казалось, что все поняла и можно нести это знание людям. Просто она не знала, что когда-то, оченьочень давно, сказал Будда: «если я знаю всё, значит, я ровным счётом ничего не знаю».

Однажды Она попыталась задать вопрос о собственной великой, на её взгляд, осведомлённости обо всём тем, перед кем нужно отвечать как на экзамене. В ней было столько уверенности, что, казалось, ни кто и ни что не сможет застать её врасплох. Но вдруг вопросы посыпались один за другим, и хотя ей давали время подумать, Она испытала чувство колоссального стыда, потому что была не готова ответить. И тогда ей сказали, что человечество — большой ребёнок, которому нельзя сразу дать Высшую Книгу Понимания, если он ещё не знает элементарную азбуку. Сначала он должен пройти весь путь от «А» до «Я» и только потом научится читать. Кто-то может запомнить сразу несколько букв, а кто-то годами мучается над одной. Так весь процесс обучения человечества Высшим наукам мироздания можно сравнить с изучением школьных программ. И как ученики делятся на посредственность и феноменов, такое же разделение присутствует и в общечеловеческом смысле. Только феноменами просто так не рождаются, они сами формируют свою гениальность на протяжении всех своих рождений.

И все это Она хотела сказать этой, уходящей назад, душе, что бы успокоить и поддержать. У неё было много ответов на его вопросы, и все они были убедительными. Но только один, почему-то, словно пульс, стучал и стучал всё громче и громче «нельзя отказаться от прошлого, нужно платить по счетам, пока не кончится счёт». Почему именно эта фраза, за что должны были заплатить эти двое, она не понимала и хотела вместе с ним найти ответ, но опоздала. Она увидела, как от тела женщины отделилось лазурное свечение и устремилось вверх, к мерцающим в вечернем небе звёздам. Крики людей и вой сирены «скорой помощи» отвлекли её, но ощущение того, что эта встреча обязательно когда-то состоится, закрепилось в самом дальнем уголке. Она знала, что при рождении из её памяти сотрётся практически всё, что Она накопила за все свои предшествующие жизни. И только работая над собой снова, ей удастся вспомнить некоторые истины.

Полнолуние и призрачный свет звёзд, высветили сегодня из её памяти эти воспоминания. Когда-то в детстве, Она увидела странный сон. Очень старая женщина, в ярком, необычном костюме, сидя на корточках, делала руками движения по какой-то схеме. А потом, подняв голову, эта женщина так пронзительно посмотрела в её глаза, что даже во сне Она почувствовала, как мурашки пробежали по телу. И эта старуха, усмехнувшись, сказала ей: «Я дам тебе огромную силу. Ты сможешь лечить людей. В твоих снах тебе будут приходить ответы на все случаи жизни. Ты избрана, что бы нести людям Свет Понимания Великих истин. В твоей жизни будет много загадочного и удивительного, не удивляйся ни чему, так и должно быть». С этими словами, старуха поднялась во весь рост, за её спиной разлился цветной океан света, который слепил глаза. Она проснулась с переполняющим, необыкновенным чувством восторга и побежала рассказать сон матери. Хотя тогда Она ещё и не знала, что означают слова женщины, но почему-то очень им обрадовалась. Мать, выслушав её, присела на стул и сказала: «Я знала, что такое произойдет. Но думала, это случится гораздо позже, когда ты будешь взрослее. Ну, значит, время уже пришло.

Моему поколению выпало родиться в нелёгкое время, жить было тяжело, приходилось много работать, что бы как-то выживать. Тяготы нашей жизни были отголосками страшной войны, какую пережил наш народ. И порой такое отчаяние накатывало, что казалось, лучше бы завтра и не наступало. И однажды, когда это чувство стало просто не выносимым, что-то подтолкнуло меня пойти на кладбище. Мы жили в старинном русском городе Архангельске, там очень старое кладбище, и, бродя по нему, я споткнулась о могилу старой чукчи-шаманки. О ней ходила слава как о народной целительнице, которая вытаскивала людей почти с того света. К ней шли и стар и млад. Она творила просто чудеса. Упав на эту могилу, я порвала единственные чулки. Это было последней каплей. Я села рядом с могилой и разревелась.

Просидела так довольно долго, уже солнце стало клониться к закату, слезы высохли, а в душе, как — то сразу стало тепло и спокойно. В моей голове, сами собой, мысли стали выстраиваться по порядку. Я поняла, что надо просто жить и преодолевать трудности с честью. Как — будто чей-то голос успокаивал меня, убеждая в том, что всё будет хорошо. Что скоро в моей жизни наступит такой момент, когда „свет“ озарит мою жизнь.

Прошло не много времени, я встретила твоего отца. Ещё не много, я забеременела — и родилась ты. Твоё рождение вызвало удивление у всего персонала роддома, потому что ты родилась „в рубашке“ а такого они не видели ни когда. И тогда я вспомнила одно предсказание. Мне очень давно напророчили, что у меня родится необыкновенный ребёнок. У него будет блестящее будущее, о нем будет знать огромное число людей. Конечно, для меня, простой девчонки, это было удивительно. На время всё стёрлось из памяти до момента твоего появления на свет. Только в роддоме, услышав слова акушерки о „рубашке“, я очень ярко вспомнила всё. Это было первое определение твоей необычности. Теперь ты знаешь — в тебе заложены огромные таланты, которые даются далеко не каждому. Это просто единичные случаи, подрастёшь, всё поймёшь сама. С этого момента, всё зависит от тебя, над чем ты будешь размышлять, какие выводы делать, как будешь формировать свой духовный мир.

Первое имя, которое пришло мне на ум, что бы подчеркнуть твоё предназначение, было странное в ту пору имя — ЭРА. Но мне сказали, что это слишком необычно, нужно что-то попроще, будут над ребёнком смеяться. Я, молодая девчонка, да и время было такое, что выделяться из толпы, было не принято. Когда вырастешь, поймешь, что это означает. Я дала тебе другое имя, но все равно с подтекстом СВЕТЛАНА — „несущая свет“».

Эра слушала мать очень внимательно, но детский ум ещё не мог понять эти сложности человеческого общения. Тогда она дала себе обещание, что непременно научится всему и разгадает своё предназначение. Постепенно, этот разговор стёрся из памяти ребёнка. Детские заботы и проблемы вытеснили на второй план эту историю, пока Эра не достигла совершеннолетия. Тогда в её жизни произошли события, когда вся предыстория получила разгадку и продолжение.

Она привыкла доверять своим снам. Часто случалось, что сны предупреждали её и подсказывали решение проблем. Читатель может подумать — это просто уход от реальности. Но, прочитав эту книгу, вы убедитесь в ошибочности своего мнения. Эра выросла очень общительным человеком, не испытывающим недостатка в друзьях и знакомых. Как обычно, все девчонки, в определённом возрасте, начинают увлекаться гаданиями и всеми сопутствующими ритуалами, не миновало это и нашу героиню. Но как-то очень складно всё у неё получалось. Сбывалось всё, что Она предсказывала. Это было настолько правдиво, что просто не входило в обычные схемы юношеских забав. Слух о её таланте разошёлся не только среди близких знакомых, но и гораздо дальше. Восхищённые подружки водили к ней своих знакомых, те своих, и так цепочка набирала обороты. Уже просто так к ней попасть было просто не возможно, дни были рассчитаны до минуты. Она чувствовала, что эта волна захлёстывает её. Конечно, это было чертовски приятно, когда тебя узнают на улице. Купаясь в лучах этой славы, обычная, молодая девушка была бы просто счастлива. Но Эру подобное не устраивало. «Неужели я способна только на это? А как же сон про чукчу-шаманку? Когда же откроется эта сторона моей жизни?». Чем чаще Она об этом вспоминала, тем больше ей стало сниться интересных снов. И вот, наконецто, пришло то, что Она ждала.

Ей приснилась широкая дорога, уходящая далеко за горизонт. Белокаменная, обычная, на первый взгляд, автобусная остановка. По дороге, в разных направлениях, идут большие, комфортабельные автобусы. Она стояла на остановке. Перед ней появилось прозрачное облако, принимающее очертания женской фигуры. Первое определение, которое пришло ей на ум, не раз виденное в кинофильмах: «Фея». Что или кто это был, сгусток ли космической энергии или житель других миров, в то время осталось для неё загадкой. Но что бы ни залезать в, ненужные нам сейчас, дебри размышлений, давайте так и оставим определение «Фея». Эра, удивлённо оглянувшись по сторонам, заметила, что кроме их двоих на остановке находились ещё люди, но Фею ни кто, кроме неё, не видел. Фея протянула к Эре руку, на которой лежала удивительной красоты диадема, в виде лежащей ящерицы. Вспомните Корону Российской Империи, её великолепие и сверкание драгоценных камней, тогда вы сможете представить себе, но только на половину, фантастическую красоту этого украшения.

— Что это? — еле слышно прошептала Она.

— Это то, что ты просила, — сказала Фея, не раскрывая рта, просто её ответ прозвучал у Эры в голове. — Это Амулет Космической силы, — знак твоего отличия от всех.

Фея приблизилась к Эре и одела ей на голову это украшение. Оно было точно по размеру головы и не причиняло ни каких неудобств. Голова ящерицы была на лбу, передние лапки разместились на висках, задние лежали у основания позвоночника по обеим сторонам головы, а хвост проходил по самому позвоночнику. Эра повертела головой и не почувствовала, что бы ей что-то мешало.

— Но амулет, это же знак защиты от сглаза, порчи?

— Ты не подозреваешь о том, сколько в твоём окружении появиться завистников, когда твой дар наберёт силу. А они будут не слабее чем ты. Только их силы направлены на другое. Зная о том, какой огромный талант ты имеешь, они будут предпринимать всевозможные хитрости, что бы переманить тебя на свою сторону. То, что ты умеешь сейчас, детские игры по сравнению с тем, что уготовано тебе дальше. Тебе придётся защищать свой талант. А этот амулет, собирая на себе весь негатив и перерабатывая его, будет давать тебе силы для этого. Но это ещё не всё. С помощью этого Амулета ты сможешь постичь многие тайны, закрытые за семью печатями, и помочь очень многим. Но пока ещё не пришло время, что бы люди видели этот знак, да и ты ещё не совсем готова носить у всех на виду такую мощь. Ты должна укрепиться в своей вере, и научится контролировать свою силу.

С этими словами, Фея положила свою руку на голову Эры, и Амулет вошёл внутрь её головы. Он стал невидимым, но и, находясь внутри, не причинял неудобств. Повторяя очертания ящерицы, он был, как сгусток тёплой энергии внутри головы.

— А теперь наберись терпения и жди. Тебе скажут, когда ты будешь готова, — с этими словами Фея растаяла в воздухе. После этого сна, Эра почувствовала в себе прилив незнакомой доселе могучей силы. Казалось, что-то дремлющее до этих пор, наконец-то, проявилось.

Первые, осторожные попытки помочь людям снискали ей славу молодой ведуньи. Некоторые называли это колдовством и боялись её. Но для большинства людей Она и её слова стали лучом надежды, загорающимся в беспросветной темноте. Составив собственную программу, Она выстраивала схему разговора индивидуально для каждого. Те ощущения, которые испытывали люди, были потрясающе интересными. Они рассказывали, что такого с ними никогда не было. Радуясь своим успехам, Она часто вспоминала сон про Фею. «Значит, это правда и у меня, действительно есть дар!». Не смотря на свой юный возраст, у неё находились такие слова, что каждому, кто к ней обращался, становилось легче понять всё то, что с ним происходит. Почти каждую ночью, глядя на россыпь звёзд, Она обращалась к ночному светилу: «Почему я? Ответьте, дайте знак и объясните смысл всего!». И вот однажды ответ был получен. Он был удивительным, необычным и глубоким по смыслу.

В тот день её не покидало чувство, что сегодня ночью должно произойти что-то очень важное. Машинально занимаясь обычными делами, в голове Эра прокручивала всю свою жизнь. Те человеческие чувства, которые Она испытывала вместе с людьми, приходившими к ней, должны были обрести форму закономерности. Приближалась ночь, её душа была переполнена ожиданием. Ложась спать, Эра прочитала все молитвы, как делала это уже тысячи раз. Приснившийся в ту ночь сон расставил все по своим местам.

Это был даже не сон, а скорее видение, настолько были яркими и чувственными были ощущения, которые Она испытывала. Удивительный по красоте город предстал перед ней. Она видела много прекрасных мест, но таких красивых, как это, не было на её памяти. Потрясающие по красоте здания, сама атмосфера отношений, воздух обволакивали теплом, покоем и уютом. Казалось, вся эта нега просачивается в организм через поры в теле, создавая необычайную легкость не только тела, но и души. За мгновение, ей удалось прочувствовать эти ощущения и оглядеться вокруг. Она оказалась в большом холле, стены-витражи которого выходили на широкую площадь. По ней, видимо спеша по своим делам, шли люди, прогуливались пары.

Ощутив спиной чьё-то присутствие, Эра оглянулась. В кресле сидел молодой человек и смотрел на неё. Поймав удивленный взгляд Эры и как — будто прочитав её мысли, Он сказал:

— Здравствуй, не удивляйся и не бойся ни чего того, что увидишь и услышишь. Я твой ангел-хранитель, а это мой дом. Как у вас принято приглашать в дом гостей, так и я тебя пригласил, а ты любезно согласилась. И только Она хотела сказать, что ничего подобного и в мыслях у нее ни было, Он, предупреждая возражение, произнес:

— Неужели ты забыла, как просила объяснить всё то, что тебя интересует? Для этого ты здесь.

Он поднялся, подошёл к ней и, взяв за руку, подвел к окну. В этом прикосновении Она почувствовала такую добрую силу и испытала чувство собственной защищённости, какие не испытывала в земном мире. И тогда Она поняла, что ему можно довериться.

— Вот, смотри, — сказал Он, — ты видишь перед собой параллельный мир.

— Как, параллельный? Это же город, люди ходят, машины… — удивилась Она.

— Это не просто люди, — улыбнулся Он, — это ангелы, такие же, как я, и это наш город, в котором мы живём. В вашем представлении, мы сидим на облачках и смотрим на вас сверху. Ты видишь таких же ангелов, как я. Они работают, у каждого есть свой объект для наблюдения и заботы. Но я очень рад, что под моё наблюдение попала именно ты. С твоей тягой к познанию, у меня нет ни одной свободной минуты. Мне постоянно приходится штудировать наши учебники и пособия, что бы отвечать на твои вопросы.

Но это меня радует, потому что вместе с тобой растёт и мой уровень.

— А куда же тебе ещё расти, ведь ты — ангел! — её удивлённый взгляд скользнул по его лицу.

— Я знаю о гораздо больших высотах, но это тема для другого разговора. Вот, видишь парочку на скамейке? Их подопечные выбрали для себя политику ни во что не вмешиваться, нашли в земной жизни друг друга, и наслаждаются общением между собой. Им кажется, что кроме их двоих в этой жизни ни кто и ни что не существует. Это устраивает обоих, довольствуются малым и счастливы. Про таких, в ваших сказках, пишут: «они жили долго и счастливо и умерли в один день». Поэтому их ангелы тоже нашли друг друга и теперь ни над чем не работают и только прилагают усилия сохранить биологические тела своих подопечных до положенного им срока ухода из земной жизни.

Эра поймала себя на мысли, что верит во всё услышанное, хотя Знала — во снах, под прекрасной оболочкой и убедительными речами, может скрываться нечто иное, чем ангел. Будучи очень недоверчивым человеком, но глубоко верующим во всё светлое, Она почувствовала сердцем, что в данный момент надо внимательно слушать и запоминать всё. «Не может быть, что бы Высшие силы обманули меня» — думала Она.

— Да, ты права. Тебя не возможно обмануть. Но никто и не собирался этого делать. Ты, своим упорством и желанием, заслужила честного отношения к себе со стороны Высочайших инстанций. Такими примитивными мерами, как подставлять сущность другого мира, которых вы называете «дьявол», они пользуются только для проверки обычных людей. А ты уже не входишь в это число. Так что, не беспокойся, всё по-честному, и я, действительно, твой настоящий АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ.

«Да, как ни странно, но я ему верю. Но что-то у них не продумано, красиво, но слишком легко можно проникнуть в его дом». Она и посмотрела на стены— окна. Под её взглядом на этих огромных витражах появились решётки.

«Вот это да! Как у меня это получилось? Прямо волшебство какое-то! Чудеса!»

— Девочка моя, зачем эти усилия?

Она в недоумении посмотрела на него:

— Как, зачем? Ведь ты совсем не защищён, а мало ли каких лиходеев.

Теперь пришла очередь удивляться Ангелу:

— Каких лиходеев? Нам некого боятся, следовательно, и привычные для тебя средства безопасности не нужны. В нашем мире нет ни воров, ни убийц. Всё, о чём ты подумала, представляет опасность только для земной формы жизни. У нас совсем всё по-другому. Наши дома предназначены для отдыха, такого же, как и у вас. Но, отдыхая, мы знаем, что есть вы и даём понять, что есть мы. Ну, подумай сама, кто или что может причинить ангелу вред?

— А как же демоны? Ведь если есть ангелы, то есть добро, значит, есть демоны, зло.

— И опять, всё не так. Ваши представления ошибочны. Рай, ад и всё, что там происходит, люди придумали себе сами, что бы придерживаться определённых правил. Это, конечно, правильно, надо, во что-то верить. Но на самом деле всё выглядит несколько иначе.

Да, разница между нашим миром и миром демонов существует. Но это не «верх — низ», «белое — черное». Нет у Высших Инстанций таких определений. Наши измерения параллельны. Мы, в одно и тоже время, наблюдаем за каждым человеком в отдельности.

— Значит, у каждого человека есть свой демон и ангел, — на лице Эры блуждала улыбка самодовольства от осознания того, что это для неё это не новость.

— Да, ты права, — ответил Ангел.

— Но ты ничего нового мне не сказал. Все это я знала сама.

— Мне кажется, что сейчас в тебе говорит грех Гордыни — в голосе Ангела промелькнули жёсткие нотки.

— Нет — нет, подожди, я была не права, — опомнилась Эра, — слишком реальна наша встреча, как в жизни, поэтому я говорю с тобой как с человеком. Но ведь ты и выглядишь как человек.

— Да, наш внешний вид соответствует человеческому облику. — А демоны — это ужасные страшилища, как в кино? Ангел улыбнулся:

— Сейчас я не буду убеждать тебя ни в этом, ни обратном. Единственное, что я могу тебе сейчас сказать, что демоны выглядят так же, как мы.

— Ну, тогда как же вас различать и зачем вводить людей в заблуждение своей похожестью друг на друга.

— А ты думаешь, что мы ко всем приходим в своём истинном виде? Эти ужастики для простых людей. Подумай сама, как нормальный человек сможет распознать наши сущности? А ведь в наши обязанности входит предлагать вам сделать выбор, и если человек соглашается на предложение от явного жуткого монстра, значит, он делает свой выбор, его дальнейшая судьба предопределена. Высшие силы отбросят его к самому началу пути Знания.

— Но люди или, правильнее сказать, нелюди говорят, что это Демоны заставляют их делать то, что бросает в дрожь любого нормального человека.

— Вот именно нормального. Волна человеческого негодования от кровавых, на ваш взгляд, преступлений, докатывается и до нашего мира.

— А почему на «наш взгляд», разве это не правильный гнев?!

— А разве вы знаете, что правильно, а что нет?

— Ну, как же так! Погибают маленькие дети, молодые люди, — на глаза Эры навернулись слёзы — ведь у них должно было быть будущее. Они могли совершить что-нибудь хорошее, открыть какиенибудь новые тайны.

— А почему ты думаешь, что их открытия были бы нужны вам?

— Прекрати, перестань — в голосе Эры зазвучало отчаяние — Ты постоянно отвечаешь мне вопросом на вопрос. Я не могу понять одного, как же провести грань между хорошим и плохим!

— Да, это действительно сложно. Только сердцем и душой человек может это понять. А мы не вправе вмешиваться в ваш выбор.

— Ну вы же должны подсказывать нам, как правильно поступить, — негодование Эры так явственно проступило на лице и в жестах, что Ангелу пришлось взять её за руки.

— Успокойся, это всего лишь Закон мироздания, — Ангел обнял её — если бы всё было просто и понятно, то ваш мир давно бы прекратил своё существование. Ну, подумай сама, все бы были праведниками, переучивать ни кого не надо было бы, а в чём тогда смысл перерождения? Поэтому нет разрешения от Высших инстанций, показать истину всем. Мы, ангелы, не спешим показать свою работу сразу и слишком навязываясь. Пусть её увидит тот, кто сам этого хочет. А точнее можно сказать ещё так: «всякое открытие для души приходить тогда, когда она созрела и готова принять дар, сотворённый нами». Эра опустила голову, задумалась. За одну секунду мысли оформились в единую схему великого понимания разницы и гармонии другого, неизвестного мира. То, что творилось сейчас в её душе, не подходило ни к одному земному описанию человеческих чувств. Нежнейший трепет души, умиротворение и блаженный покой — вот слова, которыми хоть на минимум можно передать её ощущения, испытываемые сейчас.

— А ты покажешь мне истинный рай?

— Я смогу показать тебе рай, но попозже, у нас с тобой есть на это время. Но давай все по порядку. Сначала ты должна подготовиться к этому. Представь, что человеку, который не знает ни одной буквы, а тем более, не умеет читать, дали книгу. Так что, не будем торопиться, наберись терпения.

«Ну вот, сам говорил, что я заслуживаю, уважения и многому научилась, а теперь нашёл такое сравнение, просто обидно до слёз» Эра надула губки, и всем своим видом показала — расстроилась.

— Ой-ёй-ёй, какие мы гордые и обидчивые, — рассмеялся Ангел, — но я и люблю тебя за твою любознательность, стремление узнать всё и сразу. Давай присядем и поговорим без обид, не перебивая друг друга, ведь ты же не так часто встречаешься с ангелом.

Эра подошла к креслу походкой умелой обольстительницы, присела так, что бы было видно всю её фигурку, в которой не было ни одного изъяна. Да, в этом мире ей удалось выточить своё тело до максимума: мягкая волна шикарных, золотистых волос, спадающих на плечи; безупречные, словно нарисованные рукой великого художника, черты лица; как бы выточенное из мрамора, тело; длинные загорелые ноги. На ней было восхитительное воздушно-прозрачное платье из тончайшей материи.

«Ух, ты, какая умница! Вот это полёт фантазии! Молодец! — похвалила Она себя, — если бы проходили конкурсы красоты между галактиками, я бы заняла первое место».

Присев в кресло, Она почувствовала как в нём, по-домашнему, удобно. Эра положила руку на подлокотник и посмотрела на неё. Изящная рука с тонкими пальчиками, на указательном было кольцо. Необыкновенной красоты камень с таким переливом цветов, которых нет на Земле. Как часто Она представляла такое украшение и мечтала о нём. Радужные оттенки камня привлекали взор, но ей показалось, что в этой гамме цветов заложен какой-то определённый смысл, а не просто природная красота. «Ну вот, — подумала Она — я готова слушать». Ещё раз, придирчиво оглядев себя (ведь Она была просто земной женщиной), Эра посмотрела на Ангела. Он был прекрасен. Пропорциональное тело, красивые черты лица— мечта любой женщины. А главное, от него исходило такое тепло, такая сила, Она пыталась подобрать ещё слова определений тех чувств, которые были сейчас в её душе. Но, видимо, человеческий язык не совершенен. Ангел, следя за её душевными переживаниями, не мешал ей, а потом сказал:

— Ну что, готова слушать? Ты такая красивая сегодня. Я так рад твоим успехам. Эра кокетливо потупила взгляд, краска прилила к её щекам, по спине пробежали мурашки. Ей была приятна его похвала, чисто женское желание нравиться было удовлетворено.

— Нет, ты меня не поняла, — улыбнулся Он, — сегодня у тебя поразительно красивая душа. Она, как твой камень, переливается таким количеством красок, которые только доступны вашему взгляду. Вот, посмотри, — тут луч света упал на кольцо, — видишь семь цветов радуги, каждый даёт оттенок, а он, в свою очередь, даёт ещё семь и так бесконечно. Таких камней на Земле нет, ты права. Они собраны со всей Галактики. Так вот, красота — это твоя душа, спрятанная под платьем, так я называю земные тела. Ты же прекрасно знаешь, люди научились переделывать тело от макушки до пяток, но душу ни какая хирургия не выправит.

«Ну, вот — подумала Эра, — я так старалась, сделала все и фигурку и платье, тем более что тут такие возможности, просто потрясающие».

— Да, ты — талант, всё выглядит великолепно. Дизайн платья не снился ни одному земному кутюрье, а кольцо — все ювелиры, сам Фаберже, просто отдыхают. Сегодня прекрасна твоя душа, спрятанная под всеми платьями. На Земле её никто не видит, а здесь только она стоит во главе. Набор цветовой гаммы у каждого свой. Можно смотреть, как переливаются цвета, и о человеке всё будет понятно.

— Как жаль, что я сама не смогу это видеть на Земле, — печально сказала Эра.

— Не огорчайся, возможно, мне будет дано разрешение научить тебя этому. Всё зависит только от тебя.

«Только от меня, нет, что бы помочь. Ну что ему стоит», — подумала Она.

— Конечно, я тебе помогу.

— Послушай, ты всё время читаешь мой мысли. По-моему, это не совсем прилично — возмутилась Эра, — как это у тебя получается?

— Но я же Ангел и предупреждал, что бы ты ничему не удивлялась.

— Да я не удивляюсь. А на счет учения, ведь я и так очень стараюсь, на сколько это в моих силах.

— Да, действительно, за последние девять веков ты очень постаралась.

— Как это за девять веков? — изумлению Эры не было предела. — Да, представь себе, ты живёшь уже двадцать семь веков, но только за последние девять, ты так интенсивно взялась за своё обучение, что у меня совершенно не осталось времени на отдых. До этого я так уставал от твоих ошибок! Представляешь, в моей работе не было ни какого интереса.

— Ну, раз я под твоим присмотром, надо было мне помочь и подсказать.

— Я слышу в твоём голосе ехидные нотки. Но в самом начале, я уже говорил тебе, мы не имеем права тащить людей, как у вас говорят «за уши», если они не хотят узнать больше того, чего уже достигли. Вспомни все, что с тобой происходило, что ты делала, о чём думала. Я просто опустил руки, и отправил тебя по океану жизни самостоятельно, чуть-чуть, изредка помогая. Но потом, ты взялась за ум, твоя жажда знаний всколыхнула моё беззаботное бытиё. И я очень рад этому. Потому-то ты сегодня у меня в гостях, видишь и слышишь то, о чем спрашивала.

— Подожди, я должна всё осмыслить, ведь это же невероятно — 27 веков?! А сколько всего нам даётся?

— У каждого свой срок. Знать это не дано никому. И вообще, не перебивай меня, ведь мы же договорились, осмысливать будешь потом, у тебя будет на это время. А сейчас просто слушай. Твоя форма души была создана 27 веков назад.

— А откуда мы появляемся? Из чего рождается наша душа?

— Вот умница, за что я тебя и люблю. Это слишком тонкие материи, разговор о них у нас ещё впереди, поверь мне на слово и слушай, что происходит потом. Вы рождаетесь и умираете, потом снова рождаетесь. Во время земной жизни вы совершаете ошибки и исправляете их, накапливая определённый опыт, потом умираете. И снова рождаетесь уже с тем багажом, который вынесли из прошлых жизней.

— Вот это цепочка, ты меня просто запутал! Значит, если я не сдала главный экзамен, но хочу добиться хороших оценок, мне придется снова идти в первый класс?

— Совершенно верно, академик ты мой земной — улыбнулся Ангел, — Но учитесь вы не год и не два, и даже не десять лет, у кого как получается.

— Ну, а как же надо учиться? Почему же вы не подсказываете нам, как правильно поступать и что делать?

— Мы уже говорили с тобой, всё как в школе, есть домашнее задание и надо его выполнять самостоятельно, тогда лучше понимаешь и запоминаешь. У вас свобода во всём, вы вольны, делать что хотите, нет ни какой судьбы и кармы. Есть только вы и та дорога, которую каждый выбирает сам. В одной из ваших песен есть такие слова «каждый выбирает для себя, истину, религию, дорогу, дьяволу служить или пророку». Как у земной дороги, так и у дороги жизни есть свой закономерный конец. Представь себе, 6 млрд., дорог, но ни кто не может занять твою, пока ты жива.

— А я не могу перейти на другую дорогу, если, вдруг на моей станет неуютно? Или я почувствую, что она ведёт меня не туда. А я знаю, сердце мне обязательно подскажет.

— Ну почему же, можешь, если очень постараешься. Много примеров есть, когда люди, занимаясь неблаговидными делами, вдруг, останавливались и кардинально изменяли свою жизнь и наоборот, добродетель впадала во все тяжкие. Я достаточно понятно всё объясняю? Ты не устала, может, сделаем перерыв?

— Нет, я не устала, просто боюсь, что время кончится, и ты не успеешь мне всё объяснить.

— Да, действительно, времени у нас не много. Конечно же, я не смогу рассказать тебе столько истин, сколько ты хочешь узнать. Человеческому мозгу тяжело переработать большой объём информации, ведь надо не только слушать, но и запоминать, что бы потом всё осмыслить.

— Да, да, я обязательно постараюсь всё запомнить. Но ты говорил, что людям рано давать Книгу Знаний, тогда почему я удостоена такой чести? — в её голосе прозвучал скорее испуг, а не радость за избранность.

— Ты долго шла к этому, но смогла меня услышать не тогда, когда захотела этого, а тогда, когда стала к этому готова. В тебе ярко вспыхнули, стали отчётливо видны три искры, которые даны человеку богом: сила духа, сила разума и сила любви. Давая три этих искры, господь, устами пророка, сказал: «никогда не запирай в себе силу духа, никогда не искушай разум понапрасну, никогда не люби с оглядкой» и ты стала твёрдо следовать этому правилу. Вот поэтому и наш сегодняшний разговор стал возможен. Но мы отвлеклись от самого главного. Действительно, не каждому даются эти знания. Твои небесные родители, которые есть у каждого человека, отпуская в этот мир, возлагали на тебя большие надежды. Но ты, как присуще всем детям, не всегда была послушна и делала много ошибок. Поэтому, тебе дали свободу, что бы ты нашла саму себя и подумала. Тебя перестали баловать информацией во снах, и ты поняла, что-то не так. С каждым рождением ты становилась серьёзнее, твоё отношение к жизни переменилось. Внутри себя ты стала задавать много вопросов, и в Вышестоящих инстанциях к тебе стали относиться с уважением. «Я же всё-таки просто земная, и небесных академий не заканчивала, — подумала Эра и опомнилась, — ведь Он умеет читать мои мысли».

— Эра, ну почему, небесных?

— Вот, опять ты меня застукал. Такое ощущение, что я булочки в магазине ворую и меня поймали с поличным. Он рассмеялся:

— Не смущайся, ты же не на том уровне бытия, что бы скрывать свои мысли от собеседника, тем более, такого как я. Поверь, через очень маленький промежуток времени, тебе будет дано это умение. Но помни, «знание — это не полноправная власть и получивший их, не может считать себя полноправным хозяином». И этим знанием ты должна будешь поделиться.

— Значит, я скоро умру? — в её голосе прозвучали нотки печали.

— Ну почему же сразу «умру»?! Такой дар тебе пригодится ещё в этой жизни. Пойми, никто не хочет, что бы ты спотыкалась на ровном месте. Ведь из всех жизненных ситуаций складывается опыт. А тебя нужно просто поддержать. И кстати, что ты знаешь о смерти, и почему она тебя так пугает?

— Да не пугает. Ну, в смысле, вообще. Но сейчас я знаю и понимаю только такую смерть, которую вижу на каждом шагу, а каждому человеку на Земле свойственно её бояться. «Страшна не смерть, а мысль о ней».

— Ну, слава богу, я узнаю мою умную, смелую девочку, — Он улыбнулся, — так вот, ты видела смерть только биологического тела, а что происходит потом, вряд ли помнишь.

— Да, действительно, в книгах и кино, мы видим ужасные картины: горение в аду, черти, сковородки, кипящая смола, бр-р, ужас какой-то!

— Я видел ваши представления об обратной стороне. Это, и в самом деле, кошмар. Но всё совершенно не так. И ад не такой, и в раю не бродят бездельно по райскому саду, вкушая его плоды.

— Я давно подозревала, что это не так. Поэтому, давай без пре дисловий. Но только очень тебя прошу, не начинай с того, что мы называем жутковатым словом «ад».

— Вот, видишь, как прочно закрепилось в твоём разуме это понятие. Ты всегда спрашиваешь о многом, но почему-то, этот вопрос, принципиально, обходишь стороной. Но сейчас мне жаль тратить на это время. В твоей жизни будут потрясения, когда мы тебе всё объясним и покажем.

— Ты мне скажи только одно, моей душе будет очень больно в эти моменты?

— Всё зависит от того, сколько ты запомнишь сегодня, как подготовишь свою душу к тому моменту.

— Но я всё-таки, просто человек и не смогу сразу переключиться.

— Да, я понимаю, но когда я покажу тебе рай, ты изменишь, своё мнение и о другом уровне, который вы называете «ад». Ну что, готова?

— Да, но… — Неужели, ты всё ещё не доверяешь мне?

— Ну что ты, но всё это так не обычно, что-то из разряда фантастики, которой я зачитывалась в детстве.

— Хорошо, давай начнём с самого простого. Ты хочешь ощутить чувство полёта? Я покажу тебе это так, что и в жизни ты будешь его помнить. Подойди, прижмись ко мне, а то, не ощущая своего физического тела и в страхе за него, ты можешь потерять ту главную нить смысла, вложенного в наш разговор.

Он обнял её. В этом прикосновении было столько заботы, тепла, что бояться под его защитой ни здесь, ни на Земле было абсолютно нечего. Столько любви излучали его глаза! Но ни в коем случае, не плотской, а именно высоко духовной, неземной, чистой, которую ни с одним чувством на Земле нельзя сравнить. Нет-нет, дорогой читатель, не откладывайте с раздражением эту книгу в сторону! Это не просто очередной бульварный романчик для одноразового прочтения. Всё совсем не так. Ощущения и чувства Эры несравнимы с простым земным ощущением. Ни химические процессы, происходящие в наших организмах (как говорят учёные), ни обычная физиология, не подходят в этом случае. Просто человеческий язык, несмотря на всю его многогранность, не может выразить эту гамму чувств. Всё, что мы смогли Вам рассказать, лишь микроскопическая величина, испытываемая людьми в жизни. Эра подумала: «Ну почему же нам, в земной жизни, не дано испытывать нечто подобное»?

— Я готова, — сказала Эра и зажмурилась.

— Не бойся, — рассмеялся Ангел, — открой глаза, а то ничего не увидишь.

Секунду помедлив, Эра решилась. Её взору предстал безграничный, бездонный Космос. Она увидела такую красоту, которую не сможет передать ни один, даже самый дорогостоящий проект известных киностудий всего мира. Ни одна компьютерная графика не сможет передать грандиозность этого зрелища. И это только визуально, а представьте себя в этой бездне? Не почувствовав тверди под ногами, всё её существо сковал холод и ужас. Её показалось — сейчас начнётся бесконечное падение в никуда, и конца этому кошмару не будет.

Нежное прикосновение Ангела вернуло ей уверенность в том, что ничего подобного не произойдёт, пока ОН рядом. Трёхмерное виденье пространства, необыкновенная лёгкость и ощущение переполняющего счастья — вот что испытала Эра в эти мгновения. В мозге, в сердце, в ушах, в каждой клеточке своего тела, Она услышала музыку и для себя назвала её МУЗЫКОЙ ВЕЧНОСТИ. Он крепко держал её, и Эра почувствовала, как страх отступил. Она снова ощутила саму себя и постаралась запечатлеть в каждой клеточке своего мозга эти мгновенья. — Ты доверяешь мне? — спросил Ангел. — Мне очень важно, что бы ты мне верила.

— Да, я верю тебе, — сказала Она, и в её ответе прозвучала интонация, созданная ощущениями, владеющими сейчас её душой.

— Сейчас я дам тебе свободу для полёта, — сказал Он, — что бы ты убедилась, здесь нет ни пространства, ни времени, ни расстояния, ни величины, ни веса.

Он отпустил её руку. Да, Она почувствовала полёт. Наверное, такие ощущения знают только космонавты в невесомости, но как бы там ни было, все равно, они знают определённые физические параметры. А здесь этого не было! Кто-нибудь из вас летал во сне? Если кого-то посетило это чувство, тот сможет понять Эру и то, только до определённой степени.

— Запомни всё, что ты сейчас чувствуешь, — услышала Она голос Ангела, — это тебе пригодится потом. Так вот, ты спрашивала о рае, — продолжал Он, — в раю люди тоже живут. Они так же рождаются, взрослеют, стареют и умирают. Но это происходит совсем по-другому, чем на Земле. Ваш мир состоит из двенадцати параллелий, и как доказал древнегреческий учёный, они никогда не пересекаются. Каждая параллель, в свою очередь, делится на два уровня. Это как раз и есть то, что вы называете «РАЙ» и «Ад».

— Всё-таки «смерть» — факт очень грустный, если не сказать больше, страшный, — сказала Эра.

— Ну почему опять я слышу трагичные нотки в твоём голосе? Мы называем это иначе. Вы знаете и видите смерть физического тела. А о том, что дальше не знаете. Я объясню тебе всё сейчас. Из чего рождается человек? Из частичек Космической, солнечной, водяной, воздушной и земной энергий. Создаётся единая энергоструктура каждого человека, и после смерти тела, она не разбивается опять на разрозненные части, а остаётся единым целым. Всё, чем жил человек, все его мысли и поступки, создают информацию, как на компьютерном диске. Она сохраняется, и те, кто заведует вашим рождением, переводят её следующую параллель. Жизнь там совершенно отличается от жизни на Земле. Свобода передвижения и многие другие параметры доступны там, в большей степени, чем на земном уровне жизни.

— Так, постой-постой, ты хочешь сказать, что фантомы, призраки, НЛО — это гости из параллельных миров? — удивилась Эра.

— Не исключено, — загадочно улыбнулся Ангел.

— Но ты же говоришь, что им не доступно приходить в наш мир, на Землю? А они частенько заглядывают к нам, и даже иногда кое-что рассказывают и приносят с собой очень интересные вещи?

— Да, действительно. В определённое время, в атмосфере складывается такое положение, что получается некий коридор, по которому они могут пройти в ваш мир и кое-что вам показать и рассказать. Есть люди, которые, как радиоприёмники умеют настраиваться на этот коридор, на эту волну и принимать сигнал. Ну, на счёт вещей, ты немного преувеличиваешь.

— Ну, как же! Над очень многими непонятными фактами наши учёные ломают свои умные головы, но так и не выяснили их природу.

— Мы уже говорили с тобой на эту тему, потому-то и не выяснили, ведь даётся только часть информации и многих звеньев в этой цепочке не хватает.

— Так, понятно. Значит, наши талантливые люди, писателифантасты имеют такой дар, что могут выходить на эти волны? Ведь многое, что они описывают в своих книгах, потом становиться реальностью. Сначала им не верят и считают чудаками, только потом убеждаются в их правоте.

— Да, талантливыми не рождаются, а становятся. Этот дар не даётся просто так, они заслуживают его своим трудом. Можно даже предположить, что этому они удостоились на вершине своей жизни, не физической, а духовной.

— Ну, конечно, если с детства сочиняешь истории, то к старости обязательно напишешь шедевр.

— Не иронизируй, сейчас мы говорим не о земном возрасте.

— Господи, точно, ведь ты говорил о двадцати семи веках! Ну, надо же, я хвалилась, что всё запомню, а сама забыла самое главное, — Эра не скрывала своего огорчения.

— Не переживай, ты всё запомнишь, а я тебе в этом помогу.

— Значит, исходя из твоих слов, я уже старушка, раз ты мне это всё рассказываешь?

— Нет, совсем напротив, ты в самом расцвете сил.

— А чем же я заслужила такое счастье?

— Своим желанием знать, упорством в учении. Смотри, как тебе удалось доказать, что ты достойна.

Эра увидела себя со стороны, идущей по широкому мосту. Великолепная, далёкая от фантастики, природа, обычный пейзаж. Необычно было только то, что по мосту, в одном направлении шло большое количество людей. И хотя, Эра шла вместе с ними, но держалась особняком. Кто-то из людей шёл быстрее, кто-то медленнее. Не заметно для себя, Эра ушла далеко вперёд, и осталась одна. Вдруг, мост резко оборвался, но у него, на расстоянии большого прыжка, было продолжение. Эра сделала шаг назад и прыгнула на другую сторону.

— Ну и что же тут такого, что дальше?

— А теперь повернись, — услышала Она голос Ангела.

Эра оглянулась. Люди всё так же шли, и, не видя края, падали вниз, вставали, поднимались по склону и снова возвращались на мост. — Так-так-так, кажется, я поняла твою аллегорию, мост — это наша жизнь, ведь так?

— Умница, совершенно верно, — довольные интонации в голосе Ангела добавили Эре уверенности.

— Но я же вижу, что надо перепрыгнуть и можно идти дальше, а почему они не видят явного?

— В это-том и смысл. Не каждому дано видеть то, что видишь ты. Что-то в своих жизнях они делают не так, их падение — это очередная ошибка, закрывающая им пеленой глаза в тот момент, когда они должны быть максимально открыты.

— Значит, у меня со зрением всё в порядке? Ты не представляешь, как я рада этому. Мне всегда казалось, неужели я родилась только для того, что бы прожить, как все, обычную жизнь. Но значит, я иду по правильной дороге?

— Да, твой разум добился того, чтобы планировать свои действия во всех жизненных ситуациях. Мне кажется, у тебя, были примеры в этом убедиться.

— Ты меня совсем захвалил. Но ведь есть же ещё такие люди, которые тоже добились в этой жизни определённых высот?

— Ну, наконец-то, а я думал, что чувство самолюбования захлестнуло тебя целиком.

Эра почувствовал, как покраснели щёки, стало неловко за себя. Ангел посмотрел в её глаза:

— Не переживай, главное вовремя остановиться.

— Да-да, я поняла, буду скромнее. Вернёмся к самому главному. Ты обещал показать мне, что всё-таки происходит с нами после смерти.

— Ну что же, раз ты готова, смотри.

Эра оказалась в парке. Вековые дубы, огромные сосны, подстриженные газоны, цветники. По дорожкам парка прогуливались люди, обычный земной пейзаж. Эра оглянулась, поискала глазами Ангела и услышала его голос:

— Я здесь, рядом. Ты не в своей параллели, это первый из двенадцати уровней после Земли, та половина, которую вашим языком можно назвать раем.

— А земной уровень это ад?

— Не перебивай, разве можно назвать адом вашу колыбель и школу жизни? Нет, земной уровень — это трамплин для прыжка на ту или иную половину первой параллели. Только пройдя все жизни на Земле, по делам вашим, вас распределяют. Так вот, в раю так же рождаются, проходят свою школу жизни, умирают. Только, это не такое рождение и не такая смерть, как на Земле. Нет ни боли, ни страха, есть великое понимание происходящего. Там они, в любом возрасте уходя из жизни, готовы к этому, зная о необходимости такого факта. А на Земле вы чувствуете боль и душа, сжимаясь в комок, мечется в страхе, потому что не достигла совершенства. ТОЛЬКО ТЕ, которые прошли все земные рождения, уходят спокойно, ибо у них есть это знание. Именно эти души идут на Высший суд для распределения в первой параллели.

— Да, как же это всё сложно. Как определить правильность своих поступков, чтобы не допускать ненужных ошибок?

— А стоит ли? Может именно так, через тернии к звёздам, и надо идти? Подумай об этом.

— Наверное, ты прав. А куда же уходят совершенные души?

— Дойдя до последней параллели, они становятся частичкой огромнейшей силы, Великого Океана Энергии, из которой рождается всё. Но сроков, когда вы достигаете этого, даже я не знаю. Возможно, когда-нибудь, мне объяснят это.

— А как же в этом первичном раю живут?

— Смотри, слушай и запоминай.

Полнолуние первое

Гарнидупс

Господь знает, кого метит,

бойтесь их.

Глава 1

Карпаты. Много таинственных и необыкновенных историй таит в своём фольклоре этот край, в прочем, как и многие другие. Во все времена, из уст в уста, из поколения в поколение, люди рассказывали загадочные истории, происходившие с ними или их знакомыми. Свидетельства очевидцев обрастали новыми подробностями, и рождалась легенда. По прошествии времени, уже никто не помнил, с чьего рассказа всё началось, но каждый приписывал себе право быть первоисточником. Что удивительно, место происходящего постоянно менялось, но его особые приметы оставались неизменными. И те люди, которых интересовали эти места, легко находили их.

Я хочу поведать вам одну из таких загадочных историй. Уже никто не помнит, когда это было. Но сама история живет и по сей день.

Есть в Закарпатье маленькая деревушка в окружении лесов. Живёт своей жизнью, своими маленькими бедами и радостями. Именно там произошли таинственные события, послужившие основой моего рассказа. В гуще леса, растущего не одно столетие, есть, скрытая от глаз, поляна. Кажется, сама природа спрятала её так, что бы никто больше не мог воспользоваться её силой. А когда-то, очень-очень давно, непроходимого леса не было, и жители этой деревни гоняли своих коров и лошадей на эту поляну. Уж больно высокая и сочная росла на ней трава. Место это было окутано туманом таинственности. Странная тишина царила вокруг. Здесь даже птицы не вили свои гнёзда. Люди рассказывают, что в какое-то определённое время, на этой поляне, происходят невероятные, загадочные события. Из земли, будто по мановению волшебной палочки, вырастают два камня — исполина. Им приписывают волшебные свойства, якобы они могут исполнять любые желания. Но не каждому удаётся увидеть эти чудо — камни. Что только люди не делали, что бы подкараулить тот момент, когда они появляются. Ни кому не удавалось. И вот однажды, это чудо произошло.

В каждой деревне есть свой деревенский изгой — юродивый. Был такой и в этой. Никто не помнил, откуда он появился, родился здесь или его подкинули. По крайней мере, никто его не называл ни сыном, ни внуком, ни братом. Маленький кричащий комочек обрёл приют в доме деда Демьяна Дед этот отличался великими странностями. Лечил он не только животину всякую, но и людям помогал избавиться от недугов телесных и душевных. Долго пришлось ему лечить найдёныша. Сколько раз был малец одной ногой на том свете.

Всего его искорёжили хвори да недуги. Но справился дед с болезнями, выходил ребёнка. Только, глядя на калечного малыша, сокрушённо качал седой головой, да печалился: «ох, и нелегко придётся тебе с людьми жить. Да потерпи, в один миг перевернётся судьба твоя, будешь ты счастлив, если только сможешь удержать счастье своё». Долго скрывал дед от всех своего воспитанника. Но век человеческий не долог, тем более, сколько лет старику ни кто не знал. И как пришёл смертный час деда Демьяна, так призвал он к себе соседку, тётку Тасю, и просил её не бросать дитя неразумное на волю судьбы. Плакала тетка Тася над дедом, как все плачут: «А как зовут хоть его, за кого Бога молить?». «Моли за раба божьего Зенека, и будет тебе и ему милость да благодать».

Была Тася женщиной доброй, погиб её муж, сгинул на войне, а детей своих было девять душ, их бы прокормить да одеть. Сиротинку она не бросила, но и воли ему было дано гораздо больше, чем родным детям. Народ удивлялся, что приняла Тася калеку безродного, но та улыбалась, да говорила, что просьбу покойного выполнить обязана. Люди всей деревней, помогали ей. Кто, чем Бог послал, подкармливал ребятёнка, кто, какую — никакую, одежонку давал. Вообщем, растили всем миром.

Никто конечно годов ему не считал, но собрали его всем селом в церковную школу, наукам обучаться. Только учителя сказали, не дано ему к грамоте таланта и отправили парнишку обратно в деревню. Так и рос он, кому дрова поколоть, где за скотиной навоз убрать. Детвора смеялась над ним, дразнила, подшучивала, всякие подлости придумывала, чтобы поиздеваться. Ведь всем известно, дети — самый жестокий народ. Взрослые осаждали их, ругали, мол, нельзя над убогим смеяться, но всё без толку. Отстанут дети от него не надолго, а потом опять за своё принимаются. Он обижался, досадливо махал руками, уходил в леса, и долго, когда до вечера, а когда и до самого утра, не появлялся в деревне. Но по приметам, когда дорос он до совершеннолетия, тогда и произошли с ним загадочные превращения.

Молодёжь деревенская, которая росла вместе с ним, уже заневестилась, заженихалась, свои посиделки да гулянки напридумывала. Собирались по вечерам, песни пели да танцы отплясывали. После, расходились, кто парочками, кто в одиночку. И долго ещё над селом был слышен девичий смех, да песни про любовь. С природой не поспоришь, и Зенек наш, как-то раз пришёл на гулянье. Но стеснялся он своего вида, ведь на посиделки одевали всё самое лучшее. А откуда у сироты наряды да одежды праздничные? Да и считали его всегда дурачком — недотёпой. И лицом он был неказист да телом нескладен. С годами горб, что в детстве был почти не виден, стал расти не по дням, а по часам. И вроде встал он в сторонке, чтобы не видел никто и тихонько стоял, смотря на веселье. И вдруг, первая красавица в деревне, молодайка Кася, подбежала к нему, схватила за руки и потащила в круг танцующих. Как — будто, тяжеленные гири приковали к его ногам, ни рукою, ни головою не мог пошевелить Зенек, а только смотрел на Касю, и глупо улыбался. А Касю это только подзадоривало.

— Ну что же ты, Зенеш, как пень стоишь? Давай потанцуем. Аль ты не умеешь? Ведь ты же у нас такой прыткий! Как за дивчинами на озере подглядывать, аж на дерево залез. А тут, посмотрите на него, стоит как вкопанный!

Хохотала Кася, кружась вокруг Зенека. И все засмеялись, вторя ей и отпуская в сторону Зенека колкости.

— Ну-ну, давай, давай. Посмотрим как ты в танцах мастак, может, невесту тебе подберём.

— Глянь, сколько у нас красавиц!

— Хлопцы, не знаю теперь, как нам быть. Не видать нам наших подруженек, всех Зенек уведёт! — смеясь, сказал высокий, статный Милош.

Он подхватил Касю и закружился с ней в танце. Ах, какой красивой парой они были! Оба молодые, высокие да пригожие.

Зенек почувствовал, как вспыхнули пурпуром его щёки и в голове зашумели колокола. Два дня назад, блуждая по лесу, он вышел на берег озера. Услышав девичий смех, спрятался за кустами и раздвинул ветки, что бы лучше видеть. Картина, представшая его взору, была восхитительна. Девушки всей деревни были на берегу. Как лесные нимфы, они плескались в воде, смеялись и пели песни. Их молодые, упругие, загорелые тела, в алмазном переливе водяных брызг, приковали взгляд Зенека. Особенно выделялась из всех красавица Кася. Самая высокая, чернобровая, с копной смоляно-чёрных, густых, волнистых волос, закрывающих всю спину до самых ягодиц, она стояла на берегу. Согнув в локтях руки, провела ими снизу до верху по своему телу. Погладила своё лицо, провела по волосам, подняла руки вверх и потянулась всем телом за ними. Казалось, что сейчас она, как птица, полетит в голубое небо, к солнцу и облакам. Запрокинув голову, она засмеялась:

— Ой, как же хорошо, дивчинки! Небо и солнышко улыбаются мне! Вчера Милош уж так целовал меня, так целовал. Называл коханою. Сказал, что к осени сватов зашлёт. Ой, ну какая же я счастливая! — и столько в её голосе было неподдельной радости, что все, кто был на берегу, переглянулись. — Да что ты? Неужто, так и сказал про сватов? — спросила одна из девушек.

— Нешто я обманывать буду?! Так прямо и сказал. Да вот и Гануся может подтвердить! Правда же?

— Так, что же вы на свиданье вместе с Ганной ходите? — засмеялись девчата.

Все оглянулись на светловолосую девушку, сидевшую чуть поодаль от них.

— Да что вы. Просто, оказалось, что Гануся следит за нами. Так, ведь подруженька? — Кася нахмурила брови и сердито посмотрела на Ганну, но в её голосе прозвучали нотки ни злости, а, скорее превосходства над подружкой.

— Мы с Милошем вышли к реке, знаете то дерево, что ветки свои в реке полощет? Сели мы на бережке, и только Милош стал мне на ушко слова ласковые шептать, как из кустов Ганночка вывалилась, да прямо нам под ноги. Уж так меня напугала, я думала, и сердце из груди выскочит. Ну, як, Гануся, услышала ты, какие слова нежные говорил мне Милош? — победно глянула Кася на девушку.

Зенек забрался на нижнюю ветку дерева, что бы лучше слышать и видеть происходящее. Все смотрели на Ганночку. Она сидела, обхватив руками согнутые в коленях ноги и опустив голову. Золотистые волосы полностью закрывали её худенькую фигурку. Во всей её позе чувствовалось, сколько горя испытывала сейчас она изза слов Каси. Она подняла, полные слёз глаза и посмотрела на неё.

— Смейся-смейся, разлучница. Не долго тебе радоваться. Всё равно мой будет Милош, только мой. И никто у меня его не отнимет! — слезы отчаяния и душевной боли брызнули из глаз Ганны.

Она вскочила, схватила своё платье и заметалась по берегу. Казалось, от горя и обиды, она забыла дорогу к деревне. Остановилась, посмотрела на всех мутными от слёз глазами и бросилась бежать в сторону дерева, на котором сидел Зенек. От неожиданности и страха быть замеченным, он оступился на ветке и, свалившись, выкатился кубарем на встречу Ганне. Девчата, с визгом, бросились кто куда: кто назад в воду, кто, схватив своё платье, быстрыми движениями, стал прикрывать своё тело. И только Кася стояла спокойно, совсем не стесняясь наготы. Казалось, она, будто нарочно, встала так, чтобы показаться во всей красе. Изящно выставив вперёд ногу, изогнувшись так, что стало видно её плоский живот и молодую упругую грудь, она собрала сзади волосы, подняла их к голове и, прищурившись, смотрела на происходящее. Её забавляла эта паника. Она нахмурила лоб, секунду подумала, а потом, улыбнувшись, громко сказала: — А вот и жених для нашей Гануси, Девочки, это же просто Зенек. Ах ты, негодник, иж что удумал, подглядывать за нами?! Ну, как, нравиться? А хочешь поближе посмотреть?

Тут она подбежала к лежащему на земле Зенеку и нагнулась к его лицу. От неожиданности, он вскочил на ноги, потеряв равновесие, снова упал, да так и остался сидеть, открыв рот. А Кася повернулась и спокойно пошла к своему платью, лежащему на траве возле воды. Все уже оделись и успокоились, и только Ганна стояла и плакала, не вытирая слёз. Они катились из её глаз, похожие на маленькие бриллианты.

— Ну что же ты всё плачешь, Гануся, смотри, какого я тебе жениха нашла, — засмеялась Кася, — подойди, обними да поцелуй его. И будет вам счастье.

От этих слов, Ганна расплакалась ещё сильнее и бросилась бежать в лес. Зенек, опомнившись, вскочил и кинулся в другую сторону. Девчата заулюлюкали, засвистели им вслед, а когда они пропали из виду, все рассмеялись, довольные Касиной придумкой.

— Ох, и злая ты, Кася, всё бы тебе над людьми подшучивать да насмехаться, — вздыхая, сказала одна из девушек, Марыля, она стояла чуть поодаль от всех и выжимала подол намокшей исподней рубашки, — вот зачем убогого обидела, ведь у него тоже душа есть, и болеть от обиды как у нас способна. А Ганночка? Разве ж она виновата, что любит да нелюбима. Нехорошо. С добром в сердце человек жить должен. Не зря старики говорят: «злой человек половину своего яда сам выпивает».

— Ой, отстань ты, глядите, правильная какая, всех-то тебе жалко. А я знаю, что себя надо любить да жалеть, тогда и счастлив будешь, вот так-то, — рассмеялась Кася.

Смех её, как звон колокольчиков поплыл над рекой.

Зенек бежал по лесу. Сейчас в его душе происходило что-то доселе незнакомое и странное. Перед глазами стояло улыбающееся лицо Каси и её нагое тело. Ни когда раньше не видел он обнажённую женщину. Как же прекрасно она была! Природа брала своё, и вдруг, в голове, в груди, в животе Зенека как вулкан какой-то взорвался. Он остановился от неожиданности, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. «Что со мной? Что происходит? Боже-боже, что это?» Он поднял глаза к небу. Высоко, над его головой, шумели верхушки деревьев. Зенеку показалось, что в шелесте листьев он услышал слова: «Это любовь, любовь». «А что же это такое — любовь?». Но уже ответа на этот вопрос он не услышал.

Вернулся Зенек в деревню только поздно ночью. Ночевать пошёл в пустую избу деда Демьяна. Раньше ночевал где придётся: летом на чьём-нибудь сеновале, зимой его пускали в тёплые сени. Тётка Тася померла пять зим назад, младших детей забрала себе её старшая сестра из соседней деревни. А старшие разбрелись кто куда, кто в город, кто женился и свой дом выстроил, кто замуж вышел да к мужу в семью ушёл. В избе осталась только одна из дочерей, восемнадцатилетняя Марылька. Держала невеликое хозяйство, коровку да козу, да надеялась, что выпадет ей счастье, найдётся жених. Привечала Зенека по памяти детства, кормила да стирала его нехитрую одежонку, но не удерживала, когда он уходил бродить по селу. И, в общем-то, ни кому не было до Зенека дела, со своими бы проблемами разобраться. Так и ходил он от дома к дому, не находя приюта. Нет, его не гнали взашей, подкармливали за выполненную работу, но с облегчением вздыхали, когда он уходил. А последнее время его всё чаще тянуло в избу деда Демьяна. Там, лёжа на лавке, он вспоминал детство и деда. Думал о жизни своей. Дед научил его молитвам, и сегодня, молясь на единственную дедову икону, он плакал и просил: «Господи, силы небесные! Помогите мне, расскажите, как жить? Что делать? Почему, за что мне это несчастье? Почему я не такой как все?» Он не заметил, как заснул.

Проснувшись утром, почувствовал, как во всём теле разлилась нега. Душа пела на все лады. Ночью ему снилась Кася. Она обнимала его, говорила, что он самый хороший, самый лучший. И что любит она его и жить с ним будет всю жизнь, и ни на кого не променяет. Он в своём сне был, конечно, красив и пригож, как все молодые парни, которых знал с детства. Проснувшись, он долго не открывал глаза, вспоминая прекрасный сон. Ему так не хотелось, что бы он кончался!

Конечно, он вернулся из сна в реальную действительность, видел, что тело его осталось прежним, искореженным от болезней, какие только есть на белом свете. Но впечатление сна было настолько сильным, что не мог он сейчас быть один. Побежал в деревню, к людям, что бы хоть издалека посмотреть на свою любимую Касю. Подбежав к первому с краю дому, он остановился, отдышался и пошёл по улице. Вчерашнее происшествие на озере, конечно же, не прошло без следа. За Зенеком бежала детвора и, как всегда, подшучивала над ним. А когда он поравнялся с домом Ганны, дети в один голос закричали:

— Тили-тили тесто, жених и невеста. Ганночка, смотри твой жених идёт к тебе свататься. Выходи скорей, не заставляй своего любимого ждать.

Зенек остановился, вжав в плечи голову, стал махать на детей, что бы отстали. Но это их только сильней подзадорило.

— Ганночка, Ганночка, скорей, скорей. Ох, и красивый он у тебя. Нос крючком, уши торчком. Ножки кривеньки, ручки длинненьки. Как обнимет, да прижмёт, сразу сердце запоёт.

Зенек посмотрел во двор Ганны и увидел её, стоящей на крыльце. Натянутая как струна, она смотрела на него глазами, полными слёз и ненависти. Совладав со своими чувствами, спустилась с крыльца и подошла забору.

— Уходи отсюда, лучше бы ты сдох в детстве, — сквозь зубы сказала Ганна, и уже не выдержав, закричала, — Будь ты проклят!

Зенек вздрогнул, как от пощёчины. Слова, которые он мечтал сказать Касе, застряли комом в его горле. Слёзы обиды душили грудь. Но ведь он же не виноват! За что она так сказала?! И без того не слушающийся, не говорящий язык, сейчас, казалось, совсем задушит его. Он посмотрел на Ганну, в её, полные отвращения, глаза, повернулся и пошёл прочь от этой ненависти, от этих злых слов. Те чувства, с которыми он бежал в деревню, столкнувшись с яростью этой девушки, рассыпались в прах. Даже лицо любимой Каси, её образ, не смогли пересилить боль и отчаяние, обрушившиеся сейчас на Зенека.

Только один человек смотрел ему вслед с жалостью. Всю эту сцену видела Марылька. Она шла с коромыслом от колодца и, услышав шум, остановилась. Последние слова Ганны ошеломили её.

— Что же ты такое страшное говоришь, Ганнуся?! Разве ж так можно?! Ведь и так несчастный он.

— Вот и пожалей его, раз такая добренькая. И отстаньте от меня все, — голос Ганны сорвался на крик, — что собрались?! Уходите прочь! — она уже не могла сдержать слёз и убежала в дом.

А Марыля, смотря на уходящего Зенека, на его согнутую, как под неимоверной тяжестью, спину, думала про себя: «Ой, боженьки, боженьки. Да за что ж ему такая судьбина выпала? Кто ж ему сможет помочь? Не найдётся, видно, такого, знать так и будет маяться до смерти». И пошла, сокрушённо качая головой и думая о судьбе Зенека.

Долгое время ни кто в деревне не видел его. Сначала старики да бабы беспокоились. Спрашивали друг у друга, мол, видели, слышали, куда он подевался? Но потом, постепенно, все успокоились и про юродивого на время забыли.

Всё лето Зенек прожил в лесу, собирал ягоды да грибы. Не хотел он с людьми видится, и если кто приходил в лес по какой надобности, прятался так, чтобы не попасть никому на глаза. Только ночью, тайком, приходил он в хату деда. Вставал на колени перед иконой и истово молился Богу. В деревню ему идти не хотелось, что бы снова не столкнуться с Ганной, да и, впрочем, со всеми остальными. Но забеспокоились селяне, что в избе Демьяна нет-нет да огонёк светится. Ведь отличался дед странностями великими, да и дитё пригрел незнамо чьё. И хотя вся деревня дедовыми снадобьями от всех болезней излечивалась, призадумались все скопом: «А вдруг дед с нечистым знался? А малец вовсе и не болел, а просто дед на нём свои отвары проверял?» Собрались как-то вечером всем селом возле колодца, а в деревнях это первое место, где все проблемы обсуждают. Долго шумели да спорили, все доводы «за» и «против» перебрали. Вспоминали деда. Кто, кому он помог, добрым словом, а кто, по их мнению, только проблем да забот от него нажил (нашлись и такие). Есть в людях такое, вот живёт человек особняком, ни к кому не ходит и к себе не приглашает чарку, другую выпить да табачком угостить, значит, что-то на уме у него. Раз про табачок да выпивку заговорили, оказалось, что мужиков недовольных большинство. И хоть бабы кричали на перебой, что дед хороший был, да лекарил исправно, но кто бабу слушает? А про Зенека уже ни кто не вспоминал. На мужикову сторону встала и всем известная скандалистка Баська. Уж она на деда большую обиду таила. Как-то, поссорившись с соседкой из-за того, что соседкины козы её капусту попортили, пошла Бася к деду да попросила, чтобы он на соседку порчу наслал. Так дед выпроводил её с треском и сказал, что не будет он грех на душу брать. Конечно, сейчас о причине этой она ни кому не сказала, но кричала больше всех, что Демьян у нечистого в услужении был. Да показывала шрам на ноге, в детстве на сенокосе полученный, яко бы это он её искалечил, когда она его за ворожбой в лесу застукала. Происхождение её шрама никто не помнил, поэтому призадумались, хоть и знали, что Бася соврет — дорого не возьмёт. Но она божилась, да так истово крестом себя осеняла, что сомневающихся почти не осталось. Страсти накалялись, и перевес за поджог всё-таки пересилил. Так, с криками и пошли всем селом к Демьяновой хате. Услыхав гомон людей, вышла из своего дома Марылька. До неё донеслись обрывки разговора тех, кто шёл, не спеша, последними, не уверенные в том, что решение, принятое всем миром, правильное. Смутное подозрение закралось в душу Марыльки: «Ой, что-то недоброе люди задумали!» Заметалась она по двору, и увидя зарево, бросилась следом за односельчанами. Огонь уже полыхал вовсю силу, когда она подбежала.

— Ой, господи, люди! Что же вы делаете! Да что же вы такое удумали! — кричала она, бегая возле пламени, — А то, как Зенек вернётся, что ж ему, бедному и голову преклонить негде будет, ведь он вырос тут. Что ж вы его последнего крова лишаете?!

Все молча смотрели, как языки пламени лижут стены хаты, как выбились волосы из — под платка Марыльки, как мечется она и плачет, бормоча что-то. И каждый думал о своём. И тут из общего оцепенения всех вывела Марылька.

— Боже ж мой, ведь там икона чудотворная! Дедушка лечил ею, нельзя, ой нельзя, что бы она в огне сгинула! — и бросилась в горящую избу.

— Стой, куда, скаженная! — бросились за ней мужики и отпрянули назад. Держащая крышу балка с треском рухнула им под ноги.

— Ой-её-её, погибнет девка, сгорит ведь заживо, — заголосили бабы, — мужики, ну что ж вы встали, спасать её надо.

— Коли такие умные, так идите и спасайте. А она всегда ненормальной была. Значит, так ей на роду написано, — сказали мужики и отошли ещё дальше, жар был нестерпимым.

Все опять замолчали, потрясённые поступком девушки, и стояли, глядя на бушующий огонь. Бабы перекрестились, приговаривая «царствие небесно рабе божьей». И вдруг, среди полымя, как коридор появился, вроде кто-то раздвинул языки пламени. Все онемели, не зная, чего ожидать в следующую минуту. Кое-кто, испугавшись, бросился бежать назад, в деревню. И только самые смелые, а может, просто ноги не слушались, остались стоять. Изумлённому взгляду оставшихся предстала такая картина: из глубины, объятой пламенем, хаты, с иконой в руках, вышла целая и невредимая Марыля. Обгоревшее платье висело лохмотьями на её плечах. В руках она держала спасённую икону и счастливо улыбалась. Ни на кого не посмотрев, прижав икону к груди, Марыля, медленно пошла в деревню. Ничто не делает нас такими честными, сильными, бесстрашными и принципиальными, как чужое преступление.

В молчаливом единодушии, все кто остался, проводили её взглядами, полными суеверного страха и удивления от произошедшего. У большинства присутствующих уже возникло сомнения в правильности содеянного. Но слишком горячи и убедительны были споры, подтолкнувшие их на это шаг, что никто не хотел чувствовать себя виноватым. И потом, когда разошлись по домам, ещё долго, украдкой искали на себе порчу да изьяны, что, по их разумению, могли от дедовского лечения проявиться.

Так пришёл Зенек, в очередной раз, к пепелищу. Посидел возле и ушел в лес, в свой шалаш. Долго плакал от несправедливости да злобы людской. Да просил у деда прощения, что не уберёг хату от пожарища. А ещё просил Бога за селян, что бы вразумил их не творить больше зло, подобное этому.

Только однажды, когда стало совсем невыносимо быть одному, он пошёл в деревню. Но, постояв на пригорке, с которого было видно всё село, почувствовал себя ещё больше одиноким, чем в лесу, развернулся и пошёл обратно, в чащу леса.

Глава 2

Погнали как-то мужики деревенские своих лошадей в ночное. Для тех, кому незнакомо это выражение, объясняю. Это когда всю ночь, до зари, лошади щиплют на лугу траву, а пастухи, возле разожженного костра, рассказывают всякие небылицы. Проезжая по лесной дороге, за кустами, мужики увидели чью-то тень. Перепугавшись, а вдруг медведь, они остановили лошадей. Но как ни странно, лошади молчали, лишь вздрагивали их ноздри, улавливая запахи леса.

— Ну, значит не медведь, — сказал один из мужиков, Грицек.

— Может, кто заблудился. Аль с соседней деревни кто по ягоды ходит, — ответил ему другой, Михай, — Эй, мил человек, выходи, нас не трогай, да и мы тебя не обидим.

И тут вышел к ним худой и заросший Зенек. Лошади, было, шарахнулись от него, но потом успокоились. Мужики переглянулись.

— Гляди-ка, живой. А мы думали, помер уже, или медведь задрал. А ты, глянь-ка, выжил!

Зенек, молча, смотрел на них и, только улыбался, по — детски, открытой улыбкой. Объехав его, отправились мужики дальше, своей дорогой, но Зенек побрёл за ними. Сначала мужики оглядывались на него, да плечами пожимали, а потом заговорились да забыли. И вспомнили только тогда, когда приехали на поляну с высокой густой травой.

— Слушай, Михай, а ведь это то место, о котором старики говорили, помнишь, про камни? — озираясь по сторонам, сказал Грицек.

— Да нет, поляна как поляна, везде в лесу они одинаковые, — ответил ему Михай.

— Да нет же, — с горячностью в голосе, продолжил Грицек, — вот и деревья приметные. Глядите, четыре бука растут крестом, а посередине дуб, молнией посерёдке разрубленный, а вкруг него папоротник, вроде, как корни его прячет.

— Да брось ты, — сказал третий из пастухов, старый Василь, — я с детства в пастухах. Где только я стадо не пас, сколько лугов да полян видел, и эта самая обыкновенная. Всё, привал, распрягайте коней.

— Ох, мужики, не спокойно мне, чую я, что-то будет, — тихо сказал Грицек.

Они спешились с лошадей, сняли с них сёдла, стреножили и пошли в лес за хворостом для костра. А Грицек пошел к дубу, раздвинул папоротник.

— Мужики, я нашёл! Идите сюда! Вот, два камня, мхом поросшие, из земли выглядывают.

— Да отстань ты, погляди вокруг, сотню таких камушков вокруг найдёшь, — Василь с охапкой валежника вышел на поляну, — что ж ты неугомонный такой? — Так мне ещё моя прабабка рассказывала, что есть такое место, где камни до неба дорастают и желания выполняют. Но никто, на её памяти, это место не находил!

— Ну вот, значит, напутала твоя бабка или насочиняла по старости не бог весть что. Где это видано, что бы камни волшебством занимались. Так бы всем миром к ним бегали да просили, кто что хочет, — засмеялся Михай.

— Так то-то и оно ж, что никто их не видел, — с досадой ответил Грицек.

— Тогда хватит болтать. Давайте костер разжигать, да на ночлег устраиваться, ночь скоро, — сказал всегда рассудительный Василь, бросая на землю принесённый хворост.

Они сложили костер, разожгли его и стали доставать нехитрую снедь из сёдельных сумок. И тут на поляну вышел Зенек.

— Догнал всё-таки, и что увязался? Что-то опасаюсь я его мужики. Как знать, что у него на уме? Надо бы держать с ним ухо востро. А то, как задумал он что не доброе, — шёпотом сказал Михай.

Он помнил, что одним из первых кричал за то, что бы хату Демьяна спалить.

— А, помнит кошка, чьё мясо съела, — захихикал Грицек.

— Можно подумать, что ты без греха. Забыл, как сам под домину соломку подкладывал, да побольше, что бы лучше горело, — парировал ему Михай.

— Да уж, что греха таить, — сказал тоже шёпотом Василь, — все тогда отличились.

А Зенек и вправду был не похож на себя. Как помнили мужики, всегда тихий и молчаливый, был он, нынче, шумным и суетливым. Бегал по поляне, что-то мычал под нос, и вроде места себе не находил. Понять, что он говорит, никто не мог, да и никто никогда не слышал от него членораздельную речь. Мужики кричали на него, мол, уймись, не мешай. Но он не слушал ни кого, только, как заведённый, кружил по поляне, бормоча что-то. Мужики перестали обращать на него внимание. У них было чем занять да скоротать ночное время.

Солёное сальце, да огурчики с лучком располагали к беседе.

— Василь, глянь-ка, у нас уже всё готово, картошечка запеклась. Только тебя ждём, — потирая ладони, сказал Грицек, — али ты забыл взять с собой украшение нашего стола, подружку нашу ночную, собеседницу желанную?

— Да что вы, мужики. Как я мог, вот она красавица, — не громко, можно сказать с любовью, ответил Василь и достал из сумки четверть горилки.

Друзья заулыбались и начали усаживаться возле костра. — Ну, наливай, друже, — подставив под горлышко бутыли кружки, заторопили мужики Василя.

Выдохнули, выпили, смакуя каждый глоток, вздохнули с облегчением.

— Ох, Василь, и хороша же она у тебя. И из чего же твоя жинка её, голубушку, делает? Завсегда она у тебя как нектар божий!

— То великая тайна, даже я не знаю, — на лице Василя засветилась довольная улыбка.

— Мужики, надо Зенека пригласить, пусть отведает с нами Василёв нектар, — подмигнул Грицек.

— Да, что ты, только добро переведёт, а вот покормить не мешало бы. Эй, Зенек, иди к нам, поешь, что бог послал, — крикнул Василь.

Все оглянулись, но Зенека нигде не было видно.

— Вот тебе на, а куда же он подевался? Ой, мужики, опасаюсь я его, придётся поочереди спать, да друг дружку охранять, — взволнованным голосом сказал Грицек и подвинул к себе поближе толстую, корявую ветку.

Ночь была тихая и тёплая. Время подходило к полуночи. Бутыль опустела уже на половину, разговор журчал тихим ручейком. Легкий восточный ветерок ласково обдувал лица мужиков, раздувая огонёк костра. Шелест листьев навевал дремоту. На чёрно-синем небе мерцали миллиарды звёзд.

— Хорошо-то как мужики, гляньте, какая красота вокруг, — потянулся, лёжа на земле Михай.

— Да, по истине, места у нас красивые, — ответил ему Василь.

Затрещал валежник. Мужики повскакивали со своих мест, хмель как рукой сняло, схватили палки. Свет от костра освещал лишь место их привала. Оглядываясь по сторонам, испугавшиеся мужики встали спинами друг к другу. Когда глаза привыкли к ночной темноте, они увидели чью-то фигуру, идущую от леса в их сторону.

— Свят-свят, вот напугал, дурак. Это Зенек, мужики, — прерывающимся от страха голосом сказал Михай.

— Да уж, окаянный, всю истому да благодать испортил, — нервно хихикнул Грицек.

— Что ж ты, недоумок, людей пугаешь, — Василь, как самый старший, устыдился своего испуга, — иди к костру, да сиди спокойно, не мешай людям отдыхать.

Зенек подошел к костру, но не присел, а постоял, глядя на пламя, улыбаясь каким-то своим мыслям. А потом, как-то суетно, затеребил свою рубашку, отошел подальше и сел на землю.

— Вот, чудак человек, такую идиллию нашу нарушил. Давай мужики кружки, надо себя в порядок да спокой привести, — Василь откупорил бутыль и налил по полной кружке своим взволнованным товарищам. Выпили.

— Ну, давай, ещё по чуть-чуть, — вытирая подбородок рукавом, попросил Грицек, — и тогда полный порядок будет.

Ещё выпили, закусили, и почти уже успокоившись, улеглись. Кто солому под голову подложил, кто шапку свою. Долго ворочались да кряхтели, но усталость перехода со стадом да выпивка, сделали своё дело, захрапели на все лады, в два голоса Михай с Василём. Только Грицек делал вид, что спит крепко, а сам, одним глазом, наблюдал за Зенеком. А тот, посидев немного, вдруг, вскочил и забегал по поляне. Потом остановился, успокоился, сел на землю и застыл.

«Вот неугомонный, да что с него взять, дурак он и есть дурак», — подумал Грицек и вслух сказал:

— Угомонись, нехристь. Что за черти тебе покоя не дают. Спать ложись.

Но самому Грицеку то же не спалось. Лёжа на спине, он смотрел в ночное небо. Звёзд в эту ночь, вроде, было больше, чем всегда. Луна стояла точно по середине бездонного небосвода. Была она такой большой, казалось, пол неба занимала. Чувство было такое, что протяни руку, и можно до неё дотронуться. Веки Грицека стали наливаться свинцом сонной дремоты, когда на небе начали происходить странные чудеса. Из необъятной космической глубины, сквозь звёзды, начал нарастать яркий свет. В его излучении появились две яркие точки, которые увеличивались, приближаясь к земле. Грицек, борясь со сном, потёр кулаками глаза.

— Господи, боже ж мой! Мужики, глядите, — он сел и повернулся на товарищей. Василь и Михай крепко спали, повернув лица к костру.

— Да проснитесь же вы, посмотрите, что делается?! Уж не конец ли света грядёт?! Да просыпайтесь, лежебоки, беда! — он, не вставая с места, дотянулся до Василя, стал тормошить того за рубаху. От его крика мужики заворочались, забубнили.

— Да ты что, Грицек, отстань, нешто перепил, аль привиделось тебе чего, спи, давай, — сквозь сон пробормотал Михай и повернулся на другой бок.

Тем временем, свет с неба стал нестерпимо ярким, слепил глаза. Яркие точки стали уже похожи по величине на колесо от телеги и продолжали увеличиваться.

— Ой, страсти господни! Мужики, пришёл наш смертный час! Господи, спаси и сохрани нас, грешных, от смерти неминучей! Да вставайте же, бежать надо, бо раздавит нас да спалит заживо огонь с небес разверзнутых!

Истошные крики Грицека, наконец-то, разбудили мужиков. Повернувшись в ту сторону, куда, дрожащей рукой, указывал Грицек, они увидели причину его паники. Свет уже занимал всё небо, настоящей луны не было видно. Вместо неё, на матово-серебристом небосводе было два светила, которые, продолжали расти, приближаясь к земле. Нестерпимо сияющий свет ослепил всех троих. Они закрыли глаза руками, приготовившись к самому худшему. Страшный, по силе, удар содрогнул землю под ними.

Наступила звенящая тишина. Каждый услышал стук своего сердца и сердца товарища. Подождав секунду, другую они, сначала по одному, а потом все разом открыли глаза. Осторожно ощупывая каждый себя, а потом, оглядывая друг друга, мужики переглянулись.

— Боже, боже, вы видели, видели?! Мы уже померли или ещё нет?! Михай, Василь, как думаете, мы уже на том свете или ещё на этом?

— Да уж и не знаю, вроде на этом, — прошептал Михай.

— Да типун вам на язык, друже, живы мы, живы, только куда делся этот пламень? Вот вопрос, — тряхнув головой, сбрасывая оцепенение, сказал в полголоса Василь. Откинувшись навзничь, на землю, они лежали, обдумывая происшедшее. Разговаривать не хотелось.

Сколько прошло времени, никто не знал.

— А где Зенек? — вопрос Грица вывел всех из молчания.

Мужики привстали и увидели, что Зенек стоит на том месте, где ещё днём был разрубленный молнией дуб.

— Глядите, дураку и страх не ведом. Зенек, ты живой или то твоя статуя осталась? — крикнул Михай.

Зенек повернулся на голос. И мужики увидели, что на его лице не было страха, а было ярко выраженное ожидание. Его поза говорила о том, ничто не испугало, а вроде он ждал этого чуда всю свою жизнь. И только они успокоились, как началось нечто. Все почувствовали легкую дрожь, исходящую от земли. Заржали, забеспокоились лошади. В воздухе начало нарастать напряжение, и сам воздух стал вязким и тяжёлым. Каждый почувствовал, как страх сковал душу. Мужики переглянулись и хотели подняться со своих мест, но, будто сила какая-то, не давала шевельнуться. И только Зенек был спокоен и сосредоточен.

Над поляной разлился яркий свет. Но был он ни солнечным, ни лунным.

Источника света видно не было, да и искать его никто бы не смог, все были в странном оцепенении, только могли смотреть молча на происходящее. Земля посреди поля вдруг разверзлась и перед глазами напуганных людей из неё начали вырастать два огромных, гладких камня. Как выточенные рукой громадного человека, эти два столба из черного и белого гранита тянулись к звёздному небу. Камни перестали расти, но потом, никто из свидетелей, не смог точно сказать два, пять, двадцать или двадцать семь метров были они в высоту.

Зенек встал и медленно пошёл к этим исполинам. Казалось, камни тянули его к себе, как магнит. На глазах изумлённых людей они стали принимать очертания человеческих фигур. Из черного камня проявилась мужская, а из белого — женская. Прозрачные на просвет, их очертания только угадывались в мерцающем призрачносеребристом свечении.

Мужчина молчал, а женщина поманила Зенека к себе. Он, как послушное дитя, подошёл к ней довольно близко и остановился.

— Не бойся, подойди ещё ближе. Как ты живёшь? — спросила Она его, — не обижают тебя?

И тут мужики первый раз услышали, что их Зенек может говорить, как нормальный человек.

— Хорошо живу, никто не обижает. Но не знаю только, какого я рода-племени, чей я и откуда, есть ли у меня родные.

— Есть, мой хороший, есть. Только далеко они, да не знают, живой ли ты. Но скоро ты их обязательно увидишь.

— А они такие же страшные и неказистые, как я?

— Так страшно и неказисто лишь тело твоё, а душа-то светла и добра.

— Но ведь люди смотрят на лицо моё гадкое да от него и шарахаются, а до души им и дела нету! Как погляжу я на них, красивых да счастливых, так и сердце моё забьётся, яко птичка в силках. И думаю всё, за что же боженька наказал меня личиной этакой ужасной, чем прогневал я его, за какие грехи дано мне маяться всю жизнь мою.

А ведь я тоже хочу любить и быть любимым. Так ведь ни одна из наших девиц-красавиц на меня, этакого уродца, и не смотрит.

— А так ли уж сильно ты хочешь быть статным да лицом пригожим?

— Уж больно хочу. Да видно не дано мне сие счастье испытать, быть мне уродиной, чудищем треклятым до конца дней своих никчёмных.

С этими словами Зенек сел на землю и горько заплакал. Слёз своих он не стеснялся и не вытирал. Первый раз, за всю свою недолгую жизнь, он почувствовал, что его пожалели по настоящему. Деревенские тётки да старухи, смотря на него, конечно тоже жалели. Но жалость их была чисто женской, материнской. Украдкой смахивая слёзы, давая ему то пирожок, то хлеба кусочек, они, отворачиваясь, приговаривали: «Авось, боженька, видя мою доброту к убогому, и меня с детками пожалеет, да благодатью своей не оставит».

Очнувшись от своих мыслей, он поднял глаза. Уже не вызывала у него страха эта диковинная женщина. А чувствовал он доброту и истинную любовь, исходящую от неё. И только это, незнакомое доселе, тепло и доброта окутало всё его существо, как голос мужчины вернул его в реальность.

— Хорошо, мы дадим тебе то, что ты так истово желаешь. Ты будешь красив и удачлив. Деньги, слава и женщины будут доступны тебе, как никому другому. Все будут завидовать. Но сможешь ли ты противостоять этому? Сможешь ли устоять перед соблазном быть лучше всех?

— Да, я смогу, я выстою, я не поддамся. Только дайте мне возможность ощутить это счастье, быть лучшем из лучших, достойным из достойных. Уж так я намаялся, настрадался, что сил моих больше нет терпеть эту муку. А руки на себя наложить боязно, ведь грех это великий, Бог не простит. Но и жить таким уродом убогим да дурачком деревенским, больше не могу. От меня даже звери в лесу шарахаются. Думал, хоть медведь меня заломает да от жизни моей, бесполезной, избавит. Так нет, обходят меня они стороной, будто тоже пугаются. Если это в вашей власти, помогите, прошу вас, — и, обессилив от своей речи, он сел на землю и снова горько расплакался.

Мерцающие, призрачные люди-исполины молчали, как будто давая ему возможность выговориться. А потом женщина, протянув к нему руки, сказала:

— Успокойся, вставай и подойди ко мне.

Зенек, склонив голову, медленно пошёл к ней.

Она подняла руку к своей груди, достала из одежд, и протянула Зенеку светящийся серебристо-матовый шар.

— Мы дадим тебе красоту, как ты просишь, это в нашей власти. НО самое главное, дадим и огромную, тайную силу. Но двойная она. И только ты сам сможешь разобраться, как ею пользоваться. Само сердце должно выбрать путь. К какой половине ты потянешься и какую применять будешь, та и овладеет тобой.

С этими словами женщина посмотрела на своего спутника. Он тоже поднял руку к своей груди и на ней появился черный искрящийся шар.

— Мы дадим проводника и помощника, он с детства тебе знаком, — сказал мужчина, — только ты будешь его видеть и слышать. Он будет твоим советчиком, но подсказок от него не жди. Ему дано право только ставить тебя перед выбором. А оттого, в какую сторону ты сделаешь шаг и как поступишь, всё будет зависеть.

— Ну, что ты понял из того, что мы сказали?

— Да не очень много. Что за сила? Какой такой помощник, да ещё с детства знакомый? У меня, кроме деда Демьяна ни кого и не было, только он.

— Поймёшь, когда время придёт, — сказал мужчина.

— А пока, приготовься к тому, что красота телесная достанется тебе через боль и страдание великое. И пока тело твоё будет в муках нарождаться понову, душа отправиться с новыми мирами знакомиться и вспоминать.

— А что же она вспоминать сможет? Разве есть у неё память?

— Есть, мой хороший, есть. Да только спрятана её память далеко. А мы поможем ей открыться, — сказала женщина.

— Ну, что готов к испытаниям?

— Готов, — с горячностью в голосе сказал Зенеш.

— Ну, смотри, если что не так будет, тяжело тебе придётся, ещё хуже, чем сейчас ты знаешь, — голос мужчины зазвучал громко и жёстко.

— Всё вынесу, все испытания пройду, лишь бы счастье людское испытать, — Зенеш встал на колени перед людьми-исполинами и склонил голову, — только помогите мне.

— Подойди к нам, — сказал мужчина и протянул к нему руку, в которой, чёрно-синими искрами, светился шар.

Зенек встал с колен и подошёл к ним поближе. Мужчина и женщина, из призрачных, превратились в обычных людей. Женщина тоже протянула к Зенеку руку со своим, матово — серебристым шаром:

— Дай нам руки свои, если выдержишь боль нестерпимую, то, знать, и с остальным справишься.

Голос мужчины звучал, словно гром небесный. Зенек протянул к ним свои руки. Мужчина положил чёрный шар в левую руку Зенека, а женщина, серебристый, в его правую. В руках Зенека они превратились, сначала, в шипящие камни, черный и белый. А потом, вернулись в своё изначальное состояние, засветились, заискрились и как будто вошли в ладони Зенека. У него на лбу выступил испарина, рубашка на спине взмокла. Нечеловеческий крик боли вырвался из его горла.

— Господи, помоги! Я стерплю, всё выдержу!

Зенек держался из последних сил, боясь лишиться чувств. Боль была невыносимой. Сначала ему показалось, что от этой боли в голове наступила звенящая пустота. Лишь голос женщины, словно чарующая музыка проникавший во все уголки души, ещё держал его в сознании:

— Знай, чем больше силы внешней и внутренней, тем больше ответственности. Ты не один в этом земном мире обрёл силу сознательно управляемую, но единственный воин, которому под силу выиграть битву со злом. Используй дар, данный тебе, во благо. Характер человека определяется тем, как он может сносить удары судьбы. Тот, кто не согнулся под тяжестью бремени и не сломался от невзгод, кто упорно шёл и достиг поставленной перед собой цели, тот обязательно услышит триумфальную музыку, которая будет звучать с небес в его честь. Выше этой награды только личное благословение создателя. Не используй данный нами дар для обогащения, всё бренно. Ни какие дорогие одежды, даже церковные рясы не смогут сделать человека святым праведником, наделить добродетелью, мудростью и отзывчивостью. Одежда прикрывает тело, в котором находиться душа. Не вводи в заблуждение ни себя, ни других, приклоняясь тряпкам тленным и власти скоротечной. Перед судом Всевышнего все предстают нагими и ничто не сможет прикрыть душонку размером с уродливого карлика, как и огромную и светлую душу праведника.

Пустота от боли заполнилась, доселе незнакомым ощущением понимания чего-то такого, что раньше и вообще в голове не укладывалось. Осознать это он не мог, но понял, именно этого чувства ждал всю жизнь. Всё закружилось и поплыло перед глазами. Людиисполины стали снова призрачно-прозрачными и растворились в камнях. С оглушающим грохотом, камни начали оседать, входить обратно в землю. Тишина, на мгновение, повисла над поляной. Потом опять ослепительный свет, два яркосветящихся шара поднялись от земли, поплыли вверх, к звёздам, уменьшаясь до маленьких точек и пропали в бездонной глубине неба.

Мгла окутала восточную сторону леса. От земли поднялся туман и из него появилась фигура старца. Зенек вгляделся:

— Дедушка, родной мой, голубчик. Вот и дождался я. А то уже и надеяться перестал. Думал, ты просто сказку рассказывал, утешал меня.

— Нет, сынок, правда всё, как видишь. Теперь жизнь твоя измениться. НО помни, что людины тебе сказали, если будешь их дар во зло пускать, то вернётся всё обратно, да ещё тяжелее тебе будет.

— Запомню, дедушка, запомню, хоть и не понимаю их слов. А ты, если не прав буду, или поступлю негоже, подскажи да словом заветным напомни мне об обещании данном.

— Ну, вот и добре, сынок. Всё запомнишь и слова их поймёшь, когда время придёт.

Слова деда тихим шёпотом растворились в воздухе. Он исчез в туманной мгле. Тяжёлый вздох вырвался из груди Зенека. Как подкошенный, повалился он замертво наземь и затих.

Но мы забыли о свидетелях этого происшествия. Мужики, на чьих глазах произошли все эти чудеса, не были в беспамятстве, а видели всё. Долго не могли они прийти в себя, ни рукой, ни ногой не пошевелить. Только их глаза да умы были им подвластны. Сколько времени были они полном оцепенении, никто из них не знал. Но вот стали к ним чувства возвращаться. Первым очнулся Грицек. Как самый молодой, вскочил он на ноги и бросился к своим товарищам.

— Михай, Василь, вы видели, видели?! Вот так чудеса! Что за наваждение?

Зашевелился Михай, а следом и Василь поднял голову. — Сон это или явь? — заикаясь, прошептал Михай.

— Да, вроде на самом деле. А может, то дурман хмельной? Что моя Степанида в варево своё от недоумства подмешала? — пробормотал Василь не слушающимся языком.

— Да что ты, Василь, ведь, вроде, отрезвели мы, когда началось неведомое.

— Вот именно, что вроде. А может, и нет? Расскажи кому, так не поверят, да ещё чего доброго, на смех поднимут, скажут, перепились мы, да привиделось, не бог весть что, — к Михаю то же вернулся дар речи.

— Да как же так, вот и свидетельство, от такого жарища, на руках Зенеша следы должны остаться. Слышали, как кричал он от боли, — глаза у Грицека лихорадочно заблестели.

— Так лежит он, словно помер. Нешто, мы мертвяка в село потащим?

— Дык, надо посмотреть, жив он или нет. Михай, иди, глянь, — Василь, по старшинству, взял на себя командование.

— Иди сам, да глянь, командир нашёлся, а я, с детства мертвяков боюсь. Они мне потом снятся, да ужасами всякими пугают. Не пойду, хоть убейте, — тряхнул головой Михай.

— Да ладно, вам мужики, я пойду. Уж больно мне интересно, что там, с Зенеком произошло. Ведь сказали они, что красавцем он станет. Может, в друго рядь, я у них попрошу молодость да удалость вернуть, уж так мне жизнь моя да Баська дурна надоели, — казалось, всё это забавляло Грица.

Он встал и, медленно, всё-таки, с опаской, двинулся в сторону, где, распластавшись на земле, лежал Зенек. Не доходя трёх шагов, остановился и тихонько окликнул:

— Эй, ты живой али нет?

Зенек не подавал признаков жизни.

— Уж и не знаю, мужики, вроде помер.

— Так ближе подойди, да послушай, дышит или нет, смельчак, — хихикнул Михай.

— А ты не насмехайся, сам-то небось в штаны наложил от страха, — оборвал его Василь.

— Ничего не наложил, а просто не хочу покойнику в глаза смотреть.

Обидевшись на слова Василя, Михай отвернулся и стал ворошить угли потухшего костра и зашептал себе под нос:

— Глянь на них, какие смелые да умные. Пусть сами разбираются, а я, как дурачок, в сторонке посижу, да подожду, чем дело кончится. А то как, от Зенека кака болезнь заразная пышет, а я и остерегусь. — Ну и сиди. Грицек, подожди, иду я, вместе посмотрим, — Василь, кряхтя, поднялся и пошёл к Грицу.

Поравнявшись с ним, он глянул на Грица, перекрестился, и с выдохом, произнёс:

— Ну, с богом, пошли.

Зенек лежал на спине, глаза были открыты, дыхания слышно не было. Василь нагнулся к его лицу.

— Кажись, и в правду, мертвый. Надо ему глаза закрыть, негоже, покойник с открытыми очами, — и протянул руку к лицу Зенека, — погоди, да он дышит, вроде?! Гляди Гриц, кажется, грудь ворохается, аль, кажется мне, — он повернулся к Грицу.

Грицек тоже нагнулся к Зенеку, посмотрел, вглядываясь в его лицо. Секунду помедлив, встал на колени и приложил ухо к груди парня.

— Боженьки, точно дышит, слышу, сердце у него бьётся. Но тихо-тихо, с перерывами.

— Да что вы там над ним вымудриваете? Отойдёт скоро сам к праотцам, пойдёмте, выпьем за помин души новопреставленного, — подал голос от разведённого вновь костра Михай.

— Что ж ты его раньше времени схоронил, ведь дышит, значит живой ещё, — сказал Василь, — дождём утра, а там видно будет.

— Правильно говоришь, Василь, — согласился Грицек, — утро вечера мудренее. Если помрёт, значит, схороним его здесь, всё равно на могилку не кому будет ходить. А коль жил он, как дитя природы, пусть в неё и возвращается. Ну а если выживет, придётся его в деревню доставить.

— А куда ж его там девать, кому он из наших нужен? Оклемается, сам вернётся, — недовольно сказал Михай, не хотелось ему во всё это ввязываться.

— Не хорошо говоришь, Михай. Что мы звери что ли, человека в беспамятстве в лесу одного бросить. Правда, Василь? — Грицек повернулся к Василю, ища поддержки.

— Прав ты Гриц, так и сделаем, — Василь оглянулся вокруг, — тем более, что утра ждать не надо, пока мы судили да рядили, оно и наступило уже. Вон зарница над лесом поднимается.

Все оглянулись на восточную часть леса.

— Смотрите, и, правда. Как же так, не заметили, как ночь прошла? Вроде, только легли до полночи, а уже солнце поднимается?

— Это чудеса эти чудные время наше скоротали. Что ж делать-то будем, мужики? Расскажем в деревне, али нет, что видели? — спросил Гриц.

— Так что ж не рассказать, хай народ послушает да удивится, как мы, — проворчал Михай, — а ты Грицек, нашёл у Зенека на руках следы от огня? — Вот голова дырявая, забыл совсем, пойду, погляжу.

Гриц поднялся и пошёл к Зенеку. Нагнулся, поднял одну его руку, потом вторую, прислушался к дыханию. Выпрямился, покачал головой и вернулся к товарищам.

— Не знаю, мужики, что и делать. Нет следов-то ни каких, — в голосе Грицека звучали нотки озадаченности и удивления.

— Да как это нет? Не может быть? Ведь огнь какой держал?! — от удивления Василь привстал.

— Да вот так и нет.

— А может, ты не доглядел? — встал Михай, — пойду, сам погляжу, — и направился к Зенеку, — матерь божья, и правда, нет ничего! — Михай бегом вернулся к костру, — вот наваждение, да и сам он такой же, как был, корявый да неказистый.

— Да-а, дела, — Василь почесал затылок, — ну вот, всё само собой устроилось. Как хотите, мужики, а я себя на посмешище всей деревни выставлять и ни чего рассказывать не буду. Вот моё слово.

— А что ж тут рассказывать, ведь подтвердить нам слова наши нечем. Я, Василь, как ты, думаю, — согласился Михай.

— Подождите, мужики, а то как начнет он меняться, да красавцем станет? — возразил Грицек.

— Вот тогда и посмотрим, — Василь хлопнул себя по коленкам, — а пока так и порешим. Давайте скотину собирать, а то, небось, разбежалась по лесу от страха, что скажем, почему не уберегли. Да будем парня грузить, в деревню его надо, а там разберёмся, к кому его пристроить.

Мужики с криками пошли собирать своё стадо. Но на удивление, лошади и коровы ни куда не разбрелись, а все, кучкой, паслись неподалёку от поляны.

— Вот опять же непонятно, ведь напугаться должны, а они спокойны, вроде и не было ни чего, — опять удивились мужики.

— Слушайте, а может и правда, почудилось всё? — задал вопрос своим товарищам Михай.

— Не могло всем троим одно и то же привидеться, — Василь, как самый рассудительный, уже и сам призадумался, — ну, я вам своё слово сказал.

Каждый взвесил все «за» и «против», договорились о ночном происшествии молчать. Затушили костёр, собрали остатки еды, принесли Зенека и положили его на коня Грица. Конь запрядал ушами, заржал тихонько, чувствуя на себе чужака, но успокоился, стал щипать траву. Сборы закончились и все двинулись в обратный путь.

Глава 3

Возле колодца, как всегда, собрались деревенские кумушки. Обсуждали вчерашние танцы своей молодёжи.

— Вы видели, как Ганка вчера на Касю с Милошем таращилась? А Каська-то, Каська, бесстыдница, так и жмётся к парню, так и жмётся, — прищурила глаза тётка Бася.

— Ой, а сама то забыла как Грица своего окруживала, — посмотрела на неё самая старшая, Степанида, — всё это молодость, жаль, наша прошла так быстро, оглянуться не успели.

— Да ни чего я его не окруживала, сам прилип, да вот как двадцать пять годов уже живём. Всяко бывало: и дрались и любились.

— Да уж, про вашу любовь да драку всей деревней наслышались, — рассмеялись бабы.

— Ох, и злобы у вас! А то, забыли про горе моё горькое. Не дал бог нам с Грицем деток. А ведь это первое дело в семье, — на глаза Баси навернулись слёзы, — то и дрались, что каждый из нас проверял, кто виноватый в этом.

— Да помним, помним, как проверяли, как к мельнику бегала, а потом и к кузнецу повадилась, то косу поточить, то ведро залатать. Ладно, хоть кузнец вдовцом был, а вот как мельничиха тебя за волосы таскала, так то только слепой да глухой не видел, — Степанида поставила вёдра, приготовившись долгой беседе.

— Да уж, шум на всё село был, — ехидно улыбаясь, сказала Груня.

— Ну, а ты бы, вообще, помолчала, а то не знаю, как ты Грица моего, за околицей, в стогу дожидалась, а потом, порознь, в деревню приходили, — Бася подбоченилась, в голосе промелькнули гневные интонации.

Бабы, переглядываясь, расступились, приготовясь к привычному скандалу. Все знали, как встретятся Бася с Груней, так обязательно вспомнят давно минувшее, порой и да потасовки доходило.

— Ну, поди, жалко тебе, что ли? Чай, не убыло от него и тебе доставалось, да ещё в городе, вроде, осчастливил кого, — оглянулась на кумушек Груня, — моё бабье счастье короткое было. Степан мой только и успел мне двоих деток оставить, да пропал сам без вести. Так что не долюбила я, и греха за собой не ведаю.

— А что же сама к вдовому кузнецу не бегала, а на Грица моего глаз свой бесстыжий положила? — щёки Баси вспыхнули гневным румянцем старой обиды, сжала кулаки.

— Так, больно уж ласковый, твой Гриценька, — Груня погладила себя по бокам, словно провоцируя, — а кузнец что, ни слов ласковых не знал, ни обнять нежно не умел, только для тебя он и пригож был, — и расхохоталась в лицо Басе. — Ах ты, стерва бесстыжая, — захлебнулась ненавистью Бася, поддёрнула рукава, и, не мешкая, вцепилась Груне в платок.

Но это не было для Груни неожиданностью. Она была готова к этому повороту их перепалки. Успев отступить на шаг, она была в лучшей диспозиции. Так что Бася промахнулась, а вот Груня, ваккурат, ей в платок и вцепилась. Визги да крики полетели от колодца к деревне. Бабы бросились разнимать драчуний.

— Полно вам, хватит бабы, да что же вы как кошки драные, визжите да царапаетесь, — на силу растащили соседок.

— Тьфу, на тебя, потаскуха, что б тебя подняло да бросило, — брызгала слюной Бася.

— На себя посмотри, сама блудня гулящая, при живом муже, по мужикам шастала. Я хоть вдовая, меня бог простит.

Разгорячённая Груня поправила сбившиеся волосы. Подняв с земли платок, повязала его на голову, взяла ведра и, покачивая бедрами, пошла по улице, напевая какую-то песню.

— Вот гадина, совсем совести нет, — Бася всё ни как не могла успокоиться.

— Да хватит тебе, уймись, когда это было. Всё никак забыть не можешь, — Степанида подняла, перевёрнутое в драке, ведро и опустила в колодец.

— А как забудешь, ведь знаю я такое, чего ни кому не говорила.

— Да, вроде, эту историю все знают, — заинтересовались бабы.

— А вот всё да не всё вы знаете. А то что Грунька, в соседнее село, за сорок верст, к бабке-знахарке ходила, да дитё изводила, не знаете.

— Да что ты? Вот и что за дело такое тайное. Кто из нас такой грех на душу не брал. А то если бы, каждого ребёночка рожать, так и дыхнуть не чем было бы, — интерес в глазах кумушек пропал.

— Так дитё-то от Грица моего было. Знать, моя вина, меня бог бездетностью наказал, — в голосе Баси было столько неподдельного горя, что все повернулись к ней.

— Да господь с тобой, как же ты могла знать, — бабы переглянулись.

— Вот и узнала, высчитала и узнала. А потом, в городе, на ярмарке, кума с той деревни мне на ушко шепнула.

— Вот так чудеса. А что там Грунька про город обмолвилась, неужели и там твой Грицек, ветродуй, отличился? — ступила в разговор, молчавшая до сих пор, Таисья.

— Отличился, полоскун. Вот там точно знаю, есть у него сын. Поди, взрослый уже, самостоятельный, если живой. И Гриц знает о нём, да не виделись они никогда. Уехала его зазноба брюхатая, замуж вышла за большого человека, да уехала. Так что судьба их мне не ведома. — Да-а, дела. Вот так Гриц, наш пострел везде поспел. А может, врут, про городского, когда ж он успел? — Таисья покачала головой.

— Вот и успел, сам мне рассказывал, когда шумели да скандалили мы про жизнь нашу бездетную. На заработки в город отец его отправлял, там при доме и познакомился он с дочкой хозяйской. А потом, от позора, что на лоб ей полез уже, выдали её за человека, пожилого да состоятельного, а Грица выгнали взашей, и вернулся он в деревню. А тут родители наши уже сговорились нас поженить. Вот, с той поры, я с этой болью своей и живу.

Бася села на край колодца и горько расплакалась. Слёзы бежали по её впалым щекам, она вытирала их краешком платка.

Бабы помолчали. Это было для них новостью. Такую историю никто из них не слышал. К колодцу, с коромыслом, направлялась Марыля. Внимание кумушек с Баси переключилось на неё.

— Вот, жалко мне её. Хорошая дивчина, да нет у неё счастья. Одна-одинешенька, живёт. Из всех Тасиных деток, самая добрая да вежливая, — Степанида сложила руки на груди.

— А может, Тася согрешила где, раз дитё на остальных не похоже, — у Баси уже высохли слёзы, и в свойственной ей манере, она готова была переключиться от своих проблем на чужие.

— Ну, Бася, всё бы тебе в чужих судьбах копаться. Порядочная Тася была, тут уж у неё, покойницы, этого не отобрать, царствие ей небесное, — перекрестилась Степанида.

— Здравствуйте вам, — подошла Марыля и поставила вёдра, — ох и шум тут у вас был, в деревне слышно было.

— Да то Бася с Груней, как всегда, молодость вспоминали, — Таисья подняла свои вёдра и собралась уходить.

— Да что уж вспоминать да скандалить, простить надо да забыть, и так жизнь коротка, — Марыля наклонилась набирать вёдра.

Бабы переглянулись.

— Правильно говоришь, девонька. Всё думаю, откуда у тебя, такой молодой, разумение, так ладно ты всегда говоришь, вроде прожила долгую жизнь да повидала много, — собравшаяся уходить, Таисья остановилась и поставила вёдра.

— А и не знаю, только хочется мне, что бы все люди по-доброму жили, да друг друга не обижали, — Марыля вытащила из колодца ведро и одёрнула старенькую кофточку.

— Всё хотела у тебя спросить, Марылька, а что, помогают тебе сестра да брат городские, вроде не видела я, что бы приезжали, — Степанида нахмурила брови, как-будто пыталась вспомнить.

— Да у них самих и без меня забот хватает, а мне что, у меня всё есть, на огороде всё растёт, коровка умница, исправно молочком потчует. Так что грех жаловаться, много ли мне одной надо. — То-то и оно, что одной. Замуж надо тебе, пока молодость да красота не потускнели, — покачала головой Степанида.

Марыля улыбнулась, но ничего не ответила.

— Ты вот что, дитятко, приди ко мне, остались у меня платья да юбочки-кофточки какие-то, с молодости. Что перешьёшь, что так подойдёт, я ж тоже, когда-то, стройной была, это потом, дети да работа, вот и как на дрожжах распёрло. Дочьки-то у меня пока дорастут, попортится всё. А то смотрю, поизносилась ты, а жениха искать надо, на танцы да посиделки ходить.

— Спасибо, тетенька, — Марыля поклонилась Степаниде.

— И ко мне приходи, у меня тоже кое-что найдётся. А у меня, вообще, одни хлопцы. Так и приоденем тебя да замуж выдадим, — Таисья снова подняла вёдра и пошла по улице.

— Спасибо вам на добром слове, пусть прибудет с вами господь, — Марыля подцепила коромыслом вёдра и собралась идти. Крики детворы заставили всех повернуться в сторону, где сельская, утоптанная конями, тропинка уходила лесную чащу.

Бабы начали вглядываться, что там происходит. Таисья остановилась, все знали, что глаза у неё самые зоркие.

— Ну что там, Таисья? — Степанида тоже пригляделась.

— Это пастухи наши идут, — ответила та, потом прищурилась, вглядываясь, — ой, бабоньки, никак беда, на коне лежит, вроде, ктото.

— Да что же это! — Степанида поставила, поднятое коромысло, — уж не с Василём ли что приключилось?

— А может с Грицем, ой, лишенько! — Бася тоже всполошилась.

— Нет, все трое идут своими ногами, — Марыля отрицательно покачала головой.

— Бежим, бабы.

Степанида бросились бежать вниз по косогору. Все присутствующие последовали её примеру. Тем временем, процессия приближалась им на встречу. Уже отчётливо было видно, три пастуха идут сами, а на коне лежит кто-то четвёртый.

— Что же случилось? Кого нашли они в лесу? — на бегу обсуждали бабы.

Когда обе половины сошлись, Степанида с Басей кинулись к своим мужикам, не сдержав слёз.

— Слава богу, живые, — ощупывая своих мужей, радовались кумушки, — а кто же это, кого привезли?

— Не поверите, Зенека нашли. В лесу он жил да может, медведь его поломал, вот он к нам на поляну и вышел.

Василь с Грицем переглянулись, подмигивая друг другу. Михай ухмыльнулся, но нарушать договор о молчании не стал. Вездесущие мальчишки уже оповестили всех, на встречу пастухами бежали жители деревни.

— Да что такое, вот беда, — бабы сокрушённо качали головами.

Тем временем мужики сняли Зенека с коня и положили на землю.

Марыля нагнулась к нему, ощупала руки-ноги, открыла ему веки, встала на колени, послушала сердце.

— Живой он, люди, живой. Бедненький мой, да что ж за наказание тебе, — слёзы катились из её глаз и капали на рваную рубашку Зенека.

Все молча смотрели на эту картину.

— Глядите, вроде шевельнулся, — сказала Степанида, все стали присматриваться к неподвижно лежащему парню.

— Вроде глаза у него вздрогнули, — Марыля вытерла слёзы, — точно, точно, я заметила, — она взяла лицо Зенеша в свои ладони:

— Очнись, очнись, миленький.

И тут Зенек шевельнул рукой и приоткрыл глаза. Спёкшиеся губы тронула усталая улыбка:

— Марыленька, сестричка моя, как я рад тебя ви…, — и снова впал в забытьё.

— Узнал меня, узнал! Вы слышали? — она повернулась к людям, — мой золотой, мой хороший!

Она, сидя на земле, держала голову Зенека на коленях, и качалась из стороны в сторону, как качается мать, баюкая дитя.

— Ну, вроде все здесь. Давайте решать, кто его возьмёт да выхаживать будет, если господь не приберёт его, — сказал Василь.

— А что решать, ко мне его надо нести. Только помогите, сама я не донесу, мужик всё-таки, — с любовью в голосе, улыбаясь, сказала Марыля.

— Ох и мужик, так обрубок никчёмный, — подала голос Кася.

Девчата и парни деревенские стояли в сторонке да шёпотом обсуждали это событие.

— Замолчи, злыдня. Нормальный он, может, даже лучше, чем вы все, вместе взятые, — Марыля подняла на Касю глаза и первый раз все увидели, что в них мелькнули злобные искры.

— Вы поглядите только, как она меня глазищами-то полыхнула, ровно спалить хотела, — Кася, с поддельным испугом, закрыла лицо руками, — ой, боюсь, боюсь.

— И правда, хватит тебе, и откуда столько ехидства, вроде мать с отцом твои тебя в змеином клубке нашли, — Степанида покачала головой.

— А что ты моей дочке рот затыкаешь, уж и пошутить не может, вроде, девка, — подала голос мать Каси, хромая Василиса.

— Ну, завелись опять, всё бы вам, бабы, скандалить. Дело делать надо, — сказал Василь, — а ты, дочка, молодец, что решилась с хворым нянчится. Если что, приходи, поможем, — повернулся Василь к Марыльке.

Все радостно загалдели, нахваливая её. Каждый в душе был рад, что всё само собой разрешилось, ни кому не хотелось взваливать на себя ношу. Лишний рот в семье, да тем более, не помощник по хозяйству, был бы обузой. Все на перебой стали предлагать Марыле, в случае чего, приходить в любое время.

— Ну, разговоры разговорами, давайте парня на коня положим да отвезём, — обратился Василь к мужикам. Погрузили и всей толпой отправились в село, к Марыленой хате. Мальцы да бабы погнали стадо следом.

Заносили Зенека Василь и Гриц. Что бы ни удариться о притолоку, пришлось нагибаться, хоть и росту были оба не богатырского. Покосилась без мужского пригляда хата Марылькина.

— Ложите его сюда, на лавку пока, а я разом постелю на полатях, да туда его и определим, — и побежала собирать нехитрую деревенскую постель.

Уложили Зенека мужики и сели на лавку, покурить да отдохнуть. В дверях толпились те, кто успел дойти быстрее всех до хаты, а остальным, в основном детворе, пришлось наблюдать за происходящим в слюдяные окошки.

— Ну, так и порешим, девонька, приходи, чем сможем, тем поможем, — пуская дым через нос, сказал Василь, — было тебе и так не легко управляться, а теперь и вовсе.

— Ничего, дядька Василь, спасибо за слова ваши добрые, справлюсь, ведь, как родной он мне, росли, чай, вместе, — Марыля улыбнулась, — господь поможет, и от вашей помощи не отказываюсь.

— Ну и добре. Пойдём, Гриц, — мужики поднялись с лавки.

Народ от двери расступился и все вышли на улицу.

Уже там, отойдя от избы, ещё долго стояли и обсуждали этот случай. Но все разговоры, рано или поздно приходят к логическому завершению, решили, будут ждать, чем всё кончится и разошлись по домам. Детвора принесла от колодца, брошенные впопыхах, Марылькины вёдра к её дому и ещё посидели недолго возле, детским умом осмысливая всё, что видели. А вечером, на гулянке, Каська подтрунивала над Ганной.

— Вот и увела у тебя из под носа жениха чудная Марыля. Обиходит его да вылечит, если он богу душу не отдаст, и будут жить припеваючи.

Но Ганна молчала, первый раз не скандаля с Касей, и улыбалась, каким-то своим, потаённым мыслям.

Глава 4

Пролетело, как один день, лето. Деревенский день весь год кормит. Сено да корма для скотины заготовить, да на огородах, не разгибая спины, пахать, так и проходит жизнь от рассвета до заката. Марылю редко видели, возле колодца постоять да с бабами посудачить она уже не останавливалась. Спросит кто, как мол, твой подопечный, ответит она, ничего, без изменений, лежит, в себя не приходит. Возьмёт ведра да торопливой походкой восвояси. Бабы, кто муки, кто хлеба готового принесёт, кто картошки да огурчиков, грибков да ягод. Кто что от бабки слышал, какой травкой отпаивать, собирали в лесу коренья да траву лечебную, несли к Марыле. Она благодарила, но долго оставаться в хате никому не позволяла, показывая всем своим видом, что разговоры разговаривать ей некогда. Бабы, кто успевал краем глаза разглядеть лежащего Зенека, передавали последние новости по селу. А новостей совсем не было, как принесли Зенека без чувств, так он и лежал.

Так и осень прошла с её дождями да листопадом, наступила зима. Всё реже попадалась на глаза односельчанам Марыля. Однажды, собираясь в лес по дрова, детвора увидела, как Марыля вышла, шатаясь из дому и села на завалинке. Она смотрела отрешёнными глазами на столпившуюся возле неё детвору.

— Марылька, что с тобой? Не заболела ли сама, — младшая степанидина дочка, — Василёчек, беги к мамке, да скажи, вроде, она умом тронулась, глянь, какие у неё глаза пустые.

Прибежала, кряхтя да охая, Степанида. Подняла Марыльку, да под руки повела в избу.

— Да что ж ты, девонька, горишь вся, — захлопотала она над ней, — ложись, сейчас я тебе травки запарю, отопьёшь немного, да поспишь. Ты, Натуська, за водой сбегай, а ты, Василёчек, беги к папаньке, скажи пусть придёт, мёду принесёт, скажи, беда, Марыля захворала.

Дети бросились исполнять материнские указания, а за одно, по селу новость понесли. Люди набились в избу, да наперебой, советовали Степаниде как лечить Марылю. Девушка, в жару лихорадочном, металась на лавке, простирала руки куда-то и бредила. Степанида наклонилась, что бы послушать, да ничего не разобрала.

— Что говорит-то? — спросила её Таисья.

— Да не понять ничего, вроде как, зовёт кого, — нахмурилась Степанида.

— Не пойму, как будто, Тасю кличет, мать свою, — вездесущая Бася самая первая прибежала.

Марыля, зная её болтливый да длинный язык, как Зенек появился, вообще её в избу не пускала. — Ну-ка, расступись, бабы, дайте, я послушаю, — Василь зашёл, отмахивая дым от цыгарки, и наклонился к губам Марыли, постоял, прислушиваясь.

— Демьяна она поминает, да что-то говорит ему, не разобрать, — распрямил он спину, — надо бы побыть с ней. А хлопец как, смотрели? — и пошёл к полатям.

— Лежит, как лежал, она стрижёт его да бреет, видать, так бы зарос уже весь. А он ничего, ухоженный, только худой больно — Степанида тяжело села на лавку.

— Вот же, не прибирает господь, девку уморил до смерти, — завздыхала Бася.

— Про то нам не ведомо. Знать, у бога свои планы на этот счёт, — сказал Гриц, он тоже пришёл, да любопытства по поводу состояния Зенека не скрывал.

— Ты вот что, Степанида, побудь с ней немного, пока жар не спадёт, а может, попросит чего. А то, как бы не пришлось нам, всем селом, двоих хоронить, — Василь постоял ещё немного и вышел на улицу.

Там его ждали Гриц и Михай. Они, молча, переглянулись и отошли в сторонку, что бы, никто не услышал их разговор.

— Да-а, дела-то какие, заразу, своими руками в деревню принесли, — Михай досадливо посмотрел на товарищей, — как сердце моё чуяло, даже заходить туда опасаюсь.

— Да что ты, всё каркаешь-причитаешь, устала, просто, девка да прихворнула. Всё сама да сама, и за водой и в огороде, и в лес за дровами. Как никак, больного такого таскать да присматривать, тоже силы не мало надо, а откуда у такой пичуги силы, — Василь скрутил цыгарку, подкурил, с наслаждением выдохнул горьковатый дымок.

— А я верю, неспроста всё это, помяните моё слово, ждут нас ещё такие потрясения, что случай тот, на поляне, ещё эхом отзовётся, — Грицек, уверенный в своей правоте, посмотрел на товарищей.

— Ну, будем живы, проверим, — Василь поднялся, — пошёл я, мужики, надо по хозяйству управиться, а то Степанида на ночь тут останется приглядеть.

— Зря ты, Василь, Степанидой своей рискуешь, — Михай не уступал своих позиций.

Василь махнул рукой и пошел вниз по улице к своему дому. Гриц тоже встал:

— Да ну тебя, Михай, а просто доброту людскую куда деть? — повернулся и пошёл в другую сторону.

Михай остался один на один со своими думками. Пока суть да дело, солнце село и на деревню опустилась ночь. Дети принесли Степаниде работу, прялку и шерсти моток. Тихо шуршала в натруженных руках Степаниды нитка, проворачивалось со скрипом колесо старой, матушкиной прялки. Подопечные спали, Зенек тихо, а Марылька, тяжело дыша, всхрапывала и бормотала что-то в горячечном сне. Суматоха дня утомила Степаниду и она, в полудрёме, выронила намотанный клубок.

— Тётя Стеша, — послышался ей чей-то зов. Она оглянулась:

— Кто здесь?

— Это я, Марыля, вас зову.

— Вот и хорошо, девонька. Ну и перепугала ты нас всех. Думали — конец твой пришёл, — Степанида привстала, вглядываясь в лицо Марыльки, освещенное огнём печи.

— Да нет, хорошо всё, обойдётся, — спёкшимися от жара губами, тихо произнесла девушка, — идите домой спокойно, устали вы. Только дайте мне икону деда Демьяна, она в углу висит.

— Ну, что ты, я посижу, на-ка, выпей ещё отварчику, поспи, а я посижу тихонько, до утра.

Степанида наклонилась и поднесла к губам Марыли кружку с отваром. Та сделала несколько глотков, и в изнеможении упала на подушку.

— Нет, правда, идите, теперь всё образуется, только икону в руки мне дайте, и идите. Мне Зенек недавно говорил, что чудотворная она. Поможет мне её сила на ноги встать, завтра, к утру, я и поправлюсь.

— Да как же мог он тебе сказать, если жизнь в нём еле теплиться, — Степанида прислушалась к лежащей девушке.

— Да три дня назад сказал. А ещё сказал, дедушка похвалил меня, что икону вызволила. Идите-идите, спасибо вам, устала я шибко.

— Ну, смотри, твоя воля, — Степанида пошла к красному углу, сняла с полки икону и вложила в слабые руки Марыли, — пошла я, утром зайду.

— Я сама к вам завтра приду, — услышала она вслед шопот больной.

— Никак умом тронулась, девка, — пробормотала Степанида и вышла, осторожно прикрыв дверь.

На утро, у колодца, Степанида передала разговор, состоявшийся вечером в Марылькиной избе. И все согласились с ней, что от невзгод свихнулась девка. Но тут Груня оборвала их пересуды:

— Глядите, бабы, наша тронутая за водой идёт!

Все оглянулись. И правда, по улице, с коромыслом, твёрдой походкой к колодцу шла Марыля, на щёках горел здоровый румянец, а глаза светились счастьем.

— Здравствуйте, соседки, — стала набирать воду, — тётя Стеша, я же вам говорила, что икона поможет, а вы не поверили. Да и Зенек сегодня ночью в себя пришёл. Позвал меня, слова заветные сказал. Только не поняла я ничегошеньки, уж больно язык не понятный да диковинный был. А потом, по-нашему сказал, что скоро хорошо всё будет, — она улыбнулась, подцепила коромыслом вёдра, — ну, доброго здоровьица всем, пошла я. Надо Зенека помыть да обед сготовить, праздник у нас нынче, — и пошла вниз по улице.

— Ну, точно свихнулась, — Бася покачала головой.

— А я вам что говорила, — Степанида вздохнула.

— А какая разница, был один дурачок, а теперь парочка будет, если Зенек оклемается, — засмеялась Груня.

Все, кто был возле колодца, не одобряя высказывание Груни, зашикали на неё, а то, как Марыля услышит, ведь недалеко ушла? Груня махнула на них рукой, мол, шуток не понимаете, подхватила вёдра. Постояли бабы у колодца, поговорили немного, да пошли по домам готовить родным угощение. Ведь и в правду, праздник ко всем пришёл. Сегодня был Сочельник.

Марыля зашла в избу, поставила вёдра и повернулась в дверях, что бы выйти за дровами. Потом вернулась, подошла к Зенеку, постояла недолго, вглядываясь в его лицо.

— Ну что же ты никак в себя не приходишь? Такой праздник сегодня, Сочельник. Все радуются, к Рождеству готовятся, а ты всё хворь свою побороть не можешь, — вытерла набежавшие слёзы, — пойду я, печь растоплю да пирогов напеку, с ягодами, как ты любишь.

Ей показалось, что губы Зенеша тронула улыбка. Пригляделась и, отогнав от себя наваждение, пошла за дровами. За хлопотами не заметила, как ночь пришла, накрыла нехитрый праздничный стол и села под дедовой иконой вечерять.

— Ну, здравствуй, Марыленька, — нарушил её молчаливое одиночество голос.

— Кто это? — удивилась она.

— Это я, душа моя.

Она медленно, не веря своим ушам, повернулась к полатям. Зенек сидел на своей постели и улыбался.

— Боже мой, услышал господь мои молитвы! Вот радость-то, очнулся, хороший мой. Верила я, всегда верила, что придёт этот час, родной мой, миленький, — она бросилась к Зенеку, припала ему на грудь.

Плакала, но то были слёзы радости и счастья. Он нежно гладил её голову.

— Ничего, ничего, милая, не плачь, всё у нас теперь хорошо будет. Теперь поправлюсь я, помогать тебе буду, намаялась ты со мной за семь месяцев, устала. Теперь всю работу сам буду делать, — он взял в ладони её лицо и смотрел в родные, знакомые с детства, глаза. — Да что ты, какая это маята была. Только бога молила, что бы вылечил тебя.

— Да видел я всё, как тяжело тебе было, как ручки твои, маленькие, опускались, порой. Слышал, как плакала ты по ночам, да до утра, на коленях, возле дедушкиной иконы стояла. Всё видел, всё знаю.

— Да как же, ты видеть мог, если лежал, еле дышал?

— То тело моё не подвижно было, а душа-то не спала, а возле тебя находилась.

И тут Марыля отодвинулась от Зенека.

— Да как же это, я и не поняла сразу, так радость меня окутала. Ведь разговариваешь ты, и голос твой такой красивый, как ручеёк горный журчит и речи, чистые да нежные, прямо в душу ко мне льются.

— Это ещё не все изменения, что со мной произойдут, только время должно пройти ещё не много, два месяца и ещё чуть-чуть подождём, и к празднику сорока святых совсем поправлюсь я да крепко на ноги встану. И заживём мы с тобой, другим на зависть, — он протянул к ней руки.

Она снова склонила ему на грудь свою голову. Счастье, блаженство и чудная нега разлилась по её телу. Незнакомые чувства волновали кровь, казалось, душа была готова вырваться из тела и полететь над землёй, что бы поделиться своей радостью со всем миром. Так сидели они, молча обнявшись. Марыле просто не верилось, даже мечтать не смела, что выпадет на её долю ощутить в жизни такое счастье. Конечно, надеялась, да во снах девичьих, часто снилось ей, идёт она, по лугу, где трава не кошена, рука об руку, с молодым, пригожим хлопцем.

Только никогда лица она его не видела, но запомнила, как легко, радостно и надёжно было рядом с ним. И сейчас, обняв Зенека и, чувствуя его объятья, она поняла, что именно так всё было в том сне. Она отстранилась от Зенека, посмотрела в его глаза. Они были завораживающей красоты. Большие, карие, с золотисто-огненными прожилками, казалось, они заглядывают в самую глубину души Марыли. Густые, длинные ресницы, брови, как крылья птицы в полёте. Губы, цвета лепестков алой розы, припухлые, ярко очерченные, звали к поцелую. Марыля, испугавшись своих мыслей, покраснела и закрыла глаза.

— Хорошая, что с тобой? — она почувствовала тревогу в голосе Зенеша.

— Ничего, так я, — справившись с волнением, Марыля взяла его руку, — смотрю на тебя, вроде ты и не ты, изменился, но душу твою, добрую да нежную, я всегда такой и представляла. Чувствую, хоть лицо твоё изменилось, но она прежней осталась. Хорошо это, ой как хорошо. Так мне на душе радостно, покойно и чувство такое, что в прошлом осталось всё плохое, а впереди светлая, радостная жизнь ждёт. Ох, сердце как птаха бьётся, словно выскочить из груди пытается.

— Я тоже такие же чувства испытываю, моё сердце, как и твоё волнуется, вот, послушай, — он взял руку Марыли и приложил к своей груди.

Она почувствовала под своей рукой, как бугрились мышцы на его груди, как часто билось его сердце. Сильные, крепкие руки, широкие мужские плечи, ком в горле застрял, такой красивый не про её честь. Вот поправится и уйдёт в город, а там влюбиться, сколько красавиц вокруг него будет, богатых да знатных. Но погнала она эти мысли прочь. То потом будет, а сейчас хоть немного счастья на её долю выпало и проживёт она так, что бы ни одной минутки его не упустить.

— Мы всегда будем вместе, я тоже этого хочу, — будто прочитал её потаённые мысли Зенек.

Марыля покраснела и, смущаясь, отошла к печке, где стоял горшочек с травяным отваром. Набрала полную кружку и принесла ему.

— Надо выпить, Зенек, эта трава сил тебе прибавит, — поднесла к его губам, — никак понять не могу, что же произошло, как ты так изменился, что за чудо чудное! Столько времени прошло, а я перемен в тебе и не замечала.

Зенек выпил несколько глотков и взял Марилю за руку:

— Спасибо, родная, присядь. Что произошло, я расскажу тебе, потом. А сейчас, ты должна мне помочь и выполнить мою просьбу. Пойди к дедовой избе.

— Но, ведь нет её, сгорела она.

— Я помню. И как ты икону спасла мне тоже известно. Но дуб, что рос рядом, уцелел и по сей день там стоит. У самого корня большое дупло, так вот, обойди дуб с восточной стороны, залезь в дупло, там листва старая, развороши её, под ней растёт чудо-трава, светлооранжевого цвета. Кустики маленькие, размером с палец. Дед Демьян сказал, огромную, чудотворную силу она имеет, сорви девять кустиков и домой принеси, а остальные опять листвой закрой. А дальше дедушка подскажет, что с ней делать.

— Да полно тебе, Зенек, ведь дедушка умер давно, как же он подсказать может, — Марыля удивлённо посмотрела на него.

— А я вижу его и разговариваем мы. Он и сейчас здесь, с нами, говорит, что торопиться тебе надо, за разговорами нашими много время прошло, а тебе до восхода надо успеть. С первыми лучами солнца исчезнет трава.

— Пугаешь ты меня, Зенек, невозможно это всё. — Хочешь проверить? Подойди туда, где икона стоит, протяни руку ладошкой вверх, дед тебе знак подаст, — и, видя её нерешительность, подтолкнул, — иди, не бойся.

Марыля пошла к иконе и сделала, как он сказал. Ничего не происходило, она хотела повернуться и спросить Зенеша, зачем он над ней подшучивает, и почувствовала, как по ладошке пробежал, сначала, холодок, а потом сделалось сильно жарко и ладошку, словно иголочками покалывать стало. Она повернула голову и Зенек, увидел, как от удивления расширились её глаза, и на губах заиграла улыбка.

— Вот так чудеса?!

— Ну, поверила теперь? Придёт время, и ты сможешь его увидеть. А теперь, торопись, время кончается, скоро солнце взойдёт.

Она взяла фитилёк и начала торопливо одеваться.

Вся деревня гуляла, празднуя Рождество, пели песни. Детвора, не смотря на ночь, бегала по улице, играя в снежки. Молодёжь, с визгом и криками радости, распиравшими грудь, каталась с горки. Всеобщее ликование охватило всех. Мало в деревни праздников, а Рождество, один из самых радостных.

Марыля остановилась на минутку, глядя на гулянье: «Вот счастье-то, какие все весёлые, и у меня счастье. Так бы и рассказать всем, что бы разделили мою радость. Но торопиться надо, Зенек сказал, время мало осталось» И побежала огородами к Демьяновой хате.

Всё сделала, как было сказано. И правда, в дупле дерева, возле корней, нашла она ту траву заветную. Чудная эта трава была. Когда Марыля раздвинула залежалую листву, свет ударил в глаза. То светились эти кустики. Нежные, тоненькие стрелки-листики светлозелёного цвета с оранжевыми прожилками. Сорвала, положила за пазуху и побежала домой.

Гулянье в деревне было в самом разгаре. Но не до него было Марыле, домой спешила. Забежала в избу. Зенек стоял по середине хаты, в красивой одежде. Рубаха ни бархат, ни щёлк, а материя незнакомая, манжеты и воротничок, как на городских богачах видела. Жилетка с карманами, из дорогой кожи сшитая. Стол был накрыт дорогой скатертью. Яства диковинные, каких раньше она и не видывала.

— Боженьки, Зенек, откуда это всё? Что за одежды на тебе роскошные? Что за волшебство чудное, как в сказке, прямо!

— Я принёс всё это оттуда, куда смогу и тебя пригласить. Но надо время выждать. А ты ждать умеешь, терпения и веры у тебя не отнять. Хорошая ты и добрая, как те, кем мы были на свет рождены да в этот мир отданы. Всё, что на нашу долю выпало и дальше будет, то испытания нам даны, что бы проверить нас. Нелегко будет, но уверен, справимся мы. — Не пойму я тебя, говоришь непонятное, кем рождены? Я знаю, Тася была матерью моей, и братья да сёстры у меня есть.

— Не так всё, как тебе известно. Но про это позже. А сейчас дело надо сделать важное, а после я тебе всё покажу и объясню. А пока, сходи на родник за водой, тот родник, что за околицей.

Марыля бежала по улице, к роднику. Старики да дети по домам разошлись, только молодёжь ещё не угомонилась, шли по селу и песни пели. Все нарядные, с раскрасневшимися от мороза да веселья щеками, хохотали на всю улицу. Поравнялась Марыля с ними, Кася и Милош перегородили ей дорогу.

— Куда ты бежишь, торопишься? Праздник такой, пойдём с нами гулять-веселиться, что ты всё одна, от нас бегаешь да общества нашего чураешься. Мы к Касе гадать идём, пойдём с нами. Авось в зеркале и своего суженного увидишь.

— Спасибо вам за слова добрые, за приглашение, — поклонилась Марыля, — но знаю я своего суженного уже, и другого мне не надо, — сделала шаг в сторону, что бы обойти их.

— Уж не Зенека ли, хворого, ты полюбила? Какой же прок от него, убогого? — Кася округлила глаза, повернулась, подмигнула своим друзьям.

— А хоть бы и его, не всегда же он болеть будет. Вот выздоровеет, тогда и видно будет. Тороплюсь я, — и побежала дальше.

— Вот точно, с ума сошла от одиночества, не зря бабы говорили, — покачал головой Милош.

— Да ну её, ненормальную. Ты смотри на меня, моя голова тоже не здорова, да то от любви к тебе, — Кася прильнула к Милошу, заглядывая ему в глаза, — меня береги, зазнобу свою, а до других тебе не должно и дела быть.

— Да только ты у меня в голове, ни на кого не променяю, желанная моя, — Милош прильнул к её губам.

— Ну, хватит вам, любиться да нежиться, обещали свадьбу к осени, а сами.

Ганна смотрела на них, казалось, что она уже смирилась, но подружки увидели в её глазах искры ненависти к их счастью. Только Кася не видела, искрящихся злобой, глаз Ганны, она любовалась своим милым.

— И правда, дождаться не могу. И что твоему отцу в голову пришло, не дал благословения, — с досадой в голосе сказал Милош.

— А я почём знаю, сказал до следующей осени ждать надо. Ты думаешь, мне легко? Не меньше твоего мучаюсь, ничего, люба моя, подождём — Милош прижал девушку и впился в губы жарким поцелуем. Все, подмигивая и, еле сдерживая смех, рвущийся наружу, обошли их кругом, держась за руки. Захороводили вокруг целующихся:

— Милош с Касей голубки, поцелуи их крепки. Позабыли про друзей, не стесняются людей. Догоняйте, — и всей гурьбой побежали по улице.

Кася с Милошем, наконец-то, нашли в себе силы, оторваться друг от друга и устремились вдогонку за своими друзьями.

Пока мы били свидетелями этой сцены, Марыля уже добежала к роднику, набрала студёной воды и побежала обратно. На этот раз ни кто её не препятствовал, улица опустела.

Зенек ждал её за нетронутым столом.

— Ох, управилась, запыхалась. Вот водица, что дальше-то делать?

— Пока ты ходила, дедушка мне всё рассказал, — Зенек встал, — дай мне крынку глиняную, запри дверь да закрой окна, что бы никто, не дай бог, не высмотрел, что у нас происходить будет. Садись и отдыхай. Теперь моя работа.

Она недоверчиво посмотрела на него, но крынку дала.

— Я вижу, ты всё сомневаешься, подожди, скоро твои сомнения улетучатся.

Он забормотал что-то, налил в крынку воду, развернул тряпицу, в которой Марыля принесла травку. Свет озарил горницу. То был свет от пучка травы в руках Зенеша. Не переставая бормотать, он положил траву в крынку и поднял над ней свои ладони. Марыля прислушалась, но слов разобрать не смогла. На каком-то незнакомом языке произносил Зенек то ли молитву, то ли заговор. Вдруг она увидела, что от воды пошёл пар. В крынке забурлило, заклокотало, и сама крынка стала прозрачной, словно стекло. Травинки, убыстряя движение, поднялись со дна и растворились в воде без остатка. Крынка стала такой, как обычно. Зенек замолчал, и устало, сел на лавку. На лбу выступили большие капли пота, руки дрожали. «Господи, да что же это такое? — Марыля затихла, завороженная этим зрелищем, — силы небесные, чудеса прямо, да и только». Она подошла к Зенеку, села перед ним на корточки и взяла за руки. Его всего лихорадило, губы пересохли и потрескались, на шее вздулись вены, глаза были закрыты.

— Милый мой, да что же ты над собой так издеваешься, ведь слаб ещё, но откуда сила такая?

Он открыл глаза.

Марыля увидела, что подёрнулись они поволокой мутной от усталости.

— Ничего-ничего, родная, сейчас настоится отвар, выпью, и легче станет. Давай две кружки, тебе тоже надо выпить его выпить. — А мне-то зачем?

— Что бы смогла увидеть то, что я тебе должен показать.

— Боязно мне, — сказала Марыля.

Но сама не поверила в свои слова. Доверила она Зенеку полностью и тело, и разум, и душу.

— Ну, тогда, с богом, — Зенек тяжело поднялся, налил в кружки отвар и одну протянул Марыле, — пей, не бойся.

Первым выпил. Марыля посмотрела на варево. Кружка тоже стала прозрачной, а напиток в ней был чистым, и словно, радуга была в нём растворённая. Все цвета, что доступны нашему взгляду, были в этом отваре.

«Ну, будь что будет» — подумала Марыля, зажмурилась и выпила. На вкус это было сладковато-приторное, мятное, с горчинкой и что-то ещё, незнакомое.

— А теперь, дай руку и доверься мне, — Зенеш протянул ей руку и посмотрел в глаза.

Марыля, секунду помедлив, вложила свою ладонь в его. Краем глаза заметила, что из печки выскочил уголёк, и, искрясь, полетел на пол.

«Надо поднять, а то до беды не далеко» — успела подумать Марыля, но тут всё поплыло перед глазами, голова закружилась, тело стало лёгким и невесомым.

Очнулась она на поляне. Увидела деда Демьяна, собирающего что-то. Вдруг всё потемнело, с неба на землю, со свистом, упали два огненных шара. Дед не испугался, повернулся посмотреть, что произошло, и пошёл к тому месту, где упали огни. Марыля, чувствуя руку Зенека, сжала её и оказалась рядом с дедом.

— Дедушка, — позвала она.

— Он не слышит тебя, мы в прошлом, — услышала Марыля голос Зенека, — смотри дальше, все вопросы потом.

Она повернулась опять в сторону деда. Увидела, как Демьян нагнулся, будто разглядывал что-то на земле и поднял младенца, завёрнутого в тёмно-синюю ткань. Потом опять нагнулся, прислушался и поднял ещё одного ребёнка, но уже в серебристо-матовой материи. Покачал головой и, держа обоих детей на руках, ушёл в лес.

Марыля с Зенеком оказались в демьяновой хате. Дети лежали на столе. Дед развернул их покрывала. В иссиня-чёрной материи с золотистой каймой был мальчик, а в серебристо-матовой с серебряной каймой девочка. Мальчик по виду был немного старше, чем девочка. У каждого из них на груди, на тонких цепочках висели медальоны. Они были похожи на две половинки одного целого. Дед снял с детей медальоны, сложил их друг к другу и получился один круглый, большой, плоский. Что на нём было изображено, Марыля не разглядела, кто-то постучал в дверь хаты. Демьян пошёл в угол избы, к иконе, открыл сзади потаённую стенку и положил туда медальон, а детей отнёс за занавеску, на полати. В дверь вошла тётка Тася.

— Мама! — крикнула Марыля, но вспомнила, что её никто не слышит.

У Таси на руках был ребёнок, завёрнутый в её исподнюю юбку. Тася плакала и говорила Демьяну, мол, родила её на закате, но девочка не дышит и грудь не берёт. Дед взял ребёнка, положил на лавку, распеленал. Осмотрел, послушал сердечко и сказал, что мертвых оживлять, ему бог таланта не дал. Тася разрыдалась, дед завернул мертвую девочку, почитал над ней молитву и сказал Тасе, что сам её похоронит. А Тася плакала, не в силах успокоиться, и столько материнского горя было в этом плаче, что Марыля сама почувствовала, как полились слёзы из её глаз. Дав Тасе выплакаться, дед присел на лавку и сказал, что поможет ей излить свою любовь на другое дитя, найденное им сегодня в лесу. Тася, вытирая слёзы, посетовала, что за нелюди дитя в лесу бросили, но дед не сказал при каких обстоятельствах нашёл ребёнка. Пошёл к печке и принёс девочку. Тася развернула младенца, удивилась, что покрывальце необычное, ткань дорогая да не похожая на те, что ей знакомы. Предположила, может дитё богачей каких, но как в лесу, далеко от города оказалось, уж не беда ли какая приключилась с её родителями. Сокрушённо покачала головой, что маленькая, как новорожденная. Белокурый ребёнок с голубыми глазами, улыбался, тянул ручонки к Тасе. Демьян ответил ей, что следов трагедии в лесу не видел, и что произошло ему тоже неведомо. Так и порешили, возьмёт Тася найдёныша, да за своего ребёнка представит. И то будет их тайной от односельчан. Тася завернула ребёнка, попрощалась с дедом и вышла за дверь. Так у деда остался мальчик.

Марыля, чувствуя присутствие Зенека, повернулась к нему и спросила:

— Так этот мальчик — ты, а девочка, значит, я?

Зенек, молча, кивнул. Перед глазами Марыли промелькнула вся жизнь Зенека у деда, как болел он, как лечил его дед всякими снадобьями да отварами. Как помер Демьян, а что дальше с Зенеком было, то Марыля сама помнила.

Зенек всё ещё держал её за руку. Они снова оказались на той поляне, где Демьян нашёл младенцев. Она увидела Василя, Михая и Грица. Была ночь, но светло как днём. Мужики лежали возле костра и смотрели, разинув рты, как из земли вырастают два гладких, огромных камня. Как Зенек, прежний, подходит к камням, как из них выходят мужчина и женщина и что-то говорят ему. Слов она не услышала и повернулась к Зенеку. Он, предугадав её немой вопрос, поднёс палец к губам, давая понять, что бы ни о чём не спрашивала, а просто смотрела. Вся сцена на поляне прошла перед её глазами.

— Теперь ты всё видела. Нам пора, — Зенек прижал девушкук себе.

Они снова стояли по среди Марыленой избы. В её голове была мысль о том, что уголёк из печи упадёт на пол и до беды не далеко. Её взгляд упал на печку и, к своему удивлению, она заметила, что уголёк был в самом начале своего падения. Искрясь и потрескивая, он упал на пол, ярко вспыхнул и погас, подёрнувшись пеплом. «Как же так, а куда время подевалось, ведь столько я увидела?» она посмотрела на Зенека. Он улыбнулся и сказал:

— Теперь время и расстояние нам подвластны, — Зенек подошёл к иконе, достал из задней стенки медальон, разделил его на две половинки, как было на тех детях, одну половину одел на шею Марыле, а другую себе.

— Ну вот, это пока всё, что я могу тебе показать. Эти дети — мы с тобой, ты правильно догадалась. Обо всём остальном, пока сама думать будешь, а я устал сильно, мне ещё два месяца придётся сил набираться. Буду лежать в покое, как эти семь месяцев, разговаривать не смогу, но слышать тебя буду. А как день сорока святых придёт, тогда и встану я. А если в себе изменения находить будешь, не пугайся, так и должно быть. Теперь пойду лягу, силы на исходе, упаду ещё и придётся меня тащить, а надо тебя поберечь, голубку мою, — слабеющими руками Зенек обнял Марылю, и еле передвигая ноги, пошёл к полатям.

Марыля подхватила его, помогла лечь. Он вытянулся, улыбнулся ей, взял за руку:

— Ничего, милая моя, потерпи, чуть-чуть осталось и будем мы…

Его рука ослабела окончательно. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и выпустил руку Марыли. Она подоткнула ему одеяло, посмотрела на его изменившееся, но такое родное и близкое лицо и присела в ногах. Взяла медальон, что Зенек ей на шею повесил, разглядывала долго диковенную вещицу, а потом опять на спящего парня посмотрела.

«Господи, глазам не верю, что же это? Словно сон какой-то. А может, это и был лишь сон, отваром дедовым навеянный? Спросить у дяди Василя о том, что они на поляне видели или не надо? А вдруг они не помнят ничего да ещё за полоумную меня посчитают? Ведь просто волшебство, не иначе. Какого мы роду-племени? Откуда свалились? Что же всё это значит? А Зенек опять в беспамятство впал. Дождусь, пока в себя придёт, обещал же разъяснить мне всё. Так и решу, ждать надо. Как же он прекрасен, ладный да пригожий, а я? Обычная серая птаха, не то что барышни городские. Руки от работы как у старухи и глаза блёклые да выцветшие. Вот поправится, надоест ему жизнь деревенская и уйдёт от меня в город. Ну, будь что будет».

Глава 5

Эти два месяца тянулись невообразимо долго. Каждый день Марыля, делая обычные дела по хозяйству, по несколько раз подходила к Зенеку, но он лежал всё так же неподвижно, дыхание было еле уловимым. Он продолжал меняться, волосы стали совсем густые, чёрные и волнистые и в росте он заметно прибавил, ведь горб-то совсем пропал, уже и на полатях не помещался. Помня, говорил он, чтобы никто не заходил, да его не разглядывал, пришлось Марыле самой сколотить лежанку для него. Еле перетащила, таким он стал высоким да крепким. «Настоящий мужик уже, красивее да ладнее, чем наши парни. Вот бы мужа такого, да где уж мне, — смотрела она на Зенека и вздыхала с сожалением, — но ничего не поделаешь, а уйдёт если, то пусть будет счастлив, лишь бы ему хорошо было. Настрадался, намучился за жизнь свою, как никто другой счастья заслуживает».

Но однажды, штопая старенькую кофточку, глянула на свои руки и увидела, что стали они мягкими да гладкими. Вспомнила она про старенькое, потрескавшееся зеркальце, ещё отец, покойный из города привозил. Дорогой подарок он матери сделал, сказал, чудом выторговал на ярмарке у старика одного. А старик тот сказал, что когданибудь принесёт это зеркальце счастье. «Когда-нибудь посмотрит твоя дочка в него и увидит красоту свою, от всех скрытую». Мать подивилась диковинной штуке и сказала, что ей смотреться некогда, да мол, старая она уже. Пусть девчата перед зеркалом крутятся, у них вся жизнь впереди. Но сёстры Марылины сколько не смотрелись, себя такими же как в жизни видели и слова старика позабылись. А перед тем, как отцу помереть, лопнуло то зеркало на две половины. Одна вдребезги рассыпалась, а другая целым кусочком осталась. Мать сильно горевала, говорила, вдруг старик тот колдуном был, да стекло это проклятое, и велела выкинуть осколки с глаз долой. Но Марыля, как сердцем чуяла, ту половинку целую унесла, да в сарайке спрятала, а когда мать умерла, и все разъехались, кто куда, достала его и в дом принесла. Но сколько не смотрела, ни чего не менялось. Давно забросила его в сундук, не считая себя красавицей. Ведь с Касиной красотой не сравниться, так что в зеркало таращиться. А теперь почувствовала непреодолимую тягу посмотреть. Достала забытый за ненадобностью осколочек и краем глаза посмотрела. На неё, из мутноватого стекла, смотрела удивительной красоты девушка, с белокурыми волосами, струившимися крупными волнистыми локонами. Ярко-голубые глаза, в обрамлении пушистых, густых ресниц, как два маленьких озерца, отражающих блики солнца, блестели на лице. Кожа была матово-бархатистой, нежно-розового оттенка. «Вот тебе на, как же это получилось? Может это зеркало такую шутку надо мной шутит? Не верю я, что так может быть». И отложила зеркало, проверить ведь все равно невозможно. Только однажды, шла от колодца и встретила Милоша. Он, с охапкой дров шёл из лесу. Остановились поздороваться.

— Давно тебя не видно было, совсем ты со своим Зенеком умаялась. Когда ты всё делать успеваешь, по ночам что ли, за водой да дровами ходишь. Вроде как специально, что бы, не видится ни с кем да не разговаривать. Как дела-то у твоего хворого? Скоро ли поправиться или всё лежит как бревно?

Марыля подняла на Милоша глаза, посмотрела долгим взглядом:

— Ничего, уже скоро выздоровеет.

Подняла вёдра и пошла.

Как водой студёной обдало Милоша. Оторопел он, и слова не смог вымолвить ей в ответ, как язык проглотил.

«Господи, что случилось с ней! Чудо, как хороша стала! Одни глаза чего стоят. Как два бездонных чистых озера, так и манят. И лицом как-то светлее стала. А губки-то, губки, алые, влажные, так и кажется, что сладкие на вкус, как мёд. Боже мой, вот так красавица, аж сердце захолонуло. Куда Касе до неё?!». Так и стоял, ошалевший от Марылиной красоты, не чуя под собой ног. И долго ещё, не мог он прийти в себя от увиденной красоты. Вечером, на гулянке, у Ганны, Кася льнула к своему любимому, заглядывая ему в глаза.

— Что ты, мой коханый, на себя не похож, тихий, молчишь, слова мне ласковые не говоришь? Али разлюбил свою Касю? Неужели нашёл лучше меня, скажи, кто разлучница, уж я с ней поговорю по душам, ни кому тебя не отдам! Мой ты, только мой. И я тебя ни на кого не променяю.

Милош отмалчивался, обнимал Касю, на поцелуи отвечал без былого жара. Придя домой, долго лежал без сна в постели. Стояли перед ним прекрасные глаза Марыли, их бездонная, манящая глубина. С той поры, ловил он момент, что бы встретиться с ней, хоть словом обмолвиться. Но будто, избегала она его, завидя, переходила на другую сторону улицы или вовсе, забегала к кому-нибудь в хату, и долго не выходила оттуда. Не выдержало сердце, пришёл он как-то к её избе, долго ходил возле, не решаясь постучать. Но пересилило желание увидеть её ту робость, что незнакома была до этих пор, постучал в дверь. Не вышла, только ворохнулась шторка в окне. Ушёл домой, тоскуя и печалясь. На следующий день, подкараулил её возле колодца, схватил за руку, не в силах сдержатся, прижал к себе, задышал жарко в её, уже любимое и желанное лицо: — Словно, прячешься от меня. Не могу больше, полюбил тебя, сил нет терпеть, хочу видеть тебя, прикасаться к телу твоему желанному. Выходи за меня, любить тебя буду так, как ни кого, доселе, не любил. Ненаглядная моя, ласточка.

И начал целовать её глаза, щёки, потянулся к губам. Но почувствовал, как напряглась Марыля, кулачками в его грудь упёрлась, отстраняя от себя.

— Что, что желанная, али не люб я тебе? — ловя её взгляд, с горьким вздохом, спросил Милош.

— Не хорошо всё это, а то, как Кася увидит, или другой кто, да расскажут ей, зачем горе такое ей делаешь? — отошла от Милоша.

— Да что Кася, разлюбил ведь я её, бывает и так. Думал, что краше да любимеё её нету, хоть и пустая она, ластится как кошка, да только веселиться и гулять любит. А душа, словно, уголёк, чёрная, завистлива да злобой и ехидством пышет. А как встретил тебя тогда у колодца, да в глаза твои лазурные посмотрел, свою судьбу в них увидел. И понял, что только с тобой жизнь свою дальше вижу. Всё сделаю, что бы полюбила меня, на всё согласен, лишь бы ты моей была.

— Не надо, Милош, ни к чему всё это. Другого я люблю всем сердцем, и если его со мной рядом не будет, то и другого ни кого мне не надо. Прости и забудь меня, ни когда вместе нам не быть, мне этого не нужно. Прости, если горько тебе от слов моих, но вот тебе мой ответ, и другого не жди, не надейся, — взяла коромысло и пошла по улице.

— Нет, никогда не соглашусь я отступить, добьюсь тебя, чего бы мне это не стоило, крикнул ей в след Милош, глотая слёзы сердечной боли и обиды.

Как всегда, первым свидетелем всех событий в деревне оказалась тётка Бася.

— Вот так дела, — в её глазах мелькнули искорки радости, что во время толкнул её боженька на улицу выйти да увидеть всё своими глазами, — не иначе, скоро веселье у нас в деревне будет, уж Каськато чёрта с два, такое проглотит, да спуску ни одному, ни второму не даст. Побегу, по горячему Василисе расскажу, что видела. А уж онито на пару с дочкой, в миг решат, что делать.

И потрусила по улице к дому Василисы.

Марыля шла, почти бежала домой. Взволнованная происшедшим, она поняла, что не обманывало зеркальце, с ней действительно произошло нечто такое, что заставило трепетать душу. Самый красивый парень по ней с ума сходит! Вот так чудеса! Если бы раньше она бы порадовалась, а сейчас, её это только огорчило. Ни к чему это ей, ой ни к чему. Только Зенек был сейчас её светом в окне, её жизнью, её любовью. Сама не думала, что познает счастье такое. «А если Зенек меня не любит? Ведь не знаю я, что у него на душе твориться? Может, как к сестре относиться, а я мечтаю? Господи, как же я не подумала?! Ведь если принесли нас откуда-то, издалека, как он мне показывал, может мы брат с сестрой? Тогда, грех большой, любить его той любовью, какая сейчас в сердце моём. Что ж не спросила я его тогда?! Но, слава богу, завтра праздник и он в себя придёт, тогда и спрошу. Но как горько и больно, если это так, как думаю, окажется. Нет, промолчу, пусть не узнает ничего про любовь мою! Ведь такая радость в душе от любви этой, а как скажет мне, то выгорит сердечко моё дотла, не переживу я муку такую». Добежала до хаты, на силу отдышалась. Зашла и сразу к Зенеку бросилась. Он лежал, как прежде, только дыхание стало слышнее и чётче. Ресницы подрагивали, на щеках играл румянец.

— Лежишь, не слышишь меня. А хоть бы и был ты, таким как раньше, мне всё равно, всегда тебя любила, чувствовала, что душа твоя светлая да добрая. Ни лицом, ни телом покорил ты меня, а душой своей нежной, которую под телом искореженным, ни кто разглядеть не пытался, — сняла платок, поправила волосы, наклонилась к нему и, пересиливая робость, поцеловала в губы.

— Господи, как сладки уста твои, милый мой, желанный. Не знала, не ведала, что полюблю так сильно когда-нибудь, — посмотрела на его лицо, провела по волосам, показалось, что губы его тронула улыбка. Легла ухом на грудь, услышала, как часто-часто бьётся его сердце, обняла за плечи и расплакалась.

Слёзы падали на рубашку Зенеша горячими каплями, оставляя мокрые пятна.

— Хорошо, что не слышишь, значит, тайна моя со мной останется, — посмотрела на него, вытерла свои слёзы и села под иконой.

Бабий гвалт, как снежный ком с горы, нарастая, приближался к её хате. Марыля выглянула в окно. Целая процессия из баб и детворы бежали к её дому. Впереди, с развевающимися по ветру волосами, бежала Кася. За ней, что-то рассказывая на ходу и размахивая руками, поспешала тётка Бася. Девчата, вперемешку с детворой, завершала процессию, прихрамывая и крестясь, мать Каси, Василиса. «Ну вот, так и знала, не иначе тетка Бася всё видела да доложить успела. Ну, разговор не лёгкий будет, да ничего, нет моей вины» подумала Марыля, надела платок, бросила взгляд на Зенека. Почудилось, будто свет от него исходит, как в солнечном луче вроде лежит. «Ничего, любимый, всё хорошо, сама справлюсь, любовь моя мне силы предаст» подумала так и вышла на встречу разъярённой Касе.

— Ах ты змея, смотри, как вышла гордо, вроде и не виновата ни в чём, — подлетела Кася к Марыле, — иж, что удумала, Милоша моего отобрать. Да я тебе все глаза твои, бесстыжие, выцарапаю, да космы твои белые повыдираю. Кинулась с кулаками на Марылю. А та отступила на шаг назад, схватила её за руки. Кася почувствовала такую силу в марылиных руках, что, не удержав равновесия, упала на колени перед Марылей. Совладала с собой, подскочила и, уперев руки в бока, приготовилась к скандалу. Но Марыля, не дав ей и рта раскрыть, спокойно сказала:

— Зря ты, Кася, кричишь да себя позоришь. Что ты здесь представление устраиваешь, всю деревню собрала? Нет моей вины перед тобой, ни какого повода я Милошу не давала, а что на него нашло, то только богу известно. Есть у меня любимый, мой единственный и желанный, а до Милоша мне ни какого дела нет. А что бы милого не упустить, посмотри на себя, может, твоя вина, что охладел он, да на другую смотрит. Злости в тебе столько, что на всю деревню хватит и ещё останется. Только и знаешь, что насмехаться да язвить над людьми, а ему доброта и ласка нужны, да не такие, что от тебя видит, а настоящие, человеческие.

— Гляньте, учить вздумала! И откуда ты выискалась, такая умная, что бы людям жизнь ломать да горе в семью приносить, — тётка Василиса, наконец-то, добежала и встала впереди дочери.

— Ни кого я не учу, а тем более, горя и зла ни кому не желаю, только зря вы все ополчились. Пустите добро в души свои, и будет вам счастье да благословение божье. Уходите, покой моего суженного и любимого своими криками не нарушайте.

Повернулась и зашла в хату, оставив всех в молчаливом недоумении. Почему в молчаливом, потому что слова Марыли остудили запал скандалисток. Кася, тихо плакала, уткнувшись в плечо матери, девчата переглядывались друг с другом, да плечами пожимали, толком не понимая суть происходящего. Детвора разбежалась, потеряв интерес, когда драка не заладилась. И только тётка Бася, хитро улыбаясь, скрестив руки на груди, смотрела, как Василиса гладит дочь по голове и что-то шепчет ей на ухо. «Да-а, не получилось веселья. И откуда в этой пичуге столько уверенности и таланта? Надо же, Касю угомонила, да так, что та и слова вымолвить не успела. Да, вот дела так дела» повернулась и пошла, оставив Василису с дочкой с их слезами. А Марыля, посмотрев, что все разошлись, села под окном перешивать платье, какое ей Груня дала давеча, хотела, как очнётся завтра Зенек, встретить его в красивом одеянии. Уставшая от перепетий дня, не заметила, как заснула. Разбудил её солнечный луч, упавший через окно на её лицо. «Вот тебе на, как же так, уснула и работу свою не доделала» — досадуя на себя, подумала Марыля.

— Здравствуй, моя хорошая, не стал тебя будить, дал отдохнуть после вчерашней битвы, — услышала она голос Зенека и повернулась.

Он сидел за столом и пил что-то из кружки.

— Так ты что, всё слышал? — покраснела Марыля. — Ты забыла просто, я же тебе говорил, только тело моё недвижимо будет, а слышать и чувствовать я буду всё, — он лукаво улыбнулся.

«Боже мой, как я забыть могла? Значит, он слышал, как говорила я, что люблю его и поцелуй мой чувствовал?! — Марыле стало жарко, она отвернулась, не зная, куда спрятать своё пылающее лицо, — вот стыд-то, хоть сквозь землю бы провалиться!»

— Не стыдись, милая моя, самая любимая.

Он встал, подошёл к ней, взял за плечи и повернул к себе. Она подняла на него глаза.

— Но почему я вижу слёзы в твоих глазах? Я так рад был слышать твои слова, что душа моя порхала, словно бабочка. Ведь я тоже тебя люблю и жизни без тебя не представляю. Давай оденься, пора нам на люди выйти, да счастье наше показать всем, что бы поняли они, друг для друга мы созданы и наша любовь крепкая. Ты плачешь?

— То слёзы радости, любимый, нежданного счастья, что мне подарено судьбою — глаза Марыли, сквозь пелену слёз, светились нежностью, — я так счастлива, что кажется, сердце не выдержит, из груди выскочит.

— Моё тоже, послушай, — он прижал её голову к своей груди, — голубка моя.

Он взял в ладони Марылино лицо, посмотрел долгим взглядом в её глаза и прижался губами к её губам. Они слились в долгом, жарком поцелуе. Как тысячи солнц взорвались перед закрытыми глазами Марыли, по всему телу разлился жаркий пламень, в голове зазвенели колокольцы… «Так бы всю жизнь и простояла, чувствуя его объятья и поцелуй» — промелькнуло в голове Марыли. Еле нашли силы, что бы оторваться друг от друга наши влюблённые.

— Пойдём, Марыля, расскажем людям о любви нашей. Скоро в церкви служба начнётся. Я тебе наряд праздничный приготовил, одень его, хочу, что бы ты краше всех была.

И тут Марыля увидела, что посреди хаты, словно, в воздухе, висело необычайной красоты, платье, расшитое кружевами и дорогими каменьями.

— Господи, красота-то какая! Да разве ж посмею я такое богатство на себя одеть, что ж я панночка, не гоже мне в таких нарядах красоваться, — Марыля, смущаясь, потупила взгляд.

— Ты у меня, лучше всех панночек, вместе взятых, иди смелей, одевайся, — и тихонько подтолкнул её к платью.

Марыля, затаив дыхание, подошла к платью, тихонько потрогала его. Платье само собой, оказалось в её руках. Она повернулась, посмотрела на Зенеша и пошла за шторку. Зенек остался дожидаться свою любимую. Прошло не много времени, и Марыля показалась в новом наряде. Её прекрасные, золотистые волосы были собраны в высокую прическу, как делают городские дамы. Откуда только она знала, как это делается. Но сами собой руки сделали так, как надо.

— Марыленька, как ты хороша, просто королева, — Зенек подошёл к ней.

Она улыбалась, глядя ему в глаза.

— Да какая там королева, просто я так счастлива, так счастлива, то и предаёт мне красоту.

— Ну, пойдём, пора, слышишь колокола на церкви звонят.

— Ой, боязно, вот удивятся-то все, — Марыля провела руками по платью, вроде, поправляя и привыкая к нему.

— Я с тобой, а вместе мы сила. — сказал Зенек.

Вышли на улицу, Зенек взял её за руку, подмигнул, улыбнулся, ободряюще. Так и пошли они по деревне, рука об руку.

Глава 6

В церкви начиналась праздничная служба. Всё село собралось, все нарядные и весёлые, в самых своих лучших одеждах. Тихонько перешёптывались кумушки, обсуждая свои проблемы, мужики стояли молча, чинно, детвора разглядывала росписи стен церкви. И тут распахнулись двери и забежал маленький сын Степаниды, Василёк.

— Люди! Марыля с каким-то хлопцем идёт, такие красивые, как из города приехали. Все зашикали на него, нельзя в церкви кричать, а он бросился к матери, стоявшей у иконы богоматери, и, уткнувшись в подол, начал что-то ей рассказывать шёпотом, размахивая руками. Она плохо слушала его, стояла, вытирая слёзы. Вот уже месяц лежал её Василь, хворый. Так сильно болел, что и не надеялась она на его выздоровление. Всем святым уже молилась, да только надежда таяла с каждым днём. Шёпоток, под который она, тихо плакала, молясь богу, вдруг стих, воздух в церкви всколыхнулся от многоголосого людского вздоха. Степанида, вместе со всеми, повернулась к дверям. В церковь, держась за руки, входили Марыля с незнакомцем.

Вот так парочка они были! Оба высокие, красивые. Марыля в платье роскошном, каких в деревне, отродясь, ни кто не видел. «А что за парень с ней, незнакомый? Красив да пригож? Откуда он появился?» перешёптывались друг с другом люди.

— Здравствуйте всем, — поклонились вошедшие.

— Марыля, а кто это с тобой? Где ты такого гарного хлопца нашла, — тётка Бася первая опомнилась.

— Да что вы люди, не узнаёте что ли Зенека, убогого, демьянового воспитанника, — улыбнулся Зенек, оглядывая односельчан. — Да полно тебе, хлопец, совсем ты на него не похож. Мы-то его хорошо знаем, — послышались голоса с разных сторон.

— Да он это, просто болел сильно, а теперь вот выздоровел, поправился, — Марыляулыбалась.

— Да чем же от его хворобы, горба и полоумности вылечиться можно было?

— Бася всплеснула руками.

— А вот нашлось средство, любовь и доброта марылина подняла меня да изменила, и я ей по гроб жизни обязан, что, не смотря на вид мой неказистый, полюбила она меня ещё прежнего. За то бог и изменил меня, что бы вы её не клевали да сумасшедшей не называли.

Все молча слушали Зенека, не в силах осмыслить чудесные перемены, не верили глазам своим. Иначе, чем чудом это назвать нельзя было. Только двое селян, переглядываясь друг с другом, молча, наблюдали за этой сценой, не принимая участие. Как вы догадались, то были Михай и Гриц. Вышел батюшка, оглядел свой приход, не понимая, но чувствуя людское волнение. И тут увидел, как расступились люди, и по образовавшемуся коридору, к нему двинулась молодая пара. Присмотрелся он, узнал Марылю, только спутника её узнать не мог. Они чинно встали, чуть поодаль от всех, перекрестились.

— Благослови, батюшка, — поклонились Зенек с Марылей.

Батюшка перекрестил их и начал службу.

— Бог не объясняет нам своей воли и не заставляет верить в то, что он существует. Главное, что он сам верит в нас. Мы должны любить волю господа, как бы сурова и несправедливам она нам не казалась. У каждого из нас есть искра божья, обратитесь к ней в своих молитвах и неприменно ваши духовные и физические силы увеличаться многократно. Награда за стойкость и смелость велика, это ясность мыслей и избавление от физической хвори.

Зенек и Марыля слушали его слова, и обоим казалось, что говорит он только для них. А люди всё не могли успокоиться переменам с этой парочкой. В полуха слушал народ проповедь, продолжая шёпотом обсуждение. Только в конце службы, внимание людей переключилось на икону Николая Угодника.

«О, чудо, — прошёл шелест по церкви, — смотрите, мироточит икона! Спасибо, господи! Что за знак? Что Угодник сказать хочет?» опешили все. Отродясь, у них в деревне таких чудес ни кто припомнить не мог.

— Чудо, вот истинное чудо, смотрите люди, а восхвалите господа за добрый знак, — громко воскликнул батюшка.

Все, от мала до велика, начали креститься и бить поклоны.

— Значит, господь услышал наши молитвы, — закончил батюшка службу. Народ вышел на улицу, только Степанида всё ещё стояла у мироточащей иконы, истово молилась о выздоровлении Василя. «Может, то знак мне был, но как разгадать, к чему?», перекрестилась и пошла к выходу. В дверях её ждали Зенек и Марыля.

— Что случилась, Степанида? Почему в слезах в праздник? — спросила Марыля, дотронувшись до неё рукой.

— Ой, Марыленька, горе у меня, беда большая. Слёг мой Василь, уже как месяц лежит, плохо ему, видно, и не встанет уже, — расплакалась Степанида.

— Пойдёмте к вам, авось помогу, чем смогу.

В голосе Зенека столько уверенности было в голосе, что Степанида, ни слова не говоря, пошла за ним. Народ на улице, переглядываясь и шушукаясь, двинулся следом, к хате Степаниды.

Василь, действительно, был сильно болен. Лицо осунулось, землисто-серого цвета, глаза ввалились, дышал прерывисто.

— Ой, не жилец он, не жилец, — тихо говорили бабы, вошедшие в избу.

Зенек подошёл к больному.

— Рано тебе, Василь, в другой мир отправляться. Здесь ты ещё нужен, — нагнулся к уху Василя и зашептал что-то.

Все затихли, прислушиваясь, но слов разобрать не могли. Зенек, продолжая шептать, распрямился, провёл руками по голове Василя, по плечам, по рукам, взял его ладони в свои руки. Подержал их какое-то время, потом положил свои руки туда, где еле слышно билось сердце больного, провёл по его животу, взялся за ступни и шептал, шептал. На лбу Зенеша выступил пот, руки дрожали. Дыхание Василя участилось, пальцы рук стали вздрагивать, он глубоко вздохнул.

— Ой, господи, бабоньки, отходит, сердешный, — долетели до Степаниды слова шепчущихся баб, она всхлипнула и, не в силах сдержаться, разрыдалась.

Грудь Василя опустилась, он протяжно выдохнул.

— Ох, Васинька мой, да что же это, как же я без тебя с малыми детками останусь? — Степанида бросилась к мужу, упала на его грудь, её плечи содрагались от рыданий.

— Не плачь, теперь всё хорошо будет, встанет твой Василь и жить ещё долго ему, — с трудом произнося слова, сказал Зенек.

Марыля, со стороны наблюдая за происходящим, подбежала к нему, подхватила, чтобы не упал.

— Пойдём, мой хороший, пойдём домой, отдохнуть тебе надо, — говорила дрожащим голосом Марыля.

Все расступились, пропуская их. Так и пошли они по улице, провожаемые взглядами селян. Но только детвора побежала следом, а взрослые остались посмотреть, что с Василём дальше произойдёт. Степанида плакала, гладя по голове своего мужа. И тут Василь поднял руку и положил её на плечо жены. Открыл глаза, мутным взором окинул всех. — Хорошо мне, Степанида, легко как стало, — тихо произнёс он.

— Васенька, хороший мой, — Степанида всхлипывала, вытирая слёзы, — неужто в себя пришёл. Скажи, что хочешь, что дать тебе? — засуетилась она.

— Ничего, ничего, дай только водицы испить, горит всё внутри, — спёкшимися губами прошептал Василь.

Степанида бросилась к ведру с водой. Василь сделал глоток.

— Чую, отошла смерть от меня, но как, не ведаю, что помогло, чем лечила ты меня? — закрыл от усталости глаза.

— Ой, Васенька, чем только не лечила, ничего не помогало, а нынче Зенек пришёл, да шептал над тобой что-то, тут и очнулся ты. Прямо чудо какое-то, — Степанида улыбалась сквозь слёзы.

— Ничего не помню, устал я, — Василь вздохнул.

— Да-да, миленький, поспи, поспи. Уходите, не толпитесь, пусть отдохнет, — повернулась она к бабам.

Все вышли на улицу, но расходиться не торопились.

— Что это, чудеса да и только, — недоумевали все, — неужели это Зенек его в чувство привёл?

— Да то чудо нам показано было, помните, икона мироточила? — сказала Бася, — не иначе к этому, ещё прабабка моя говаривала, такое бывает.

— А может, к тому и мироточила, что у Зенека такие способности появились, забыли, что ли, как изменился он? — вышла на улицу Степанида.

— Да, прямо день чудес, да и только, — согласились все.

— Ну, посмотрим, что дальше, чую я, это только начало, — подал голос Гриц, мужики не пошли в хату Василя, а сидели, покуривая, на завалинке.

— Ну, и слава богу, что всё таким образом обернулось, — Степанида счастливо улыбалась, вытирая краем платка слёзы.

Все пошли по домам, готовиться к предстоящему гулянью.

Марыля привела Зенека домой и уложила на лежанку. Он, лежал тяжело дыша.

— Ну что ж ты так себя изнуряешь, ведь сам ещё не окреп, — хлопотала над ним Марыля.

— Так надо было, ты же помнишь, что Василь помог мне тогда, на поляне и потом переживал за нас. Ничего, это первый раз тяжело было, потом легче всё проходить будет, пока силой управлять научусь. Отлежу до вечера, на праздник пойдём, надо к людям привыкать, и что бы они к нам, теперешним, привыкали.

Гуляют праздники на селе широко, с размахом. Вытаскивают столы на улицу и, кто что может, то угощение и выносят. Обычно перед этим, собираются бабы у кого-нибудь одного, пекут пироги. Кто капустку квашенную, кто картошечку, всё несут, чем богаты. Пропустив по стаканчику другому, мужики курили, раскрасневшиеся бабы обсуждали события дня, ребетня бегала, играя, молодёжь плясала под звуки нехитрой деревенской музыки. Все затихли, завидя Марылю с Зенеком. Те подошли, поклонились честной компании.

— Доброго здоровья всем, — сказал Зенек, — как Василь?

Степанида встала и поклонилась ему:

— Спасибо, до земли передавал поклон тебе Василь. Лучше ему, отошла хворь, уже кушать попросил, даже стопочку за праздник и твоё здравие выпил, а ты знаешь, что это первый признак выздоровления.

— Ну и слава богу, мы очень рады, — Марыля улыбнулась, — хорошие вы люди, добрые, вот и помог вам бог через Зенека.

— Ну что ж вы люди, веселитесь, гуляйте и мы к вашему празднику присоединимся, пойдём, Марыля, в круг. Хоть и не танцевал я никогда, но думаю, что получится, ведь сколько раз я со стороны смотрел, как вы танцуете. Помню, какой плясуньей ты искусной была, — прошептал он Марыле на ушко.

Вновь, сначала робко, а потом всё громче, заиграли деревенские музыканты. Шагнули все в круг, начали танцевать, но оглядывались на Зенека и Марылю. А те казалось, не замечали ни кого, заглядывая в глаза друг другу. Зенек танцевал легко и умело, вроде всю свою жизнь мог. Марыля любовалась его умением. «Как же он прекрасен, смеётся от счастья. Не переживу, если с ним что случится», — думала она.

— Ничего со мной не случится, мы с тобой вместе со всем справимся, — словно прочитал её мысли Зенек.

Веселье побороло людское любопытство, и перестали люди на них внимание обращать. Лишь девчата молодые, игриво посматривали на Зенека да друг с дружкой перемигивались, норовили то плечом, то рукой его задеть, что бы на себя внимание обратить. А он и в правду был хорош. Высокий статный, в шёлковой рубашке, воротник кружевами отделанный, таких рубах никто в деревне никогда не видел. Волнистые черные волосы разметались по плечам, глаза искрились счастьем. Он с такой нежностью и любовью смотрел на Марылю, что девчатам, со свойственной им прозорливостью, стало ясно, не какими привлекательностями разбить эту пару не удастся никому. Только одному человеку не до веселья было. Милош, выворачивая шею, пытался поймать взгляд Марыли. Кася уж так, как никогда, вилась возле него, в глаза заглядывала, поворачивая его лицо к себе, шептала что-то ему на ухо. Но холоден был её любимый, не замечал её стараний. Оттолкнул, и ушёл подальше, к парням, которые не принимали участия в танцах. Остановилась Кася, посмотрела ему вслед, подружки бросились к ней. Что-то крикнула им, за музыкой и шумом не разобрать и убежала. Девушки, сочувствуя ей, бросали сердитые взгляды на Марылю. Но наши герои, будто не видели, какие вокруг них кипят страсти. А Милош постоял с друзьями, как-будто решил что-то для себя и пошёл к нашим влюблённым.

— Позволь, я с Марылей потанцую, не всё ж тебе с первой красавицей плясать, — голос Милоша прозвучал тоном, не терпящим возражения.

— А это пусть, она сама решает, её воля, — как оказалось, Зенеку тоже была присуща молодецкая задиристость, он посмотрел на Марылю, подмигнул ей.

— Да нет, смотрю полностью в твоей она власти, всё о тебе переживала, а потом вообще, пропала, возле постели твоей дни и ночи проводила, — друзья Милоша хорошо знали его, поэтому уловили в его голосе те нотки, после которых обычно драка начиналась. А Милош был первым силачом на деревне, равных ему не было.

— Да нет, не прав ты Милош, то просто любовью называется, — Марыля встала между ними, — напрасно ты, Милош, задираешься, прошу тебя, не порть праздник, поди, найди Касю, да помирись с ней, а нас оставь в покое.

— А что ж, твой милый, молчит, да за твою юбку прячется, — зло рассмеялся Милош, — али не может он, по-нашему, попростому, спор наш разрешить?

— Отчего же, могу, только, напрасно всё это, не хочу я скандала, — Зенек взял Марылю за руку, — мы хотим по-хорошему, подоброму жить, ни с кем не ссориться.

— А не бывает так в жизни, всегда приходиться свою правду и любовь любыми способами отстаивать, — Милош еле сдерживал себя.

— Ну что ж, если ты так считаешь, то давай, разберёмся, как ты привык. Отойди, Марыля, — Зенек посмотрел на свою любимую, — иди, не бойся за меня.

— Не надо, Зенек, ведь он сильный да здоровый, а ты слаб ещё. Уйди, Милош, от греха, не совестно тебе? Всё бы драться да скандалить, ведь сказала, что не нужен ты мне и никогда я тебя не полюблю, — Марыля начала плакать, — люди, ну остановите их, что ж молчите, словно в рот воды набрали?

И правда, все стояли и молчали, ожидая, чем всё закончится.

— Ах, бесстыжий, что ж ты девку мою позоришь, ведь поженить мы вас хотели, а ты что вытворяешь? — подскочила с кулаками к Милошу тётка Василиса.

Милош схватил её за руки и тихонько оттолкнул от себя:

— Уймись, тётка Василиса, отойди от греха. Кася твоя как липучая смола, пристала, не отстаёт, а я Марылю люблю и никому её не отдам, ни ему, — он кивнул на Зенека и сжал кулаки, — ни другому. А с тобой мы сейчас должны наш спор разрешить, долго я ждал этого дня.

— Я готов, — Зенек пристально посмотрел на Милоша.

Тот не заставил себя ждать и бросился на Зенека. И вдруг, как сила какая-то откинула Милоша назад, на несколько шагов. Все остолбенели, ведь точно видели, что Зенек руки не поднял. Милош встал, тряхнул головой, приводя себя в чувство, и снова ринулся в бой, и опять произошло то же самое, только теперь он отлетел ещё дальше.

— Может, хватит, Милош? Не заставляй меня применять силу, не хочу я драться, — Зенек был абсолютно спокоен в отличие от Милоша.

— Да я сейчас поломаю тебя.

Милош опять поднялся и снова потерпел поражение. Только теперь он долго не мог прийти в себя. Хлопцы подбежали к нему, стали тормошить, приводя в чувство.

— Напрасно ты лютуешь. Я и сам не смел ждать такого чуда, что полюбит меня самая лучшая девушка на свете, — Зенек вэял Марылю за руки, — а уж я-то как её люблю, что слов не хватит рассказать.

Милош встал, посмотрел на счастливую пару, махнул рукой и пошёл по улице в сторону леса, чтобы никто не видел его слёз. Никогда ещё не терпел он такого позора, всегда первым был. А тут? Какой-то Зенек убогий, которого и за человека никто никогда не считал. Но ещё больнее было оттого, что любовь неразделённая, как гвоздь ржавый, рвала его сердце на куски. До ночи бродил Милош по лесу, чтобы не идти в село, не видеть никого. И созрел у него в голове страшный план.

После того, как ушёл Милош, веселье немного утихло сперва, но выпивка будоражила кровь, и пошёл народ опять впляс да празднование. Друзья Милоша посматривали на Зенека, да о чём-то переговаривались. А девушки, с ещё большим любопытством, разглядывали, да обсуждали как красив он да силён. Наши кумушки Степанида, Бася и Груня успокаивали Василису. Та плакала, что дочка бедная, столько позора на их голову.

— Да полно тебе, Василиса, всё образуется, побесится Милош да успокоиться. Первый раз что ли? Завсегда мужики, пока не нагуляются всласть, к дому не прибиваются. Так что, всё равно, готовься к осени свадьбу играть.

— Ой и не знаю, бабоньки, как-то Кася моя переживёт это. Где вот она? Куда убежала? Ведь любит она его, паразита, больше жизни любит. Ох, сердце не на месте, пойду искать, как бы не сделала чего с собой, — поднялась, со вздохом, и пошла. — Да, вот так дела. Я всё понять не могу, что это со Зенеком сделалось? И Василя твово излечил, и Милоша как побил, ты видела, Стеша? Ведь он даже руками его не трогал?! А тот, вроде, как о стену ударился и отскочил, будто горошина, — Бася округлила глаза и посмотрела на Степаниду.

— И для меня это диковенно, но может, Демьян его научил, только пока он говорить не мог, то и не показывал своё умение, — Степанида пожала плечами.

— Да что умение, а какой он красавчик-то стал, вот где чудеса. Вот бы проверить, всё ли в нём изменилось, — Груня причмокнула губами, — уж давно любовных утех мне не доставалось.

— Ну, и бесстыжая ты, Грунька, всё бы тебе о мужиках думать, — Степанида покачала головой.

И тут, первый раз, кумушки заметили, что на глаза Груни навернулись слёзы.

— А то вы не знаете, что молодой я одна осталась. Ваши-то мужики до сих пор при вас, А мой-то, Петро, только и успел, что детей мне оставить, а счастья бабского да любви я испытать не успела, — сняла платок, тряхнула головой, рассыпав каштановые волосы по плечам. И бабы увидели, что вполовину седые у Груни волосы. Плакала, тихонько всхлипывая, их подруга, над долей своей, над одинокой бабской судьбой.

— Ну что ты, Грунюшка, не плачь, — Степанида обняла её за плечи.

А Груня, досадуя на свою слабость, ведь привыкли считать её сильной, вытерла платком слёзы, подобрала волосы, улыбнулась и сказала:

— Да то вино плачет, а я, ведь, на самом деле, самая счастливая и всё у меня хорошо, Детки здоровы, и сама ещё собой хороша. Эй, принимайте вкруг новую плясунью, — и пошла, пританцовывая к веселящейся молодёжи.

— И всё-таки, странно всё это, что за сила проснулась в Зенке? — Бася, в раздумии, нахмурила брови, — помнишь, как в хате Демьяна свет был? Может и вправду, с нечистым дело связано?

— Ой, и не вспоминай, Бася, так стыдно за то, что мы сделали тогда, в глаза парню смотреть совестно, — Степанида покраснела, — но икона-то мироточила, а это верный знак, что господь с нами, о таких чудесах даже старики на своём веку не помнят.

— А может, и плакал Угодник, что бесовское испытание на нашу голову свалилось? — Бася прищурила глаза и кивнула в сторону Зенека.

Замолчали кумушки, задумались, кто из них прав. Но ещё одна парочка раздумывала над этим. Михай и Гриц, опорожнив полбутылочки заветной, тоже не могли прийти к единому мнению по поводу таинственных перемен со Зенеком и Марылей.

— Говорил я, что на поляне чудо произошло, оно-то Зенека и поменяло. Помнишь, что камушки ему дали те люди диковинные? Видать в них-то и была сила заключена — Гриц закурил.

— Но то не знаем, от кого эта сила, вот что плохо, — Михай глянул на него, — а вдруг, то бесы были, и появились-то страшно, я думал и смерть пришла. Ведь они в любом виде могут приходить?

— А я верю, что это добрый знак был, и нам от этого только польза будет, — не соглашался Гриц.

Но был ещё один человек, который пристально смотрел на Зенека, Евдокия. Уехал в город её муж, полгода уже прошло, а от него ни слуху, ни духу. Измучилась вся душенька, изболелось сердечко. Что с ним, жив ли, а может, помер уже, да закопали его косточки, а она и могилку не знает? В церковь ходила, свечки всем святым поставила, у батюшки спрашивала. Но ответил он, что ждать надо, да богу молиться, что бы вернул домой кормильца. Но нет покоя, неизвестность всю душу вымотала. Решилась, подошла к Марыле, может, присоветует что-нибудь.

— Спроси у Зенека, может он подскажет, что мне делать, как узнать, где мужик мой, — плача, спросила она Марылю.

— Хорошо, не плачьте только, сейчас спрошу, — и пошла к Зенеку.

Он, в окружении детворы, что-то рассказывал им. Дети смеялись и наперебой задавали ему свои детские вопросы. Марыля подошла и заговорила с ним вполголоса. Он кивнул, ответил ей. Вернулась Марыля к Евдокии и сказала:

— Приходи сегодня ночью да принеси рубаху мужа.

Засветились счастьем и надеждой, потухшие от слёз, глаза Евдокии.

Как пришла ночь, робко постучала Евдокия в дверь к Марыле.

— Всё сделала, как вы сказали, вот рубаха.

— Садись на лавку, положи рубаху на колени да глаза закрой, — сказал Зенеш и присел к ней.

Вздохнула Евдокия, приготовилась. Зенек провел своей рукой по её глазам и положил руку на её темя. Перед глазами Евдокии появилась картинка. Большая рыбацкая лодка качалась на волнах. Артель рыбаков вытаскивала из воды невод с рыбой. Среди них увидела она и мужа своего. Старался он, рубаха от пота вся мокрая была, на шее жилы вздулись. Потом картинка сменилась, муж был в каюте у капитана. Капитан хвалил его, что работник он хороший, и сделает он его своей рукой правой, будет муж парней отбирать на лодку, работящих и старательных, и жалование ему повысят за его отношение к работе. Уважали мужа люди за доброту и справедливость. Быстро сменялись картины трудовых дней, дошли до того, как отпросился муж у капитана домой ненадолго съездить, да подарки и заработанное отвезти. Пошёл навстречу своему работнику хорошему капитан и согласился. Пришёл муж на квартиру, где жил, достал из-под пола мешочек, денег много накопил, пересчитал, доволен остался. Пошёл на улицу, ходил по городу, много подарков набрал домочадцам, напоследок, зашёл в лавку старую. Смотрел, перебирал вещи, что там продавались. Увидел бусы, из янтаря сделанные, а на них подвеска, восьмиугольник, а посередине, черный шарик вставлен, серебреными искорками переливается. Понравилась безделушка мужу, подумал, что заломит сейчас продавец цену. А продавец, старичок благообразный, с седой бородкой и глазами добрыми, назвал такую цену, что по карману была. Сговорились быстро, по рукам ударили. И тут вошёл в лавчонку, молодой, красивый мужчина, в дорогих одеждах, видать, роду панского. Загорелись глаза его огнём, как увидел он в руках у мужа эти бусы с подвеской. Ничего не сказал, походил немного, посмотрел товар, прислушиваясь к разговору продавца и мужа, и вышел на улицу. Попрощался муж со старичком и тоже вышел. А тот молодой человек дожидался его на улице. Остановил и предложил мужу продать ему эту безделицу, и назвал свою цену, в десять раз выше, чем муж заплатил. А муж ответил:

— Человек вы по виду не бедный, такую вам любой умелец сделает, а то и ещё краше. Янтарь, как галька прибрежная, везде валяется, а висюльку эту любой кузнец выкует, только камешек вставлен приметный, но вы и бриллиант себе позволить можете. Я человек простой, у жены моей никогда украшений не было, давно я из дома ушёл, она одна с малыми детками осталась, хочу повиниться, что бросил её на долго, да подарок подарить.

Зло сверкнули глаза незнакомца, лицо исказила страшная гримаса, но справился с собой быстро и сказал:

— Жаль, что не договорились мы с тобой, — повернулся и ушёл.

Муж постоял, посмотрел ему в след, подумал, что напрасно обидел человека, не уступил, может, чем-то дорога была этому парню вещь проданная, да и цену он хорошую давал, можно было много чего ещё накупить. Но да дело сделано, чего теперь думать и гадать.

Пошёл на площадь, где обозники собирались. Договорился с теми, кто в сторону его села ехал, сел на бричку и обоз отправился в дорогу.

Ехали долго, до самой ночи. Разговорился муж с хлопцем одним, на чьей телеге ехал, рассказал, откуда он и где был, про жену и деток. Остановились на ночлег. Узлы с подарками муж оставил, а женин подарок за пазухой держал, взял ведро да на речку за водой пошёл. Набрал воды, повернулся да чуть от страха в воду не упал. На большом камне, что возле воды был, сидел тот парень, что в лавке был.

— Как же догнал ты нас? Ведь никто за нами следом не ехал? — удивился муж.

— Про это тебе знать не дано. Обидел ты меня сильно, там, у лавки, не продал вещь, что сердцу моему дорога. По доброй воле уступить ты мне должен был, а теперь, по-другому всё обернётся.

Услышал муж в голосе парня страшные нотки, обомлел, испугался, сердцем почуял, что сейчас произойдёт непоправимое. Взмолился:

— Отдам я тебе безделицу эту, ни каких денег от тебя не надо, только не делай мне зла.

— Увы, не могу я теперь иначе поступить, ты сам свой выбор сделал, — ответил ему незнакомец.

Выкатились из глазниц глаза мужа, захрипел, вроде, кто душил его, схватился за сердце, огнём под его руками грудь занялась. Так пылающим факелом и упал в воду. Девичий смех зазвучал над водой, и в брызгах появились прозрачные силуэты хрупких фигурок. Закружились они над местом, куда муж упал, как водоворот сделали, нырнули гурьбой вслед. И над омутом, вроде, как на нити невидимой из воды показалось то украшение, из-за которого смерть пришла. Проплыло над водой и в руку незнакомца легло. Посмотрел он на него, сжал в руке и пропал.

Ждали-пождали обозники водоноса, и пошли искать. Но ночью много ли найдёшь? Кричали, звали, ни ответа. Отложили поиски до утра. А утром нашли только ведро, ни следов, ни одежды его на берегу не было. Погоревали, посетовали, видать, утонул или сом его утащил, бывали такие случаи. Вернулись к костру, пора было в дорогу собираться. Парень, на чьей телеге утопленник ехал, сказал, что деревня эта не далеко от его стоит. Заедет он, что бы подарки семье покойного отдать, да сказать, какое горе приключилось. Да добавил, что хвастал покойный, мол, девчата у него в селе больно уж красивые, да ладные, а он холостой, может, найдёт там своё счастье.

Зенек открыл глаза, подумал, при каких обстоятельствах муж Евдокии утонул, ей знать ни к чему. Провёл по её глазам рукой, и очнулась она. Тряхнула головой, отгоняя наваждение, заплакала:

— Ну вот, хоть и горькое горе, но теперь знаю я, что с ним случилось, — плакала, не вытирая слёз, — как же теперь жить мне и деток поднимать одной? Как же так он не осторожно, оступился да в воду упал, а там видать, дыхание у него перехватило и не смог выбраться. Может, омут там был бездонный, и затянуло его? Вот беда, так беда, так глупо смерть свою нашёл и до меня не доехал.

— Не плачь, не плачь, Евдокия, мир не без добрых людей, помогут, — Марыля присела к ней и гладила по руке. Поднялась Евдокия на ставшие в миг непослушные ноги.

— Встань к иконе, да помолись и полегчает тебе, поможет она горе твоё пережить, духом не упасть, да к жизни теперешней без мужаприготовит.

Долго стояла Евдокия у иконы, что говорила, о чём просила, то никому не ведомо. Смотрела на лик святой. Слёзы по щекам катились. Марыля с Зенеком не мешали ей, сидели молча. Постояла ещё не много Евдокия, слёзы высохли. Повернулась к хозяевам.

— И правда, легче стало, вроде, кто надоумил меня да на путь вывел, голос слышала, что хорошо всё будет. Не оставит меня господь добротой своей. Спасибо вам, дай бог здоровья за доброту вашу, — и вышла из избы.

— А что произошло-то там, что вы видели?

— Заработал её муж денег, да ехал сюда, вёз подарки, но утонул по дороге при странных обстоятельствах, но о них я тебе позже расскажу. А теперь, давай спать ложиться, утром дел у нас много будет.

Глава 7

С утра отправился Зенек по хозяйству работать. Залез на крышу, отремонтировал, чтобы дождём не промокало. В сарай пошёл, там стайку поправил. И Марыля, не скрывая радости, хлопотала по дому, украдкой наблюдая за ним, любуясь. «Как же хорошо, господи, какое счастье! Вот и пришёл в мой дом хозяин. Какая жизнь теперь начнётся у нас в любви и согласии! Даже поверит трудно в такой подарок от бога. А какие детки у нас будут красивые!» — запирало дыхание у Марыли от счастья. Так в работе и день прошёл, поужинали и вышли на улицу, посидеть на лавочке возле дома. Услышали, как по деревне детвора бежала с криками, что мол, хлопец незнакомый к их селу на коне скачет. И правда, со стороны большака, по полю, скакал кто-то. Въехал в село и остановился возле колодца. А там стояла Ганна и воду набирала. Попросил парень воды напиться. Наклонился к ведру, отпил и поднял глаза на девушку. У той щёки зарделись, засмущалась под взглядом такого парня пригожего наша Ганночка:

— Что ж ты так смотришь на меня? — Смотрю, что и в правду, у вас красавицы живут. Не ждал, не ведал, что чужое несчастье мне счастье принесёт.

— О каком таком несчастье ты говоришь? — заинтересовалась Ганна.

— Скажи мне, где хата Евдокии. Привёз я подарки от её мужа.

— А что ж он сам не приехал? — Ехал он к ней повидаться, да беда по дороге приключилась, утонул, а я вот решил привезти да отдать ей то, что он в городе заработал. Не легко ей придётся теперь одной, а его добро ей пригодится. Вместе мы ехали, да хвастал он, что красавицы писаные девушки у вас живут. В том я только что сам убедился, — взял Ганну за руку, — а скажи мне, есть ли у тебя жених на примете, любишь ли кого?

— Любила, да только прошла любовь, разбил он моё сердце, на силу кусочки собрала, — Ганна опустила голову, потом подняла глаза на парня.

— Выходит, свободно, — Ганна, кокетливо, потупила взор и высвободила свою руку из его руки, — нешто, ты мне её предложить можешь?

— Ох, и глаза у тебя, как омут затягивают, — улыбнулся парень, — значит, свободно твоё сердце для любви новой?

— Похоже, могу, как огнём опалил меня взгляд твой, не смогу теперь его из сердца вытащить. Отдам Евдокии подарки, поеду к себе домой, родителям расскажу, что встретил любовь свою и жди сватов от меня. Помру, если откажешь.

— Да как же так, ведь не знаешь ты меня совсем, а может, характер у меня дурной, да не по нраву тебе будет, — Ганна улыбнулась, но в глазах ожидание было, что продолжит он речь свою именно так, как ей хотелось сейчас, понравился тоже парень девушке с первого взгляда.

— У дивчины с такими глазами не может быть характер скверный. Чую я, по сердцу мне всё будет, что с тобой связано. А в искренности моей убедишься, когда сватов на своём дворе увидишь. А сейчас, покажи мне, где Евдокия живёт.

— А недалеко живёт, ваккурат возле дома моего и её хата стоит, — сказала Ганна, подхватила коромыслом вёдра и пошла по улице. Парень взял под уздцы своего коня и двинулся следом, оглядывая стройную девичью фигурку.

Евдокия стояла возле тына. Донёсся до неё слух, что по её душу проезжий. Подошёл хлопец, поклонился, поздоровался. Пригласила Евдокия его в хату. Снял он седельную сумку и мешок, пошёл за ней следом. Недолго разговаривали в избе, вышла она его провожать, попрощались. Повернулся хлопец к дому Ганны. А она стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Перемахнул парень через плетень, подошёл к ней.

— Чтобы не сомневалась ты в решении моём, познакомь меня сейчас со своими родителями. У меня, как знал, и подарочки есть.

Ганна, еле сдерживаясь, дрожащим от волнения, голосом позвала отца с матерью. Вышли те из дома. Парень поздоровался:

— Поклон вам низкий, хочу просить я, чтобы отдали за меня вы дочь свою. Отец Ганны молчал, а мать, всполошилась:

— Да как же так быстро сговорились вы? Ведь, первый раз друг друга увидели?

— Бывает и так, сам не ожидал, а как встретил вашу дочку, так и полюбил сразу и чувство моё искреннее. Поеду домой, поговорю с родителями, они у меня люди хорошие и мне и моему выбору препятствовать не будут, уговор у нас, что как решу, на то они своё благословение и дадут.

— Ну, коли так, будем ждать, — сказал отец, — а сейчас, пойдёмте в хату, да поговорим спокойно, расскажешь нам, кто ты и откуда, — и все пошли в дом.

Быстро разнеслась весть об этом по селу. Услыхали новость и Зенек с Марылей. Порадовались за Ганну, знали, что любила она Милоша любовью безответной. Да видно, выгорело сердце дивчины, а тут и новая любовь в нём поселилась да к жизни его возродила.

Зенек с Марылей жили душа в душу. Марыля по дому трудилась, а Зенек, как Демьян, в лес ходил, травы собирал. Приходили к нему люди со своими проблемами да болячками. Ни кому не отказывал, всем помогал, и тем, кто никогда не обижал его с детства, и тем, от кого слова доброго не слышал.

Однажды, в лесу произошла встреча Зенека с тёткой Василисой. Косила она сено на поляне. Травы в этот год выросли на удивление, сочные да густые. Работала Василиса споро, торопясь до заката побольше наработать. Махала косой, песню напевала, да, как-то неловко, повернулась и распорола ногу, ту, на которую с детства прихрамывала.

— Ой, лишенько, да что ж за напасть на меня, и так еле хожу, — завыла от нестерпимой боли Василиса, пытаясь перевязать ногу, — Ой, боженьки, кровь-то так и хлещет, как же до деревни доберусь?! Так и истеку тут кровью! Ой-ёй-ёй! И звать на помощь не кого!

И тут на поляну вышел Зенек.

— Что случилось? Слышу, кричит кто-то, думал, я один в лесу.

— Ну, слава богу, хоть ты здесь, знать, не смерть моя ещё.

— Да что ж вы её поминаете, вам долго жить ещё.

— Да видишь, как ногу располосовала, ни как кровь остановить не могу, думала, и помру здесь, — Василиса сидела на земле, качаясь из стороны в сторону.

— Да, рана глубокая, ну да ничего, сейчас дело поправим, — сказал Зенек, осмотрев рану, — потерпи, больно будет.

Нагнулся он к ноге, положил ладонь на хлеставшую кровь. Закричала Василиса от боли, закатила глаза и откинулась навзничь. Но быстро пришла в себя. Посмотрела туда, где рана страшная была, а там, только маленькая белая полоска, тонюсенький шрамчик остался. — Боже, боже, вот чудо, да и только?! Как же ты сделал это? Глазам не верю? — поднялась, оперлась на ногу, — и не слышно ничего.

Сделала робкий шаг, потом ещё один, потом ещё.

— Смотри-ка, и хромота прошла? Да как же это? Ведь, от роду хромала, куда всё делось? — топнула ногой, пританцовывая, пошла вокруг Зенеша, — ты, прямо, волшебник! Вот, спасибо так спасибо! Кажется, что помолодела лет на двадцать.

— Вот и хорошо, я рад. Мне пора идти, до заката ещё травы надо набрать. До свиданья, тётка Василиса, — повернулся и пошёл в лес.

Уже не до косьбы стало. Побежала Василиса в село, рассказать всем о своём чудесном исцелении. Возле колодца, как обычно, собрались бабы.

— Смотрите, кто это бежит? — Груня присмотрелась, — никак, Василисаторопиться.

— Да ты что, хромоножка что бы так поспешала, где это видано, — Бася прищурилась.

— Да точно она! Сама не пойму, что с ней, — Груня утвердительно кивнула.

Рассеяв всяческие сомнения кумушек, к ним, и в правду, легко подбежала Василиса.

— Посмотрите, бабы, какое чудо со мной произошло, — переводя дыхание, она притопнула ногой, отдышалась и пошла плясать, руки в боки вокруг обалдевших подруг.

— Ну, надо же, глядите, не хромает совсем, да что ж такое? — Бася упала на колени, дёрнула Василису за юбку, стараясь приподнять её, — дай-ка посмотреть, может, молодую ногу в лесу нашла?

— Да нет же, моя ноженька. Махнула косой на поляне, да до кости распорола, кровищи-то было, море-океан, смотрите, весь подол залила. На моё счастье, Зенек из лесу на крики мои вышел, положил руку на рану, такая боль началась, что света белого не видно, а потом, прошло всё. Затянулась она, смотрите, только тонюсенький шрамчик остался, и хромота прошла, вроде и не было вовсе, — показала ногу всем, притопнула и продолжала рассказ, — ушёл обратно в лес, даже опомниться не дал. Поблагодарить не успела. Побегу, соберу гостинец да к ним пойду, дождусь его, спасибо за чудосказать.

Домочадцы обрадовались чудесному исцелению. Только Касе радость не в радость была. После того праздника, где Зенек её милого опозорил, возненавидела она эту парочку. Как встретится с Марылей, то еле сдерживала себя, чтоб не вцепиться в её лицо, счастьем озарённое. Пыталась Марыля поговорить с ней, но Кася сказала как-то:

— Не подходи ко мне, не доводи до греха, видеть тебя не могу. — Напрасно ты так, Кася, не виновата я, что так вышло и Зенек не виноват, не держи на нас зла.

Но не было у Каси ни в сердце, ни в уме покоя и понимания. Задыхалась от злобы не в силах совладать с собой. С того случая не видела она Милоша, избегал он её. Да и в селе никто его не видел. Среди дня не выходил он на улицу, чтобы не встречаться ни с кем, не ловить на себе взгляды сочувствия или злорадства. Только детвора дотошная, передавала родителям, что иногда, по ночам, пробирался Милош, прячась за кустами, к хате Марыли и кружил возле до утра. Собралась, как-то с духом Кася, пошла к нему. Встретила её на пороге мать Милоша.

— Скажите, что пришла поговорить с ним, нет сил больше не видеть его. Всю душу мою вымотал.

Пошла мать в избу, но быстро вернулась:

— Сказал, чтобы уходила ты, и не приходи больше, не хочет он тебя видеть.

Горько, ох как горько было Касе от этих слов. Побежала домой, вся в слезах. Дома упала в подушку да так и проревела до ночи.

А Милош, и правда, как зверь раненый, метался по дому, выл словно волк. Мать места себе не находила, не зная как сыну помочь. Умоляла на коленях, что бы пошёл к людям, с друзьями поговорил.

— А может, в город пойдёшь, к сестре моей двоюродной? Поживёшь там, работу найдёшь, может, встретишь девушку хорошую и забудешь свою печаль-кручину?

Отмахивался от матери Милош, не слушая её доводов. Почернел весь, осунулся, от былой красоты ничего не осталось, как тень стал, ни куда идти не хотел. Но однажды, застала мать его, когда пришёл после вылазки ночной. Лихорадочный блеск был в глазах сына, заметался он по дому, бормоча что-то. Услышала мать слова, испугалась.

— Ничего-ничего, знаю я, что делать мне, — шептал он.

— Что ты задумал, сынок? Боюсь я за тебя, чую, затеял ты что-то страшное.

— Нет-нет, мама, не страшись, ничего не затеял, спи спокойно, — успокаивал он её, пытаясь загасить безумное пламя в своих глазах.

Мать, без устали бога молила, что бы уберёг сына от шага рокового да на путь наставил.

Приходили подруги к Касе, жалели её да на Марылю сердились. Вот такие перемены и страсти кипели в селе. И когда счастливая Василиса прибежала домой, не до радости было дочери.

— Посмотри, доченька, как мать твоя скачет да прыгает, словно молодуха, спасибо Зенеку, вылечил меня. А ты не журись, доченька. Вот соберём урожай, повезём на ярмарку, а там со всего края, а то и из города, люди приедут. Да возле такой красавицы, как ты, женихи толпами ходить будут. Встретишь, оттает твоё сердечко, полюбишь и забудешь свою печаль-кручину. А Милош пусть сохнет, хоть сдохнет, раз такую красавицу в руках не удержал, — тарахтела Василиса возле печки, боясь повернуться к Каси встретиться с ней глазами.

— Ничего-то вы мама не понимаете. Не мила мне жизнь без Милоша, — потухший взгляд Каси был подтверждением её слов, — да отстаньте вы со своими нежностями да успокоениями.

Оттолкнула Василису, пытавшуюся обнять её, и вышла на улицу.

— Ой, и правда, совсем ополоумела от радости, такую боль дочке принесла, — опомнилась Василиса, села на лавку.

В череде событий, где Зенек со своим даром принимал участие, был ещё яркий, но страшный эпизод. Когда поднялись в полный рост травы, всё село вышло сено на зиму заготовить. Мужики косили, бабы в стога собирали. Детвора, от мала до велика, на вершине стога, собирала траву, приминала, чтобы та не падала вниз. В полдень прекратили работу, перекусить да отдохнуть не много. Как вилы, зубьями вверх около стога оказались, ни кто понять потом не смог. Ребетня покатилась как горох со стога, а самый маленький из всех, шестилетний Янек, замешкался, оступился, неловко полетел вниз и прямо животом на вилы попал. Даже вскрикнуть не успел ребёнок. Кровь фонтаном из развороченного детского тельца обдала стог свежей зелёной травы. Дико закричала мать, все кинулись к нему. Подняли мужики безжизненное дитя, бабы подхватили бьющуюся в истерике женщину. Молчали все от свалившегося в такой светлый день горя.

— В село его надо, к Зенеку, может, хватит у него дара поднять дитё, — пришёл в себя кто-то.

— А и правда, помните, как он мне ногу вылечил, — суетилась вокруг баб Василиса.

Но от села к людям уже бежал сам Зенек.

— Как сердцем почуял, не ладно у вас что-то, — переводя дыхание сказал он, — положите его наземь да отойдите все, мать держите, что бы не билась, как шальная, ничего, ничего, маленький, сейчас пройдёт.

Он наклонился к истекающему кровью ребёнку. Лёг с ним рядом, обнял хрупкое тельце, закрыв рану собой. Лежал долго, молча, закрыв глаза. Потом откинулся, увидели люди, что перестала кровь хлестать, только рваные края раны остались. Достал Зенек из-за пазухи пучок травы какой-то, положил на животик Янеку. Встал, взял его на руки.

— Заберу я его с собой. Как успокоите его мать, скажете, чтобы завтра пришла за ним, до утра всё решиться, — и пошёл в село.

Даже птицы в лесу не щебетали. В молчании стояли люди, только рыдания несчастной матери нарушали тишину. Подошла Степанида к бедной женщине. — Успокойся, сердешная, хорошо всё будет, только верь. Вспомни, какие чудеса он с Василём моим сделал, даже старик мой, кажется, помолодел.

— И мне-то как помог, от смерти спас, — вторила ей Василиса.

— Ой, бабоньки, нешто вы не видели, как всё нутро у моего Яцека искарёжило, да наружу вывернуло, — не могла успокоиться мать.

Степанида с Василисой переглянулись. Да, зрелище действительно, жутко было.

— А я верю, обойдётся всё, — вступила в разговор Евдокия, — примеров много, мы все с вами тому свидетели. Молись да бога проси.

После происшествия работа не ладилась. Но заготовка сена — ответственный момент, и все потихоньку, снова влились в работу. Степанида пошла провожать мать Яцека до села. Той точно не до работы было. А люди, продолжали думать и спорить, удастся ли Зенеку выходить мальца. Но большинство, помня чудесные примеры, было убеждено, всё получится. До утра, в хатах было неспокойно от пересудов. Не спала в эту ночь и мать ребёнка. Ходила по избе, не находя покоя, не выдержала, пошла к хате Марыли, да там до утра и просидела. Не спали эту ночь и там..

Принёс Зенек с поля малыша, положил на лавку у иконы.

— Принеси Марыля воды с того родника, что для дедовой травы приносила, — дай мне тот пучок травы, что красной тряпочкой перевязан.

— Я мигом, — подхватила Марыля вёдра и выбежала из избы.

Принесла, поставила воду на печку. Зенек сидел возле ребёнка, держал свои руки у него на животе.

— Не легко будет поднять его, должен был он смерть свою такой принять, так и сказали мне, но не могу я смириться с этим, выпросил у них, чтобы дали ему ещё жизни. Согласились они, но сказали, что это на моей совести будет, если жить он будет не так, как должно.

— А кто тебе это сказал?

— Те, кто послали нас сюда. Сказали, что и ты скоро научишься их видеть и слышать. А сейчас, помоги мне, брось эту траву в котёл, да помешивай, пока она белой не станет, мне руки убирать нельзя.

Удивилась Марыля, но стала делать, как Зенек сказал. И правда, закипела вода, трава, из тёмно-зелёной, почти чёрной, в белую превратилась, спеклась да как ткань стала.

— Вытащи её, отожми, отваром протри ему рану, налей в кружку, что бы попить мог, а траву давай сюда, — наблюдал за Марылей Зенеш.

Налила в кружку, намочила тряпочку, протерла рану, напоила из ложки ребёнка, отжала траву. — Теперь положи её под мои руки, и сама садись да свои руки вперехлёст с моими на него положи. Обоих нас здесь сила нужна. Сидеть долго придётся, до первой звезды утренней. Сможешь выдержать?

— Конечно смогу, если надо так, да уж больно ребятёнка жалко — с готовностью ответила Марыля, а сама подумала «чудно, никакой силы в себе не чую, но раз так говорит, значит правда так надо».

Но тут услышала, как от головы по рукам к ладоням, вроде тепло пошло. «Странно, никогда раньше такого не чувствовала»— удивилась она новым ощущениям. О чём думали потом оба, нам не ведомо. Но как заголосили первые деревенские петухи, стряхнул Зенек оцепенение, кивнул Марыле. Убрала она руки, потом Зенек свои убрал. И … открыл ребёнок глаза. Обвёл взглядом комнату.

— Ну вот и хорошо, теперь на поправку дело пойдёт, — остался доволен результатом ночного бдения Зенек, улыбнулся ей.

Слёзы навернулись на глаза Марыле:

— Хорошо, я так рада.

— А где мама, — тоненький голосок ребёнка был слаб и еле слышен.

— Скоро придёт твоя мама, а пока, давай отвара попей, — сказал Зенек мальцу, — завтра с друзьями бегать да играть будешь.

Вышла Марыля на улицу, солнцу улыбнуться, так хорошо на душе было, даже песню напевать стала. Увидела у яблони согнутую женскую фигурку, в утреннем сумраке не разобрать.

— Кто здесь? Хустина, ты что ли? Неужели всю ночь просидела? Зенек же сказал, что всё в порядке будет, сидела бы дома, утра дожидалась — подошла к ней Марыля.

— Да разве ж могла я дома усидеть, дитё помирает, — поднялась ей на встречу та, даже слёз не было у бедной, все за ночь выплакала.

— Не поверила, значит, что обойдётся, а зря. То правда, на волосок от смерти Яцек твой был, а сейчас ничего, глазки открыл, да о тебе спрашивал.

— Неужели, отошла смерть? — силы окончательно покинули бедную мать и она повалилась на руки Марыли.

— Ну что ты хорошая моя, бедная, извела себя без веры. Сама убедишься, подожди, пойду Зенеша спрошу.

Посадила Марыля Хустину и пошла в хату. А Зенек уже выносил на руках улыбающегося уставшей улыбкой мальца.

— Здравствуй, Хустина. Вот и сынок твой, жив-здоров, — передал из рук в руки пришедшей в себя матери Яцека, — пусть полежит ещё сегодня, а завтра бегать будет пуще прежнего.

— Господи, вот счастье-то, радость какая, — плакала женщина, — двоих вы от смерти спасли, и сыночка моего и меня. Спасибо вам, до конца дней своих за вас бога молить буду. Пошла, прижимая к груди своего чудом спасённого малыша. А Зенек с Марылей смотрели им в след.

«Что-то будет с эти мальцом, про кого Зенек говорил?» — думала Марыля.

— Скоро всё сама узнаешь, — ответил на её мысли Зенек, — а сейчас, пойдём, отдохнуть надо, силы восстановить.

— Зенек, я спросить хотела, а что это за трава такая интересная, как ткань сделалась, словно залатала рану и как кожа приросла.

— Это, действительно, чудодейственная травушка. Редко, кто может её найти, только те, кому дано это знание. Растёт она под папоротником, на Ивана Купалу даёт первый листок, а потом тринадцать месяцев силу Солнца, Луны и Земли набирает. Вот тогда, на тринадцатое полнолуние и собирать её надо, ни днём позже ни раньше. Только те знают срок, кому приметы особые известны. А рядом, всегда мухоморы растут, они спутники её вечные, тоже нужны. Сушить траву и мухоморы надо вперемежку, они друг с другом пыльцой родняться и силу преобретают.

— И откуда ты все эти премудрости знаешь?

— Мне дед рассказывал, тебе тоже потом расскажу.

Началась в деревне жизнь тихая и богатая. Хлеба посеянные поднялись как лес густые. Колос набрался полным-полнёхонек. Скотина приплод двойной приносить стала. Свинки да барашки как на дрожжах росли. Фрукты в садах налились соком янтарным, да яблоки с грушами размерами своими удивляли. Дивился народ своим хозяйством подобревшим, да иконе, чудом мироточившей в праздник, поклоны били. Но и заслуг Зенека ни кто не умалял. К нему шли и с болезнями и с житейскими проблемами. Кто кого если словом не добрым обидел, соседки не поделили что-то или на душе у кого-нибудь не спокойно было. Ни кому не отказывал, лечил да споры разрешал, слова находил, что бы душу успокоить. Лето пролетело как один день. Золотая, хлебосольная осень пришла на подворья. Скоро урожай собирать. В одной хате начались приготовления к свадьбе. Не обманул приезжий паренёк Ганну, прислал сватов. Счастливая не ходила, а летала по селу Ганночка, шила с подругами наряд свадебный. Пришла как-то вечером к Марыле.

— Хочу повиниться да прощения у тебя, Зенек, попросить. Те слова, что я тебе по злобе сказала, как камень, до сих пор сердце мне давит. Я так счастлива сейчас, не хочу омрачать его виной этой. Прости, если можешь.

— Не держу я на тебя зла, давно слова твои забыл. Скажу, что счастлива ты будешь с мужем, двое деток у вас будет, талантливых. Подрастут и в город уйдут, наукам обучатся. Мальчик доктором станет, людям помогать с болезнями справляться, а девочка бедных детей обучать будет, знания нести народу её обязанность. И вы к ним в город переберётесь, старость свою там проведёте в покое и любви.

— Спасибо тебе на добром слове. От себя я тоже вам добра и счастья желаю. Приглашаю на свадьбу, дорогими гостями будете, — поклонилась Ганна и ушла.

— Ну, вот и хорошо, пойду коровку накормлю, — сказала Марыля и вышла в сарай.

Когда вернулась, Зенек стоял посередине хаты.

— Садись, Марыля, дедушка пришёл, что-то сказать важное хочет.

— А где он, я же не вижу его?

— Сейчас я тебе помогу, — ответил Зенек, провёл рукой по её глазам.

Как пелена спала с глаз Марыли. Сначала темно стало, а потом, увидела она Демьяна, сидящего под иконой, в серебристо-голубом свечении.

— Пора вам, дети в дорогу собираться. Время вашей жизни здесь прошло. Кому надо было, всем помогли. Но есть те, кому ваше счастье покоя не даёт, беда на пороге, извести вас хотят.

— Да как же это? Ведь никому мы зла не делали, — всплеснула руками Марыля.

— Смотрите, — ответил дед.

В горнице темно стало, как ночью. Марыля с Зенеком на улице оказались и хату свою со стороны увидели. Возле дверей возился кто-то, потом распрямился и узнали они Милоша. Кася рядом крутилась, солому подкладывала к окнам. Запалил Милош солому.

— Господи, да что же они делают? Как же сговориться они могли, ведь никто их вместе давно не видел? — Марыля закрыла рот рукой.

— А вот как.

Картина сменилась. Увидели наши герои, как Милош по лесу бродит, страшный, лицом чёрен, худой, словно волк одиночка, мечется. А тут Кася появилась, остановилась, как вкопанная, увидев своего милого. Стояли, смотрели друг на друга молча. Кася бросилась к Милошу, обняла за шею, заплакала.

— Милый мой, хороший, что же сделалось с тобой?! На себя не похож. Марылка проклятая, всю душу тебе вымотала! Ненавижу, гадину, змею подколодную, своими бы руками задушила. Ну что ж так извёл ты себя? Вернись ко мне, давай забудем всё, вместе будем, всё пройду, всё стерплю от тебя, лишь бы ты ко мне вернулся.

Посмотрел Милош ей в глаза долго и пристально.

— Точно, на всё? — Вот те крест, всё, что хочешь сделаю, любимый, единственный, — отстранилась от него Кася, перекрестилась трижды и упала на грудь Милошу.

— Тогда, завтра ночью, буду ждать тебя возле дома Марыли. Как спать улягутся, так и подпалим их, изведём, тогда вернусь к тебе.

— Господи, ты что, грех-то какой? — отпрянула Кася.

— Ну, смотри, ты знаешь моё условие. А раз струсила, прощай, забудь обо мне, не быть нам вместе, — повернулся уходить Милош.

— Нет, нет, согласна, — догнала Кася Милоша, повернула к себе лицом, — сильнее любовь моя, чем страх перед богом, с тобой я до конца, до самой смерти моей.

Потянулась губами к Милошу. Ответил он на её поцелуй.

— А теперь, расстаться нам надо, да разными путями в село вернуться, как и пришли. Смотри, завтра ждать буду.

— Давай хоть чуть-чуть ещё вместе побудем, иди ко мне, истосковалась я по ласкам твоим.

Кася опустилась на траву, легла и поманила руками Милоша.

Слились в страстном поцелуе заговрщики, обретя вновь друг друга. «Нет опаснее врага, чем отвергнутая женщина и нет преданнее союзника, вернувшегося к вам по вашему зову».

Марыля с Зенеком опять были в своей хате.

— Вот так, дети мои, значит, сегодня это произойти должно. Уходить вам надо. Возьмите икону, соберите травы, что заготовить успели и как стемнеет, уходите по полю, к большаку, та дорога вас куда надо выведет. Пора к новым трудностям и испытаниям отправляться.

— А что нас там ждёт, куда идти? Скажи, дедушка, кто мы и откуда у Зенека способности такие?

— Куда идти вам сердца ваши подскажут. А кто вы могу пока не много сказать, выслушайте и запомните. Тебя Зенек, зовут Гарнидупс, рода-племени ты другого, и в другое время рождён. А сюда попал, чтобы чаша добра перевесила чашу зла. Должен был ты людей научить, да выбор им дать, как жить по-доброму, по справедливости. Ибо по делам им и воздастся.

— А как же, Милош с Касей? Почему же они на такой путь встали, что готовы смертный грех на душу взять?

— То выбором и называется, и они его сделали. А на счёт способностей, могу одно сказать. Высший совет тебя сюда определил, не тот, где люди сидят, а другой, потом узнаете, когда сами свои испытания, вам определённые, пройдёте. Ко мне, как помнишь, ты дитём новорожденным попал. Но климат тебе не подошёл, болел ты сильно, едва не забрали тебя обратно. Но может, и для меня это последним за мою жизнь испытанием было. Поправился ты, а то, что калекой был, так надо было, что бы душу твою укрепить. И когда срок подошёл, дали силу тебе. А тебя, дочка, Альэрой зовут, в тебе тоже сила заложена, то, что не чувствуешь её сейчас, не много подождать надо и поверить. Ведь мальца вы вместе подняли, просто ты не поняла. Про него ещё отдельный разговор будет. Ты, дочка, как вода огонь Зенека остужать будешь. Горячий он больно.

— Да что вы, дедушка, он очень добрый и справедливый, я его очень люблю, — сказала Марыля и зарделась.

— В правоте моей, ты потом убедишься. А про любовь вот что могу сказать. Знают там, наверху, про чувства твои, но то, что ты услышишь сейчас, горько для тебя будет, но иначе нельзя, предостеречь я должен вас. Вы из плоти и крови и ничто человеческое вам не чуждо. Но любить вы должны друг друга, не как мужчина и женщина, а как сестра брата. Детей у вас быть не должно, иначе ослабеет ваша сила, а потом, и вовсе, иссякнет. Не сможете вы тогда долг свой исполнить, значит вас опять уберут туда, где всё по-другому, а как, потом узнаете, всё сразу рассказать вам нельзя, забудете и ошибку допустите, а я не хочу этого. Так что, смиритесь и помогайте друг другу в пути вашем. Пусть будет так. Аминь. А теперь пора мне возвращаться, а вам в дорогу собираться.

С этими словами стал Демьян исчезать, пока серебристо-голубой свет в точку не превратился и пропал вовсе. А на том месте, гда дед стоял, остался какой-то мешочек, блестящей верёвочкой завязанный.

Стояли Марыля с Зенеком, молчали, каждый о своём думал, потом переглянулись. Сколько нежности и любви было в этом взгляде! Сколько невыразимой тоски от предостережения деда! У Марыли на глаза навернулись слёзы.

— Ничего, милая, не плачь. Сердце моё тоже в комок сжалось от этих слов, — Зенек обнял её.

— Значит так надо, успокоятся наши сердца, хоть и понять это разумом сложно, — тихо катились слёзы Марыли.

— Пора, родная, стемнело уже, неси травы, а я икону возьму.

Собрали всё, что дед велел, а когда мешочек развернули, в нём монеты золотые лежали, много, даже в руках не помещались, присели на дорогу, по старой народной традиции. Оглядели хату, где счастливы были и вышли. Марыля побежала, сарай открыла да скотину отвязала, чтобы животина, беззащитная от злобы людской, не погибла в огне. Перекрестились, взялись за руки, и пошли по полю, подальше от неминуемой гибели, в новую, неведомую жизнь.

А с другой стороны приближались к их дому два человека, с выгоревшими от злобы и ненависти душами. Почти не прячась от нежданной встречи с кем нибудь, шли на черное дело обезумевшие Милош и Кася. — Я подопру дверь, а ты солому под окна накидай, да побольше, что бы сильнее горело и выпрыгнуть не успели, — блестели лихорадочно глаза Милоша.

— Да любимый, покончим с обоими разом и заживём спокойно, зная, что нет их на земле этой.

Кася ничуть не отличалась от Милоша, с таким же безумным светом в глазах, бегала она вокруг хаты, стараясь помочь своему любимому. Нет опасней врага, чем отвергнутая женщина и нет преданней союзника, чем вернувшаяся по вашему зову зазноба.

— Держи фитиль, подпали там, а я здесь подожгу, да отходи в сторону, быстро пламя займётся, сухое всё.

Милош поднёс к двери пылающий клок соломы. Кася уже успела вокруг обежать и подошла к нему.

— Ну вот, конец им и нашим мукам, любимый мой, ох и заживём мы, как голубь с голубкой, в любви и согласии, желанный мой, — обняла Кася Милоша.

Быстро разбежалось пламя по старой хате Марыли. Жар нестерпимый опалил злодеев. Отошли в сторону, наслаждаясь деянием рук своих.

— Так мне радостно, милый, аж замирает всё внутри, давай отойдём ещё да в свете пламя этого, горе наше сжигающего, предадимся ласкам любовным, дрожу вся, — задыхаясь от желания, прошептала Кася.

— Я тоже этого, смерть, как хочу, обними меня, поцелуй жарко, как ты умеешь.

— Да, любимый, да иди ко мне, — протянула Кася руки.

Но тут, задрожала земля у них под ногами, поднялся, завыл ветер, небо осветилось ярким, слепящим светом.

— Что это, господи? Страх-то какой, — отшатнулась от Милоша Кася.

— Сам не знаю, — как рукой сняло чёрную радость от содеянного с парочки.

С неба, от земли стал нарастать гул, казалось, сойдутся сейчас эти две силы и раздавят, как жернова мельничные перемелют меж собой всё вокруг. Ужас, животный страх охватил убийц.

— Милош, что, что это?! — кричала Кася, заметалась, не зная куда спрятаться.

Милош стоял молча, сжав кулаки. Ветер сбивал их с ног, валил на землю. Бегала Кася, кидаясь то в ту, то в другую сторону. Но нигде не было спасения.

— Ну что ты стоишь, бежать надо, очнись Милош! — закричала истошно девушка, начала тормошить его. — Некуда нам бежать с тобой, то кара божья идёт, а от неё не спрячешься, — тихо сказал Милош и взял Касю за плечи, тряхнул, — остановись, смирись с тем, что за дело наше смерть принять должны.

— Нет, ни хочу, ни хочу я умирать, молода я ещё, что бы погибать так! — билась в его руках, вырывалась, кричала Кася, — это ты во всём виноват, ты!

— Обоих нас вина здесь, на меня одного не перекладывай, — прищурил глаза Милош.

— Нет, нет, ты меня толкнул на это!! — срываясь на визг, крикнула Кася и вдруг заулыбалась, потом тихонько хохотнула, и, помолчав немного, залилась безумным истеричным смехом, катаясь по земле.

А Милош, отпустив свою хохотавшую подругу, поднял глаза на небо и крикнул:

— Знаю, господи, нет мне прощения, в твоей я власти.

Яркий свет с небес, вспыхнул ослепляющим пламенем. Схватился за глаза Милош, шатнулся из стороны в сторону, упал на колени, рядом собезумевшей Касей.

А ничего не подозревающие односельчане мирно спали в своих домах, не видя света с небес, не чувствуя дрожи земли. Только край солнца выглянул из-за горизонта, вышла Степанида на крыльцо своей избы. Собралась управляться по хозяйству и увидела тонкую струйку дыма, поднимающуюся там, где Марылина хата стоит. «Что это они печь затопили, вроде тепло ещё? А может, что-то варит наш ведун, какой-нибудь отвар готовит?» подумала она. Но какое-то смутное подозрение закралось в душу. Вышла за забор, оттуда видно было марылину избу.

— Ой, лишенько, да что же это? Люди, просыпайтесь, беда у нас!! — побежала по селу, стуча в окна.

Выскакивали люди, кто в чём был, бежали туда, куда Степанида всех собирала. Захолодели сердца от той картины, что их взору открылась. Тлели угольки на том месте, где хата стояла. Тонкие струйки дыма поднимались к небу и таяли в синеве. Сумасшедшая Кася, с взъерошенными, висящими седыми космами-волосами бродила босой по пеплу и тихо напевала что-то. Не далеко от пожарища, сидел на земле Милош, окровавленными руками лицо закрывал.

— Господи, люди, беда! Сгорело всё! Зенек, Марыля, где же они? Неужто, сгорели вместе с домом? — закричала Степанида, оборачиваясь на односельчан.

— А может, в лесу они? Кто их знает, может, собирают чтонибудь? — подал голоскто-то.

— Так утро только, что же по ночам собирать можно? Если только косили сено, да ночевать в лесу остались? — Василь, как всегда, был самым рассудительным. — Да нет, видела я, как Марыля, вечером дома была, корову поить ходила, — Бася всегда больше всех знала.

— Ой, беда, значит, дома они были, кто в ночь в лес пойдёт? Искать их надо, люди. Дети, вы всё-таки, в лес бегите, покликайте их. А мы давайте тут искать, если беда всё же, хоть что-нибудь, найдём, — Степанида перекрестилась.

— А что же Каська, как чумная ходит, как она тут оказалась? — Груня огляделавсех.

— Касенька, доченька, что с тобой, — подбежала Василиса, припозднилась и разговора не слышала, — люди, да что это с ней? Милая моя, донечка, что сделалось?

Бросилась к дочери, обняла её. Кася стояла, смотрела куда-то в даль и улыбалась:

— Ночь и свет,
свет и ночь,
может, я чья-то дочь.
Птицей в небо улечу,
буду жить там, как хочу,
а в огне сгорит печаль,
дым уносит ветер вдаль.

Посмотрела, не узнавая, на женщину, в чьих объятьях была, повела, морщась, плечами, чтобы высвободиться:

— Пицам в небе хо-ро-шо, курлы, курлы.

Расправила, как птица крылья в полёте, свои руки, испачканные сажей, попрыгала по углям, захохотала и побежала по полю к лесу. Развевались по ветру её, бывшие как вороново крыло, а теперь седые спутанные волосы. Люди, молча смотрели ей в след.

— Никак с ума сошла, бедная, — перекрестилась Бася, — да что же здесь было? Василиса, бедная моя, — кинулась она, к еле стоявшей на ногах, Василисе, обняла, а та без слёз стояла, руки, как плети висели:

— Доню, доненьку моя, бедная, да что же я стою? Доченька, — и побежала вслед за своей безумным дитяткой..

— А Милош-то, тоже здесь был, может он знает, — вспомнили об ещё одном присутствующем.

— Сыночку, родненький мой, в крови рученьки все, что, что ты? — мать Милоша оторвала его руки от лица, — боже, силы небесные.

Страшное зрелище было. Всё лицо и руки были в крови, но глаз не было вовсе. Пустые глазницы чернели, на когда-то красивом лице первого парня на селе.

— Марыля, Марыленька моя, желанная, голубка моя, — шептали его спёкшиеся губы.

Оцепенели все, не в силах понять, что же произошло.

— Да что же это? Столько горя? Марыля, Зенек, Кася, Милош, беда-то какая в один день, — в полголоса говорили все.

Бабы плакали, а мужики бродили по пепелищу. Ничего не нашли. — Батюшка, отец святой, если погибли они, что ж, и похоронить их мы не сможем? — повернулись все к батюшке, стоявшему поодаль, — может, хоть над пепелищем заупокойную прочитаете?

— Над живыми не читают. А не нашли вы ничего, потому что не было их здесь, уберёг их господь от гибели.

Посудили-порядили, поверили батюшкиным словам.

— А что же с Милошем и Касей?

— Это тоже одному богу известно, — перекрестился, — ненависть, негодование, злоба и отчаяниеот безысходности сделали их души чёрными и кара господа себя ждать не заставила.

— Все вы знаете, что любил Милош Марылю любовью безответной, да бродил как чумной. Может, увидел ночью пожар, прибежал спасать, да огнём глаза опалил, а тут Кася подоспела, что про меж них было, нам знать не дано. Увидела его, умом тронулась. Вот беда, так беда, — предположил Василь.

— А может, это они подпалили, всё через ту любовь дурную? — Хустина прищурила глаза.

— Господь с тобой, Хустя, ведь все мы под богом ходим, нешто возможно при уме такое сотворить? — махнула на неё рукой Степанида.

— А где же ум взять, если высох он от злобы, забыли как посрамил его Зенок и что потом с ним сделалось, — кивнула на Милоша Бася.

— Не виноват мой сын, напраслину на него наводите, не мог он такое сотворить, — мать Милоша сидела рядом с сыном, прижимая его голову к себе.

Так и остались каждый при своём мнении. Пошли по домам, случившегося не исправишь, а работа не ждёт, пора пришла зерновые убирать. А пришли на поля и глазам не поверили. Хлеба, что стеной стояли, на касином и милошевом участках, полегли, всё зерно наземь упало. А тут ещё детвора прибежала с известием, что в их же садах деревья фруктовые плоды скинули и скотина на ноги упала. Шумели люди, за что же такое горе на семьи эти обрушилось. Смутное сомнение закралось в души селян, может, и в правду грех на себя взяли эти двое, на убийство пошли, пожар придумали, что бы подозрение на них не упало. И всё, что с ними произошло, как батюшка сказал, то кара господня?

А Зенек с Марылей были уже далеко от всего этого. Шли, держась за руки по большаку на встречу новой, неизвестной жизни.

— Зенек, а разве не можем мы путь сократить? Да и куда идём? Может, через лес, напрямки путь сократим?

— Нет, нельзя моя милая. Чувствую я, что на этой дороге ждёт нас резкий поворот в судьбе нашей. Если устала, давай сядем, отдохнём. — Нет, не устала.

— Есть у меня одна догадка. Ещё маленький я был, мне приснился странный сон. Бегал я маленьким мальчиком по огромной зале в большом доме. Старинный дом, как замок. Вокруг меня няньки суетятся, норовят накормить разными яствами. А на роскошном диване сидит молодая, красивая женщина, в великолепном платье, расшитом кружевами и дорогими каменьями и с любовью смотрит на мои шалости. Большое окно, почти на всю стену, а за ним прекрасный вид, вековые деревья растут на каменистом берегу, спускаясь прямо к морю. На золотистый песок набегают волны, откатываются назад, оставляя мокрый след. Я кричу «Мама, мама, можно я пойду к морю? Там камушки красивые море приносит, я их соберу и тебе принесу. Можно?» Эта женщина улыбнулась и сказала: «Иди, только осторожно, не подходи близко к воде, можешь простудиться. Присматривайте за ним» приказала она нянькам. Как мог, я рассказал дедушке этот чудесный сон, он хитро посмотрел на меня и, спрятав улыбку в усы, ответил: «Может, и правда ты жил так когда-то, не знаю, и как ты в лесу появился, одному богу известно» и больше ничего не сказал. Долго я помнил этот сон, надеялся ещё раз увидеть эту прекрасную женщину, но больше никогда она мне не снилась. Я понял, что это просто мои детские мечты нарисовали такую картину. Так вот, мы пойдём с тобой к морю, пройдём все города, а вдруг, этот дом действительно есть на свете, я его обязательно узнаю. Перед нами все дороги открыты, пойдём мир смотреть, с людьми говорить, для себя что-то новое узнавать.

И услышали они, вдалеке, стук копыт да скрип колёс.

Глава 8

По дороге катила карета, запряжённая парой великолепных, породистых рысаков. На облучке сидел мужчина преклонных лет. Поравнялась карета с нашими героями, остановилась, приоткрылась дверца. Из кареты выглянула хорошо одетая женщина, такого же возраста как её кучер.

— Добрый день, молодые люди. Как странно, вы идёте пешком по этой пыльной дороге? Что привело вас в этот далёкий от цивилизации, забытый богом, край?

— Нет, что вы, позволю себе с вами не согласиться. Мы с моей спутницей проделал довольно большой путь и, смею вас уверить, что нам встречались вполне образованные, достойные люди, волей судьбы, попавшие в затруднительное положение. — Да полно вам. Вы продолжаете удивлять меня, молодой человек. Давно я не видела и не имела возможности побеседовать с такими как вы, получившими приличное воспитание. Здесь вокруг одни деревни, крестьяне. А до города далеко, увы, мой возраст уже не даёт мне поддерживать, как раньше, светские приличия. Живу одна, со своим верным слугой. Простите, заболталась я. Вы произвели на меня такое впечатление, что сама не знаю, как это произошло. Даже не спросила, куда вы свой путь держите.

— Мы идём мир посмотреть, как люди живут. Родных у нас нет, всё, что дорого, с собой. Хотим море увидеть.

— К морю путь не короткий. Как же вы решились на такой нелёгкий переход?

— Нас не пугают трудности. Мы верим в свои силы, правда, Альэра? — Гарнидупс повернулся к своей спутнице.

— Да, мне с тобой ничего не страшно, — улыбнулась она в ответ.

— Какое интересное имя? Такое имя селянам не дают, но вы не похожи на крестьян, отправившихся в дорогу. У вас прекрасное воспитание, тонкие черты лица. Ваш внешний вид говорит о благородном происхождении. Откуда вы?

— К сожалению, при всём уважении к вам, мы не можем ответить, по той причине, что сами не знаем наших предков. По воле провидения, ещё в младенчестве, мы попали сюда странным образом. Всё то, что держало нас здесь, кануло в небытие, теперь, мы свободны в своих поступках. Хотим найти себя и, может, если повезёт, своих родных.

— Вы удивительно прекрасная пара, я прониклась к вам уважением. Весьма редко молодые люди вашего возраста и воспитания решаются на такой смелый шаг. Да, но если вы не знаете своих корней, как сможете найти родных?

— Это может показаться вам странны, но в моих детских воспоминаниях есть такой момент, я помню большой дом на берегу моря, чувствую, что смогу его найти по особым приметам, если увижу, — ответил ей Гарнидупс. — Я предлагаю вам, поехать со мной. Я тоже еду к морю. Вы скрасите моё одиночество и за одно, сократите свой путь, ведь ехать, гораздо легче, чем идти. Вы согласны?

— Благодарим вас за любезное приглашение. Мы согласны, — переглянулись наши герои, — у нас есть, чем отблагодарить вас за вашу доброту.

— Не стоит благодарностей, вы, правда, очень мне понравились. Садитесь, пора ехать, надо до ночи найти ночлег.

Гарнидупс помог Альэре сесть в карету, и путешественники отправились в путь. — А теперь, давайте познакомимся поближе. Имя вашей очаровательно спутницы я знаю, а как зовут вас, молодой человек?

— Позвольте представиться, меня зовут Гарнидупс.

— Какакое необычное сочетание, никогда не слышала ничего подобного. Кто же мог дать вам такие имена? Что за чудесная фантазия. В вашем имени я слышу треск огненного пламени. Но вы знаете, огонь может быть не только созидающим, но и разрушающим, — женщина пригляделась к Гарнидупсу, — у вас очень красивое, мужественное лицо, выразительные глаза. Да-да, я не ошиблась, в ваших глазах даже золотистые искорки. В вашем взгляде чувствуется огромная внутренняя сила.

Женщина пристально посмотрела на Альэру. Та смущённо потупила взгляд.

— Дитя моё, не смущайтесь. Вы очаровательны, полная противоположность вашему, не знаю, кем вы друг другу приходитесь, спутнику. Потрясающие глаза, цвета моря, синего неба. Вы нежны, как цветок. Вы прекрасно дополняете друг друга. Скажите, вы брат с сестрой или помолвлены?

— Мы дальние родственники, судя по тому, что сказал нам старый человек, в чьём доме мы жили с младенчества.

— Простите меня, старую болтунью, не в праве я вмешиваться в ваши отношения. Моё любопытство вышло за рамки приличий. Расспрашиваю вас, а сама о себе ни слова не сказала. Я графиня Выбровская, Агнесса Стефановна, вдова.

— Простите мою бестактность. Вы сказали, что живёте одна, а дети?

— О, это трагедия всей моей жизни. Очень давно, страшное горе обрушилось на меня, — на глаза графини навернулись слёзы, — извините, до сих пор, как вспомню, так сердце сжимается от боли. Мои дети и супруг погибли в морской пучине.

Графиня вытерла кружевным платком глаза и отвернулась к окошку. Гарнидупс переглянулись с Альэрой.

— Ничего, ничего, не обращайте внимания, случившегося не исправишь, — улыбнулась дрожащими губами графиня, вздохнула, — с тех пор, я одна, не выхожу в свет и у себя никого не принимаю. Но вы молоды, у вас всё впереди.

Она взяла за руки наших героев, одобрительно сжала их:

— Вас ждёт большое, светлое будущее. Я чувствую это. Вы замечательные, добрые, у вас всё будет хорошо.

Хотела отпустить руки Гарнидупса и Альэры, но задержала взгляд на руке парня. Гарнидупс почувствовал, как задрожала рука графини. Она вздрогнула, подняла на него глаза: — Какое у вас приметное пятнышко на мизинце, — чуть слышно прошептала она, — нет — нет, не может быть, бред, просто невероятно.

— О чём вы? Что вас так поразило? — Гарнидупс оглядел свою руку.

— Нет-нет, пустяки, не обращайте внимания, это просто нелепо, верить в подобное, это просто совпадение, — уговаривала сама себя графиня.

— Да что случилось, что привело вас в такое волнение? — спросил Гарнидупс.

— У нас долгий путь, как-нибудь, потом, я вам расскажу, — улыбнулась графиня.

Карета катила по пыльной дороге, унося наших героев всё дальше и дальше от того места, где довелось им прожить короткий отрезок своей жизни.

Действительно, долгий путь был. Ночь сменяла день, а день ночь. Останавливались на ночлег в придорожных гостиницах, меняли коней и ехали дальше. Графине надо отдать должное, она не досаждала расспросами о их происхождении, что было на руку Гарнидупсу. Врать он не хотел, а достойных ответов ещё не придумал.

На одном из ночлегов, сидя за гостиничным столом, Гарнидупс обратил внимание, что мужчина, управлявший лошадьми, ведёт себя, как воспитанный человек, с приличными манерами.

— Позвольте задать вам вопрос, графиня, — получив от графини утвердительный кивок головой, — ваш кучер выглядит, как образованный человек, у всех ваших слуг такие манеры?

— Вы наблюдательны, молодой человек, Борислав не просто кучер, он мой дворецкий. Мой покойный муж привёл меня, молодую жену, в свой родовой замок. Семья Борислава не одно поколение прислуживала роду Выбровских. А после того, как случилось несчастье с моим мужем, Борислав был единственным, кто разделил со мной это горе. Я отпустила всех слуг, а их у нас было немало. Род Выбровских один из старейших в нашем городе, и всегда вёл светский образ жизни. Почти каждый день балы, приёмы. А когда это произошло, я прекратила всяческое общение с людьми нашего круга. Слишком тяжела была эта утрата, что бы продолжать жить, так как раньше. Но Борислав остался со мной, он привязан к этому дому, вырос в нём. И мужа моего он любил, как брата, они были почти одного возраста, росли вместе, вместе играли. У графини Выбровской, кроме моего мужа, больше не было детей, поэтому к Бориславу она относилась как ко второму сыну и так же обучала его манерам и наукам, как и моего мужа. Я подозреваю, что он, тайно любил меня, когда-то, но разница наших происхождений не позволяла ему открыться. А теперь мы состарились и доживаем свои дни под одной крышей. — Вы не рассказывали нам, что вас толкнуло на такой далёкий от вашего дома, путь?

— Вы не корректны, молодой человек, намекаете на мою старость?

— Что вы, и в мыслях не было. Вы прекрасно выглядите. В вас завидный запас жизненной силы, вы молоды душой, а это самое главное, что тело, бренная оболочка.

— Вы не по годам рассудительны, Гарнидупс, мне нравиться это ваше качество. А дело в том, что у меня был младший брат. Очень давно, он ушёл в монастырь и посвятил себя служению богу. А недавно, я получила известие, он умер, при довольно странных обстоятельствах. Года мои немолодые и пока в силе, я решила съездить на его могилу, узнать причину смерти и попрощаться с ним, хоть и с опозданием. Очень странная смерть. Я говорила с настоятелем монастыря, брат был найден в своей келье, с искажённым от страха лицом. Что произошло, никто не знает. Теперь, я осталась единственной наследницей. Мне всё это ни к чему, всё равно оставлять наследство не кому. А вы обратили внимание на хозяев нашего пристанища? Странные люди, вроде хозяйство у них доброе, налаженное, помощников нет, видимо, со всем сами управляются. А у женщины такие печальные глаза.

В самом деле, хозяева гостиницы были весьма колоритными фигурами. Женщина была большого роста, крупная. Маленькие, прищуренные глазки совершенно не сочетались со скуластым лицом. Крупный, мясистый нос, в мелкой сетке кровяных сосудиков, занимал половину лица, скорбные складки от крыльев носа спускались к уголкам пухлых губ большого рта. Жидкие волосы были собраны на затылке в тщедушный пучок. Одета она была в льняную рубашку, заправленную в коричневую домотканную юбку. Засаленный передник завершал гардероб. Не смотря на внешне неприглядный вид хозяйки, еда, поданная гостям, была на удивление вкусна. Всё было очень чисто, ни крошки, ни соринки, ни пылинки.

— Да, я заметила, что во взгляде женщины и как она, порой, задумчиво смотрит в окно, подперев рукой щёку, таится печаль. Видимо, что-то произошло в этой семье, что не даёт покоя нашей хозяйке, а спрашивать неудобно, — тихонько сказала Альэра.

— Я не увидел детей, может в этом кроиться причина тоски? — предположил Гарнидупс.

Зашёл хозяин и гости замолчали. Мужчина был под стать своей супруге. Огромного роста, богатырского телосложения. Совершенно седые волосы, густой шевелюрой спускались до плеч, смешиваясь с окладистой бородой. Большие, натруженные руки, в бороздках вен, было очевидно, привыкли к любой работе. Он подошёл к своей жене, сказал ей что-то и вышел на улицу. Женщина подошла к гостям: — Муж мой говорит, что подправить надо колеса у вашей кареты. Он у меня на все руки мастер и по кузнечному делу и к лошадям подход имеет. Так что, переночуете, а утром дальше поедете. Комнаты ваши готовы, отдыхайте.

— Ну что ж, время действительно позднее. Надо хорошенько выспаться перед последним переездом, уже скоро конец нашего пути, — сказала графиня, — Борислав, помоги мне подняться по лестнице и захвати мои вещи.

Всё стихло в доме, только на улице было слышно, как хозяин стучит молотком, правя колеса кареты. Комнаты на втором этаже, в которые определили на ночлег наших путешественников, по чистоте не уступали нижнему помещению, где ужинали путники. Кровати были заправлены накрахмаленным постельным бельём, кувшины и медные тазы для умывания сверкали начищенными боками.

Альэра умылась, расчесала волосы, заплела их в косу и, предчувствуя долгожданный ночной отдых, с наслаждением, вытянулась на кровати. Прохладно-чистое, крахмальное бельё пахло свежестью цветущих лугов и жаркого солнца. От усталости пережитого за день, она быстро уснула. В эту ночь ей приснился довольно странный сон. Чёрное, бескрайнее поле простиралось от горизонта до горизонта. Посередине стоял каменный столб. Казалось что, огромного великана кто-то, ещё больший, закопал в землю и погребённый смог высвободить руку. Но только один палец торчал над землёй, указывая в небесную высь. На этом столбе-пальце сидел человек, лица не было видно, оно было скрыто капюшоном, только тонкие губы, и немного щеки, с приметным коричневым пятнышком. А к столбу, со всех сторон света, как натянутые струны, тянулись тонкие нити. Человек дёрнул одну нить, и откуда-то, из-за горизонта, по этой нити к нему стал приближаться большой паук, кативший перед собой серебристый шар, больше его размером раза в три. Когда паук докатил до человека шар, тот взял его в руку, поднёс к лицу, улыбнулся и положил в сумку, висевшую у него на боку. Потом всё повторилось снова, уже другой паук, по другой нити, принёс ему такой же шар. Видимо, человек вошёл во вкус, провёл рукой по всем струнам — нитям и со всех сторон к нему такие же пауки понесли свою поклажу. Человек поднял лицо небу и захохотал.

Альэра проснулась, подумала: «Какой странный сон, надо рассказать его утром Гарнидупсу» и снова заснула.

А Гарнидупсу не спалось. Он ходил по комнате, какое-то странное чувство поселилось в его душе, как только он вошёл в комнату, приготовленную ему. Эта комната, в отличие от остальных, не была похожа на гостевую. Он ощущал в ней чьё-то присутствие. «Как странно, здесь ночевало уже много людей, а я слышу только девичий смех и какую-то тревогу» думал Гарнидупс. Он остановился возле окна. Странное волнение души усилилось, в ушах стал слышен писк, как-будто, назойливый комар кружил над ним. Лоб стал горячим и чтобы остудить жар, он приложил ко лбу свой медальон. В голове зашумело, на глаза упала пелена, убрал медальон. Зрение снова вернулось, и он увидел за окном, на расчищенной площадке возле гостиницы, в фиолетовом свечении молодую девушку. Лунный свет пронизывал насквозь её хрупкую фигурку. Как произошло, он не смог понять. Но только оказался на улице, лицом к лицу с этой девушкой. Даже призрачность не исказила её красоту. Ни слова не сказала, подняла свои руки к груди, поклонилась. От неожиданности, он закрыл руками глаза, потёр их, что бы снять наваждение, и снова очутился в комнате. Девушка стояла там же, потом подняла руку и поманила Гарнидупса, повернулась и пошла, точнее, как будто поплыла над землёй.

Спустившись со второго этажа, Гарнидупс увидел хозяйку. Уронив голову на сложенные на столе руки, она дремала. Скрипнула ступенька под ногами Гарнидупса, хозяйка подняла голову.

— Что не спиться вам, господин хороший?

— Не знаю, душно немного, пойду пройдусь.

— Не гуляли бы вы так поздно один, места у нас неспокойные, — она поднялась со стула.

— Пустяки, я далеко уходить не буду, — успокоил её Гарнидупс.

— И всё-таки я с вами пойду, — она, кряхтя, сделала шаг, — ноги затекли, ничего, сейчас расхожусь.

— Ну что вы, отдыхайте, обещаю, постою на крыльце и вернусь.

— Нет, мне спокойнее будет, в ответе мы за своих постояльцев, — она повязала платок и решительно двинулась к дверям.

— Ну что ж, воля ваша, — видя, что хозяйку не остановить, Гарнидупс пошёл следом.

Вышли на улицу. Большая луна освещала всё вокруг туманным, нереальным светом.

— Скажите, хозяюшка, а что, в округе, кроме вашего дома, больше нет никого?

— Нет, господин, до вечера ехать, ни кого не встретите. Только к утру на пути первый город стоять будет.

— Мы заметили, что вы вдвоём с мужем управляетесь, а помощников у вас нет?

— Правда ваша, вдвоём мы.

— Странно, а что ж за девушку я видел только что из окна своей комнаты? Светлые, длинные волосы, высокая, с зелёными глазами?

Хозяйка повернулась к Гарнидупсу. Он заметил, как она встрепенулась, зябко повела плечами, шагнула к нему. В лунном свете он увидел, как широко открылись маленькие глазки хозяйки, губы искривились в немом плаче. — Вы видели её, видели?! — дрожащим голосом, выговорила она, — скажите, как она выглядит?

Гарнидупс описал девушку. Хозяйка пошатнулась, схватилась за сердце.

— Боже ж мой, где, где вы её видели, покажите, отведите меня туда — она схватила его за руки. — Что с вами? Успокойтесь, пожалуйста. Она стояла вон там, где конская привязь, а потом пошла туда, в поле.

— Пойдёмте скорей, господи, кровинушка моя, где ты, отзовись откликнись! — закричала хозяйка и бросилась бежать в ту сторону, куда указывал Гарнидупс.

Ему пришлось пойти следом. Долго ходили по полю, звали. Но никто не откликнулся на их зов. Привёл Гарнидупс под руки плачущую хозяйку обратно в дом, усадил на стул, дал попить воды, а сам сел рядом на стул ждать, пока она успокоиться. Не стал спрашивать, решил, если захочет, сама расскажет. А хозяйка, вытирая слёзы, начала рассказ.

— То горе моё горькое, печаль-кручина. Уже шесть лет прошло, как пропала дочь наша единственная. А дело так было. Заехали к нам на ночлег два господина чина высокого, богатые. А с ними паренёк был, сын и внук этих господ. Простудился в дороге, зашёл, еле ноги передвигал. А к утру совсем расхворался, в жару метался, бредил. И остались они у нас на три дня. Дарьяна, доченька моя милая, все дни возле него хлопотала, выхаживала. Полегчало парню, решили они утром в дорогу. Оставили они мне сумму немаленькую за хлопоты, уехали рано, ещё затемно. А утром забеспокоилась я, что солнце поднялось, а дочка из своей комнаты ещё не выходила. Поднялась к ней, открыла дверь и обомлела. Кровать заправлена, сундук открыт, вещей дочкиных нет. Сбежала она с ними, с тех пор, ничего я о ней не слышала. Искать бесполезно, да и где искать не знаю, кто те господа были только богу ведомо.

— Постараюсь я помочь вам, сидите спокойно, о дочке думайте, — сказал Гарнидупс хозяйке, взял её за руку и провёл своей правой рукой по её голове от затылка ко лбу.

Перед глазами женщины и Гарнидупса появилась картинка. В клубах пыли мчались кони, унося вдаль карету, в которой те господа приезжали. В карете дочка смеётся, на грудь парню голову положила, а он рукой её обнимает, поцеловать норовит. А потом увидела женщина большой дом, богатство и роскошь в комнатах. Дочка в слезах кричит на парня, развалившегося на диванах, что не честный он, жениться обещал, в церкви обвенчаться, она поверила, без родительского благословения из дома с ним сбежала. Плакала, что ребёночек у неё под сердцем о себе знать даёт. Парень ухмыляется и отвечает ей, мол, что тебе надо ещё, живёшь при доме, подарки получаешь и нечего слёзы лить. Выбежала дочка из дома, побрела по улице, вытирая слёзы. Дошла до церкви, упала на колени возле икон, богу молилась. Подошёл к ней батюшка, рассказала ему всё. Посоветовал он к отцуматери возвращаться, повиниться в грехе своём. «Отмолить грех свой тяжело, авось бог простит и родители простят, вернись к ним и покайся» Вышла дочка из церкви, побрела по городу, не зная, куда голову преклонить. Подошла к ней женщина, возраста неопределённого, платок на глаза надвинут.

— Вижу, плохо тебе, дочка, любовь несчастная, поди? — спросила она у Дарьяны.

— Откуда вы знаете? — посмотрела на неё та.

— А что тут думать и гадать, от чего молодая, красивая девушка плакать может? Разлюбил, видать, милый, вот и ревёшь белугой, ничего вокруг себя не видишь. Я знаю, кто тебе помочь может. Живёт тут неподалёку бабушка, иди к ней, поможет она тебе покой и счастье найти. Показала дорогу Дарьяне, куда идти. Повернулась Дарьяна поблагодарить, а женщины и след простыл, как сквозь землю провалилась.

Нашла девушка на перекрёстке четырёх дорог тот домик. Подошла к двери, ручка чугунная, словно зверь неведомый со спиной выгнутой. Хотела постучать, а дверь сама отворилась, приглашая войти. Ступеньки вниз вели. Помешкала Дарьяна, не решаясь войти, боязно было. И тут об её ноги кошка потёрлась, на ступеньки прыгнула, мяукнула, словно за собой звала и вниз побежала. Последние капли сомнения улетучились, Дарьяна пошла за кошкой.

Ступеньки привели её в большую комнату. Посреди комнаты, под закопчённым котлом, горел огонь. На стенах висели пучки трав, связки чего-то ещё.

— Есть здесь кто-нибудь? Бабушка, — позвала Дарьяна.

— Заходи, заходи, дочка, знаю, что пришла и беду твою знаю.

— Помогите, бабушка, сил моих нет, сердце изболелось.

— Помочь-то могу, только, надо ли тебе это, хорошо ли подумала?

— Ой, бабушка, надо, не знаю, что с ним случилось, любили мы с ним друг дружку, от родителей сбежала на позор свой, поверила ему. А сейчас, видно, бес его попутал.

— Это тебя сейчас бес путает, внучка. Шанс тебе даю, подумай ещё, а я пока по хозяйству своему похлопочу.

— Я уже всё для себя решила и отступать не буду, хочу вернуть его. — Ну, смотри, твой выбор, сама его делаешь. Дам я тебе зелье, подольёшь ему в питьё. Скорых результатов не жди, много пережить тебе придётся. Но помни, за всё платить надо.

— А сколько я вам должна? — спросила Дарьяна, старуха цену назвала, — ой, дёшево как? — В деньгах-то дёшево, но не только деньгами за помощь мою рассчитываются, через то я силу свою стократно увеличу.

— Пусть так, ничего не боюсь, люблю его, жизни без него не вижу.

— Я всё тебе сказала, ты ответила, вот возьми, — и протянула Дарьяне маленький пузырёк с малиново-мутной жидкостью, — шесть дней, по шесть капель в питьё добавляй, только не больше. А теперь, иди.

— Спасибо, бабушка, век вас помнить буду, — расплатилась Дарьяна.

— Вот точно, так точно, будешь, — услышала она в ответ.

Бежала к дому, прижимая к груди заветный пузырёк. На одном дыхании взбежала по лестнице, распахнула дверь спальни и застыла в дверях. Любимый её, с девицей полуголой в кровати лежал. Смеялись беспутные, предаваясь любовным утехам.

Заплакала бедная Дарьяна, увидев картину такую. Закричала на девку, погнала её с кровати, а парень вскачил, по щеке Дарьяну ударил и прочь выгнал. «Кто ты такая, что бы указывать мне! Надоела, в людскую пойдёшь, прислугой будешь, коль вести себя не умеешь. Пошла прочь с глаз моих, видеть тебя не могу» и вытолкнул её за дверь.

«Как же так, Славутич, милый мой, ведь люблю я тебя!» стучала в запертую дверь. Слёзы градом из глаз, всю ночь проплакала, надеялась, что утром любимый перестанет гневаться на неё.

Не прошла его злоба, сдержал слово, пришлось ей по дому работать. Шесть дней прошло, как бабка велела, всё делала. Только хуже стало, совсем озверел её ненаглядный, даже бил её, унижал перед всей прислугой. Не смогла она выдержать этого. Однажды, собрала свои вещички и решила уйти. Вышла из дома, а к хозяину гость давний приехал, Владлен. Знал он о Дарьяне, осуждал Славутича, что не женится на ней, мол, не хорошо, не по-людски это. Спорили они по этому поводу, но парень не слушал его доводов, отшучивался да рукой отмахивался.

— Что с тобой, почему ты плачешь, Дарьяна? — участливо спросил он.

— Выгнал меня, сказал, что бы шла, куда глаза глядят. А идти мне некуда.

— Послушай, это очень хорошо, пойдём ко мне, я как раз, няньку ищу своей дочери. Жена при родах умерла, а прежняя няня старенькая совсем, ещё меня нянчила, не под силу ей уже с ребёнком маленьким справиться. А ты девушка добрая, чувствую, поладишь ты с моей малышкой.

— Спасибо вам за доброту вашу, не могу я обмануть вас, опозорил он меня, обрюхатил, у самой скоро дитё народится. — Замечательно! Двоих холить и лелеять будешь, твоей доброты и нежности на обоих хватит. Поедем? А не понравиться тебе, держать насильно не буду, вольна ты.

Поехала с ним Дарьяна, в дом его вошла. Семь месяцев как один день пролетели. Оттаяло сердце бедной девушки от доброты и заботы Владлена. Дочку его, как свою собственную полюбила. Малыш во чреве рос, скоро на белый свет попроситься. Как-то вечером, постучался Владлен в дверь к Дарьяне.

— Спустись вниз, нам надо поговорить, жду тебя у камина.

Встревожилось сердце девушки, подумала: «Вот и кончилась моя спокойная жизнь, прогонит он меня, грех мой на виду у всех уже. Побоялся, что сплетни пойдут про нас. Ну, будь что будет» и пошла вниз. Владлен сидел возле камина, смотрел на языки пламени. Взгляд его был сосредоточен.

— Я слушаю тебя, что ты хотел сказать мне? — Дарьяна присела на край стула.

— Вот что я хотел тебе сказать, — увидев, как напряглось её лицо, взял девушку за руку, — почему ты так напряжена?

— Боюсь, знаю я, что ты сказать хочешь, — в глазах блеснули слёзы.

— Подожди, не перебивай, выслушай. Я долго думал и решил, лучше тебя ни жены, ни матери для Габриеллы я не найду, да и искать не хочу. Я полюбил тебя всем сердцем, ты добрая, хорошая и нежная и дочка моя тебя любит. У тебя скоро родиться ребёнок, ему надо дать имя. Род Ларцевич очень старинный, правда, наши дела идут неважно, но сейчас затеял я одно предприятие, думаю, всё поправиться. Предлагаю тебе стать моей женой. Ты согласна?

— Спасибо, от сердца отлегло. Не могу я принять твоё предложение, я бедная крестьянская девушка, опозоренная лживым негодяем, который дворцы и замки обещал, а через месяц вшивую деревушку пожалел. Но не за богатство я с ним сбежала, полюбила его так, что чувство это над разумом верх одержало. А сейчас результат моего безумства уже на свет выйти проситься. Не могу я своим позором твоё имя честное запачкать. Помнить доброту твою всю жизнь буду, что пожалел меня в трудную минуту. Завтра уйду, вернусь к отцуматери, авось, не выгонят свою дочь беспутную с малым дитём. А тебя позорить не хочу.

— Никуда я тебя не отпущу, а вдруг в дороге роды начнутся? Да ведь люблю я тебя, такой, какая есть, и ребёнка твоего уже люблю и жду его. Мне всё равно, от кого он появится на свет, главное, что он твой. Тебя ни кто не видел, всем скажем, что мой ребёнок. Прошу, не отказывай мне, очень больно будет душе от таких слов. А может, ты всё ещё Славутича любишь? — Нет, давно моя любовь прошла, пустое внутри, порой, кажется, сердце моё во льдинку превратилось, холод в нём.

— Я согласен ждать, верю, моя любовь растопит этот лёд. Давай так решим, родишь ребёнка, а там видно будет. Не появятся у тебя ко мне чувства, отвезу, куда пожелаешь.

Так и решили. Самого лучшего доктора привёз Владлен, когда начались роды. Дарьяна родила чудесного мальчика, с кудрявыми волнистыми волосиками, зелёными глазками, ну вылитая мама. Счастливый, радостный ходил Владлен. Смотрела на него Дарьяна и думала: «Может и правда, он меня любит? Но неужели, бывает так в жизни, нежданно-негаданно приходит счастье? За что мне награда эта от бога? Не знаю».

Влад не торопил её с ответом, ждал, пока сама скажет о своём решении. Только очень томительно для него было это ожидание. Ловя взгляды Дарьяны, он пытался прочитать в её глазах, хотя бы намёк. Дарьяна, видя и чувствуя его немой вопрос, однажды вечером, заговорила с ним.

— Хочу быть честной с тобой, я тебя очень уважаю, твоя доброта и нежность, с которой ты относишься ко мне и моему ребёнку, очень приятны. Тепло в моей душе от этого. Если не передумал, я согласна выйти за тебя замуж, буду тебе верной и преданной женой.

— Дарьянушка моя, милая, я очень рад, просто счастлив. Я тебя так люблю, как никого никогда не любил, — он поцеловал её руку.

Обвенчались в маленькой церквушке, на краю города, и зажили настоящей семьёй. Детки росли здоровенькими крепышами. Сыну Дарьяны исполнился год.

— Хочу я устроить праздник, отметить день рождение нашего сына. Пригласим гостей, познакомлю их со своей женой и детками, — за обедом сказал Владлен.

— Господи, я же не знаю, как себя вести, манерам не обучена, что люди подумают? — забеспокоилась Дарьяна.

— Любимая, у тебя самые прекрасные манеры, веди себя естественно, как в жизни, это самое лучшее воспитание. Я порой смотрю на тебя и несколько не вижу разницы, ты ни чем не отличаешься от светских девушек, как будто, в самом лучшем пансионе воспитывалась. Не переживай, всю будет в порядке.

В назначенный день собрались гости. Славутича не приглашали, но слух о том, что Владлен женился, быстро разошёлся по городу. Старый друг решил посмотреть, кого же осчастливил затворник, ведь как умерла его первая жена, он больше ни с кем не встречался, на приёмы не приходил, а девушек на выданье вовсе стороной обходил. А тут такая новость. Собрался и приехал.

Хозяева встречали гостей. Владлен держал под руку свою жену, они говорили о чём-то, смотря друг другу в глаза, она улыбалась. Было видно, что эти двое по настоящему счастливы. Поднимаясь по лестнице, Славутич разглядывал новоявленную хозяйку. «Прекрасная у неё фигурка, где же этот недотёпа нашёл её? По облику ни кто из наших невест не подходит». Лица он не мог разглядеть. Две ступеньки отделяли его от хозяев, когда девушка повернулась и их глаза встретились.

«Боже мой, не может быть! Ведь это же Дарьяна! Чёрт возьми, но как же она прекрасна, как изменилась! Что за чудесное превращение? Какая осанка, бархатистая кожа, а глаза, чудо что за глаза, два изумруда, светятся счастьем!» Щёки Дарьяны вспыхнули пурпуром, рука, в атласной перчатке до локтя, дрогнула на руке Владлена. Он отвёл от своей жены взгляд, что бы понять причину её волнения и увидел Славутича. Тот стоял на лестнице и не сводил взгляда с Дарьяны. Влад, что бы скрасить неловкость ситуации, заговорил первым.

— Ну, что же ты остановился, друг? Рад видеть тебя в добром здравии. Прости, закрутился, работа, знаешь ли, дела в гору пошли, забыл послать тебе приглашение.

Славутич, взяв себя в руки, попытался ответить любезностью на любезность.

— Ну что ты? Мы же старые друзья, а разве между друзьями могут быть обиды? Наслышан, наслышан, как поправилось твоё положение, весь город говорит, что дела на твоей фабрике наладились, заказов много, продукцию в миг раскупают. Я слышал, что даже из королевского дворца к тебе приезжали? — бросал на Дарьяну взгляды Славутич.

— Да, уже и сам не верил, что смогу выпутаться, а тут такая удача, да ещё в двойном размере, — Влад нежно посмотрел на жену, оглянулся вокруг слышит ли их кто-нибудь, и, заметив взгляды гостей, обращённые на них, громко сказал, — позволь представить тебе, моя супруга Дарьяна Лорцевич.

— Сударыня, я очень рад нашему знакомству, — Славутич, поймав взгляд друга, понимающе кивнул, поклонился.

Дарьяна уже взяла себя в руки от смущения, прищурила глаза и протянула руку для поцелуя. Славутич, опешив от такого поворота, посмотрел на Влада, увидел, как дрогнули в улыбке его губы, перевёл взгляд на Дарьяну. Амбиции разгорячили его кровь, но слишком хороша была его бывшая любовница. Чудесные перемены, превратившие её из крестьянки-простушки, по уши влюблённой в заезжего столичного парня, в великосветскую даму, сыграли определённую роль, погасившую его спесь. Он поцеловал поданную руку и пристально посмотрел в глаза Дарьяне.

— Прошу вас, сударь, присоединиться к гостям, — улыбнулась она ему. Весь вечер не сводил Славутич взгляда со счастливой пары. Дарьяна вела себя так естественно, как подобает настоящей замужней даме. Танцевала легко и свободно, как-будто искусству танца её обучали самые лучшие учителя. Как ни старался хоть словом перемолвиться с ней, она избегала его, ни на секунду не оставалась без мужа. Так ловко и умело выходила из ситуаций, что ни кто не смог бы заподозрить в ней необразованную деревенскую девку.

Приём подошёл к концу, гости стали расходиться. Хозяева вышли их провожать. Славутич медлил и, в конце концов, остался один в гостиной. Стоял, смотрел на огонь в камине. Почувствовав спиной взгляд, повернулся. В дверях стояла Дарьяна.

— Я хотел поговорить с тобой наедине, поэтому остался. Больше года прошло, как ты ушла. Я думал, ты уехала к родителям, а оказалось, ты не плохо устроилась.

— Я слышу ноты издёвки в твоём голосе. Слишком много не заслуженного унижения мне пришлось испытать от тебя когда-то, а сейчас я не позволю тебе так со мной обращаться в доме моего мужа.

— Посмотрите, какой мы стали дамой — недотрогой, — он шагнул к ней, попыталсяобнять.

— Не смей прикасаться ко мне своими похотливыми, грязными руками, — она гневно посмотрела на него, — ты ничтожество, как жаль, что я поздно это поняла. А сейчас я люблю и любима человеком, чьего мизинца ты не стоишь. Прошу тебя, уходи.

— Я не хотел тебя обидеть. Прости, я был груб. Но когда я увидел тебя сегодня, что-то защемило в груди. Ты так изменилась, стала ещё прекраснее, чем раньше. Как я не смог разглядеть в босой простушке, с русой косой, очаровательную женщину. Давай забудем прежние обиды, я хочу быть с тобой, — он взял её за руки, потянул к себе.

— Немедленно отпусти меня! Я замужем, к прошлому возврата нет. Владислав прекрасный человек, он не заслуживает такого оскорбления.

— Что муж, ведь ты любила меня, помнишь, какими жаркими были наши ночи, — он с силой прижал её к себе, потянулся к губам.

— Не смей, подлец, оставь меня! — она высвободила руку и ударила его по щеке.

От неожиданности, Славутич разжал объятья, потёр пылающую щёку.

— О, а всё-таки в ручках осталась деревенская силушка, — захохотал он, — ну полно тебе, не сердись. Боже, сейчас в гневе ты ещё прекрасней, глаза ещё зеленее стали. Чудо, как хороша! Ну, послушай, муж мужем, а страсть и нежности мои? Неужели, ты забыла, какую любовную сладость мы дарили друг другу. Разве Владислав способен на такие изысканные ласки? Он совершенно глуп в этом, уж ято видел, как он с девками робел. Давай договоримся с тобой, завтра, тайно, приедешь ко мне, я постараюсь вернуть твою любовь.

— Не смей, слышишь, не смей, говорить мне такие вещи! Я не желаю тебя слушать и видеть. Поняла ещё тогда, что ты подлец. Думала, время исправит тебя, но такие, как ты, не знают чувство стыда. Ненавижу тебя! Лучше Владислава для меня нет и не будет! — она повернулась и выбежала из комнаты, столкнувшись в дверях со своим мужем.

— Ты негодяй и мерзавец! Убирайся от сюда. Прошу тебя, больше не переступать порог моего дома, — спокойным голосом сказал Влад, — я всё слышал, своим гнусным предложением ты оскорбил не только мою жену, но и меня.

— Да полно тебе, друг. Она просто деревенская шлюха, которую ты, не знаю почему, пригрел да ещё имя своё родовое ей дал, — изумление в голосе Славутича вывело из равновесия Владислава.

Он размахнулся и так ударил Славутича, что тот отлетел к стене.

— Она моя жена и мать моего сына. Вставай, пошёл вон.

Славутич поднялся, вытер платком кровь из разбитой губы.

— Хорошо, я уйду, но докажу тебе, что она падшая девка, — и выскочил из гостиной.

Владислав поднялся по лестнице, остановился возле дверей комнаты Дарьяны, прислушался. Услышал лёгкий шорох платья и всхлипывания, постучал.

— Дорогая, можно войти, — и, не дождавшись ответа, открыл дверь.

Дарьяна, уткнувшись лицом в подушки, рыдала.

— Милая моя, ну что ты, успокойся, не надо слёз. Я прогнал его и постараюсь, чтобы он никогда больше не побеспокоил тебя.

Дарьяна подняла, мокрое от слёз лицо.

— Господи, какой стыд! Мне больно оттого, что ты услышал всё это, стал свидетелем столь безобразной сцены, — слёзы катились из глаз, она опять упала в подушки лицом.

— Не надо, любовь моя, не рви сердце своими страданиями. Мне совершенно наплевать, что говорил этот негодяй. Я люблю тебя, такой как есть и что было между вами раньше, то было до меня, не плачь, у нас чудные дети и я счастлив, как никогда, — он положил руку на её, содрогающееся от рыданий плечо.

Дарьяна села, взяла его руку, приложила к своей щеке. Горячие слёзы капали на руку Владлена.

— Как горько, что узнала тебя так поздно. Бесчестной грешницей в твой дом вошла да ещё с довеском. Почему же не угодно было богу, что бы узнали мы друг друга раньше, — печаль в голосе Дарьяны была такой искренней, — нам надо расстаться. Я уеду завтра же, боюсь, что Славутич не успокоиться. Не за себя боюсь, ему отпор смогу дать, не хочу, что бы из-за меня твоё честное имя обсуждать будут.

Владлен наклонился поцеловал её в щёку.

— Ждал я такого ответа от тебя. А если чувствуешь, что сможешь устоять перед ним, то мне и подавно нестрашно. Мне всё равно, что люди говорить будут. Я питаю к тебе такую сильную любовь, она мне придаст силы вдвойне, чтобы закрыть рты светским сплетникам и защитить тебя.

Дарьяна подняла на него мокрые от слёз глаза. «Как я люблю её, господи, как она прекрасна», — думал Владлен. От избытка чувств он приблизился к ней, потянулся к губам. Она ответила на его поцелуй. Оба задохнулись от нежности. Объятья, неистовые поцелуи, закружились головы от долгожданного счастья. Время и пространство потеряло границы. Это была их первая волшебная ночь любви.

Не обманули предчувствия Дарьяну, не успокоился Славутич. Всеми правдами и не правдами искал с ней встречи. Подкарауливал возле их дома, как мальчишка через забор перепрыгивал, когда она с детьми на лужайке гуляла. Гнала, как пса, гнала его Дарьяна, богом просила, оставить её в покое. На коленях ползал, грозился, расскажет всем, что было между ними. Однажды, застал его в саду Владлен и налетел как коршун.

— Я тебя уничтожу, если не оставишь нас в покое.

— Всем скажу, что она моей любовницей была, — трясясь от злобы, кричал Славутич.

— Кто же тебе поверит, что князь Лорцевич на простой крестьянке женился, да ещё порченой. Сделаешь так, сумасшедшим тебя объявлю, связи подключу, упеку в больницу для умалишённых.

Отстал на время отвергнутый. Успокоилась Дарьяна, думала, прошла эта напасть. Ездили на приёмы, балы. В каждом доме их принимали с подобающим к фамилии Влада почётом. «Значит, не исполнил свою угрозу Славутич, не сказал ни кому. Дай бог ему счастья» думала Дарьяна.

Прошёл год. Никогда не говорили с мужем о Славутиче, даже имя его не вспоминали. Да в прочем никто, из светского общества, давно не видел его. Поговаривали, что он уехал из города, а куда, никто не знал. Как-то в один из солнечных, прекрасных, летних дней сидела Дарьяна в саду, в беседке. Влада не было дома. Услыхала шорох в кустах.

— Кто там? Уходите, я позову слуг, — она испугалась не на шутку.

— Это я, любовь моя. Не гони меня, выслушай, — из кустов показался Славутич, — не могу я, люблю так, что свет без тебя не мил. Сплю, во сне тебя вижу, просыпаюсь, брожу по дому, из каждого угла твои глаза смотрят, смех твой в каждой комнате слышу. Вернись ко мне, повенчаемся, заживём семьёй. Ведь Ильян сын мой, знаю, что мой.

Он упал на колени перед Дарьяной.

— Нет, это сын Владислава. Зачем ты пришёл? Ни к чему всё это, уходи. Я так счастлива, что не хочу спугнуть это. Забудь всё, никогда больше не появляйся здесь. Это разговор не имеет ни смысла, ни продолжения, — она встала и пошла в дом, оставив рыдающего на коленях Славутича.

Прошло время. Семья графапополнилась ещё одним ребёнком. Чудесный мальчик, вылитый Влад уже твердо стоял на своих маленьких ножках. Восьмилетняя девочка и пятилетний мальчик, по всему видно было, души не чаяли в своём маленьком братце, весело играли с ним в залитой солнечным светом детской комнате. Родители с любовью смотрели на их весёлую возню. Дарьяна обратилась к мужу:

— Хочу попросить тебя, давай навестим моих родителей. Много время прошло, столько горя я им доставила своим бегством. Раньше боялась их гнева, боялась, что не простят меня. А нынче сон видела, моя мать по полю ходит, в белых одежда, а поле бескрайнее, вроде, день, а солнышка нет. Она повернулась, лицо чистое да гладкое, как у молодой и рукой меня поманила. Проснулась я, сердце защемило, нехороший это сон. Если помедлю ещё, боюсь, не увижу мать живой, — печально сказала Дарьяна.

— Не переживай, дорогая, это всего лишь сон. Но что бы ты успокоилась, непременно, поедем. Я завтра утром дам распоряжения, вернусь домой и поедем. Да, кстати, ты никогда не рассказывала о том, где жила раньше.

— Дорогу, по которой я в греховный путь отправилась, на всю жизнь запомнила. Из города выедем, а дальше покажу, — Дарьяна улыбнулась, пожала руку мужу.

— Я уже и не знаю, насколько опрометчиво было твоё решение сбежать. Ведь если бы ты тогда не поддалась своему чувству, был бы я так счастлив сейчас, — посмотрел ей в глаза Владислав.

— Я тоже очень счастлива. Спасибо тебе, пойду, пожелаю детям спокойной ночи, — она встала, поцеловала мужа и поднялась в детскую.

К полудню отправились в путь. Ехали по дороге, дети играли, потом устали и заснули, проснувшись, начали капризничать. Было принято решение остановиться, походить, размять ноги. Природа вокруг была просто восхитительной. Лес стоял сплошной стеной по обе стороны дороги. Чуть поодаль от дороги, сквозь деревья, была видна поляна, пошли туда. Дети бегали по высокой траве, их звонкий смех, как звон колокольчиков, летел над поляной и терялся в лесу. Влад играл с ними, догонял и они, все четверо, смеясь, падали в траву. «Господи, как хорошо! — пела в душе Дарьяна, — разве можно назвать любовью то, что я испытывала к Славутичу. Это было просто наваждение какое-то. Вот сейчас счастье, вот это любовь!» Так думала она, глядя, как муж забавляется с детьми.

Пошла по лесу, напевая песню. Щебет птиц вторил её напеву. Набрала целую охапку цветов, и тут увидела большую бабочку, необыкновенной красоты, та порхала с цветка на цветок, удаляясь в глубь леса. «Надо поймать её» — подумала Дарьяна и побежала следом. А бабочка, перепорхнув тонкую полоску леса, привела её на другую поляну. На ней, прямо по середине, куча камней, образующая что-то вроде, небольшой горки. Бабочка села на камень и когда Дарьяна подбежала, то увидела вот что. Казалось, эти камни кто-то сложил так, что бы они образовали что-то вроде беседки с одним входом. Бабочка вспорхнула с камня, полетела в этот вход и пропала в его темноте. Дарьяна подошла ближе. Пахнуло затхлой влагой и ещё чем-то неприятным. «Как странно, но разве бабочки живут в темноте и сырости?» — подумала она и протянула руку в эту темноту, что бы наощупь поискать. Не достала до противоположного края и сделала шаг. Это было роковой ошибкой.

Дарьяна почувствовала, как затягивает её неизвестная бездна. Лихорадочно хватаясь за острые выступы камней, даже вскрикнуть не успела. Нога соскользнула, она падала вниз, больно ударяясь о стены каменного колодца. Сколько продолжалось это падение, неизвестно. Очнулась лёжа на дне. Попыталась пошевелить рукой, ногой, с ужасом поняла, что тело неподвижно. Хотела произнести хоть слово, но тщетно. Только мысли остались ей подвластны. «Боже, господи, что же это?! Нет, нет!!! Как же так, за что?! Господи!» Теряя сознание, она увидела, как откуда-то сверху, на паутинке, к ней начал спускаться огромный паук и сел грудь. Дарьяна почувствовала, как он прижался к ней своим мохнатым, дрожащим тельцем и, как будто, втянул в себя то единственное, что связывало её с этим миром. Последним, что увидела она перед провалом в небытие, было лицо старухи-колдуньи, которая дала ей когда-то зелье. С язвительной ухмылкой, она прошептала «мы сами стержень и коромысло своих желании, любовью, грязью иль колёсами душа растоптана — всё больно, смерть это пробуждение, а жизнь просто сон».

Забеспокоился Владлен долгим отсутствием жены, стал звать её. Волнение отца передалось детям и кучеру с нянькой. Все засуетились, стали бегать по поляне. Самый маленький заплакал, звал мать. Но тщетно, Дарьяны нигде не было. Безрезультатные поиски вымотали всех. Заплаканные дети уснули в карете. Владлен, с осунувшимся лицом и как-то сразу постаревший, бродил по лесу в надежде найти хоть какой-то след своей жены. Но всё было напрасно. Бросив взгляд на место, где так внезапно кончилось его счастье, он приказал кучеру запрягать лошадей. Наполовину осиротевшая семья отправилась в обратный путь.

Мы снова в придорожной гостинице. Гарнидупс провёл рукой по голове женщины от лба до затылка. Как ото сна, очнулась она, перехватило дыхание у бедной матери.

— Кто ты, что за волшебство? Как смог ты показать мне такую картину? Неужели всё это правда?

— Да, как не горько будет тебе это слышать, всё правда, — кивнул ей Гарнидупс.

— Значит, не увижу я свою доченьку, так странно умерла, лежат её косточки в ловушке. Счастлива была, муж хороший, детки славные, внучатки мой милые, сиротки.

Женщина уронила голову на руки и горько расплакалась. Гарнидупс, ничего не говоря, встал, что бы уйти и дать выплакаться матери, только что увидевшей после долгой неизвестности и тут же снова потерявшей безвозвратно, своё дитя.

— Но что за сила в твоих руках чудотворная? — остановил его голос хозяйки.

— Не могу я вам этого сказать. Да и не поймёте вы и не поверите.

Женщина не стала больше задавать вопросы, понимающе кивнула головой, чувствуя, что действительно, не под силу ей будет осознать всё, даже если он скажет. Одно поняла, этот молодой человек наделён неземным даром.

— Скажите, господин хороший, если поеду я на внуков посмотреть, не прогонит меня знатный господин? Вроде, человек он хороший, дочку мою любил.

— Думаю, не прогонит, — Гарнидупс улыбнулся и поднялся к себе в комнату.

Он не стал разбирать постель, слишком устал. Веки налились свинцовой тяжестью. Но сон не шёл. Раздумья, как рой пчёл, кружили в голове, не давая уснуть. «Сколько разных человеческих судеб смог я увидеть за такой короткий срок, пережить с ними их боль. Какое дать объяснение той силе, что помогает мне смотреть сквозь время и расстояние? Странная смерть, что постигла мужа Евдокии в реке. Какая сила в человеческом обличии погубила его и за что? Какую роль в этом играют янтарные бусы с диковинной подвеской? А сегодняшняя встреча с призраком погибшей девушки? Почему она пришла именно ко мне, как я смог её увидеть? Она поманила меня для того, чтобы через меня показать матери, что с ней произошло. Как всё сложно в этом мире. Почему на вершине счастья и душевного покоя её постигла такая участь? Ах да, тот необдуманный поступок! Поддавшись сиюминутному чувству, там, возле церкви, она сделала роковой шаг. Теперь после пережитого и понятого она не может обрести покой. Неужели, так и будет скитаться её душа неприкаянной? Если бы у меня была сила помочь тем, кто попадает в ловушки дьявола! Если бы я мог замолить их грехи, что бы они смогли обрести покой! У меня столько вопросов и нет ответов. Давно не приходил дедушка, наверно только он мне сможет объяснить. Надо отдохнуть, завтра в дорогу. Альэра, мой лучик счастья, спит и видит чудесные сны. Я постараюсь уберечь её от невзгод и быть всегда рядом. Столько горя вокруг, как научить её и самому научится не делать ошибок? Но кто знает, кто объяснит, что есть ошибка?»

Он уснул. В остаток ночи ему снились сны, но на утро он не смог связать запомнившиеся обрывки в одно целое.

Утром наши путешественники собрались внизу. Хозяйка гостиницы накрывала стол для завтрака. Гарнидупс встретился с ней взглядом, и понял, что их ночное видение осталось тайной. Только возле кареты, когда вещи были уже сложены, хозяйка подошла к нему и тихо шепнула:

— Спасибо вам, уговорила я мужа поехать туда, на эту поляну. Думаю, моё сердце подскажет дорогу. Похороним дочку почеловечески, а потом к князю съездим, попросим внуков показать.

Карета тронулась в путь. День и ночь прошли в пути, к вечеру следующего дня путники въехали в большой город. Гарнидупс обратился к графине:

— Скажите, вы знаете князя Лорцевич?

— Да, конечно. Прекрасный человек, умный, образованный, удачливый фабрикант, но очень несчастлив в личной жизни. Был женат, но жена умерла при родах. Женился второй раз на очаровательной девушке, правда, откуда она, никто не знал. Всё общество было в недоумении, никто её раньше не видел. У неё были изысканные манеры, образованная. Но, увы, несчастье на прогулке, куда они отправились всей семьёй, и князь опять овдовел. Но что удивительно, его жена как появилась ниоткуда, так и пропала вникуда. Он не нашёл её ни живой, ни мёртвой. Прямо, какой-то злой рок над родом Лорцевич. Он стал затворником, не выходит в свет, посвятил себя детям, а их у него трое и работе. А вот, кстати, и его дом.

— Простите, графиня, не могли бы мы остановиться? И если на мою удачу, князь дома, мне нужно ему кое-что сказать.

— Да-да, пожалуйста, — глаза графини заблестели от любопытства, — вы разве знакомы с ним?

— Нет, но думаю, мой визит не будет ему неприятен.

Гарнидупс вышел из кареты и по усыпанной мелким камнем дорожке, пошёл к дому. Аллея княжеского парка была такой же, как введении. Он увидел ту беседку, в которой, когда-то, счастливая Дарьяна наблюдала за играющими детьми. Из дома к нему на встречу вышел лакей. Выслушав Гарнидупса, он кивнул и попросил гостя пройти в дом, поклонился и пошёл доложить князю о визите незнакомца. Ожидая хозяина в гостиной, Гарнидупс огляделся. Да, всё было именно так. Вдруг, воздух стал плотным, предметы в комнате потеряли чёткость очертаний. Ему показалось, что за ним кто-то наблюдает. Повернулся к дверям и вздрогнул от неожиданности. В дверном проёме стояла призрачная фигура Дарьяны. Она сложила руки на груди, поклонилась ему и пропала. В гостиную вошёл князь Лорцевич.

— Предвижу ваш вопрос, я не имел чести быть вам представленным. Не хочу показаться невежливым, но моё имя ни о чём вам не скажет, поэтому не стоит терять время, меня ждут. К моему сожалению, я принёс вам дурные вести. Я знаю семью вашей пропавшей жены. Как не прискорбно, её уже нет в живых. Но её родители нашли и захоронили останки. Это простые люди, у них небольшой заезжий двор, в нескольких верстах отсюда. Если вам будет угодно, я объясню, как туда проехать. Сожалею, что наше знакомство имеет столь печальный повод.

— Прошу садиться, — сказал князь, — вы ошарашили меня этим известием, в душе я всё ещё лелеял надежду, что моя жена подаст о себе весточку. Её странное исчезновение до сих пор не укладывается в моём понимании. Прошу вас, расскажите, что вам известно об этом?

— Увы, князь, это всё. Больше я ничего не знаю. Мы останавливались в той гостинице, её мать мне всё рассказала.

— Но позвольте, Дарьяна не поддерживала никаких отношений с родными. Как они могли узнать о моём существование?

— Возможно, когда-то, кто-то из постояльцев, в разговоре обмолвился о вас и Дарьяне, а её мать услышала? Это мои догадки и предположения.

— И всё-таки, молодой человек, в вашем рассказе есть недомолвки. Ведь если я, по горячим следам, тут же не смог найти её, то, как родные, будучи за несколько вёрст, нашли? Вы что-то не договариваете?

— Вы напрасно подозреваете меня в сокрытии каких-то фактов, князь, я, действительно, рассказал вам всё, что знаю. А теперь, позвольте откланяться, мне пора идти. Только ещё одно, родители вашей жены просили кланяться вам и просить вашего разрешения повидать внуков.

— Мой дом для них открыт. Я очень любил Дарьяну, её происхождение ничуть меня не смущало. — Всего хорошего, князь. Я верю, что господь будет к вам благосклонен за вашу доброту, — Гарнидупс вышел и вернулся к ожидавшей его карете.

Ехали по улицам города. Графиня весело тараторила, рассказывая Альэре о владельцах домов, мимо которых катила карета.

— Скоро мой дом, молодые люди, слава богу, конец пути. Господи, как же я всё-таки устала, да, к сожалению, года берут своё. А кстати, Гарнидупс, помниться мне, вы говорили, что именно в этом городе хотели искать дом, где возможно, живут ваши родные? Давайте искать вместе, страсть, как хочется посмотреть и узнать из какого вы рода, что за таинственные события случились с вами.

— Но вы жаловались на усталость?

— Ничего-ничего, я соберусь с силами, — интонации, с какими графиня произнесла это, не допускали возражений.

Карета кружила по улицам, но взгляд Гарнидупса не остановился ни на одном из домов. Выехали к берегу моря, остановились. Гарнидупс вышел из кареты, вдохнул свежесть морского воздуха.

— Я знаю, куда нам надо ехать, — решительно сказал он и пошёл пешком.

Карета медленно двинулась следом. Гарнидупс шёл очень уверенно, как-будто действительно знал конечную цель. Он поднялся по пологому склону берега, на самом краю которого виднелись стены большого полуразрушенного строения. Развалины старого замка, былая роскошь которого сквозила даже в его руинах, потрясали своим величием. Всё заросло густой травой в человеческий рост. Вековые деревья, уходя кронами ввысь, шумели листвой. Казалось, они хотели поведать о том, кто здесь жил когда-то. Гарнидупс, по еле угадываемой дорожке, пошёл к развалинам. Услышав за спиной шаги, обернулся. За ним, чуть поодаль, шла Альэра. Он подождал её и, взявшись за руки, они продолжили путь вместе. Единственным, что было не разрушенным, была стена с дверью. Наши герои остановились возле неё. Гарнидупс почувствовал волнение и посмотрел на свою спутницу. Оказалось, его волнение передалось и ей. Рука девушки в его руке дрогнула, она перевела свой взгляд со стен на него. В ушах Гарнидупс услышал тонкий нарастающий звук.

— Возьми меня крепче, мне кажется, что сейчас мы сможем коечто увидеть, — прошептал он, кивнул и они шагнули в дверь.

Альэра сжала его руку. Всё поплыло перед глазами. Стены замка, как под рукой невидимого строителя, начали подниматься (представьте тысячекратно убыстрённое строительство), появилась крыша, витражи окон из цветного стекла. Огромный холл наполнился роскошной мебелью, по нему бегали, суетясь, слуги. В холл вошёл мужчина средних лет. Было видно, что он чем-то сильно взволнован. В камине старинной работы, горел, потрескивая, огонь. Мужчина остановился возле кресла, посмотрел на пламя. С лестницы второго этажа в холл спустился другой мужчина, намного старше первого, с саквояжем, с которым обычно ходят доктора.

— Поздравляю, граф, у вас родился прекрасный, здоровый мальчик. А вот ваша супруга меня сильно беспокоит. Боюсь, что роды сильно подорвали её здоровье. Я постарался сделать, всё что мог. Покой, покой и ещё раз покой.

— Скажите, доктор, что ждать мне, неужели, это конец? — граф вытер слезу.

— Надеюсь, нет. Не надо думать о плохом. Мне нынче привезли новые отличные лекарства, приложу все усилия. Будем надеяться, голубчик, будем надеяться, — доктор откланялся и вышел.

Граф поднялся по лестнице наверх, толкнул одну из дверей. На широкой кровати лежала молодая женщина. Испарина на лбу, потрескавшиеся губы, она тяжело дышала. Тёмные круги под глазами говорили о том, что ей действительно плохо. Каштановые волосы разметались по атласным подушкам. Граф подошёл к ней. Женщина открыла глаза, губы тронула улыбка.

— Ничего, ничего, всё будет хорошо, — еле слышно, прошептала она.

— Эдель, милая, доктор запретил тебя беспокоить, не говори ни слова, я просто постою возле, — граф взял её руку, поднёс к губам.

— Мне нынче, видение было, как наяву, вроде, затягивает меня чёрная бездна, закружила, поняла, что конец мой близок, стало холодно и страшно. А тут луч серебристого цвета от куда-то, дотянулся до меня, окутал, словно указывал мне дорогу, — женщина перевела дыхание и продолжила, — шагнула я на эту дорогу светлую и пошла по ней вверх. Всё выше и выше, как над землёй парила, так легко и покойно сделалось, а тут голос откуда-то, сказал мне, что рано, не время. Так что верю, всё обойдётся.

Она устало закрыла глаза.

— Поспи, поспи, милая, я люблю тебя.

Граф, провёл рукой по её волосам, поцеловал её в щёку. Подошёл к дверям, оглянулся на лежащую женщину. Гримаса отчаяния исказила его лицо, он поднял руку к глазам, и вышел из комнаты.

Картинка перед глазами Гарнидупса и Альэры сменилась. Альэра почувствовала, как напряглась рука её спутника. В этом же большом холле на диване сидела та женщина, которая чуть не умерла при родах. Вбежал маленький мальчик, за ним следом няньки. Рука Гарнидупса задрожала, Альэра повернулась к нему. Ураган чувств, который бушевал в его душе, преобразил его лицо до неузнаваемости. Золотисто-огненные искры в его глазах стали ещё ярче. Картина сменилась, наши герои снова оказались среди развалин. — Невероятно! Как это всё удивительно реально!!

— Всё как в моём сне, помнишь я тебе рассказывал его? Но как, как я мог это видеть задолго до этого? Невероятно! Ничего не понимаю?! Что за тайна скрывается в руинах этого дома? Кто я?

— Успокойся, мой хороший, я верю, что ты сможешь разгадать эту тайну. Твои удивительные способности тоже повергают меня в недоумение. Но ты же помнишь, кем они тебе даны, значит, разгадка кроется совсем недалеко. Тебе обязательно подскажут, если ты зайдёшь в тупик, — она поцеловала его в щёку.

— Пойдём, графиня ждёт нас, мы и так заняли много время.

Они пошли по дорожке замка. Шорох и чьё-то кряхтение в кустах заставили их оглянуться. Бородатый старик, с котомкой за плечами, вышел им на встречу.

— Здравствуйте, дедушка, — сказал Гарнидупс.

— И вам доброго здоровьичка, — ответил он им.

— Скажите, дедушка, кто жил в этом доме? Почему здесь всё разрушено? — спросил Гарнидупс.

— О, милок, давно это было. Уже лет двести эти развалины тут. Ещё мой дед рассказывал о тех, кто здесь жил. А что, молодёжь, какой вам интерес до этого? — дед хитро прищурил глаза.

Гарнидупс переглянулся с Альэрой.

— Мы просто так шли по берегу, увидели, а тут вы, — Гарнидупс еле смог справиться с дрожью в голосе.

— Э, нет, сколько здесь живу, никого это не интересовало, а уж людей я немало повидал на своём веку, а таких любопытных не видел. Я ж тут родился и до сего дня дожил. Чую, ох сердцем, чую, что не спроста вы тут появились и непраздное любопытство вами управляет. Да и меня как толкнул кто-то, сюда прийти. А давайте вот что, пойдёмте ко мне, я вам расскажу историю эту.

— Да-да, конечно, пойдёмте, — загорелись глаза Гарнидупса.

— Но нас же ждут, — тихо сказала Альэра, взяв его за руку.

— Господи, я так взволнован. Дедушка, прошу вас, подождите меня, я сейчас, — он посмотрел на Альэру, — пойдём.

Гарнидупс не шёл, а почти бежал по берегу, Альэра еле успевала за ним. Дойдя до кареты, он открыл дверцу, и обратился к графине:

— Простите великодушно, что заставили вас ждать и отняли много вашего времени.

— Да что вы, не так уж и долго. Чем вы так встревожены? Господи, да на вас лица нет! Что случилось? Что повергло вас в такой трепет?

— О, это долгая история, к сожалению, я не могу вам сейчас её рассказать.

— Я думаю, у нас будет на это время. Вам удалось найти то, что искали? — Да, графиня, я очень счастлив. Вот этот дом я искал, — Гарнидупс повернулся и показал рукой на развалины.

— Позвольте, но это всего лишь руины, что же вы можете узнать на этих развалинах? По всей вероятности здесь сотни лет ни кто не живёт? Я даже припомнить не могу, кому принадлежало это поместье, — графиня задумалась.

— Видите того старика, что стоит наверху? Он обещал мне рассказать. Простите, графиня, но мы с Альэрой пойдём к нему, ты согласна, дорогая? — Гарнидупс посмотрел на подошедшую девушку.

— Боже мой, какой жуткий старец, заросший, в лохмотьях. Куда он может вас завести, вы подумали об этом? Вы наивны и доверчивы, мир полон подлости и коварства, — графиня покачала головой, — я волнуюсь за вас.

— Ну что вы, Агнесса Стефановна, я вполне самостоятелен, и уверяю вас, могу предугадать опасность. Нам совершенно ничего не грозит, — Гарнидупс улыбнулся.

— Ну что ж, раз вы так уверенны, извольте. Но Альэру я не пущу, — твёрдо сказала графиня, когда Гарнидупс попробовал её возразить, — нет-нет, голубчик, не пристало молодой девушке ходить неизвестно где по трущобам и закоулкам. Собой вы можете распоряжаться как вам угодно. Садитесь, дитя моё, вам надо отдохнуть и выспаться.

Альэра посмотрела на Гарнидупса. Он кивнул ей.

— Правда, поезжай, со мной ничего не случится, — он поцеловал её в щёку.

— Вот и славно. А вы, как устроите свои дела, найдёте мой дом без труда. Особняк графини Выбровской вам укажет любой в этом городе.

Глава 9

Карета уехала, а Гарнидупс побежал к ожидавшему его деду. Поднимаясь по пологому берегу, он рассмотрел старца. Но, чудо! Что за волшебные перемены произошли с ним? Из старого, дряхлого, похожего на развалины за его спиной, он превратился в мужчину лет пятидесяти. Что-то еле уловимо знакомое было в нём.

«Странно, невероятно, как это произошло? Может, это не он? Но ведь никого больше не было вокруг?! И как странно, но его лицо мне кажеться знакомым, как-будто, я не давно его видел. Но где, как? Ничего не понимаю», — думал Гарнидупс. Поравнявшись с мужчиной, он не скрывал своего удивления. А, чудом переменившийся из старика, мужчина встретил его добродушной, искренней улыбкой. Острый, пронзительный взгляд его оживших, с молодым огоньком глаз, изучающе, вглядывался в Гарнидупса.

— Именно таким, я вас и представлял, голубчик. Да-да, именно таким, размышляющим, ищущим и обретающим. Да полно, молодой человек, кому как не вам, быть прямым свидетелем метаморфоз перерождения?

Мужчина загадочно улыбнулся, взял Гарнидупса под руку и повёл его по узкой тропке вокруг развалин замка.

— Позвольте представиться, Юлиан Баровский, посвящённый в Белое Братство Адептов, не побоюсь показаться нескромным, прекрасный доктор, врачеватель не только тел, но и душ человеческих. Вы заставили меня долго ждать нашей встречи. Я почти отчаялся. Но не ваша вина, что вы не торопились ко мне на рандеву, — он громко рассмеялся, закинув голову.

Его смех взмыл птицей в высь и рассыпался там на миллионы отзвуков. Ощущение, что он видел этого мужчину раньше, продолжало нарастать. Что-то неуловимое в голосе, но очень знакомое, интонации, слышанные с самого детства. Лабиринты памяти никак не хотели находить объяснение этим странным чувствам. Они шли по тропке всё дальше и дальше. Мужчина не умолкал ни на минуту.

— Прекрасно, великолепно! Я так рад, вы просто представить себе не можете, как я рад! Я начал сомневаться в своих расчётах и формулах, а тут вы! О провидение, какая удача! Дорогой вы мой человек, — он остановился, обнял Гарнидупса, отступил на шаг, — дайте, ну дайте же мне разглядеть вас получше. Я знаю, о чём вы сейчас думаете, чудной страик, безумец, но вы не правы. Просто слушайте, что я говорю и ждите, пока ваша память подчиниться вам. Она уникальна, эта человеческая память, она никогда и ничего не забывает! Опыт, вынесенный из прошлых воплощений — всё есть, но только доступ к нужной информации памяти заблокирован, уровень сложности защиты ставит сама матушка-природа. У каждого из нас свой код для заблокирования, но как им воспользоваться знают лишь немногие. Есть люди, так называемые «ключи», которые могут с лёгкостью открыть любой код. Но знать о их существовании и встретиться с ними на земле — не каждому выпадает такая удача. Но вы её удостоились, и я безмерно рад нашей долгожданной встрече!

Восторг мужчины был так обескураживающе искренним, Гарнидупсу стало неловко. Он смутился, хотел что-то сказать, только открыл рот, как Юлиан перебил его:

— Не надо слов, мой друг.
Слова пусты, как шум листвы,
вопросов тьма, жизнь кутерьма,
ответ получишь скоро ты,
в жизнь воплотишь свои мечты.

Вот это да! Вы вдохновили меня на стихи, голубчик, прекрасно, прекрасно! — он снова рассмеялся весело и искренне, — прошу вас, Гарнидупс, запоминайте дорогу от вашего дома до моего, это очень важно.

Гарнидупс вздрогнул, дыхание перехватило. «Значит, всё — таки, это мой дом? Но как, да что за загадки в конце концов?» Он огляделся. Слушая своего спутника, не заметил, как они прошли довольно далеко от развалин. Впереди, прямо по среди тропки, лежала каменная плита. Они подошли к ней, Юлиан всё ещё держал его под руку. Гарнидупс хотел высвободить руку, что бы обойти плиту, но, не умолкающий спутник не позволил ему сделать это, лишь крепче сжал его локоть.

— Как соответствующе звучит ваше имя Гар-ни-дупс, — по слогам произнёс мужчина, — я правильно произношу его? О, они там, на верху, такие эстеты! Я, порой, чувствую несовершенство своего ума перед их затеями так сильно, что хочется плакать, — он скорчил кислую мину, как — будто смахнул слезу, и снова рассмеялся.

Гарнидупс заметил, что они ходят кругами вокруг плиты. Три круга по часовой стрелке, три в обратном направлении, и снова остановились спиной к, оставшимся позади, развалинам. Юлиан подтолкнул его к плите.

— Залезайте на неё, смелей, смелей, и мне помогите, годы, знаете ли. Как не хорохорься, пора смириться, печально, мой друг, когда мужчина не умеет красиво стареть, но вам ещё не понять этого, — он притворно вздохнул, прищурил глаза, видимо для того, что бы скрыть весёлые искорки.

Гарнидупс забрался на плиту, протянул руку Юлиану.

— Ну, вот мы и пришли. Прекрасный вид, не правда ли? Что мы живём на этом свете, это не достижение, а постижение.

Юлиан показал рукой вперёд. Гарнидупс огляделся. Природа вокруг была и вправду прекрасной. Яркая зелень деревьев и лугов, чистое, безоблачное небо. Только воздух казался более плотным и не прозрачным, а с, еле приметной, синевой.

— Пойдёмте, Гарнидупс, нас ждёт роскошный ужин и долгая беседа. Юлиан, и с легкостью, присущей молодому, спрыгнул с плиты на землю и они пошли по широкой дороге.

— А вот и моё скромное жилище, — указал Юлиан на большой дом в окружении деревьев, — проходите, стены этого храма экспериментов давно ждали столь почётного гостя. «Скромным жилищем» дом доктора можно было назвать с большой натяжкой. Двухэтажный особняк был вполне внушительных размеров. Внутреннее убранство комнат говорило о том, что хозяин отличался большим эстетическим вкусом. Большие картины на стенах, красивая мебель с дорогой обивкой, невероятное количество статуэток и каких-то ещё странных вещей. Видимо, хозяин очень дорожил своей коллекцией, потому что всё было расставлено с любовью и еле уловимым смыслом.

— Прошу вас, присаживайтесь. Сейчас я угощу вас чудным напитком, — сказал Юлиан и вышел в другую комнату.

Вернулся с подносом в руках, на котором стояли две маленькие, фарфоровые кружечки с серебрянными ложечками.

— Вот, отведайте, это прекрасный бразильский кофе, сваренный по особому рецепту, — доктор протянул Гарнидупсу чашечку, сам отпил глоток, причмокнул языком, — ну как? Правда, восхитительно? Один мой давнишний знакомый, мсье Талейран, великий человек, был дипломатом у Наполеона, сказал замечательные слова, ярко характеризующие этот божественный напиток «кофе должно быть чёрным как ночь, горячим как любовь, сладким, как грех и крепким, как проклятье». Чудесные слова, не правда ли? Ах да, совсем запамятовал, вкус кофе можно понять, только вкусив волшебный напиток, под названием коньяк. Одну минутку.

Юлиан встал с кресла, подошёл к стенному шкафу и достал оттуда небольшой стеклянный графин с коричнево-красной жидкостью. Наполнил маленькие рюмочки из такого же стекла, как графин и протянул одну Гарнидупсу.

— Попробуйте, не бойтесь, это настоящий французский коньяк, друзья передали. Настоящий волшебник придумал его. Он поставлял этот эликсир бодрости ко двору Людовика… А какой же по счёту был этот? Вот не задача! Представляете, забыл? Их было столько, что я сбился! Да бог с ним. Но меня всё-таки беспокоит моя память, надо принять микстурку, дабы встряхнуть её. Напомните мне потом, договорились? — рассмеялся Юлиан, — давайте выпьем, молодой человек за нашу чудесную, долгожданную встречу.

Юлиан поднял свою рюмку и пригубил, посмотрел на Гарнидупса. Увидев замешательство своего гостя, доктор рассмеялся.

— Я не пытаюсь вас опоить чем-то отравленным, эти два божественных нектара не причинят вреда. Не смущайтесь, я действительно могу читать ваши мысли. Пейте, смотрите, как это делается, — доктор поднёс рюмку к губам, отпил маленький глоток, подержал во рту жидкость и медленно проглотил.

Гарнидупс последовал его примеру. Обжигающе горячий кофе и крепкий коньяк создали приятную теплоту в желудке. Странно, но два этих вкуса были ему знакомы. «Но этого не может быть! Никогда я не пил ничего подобного, да и где?» подумал Гарнидупс.

— Ну, как? Волшебный вкус, я прав? Просто сейчас в вашем состоянии это диковинно. Но уверяю, когда измениться ваше восприятие действительности, вы вспомните многие интересные вещи. Просто, наберитесь терпения, мой друг. Как часто я представлял нашу встречу, потому и веду себя с вами как со старым знакомым. А почему как, ведь мы, и правда, знаем друг друга давненько, — прищурив глаза, сказал доктор.

— Вы говорите странные вещи и ставите меня в тупик. Действительно, что-то до боли знакомое в вас, но я никак не могу вспомнить. Всю свою недолгую жизнь, до сего дня, я провёл в далёкой отсюда деревеньке. Естественно, встретить вас там я не мог. Путь, который я проделал сюда со своей спутницей, пролегал через многие города и селения, может, в какой-нибудь придорожной гостинице?

— Не мучайтесь, ища воспоминания. Я уже много лет не покидал эти пределы. Я знаю, практически всё, что случилось с вами, за исключением небольших деталей. То, что я вам скажу сейчас, скорее всего, повергнет вас в трепет и волнение, но именно для этого вы здесь. Пойдёмте со мной в мою святая святых.

Юлиан встал и пошёл по коридору не оглядываясь, но, ни чуть не сомневаясь, что Гарнидупс идёт следом. Спустились вниз по лестнице. Доктор открыл дверь, и они оказались в большой комнате, освещённой светом диковинных светильников. В них не было ни масла, ни фитиля, а маленькая, из тонкого стекла, круглая штуковина. В ней находилась тонкая нить, которая была раскалена докрасна. Вот от неё-то и исходило свечение. По середине стоял стол, заставленный какими-то приборами. Стеклянные ёмкости разных размеров, громоздились повсюду, на столе, на полках шкафов во всю стену. На столе, в, подогреваемой маленьким огнём, колбе, причудливой формы, бурлила голубовато-сиреневая жидкость. От неё, к другим колбам поменьше, тянулись прозрачные трубочки, по которым эта жидкость переливалась, изменив свой цвет на розовато-жёлтый.

— Это мой храм науки и естествознания. Я алхимик, значение этого слова объясню вам, как-нибудь, в другой раз. К моему сожалению, у нас не так много времени для общения. У вас накопилось много вопросов, но боюсь, что одному мне не справиться, я не успею один вам всё объяснить. Поэтому, мы пригласим к нашей беседе горячо любимого вами Демьяна. Конечно здесь, его имя звучит несколько иначе. Вслушайтесь в него — Шардон. В это имя вложен огромный смысл. Но об этом позже. Сейчас слишком много дел. Сосредоточьтесь, голубчик, приложите ко лбу свой медальон, приготовьтесь к неожиданностям, — Юлиан был серьёзен, от игривого настроения наверху не осталось и следа. Гарнидупс сделал всё так, как было сказано. Приложил медальон, закрыл глаза. В ушах послышался уже знакомый нарастающий звук. Прошло немного времени, прикосновение чьей-то руки заставило его очнуться. Перед ним стоял дед Демьян. Молодцевато подтянутый, с коротко стриженой бородкой, почти без морщин. Только глаза, знакомые, родные глаза смотрели на Гарнидупса с той же любовью, как раньше. — Здравствуй, Зенек, здравствуй мой мальчик, вот и свиделись. Какой ты стал у меня красивый да видный. Дай, обниму тебя, к сердцу прижму, — протянул к нему руки Демьян.

Гарнидупс кинулся к нему и остановился в нерешительности, ведь раньше он видел деда как призрачную фигуру, а тут, было похоже, что дед из плоти.

— Не удивляйся, в этом мире мы можем дотронуться друг до друга, — дед шагнул к нему, — вот моя рука.

Гарнидупс дотронулся до руки Демьяна и, уже не робея, обнял его. Долго стояли, прижавшись друг к другу, пока не раздался голос Юлиана.

— Демьян, увы, время поджимает, а вам так много надо обсудить.

— Да, время действительно, нам мало отпущено. Пора к делу. Все твои вопросы я знаю, поэтому, начнём, — Демьян посмотрел на Гарнидупса, а потом на Юлиана и продолжил, — то, что ты услышишь, тебе может показаться невероятным, но просто выслушай и поверь мне. Всё услышенное, ты запомнишь, чтобы потом, вернувшись в свою теперешнюю жизнь, осмыслить. Ты был рождён в параллельном мире, чтобы исполнить миссию. О цели твоего рождения будет сказано позже. Так вот, этот параллельный мир разделён на двенадцать уровней по цветам. Этот уровень имеет голубой цвет. Далее розовый, светло-зелёный, синий, красный, малиновый, тёмнобордовый, фиолетовый, золотой, оранжевый. Последние два уровня жёлтый и серебряный. Да, именно серебрянный последний, ибо серебро дороже золота и платины. В том мире, в котором ты живёшь сейчас, не многие отдают ему предпочтение. Но именно серебро, самый чистый и чудотворный металл.

— Да-да, как алхимик, теоретик и практик я могу подтвердить эти слова. Не буду сыпать научной терминологией, скажу простыми словами. Химический состав сего чуда, способен погасить любые болезнетворные микробы, а так же, уничтожить весьма неприятные для человека чужеродные вмешательства сущностей другого толка. По моему, всё-таки витиевато получилось? — сказал Юлиан и поморщился, — никак не могу научиться выражать свои мысли доступным языком. Не буду больше вмешиваться, пока не попросите, простите.

Демьян улыбнулся его словам.

— Ну что вы, коллега, ваши пояснения вполне доступны для понимания нашему подопечному. Не обращайте внимания на его нынешнюю простоту и не затейливость. Неужели вы забыли, что его образованием занимались великие учёные мужи? Поэтому, вне сомнения, он всё понял. Компьютерная система его головного мозга сможет сложить составляющие в единую систему. Пройдёт время и знания вернуться к нему в том объёме, который он уже изучил. — Простите меня, вы говорите такие вещи, что я, действительно, ничего не могу понять, — подал голос Гарнидупс.

— Да-да, конечно, мы и правда торопим события с доктором. Всё из-за того, что хотим побольше рассказать, а, получается, задаём тебе ещё больше загадок. Начнём с самого начала. Тот сон, который привёл тебя сюда, истинная правда. Ты был рождён здесь, в голубом мире, это начало начал. А этот почтенный муж, уважаемый всеми человек, помог тебе появиться на свет. Именно он был тем врачом, который принял роды у твоей матери, а потом наблюдал за тобой до твоей кончины, — сказал Демьян и посмотрел на Юлиана.

Тот поклонился, приложив руку к своей груди.

— Я потрясён! Господи, как всё странно и необычно? А может, это всё сон? — Гарнидупс смотрел то на Юлиана, то на Демьяна.

— Нет, юноша, всё именно так и есть, наберитесь терпения и слушайте, — Юлиан поднёс палец к губам.

— Простите меня, что не могу понять то, о чём вы говорите. Эти вещи очевидны для вас, но для меня это тёмный лес. Прошу вас, давайте по-подробнее. Я понял только то, что сейчас нахожусь в том времени, которое не существует для обычных людей, так?

— Правильно, молодой человек. А теперь, задействуйте весь свой думающий потенциал. Я вам помогу. Готовы?

Юлиан подошёл к Гарнидупсу, взял медальон в свои руки, рассмотрел. Обошёл вокруг и, не снимая с шеи, приложил к затылку юноши. По телу Гарнидупса пробежала приятная дрожь. Потом Юлиан вернул медальон опять на грудь и теперь приложил ко лбу. Гарнидупс ощутил во всём теле мягкую волну прилива крови. Чувства были настолько приятными, такая лёгкость и невесомость, ему показалось, что он раздвоился. Одна его часть осталась стоять, а другая взлетела к потолку и стала наблюдать за происходящим сверху. Он слышал всё чётко и ясно до звона в ушах. Он услышал тонкий, звенящий звук, исходящий от светильников. «Я припоминаю, что уже видел такое. Как же, как же они называются? Боже мой, вспомнил! Люстра и электрический ток. А ещё я вспомнил, большие дома в несколько этажей и железные кареты без лошадей. Их называют машинами» От неожиданности чувств ему показалось, сейчас упадёт. Кадры воспоминаний менялись перед его взором с такой быстротой, осознать всё сразу было просто невозможно. Демьян подошёл его телесной оболочке внизу, взял в руки талисман и приложил его к левому виску парня. Гарнидупс почувствовал холод. Неприятное чувство, сходное с чувством страха, животного ужаса зародилось где-то в отдалённом уголке его существа. Оно стало нарастать с пугающей быстротой. Гарнидупс испугался, что этот кошмар захлестнёт и раздавит его. Собравшись с силами, он начал сопротивляться. Демьян наблюдал за его реакцией. Видимо, внутренняя борьба отразилась на лице парня. Демьян удовлетворённо улыбнулся, убрал медальон, дал Гарнидупсу перевести дыхание, и приложил медальон к правому виску.

Вернулось прежнее ощущения полёта и лёгкости. Ровное восприятие происходящего заняли своё главенствующее место. Гарнидупс открыл глаза, хотя чётко помнил, что от начала и до конца манипуляций с медальоном он не закрывал их.

— Как самочувствие, молодой человек? — голос Юлиана вернул его действительности.

— Чудесно, восхитительно! Но так много всего, вряд ли я что-то запомнил. Мелькали города, знакомые лица людей, именно, знакомых. Мне показалось, что с этими людьми прошли годы моей жизни, и не одной, а несколько. Они были в разных телах, но энергетические токи, исходящие от их душ были одни и те же. Я чувствовал. Но как же это возможно?

— О, мой друг, впереди у вас ещё много открытий и странностей, — Юлиан похлопал его по плечу, — а теперь, попробуйте суммировать всё то, что слышали.

Голос Гарнидупса зазвучал ровно и спокойно, он чётко выговаривал слова.

— Сейчас я нахожусь в голубом мире. Этот мир самый первый. Частица энергии зарождается в нём, чтобы получить первоначальный энергозаряд для прохождения цветных миров. Это десять цветных параллелий и две основные. Они развиваются и живут по своим законам. Есть правый и левый параллельный мир. В левый входят цвета: голубой, розовый, зелёный, синий, красный, малиновый, бордовый, оранжевый. Всего восемь цветов, знак бесконечности. В правый входят так же голубой, розовый, зелёный, синий, красный, фиолетовый, золотой, оранжевый и тоже восемь. И в правом и в левом всё начинается с голубого, нежный цвет воздуха и покоя. Человек, приходя в этот мир, сам выбирает свой путь, левый или правый и оценивает правильность выбора только в конце, когда переходит в оранжевый мир. Это цвет восходящего солнца. В нём сходятся оба мира, обе дороги. Здесь происходит уничтожение последних чёрных энергий, которые мешают пройти в последние два мира. Духовная связь с творцом всего сущего возрастает, мы можем слышать и понимать его в жёлтом и серебряном уровнях. Жёлтый цвет это цвет солнца, созидающего, согревающего всё живущее, очищения души от скверны. А серебряный — цвет чистоты души. Десять уровней можно проходить бесконечно, если это выражение здесь уместно. А жёлтый и серебряный проходишь единожды. Как школьный экзамен, если ты сдаёшь его в оранжевом мире, значит, ты будешь допущен в жёлтый. Вы сказали, что я был перенесён сюда из серебряного мира для того, чтобы в ускоренном темпе вспомнить все свои предыдущие рождения, прохождения миров. Но все они цветные и я не помню, что бы видел чёрный и белый миры. Значит, они существуют в нас изначально? Ах да, я помню то, что произошло со мной, мне дали два шара. Один был чёрным, другой серебристо-белый. Правильно, если то считать моим рождением, значит, они в нас.

Гарнидупс произнёс всё это на одном дыхании. Боялся сбиться, ведь ещё никогда ему не было так легко и спокойно. Кажется, всё встало на свои места, выстроенная схема была понятна. Только один смысл ускользнул от него, почему в обоих мирах есть пять одинаковых и только три отличаются друг от друга. «Надо попросить, что бы объяснили мне это» подумал Гарнидупс. А вслух произнёс:

— Мне кажется, я это уже знаю, но не здесь, а здесь, — Гарнидупс показал на свой затылок, — теперь надо только вспомнить и обдумать всё. Но для этого надо ещё напрячся так, чтобы вытащить эти знания вот сюда.

Гарнидупс хлопнул себя по лбу рукой.

— Не беспокойся, это и есть шестое чувство знания, приходящее, на первый взгляд, из ниоткуда, — сказал Демьян.

— Но почему я не мог всё это вспомнить раньше? Сколько не напрягался, лишь немногое мне удалось. Маленькие разрозненные отрывки воспоминаний донесли до меня лишь то, что свободно могу говорить и читать почти на всех языках. У меня есть научные познания не только в известных науках, но и в тех, что ещё никому не доступны. Всё это живёт во мне, только будто прячется. Я провёл в деревне много лет и до сего времени не покидал её пределов. А в дороге я не мог выучить столько, сколько знаю сейчас. Пусть не в сознании, а где-то там, в глубине. Но чувствую, что если будет необходимость, я смогу достать эти знания из кладовых подсознания. Ну, вот опять, я говорю так, как будто обучался у великих мужей от науки! А как же Альэра? Кто она? Ведь нас нашли двоих, вместе, значит, она играет какую-то роль во всём этом?

Гарнидупс увидел, что оба мужчин уже сидят в креслах и внимательно его слушают. Юлиан посмотрел на Демьяна, тот кивнул ему.

— Альэра — прелестное создание, но не из того мира, откуда ты. По каким-то, только им известным причинам, — Юлиан показал пальцем вверх, — её отправили вместе с тобой именно на этом этапе. Но о причинах даже нам неизвестно. Честно признаться, всегда удивлялся ИХ непредсказуемости. Хотя, дорогой Шалтир, возможно, как противовес? Она всегда была женщиной, а ты всегда мужчиной. Ваши две энергии, во всех рождениях, обретали те телесные оболочки, которые им положены. Только в конце пути, они могут слиться в единую энергоструктуру, чтобы влиться в огромный океан энергии Вселенной. Но никогда это слияние не происходит в двенадцати мирах. — Вы прошли с Альэрой вместе ни одно рождение. Так или иначе, вы сталкивались в своих жизнях в первых пяти уровнях. Потом ваши дороги разошлись окончательно. Но не будем забегать так далеко вперёд. Сейчас вы вместе, а там видно будет, кому это было нужно больше, тебе или ей. Перед девушкой стоит нелёгкая задача многое узнать и обдумать за короткий срок. Хотя… возможно это всё не даст никаких результатов. Не главное, с чем человек пришёл, главное, с чем он уходит, — сказал Демьян.

— Вы уже второй раз говорите о каких-то надеждах и предназначениях. О чём идёт речь, ни как не пойму. Какая миссия возложена на нас? Что придётся нам исполнить и в каком мире?

— Об этом мы поговорим потом, когда ты будешь готов. Чтобы оправдать надежды, вы должны сделать ещё немало, ибо миссия весьма серьёзна. Нести свет понимания может лишь тот, кто сам всё понял и постиг, — Демьян дал понять, что к этой теме, пока, возврата не будет.

— Я всё понял. Скажите, кто вы, почему вы мне всё это рассказываете. Вас доктор, я помню, как будто, всегда знал. Но где и когда пересекались наши пути? Увы, никак не могу ухватить эту нить. А вас помню очень хорошо, но сейчас назвать вас дедушкой, не поворачивается язык. Доктор назвал ваше имя Шардон. Странно, но мне оно знакомо.

— Можешь так и называть меня теперь. Да, Демьяном я был только семьдесят семь лет. Так нужно было. Это всего лишь маленький отрезок бесконечности. Я тоже, как доктор, выполнял свою работу, которая заключалась в наблюдении за тобой и твоей жизнью. Я выступаю в качестве твоего учителя и проводника. Но я не мог влиять на твой выбор пути, я мог только подсказывать тебе варианты ответов, а решения ты должен был принимать сам. Я это ты, только гораздо старше, но не в прямом смысле. Я тоже когда-то прошёл такой же путь. Дошёл до определённых высот, и теперь выполняю то, что мне доверили. Ты скоро всё поймёшь и о себе и о нас с доктором. Правда, коллега? Мне кажется, мы уже много теории преподали нашему подопечному, пора перейти к практическим занятиям. Вы согласны со мной?

— Да, мой друг, пора. Практика, мой самый любимый период в учении. Я отдаю вам должное, как теоретику, но практика моя стезя. От меня и моих занятий с вами, молодой человек, тоже была одна польза. Мой скромный дар, талант и силу я положил на алтарь науки, что не мало важно в нашем общем деле.

Лишь опытным путём, а не иначе,
мы подтвердим решение задачи.
Совет на будущее, добрые друзья,
без практики ни там, ни здесь нельзя.

Великолепно! Сегодня, как никогда, Шардон, мне удаются рифмы. Видимо, радость от встречи с нашим мальчиком, открыла во мне плотину поэтического вдохновения. Ура, виват провидению! Радость прямо распирает меня. Пора, друзья мои, пора!

Юлиан захлопал в ладоши, вскочил с кресла, обнял Гарнидупса, обеими руками пожал его руки. Потом присел к столу, открыл большую книгу в старинном теснённом переплёте, нашёл нужную страницу, прочитал какую-то длинную фразу на непонятном языке. Взял одну из склянок со стола, подошёл к стене, свободной от полок, плеснул жидкость из сосуда на стену и она стала матово-светящейся. Гарнидупс, не скрывая удивления, во все глаза смотрел на происходящее. Так хорошо и спокойно было ему в обществе этих двух мужчин. Доброжелательность, понимание и отеческая забота к нему не имели границ.

— Смотри, сейчас на этом экране пройдёт перед глазами вся твоя жизнь. В этом просмотре будет интересно то, что ты не будешь наблюдателем со стороны. Будет полное ощущение проживания всего заново. Эмоции, физические и душевные переживания возродятся как тогда, когда всё происходило. Мы покажем тебе самые яркие моменты, которые послужили важными факторами твоего, нынешнего, пребывания здесь, — доктор опять был серьёзен и сосредоточен.

Матово-светящийся, большой прямоугольник зарябил, появилась картина. Маленький мальчик лет девяти, в испуге, бежал по лестнице. Гарнидупс почувствовал, что его физическое тело осталось сидеть в кресле, но от него отделилась какая-то часть, прошла к стене и растворилась в этой картине. Толчок, дрожь и Гарнидупс ощутил себя в теле этого мальчика. Испуг и волнение того ребёнка сковали и его существо. Теперь он уже ни был взрослым Гарнидупсом, а был этим мальчиком. По лестнице, навстречу ребёнку, поднималась служанка. Расставив руки, чтобы ребёнок не упал, она подхватила его и произнесла с французским акцентом.

— Что случилось? Что случилось, мсье Генри? На вас лица нет! Что вас привело в такое состояние? — мальчик вырывался из её рук, тряся головой, — отвечайте, в противном случае, мне придётся доложить о вашем поведении герцогу и герцогине.

— Там, там, — заикаясь, шептал мальчик.

— Да что там? — служанка поставила его на ступеньку, встряхнула за плечи.

В это время в холл входит доктор в сопровождении лакея. Мальчик увидел его, вырвался из рук служанки, и бросился к доктору.

— Дядя Юлиан, миленький, как я рад, что вы пришли!

Ребёнок запрыгнул Юлиану на руки, обхватил его за шею своими тонкими ручонками, прижался. Доктор опешил от такого поведения. Держа на руках мальчика, он переводил взгляд с лакея на служанку и обратно. Этот ребёнок всегда был шумным, непоседливым, но такого всплеска эмоций даже доктор никогда не видел.

— Что случилось, молодой человек? — Юлиан попытался оторвать от себя Генри, но тот только сильнее прижался к нему.

— Я должен вам рассказать такое, такое. Дядя Юлиан, мне так страшно! — зашептал ему на ухо мальчик.

— Ну что вы, мой друг, вам абсолютно нечего опасаться в доме вашего отца. Рядом с вами любящие люди. Прошу вас, возьмите себя в руки, столь непристойное поведение подрывает мою репутацию как домашнего врача. Присядем, и вы спокойно мне расскажите о том, что привело вас в такое состояние.

Доктор кивнул служанке, дав понять, чтобы она оставила их наедине. Она вышла, закрыв за собой двери. Юлиан с мальчиком на руках, подошёл к дивану, присел. Подождал минуту, дав ребёнку прийти в себя, рассжал его руки и посадил рядом с собой.

— Я готов вас выслушать, — взял руку мальчика доктор.

Генри закрыл глаза, вздохнул и посмотрел на Юлиана. В его глазах, полных слёз и неподдельного ужаса, теплилась надежда, что его выслушают и поймут.

— Это очень странно и страшно, дядя Юлиан. Моя душа вся трепещет. Вот что произошло со мной. Я сидел в своей комнате и перебирал игрушки, вы же знаете какая большая у меня коллекция. Я сидел спиной к двери и почувствовал, на меня кто-то смотрит. Когда повернулся, то увидел в дверях молодого человека. На нём был длинный, почти до пола, чёрный плащ с перелиной. Он был очень бледен, как мел, глаза тёмно-коричневые, почти чёрные и волосы были тоже чёрные, собранные в хвост, как у нашего конюха — турка. Мне стало так страшно, так страшно, дядя Юлиан, — мальчик закрыл лицо руками и заплакал.

— Ну, вот опять, — доктор достал из кармана платок, — мой друг, возьмите платок и вытрите слёзы, мужчинам не подобает рыдать, как дивицам. Ведь вы же мужчина, и право слово, я не вижу причин для такого беспокойства. Может, это был друг отца и зашёл познакомиться с молодым герцогом?

— Нет-нет, дядюшка, я никогда не видел его раньше. Мне стало так холодно, казалось, это от него веет такой стынью. Я хотел встать и закричать, но не смог как будто меня к полу прибили. А это человек присел на корточки возле меня, стал гладить по голове и говорил такие страшные вещи. О господи, дядя Юлиан, неужели всё это правда, что он мне сказал? — мальчик задрожал всем телом и посмотрел на доктора.

— Что же я могу вам ответить, если вы ни как не можете довести свой рассказ до конца, постоянно прерывая его рыданиями?. Голос доктора стал строгим и жёстким. Но эта строгость не относилась к ребёнку. Юлиан уже понял, что ребёнок не напрасно ведёт себя подобным образом. Внутреннее чутьё подсказывало ему, этот визит незнакомца неспроста. «Пожалуй, я знаю, кто это? Вот, неужели началось?» подумал про себя доктор, но вслух ничего не сказал. Прижал мальчика к себе, заглянул в глаза, улыбнулся:

— Простите мою резкость, юноша. Зато, вы успокоились и готовы рассказывать дальше. Правда?

— Да-да, готов. Обещаю, больше не буду плакать. Так вот. Этот человек сказал мне, что скоро я останусь один, буду сиротой, мама и папа меня не любят и уйдут навсегда, а он останется со мной, потому что он мой ангел-хранитель. Но дядя Юлиан, он совсем не похож на ангела. Ведь ангелы красивые, в белых одеждах, с золотистыми волосами. И у них красивые белые крылья, ведь, правда, скажите, правда? Я видел их на картинках у мамы в альбоме.

— Да, конечно, мой мальчик, конечно, — улыбнулся доктор и пожал ребёнку руку, его глаза хитро прищурились.

Мальчик не заметил хитрого прищура Юлиана и продолжал:

— Он сказал, что меня зовет Гарнидупс. Такое странное имя, ещё он так долго тянул букву «у», как будто волк воет. У меня всё внутри задрожало, представляете? А потом он сказал, что останется со мной, вместо родителей, будет меня любить и расскажет много тайн. Я буду знать всё-всё-всё, и никто не сможет меня победить. Я стану самым сильным. А потом, он улыбнулся и встал. Я только моргнул, а его уже не было, пошевелиться не мог. Но потом, как встряхнул меня кто-то, и я вниз побежал, а тут, на моё счастье, вы пришли. Никому, кроме вас, я не мог рассказать это. Только вы меня понимаете. А папа с мамой опять скажут, что я сочиняю и придумываю небылицы. Помните, как они всегда смеются над тем, что я вижу. Кто это был, дядя Юлиан?

— Ну что ж, мой друг, пойдёмте посмотрим на вашего таинственного гостя, — доктор встал и протянул руку мальчику, — давайте найдём его и спросим, что означают его слова.

— Нет, я не пойду, я боюсь. Вы идите, а я вас тут подожду, — ребёнок подвинулся к спинке дивана, давая понять, что никакая сила не сдвинет его с места.

— Вы удивляете меня, сударь, всегда такой смелый и отчаянный, сегодня вы проявляете несвойственную вам трусость. Ну что ж, пойду один, — доктор решительно направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Действительно, этот ребёнок частенько удивлял его историями довольно интересного содержания, которые он видел иногда во сне, а порой, как на яву. Эти, можно сказать, видения, приходили к нему, когда он играл или занимался с мсье Треви, который преподавал ему науки. Мать, души не чаявшая в сыне, слушала его сначала с удовольствием, радуясь тому, что мальчик сочиняет поистине волшебные истории. Но строгий и суровый отец всячески препятствовал и пресекал подобное, порой даже наказывая своего отпрыска за буйство фантазий. Будучи военным в отставке, он видел сына не кем иным, как продолжателем семейной династии офицеров, в боях и походах завоевавших награды и звания. Он называл рассказы сына пустой болтовнёй избалованного мальчишки и часто ссорился с женой по этому поводу. Кричал на сына, наказывал его тем, что отправлял в детскую и запрещал выходить оттуда, пока «несносный мальчишка не выкинет из своей безмозглой головы эти глупости и попросит прощения за своё поведение». Мать, пряча слёзы, уходила к себе, потом, украдкой пробиралась в комнату сына, прижимая к себе, жалела своего малыша. Просила, пойти, помирится с отцом, попросить прощения и пообещать, никогда впредь, не сердить его рассказами о том, чего не существует в природе. Сын, упрямо твердил, что всё это правда и он действительно видит такое, чего не видят другие. Но, видя слёзы отчаянья матери, иногда, смирялся и шёл на поклон к отцу.

Юлиан знал всё это, но никогда не вмешивался в семейные раздоры, успокаивал женщину как врач, что, мол, это возрастное, со временем пройдёт. НО сейчас, поднимаясь по лестнице, он твёрдо знал, нынешний рассказ имеет под собой твёрдую почву. Он был готов к разговору с незнакомцем, хотя знал, что никого не найдёт ни в детской, ни во всём доме. Как можно найти то, что находится за гранью человеческого восприятия. Хотя надо отдать должное доктору, он весьма преуспел в науках, которые объясняют необъяснимое. Он называл себя алхимиком, который может из камня сделать золото, а из воды — эликсир для омоложения. «Мир, сотворённый господом, гораздо сложней пустых философий. Мы многое не знаем наверняка». Но как сказал Гиппократ: «человек, врачующий людей, незнающий астрологии — убийца» — было его любимым высказыванием.

Никто из высшего городского сословия не помнил, как и откуда приехал доктор, но несколько удивительных случаев излечения от болезней, в которых он принимал участие, снискали ему славу прекрасного лекаря. Благодаря этому, он был допущен в приличное общество. К его советам и рекомендациям прислушивались все, решив что талант врачевателя у него от бога. В пристройке своего дома он устроил оранжерею всевозможных растений. Как и откуда он их привозил, никто не знал. Но настойки, приготовленные из этих трав, излечивали почти от всех болезней. А там, где традиционное травничество было бессильно, он готовил порошки и микстуры из только ему известных составляющих. Результаты своих опытов он скрупулёзно записывал в толстые тетради, которых собралось уже немало. На его увлечения никто не обращал внимание. Регулярно приходя с инспекцией к своим пациентам, доктор сыпал латынью вперемешку с мало известными терминами, был словоохотлив и непринуждён. Характеризовался как человек весьма добропорядочный, забавный и несколько странноватый. Пересудов о нём почти не было, за исключением одного обстоятельства: свет был крайне удивлён, что этот, вполне приличный человек, одинок. Это загадочное обстоятельство не давало покоя дамам любого возраста. Юных он привлекал своей отеческой заботой и солидным состоянием, а тех, что постарше, умением в комплиментах и хранении врачебных тайн. Ведь не секрет, во все времена, человеческие страсти и пороки могут приносить немало неудобств. Доктор ни когда не вмешивался в личные отношения между людьми. Только изредка, ненавязчиво пытался вразумить и предостеречь от ошибок своих пациентов. «Истина вещей конкретна, а не абстрактна. Когда род людской перестаёт видеть границу между добром и злом, господь вмешивается в процесс эволюции и каждая цивилизация теряет накопленные знания. Человечеству приходиться начинать всё заново» сокрушался Баровский.

На просьбы никому не рассказывать о тайных визитах, он говорил о врачебной этике и тайне, обещал молчать и всегда сдерживал данное слово. Как ни старались женская половина света привлечь к себе его внимание или выведать причины холостяцкой жизни такого замечательного человека, всё безрезультатно. Он отшучивался, недвусмысленно давая понять, что женщины, как спутницы жизни, его не интересуют. Наука — его избранница и жена, и только ей он верен. Побившись ещё немного об эту стену равнодушия к себе, дамы оставили доктора в покое.

По поводу хранения врачебных тайн доктор отличался не единожды. Но самый удивительный случай произошёл девять лет назад и поверг в смятение даже его, привыкшего к необычным происшествиям и превращениям. Как-то ночью, засидевшегося за опытами, отвлёк от работы робкий, но настойчивый стук в большое, витражное окно. Это была пристройка к дому, стены и потолок которой были сделаны из толстого стекла. Доктор называл это филиалом оранжереи, которая находилась во дворе. Здесь им выращивались диковинные, заморские, как он сам их называл, растения, не приспособленные к климату. Всё было устроено таким образом, что солнце, вставая на востоке и до самого заката, освещало и грело этот сад, помогая синтезу. А ночью, миллиарды звёзд, просвечиваясь через стеклянный потолок, несли сюда свой таинственный свет. Доктор называл это строение странным словом «портал для приобретения чистой энергии космического пространства». Так вот, в окно постучали, оторвав нашего учёного от очередного эксперимента. Не удивившись такому позднему визиту, только досадуя, он поднялся из-за стола, бормоча что-то. Вглядываясь в ночную мглу, приоткрыл окно и увидел молодую служанку князей Юшкевич. — Чем обязан столь позднему визиту, сударыня? — надо сказать, что доктор был учтив с представителями всех слоёв общества, за что приобрёл уважение и любовь простого люда.

— Меня прислала моя госпожа. Ей очень плохо, и она просила вас не медлить с приходом, это вопрос жизни и смерти, она умирает. Скорее доктор, прошу вас, — со слезами на глазах умоляла его девушка.

— Ну-ну, не плачьте милая, уверяю вас, мы успеем вовремя.

Доктор быстро собрал в саквояж всё необходимое и через окно выбрался на улицу, ничуть не стесняясь и не заботясь о том, как выглядит в такой ситуации. Быстрой и лёгкой походкой двинулся за служанкой, указывающей путь. Вышли на дорогу, где их ждала карета, запряжённая четырьмя, великолепными рысаками. На вопрос о причине столь внезапного, не терпящего до утра, вызова, девушка покачала головой, дав понять о своей неосведомлённости. В княжеской усадьбе везде горел свет. Доктора встретили два лакея и три служанки. Время было далеко заполночь, но суета в доме говорила о том, что случилось действительно, что-то из ряда вон. Его проводили в покои княгини Инессы. Зайдя в комнату, он не увидел хозяйку, и только её повелительный голос из тёмного неосвещённого угла, поведал о том, что она здесь.

— Оставьте нас наедине с доктором, — приказала она слугам.

— Что случилось, мадам? — доктор вглядывался туда, откуда говорила княгиня.

Хозяйка вышла из своего убежища, и он ужаснулся. Вместо молодой Игнессы, двадцати семи лет от роду, на него смотрела старая, безобразная женщина. Первая их встреча состоялась на балу, устроенном ими в честь получения князем Юшкевичем королевской награды, за удачно проведённые переговоры во Франции. Князь был принят при дворе за острый ум и находчивость, блистал успехами на дипломатическом поприще.

— Да, господин Баровский, это я. Жуткая картина, не правда ли? — дрожащим голосом сказала она.

— Боже правый, но что же это? — Юлиан не скрывал своего неприятного удивления.

Это была великолепная пара. Княгиня с князем, оба высокие, подтянутые, красивые. Их отличала высокомерность в общении со всеми. Последнее время княгиня как-то изменилась, стала более мягкой и доброжелательной. Поговаривали, что она беременна. Только материнство так кардинально меняет характер. Она ещё больше похорошела, её глаза озарились каким-то внутренним, тёплым светом. А тут такие превращения. На доктора смотрела, выжитая как лимон, истрёпанная долгой жизнью, древняя старуха. Абсолютно седые волосы, неопрятными космами, торчали в разные стороны. Сморщенное лицо в сетке глубоких и мелких морщин, было похоже на печёное яблоко. Когда-то небесно-голубые, а теперь выцветшие глаза казались ещё более бесцветными в окружении тёмных кругов. Вместо пухлых, коралловых губ, теперь была тонкая полоска синюшного цвета. Только голос, прекрасный голос, великолепно певший о любви ещё неделю назад на приёме, говорил о том, что это она, княгиня Игнесса.

— Я легла сегодня раньше обычного, почувствовала себя нездоровой. Уснула сразу, и мне приснился странный сон. Большая комната. Два молодых человека страшно дерутся, катаясь по полу. Пожилая дама, по всему видно, из богатого сословия, сложив руки на груди, молиться о спасении, видимо, одного из юношей. Перевес сил был то на одной, то на другой стороне. Оба парня вскочили с пола. Я смогла разглядеть их. Они были одного роста, оба высокие, статные, красивые, каждый по-своему. Один из них был крепкого телосложения, с тёмно-каштановыми волосами. В его больших карих, с золотисто-огненными прожилками, глазах было столько ненависти к своему сопернику и отчаяния, видимо, оттого, что силы были равны. Он сжимал кулаки своих крепких, мускулистых рук, и тяжело дышал. Его смуглый обнажённый торс, в разорванных белых одеждах, был в ссадинах и кровоподтёках. Другой был полной противоположностью первому, одет в чёрный балахон. Чёрные, блестящие, словно намазанные бриолином, волосы были собраны сзади в причёску, как конский хвост. Он был страшно бледен, кожа как пергамент, через которую просвечивались вены. В отличие от своего мускулистого противника, этот был худощав, но жилист. Его глубоко посаженые, с азиатским разрезом, чёрные глаза светились не меньшей злобой. Но мне показалось, что эта схватка доставляла ему наслаждение. Если тот, первый, был зол и решителен, то этот, улыбаясь уголками своих тонких губ, был издевательски спокоен, но тоже настроен решительно. Изящные руки с тонкими пальцами, дрожали то ли от нервозности, то ли от напряжения. Он тоже пострадал неменьше чем первый, так же в синяках. Они стояли, сверля друг друга глазами, недолго. Потом снова слились в смертельной схватке. Обнялись, обхватив друг друга. Тот, который был крепкого телосложения, не разжимая рук, упираясь ногами в пол, тянул худощавого к горящему камину. А худощавый, видимо собрав все оставшиеся силы, противостоял этому натиску, как змея пытался выскользнуть из железных рук своего противника. Но то ли его силы были на исходе, то ли крепыш напрягся до предела, но в какую-то долю секунды, крепыш смог оторвать худого от пола. И так, не разжимая объятий, они упали в пламя камина. Огонь ярко вспыхнул, затрещал, принимая жертву. Оба парня вспыхнули и мгновенно пропали. Через секунду пламя разделилось надвое, в одной половине я увидела расплывчатое лицо парня в белом, на котором отразилась радость и в тоже время печаль. Во втором языке пламени было видно лицо второго, который был в чёрном. Он хохотал. Я услышала чей-то крик. Оказывается, в комнате, кроме почтенной дамы, была ещё юная девушка. По всей вероятности, она тоже видела лица парней в огне, протянула к ним руки и упала без чувств. От такого кошмара я проснулась, долго лежала без сна. Но тут почувствовала чьё-то присутствие в своей спальне. Лунный свет из окна освещал половину комнаты. И представляете, в этом луче я увидела того же юношу, как во сне, того, худощавого Я даже почти не испугалась, потому что ощущение было такое, что сон продолжается. Он подошёл к моей кровати, нагнулся, посмотрел мне в глаза, улыбнулся какой-то странной улыбкой и сказал следущее:

— Пришло время. Сегодня, через три часа после полуночи, вы родите ребёнка. Роды будёт не трудные, ибо младенец недоношен, шести месяцев от зачатия. Принять его должен господин Баровский, и никто другой. Только он, с его талантом, сможет вдохнуть жизнь в дитя. Чтобы вы серьёзно отнеслись к моему предостережению, я заберу вашу молодость, и верну её только в том случае, если вы выполните все, как я велю. Он отошёл от моей кровати назад, к окну и пропал в лунном свете, словно растворился в нём. Я закрыла глаза, полежала немного, может, даже задремала. А может, и не просыпалась? Но жажда заставила меня встать с кровати. Я взяла свечу и пошла к столику, где стоит графин с водой. Налила стакан, и когда начала пить, посмотрела в зеркало. О, ужас, вы видите, что предстало перед моим взором. Теперь я точно уверена в том, это был не сон, а страшная действительность. Единственное, что приводит меня в трепет — ребёнку в утробе, действительно, шесть месяцев. Сейчас без четверти три, вы здесь и я спокойна. Значит, всё так и будет. Но почему, ведь ещё рано рожать? Каие изменения произошли в привычномцикле? А может, это приходил ангел, чтобы спасти моего малыша? Ведь мы так его ждём. И это моё ужасное превращение специально для того, чтобы я ни в коем случае, не пренебрегла им? Как вы думаете, господин Боровский?

Юлиан ничего не сказал ей. В висках бешено колотилась кровь. Он твёрдо знал, провидение не так проявляет своё участие в жизни людей. Но встревоженной женщине он ничего не стал объяснять и тем более рассуждать на эту тему. Снизив голос до шёпота, он взял старческую руку княгини:

— Ничего-ничего, сударыня. Всё в руках божьих, дух святой с нами. Будем надеяться, всё обойдётся.

Минуты тянулись невообразимо долго. Юлиан уложил княгиню в постель, приготовил инструменты и лекарства, необходимые при родах, дал распоряжение нагреть много воды.

— Доктор, начинается, — тихо сказала Игнесса. Описывать весь процесс нет смысла, всё как у всех и всегда. Плод был маленьким и не мучил долго роженицу. Перерезав пуповину, врач отнёс младенца к столу и долгое время приводил его в чувство. Но, ужас! Ребёнок не дышал и не подавал признаков жизни. Юлиан взмолился на непонятном языке, стал делать над малышом волнообразные движения. Игнесса, с ужасом и отчаянием, наблюдала за ним. Казалось, время тянулось бесконечно. Доктор покрылся холодным, липким потом, руки дрожали. В конце концов, когда надежда почти покинула и его и мать, чудо, великое чудо новой жизни свершилось. Мальчик вздохнул, тихонько пискнул и, набрав полные лёгкие воздуха, сообщил о своём появлении на свет. Доктор позвал слуг, все засуетились забегали, помогая доктору и княгине. Служанки щебетали о том, что княгиня прекрасна, восхитительна, великолепна. Запеленав ребёнка, Юлиан поднёс его к матери и приложил к её груди. Малыш, сначала не смело, потом, вполне решительно взял грудь. Доктор с облегчением вздохнул и посмотрел на княгиню.

— Мадам, вы стали ещё прекрасней, чем раньше, поверьте мне, — он улыбнулся.

Княгиня поймала взгляд Юлиана, ведь только им, двоим, было понятно, какой смысл был вложен в эту фразу. Игнесса попросила принести ей зеркало. Молодая женщина долго смотрела на своё отражение, осталась им довольна.

— Спасибо, господин Баровский, я вам очень признательна. Вы сделали поистине невозможное, вы просто волшебник. Мой муж по прибытии щедро вознаградит вас. Заходите к нам запросто, в любое время двери нашего дома открыты перед вами.

— Спасибо, княгиня, я просто делал свою работу. Позволю себе откланяться. Надеюсь, всё будет в порядке и остаток ночи пройдёт без происшествий, младенец уснёт и вы сможете отдохнуть. Я оставляю вам микстурку, три капельки дайте малышу после того, как он поест. А завтра, вернее уже сегодня, я приеду и осмотрю вас и ребёночка. Всего хорошего.

Доктор поклонился и вышел из спальни. Всю дорогу до дома, а потом, сидя в своём кабинете, доктору не давали покоя мысли об этом случае. Казалось, прекрасно выполнив свою работу, совершив практически чудо, он должен был испытывать радость и спокойно уснуть. Но сон не шёл. В душе доктора творилось что-то невообразимое. Он ходил из угла в угол по кабинету, бормотал что-то, был возбуждён до крайности. «Как я мог так поступить? Ведь всё было в моих руках! Я мог повернуть всё по-другому и не сделал этого?! Что случилось со мной? В кое веки выпал шанс изменить историю мироздания, а я упустил его! Невероятно, что со мной? Врачебный долг, клятва Гиппократа! Ах, оставьте, сударь, не лгите самому себе! Вы просто олух! Упустить такую возможность просто непростительно, преступно!» Вот какие мысли не давали Юлиану покоя. Он сел в кресло, взялся за голову. Эмоции, бушевавшие в его сознании, стали угасать. Собравшись с мыслями, доктор успокоился, стал взвешивать все за и против. «Значит, сегодня, с моей помощью на свет появилось нечто такое, которое недвусмысленно показывает свою силу и могущество. Боюсь назвать её».

Доктор встал, подошёл к окну и вгляделся в чистое, звёздное небо. Из миллиарда, маленьких ночных светил, он нашёл глазами одно, совсем крохотную. «Вот она, далёкая, но такая близкая. Звезда в созвездии Тельца, Алголь. Она единственная, принадлежащая Сатане. Её свет, как отравляющий ад, пускаемый дьяволом в души людей. Излучаемая ею энергия вскармливает в людях жажду наживы. Интересно то, что вторая половина человеческой сущности, которая начинает главенствовать, заставляет человека глазами найти именно эту звезду и сделать её своей путеводной. К такому человеку дьявол подходит настолько близко, что тень первого обретает рога. Единственное место, где происходит борьба добра со злом — это человеческая душа, крохотное поле битвы. Сама природа была бы против этого рождения, ведь шестимесячные новорожденные не выживают, а я вмешался. Но ребёнок жив благодаря моему дару, данному мне ещё большей силой! Почему же она не вмешалась и позволила реанимировать этого младенца? Ничего не понимаю?! Но видимо, так надо было. Им наверху виднее. Мой удел не рассуждать, а делать своё дело»— пришёл к выводу Юлиан. Ему стало сразу спокойно на душе.

Не раздеваясь, лёг в постель, решив, что утром поедет к княгине с визитом проверки состояния и матери и ребёнка без сомнений. Они будут просто его очередными пациентами.

Вот такой случай был в практике доктора девять лет назад от этого дня, когда юный герцог Генри, с ужасом, рассказал ему о визите странного человека. И сейчас, Юлиан ярко вспомнил этот эпизод, твёрдо зная, что это начало невероятных событий. Поднявшись по лестнице, он осмотрел комнату мальчика, там было беспорядок. По всему было видно, хозяин этой комнаты, действительно, в панике покинул её. Юлиан постоял немного, успокоил волнение и пошёл вниз. Мальчик так и сидел на диване. Рядом с ним была его мать, она прижимала сына к своей груди, как будто пыталась закрыть его от нервно ходившего по комнате отца, герцога Яровского. И действительно, ребёнок нуждался в защите, ибо герцог был крайне возбуждён. Сложив руки за спиной, он как скала нависал над женой и сыном, с яростью кричал на ребёнка:

— Это переходит все границы, юноша! Вы достаточно испытывали моё терпение! Ваше сегодняшнее поведение вышло далеко за грань приличия! Довольно, с меня хватит! — он снова стал ходить по комнате. — Прошу, вас Всеволод, вы разгневались напрасно. Умоляю, успокойтесь, ребёнок и так напуган, ярость не лучший способ убеждения, — дрожащим голосом говорила герцогиня.

— Оставьте, сударыня, вот именно ваше всепрощение и мягкотелость привели к столь плачевному результату. Вы всячески потакаете этому наглецу. «Он ещё маленький, он ребёнок» — ваши слова? А этот «маленький» вконец распустился. Он даже смеет наглым образом перечить мне. А, господин Баровский, очень рад вас видеть. Вот, полюбуйтесь, весьма неприглядная картина, не правда ли? Наследник великого рода, рыдает, как кисейная барышня.

— Добрый день, герцог, добрый день. Вы страшно взволнованы, позвольте узнать причины, повергшие вас в такую ярость? — Юлиан подошёл к герцогу, учтиво поклонился.

— Неслыханно, дерзкое поведение моего сына нынче перешло дозволенное. Он утверждает, что сегодня, к нему в комнату заходил незнакомый человек и имел с ним беседу, довольно странного содержания, а потом, пропал. Полнейший бред! В доме полно слуг, но никто не видел, как пришёл незнакомец, тем более, как он уходил. И мало того, этот юный лжец смеет вступать со мной в словесную баталию! Каково?

— Скажите, дядя Юлиан, вы нашли его? — мальчик вырвался из объятий матери и бросился к доктору, уткнулся заплаканным лицом в его жилетку, — неужели, вы тоже не видели его и считаете меня лгуном?

Доктор погладил его по голове, взял за плечи и отстранил от себя. Поднял за подбородок лицо мальчика, посмотрел в глаза. «Господи, как жалко мне этого мальчугана! Но объяснять всё это сейчас его родителям не имеет никакого смысла. Да и не вправе я вмешиваться в ход истории. Поговорю с ним потом, наедине» подумал доктор, а в слух сказал:

— Увы, мой юный друг, ничем не могу вам помочь, я и правда, ни кого не нашёл, — он подмигнул мальчику и тихонько добавил, — но лгуном я вас не считаю. Постарайтесь успокоиться и не спорьте с отцом.

— Но как же не спорить, если я видел его! Вы все не хотите слушать меня, не верите! Но как же мне доказать вам всем, что это правда?! — ребёнок вырвался из рук доктора и подбежал к отцу и гладя ему в глаза, громко сказал, — теперь я точно знаю, что этот незнакомец был прав и вы не любите меня. Но это обстоятельство не даёт вам права обвинять меня во вранье.

Герцог задохнулся от такой наглости со стороны своего отпрыска, побледнел, лицо исказила гримаса злобы. Он размахнулся и влепил пощёчину сыну. Вскрикнула герцогиня, закрыла лицо руками. Доктор опешил от такого поворота событий, всё произошло так стремительно, что он не успел ничего предпринять, чтобы защитить Генри. От удара мальчик упал, но быстро вскачил на ноги и бросился вон из комнаты. Доктор с укоризной посмотрел на герцога, на рыдающую женщину.

— Напрасно вы так строго, сударь, может, мальчик и видел чтото такое, чего не видим мы. Задремал, и ему приснилось?

Порой, чудесные виденья среди дня,
нам объясняют смысл бытия,
лишь то приводит нас в смятенье,
что не дано понять нам те виденья.

Но герцог в гневе своём был не расположен к шутливому настрою. Он потирал руку, которой ударил сына. Доктор заметил, как дрожали его пальцы. Да и сам герцог, пожалуй, уже пожалел о своей резкости, но гордость не позволяла ему резко переменить свой тон.

— Неслыханно! Невероятная наглость! Вы видели, доктор, с каким хамством этот юный наглец выпалил мне. Мало того, он ведёт себя не подобающим образом в присутствии моих знакомых, уважаемых людей. Вы слышали его высказывания? Недавно, он набрал наглости и при всех моих гостях высказался по поводу того, как устроено наше общество. Мол, по его мнению, мы погрязли в невежестве, разврате, хамстве и безделье. Что, дескать, мы паразитируем на жизни бедных людей, которые обрабатывают нас, влача при этом жалкое существование. Видите ли, дети знати, глупы и бездарны, пользуются благами просвещения незаслуженно. Когда как, многие дети бедняков, гораздо умнее и могли бы принести больше пользы для человечества. Но, не имея возможности жить в приличных условиях и обучатся наукам, они вынуждены трудиться, не покладая рук, чтобы богачи и дальше жили в праздности и беззаботности. Ну, как вам это нравиться? Я не потерплю бунтарства и крамолы, тем более от собственного сына! Мне, право, стыдно смотреть в глаза приличным людям.

— Я понимаю вас, герцог, но разве вы не находите в высказываниях сына, вполне резонные размышления? — робко, но довольно, твёрдо сказал доктор.

Герцог с недоумением посмотрел на Юлиана, видимо, не ожидая, от вполне образованного человека, таких слов. Помолчал немного.

— Не ожидал, сударь, никак не ожидал от вас такого. Неужели этот мальчишка смог перетянуть вас на свою сторону? А я надеялся, что вы сможете, как человек от науки, объяснить мне происходящее с моим сыном. Думал, объединив наши усилия, нам удастся искоренить из него дух бунтарства и противоречия. Но, видимо, я не найду в вашем лице соратника и помощника.

— Простите, Всеволод, я не хотел обмануть ваших ожиданий. Но поверьте мне, мальчик подрастёт, научится контролировать свои поступки и понимать законы жизни. А сейчас, главное, не сломать его дух, а попытаться объяснить, что в мире не всё так просто устроено, и есть определённые рамки.

— Боюсь, к тому времени, когда это произойдёт, мне с семьёй придётся уехать на необитаемый остров. Ибо имея такого невоспитанного, странного сына, я растеряю друзей и знакомых, а моя репутация достойного члена общества растает как дым.

— Всеволод, вы слишком строги к Генри, я уверена, всё встанет на круги своя. Он исправится и будет хорошим, послушным мальчиком, — подала голос молчавшая до этих пор, герцогиня, — он просто очень любознателен. Я смею вам дать совет впрямую ему ничего не запрещать и впрямую ничего не разрешать и вы увидите, что в конце концов, он сделает правильный выбор.

— Полноте вам, Эдель, если не прекратить этот бред сейчас, боюсь, это приведёт к необратимым последствиям, сейчас за него выбор сделаю я, а свои советы по воспитанию сына оставьте при себе, — герцог с досадой махнул рукой и видимо, что-то решив для себя, уже более спокойным голосом, сказал, — не вижу другого выхода, да пожалуй, так и надо поступить. Завтра же, я напишу моему сослуживцу и доброму другу письмо. Он состоит в опекунском совете при кадетском корпусе. Только военная служба с её порядком и дисциплиной сможет исправить ситуацию.

— Сжальтесь, Всеволод, Генри совсем дитя. Он наш единственный сын. Вспомните, как долго, мы ждали его появления на свет. Сколько я пролила слёз, сколько времени молила бога об этом, — герцогиня встала с дивана, но видимо, от горя ноги не повиновались ей, она упала на колени, сложила руки в молитве и еле сдерживая рыдания, сказала, — умоляю вас, не делайте этого.

— Именно потому, что это мой единственный сын, я не хочу потерять его и сделаю всё так, как решил, — Всеволод был не приклонен, — прошу простить меня, господин Баровский, позвольте откланяться, у меня много дел.

Герцог учтиво поклонился и ушёл. Юлиан помог рыдающей матери подняться, усадил её на диван. Она, безуспешно пыталась успокоиться, вытирала слёзы кружевным платком.

— Боже мой, что же будет? Вы видели, сколь решительно он настроен? Что делать? Что же делать мне? Посоветуйте. Мой бедный мальчик! Что будет с ним среди этих солдафонов?! Он такой ранимый, он не приспособлен к жестокой жизни в казарме? Это сломает его! Помогите, умоляю, помогите мне вразумить Всеволода. Боже мой, я не переживу разлуки с моим мальчиком, это убьёт меня, — Эдель разрыдалась в полный голос.

— Прошу вас, мадам, успокойтесь, не надо так отчаиваться, всё образуется, — Юлиан взял её руку, ободряюще пожал её, — я думаю, всё будет хорошо. Всеволод остынет, успокоиться, всё взвесит, хорошенько подумает. И, будем надеяться, сменит гнев на милость.

Юлиан пытался утешить её, но сам не верил в свои слова. Зная крутой и жёсткий нрав герцога, он был абсолютно уверен в том, что гнев родителя не пройдёт ни завтра, ни через неделю, и он обязательно сделает так, как решил.

Сборы были действительно, недолгие. Уже на утро следующего дня, лишь солнце позолотило вершины деревьев, служанка вывела из дома на улицу сонного мальчик, в походной одежде. Он, стоя у парадного входа именья Яровских, потирая кулачками глаза и, видимо, ещё не проснувшись толком, не понимал происходящего, зачем его подняли так рано, куда надо ехать? Возле ступений стояла запряжённая карета с родовым гербом. Герцог, в парадной одежде, был строг сильнее обычного и сосредоточен, отдавая последние распоряжения. Он отдал денщику сопроводительное письмо, написанное ночью. Стоял, натянутый, как струна, сложив руки за спиной, покачиваясь с носка на пятку. Из дома, поддерживаемая с обеих сторон под руки служанками, еле держась на ногах, вышла герцогиня. Опухшее лицо, с тёмными кругами вокруг заплаканных глаз, говорило о бессонно проведённой ночи. Яровский, что бы избежать долгих проводов и лишних слёз, приказал отправляться в дорогу. Денщик взял мальчика за руку. Вздох отчаяния вырвался из груди бедной матери, служанки захлюпали носами. Собрав последние силы, женщина бросилась к ребёнку, стала целовать его лицо, глаза, щёки, маленькие ручки, обняла, прижала к своей груди.

— Крепись, мой мальчик, я буду умолять отца, что бы он забрал тебя оттуда, как можно скорее. Я люблю тебя, дитя моё, — шептала она.

На лице мальчика появилась плаксивое выражение, но, посмотрев на отца, он быстро вытер руками накатившие слёзы, и дрожащим голосом произнёс:

— Ничего, ничего, маменька, я справлюсь, не плачьте, я вас тоже очень люблю.

— Ну, довольно, довольно разводить сантименты, — герцог, досадливо поморщился.

— Да, сударь, я готов, — уже твёрдым голосом ответил сын.

В его голосе появились такие жёсткие нотки, что даже отец, от удивления, вздрогнул и посмотрел на сына, не ожидая от него таких разительных перемен. Мальчик, как-то по военному, одёрнул курточку, прищёлкнул каблуками, (он видел, как это делал отец) и, сбежав по ступеням, сел в карету. Кучер натянул вожжи, и карета тронулась в путь, увозя маленького мальчика в новую, суровую жизнь. Герцогиня, без сил, упала на колени, закрыла лицо руками. Рыдания сотрясали её плечи. Служанки подбежали к ней, помогли подняться. Опершись на их руки, несчастная мать посмотрела на мужа.

— Вы бессердечный, жестокий человек, я никогда не прощу вам этого, — тихо произнесла она и, еле передвигая ногами, ушла в дом.

Герцог стоял и, молча, провожал взглядом удаляющийся экипаж. На его лице отразилось внутренняя борьба чувств. «Прав ли я? Может, действительно, погорячился и надо было выждать время и побольше уделять сыну внимания? Честно признаться, ведь мне нравилось то, как он отстаивает своё мнение. В девять лет не каждый ребёнок способен на это. Нет, пожалуй, всё-таки я прав. Дисциплина, дисциплина и ещё раз дисциплина. Сможет устоять, ещё спасибо мне скажет. Но каков упрямец! Даже не попрощался!» с такими мыслями герцог бросил взгляд на дорогу.

Экипаж уже скрылся за поворотом. Лишь столб пыли, медленно оседая, давал понять, что дело сделано, и нечего раздумывать. Каждое жизненное обстоятельство, которое мы переживаем, делает нас другими. А то, что не убивает, делает сильнее.

Новоприбывшего мальчика встретил строгий офицер, одного возраста с отцом. Прочитав поданное письмо, он оглядел мальчика с головы до ног, заметив, что ребёнок, сначала испугался, но быстро взял себя в руки и смотрел на него уже глазами, полными твёрдой решимости.

— Как вас зовут? — спросил он мальчика.

— Генрих Яровский, — тонким голоском, но вполне, солидно ответил тот, резко кивнул головой, вытянулся и снова уставился взглядом во вторую пуговицу мундира офицера.

«Ну, что же, он вполне, воспитан. Полковник Яровский вырастил достойного сына. Видимо, он предвзято относиться к своему отпрыску, раз пишет о его вольнодумстве и бунтарском нраве. Странно, но полковник говорил когда-то, давно о том, что не желает своему наследнику военного поприща. Ну-с, посмотрим, посмотрим. Пока, первое впечатление вполне отменное» подумал офицер, а в слух сказал:

— Вас проводят в казарму, знакомиться будем в процессе обучения.

Не стоит долго говорить о том, в какую суровую жизнь окунулся маленький Генри. Подъём с первыми лучами солнца, постоянная, изматывающая физические силы, муштра, обучение наукам и военному делу. Всё это медленно, но настойчиво стирало из памяти беззаботную жизнь под отчим кровом, в окружении нянек. Как тяжело было ребёнку, выросшему в тепличных условиях, под опекой безмерно любящей матери, представить не сложно. Так бы всё ещё ничего, но становление характера сопровождалось наказаниями за нарушение дисциплины. Привыкшему к тому, что он единственный ребёнок знатного отца, Генри, иной раз, позволял себе вступать в конфликты и споры с офицерами. Наказание следовало незамедлительно. Холодный, сырой карцер стал для него привычным местом обитания. Но и это полбеды, он научился сдерживаться, чтобы не пререкаться с педагогами и старшими по званию. Самое трудное было отстаивать своё «я» среди сверстников. Непривыкший к тому, что бы им помыкали, он спасался бегством, прятался где-нибудь в укромном месте и плакал от обиды. Потом, как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания, пробирался в класс, или, если не было занятий, в библиотеку и садился за книги. Читать он любил, читал всё подряд, как губка, впитывая информацию. Переживал вместе с героями произведений их жизнь. Потом, лёжа в неудобной, жёсткой кровати, без домашних перин и пуховых одеял, он размышлял над тем, как бы он повёл себя в той ли иной ситуации, описанной в книге. «Не люблю болтовню, не люблю её слушать, тем более, не люблю ею заниматься. Есть более достойное время провождение — чтение книг помогает человеку усвоить вековые мудрости» это выражение из какой-то книги он запомнил дословно. Смелые и сильные персонажи вызывали в нём восхищение. Он думал о том, что никогда больше не позволит обижать себя. Будет бороться со своим обидчиками, собрав все силы. Но, очередной раз, попав под шквал насмешек и подтрунивания за слезливость и физическую слабость, он снова плакал от бессильной злобы, забившись в уголке.

Один случай подвёл черту под этой слабохарактерностью. В один из дней, после занятий кадетам было отпущено время для прогулки. Дети есть дети, гурьбой мальчишки высыпали на улицу во двор. Бегали по траве, и кто-то подставил Генри подножку. Он растянулся во весь рост, больно ударившись носом о землю.

Он сидел и плакал, размазывая по лицу слёзы и кровь. Мальчишки окружили его плотным кольцом. Самый задиристый из них, Стас Вышневский, наклонился к Генри и ехидно сказал:

— Ну что же вы так неловко, никак, ушиблись? Смотрите, ай-айяй, курточку замарали. Мы, немедля, напишем письмо вашей маменьке, что бы он приехала, и пожалела вас, — рассмеялся он и оглянулся, ища поддержки у остальных.

Ни для кого не секрет, дети — самые жестокие и безкомпромиссные создания. А Стас отличался этим в большей степени. Физически сильный и выносливый, но абсолютно бестолковый в учёбе, он был явным лидером. Его авторитет был непоколебимым. Будучи сыном высокопоставленного чиновника при военном министерстве, курировавшим этот кадетский корпус, он, благодаря положению отца, пользовался многими привилегиями. Преподавательский состав корпуса прощал ему некоторые шалости и вольности поведения. А мальчишки, замечая снисходительность и заискивание со стороны многих взрослых, тянулись к нему, пытаясь завоевать его расположение. Поэтому все, кто, громко, от души, а кто, тихонько, но так чтобы он заметил, рассмеялись.

— Отстаньте, оставьте меня в покое! Ну что привязались, — плакал Генри, шмыгая окровавленным носом.

— Ой-ой-ой, позвольте предложить вам платок, ваши бесценные слёзки капают прямо в песок, а это недопустимо. Если бы вы рыдали бриллиантиками, и их можно было собрать, то состояние вашего родителя весьма бы пополнилось, — продолжал издеваться Стас, — по всему видно, что ваша маменька мечтала о девочке, наверно бантики и кружева приготовила. А тут, такая незадача, на свет появился Генри. Как же она позволила отправить вас в столь страшное место? Видимо, она глупа, как гусыня, думая, что её малышу будет здесь тепло и уютно.

— Не смей говорить про мою маму в подобном тоне, — слёзы перестали бежать по щекам Генри.

— А то что? Вы утопите меня в своих слезах? — Стас нагнулся к нему поближе и хотел щёлкнуть по носу.

Но Генри, как-то быстро и ловко схватил его за руку, сделал невероятное усилие и сбил своего обидчика с ног одним ударом. Стас от неожиданности, рухнул на спину, но встать не успел. Генри налетел, как маленький коршун, сел на Стаса и стал бить его по лицу.

— Не сметь, не сметь больше говорить со мной в такой манере. Довольно, хватит издевательств, я больше не потерплю такого, — с несвойственной ему яростью, кричал Генри, нанося удар за ударом.

Как ни старался Стас скинуть с себя озверевшего мальчугана, все его попытки были тщетны. Все опешили от такого поворота событий, а потом кинулись оттаскивать Генри от Стаса. Но Генри так разошёлся, никакие силы не могли помешать ему. Он, не поднимаясь, отшвырнул спасателей, превратив лицо своего обидчика в кровавое месиво. Он вскачил на ноги и, повернувшись к застывшим мальчишкам, спокойно сказал:

— Это урок всем вам, я не намерен больше терпеть ваших обид, так будет с каждым.

Этот инцидент привлёк к себе внимание дежурных офицеров. Услышав крики, они уже протискивались сквозь плотную толпу ребят. Последних слов Генри они не слышали.

— Что здесь происходит? — спросил поручик Скальский, — что за битву вы тут устроили, кадет Яровский? Извольте объясниться, кто устроил драку?

— Я, — тихо ответил Генри.

— Удивительно. Но вы никогда не отличались столь храбрым поведением среди сверстников. Может, вы лжёте мне. Повторяю вопрос, кто начал драку? Надо отметить, поручику Скальскому нравился этот мальчуган, за его мысли, любовь к книгам, и размышления. Но это случай нельзя было замять, в силу определённых причин.

— Я, — уже громче и твёрже сказал мальчик, — и не считаю себя неправым.

— Правоту не всегда надо доказывать кулаками, есть цивилизованные методы. Вы одна семья и должны учится находить более достойные званию военного способы. Всегда есть выбор, но сейчас вы сделали неверный, — а про себя подумал: «А если нет выбора, нужна смелость, у этого мальца она есть».

— Если в семье находятся уроды, подобные Вышневскому, то это не семья, а сборище негодяев, — громко ответил Генри.

— Вы забываетесь, юноша и будете подвергнуты наказанию, двадцать пять ударов розгами, семь суток ареста, на хлеб и воду, выполнять, — строго сказал поручик.

— Слушаюсь, — резкий кивок и Генри пошёл в казарму.

Было устроено показательное наказание розгами. Весь младший состав училища был построен на плацу. Надо отдать должное терпеливости кадета Яровского. Он с честью выдержал удары розгами, не вскрикнул, не всхлипнул ни разу. Молча, с поднятой головой, в сопровождении двух офицеров, ушёл к зданию, где находился карцер. Мальчишки переглядывались, кто с жалостью, но большинство, с восхищением от того, с каким достоинством держался Генри, даже под розгами не сознавшийся о причинах драки. Младшие офицеры, со слов Скальского, были в курсе событий, и внутренне тоже рукоплескали мальчугану за его смелость и отвагу. Кадет Вышневский многим стоял поперёк горла своей наглостью и безнаказанностью изза положения отца. А сам Стас, сначала ликовал, а потом впал в отчаяние, прекрасно осознавая то, что из-за Генри, его авторитет и репутация лидера сильно пошатнулись. И судя по изменившемуся отношению к нему, он растеряет половину своих вассалов.

Но был ещё один человек, который наблюдал за происходящим со стороны. В окне здания, где размещался старший состав воспитанников, смотрел на плац Людвиг Юшкевич. Да-да, тот самый Юшкевич, который родился шестимесячным при помощи доктора Баровского. Сейчас это был юноша, двадцати лет. Его отец, князь Юшкевич, как вы помните, был удачливым дипломатом. Учитывая его положение, нет ничего удивительного, что сына он отдал учиться именно сюда. Этот кадетский корпус завоевал славу приличного учебного заведения. Из его стен вышло много достойных военных, отмеченных в последствии за заслуги перед отечеством весьма престижными наградами.

Так вот. Людвиг наблюдал за происходящим из окна. «Ну, надо же, каков смельчак! Поразительно! Боюсь, что этот маленький негодяй доставит мне хлопот. Ну, ничего, посмотрим, посмотрим». Надо отметить, Людвиг Юшкевич слыл среди сокурсников странно загадочным субъектом. Науки ему давались легко, он был отличником по всем предметам. Худощавый, с тонкими чертами лица, с виду он не отличался особой физической силой. Но взгляд его карих, почти чёрных, глубоко посаженных глаз, останавливал любые попытки физического насилия, направленные на него в первые годы учёбы. Он находил такие слова, которые приводили в трепет самых отъявленных драчунов. За всё время обучения не приобрёл друзей, держался особняком. Да собственно в друзья к нему никто и не набивался. От него исходила какая-то скрытая угроза. Сокурсники чувствовали это, и обходили его стороной. Никто не мог определить свои чувства по отношению к нему, не то уважение, не то страх перед его неизвестной силой. Те, кто был сильными личностями, просто избегали с ним каких-либо контактов. А слабых он подавлял морально и они боялись его. Вот таким вырос мальчик, чьё рождение сопровождалось странными обстоятельствами.

Но вернёмся к нашему маленькому арестанту. Генри был препровождён в карцер и заперт. Окно этого холодного, сырого помещения выходило на задний двор корпуса. С утра до самого вечера Генри ходил из угла в угол и думал о том, как ему удалось выдержать столь страшное наказание, как розги. Больно физически было ребёнку, но душа его ликовала от осознания — он с честью выдержал всё. Ещё большую радость доставлял ему тот факт, он, наконец-то, смог перебороть своё страх и противостоять самому сильному противнику. «Только так, а не иначе, только так! Интересно, что бы сказал отец, узнай он всё это?» думал мальчик.

Солнце село, и вечерние сумерки наполнили карцер призрачным светом. Ему принесли маленькую свечу, что бы при свете её крошечного пламени, он мог съесть свой нехитрый ужин. Но впечатления дня были настолько сильны, кушать совсем не хотелось. Он отломил кусочек хлеба, пожевал, запил глотком воды. Тихий стук в окно карцера прервал его. «Странно, кто же это смог дотянуться сюда, ведь окно высоко над землёй?» подумал Генри. Найдя маленький выступ на гладкой стене, он ухватился за подоконник и подтянулся на руках. Со стороны улицы, прижав лицо к стеклу, на него смотрел Влад Загорвович, самый младший из курса. Это был маленький, болезненный, вечно хныкающий ребёнок из знатного, но обанкротившегося рода барона Загорвовича. Финансовый крах подкосил, когда-то влиятельного и очень богатого барона. Он спился, многочисленная семья влачила жалкое существование. Но оставались старые связи. Однажды, он призвал к себе маленького сына, и, проливая пьяные слёзы, посетовал на свою неудавшуюся жизнь. Мальчик слушал его и не понимал, что случилось с отцом. Почему этот сильный, всегда весёлый раньше и очень решительный человек, стал таким слабым и безвольным? А отец тем временем продолжал, что желает сыну лучшей доли и не видит другого выхода, как отдать его на обучение в кадеты. Мальчик плакал, что не хочет быть военным и видит себя совершенно не готовым к службе, не хочет жить вдали от дома среди незнакомых людей, что ему страшно. Барон, налив себе полный хрустальный стакан, единственный оставшийся от большого сервиза венецианского стекла, гордости коллекции покойной баронессы, выпил содержимое, и быть может первый раз за долгое время, проявил былую решительность и твёрдость. Сказал, что это решено и обсуждению не подлежит, и выпроводил сына из своего кабинета.

— Мужская этика, это единственное, что мужчина может унести с собой в могилу, — донеслись слова отца из-за прикрытой двери.

Так Влад Загорвович оказался в чуждой его внутреннему состоянию среде военных. Он был слаб духовно и физически, поэтому никто из кадетов курса вообще не обращал на него внимания. Он ни кому не был интересен и его, просто, не замечали. Генри был сильно удивлён, увидев в окне столь не приметного по всем статьям, и больше того, трусливого мальчика.

— Влад? Что ты тут делаешь? Ведь уже отбой! Как ты смог пробраться сюда и подняться к окну?

— Я сбежал из спального корпуса, нашёл здесь камень, подкатил к стене и подтянулся, — Влад отвечал ему, с трудом выговаривая слова, ведь висеть на руках такому слабенькому, как он, было очень трудно.

— Что привело тебя сюда? Как же ты смелости набрался? — Генри был поражён такому отважному поступку.

— Я и сам удивляюсь. Но не смог уснуть и решился. Я пришёл выразить тебе своё восхищение. Ведь я всё видел, как вы дрались, как ты повалил Стаса. А потом, когда тебя били розгами, ты даже не заплакал. Я бы так не смог. Ты очень сильный и смелый.

— Ерунда, это оказалось не так уж и сложно, главное поверить в себя, преодолеть слабость и трусость. Я понял это. Теперь я чувствую в себе такую силу духа, что никому не позволю помыкать мной, — твёрдо сказал Генри.

— Как я завидую тебе, твоей храбрости. Я никогда не стану таким, — с горечью в голосе сказал Влад и перехватил руки, — хочу попросить тебя, можно, пока ты будешь здесь, взаперти, я буду приходить и разговаривать с тобой, может, это поможет мне стать таким же сильным и отважным, как ты.

— Конечно, приходи. Но мне кажется, что, придя сегодня сюда тайно, ты уже сделал первый смелый поступок. Я так удивлён этому.

Генри тоже устал висеть на прутьях решётки, но прервать беседу не решался. Он внутренним чутьём почувствовал, этот мальчик, именно сейчас, очень нуждается в моральной поддержке. А произошедшее сегодня с самим Генри, перевернуло что-то и в его душе. Он понимал шаткость своего триумфа, но что-то ему подсказывало, с сегодняшнего дня он вправе взять на себя ответственность за кого-то ещё, кроме себя.

Влад стал приходить к Генри каждую ночь. Владу удалось найти более мобильную подставку под ноги. Теперь он мог приносить её с собой, а потом забирать и прятать в укромном уголке. Генри, исследовав стену, нашёл ещё три выступа и теперь забирался на подоконник. Часами мальчишки говорили обо всём, что происходило в училище. Влад рассказывал, что Стас не успокоился, грозил поквитаться с Генри за позор. Генри только усмехался, и уверял Влада, что нисколечко не боится Вышневского, и готов дать ему отпор. И ещё о многом нашлось поговорить двум товарищам. А то, что они стали товарищами, никто из них не сомневался.

Так продолжалось четыре дня. На столе карцера собралась большая стопка хлебного пайка. Генри отказывался от еды, дежурные офицеры говорили, что будут кормить его насильно. Тогда Генри нашёл в оконной раме крохотную дырочку, расковырял её, смог вытащить маленькое стекло и отдавал хлеб своему вечно недоедавшему другу (у Влада в столовой бойкие кадеты всегда отнимали порции пищи, оставляя ему лишь маленькую часть, чтобы он не упал в голодный обморок). Тот, сначала отказывался, твёрдо утверждая, что он сыт, но потом принимал кусок хлеба и недоумевал, как это Генри не хочет есть. Но наш маленький, упрямый заключённый, поставил себе условие проверить характер. И надо признать, с честью держал данное самому себе слово. На шестой день голодовки, он почувствовал себя странно. Ему стало легко, звенящая пустота в желудке, уже не изнуряла его. Звуки, доносившиеся с улицы, стали чётче и громче. Ему казалось, он слышит всё и всех вокруг. Стало тепло, и приятная нега разлилась по его телу. Он присел на корточки, опершись на холодную стену, но холода уже не чувствовал. В голове заиграли маленькие колокольчики. Он прикрыл глаза, и, казалось, начал дремать. Но во сне не слышишь шорохов, а он слышал всё.

Перед его глазами появилось странное, похожее на сон, видение. Он летел, парил в небе, как птица, замирало сердце, дышал полной грудью. Кому хоть раз удалось ощутить зто поразительное чувство! Когда ветер обдувает лицо и в теле такая лёгкость, кажется, каждая частичка, образующая плоть, не материальна, а наполнена воздухом и составляет не единое целое, а существует сама по себе. Ему часто снилось, как он летает. Когда рассказывал сны матери, она улыбалась и говорила: «Значит, ты вырос ещё. Когда сниться полёт, значит, человек растёт». Но полёт во сне недолог, в какой-то момент, сознание включает метроном, и чувство полёта сменяется страхом падения, сжимающего сердце тисками. Но сейчас, в этом видении, этого не произошло. Он просто очутился на прекрасном, зелёном лугу. Воздух был чист и прозрачен. Было ослепительно ярко, но солнца не видно. Вдалеке виднелись горы, чувства расстояния не было, казалось, до них можно было добежать за мгновение, и в то же время идти много дней. Красивые цветы, он никогда не видел таких. Они были необыкновенными по форме, яркая радуга их лепестков составляла странное сочетание, совершенно несвойственное известной цветовой палитре растений. Трава тоже была нереальной. Казалось, она светилась изнутри, переливаясь множеством зелёных оттенков, от бледно салатного, до бриллиантовой зелени. Он восхищался таким буйством красок, был очарован неземной красотой. Вдыхал сладкий аромат, растворённый в воздухе. Такой покой и нежный трепет души, желание провести здесь вечность, казалось, эта самая лучшая доля.

Но чудное блаженство прервал, доносившийся откуда-то, еле слышный звук. Он прислушался к звенящей тишине и понял, что слышит чей-то голос, зовущий его по имени. Отчаяние и мольба о помощи в этом звуке были настолько сильными, Генри завертелся на одном месте, чтобы понять, откуда доноситься зов. Определив направление, он бросился бежать на этот голос. Звук стал приближаться и чем быстрее бежал Генри, тем он становился пронзительнее. Горы стали ближе, до них оставалось буквально чуть-чуть, он смог разглядеть их. Они были абсолютно гладкими, с зеркально отражающей поверхностью отвесных стен. Они поднимались высоко в небо и в то же время были не больше маленького пригорка. Их высота, как-то, странно, еле уловимо, менялась на глазах. Горы обрамляли кратер огромной величины. Далеко внизу, на дне этого кратера плескалась огненная лава. Как бурлящее море из искр и пламени, она, как-будто, делала вздох, вздымаясь огненными волнами. Но вдруг, на гладких стенах появилось множество выступов, буквально на один шаг. На них стояли, еле заметные, призрачные человеческие фигурки. В одной из них, ближе к нему, Генри узнал своего друга, Влада Загорвовича. Это было безтелесное, эфимерное создание, не имеющее плотности, лишь сохраняющее знакомые черты. Опушенная голова, согнутые плечи, сложенные на груди руки. Вся эта фигурка источала отчаяние и безысходность. Генри хотел окликнуть друга, но тот сам поднял на него глаза. Страх и невыразимая тоска во взгляде болью отозвалась в сердце Генри. Комок в горле перехватил дыхание и не дал произнести ни слова, он только сильнее припустил, чтобы успеть отдёрнуть Влада от бездны. Он уже не бежал, а почти летел над землёй. Но тут, почти из ниоткуда, на его пути вырос цветок, ещё прекраснее и необычнее, чем все на этом лугу. Генри как вкопанный, остановился перед этим восхитительным чудом здешней природы. Яркий, неописуемой расцветки, он как магнит, притянул взгляд Генри. «Посмотри, какая красота, как тут прекрасно!» хотел он крикнуть другу. Всего мгновение эта красота поражала взор, и когда Генри протянул к цветку руку, он вдруг начал тускнеть. Концы его лепестков почернели, стали сворачиваться к середине. И вот уже весь цветок пожух, превратился в труху, осыпался пеплом и пропал. Генри вздрогнул, смутная тревога овладела его существом. Он посмотрел на горы, все выступы были пусты. Влада тоже не было. Горы снова отодвинулись.

— Влад! Влад, где ты? — закричал Генри.

Но никто ему не ответил, эхом отозвался в горах его голос, лишь были слышны рокот и вздохи лавы в кратере. Генри очнулся от видения, открыл глаза. Холод от стены, на которую он облокотился, пронизал его насквозь. Он вскочил на ноги, начал бегать и прыгать, чтобы согреться. «Какой странный сон. Чтобы это значило? Ничего не понимаю!» думал Генри. Сначала он хотел рассказать этот сон другу, но когда тот пришёл как обычно ночью, мальчишеские разговоры вытеснили видение из памяти Генри. Ведь они были всего лишь одиннадцатилетними детьми.

Наконец то, свобода! Истёк срок наказания, и Генри вышел из карцера. Занятий не было, новый друг встречал его в дверях спального корпуса, бросился ему на встречу, они обнялись.

— Генри, как я рад! — восторженно сказал Влад.

— Я тоже рад, хочу сказать тебе спасибо от всей души, с твоей помощью эти семь дней пролетели как один. Давай теперь не будем разлучаться, будем добрыми друзьями, — Генри подал другу руку.

— Я так счастлив, Генри, что ты предложил мне это! А я не знал, как сказать, что очень хочу быть твоим другом, — на глаза Влада навернулись слёзы, он, смущаясь, быстро вытер их и обеими руками сжал протянутую руку Генри.

С улицы в корпус вбежала ватага кадетов. Многие из них бросились к Генри, окружили, хлопали его по плечам, выражая своё одобрение. Но тут, все затихли и обернулись к выходу. В корпус, в окружении нескольких ребят, вошёл Стас Вышневский, остановился, встретился с Генри глазами. Ни один звук не нарушал повисшую тишину. Долго стояли и молча смотрели друг на друга. Ни один из них не хотел уступать и первым отводить взгляд. Влад взял на себя миссию миротворца, удивляясь своей смелости.

— Подайте друг другу руки, довольно ссориться и драться, — переводил он взгляд с одного на другого.

— Я против насилия и считаю, что все споры можно решать без драк, я готов.

Генри, немного помедлив, протянул руку первым. Стас посмотрел на его открытую ладонь, ухмыльнулся, обвёл взглядом толпу мальчишек за спиной Генри, потом оглянулся на своих. Отметил про себя, что перевес в соратниках на стороне Генри, в его глазах мелькнуло злобное выражение. Он снова посмотрел на Генри, сквозь зубы плюнул на невидимую черту, разделявшую их двоих, сунул руки в карманы форменных брюк и вышел из корпуса. За ним следом потянулись все его вассалы. Так младший курс кадетов разделился на две половины.

Нет смысла рассказывать о том, как противостояли друг другу два лагеря. И поныне, во всех слоях нашего общества существует подобное. За полгода, которые прошли после этого дня, Стас со своими, ещё пару раз, пытался завоевать пальму первенства. Его лидерство было основано на физическом и моральном подавлении слабых, беспрекословном подчинении только его воле. Но Генри с товарищами пресёк эти попытки. Мальчишкам нравилась его рассудительность и доброта. С не свойственной юному возрасту, терпеливостью, он находил такие слова для поддержки духа своих друзей, что даже офицеры поражались его умению. Легко обучаясь наукам, он помогал остальным освоить программу обучения. Всерьёз занялся физподготовкой. Глядя на него, и остальные мальчишки его лагеря подтянулись. Стас, видя всё это, мрачнел день ото дня, замкнулся в себе, стал ещё злее и непримиримее. Он всей душой стал ненавидеть Генри и строил планы, чтобы отомстить ему. На этом то и поймал его Людвиг Юшкевич.

Как-то раз, ночь, когда все спали, Стас встал с кровати, тихонько подкрался к Генри и долго смотрел на своего спящего врага. Сжимая кулаки, он представлял самые страшные картины расправы. Но тут Генри пошевелился и открыл глаза.

— Что тебе надо, Стас? Остынь, — Генри сел на кровати.

От неожиданности, Стас вздрогнул, попятился назад, и не удержав равновесия, плюхнулся на кровать Влада, чем напугал его. Тот вскрикнул, подскочил. Проснулись ещё несколько человек, и чтобы избежать расспросов, Стас выбежал из спальни. Дежурный офицер окликнул его, он что-то пробормотал и побежал в сторону туалетной комнаты. Сердце бешено колотилось, он был взвинчен до придела и в тоже время, напуган теми мыслями, которые родились в его голове. Он наклонился к умывальнику, плеснул на пылающие щёки холодную воду, потом ещё и ещё, постоял, чувствуя, как холод остужает жар. Повернулся, чтобы вернуться в спальню и вздрогнул. Перед ним стоял Людвиг.

— Здравствуй, Стас. Вижу, ты взволнован. Что же, позволю себе спросить, что привело в трепет такого сильного и отчаянного человека? — на губах Людвига играла таинственная улыбка.

Стас не был лично знаком с Людвигом, только знал, что среди старшекурсников есть такой человек, которого некоторые уважают, а некоторые просто побаиваются. Он держится высокомерно и весьма таинственно. В среде преподавателей о нём отзывались как о человеке, подающем большие надежды. Ему прочили блестящее будущее и поговаривали о том, его оставят преподавать. Вообщем, отзывы о нём были, весьма, положительные.

— Ничего особенного, просто дурной сон, — ответил Стас, не понимая, как Людвиг попал сюда, — я не слышал, как вы вошли.

— Да это не столь важно, всё равно, тебе этого не понять. Давай лучше поговорим о тебе. Я знаю причины твоего волнения и ярости. Тяжело так просто потерять свою власть над людьми.

— Какую власть? я не понимаю, о чём вы говорите, — Стас опустил глаза.

Людвиг подошёл к нему, поднял его лицо за подбородок и посмотрел в глаза Стаса долгим пронзительным взглядом. Стас поёжился, очень странным показался ему этот взгляд. Маленькие, с азиатским разрезом глаза Людвига, как два буравчика, сверлили его. В них было что-то такое зловещее, Стасу показалось, ещё чуть-чуть, и они вспыхнут пламенем, которое выжжет его мозг. Было ощущение, этот человек видит его насквозь и знает всё сокровенные тайны. Стас убрал голову и отступил на шаг. Людвиг заметил, как в глазах этого мальчика ярость сменилась страхом. Чтобы сгладить обстановку, Людвиг погасил огонь в своих глазах, улыбнулся и сказал:

— Да брось ты, я и правда всё знаю. Целых два года тебе подчинялись все младшие, а теперь ты остался почти один, за исключением нескольких, но они слабы и также поговаривают о том, что Генри лучше тебя. Пожалуй, они скоро тоже перекинуться в его лагерь, и про тебя все забудут. Но в моём лице, ты нашёл настоящего союзника. Мне, так же как тебе, этот выскочка встал поперёк горла. Я убеждён, только силой страха и полного подчинения, можно управлять всеми. Стаду нужен вожак, а ты таковым и являешься. Я помогу тебе вернуть всё на прежнее место.

Стас посмотрел на Людвига. «Ну, вот и хорошо» подумал Людвиг, заметив, как загорелись надеждой и радостью глаза мальчишки. Чтобы скрыть своё ликование, Людвиг почесал переносицу, поправил волосы и, улыбнувшись, сказал:

— Ты готов к борьбе?

Стас, недолго думая, закивал головой.

— Замечательно, я рад, что не ошибся в тебе. Давай скрепим наш договор крепким, мужским рукопожатием, — Людвиг протянул руку.

Стас, с поспешной готовностью, подал свою. Людвиг посмотрел ему в глаза, потом перевёл свой взгляд в точку между бровями Стаса, взял протянутую для рукопожатия руку, и крепко сжал её. Стас почувствовал, как невидимый ток от руки Людвига, создающий неприятное ощущение, пошёл по телу, овладел его существом. В точке на лбу, куда не мигая, смотрел его новый друг, стало, сначала, невыносимо жарко, потом ледяная стужа сковала голову. Как миллионы тоненьких иголочек впились в мозг. Стасу показалось, сейчас он потеряет сознание от боли. Но вдруг, всё прекратилось, ему стало легко. Людвиг отпустил его руку:

— А сейчас, иди. Я сам найду тебя завтра. Нам надо многое обсудить и обдумать.

Стас вздрогнул от его голоса и прикрыл глаза, а когда открыл их, Людвига уже не было, он пропал также, неожиданно, как и появился. Стас пошёл по коридору в спальню. Ему казалось, он отсутствовал долго, и дежурный офицер поставит ему это на вид. Но тот ничего не сказал, даже не посмотрел в его сторону. Лёжа в кровати, Стас думал о том, что всё происшедшее очень странно и таинственно. Но недолго эти раздумья занимали его голову. Он пришёл к выводу, что благодарен его величеству случаю, который помог ему сдружиться с таким влиятельным и сильным человеком, как Людвиг Юшкевич.

Глава 10

Генри стал одним из лучших учеников. Учился на «отлично», уже не однократно получал грамоты и поощрения. Со Стасом они больше не конфликтовали. Вышневский избегал открытой ссоры, даже можно сказать, стал тихим и незаметным. Генри, со свойственной детям непринуждённостью и добротой, пытался поговорить с ним, подружиться, но Стас избегал этих разговоров и на контакт не шёл.

За эти три с лишним года, Генри получил из дома всего шесть писем. Пять из них было написано матерью за первые полгода. Потом письма прекратились. Генри переживал, не зная, что могло произойти, почему его любимая, добрая маменька не пишет ему. От отца он писем не ждал, помня, с каким настроением отец отправил его сюда. Но вот, нежданно-негаданно, Генри получил весточку из дома, и на конверте узнал почерк герцога Яровского. Сухим, казённым языком, отец написал ему, что мать чувствует себя нездоровой и просит сына писать почаще о своей жизни. Генри и так не ленился на счет писем, но смутная тревога после письма отца поселилась в сердце мальчика.

И вот, однажды, сидя на занятиях, Генри почувствовал сильное волнение. Он никак не мог понять причину. Вроде, всё было нормально и в учёбе и во всём остальном. Ночью ему приснился сон, в котором его отец танцевал на балу с хорошенькой, молодой девушкой. Он что-то говорил ей, она улыбалась, бросая на отца восторженные взгляды. А через три дня, Генри вызвали к начальнику корпуса, который был другом отца и встречал Генри когда тот впервые переступил порог училища. Дежурный офицер проводил Генри к кабинету, оставил ждать у дверей. Через несколько минут, Генри пригласили войти. В кабинете полковника сидел отец. Сердце мальчика бешено заколотилось от радости, но, в тоже время, тревоги. Ему так хотелось броситься к отцу и обнять его, все прошлые обиды и непонимания давно забылись. Но он не стал этого делать, помня, что отец не любил этих нежностей. Генри вытянулся в струнку, прищёлкнул каблуками, кивнул головой:

— Кадет Яровский прибыл по вашему указанию.

— Вольно, кадет. Поздоровайтесь с отцом.

Отец поднялся со стула. Генри шагнул к нему, снова кивнул.

— Вы вырастили хорошего сына, герцог. Он наш лучший ученик, отличник по всем дисциплинам.

Генри увидел, как губы отца тронула довольная улыбка. Герцог посмотрел на своего друга, протянул сыну руку для рукопожатия. Генри пожал руку отца, а тот, удивительно нежно, погладил его по стриженой голове.

— Кадет Яровский, в знак поощрения вашим стараниям, вы получаете десятидневный отпуск для поездки домой вместе с отцом.

Генри, еле сдержавшись, чтобы не запрыгать от радости, набрал полную грудь воздуха и с достоинством громко ответил:

— Слушаюсь. Спасибо за доверие, господин полковник.

— Можете идти.

— Я буду ждать тебя внизу, — сказал, молчавший до этого момента, отец.

Генри снова прищёлкнул каблуками, кивнул и вышел из кабинета. Долго ли собраться юному кадету? Уже через пятнадцать минут он был готов в дорогу, только успел шепнуть одному из мальчишек, дежуривших в спальной комнате, что едет домой на десять дней, и выбежал на улицу. Карета с родовым гербом стояла у ворот училища. Отец ждал возле открытой дверцы.

— Я готов, отец, — подбежал к нему Генри.

— Пора ехать, садитесь, юноша, — сказал герцог, и карета тронулась в путь.

— Я, право, очень удивлён и рад вашим успехам. Могу откровенно признаться, мне было очень приятно услышать от такого сдержанного человека, как полковник, много хороших слов о вас. Поздравляю, вы превзошли мои ожидания, — отец посмотрел на сына добрым, долгим взглядом.

— Спасибо, отец. Я рад, что доставил вам приятных минут, — сдержано и с достоинством ответил Генри, — скажите, отец, всё ли в порядке дома? Я обеспокоен тем, что матушка давно не писала мне. Отец отвернулся к окошку, долго молчал. Потом повернулся, посмотрел сыну в глаза, сжал его руку.

— Всё в порядке, сынок, всё в порядке, — каким-то странным, глухим голосом ответил герцог, — она, было, приболела немного. Но сейчас уже поправилась.

Генри почувствовал, отец что-то недоговаривает, но последняя фраза немного приободрила Генри. До вечера этого дня дороги, отец перекинулся с Генри ещё несколькими фразами о жизни в училище. На ночлег нигде не останавливались, а ехали дальше. Генри заснул. Ночью ему снилось что-то мучительное и тревожное, но на утро он не смог ничего вспомнить. К вечеру второго дня пути карета въехала в именье герцога.

На ступенях дома карету ожидал только дворецкий. Генри надеялся, матушка выйдет встречать его, но её не было, он только заметил, как отец переглянулся со слугой. Тот, молча, кивнул герцогу, что-то тихо проговорил, почти прошептал ему. До Генри долетел только обрывок фразы «сегодня необычайно взволнована». Не придав значения этим словам, Генри взбежал по лестнице.

— Мама! Маменька, голубушка, — позвал он, — я приехал!

Но матери в гостиной не было. К Генри подбежала Виолетта, служанка-француженка матери, которая всегда находилась рядом с ней.

— Мсье Генри! Слава создателю, вы дома! Как вы выросли, возмужали! — она, пряча заплаканные глаза, обняла его, поцеловала куда-то в макушку и прошептала, — прошу вас, тише, госпожа отдыхает. Я провожу вас в вашу комнату, вам надо привести себя в порядок с дороги, а я распоряжусь об обеде.

Виолетта подхватила дорожную сумку Генри, взяла его за руку и повела по лестнице наверх. Проходя мимо комнаты матери, он увидел, двери плотно закрыты. Оттуда не было слышно ни звука. Виолетта открыла дверь его комнаты. Там всё оставалось по-старому, как будто он и не уезжал никуда, любимые игрушки стояли по своим местам.

— Мсье Генри, давайте я помогу вам умыться, — сказала Виолетта, взяв в руки кувшин.

— Ну что ты, я всё привык делать сам. Скажи, что с маменькой? Почему все в доме говорят шёпотом?

— Ничего, всё в порядке, просто, она немного нездорова, — Виолетта поставила кувшин, отвернулась, вытерла платком навернувшиеся слёзы, повернулась к Генри и добавила, — спускайтесь в столовую.

Генри подождал, пока шаги Виолеты в коридоре стихнут, вышел из своей спальни и тихонько подошёл к дверям комнаты матери. Потянул тихонько за ручку, дверь приоткрылась. Шторы окон были плотно задёрнуты, в комнате был полумрак. Лишь одно большое окно, которое выходило на аллею парка, было не задёрнуто портьерой. Возле окна, на стуле сидела его мать, и немигающим взглядом смотрела на аллею. Её руки были сложены на коленях, и Генри увидел, как эти любимые нежные руки нервно дрожали, теребя платье. «Странно, как же она не видела, что мы приехали, ведь она смотрит прямо на дорогу» подумал мальчик и тихонько окликнул её.

— Мама, мамочка, я здесь.

Только он хотел броситься к ней, как почувствовал прикосновение чей-то руки на своём плече. Генри оглянулся. На него, улыбаясь, смотрел Юлиан Баровский. Взяв мальчика за плечо, он поднёс палец к губам, дав понять, чтобы тот не задавал вопросов. Прикрыл дверь и жестом позвал мальчика идти за собой.

Спустившись вниз, в гостиную, Юлиан обнял подростка за плечи.

— Ну, здравствуйте, юноша. Вы стали настоящим мужчиной. Пребывание вдали от дома явно пошло вам на пользу, в глазах появилось мужественное выражение, торс оброс вполне приличными мускулами. Замечательно, замечательно! Ну-ну, расскажите мне всё без утайки.

— Кадет Яровский награждён десятидневным отпуском за успехи в учёбе и примерное поведение, — довольно улыбаясь, ответил Генри и прищёлкнул каблуками, — дядя Юлиан, я так рад вас видеть в добром здравии! У меня всё в порядке, но скажите, что с маменькой? Всё так странно. Что происходит?

— Пойдёмте в сад, мой друг. Это долгий разговор, — Юлиан вышел на улицу.

Они прошли по аллее в глубь сада и сели на скамейку. Юлиан помолчал немного, видимо подыскивая слова для объяснения, потом посмотрел в глаза Генри и начал рассказ:

— Видите ли, мой мальчик, это очень сложно объяснить. Скажу вкратце, после вашего внезапного отъезда, матушка очень горевала, плакала, была сама не своя. Умоляла отца вернуть вас, но вы же знаете, как непреклонен и твёрд бывает герцог. Вы получали письма матери? Это единственное, что спасало её. Она стала необычайно нервозной, даже как-то раз я застал семейный скандал. Вы можете представить свою мать разговаривающей на повышенных тонах с отцом? Для меня это было таким потрясением, что сначала я не поверил своим ушам. Она кричала страшные вещи, обвиняла отца в жестокости и ещё бог знает в чём. Напомнила ему о каких-то давнишних событиях в их жизни, которые, очевидно, она пыталась забыть и простить. Предмет их разговора передавать вам я не вправе, поэтому, просто поверьте мне на слово. Герцог был взбешён настолько, что позволил себе очень грубо отвечать ей. Я не решался войти до тех пор, пока после очередного выпада вашей матушки не услышал звук пощёчины и вскрик герцогини. Тогда я позволил себе вмешаться. Зайдя в гостиную, я увидел следующее. Герцог, как гранитная глыба, возвышался над женой, сидящей в кресле. Она держалась за щёку, слёзы катились по её лицу. Увидев меня, она вскочила и выбежала из комнаты. Герцог был в ярости, он даже не сразу смог прийти в себя, лишь кивнул мне. Я попытался начать с ним разговор, но он дал понять, что не может сейчас поддержать беседу. Мне ничего не оставалось другого, как откланяться и уйти. Уже в саду меня догнала Виолетта и передала просьбу герцогини подняться к ней. Я вернулся и прошёл в спальню вашей матушки. Она, взволнованно ходила по комнате, тихо плакала и что-то бормотала. Я стоял и молча наблюдал за ней. Меня, как врача, очень насторожило её поведение. На мой оклик, она повернулась, посмотрела куда-то мимо меня. Я подошёл поближе и взял её за руку. Моё прикосновение, видимо, привело её в чувство. «Это невыносимо, я не могу больше так жить и терпеть подобное» вот её первые слова. Я, как мог, на сколько хватало моего опыта как врача и человека, попытался успокоить её. Но увидел, что она не слышит меня, не понимает, о чём я говорю. Успокоительные капли у меня всегда с собой, еле уговорил герцогиню принять их. Когда её душевное волнение несколько успокоилось, я ушёл. Придя на следующий день, я застал вашу матушку в таком же положении, как вы увидели её сегодня. С тех пор, она не выходит из дома, ни с кем не разговаривает. Поверьте, я сделал всё что мог. Увы, мой друг, рассудок вашей матери находиться теперь в другом измерении, которое не подвластно нашему пониманию. Вы взрослый человек и надеюсь, сможете принять это печальное известие, как подобает настоящему мужчине.

— Но как же так, дядя Юлиан! Неужели нет никакой надежды? — на глаза подростка навернулись слёзы.

— Увы, мой мальчик. Психика очень хрупкое создание. Её очень легко расстроить, а излечить, практически, невозможно. Никому из прошлого и настоящего не удавалось этого. И даже в далёком будущем сие таинство не открыло людям своих глубин. У меня есть, всего лишь, робкая надежда, что ваш приезд хоть на немного взбодрит вашу матушку. Вероятность очень мала, но попробовать стоит. Давайте вернёмся в дом и попытаемся.

Генри молча встал. В душе мальчика бушевал ураган эмоций. Он не мог поверить в то, что никогда больше не увидит мать такой, как раньше.

Они шли по аллее парка к дому. В окне второго этажа Генри увидел сидящую мать и помахал ей рукой. Она никак не отреагировала. Генри посмотрел на доктора, тот виновато улыбнулся и ободряюще сжал плечо мальчика. Войдя в спальню герцогини, Юлиан шепнул мальчику: — Очень прошу вас, как можно тише и спокойнее, просто посмотрите ей в глаза и не говорите много.

Генри подошёл к креслу, тронул мать за руку и тихонько сказал:

— Маменька, я приехал, очнитесь, родная моя, я так скучал без вас.

Он оглянулся на доктора, тот приложил палец к своим губам. Генри присел на корточки и снизу вверх посмотрел в глаза матери. Но она не отводила своего взгляда от окна и не проявляла ни малейшего интереса к происходящему. Мальчик погладил её руку. Юлиан жестом позвал его.

— Пойдёмте, мой друг, не всё так сразу.

Они прошли в комнату Генри. Видя, как расстроен юноша, Юлиан прижал его к себе и, гладя по голове, сказал:

— Ничего-ничего, мой мальчик. Наберитесь терпения, главное в нашем деле, быть терпеливыми и усердными. Я набросал маленькую схемку наших действий, надо попробовать. Всё в руках божьих, нам остаётся только надеяться и верить. А сейчас, увы, мой друг, я должен вас оставить. Как не прискорбно, люди имеют привычку болеть, мне надо посетить ещё нескольких пациентов. Если станет невыносимо тяжело, мой дом для вас открыт, приходите в любое время, — Юлиан поклонился, погладил Генри по голове и вышел из комнаты.

Генри остался один. Сердце разрывалось от душевной муки. «Как же так? Ну почему это случилось? Мамочка, мамочка моя! Ну что с тобой? Почему силы оставили тебя, отдали в руки болезни? Чем же помочь тебе?» думал мальчик, ходя из угла в угол по комнате. Он решил снова пойти к матери и попробовать поговорить с ней. Зайдя в спальню, нашёл мать так же, сидящей на стуле и, совершенно, отрешённой. Генри подошёл и сел на пол рядом с матерью. Сидел и молчал, смотря в её пустые глаза. Потом, тихим голосом, стал рассказывать ей о своей жизни в училище.

Сколько прошло времени, он не знал, мать молчала, не отрываясь, смотрела в окно. Только один раз, Генри показалось, что в её глазах мелькнул какой-то огонёк, но мгновенно потух. Пару раз, заглядывала Виолетта, но Генри жестами давал ей понять, чтобы она уходила. Отца за весь вечер он не видел.

Когда Виолетта стелила ему постель, он спросил, что она знает о том скандале родителей, после которого мать стала такой.

— Мсье Генри, я не могу вам рассказывать, мне нельзя. И не спрашивайте об этом.

— Но ты должна мне хоть намекнуть, я знаю, что отец ударил матушку. Но за что? — настаивал Генри.

Виолетта оглянулась на дверь, поманила Генри к себе и, нагнувшись к его уху, прошептала: — Хорошо, я скажу. Только не выдавайте меня герцогу, не то он прогонит меня, — увидев утвердительный кивок головы, она, ещё раз, оглянулась и продолжила, — госпожа сильно ругала вашего отца за то, что он отправил вас учиться, что он злой человек и она, слишком часто, получала от него обиды и оскорбления. Говорила о какихто его похождениях, которые он позволял себе и раньше и нынче. Герцог сильно разозлился и ответил, что всё это сплетни и слухи, не имеющие под собой никаких оснований. Но госпожа сказала, что он лжец и негодяй, и она сама была свидетелем его непорядочности. И ещё сказала, что он отравил ей жизнь, она ненавидит его всем сердцем. Тогда-то, герцог и ударил её по щеке. Вот как всё произошло. С тех пор, госпожа и прибывает в таком состоянии.

Виолетта закрыла лицо руками и, заплакав, вышла из комнаты. Ночью, лёжа в постели, Генри думал о произошедшем дома. Как он не старался, но мысль — это отец виноват во всём, преобладала над всеми остальными. Чувство неприязни к отцу зародилось где-то в глубине души и остренькими иголочками начало терзать сердце. Он долго не мог уснуть, мысли теснились в голове, сменяя одна другую. Но усталость и потрясения дня взяли верх, Генри уснул. Ему приснился сон, в котором, мать, опутанная сетью, билась в щупальцах огромного спрута. Это чудовище, своей головой-телом, похожим на мозг без черепной коробки, сидело на голове матери. Два чёрных, маленьких глаза вращались по кругу. Странно, но они были удивительно знакомы Генри. Казалось, они принадлежали не страшному монстру, а вполне реальному человеку. Генри протянул руки, чтобы попытаться вытащить мать из шевелящихся щупалец, но вдруг, это животное стало странным образом изменяться. Какими-то, еле приметными глазу, мерцаниями, морда этого существа принимала человеческие черты. Генри с ужасом понял, что где-то видел этого человека, но никак не мог вспомнить, где и когда. Сделав шаг, он приблизился почти вплотную, но тут, монстр захохотал каким-то жутким смехом, и исчез вместе с матерью.

Генри с криком проснулся в холодном поту. Долго не мог прийти в себя от этого кошмара, так и пролежал без сна до самого рассвета. Утром, за завтраком, он перекинулся с отцом парой фраз, разговаривать дольше ни у одного, ни у другого желания не возникло. Генри сразу пошёл в комнату матери. Виолетта расчёсывала герцогиню.

— Подождите немного, мсье Генри, пройдите к себе, когда я закончу, то приглашу вас войти.

Генри вышел из комнаты и подошёл к окну коридора. Герцог садился в карету, видимо, отправляясь по делам. Генри пытался понять, какие чувства он испытывает к отцу, но тут Виолетта прозвала его. Когда Генри вошёл в спальню герцогини, она опять сидела на стуле, уставившись невидящим взглядом в окно. Генри долго смотрел на мать, потом снова сел на пол возле неё и как вчера начал рассказывать о своей жизни. Сколько прошло времени, он не знал. Мать никак не реагировала, казалось, она даже не слышала его. В отчаянии, Генри вскочил, упал головой ей на колени, на сложенные руки и, не стесняясь слёз, сказал:

— Мама, мамочка, ну что же ты?! Ведь это я, твой сын! Ну почему ты молчишь?

Руки матери дрогнули. Генри поднял на неё глаза. Что-то, еле уловимое, мелькнуло в её взоре. Она подняла одну руку и положила её на голову сына, посмотрела на него. Но через мгновение, взгляд снова потух, она убрала руку и опять застыла немым изваянием. В спальню вошёл доктор. Постоял, посмотрел на эту пару и тихо произнёс:

— Пойдёмте, мой друг, — и поманил Генри за собой.

— Доктор, она посмотрела на меня и положила мне на голову руку, но ни слова не сказала. Что же делать, дядя Юлиан?

— Ничего, мой друг, ничего. Нам остаётся только надеяться и верить. Но я рад, что вы, не дожидаясь меня, сами догадались сидеть и разговаривать с ней. Именно, такую схему я и представлял себе. Только беседы, и ещё раз беседы, другого выхода нет.

— Но как долго будет продолжаться это? Ведь мне осталось только шесть дней!

— На скорые результаты я и сам не надеюсь. Да, действительно, короткий срок. Но я думаю, нужен просто толчок. Пойдёмте в сад и продолжим наш разговор.

Они прошли по аллее парка и сели на скамью.

— Дядя Юлиан, нынче, мне приснился странный сон, я должен рассказать его вам, — Генри рассказал свой сон доктору.

Юлиан внимательно выслушал мальчика и долго молчал, качая головой.

— Да-а, увы, ну что ж. Весьма прискорбно, но ничего, не будем терять надежду. Я полагаю, мой друг, что у вас не слишком много дел и вы, вполне свободны. Так что, приглашаю вас к себе. Поверьте, нам есть что обсудить. А к матушке вернётесь попозже, сейчас ей надо отдохнуть.

Генри согласился с Юлианом, и они отправились в дом доктора. Убранство комнат господина Баровского поразило Генри своей изысканностью. Даже привыкшего к роскоши сына герцога Яровского удивило то, как со вкусом были подобраны вещи. Но среди знакомых произведений знаменитых мастеров того времени, здесь были ещё и очень диковинные вещи. Генри никогда не видел таких и не представлял, как и где их используют.

— Ну, как, юноша? Эти чудесные изобретения человечества здесь применять негде, вы правы в своих мыслях. Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. А сейчас, пойдёмте со мной. В моём доме есть одно местечко, которое я хочу вам показать сегодня.

Юлиан взял Генри за руку и повёл вниз по лестнице. Они оказались в большом помещении, освещённом светильниками необычной формы. Посередине стоял большой стол, на котором громоздились стеклянные бутыли больших, средних и маленьких размеров. В них бурлила, клокотала жидкость разных цветов. В маленьких скляночках лежал порошок, так же всевозможных оттенков. Генри с удивлением разглядывал всё это. Юлиан с улыбкой наблюдал за ним.

— Ну, те-с, как вам всё это богатство? Вы, вероятно, удивлены и озадачены? Я смогу вам объяснить применения многих моих препаратов после небольших экспериментов. Садитесь сюда, — доктор указал Генри на стоящий возле стола стул с высокой спинкой.

Генри чувствовал какое-то странное волнение до дрожи. Нет, он не боялся, но неуловимое чувство радости от предвкушения чудесных событий, не могли удержать его на месте. Он обошёл комнату, разглядывая полки на стенах, на которых стояло великое множество таинственных, неизвестных вещей. Заметив взгляд доктора, Генри сел и стал наблюдать за ним. А Юлиан, меж тем, занялся какими-то приготовлениями. Он взял стеклянную баночку, стал ссыпать туда разные порошки, потом поднёс эту склянку к прозрачной трубочке, которая невообразимым образом переплеталась с несколькими бутылями на столе. По ней, видимо вытекал конечный продукт той жидкости, которая подогреваемая пламенем маленькой диковинной лампадки, бурлила и пенилась в круглой с плоским донышком стеклянной ёмкости. Набрав половину баночки, Юлиан помешал жидкость стеклянной палочкой, посмотрел её на свет, исходящий от странных, не коптящих светильников, отпил половину, причмокнул языком. Видимо, оставшись довольным от вкуса, он подошёл к Генри.

— Это мой любимый процесс, смешивать несмешиваемое. Выпейте, мой друг, этот чудесный эликсир, помогающий изменить восприятие пространства и времени, чтобы эти физические величины не мешали нам отправиться в далёкий путь за сокровенными тайнами. Смелее, юноша, нас ждут великие открытия далёких горизонтов.

Генри, посмотрев на доктора, выпил предложенное питьё. На вкус это было похоже на что-то среднее между клюквенным морсом, вареньем из лепестков роз, клубничным джемом и ещё чем-то, еле уловимом, но знакомым. Пузырьки воздуха защекотали нос и нёбо, Генри чихнул.

— Вот и замечательно, — улыбнулся доктор, — вперёд мой друг, отбросив все сомненья, нас ждёт по истине, прекрасное виденье.

Юлиан подошёл к единственно пустой стене, нажал еле заметный рычаг и появился проход в другую, маленькую комнатку. Она была абсолютно пуста, за исключением большой, каменной глыбы квадратной формы. Её размеры, бока, отполированы до блеска, чёткие грани стен поражали своей вымеренной точностью. «Интересно, что это за штука, как она попала сюда и кто смог так скрупулёзно выточить её?» подумал мальчик.

— О, это жемчужина моего храма науки, — словно прочитав его мысли, сказал Юлиан, — при помощи этого аппарата мы сможем попасть туда, куда очень немногим, почти единицам, открыт доступ. Человеческий талант и творческая мысль не знает границ. Говориться в писании, каждый из нас сотворён по образу и подобию господа. Матушка-природа стала его помошницей для поддержания и развития рода людского. Вы представляете, какой творческой, бесконечной гениальностью обладает наш создатель? Я страшно горд, что в это число входим и мы с вами. Сейчас я покажу, как надо действовать.

Юлиан подошёл к каменной глыбе, провёл рукой по одной из граней. Раздался грохот и скрежет, как будто, кто-то огромный, взяв в руки две каменные плиты, стал тереть их друг об друга. Одна из стенок, ближайшая к Генри, открылась, словно огромная дверь. Мальчик зажмурился от яркого света, бившего в глаза изнутри этого куба.

— Пойдёмте туда, доверьтесь мне.

Юлиан взял его за руку, они вошли в середину. Дверь-стена за ними закрылась, Генри открыл глаза. Внутри было очень светло, казалось, сами стены источали матово-туманный, но яркий свет.

— Пройдите в этот угол, а я по диагонали, в другой. Делайте так, как я. Юлиан, прошёл в дальний угол, сел на пол, а руками упёрся в стены плоскостей этого квадрата. Генри последовал его примеру.

— А теперь, закройте глаза, чтобы смехотворность нашего вида не смущала вас и не отвлекала от самого главного, упритесь, что есть силы в стены, сосредоточьтесь и представьте себе, что вы раздвигаете их, а вместе с ними, раздвигается ваше сознание и восприятие.

Доктор сам закрыл глаза и глубоко вздохнул. Генри попытался представить себе всё это. Упёрся руками в стены, почувствовал гладкость и холодность камня, стал давить. Естественно, ничего не получалось, ну как можно раздвинуть монолитные стены?

— Вы плохо стараетесь, мой друг, соберитесь и сделайте это.

Он вздрогнул от голоса доктора и, собравшись с мыслями, представил, что это всего навсего лёгкая материя, а не сложенные миллионы лет, песчинка к песчинке, многотонные, безмолвные и бесстрастные дети природы.

О чудо! Генри почувствовал, что под его руками не стало этой преграды. Ладони ощутили мягкость, податливость, а затем пустоту.

— Вот и чудесненько, я рад, что не ошибся в вас. Теперь, можете открыть глаза и осмотреться. Генри, немного помедлив, открыл сначала один глаз, потом другой. Поразительно, каменного квадрата не было. Они с доктором сидели на двух, совершенно круглых камнях, лежащих на отвесной скале. Эта скала, одной стороной, как трамплин, нависала над серым пространством, оставшиеся три вертикально, уходили вниз. Внешне, местность напоминала берег океана. Почему океана, потому, что это первое определение, которое пришло на ум Генри. Но если это океан, то должна быть вода, тёмно-зелёного или синего, почти чёрного цвета. Но здесь всё было иначе. Вода этого океана была похожа на разлитую, но тут же застывшую, маслянистую жидкость, мутно серого цвета, с невероятным количеством тончайших прожилок разных оттенков. Она не плескалась, накатывая на берег, а стояла чёткой гранью, даже немного нависала над белой почвой, похожей даже не на песок, а на мелкую, но плотную и жёсткую, пыль. Невозмутимость этой странной воды была очевидна, но чувствовалось, что внутри неё происходит какое-то движение. Океан простирался вдаль, переходя без чёткой грани горизонта, в такое же серое небо. Как — будто затянутое пеленой молочного тумана, оно было высоко над головами наших путешественников в пространстве.

— Загадочное место, не правда ли? — заговорил доктор, — предвижу ваш вопрос. Это океан информации со всей Вселенной, который создавался миллиардами лет. Здесь собирается всё, что было, есть и будет с бесчисленным количеством форм жизни. Это неисчерпаемый, бездонный океан, из него рождается для жизни всё и сюда же возвращается после смерти. Пока для вас, юноша, это всё немного странно и не совсем понятно, учёные мужы назвали это феноменальное зрелище — Информационное поле Земли.

— Дядя Юлиан, а можно потрогать рукой эту гладь?

— Извольте и расскажите, что будете чувствовать. Это абсолютно безопасно, но и не даёт никаких результатов. Нам надо спуститься вниз, только прошу вас, очень аккуратно, не торопитесь. Эта скала, образно говоря, наше сознание. А сейчас, мы пойдём в глубины подсознания. Только на этом уровне мы с вами сможем увидеть то, что нам любезно покажут сегодня. Для большей уверенности, возьмите меня за руку.

Скала была абсолютно отвесной, но доктор, видимо, знал тайную тропку. Поэтому, он уверенной походкой двинулся в обратную сторону от края скалы, на котором они находились. Взяв Генри за руку, доктор пошёл впереди. Мальчик инстинктивно замедлил шаг, не видя продолжения дороги. Противоположный край скалы был затянут серой мглой, и под ней совершенно ни чего не было видно. Почувствовав нерешительность своего спутника, доктор повернулся к нему, подмигнул и ступил в эту мглу. Он никуда не провалился! «Значит, там есть твёрдь» подумал Генри. Действительно, путь был, и они стали очень осторожно спускаться вниз, к берегу. Берег не был песчаным в привычном понимании. Его почва была похожа на пыль, но её твёрдость граничила с каменной. Мальчик тихонько двинулся к океану. Подойдя ближе, он дотронулся одной рукой до глади. Странно, но она была холодной и тёплой одновременно. Он ощутил лёгкую дрожь, исходящую от океана. Было впечатление, что где-то, далеко за этим призрачным простором, в его глубине, работают тысячи механизмов, передавая свою вибрацию и шум. Вот и всё, что почувствовал Генри и оглянулся на Юлиана.

— Да, к сожалению, это всё. Я тоже думал, что, потрогав этот кладезь, я сразу узнаю всё-всё. Но, увы, я был слишком самонадеян. О, у меня родились стихи

«Преувеличивая свой потенциал,
мы пропадаем в дебрях рассуждений,
всяк не согласный с нами, тот нахал,
не слушаем мы здравость чьих-то мнений.
Кричим, бьём в грудь себя, что всё узнали,
не страшен нам Их строгий, вечный суд.
Посыпались вопросы, мы пропали!
В мозгах смятенье, а в душе испуг.
Нас как слепых, беспомощных котят,
ткнут носом в наши явные просчёты,
с надеждой робкой верим, нас простят
и не лишат отеческой заботы».

Вот так, мой юный друг. Возможно, сейчас вам покажется странным и не понятным моё поэтическое предупреждение. Но уверяю, что очень скоро у вас будет шанс понять его. Ну а теперь, пришло время для следующего действия. Вы не заметили здесь чего-то ещё, не менее странного и таинственного?

— Да тут и так всё очень странно, — Генри огляделся.

— Да вот же, юноша! Посмотрите на это великое изобретение Высокого разума. Сие чудо позволит нам заглянуть в великое таинство. Вот, полюбуйтесь.

Генри посмотрел в ту сторону, куда указывал доктор. В нескольких шагах от них на песке стояла, почти висела в воздухе, четырёхгранная пирамида. Генри подошёл поближе. Она была сделана из небесно-голубого прозрачного камня, и действительно, расстояние от её основания до земли было очевидно. Мальчик присел на корточки, чтобы проверить. Просунул под пирамиду палец и убедился, зрение его не обманывает: это монолитная, голубая глыба не касалась земли!

— Дядя Юлиан! Как же это может быть? Ведь она такая огромная и по всей вероятности, должно быть, очень тяжёлая?!

— Да-с, юноша, представьте себе. Это великое чудо, но стоит ли удивляться тому, что Высший разум способен на такие фокусы. Теперь самое главное. Подойдите ко мне, сейчас начнётся нечто, совершенно удивительное. Смотрите и не бойтесь ничего.

Генри подошёл к доктору. В воздухе стало очень тихо и почувствовалось нарастающее напряжение. В земле под их ногами что-то завибрировало, задрожало. Генри, невольно, взял Юлиана за руку. Доктор сжал его ладонь и глазами указал на океан. А с океаном стало твориться что-то невообразимое. Маслянистая жидкость менялась на глазах. Из застывшей, она превратилась в подвижную среду, в которой разноцветные прожилки стали ослепительно яркими и пришли в движение. Океан забурлил, заклокотал, задышал, вздымаясь своей грудью. Издалека, зародившись, где-то в глубинах, к берегу стала приближаться маленькая волна. По пути, словно вбирая в себя новые силы, она стала увеличиваться, пока не повисла над берегом огромной, ужасающей мощью. Казалось, что сейчас она обрушиться на берег, сметая всё на своём пути. Генри, испугавшись до безумия, чуть не бросился бежать, но крепкая рука Юлиана не позволила ему совершить столь необдуманный поступок. Мальчик, инстинктивно, зажмурился, но доктор приказал:

— Немедленно возьмите себя в руки! Вы с ума сошли, пропустите самое интересное!

Генри, повинуясь, открыл глаза и посмотрел на волну. Она застыла искрящейся громадой на том месте, куда докатилась. В ней, переливаясь всеми цветами радуги, словно прошивая её насквозь, мелькали тонкие строчки. Словно руки невидимой швеи пытались хаотичными стежками, стянуть эту материю, чтобы она не распалась на множество лоскутков. Но вот волна, собравшись с краёв к середине, стала похожа на светящийся столп, на вершине которого образовался искрящийся, гудящий клубок. От него потянулась тонкая нить и, превратившись в яркий луч, пронизав пространство, словно молния в грозу, вонзилась в вершину голубой пирамиды. Пирамида засветилась всеми красками, которые были в волне, заиграла яркими сполохами и через мгновение, словно насытившись, переработав цветную пищу, стала снова голубой. Генри перевёл дыхание и посмотрел на Юлиана. У того на лице было выражено такое восхищение от увиденного, что он прямо приплясывал на месте.

— Вы видели это?! Восхитительно! Какая мощь! Какая первозданная силища Вселенной! У-ух, потрясающе! Вот так, юноша, выглядит информационное поле Земли, в котором можно найти ответы на все вопросы. Я так горд, так счастлив, что нам позволили увидеть столь великолепное зрелище. О, мой друг, я так взволновался и совершенно упустил из виду то, что в вашем возрасте сие действо не совсем понятно. Простите, простите меня, старого дурака. Но нам нельзя терять время на объяснения. Теперь надо сделать следующее. Сейчас мы с вами войдём в эту пирамиду. Этот магический объект покажет нам скрытое за семью печатями. Отбросив сомнения и страх, представьте себя частичкой огромного океана информации. Опять я говорю загадками. Короче, загадайте увидеть то, что вас интересует сейчас больше всего. Вперёд, мой друг!

Юлиан подошёл к пирамиде, вздохнул полной грудью и просунул руку в глубь сооружения. О чудо, рука доктора прошла сквозь стенку пирамиды! Он повернулся к Генри и другой рукой поманил его к себе, а сам шагнул в пирамиду и скрылся в ней. Генри, помедлил в нерешительности и, последовав его примеру, прошёл в голубую туманность. «Но здесь ничего не видно» хотел он сказать в эту пустоту, но голос доктора, не в ушах, а словно в голове мальчика ответил ему. «Подождите, сейчас всё появиться, а после, я вам скажу, когда придёт время выходить. Смотрите».

Как не старался Генри, и зажмуривался и вытаращивал глаза, но ничего не менялось. Голубой туман полностью обволакивал его так, что, даже подняв свою руку, он не смог её увидеть. Но тут что-то стало происходить. Как будто лёгкий, неощущаемый ветерок рассеял туман перед глазами Генри. Он увидел как, сначала отец, потом мать, уходили вдаль по узкому мостику, висевшему над стелющимся серым туманом. Щемящее чувство тоски и понимание, это их последняя встреча. Было совершенно очевидно, они уходят навсегда на ту сторону. Потом картина сменилась следующим сюжетом. Он увидел комнату без окон, похожую на подвальное помещение. На стуле сидел Стас и полными страха и в то же время радости, глазами смотрел на кого-то, находящегося в тёмном углу. И вот этот кто-то, вышел в круг света, который исходил из лампы над головой Стаса. Генри узнал в этом человеке Людвига Юшкевича. Он держал в руках большую книгу, его губы шевелились, видимо, он что-то читал в ней. Он обошёл вокруг сидящего Стаса, остановился напротив и, продолжая читать, посмотрел тому в глаза. Стас покрылся каплями пота, задрожал всем телом и, видимо потеряв сознание, обмяк на стуле, свесив голову на грудь. Эти две картины были очень чёткими и яркими. А те, что Генри увидел дальше, отличались от первых размытостью образов. Как в жаркий день над лугом стоит дрожащее марево, в котором всё принимает призрачное очертание, так и эти картины были мутными и неясными. Он увидел большую залу, по которой кружились в вальсе много пар, юноши во фраках, девушки в бальных платьях. Он смог рассмотреть всех танцующих, но потом их лица стали неразличимы, и его взгляду стали доступны только два человека: молодой парень в военной форме и юная, очень красивая, белокурая девушка. Они влюблёнными глазами смотрели друг на друга, молча кружились в танце. По ним было видно, окружающие люди для них не существуют. Они были увлечены только друг другом. Влюблённым слова не нужны, красоту любимых надо созерцать молча. Генри даже услышал тихую музыку и очаровательный запах духов, исходящий от волос девушки, собранных в высокую причёску. Но тут взгляд Генри выхватил из толпы лицо одного человека, который наблюдал за этой парой. В его глазах было столько ненависти и отчаяния, казалось, он готов был броситься и разорвать эту счастливую пару. В этом человеке Генри опять узнал Людвига. Потом видение сменилось. Перед глазами Генри предстала страшная картина. Кромка леса из диковинных деревьев, клубы дыма застилали её черным покрывалом. Когда дым рассеялся, картина стала ещё более ужасающей: повсюду, куда хватало глаз, на поле лежали сотни окровавленных людей в военной форме. Перешагивая через убитых и раненых к лесу, открыв рты в немом крике, бежали шеренги солдаты с ружьями и саблями, и тоже падали все в крови, пополняя число погибших. Вдалеке от этого побоища, Генри, приглядевшись, увидел молодого офицера, который стоял, как каменное изваяние, не прятался от пуль, будто точно знал, ни одна из них его не достанет. С ним рядом стоял ещё один военный, но его лица не было видно. Он размахивал руками, что-то доказывал первому. А пока они спорили, солдаты всё бежали и бежали на смерть. Генри почувствовал запах порохового дыма и чувство страха. Потом яркая вспышка света и темнота. Картина поменялась. Тёмная городская улица, четверо дерущихся, трое нападали на одного. Один, в военной форме, отражая нападение, чудовищным усилием, разметал своих врагов, двое упали, и остались лежать неподвижно. Военный, посмотрел на них, торжествуя победу. Но не заметил, как третий, из нападавших, занёс руку, в которой блеснуло лезвие ножа. Страшная боль в левой лопатке пронзила Генри. Мальчик застонал, закрыл глаза, но тут услышал голос доктора «нам пора уходить». Перед глазами Генри снова появилась голубая туманность и рука доктора сжала его ладонь. Они вышли из пирамиды и сели на круглые камни. Пирамида опять сделалась каменной. Океан успокоился, цветные всполохи стали снова еле приметными, он вернулся в первоначалое состояние маслянистоплотной жидкости и застыл.

— Что это было, дядя Юлиан? Как же это возможно? — переводя дыхание, спросил Генри, — скажите, вы видели тоже, что и я?

— Вы, мой друг, видели то, что просили. А мне ответили на мои вопросы, — Юлиан задумчиво, смотрел на океан, — я был на Голгофе. Но время истекло, вопросы и ответы получите, когда вернёмся. Сейчас будем действовать в обратном порядке. Разведите руки в стороны, представьте каменные стены. Надо возвращаться.

Генри расставил руки, закрыл глаза. Сначала он ощутил ладонями пустоту, потом почувствовал холодность камня. Яркий свет проник сквозь опушенные веки. Генри открыл глаза и увидел себя, сидевшим напротив Юлиана. Доктор улыбнулся ему и встал. Стенадверь квадрата, со скрежетом, отворилась, и они вышли в