/ Language: Русский / Genre:dramaturgy

Обольститель Колобашкин

Эдвард Радзинский

«Обольститель Колобашкин» (1967) — одна из ранних пьес известного драматурга Эдварда Радзинского.

Эдвард Радзинский

Обольститель Колобашкин

Часть первая

Утро. Улица. По улице идет Ивчиков с большим портфелем под мышкой. С криком «Э-эй» его догоняет человек.

Человек. Привет!

Ивчиков (вежливо). Здравствуйте.

Человек. Ну как она, жизнь молодая?

Ивчиков. Ничего, спасибо. Голова несколько болит. Душный день.

Человек. Так это отлично, дружок. Раз болит, значит, наличествует. А это уже немало. Так, Федя?

Ивчиков. Вы что-то перепутали. Меня зовут не Федя.

Человек. Стоп! Сейчас скажу! Витя! Ну конечно, Витюха!

Ивчиков (улыбнувшись. Да нет же, Володя! Человек. Ну конечно, Володенька! Какя мог забыть. Ну тогда я обращусь к тебе торжественно: «Вова — здорово!» А ты, я вижу, меня забыл. Старых друзей забываешь! А я тебя сразу узнал. Как увидал, так и узнал. Это он, Вольдемар, говорю я себе. Никак не иначе.

Ивчиков (мило). А я вас что-то совсем не помню. Человек (будто не слыша). Итак, Вовуля, ты уж позволишь мне тебя так амикошонски называть, в честь нашей старой дружбы… Итак, Вовчик, ты мне должен оказать услугу.

Ивчиков. Я…

Человек. Все дело займет максимум час.

Ивчиков. Но…

Человек. Без «но». Час для друга…

Ивчиков. Я просто…

Человек. Вова, не погуби.

Ивчиков. Я обязан…

Человек. Я не слышу. Я оглох. Старый друг — лучше новых двух.

Ивчиков. Вы никак не хотите меня выслушать. Я рад оказать вам услугу. Но дело в том, что я иду на работу…

Человек. Ну и что? (Решительно взял его под руку и ведет в противоположную сторону.) Читал ли ты Лассилу, Вольдемар? Это финский классик. У него есть книга: человек пошел за спичками и в результате попал куда? В Америку. Или Брехт… Ты интеллигентный человек, тебе что-нибудь говорит это имя? Что сказано у него? Человек пошел за воблой, а попал черт знает куда. Но это все беллетристика. Возьмем жизнь. Мой друг, Черепайло Михаил, как-то оконфузился на пятнадцать суток. А дело было под Новый год. Сидит. Вдруг приходят в это грустное место люди из жэка. И спрашивают: есть ли среди сидящих массовик-затейник? Наш Дед Мороз ящуром заболел. А у нас в жэке елка. И целый вечер мой друг Михаил Черепайло за Деда Мороза был. А рядом с ним милиционер ходил. Детишкам объяснили, что милиционер этот — дядя Степа. С тех пор Михаил Черепайло ушел навсегда в Деды Морозы.

Ивчиков. Куда вы меня ведете?

Человек. Я не предлагаю тебе ради нашей дружбы уехать в Америку или перейти в Деды Морозы. Я прошу немного. Мне до дьявола нужно сделать фотоснимки о том, как одна баба… кстати, великолепная баба…

Ивчиков. Я попрошу вас…

Человек. Молодец! Хорошая черта. Я тоже ненавижу когда женщин называют бабами. Ты посидишь у нее на опыте… В качестве подопытного лица. Час, только час.

Ивчиков. Нет, это все мне решительно не подходит. Понимаете, мой начальник Пивоваров…

Человек. Прости, ты где работаешь?

Ивчиков. В архиве.

Человек. Это что же, Генка Пивоваров у тебя в начальниках?

Ивчиков. Не Генка, а Федор.

Человек (продолжая вести его под руку). Вот маразм-то. Ну конечно, Федюшка Пивоваров. Обычно имя скажешь… а сколько за этим делом скрыто, напитков выпито. Да я ему сейчас позвоню — он тебя на месяц освободит. Пивоваров, Федюха, скажу я ему…

Ивчиков. Что вы, что вы… (Смеется) Ему нельзя говорить «Пивоваров». Его фамилия Скобелев. Это его за толщину у нас так прозвали. Он, знаете, обижается очень. У нас даже местком собирался.

Человек (несколько сконфуженно). Бывает же такое… совпадение… А у меня друг есть… Пивоваров… И тоже по архивной части ходок… Итак, Вовенция, спасибо тебе за согласие, все заметано. Через полчаса возвращаешься к своим архивным мышам. (Бьет его по плечу) Позволь мне облобызать тебя на радостях. (Воздушный поцелуй)

Ивчиков. Я вас только попрошу в дальнейшем не бить меня по плечу. И не говорить так о моей работе. Мне это обидно.

Человек. Обиделся… А я ведь не обиделся, когда ты для старого друга не захотел сделать такую малость. Когда из-за толстой свиньи Пивоварова ты нашу дружбу решил порушить. Нет, я не обиделся. Потому что я тебя люблю и всегда тебя любил. Есть во мне большая приязнь к тебе.

Ивчиков (засмеялся). Вы тоже очень милый, хотя, честное слово, я вас не знаю.

Человек. А долго ли познакомиться? Делов-то на три копейки. (Представляясь.) Колобашкин Серафим Серафимович.

Ивчиков. Ивчиков Владимир Еремеевич.

Колобашкин. Ну, вот видишь. Итак, мы идем с тобой, Еремеич. (Остановился.) Да, вот что еще, понимаешь… По дороге… это, конечно, все между прочим… Нам придется забежать… не спорь, Вовенция… на пару минут ко мне на работу в научно-фантастический журнал. Представляешь, журнал именуется «Фантаст», и редактор журнала — тоже фантастический. Интеллект! Руководит одновременно журналом и отделом научного института. Это тебе не баран чихал. Я тебя с ним познакомлю. Поэтому можно считать, что мы идем туда для тебя!

Ивчиков. Я прошу отпустить мою руку, я ведь не убегаю.

Колобашкин (не отпуская руки). «Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, чижика, собаку…» Или, как говорится в детской передаче, «шажок-другой — в мир большой».

Затемнение.

Слева — кабинет в журнале «Фантаст». На фоне карты затонувших сокровищ и ракет, пребывающих в разных состояниях: стартующих, просто летящих или уже достигающих других миров, — редактор журнала Зенин. Справа — НИИ. Здесь работает Кира Ивановна Бурмистрова. В настоящий момент за белой ширмой она «закладывает» крыс для эксперимента. Из-за ширмы видно только ее лицо.

В журнале «Фантаст». В кабинете Зенина появляется Колобашкин. Втаскивает за собой Ивчиков а. Ивчиков в изумлении смотрит на редактора Зенина.

Ивчиков (испуганно Зенину). Товарищ Пивоваров?

Недоуменный взгляд Зенина.

Ой, я ошибся. Вы так похожи!

Колобашкин (Зенину). Значит, все в ажуре: спешим на опыт к Кире Бурмистровой.

Зенин. А рассказ? Рассказ, конечно, с вами?

Колобашкин. Рассказ со мной, и в то же время его со мной нет. Подвел автор. (Скороговоркой.) Я даже прихватил с собой этого, с позволения сказать, автора. Пусть ему стыдно будет. (Представляя Ивчикова.) Автор.

Ивчиков (ошалело). Я… Я…

Колобашкин. Ты, Володя. Ты… (Зенину) Я ему говорю: «Как же так, Вова? Здорово ты живешь! Апрельский номер, шуточный фантастический рассказ. Ты обещал — и так подводишь! Ай-ай-ай!» Но за это он согласился быть подопытным у Бурмистровой. У меня вышел прокол. Подопытный гражданин, которого намечали, улегся в больницу на улице Радио. Что делаю я? Говорю Вольдемару: «Не сделал рассказ — спасай фотомонтаж». Кстати, отменный материал для гипноза. Сочинитель!

Зенин. Это не избавляет вас…

Колобашкин. Именно! И поэтому, преодолевая трудности, я все же написал рассказ.

Зенин. И где же он?

Колобашкин. Я прочел его вслух самому себе и… и я разорвал его на мелкие клочки! Я изничтожил его! Искромсал! По причине высокой требовательности. Не волнуйтесь, я тотчас придумал новый.

Зенин (устало). И где же он?

Колобашкин. Пока в голове. Но я сейчас подробно изложу. Значит, рассказ… Итак, рассказ-шутка. Называется «Первое апреля 2001 года». Прекрасное название. Человек, назовем его условно Макс, звонит своему другу Бобу и говорит: «Здравствуй, Боб. Я, Макс, изобрел гравитатор. Дикой силы прибор, язви его душу…» Действие происходит, разумеется, в капстране…

Зенин. Разумеется. Далее.

Колобашкин. Боб не верит Максу И тогда Макс приходит к Бобу самолично с гравитатором под мышкой. Сидят. Пьют чай двадцать первого века с водорослью… как ее… с хлореллой. А вокруг все как положено в ихнем веке: два робота, жена Мери, искусственный климат. Но Боб по-прежнему не верит в гравитатор. Судьба изобретателей. Макс в гневе: «Ах, ты не веришь мне, Боб!» И он направляет гравитатор на квартиру Боба. И — бенц!

Зенин. Что — бенц?

Колобашкин. Нету. Ни квартиры, ни Мери. Все спалил гравитатор к чертям собачьим. Боб в отчаянии: «Что ты наделал, Макс, где моя жена Мери? Мы жили с ней душа в душу, меж нами была игра!» Тут Макс как захохочет! Потому что… хи-хи-хи… это была… ха-ха-ха… первоапрельская шутка. Это был не гравитатор, а… хо-хо-хо… просто датчик направленных биотоков. И, следовательно, все испепеление происходило лишь в воображении присутствующих. (Бодрясь) Как финальчик?

Зенин (Ивчикову; раздраженно). Что вы на меня так смотрите?

Ивчиков. Вы очень похожи на моего начальника товарища Пивоварова… то есть его фамилия Скобелев… У нас даже местком…

Колобашкин. Он — беллетрист… Ну мы пошли, пожалуй…

Зенин. Стоит ли торопиться? Ведь вы так мечтаете рассказать мне остроты, которые, безусловно, подготовили для раздела «Барон Мюнхаузен»?

Колобашкин. А, как же… (Грозно) Владимир Еремеич, я надеюсь, что хотя бы остроты…

Ивчиков. Я не совсем понимаю…

Колобашкин. Он даже не понимает! Это черт знает что! По-моему, это все из-за буфета. Как только у нас закрылся буфет на ремонт, исчезли все квалифицированные авторы. Где научно-фантастические остроты, Володя? Нелепицы, каковые ты обещал нам родить?! (Подступая, шепотом.) Не подведи — не выдай — пожалей детишек малых…

Ивчиков. Ах, нелепицы? (Засмеялся.) Нелепицы я, пожалуй, вам скажу.

Изумленное лицо Колобашкина.

Я их очень люблю и всегда запоминаю. Вот, к примеру: «На острове Хоккайдо птицы поют так сладко, что больным сахарной болезнью запрещают ездить на остров Хоккайдо».

Колобашкин. Потрясно!

Зенин. Несравненно! Только я уже где-то это читал.

Ивчиков. Я тоже где-то это читал, только не помню где.

Колобашкин. Так какого же черта!

Ивчиков. А вы знаете, эта нелепица — очень хороша. А почему хорошие вещи нельзя напечатать дважды? Я читал очень много плохих вещей, которые печатали дважды и даже трижды…

Колобашкин. Ну точно — беллетрист. Итак, вот острота, подготовленная лично мною, правда, она пока всего одна. Рассчитывали на Еремеича. Но зато какова острота: «Требуются кочегары… для атомной электростанции!..» Ха-ха-ха… Все остальное доделаю завтра. Клянусь!

Зенин. На будущее…

Колобашкин. Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Понял? «Кончено дело, зарезан старик, Дунай серебрится, блистая».

Ивчиков (вдруг). Только я никак не могу понять: а почему нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Я, например, из-за этой пословицы вечно спешу и делаю сегодня вещи, которые отлично можно сделать и завтра или, как выясняется потом, лучше совсем не делать.

Колобашкин. Определенно — беллетрист. (Задумчиво) И как… добр! (Вновь засуетился, вынимает из-под стола фотоаппарат. Зенину) Ну а теперь перейдем к главному: запечатлеем вас на предмет вашего сегодняшнего юбилея…

Зенин. А стоит ли?

Колобашкин (тотчас). Не стоит! (Мгновенно соображая) Действительно… Какя мог подумать!.. Фотографировать вас… здесь… в этом хилом журнале! Ох! Ах! Фуй! В конце концов, вы прежде всего не редактор! А понимаете ли — ученый! Талант! Борец! Член научного совета! Один из руководителей института! Нашел! Вот там-то мы вас и запечатлеем! Поэтому я настаиваю! Мы все настаиваем! Чтобы вы немедля двинулись с нами в лабораторию Бурмистровой на предмет запечатлевания вас там!

Они идут в НИИ. Зенин — впереди, за ним, обвешанный фотоаппаратами, Колобашкин. Он тянет за собой Ивчикова, причитая: «Потом все объясню. Не обижайся — не погуби — детишки голодуют».

В НИИ. В лаборатории по-прежнему одна Кира. Входят Зенин, Колобашкин и Ивчиков. Взаимные приветствия.

Колобашкин. Бежали. Опоздали. Виновен он. (Представляя Ивчикова) Подопытный гражданин.

Зенин (строго, Кире, чтобы что-то сказать). А почему вы исполняете работу лаборантки?

Кира. Лаборантка слишком женственна. Она не может резать крыс. А крысы мне понадобятся, к сожалению, завтра утром. (Ивчикову.) Присаживайтесь. Лаборантка сейчас подойдет.

Колобашкин (налаживая фотоаппарат, Зенину, тихо). Она в плохом настроении.

Зенин. Видимо, мало работы. На нее надо наваливать работу, как на ломовую лошадь. Тогда она счастлива. Трагедия, и преимущественно узких специалистов.

Колобашкин. Приступим к запечатлеванию.

Кира работает. Ивчиков сидит на стуле, озираясь по сторонам. Зенин, стараясь сохранить насмешливое отношение к происходящему, позирует Колобашкину.

(Зенину) Заберем головочку повыше… Так… А теперь уложим щечку набок во избежание кривизны рта… Именно… А правое ушко слегка опустим.

Зенин. Ушко я опущу. (Усмехнувшись) Да, я хотел вам сказать… Приходите сегодня в Дом ученых на мой юбилей. Я вас приглашаю.

Колобашкин. Признателен. Весьма.

Зенин. Только вот что… Уже в самом понятии «юбилей» есть нечто…

Колобашкин (сокрушенно). Д-да…

Зенин. Поэтому я очень прошу вас, дорогой, внесите в эту сегодняшнюю канитель чувство беспутного юмора, что ли… какие-нибудь розыгрыши слишком серьезных людей… Вы ведь безумец, Колобашкин.

Колобашкин (фотографирует). Розыгрыши — это я смогу.

Зенин. Продумайте их хорошенько, милый, чтобы это было по-студенчески и в то же время не оскорбляло.

Колобашкин. А что, если объяснить собравшимся, будто я изобрел «Машину времени имени доктора Фауста», и продемонстрировать ее наглядно?

Зенин (громко). Ну какой же это розыгрыш! Во-первых, большинство поверит. Никто так не склонен к мистике, как серьезные ученые. Бутлеров занимался спиритизмом. Но, кроме того, я боюсь, что большинству будет попросту мучительно неловко, ибо они не читали «Фауста». Что делать, доктор Фауст куда менее популярен в среде моих коллег, чем какой-нибудь академик Лысенко.

Колобашкин хохочет.

Вот вы смеетесь, а всего тридцать лет назад вы бы над этим не смеялись. Колобашкин. Значит, есть смысл подумать, над чем мы будем смеяться еще через тридцать лет.

Входит лаборантка Лида. Видит Ивчикова.

Лида. Ой, мамочки! Кто как хочет, а я в обмороке! (Плюхается на стул)

Удивление присутствующих.

Кира. Все в порядке. Я предупреждала: Лида женственна, она не может видеть, как я режу крыс.

Лида (кричит). Да не из-за крыс я! Ведь это Владимир Еремеич! Мы с ним в одном архиве три месяца работали.

Ивчиков. Здравствуйте, Лидочка.

Лида. Это такой серьезный человек! Он за один день триста единиц хранения обрабатывал!

Ивчиков. Ну что вы, Лида!

Лида. Нечего стесняться. Когда Малинкина в декрет ушла, ему…

Кира. Вы крыс оформили?

Лида (сразу увлекшись новой темой). Такие хорошие крысята — импорт! Вы, Кира Ивановна, хотите обижайтесь, хотите нет но я их резать не могу. А вот в клетке сколько хочешь могу видеть. Значит, я крыс получила и сразу нашу клетку на замочек. А то у Шнейдерманши свои крысы кончились, так она наших таскает. У Шнейдерманши крысы — плюнуть не на что, а у нас венгерские.

Колобашкин (закончил съемку, чуть подмигнул Зенину в сторону Лиды). Ничего, да?

Зенин. Очень, очень.

Колобашкин (шепотом). Вы о Лидочке или о Кире Ивановне?

Зенин. Ну что вы, я не воспринимаю Киру Ивановну в этом качестве. Странная вещь. Я могу увлечься любой лаборанткой, но Кира Ивановна… (Заходил по лаборатории .)

Лида (Кире, кивнув на Зенина и Колобашкина). Это что за мальчики?.. И как он на ноги мне зыркнул. А ноги у меня правда красивые. Я свою силу знаю.

Кира. А теперь постарайтесь молча подготовить к опыту вашего знакомого.

Лида (подходит к Ивчикову). Давайте опутываться. (Опутывает его проводами). Ну, как там, в архиве? Небось все экскурсии водите? Малинкина родила, я слыхала. А здесь работа ничего. И оклад повыше. Людей разных видишь. Вчера поп пришел… Мы его гипнотизировали. А во вторник — дояр.

Зенин (расхаживая по лаборатории. Напевает). Тим-пиритим-тим…

Кира (усмехнувшись, себе). Томится, бедный. Я думала о нем получше. Значит, столп науки попросту пришел сфотографироваться и заодно посмотреть на ноги очередной лаборантки. Что делать? У него поздняя молодость. Теперь ему пора удаляться. Но как это сделать поприличнее? Как?

Зенин расхаживает.

Не будем моралистами. Мы учились по его учебникам, мы поклонялись ему когда-то, мы ему поможем. (Зенину.) Вениамин Александрович! Опыт немного нервный, если вы…

Зенин (торопливо). Д-да. Я, пожалуй, пойду. Так, бесспорно, будет для вас спокойнее. (Уходя) Чудесно… чудесно, я надеюсь, милая, увидеть вас сегодня в Доме ученых. (Колобагикину) До вечера, дорогой. (Уходит)

Кира (себе). И он ушел ради меня.

Колобашкин (Кире). Сегодня — пасмурная? Много неприятностей?

Кира. Нет. Обычное количество.

Колобашкин. У меня, знаете, есть друг, Черепайло Михаил, так он тоже всегда во власти неприятностей. (В процессе болтовни несколько раз «щелкает» Ивчикова и Киру) Тысячи неприятностей на день. Дело дошло до того, что, если нет неприятностей, Михаил спать не ложится. Как-то прихожу я к нему среди ночи — не спит. Что такое, спрашиваю. «Не могу заснуть, — отвечает Мишутка. — Не было еще неприятностей. Вот лежу поджидаю». Так, знаете, до утра пролежал. Ну, утром с ним инсульт приключился. И сразу успокоился. Теперь, говорит, Серафимчик, все у меня хорошо. Теперь и заснуть можно.

Кира. Если вы еще раз вздумаете фотографировать без моего разрешения…

Колобашкин. У меня есть фантазия. Я догадался. Двадцатый век — дураков нет!

Кира (усаживаясь рядом с Ивчиковым). Эксперимент будет нуден, как все эксперименты. Это сеанс гипноза. Вам, наверное, уже все объяснили…

Колобашкин (торопливо). Объяснили, объяснили.

Кира оборачивается. Колобашкин замолкает.

Кира (берет руку Ивчикова и глядит ему в глаза). Опробуем приборы.

Колобашкин (подходя к Лиде, шепотом). Симпатичная, однако, вы девушка.

Лида. Это вы всем так говорите или через раз? Колобашкин (готовясь к съемке, ставит стул на стол, шепотом). Я опасный.

Лида. Видали мы зверей почище львов. (Хочет обратиться к Кире Ивановне)

Колобашкин (прикладывает палец к губам). Тесс… Я жду вас, Лида, сегодня в семь, в кафе «Фиалка».

Кира (не оборачиваясь). Тишина полнейшая. Лида!

Лида подходит к Кире с блестящим предметом. Кира берет предмет и начинает медленно раскачивать его перед глазами Ивчикова. В это время Колобашкин неслышно влезает на стол. Возникает музыка.

(Монотонно, Ивчикову.) Вам хочется спать. Вы давно не спали. Вам необычайно хочется спать. Вы утомились. Спите… Спите… Спите… Что вы видите? Говорите.

Ивчиков. Я иду по парку. Высокий дом. В нем много света и пахнет деревом. Там живет сверчок. А у порога на скамейке сидит Она. Интересно, почему Она в этом доме?

Кира. Вы рады, что вы ее видите?

Ивчиков. Рад! Очень рад!

Кира. Говорите с ней.

Ивчиков. Я вас ждал всю жизнь. У меня мало друзей. Я стеснительный. И от этого не умею веселиться. Когда все веселятся, я сижу молчу и всем порчу настроение. Я очень одинок. Меня еще никто не любил. Хотя это несправедливо. Знаете, когда я вижу, как красивые девушки идут с самыми обычными мужчинами, а те даже не обращают на них внимания, мне так бывает обидно.

Кира. Опишите ее.

Ивчиков. Она высокая, и плат у нее до бровей. Лида (шепчет, восторженно). А я в архив в платке ходила.

Кира. Говорите с ней.

Ивчиков. Я всегда мечтал о вас. Я пишу о вас. Вы добрая! А я так люблю добрых людей. Я…

Он не заканчивает фразы, ибо при этом сообщении некая мысль повергает Колобашкина в сильнейшее волнение. С возгласом: «Эврика! Это он!» — Колобашкин делает неверное движение и с треском летит на пол.

Колобашкин (лежа на полу). Понять — это значит простить. Кира (взбешена). Вы… вы…

Все кричат хором.

Колобашкин. Не кричите на меня!

Лида (особенно усердствуя, ибо виновата). Люди работали, нервов не жалели!..

Кира. Вас пустили!..

Колобашкин. Мы тоже не с мыловаренного завода и не со стройконторы тоже!

Лида. Охламон!

Колобашкин. И милости особой здесь нет. Если хотите знать, ваш подопытный оказался алкоголиком.

Лида. От алкоголика слышим!

Колобашкин. Он лежит в больнице на улице Радио!

Лида. Вас самих, наверно, оттуда выпустили!

Колобашкин (размахивая руками). Я битый час бегал по улице, искал вам подопытного! Я его уведу! (Задевает рукой стул)

Сооружение на столе рушится.

Ивчиков (очнувшись. Как начало стиха). Я долго спал…

Затемнение.

Слева — кафе «Фиалка». Справа — квартира Киры Ивановны. В кафе «Фиалка». Ивчиков и Колобашкин входят, усаживаются за столик.

Ивчиков (расстроен\'). Как неудобно получилось! Я крепко заснул? Она из-за меня ругалась?

Колобашкин (уклончиво). Неудобно штаны через голову надевать, а все остальное — удобно. Пословица.

Ивчиков. Что же делать? Я совсем опоздал на работу. Что теперь будет?

Колобашкин. Я надеюсь, ты понимаешь, что ты сам заснул и сам опоздал?

Ивчиков. Да-да, конечно, я никого не обвиняю. Колобашкин (торжественно). А теперь, Вова, внимай: твой сон, твоя работа — все такая чепуха по сравнению с тем, что ты сейчас услышишь. Надо только кликнуть зодчего, чтобы он соорудил нам подобающее оформление. (Кричит) Официант!

В квартире Киры Ивановны. Кира входит, снимает плащ. Включает сразу телевизор и радио. оттуда с угрожающей громкостью выскакивают голоса футбольных комментаторов.

Кира. Почему так любят футбол? Рев стадиона : «Го-ол!»

(Выключает) Видимо, просто мужское братство. Дома на них кричат, на работе кричат, а тут они сами кричат… Надо куда-то пойти. Как говорила мама: «Ты пойдешь сегодня в кумпанию?» Она думала, что это происходит от слова «кум». Куда же пойти? К подругам юности? Приду, буду пить чай, а их мамы будут восклицать: «Кира, вы до сих пор не вышли замуж!» А я буду восклицать: «Ах, я такая, знаете, умная, ироничная, мне ни с кем не интересно». Вот на днях я беседовала с сотрудником Шулендиком. У него были такие серьезные намерения, и при этом он вел такую увлекательную беседу о крысах. И я вдруг начала хохотать. А кому это приятно, если у тебя серьезные намерения! В заключение можно сказать что-нибудь типа: «Мужчины всегда любят глупых» — и закончить на этом беседу.

А действительно, как говорит мне лаборантка Лида каждое утро: «А вы вчера опять не вышли замуж? Я — девушка молодая, но я и то думаю о себе…» В конце концов, лаборантка Лида права: пора действительно подумать о себе. Я читала анкету: «Статистика браков после двадцати трех лет». Пятьдесят семь процентов браков заключается на почве совместной работы, так сказать, совместная работа влечет к более тесному соавторству. Семнадцать процентов на турбазах, в санаториях и в иных местах массового отдыха. Два процента — во время случайных встреч… И еще что-то… Какие разнообразные возможности открываются после двадцати трех лет.

Надо заняться собой. Вот займусь собой и уж обязательно выйду замуж в местах массового отдыха. А что, если махнуть в Дом ученых — на юбилей? Получится старая история: буду сидеть и молчать и портить всем настроение. Как верно говорил сегодня этот молодой человек. Смешной какой! Нет, надо все-таки заняться собой. Да уж конечно! Вот закончу последнюю работу и тогда обязательно займусь собой. Или даже не так: сделаю сообщение в университете, последнюю работу, и уж тогда наверняка займусь собой. Или даже не так: сделаю сообщение в университете, потом последнюю работу, потом закончу докторскую, потом сделаю еще и то-то и то-то, а затем еще и то-то, и то-то, и то-то, и то-то… Затем я умру — и уж тогда обязательно займусь собой.

Кафе «Фиалка». За столиком — Ивчиков и Колобашкин.

Разговаривают.

В квартире Киры Ивановны. Кира готовится к вечеру в Доме ученых. Она приносит много чулок, тщетно пытается составить из них пару. Потом начинает причесываться. На голове у нее появляется чудовищное сооружение. В конце концов она обычно гладко зачесывает волосы и надевает свою обычную старушечью кофточку. Смотрится в зеркало. Зло смеется и выходит из комнаты.

В кафе «Фиалка».

Колобашкин (ставит на стол бутылку). Заметь, я не пью, ибо разговор наш важнейший. Значит, ты вправду сочинитель? Ложь моя, как говорится, в руку?

Ивчиков (изумленно глядит на Колобашкина). Вы что-то перепутали?

Колобашкин. Только усы ты мне не закручивай. Я так рад, что ты сочиняешь о Доброте и любишь Доброту. Это очень важно для меня. Ну, давай рассказывай с подробностями. Про какую там добрую ЕЕ… которая в платке ходит… ты сочиняешь?

Ивчиков. А-а… (Изумленно.) Так вы имеете в виду добрую Февронью! А откуда вы об этом узнали?

Колобашкин. Я, милок, все узнаю. Ну что это за Фигония такая?

Ивчиков. Это прекрасная, добрая дева Феврония.

Колобашкин. Дева?!

Ивчиков. Если вас это заинтересовало, я расскажу. Существует рукопись четырнадцатого века «Сказание о Ферапонтовом монастыре». О ней написано много работ. А надо вам сказать, что сие «Сказание» находится у нас в архиве. И мой начальник Пивоваров очень этим гордится. Поэтому все у нас в архиве занимаются «Сказанием». Я тоже, конечно, занимаюсь. Правда, я избрал узкую тему, по своим силам, — «О деве Февронии — основательнице Ферапонтова монастыря». Но мне, знаете, очень повезло. Я привлек иконографический материал и предположительно воссоздал лицо доброй девы.

Колобашкин. А чем она такая добрая?

Ивчиков. Она всех любила. И травинку. И божью коровку. И человека.

Колобашкин. И тебе действительно нравится писать о Доброте?

Ивчиков. Очень! Очень!

Колобашкин. Это прекрасно! Да, конечно, ты невероятно добр, как я сразу не заметил! И к тому же ты историк. Великолепное сочетание. Сама судьба. Ты рожден для меня. Я счастлив.

Ивчиков. Вы опять что-то задумали. Только учтите, я больше никуда не пойду. Я утомился. Вы сами видели, я даже заснул.

Колобашкин. Да сиди ты спокойно. Я хочу приобщить тебя к великой тайне. А ты «га-га-га…». Ты что, гусь?

Ивчиков. Ну хорошо, хорошо… Только не ругайтесь.

Колобашкин (с восторгом). Как он добр. Итак — начнем. Ты будешь удивлен, узнав, что я изобретатель.

Ивчиков. Ну почему же? Я совсем не удивлен.

Колобашкин. Я накануне завершения. Я в лихорадке! Я горю! Оттого мои служебные дела несколько запущены. Я говорю все это, чтобы ты понял, отчего я ставил тебя в комические ситуации. Более этого не повторится. Клянусь! Как мерзко в рюмке… Как в пустынном переулке. (Роется в карманах.) Кстати, у тебя не найдется пары рублей? Заимообразно… Ты, кажется, получил за опыт…

Ивчиков. Конечно, конечно. (Передает деньги .)

Колобашкин. Деньги — это прах, суета! (Кричит) Зодчий!

На столе появляется новая бутылка.

И все-таки ты назовешь меня лгуном. Сейчас!

Ивчиков (чуть опьянел). Никогда!

Колобашкин. А я говорю, назовешь, потому что я не просто изобретатель… Я — Великий изобретатель!

Ивчиков (громко). Верю!

Колобашкин (еще громче). Я изобрел машину времени!

Пауза.

Ивчиков (кричит). Как хорошо!

Колобашкин. Нет, ты серьезно веришь?!

Ивчиков. А почему бы нет? Я по себе знаю, как это нехорошо, когда в тебя не верят. И вообще очень часто мы о людях почему-то судим по самому низкому критерию. Вот, допустим, я пишу о деве Февронии. И все тотчас меня начинают жалеть. Почему-то считают, что я какой-то жалкий недотепа… И я сам начинаю относиться к себе с сожалением. А отчего не наоборот?.. Почему с самого начала не видеть в людях наивысокое? Почему в каждом изобретателе предполагать не безумца, а Эйнштейна, а в каждом историке…

Колобашкин. Геродота!.. (Кричит) Правильно! Грандиозно!.. Вот мы сидим с тобой, как Геродот с Эйнштейном, и нам хорошо. Я ведь никому до тебя не мог серьезно рассказать о своей работе. Ну, представь себе, кому-нибудь сказать: «Я изобрел машину времени». Сразу засадят в психичку… Мне очень неудобно, Вовчик, но сколько у тебя осталось?

Ивчиков. Один рубль шестьдесят семь копеек.

Колобашкин. Значит, они еще стоят меж нами?! Эта мерзость. Эта чума! Это рабство! Истратим их к чертям собачьим… Заимообразно, конечно…

На столе появляется еще бутылка.

Ты хочешь узнать, наверное, почему я изобрел машину времени? С одной стороны, в этом отразился фантастический характер моей ежедневной работы — кто из фантастов не мечтал о машине времени? А вот с другой стороны… Тесс… Молчание… Вот этот остальной кусочек моей тайны я тебе раскрою, когда, Володя?

Ивчиков. Когда?

Колобашкин. Чуть позже. (Кричит) Ты серьезно веришь, что я ее изобрел?!

Ивчиков (кричит). Верю!..

Колобашкин. За что я тебя полюбил, Вольдемар? За качества… Без твоих качеств моя машина — фиг с маслом. Ты меня понимаешь?

Ивчиков (пьяно). Понимаю.

Колобашкин. Айда ко мне, смотреть машину. Я тебя уважаю. Я Великий изобретатель. Я назвал ее «Машина времени имени доктора Фауста». МАДАФ — сокращенно.

Ивчиков. Не хочу к тебе! Хочу в четырнадцатый век! К деве Февронии. А можно мне на твоей машине в четырнадцатый век?

Колобашкин. Можно. Но это будет что? Баловство!

Ивчиков. А Кира Ивановна похожа на деву Февронию. Я противен себе. Я пьяный.

Колобашкин. Ты понял, что она прекрасна?! «Всякий, взглянувший на женщину с вожделением, берегись — ибо ты прелюбодействовал с ней втайне». Зачем ты взглянул с вожделением?

Появляется Лида.

Лидунчик! Кто пришел!.. (Хохочет)

Лида. Оскалил зубы! Просто пришла посмотреть. Я девушка молодая. Мне все интересно.

Колобашкин. Бери, держи его под руку… И идем с нами.

Лида. Прямо! Разбежалась! Очень мне с вами срамиться интересно.

Колобашкин (Ивчикову). Тесс… Она порядочная. (Лиде) Карауль его, а я пойду к расплате. Официант! Расплата! (Уходит)

Ивчиков. Вы не бойтесь, Лида. Я не пьяный. Я просто так.

Лида (мажет губы). В обед все губы съела… Да ну вас… Только вечер с вами потеряешь… Сейчас иду по улице, а навстречу мне «усики»: «Ах, девушка, хочу с вами познакомиться…» А я ему отвечаю: «Чего это вдруг? Даже странно мне…»

Ивчиков (стараясь сочувственно). Да, даже странно.

Лида. И вроде совсем мы не знакомы, говорю я ему. Даже непонятно. Чего вы ко мне подходите?

Ивчиков (услужливо). Действительно, непонятно. Чего подходит?

Лида (вдруг заорала). Он влюбился в меня с первого взгляда. Что тут непонятного?

Ивчиков (обрадованно). А, так вот в чем дело.

Лида (распаляясь). Тихарь! Пьяница! Что, в меня влюбиться нельзя, что ли?!

Ивчиков (испуганно). Можно… Можно… Конечно. Уверяю вас.

Лида. Да? (Пристально глядит на Ивчикова. Медленно) Ну что ж, посмотрим. Я свою силу знаю. (Уходит)

Колобашкин (входя, вдогонку). Хищница. (Ивчикову) Обопрись, Вольдемар.

Ивчиков. Жуть!..

Они идут, опираясь друг на друга, и поют: «Шажок-другой… в мир большой… Шажок-другой…» Они направляются в квартиру Колобашкина.

Квартира Колобашкина. Всюду провода. В окружении проводов — единственный стул. Колобашкин усаживает Ивчикова на этот стул.

Колобашкин. Сиди здесь и не очень двигайся. (Производит некие манипуляции с проводами — подсоединяет, отсоединяет и т. п.)

Ивчиков. Блаженство. Устал… А где ваша жена?

Колобашкин. У меня нет жены. Она от меня ушла.

Ивчиков. Простите, ради Бога.

Колобашкин. Ничего-ничего. Это не всегда печально.

Ивчиков. А я так страдаю от одиночества. Я, знаете, очень хочу влюбиться. Но я ни с кем не знаком. Поэтому все девушки рисуются для меня в образе девы Февронии.

Колобашкин (даже остановился). Значит, ты хочешь влюбиться? (Бормочет) Как же я об этом раньше не подумал?.. Это должно сильно помочь.

Ивчиков (не обращая внимания). Скажи мне, Колобашкин, любил ли ты?

Колобашкин. А я и сейчас люблю. Ах-ах, ах!.. «А он циркачку полюбил!..»

Ивчиков. Кто она?

Колобашкин (бормочет). Кажется, все… (Отходит от проводов.) Она, да?.. «Она по проволоке ходила…» Она — женщина ученая. Она не знает, что я ее люблю, а я все жду. Когда-нибудь она поедет на научный конгресс, за границу. Что сделает тогда романтик Колобашкин? Он полетит самолетом в пограничный город Брест. Он купит ей цветы. Ее поезд будет стоять там лишь мгновение. И Колобашкин войдет в вагон и передаст ей цветы. Ну можно перед этим устоять? А потом мы будем жить с ней в шалаше. Всюду будут разбросаны розы. И когда я буду садиться на стулья, шипы будут впиваться мне в зад. Шучу, конечно. Да, старик, всего этого не будет. Я могу сказать о себе, как Чехов: «Меня не любили женщины». Даже не так: как обычно обстоит дело? Любишь — а потом уже вступаешь с ней в преступные отношения. А у меня — наоборот. В силу своей общительности я сначала вступаю в преступные отношения, а потом уже влюбляюсь. А они меня к этому времени — что? — разлюбляют. И я страдаю. Поэтому с некоторых пор я решил жить один.

Пронзительный звонок.

Голос МАДАФ. Пять минут.

Ивчиков. Что это?

Колобашкин. Пятиминутная готовность. Не обращай внимания. Итак, в ожидании я открою тебе завесу тайны окончательно… Я не столько изобретатель, сколько графоман.

Ивчиков. Кто?

Колобашкин. Произошло это так: я учился на третьем курсе. Физфак… Однажды я сидел в лаборатории и подавал надежды. Я выяснял, почему некая частица ведет себя так странно, что у моего коллеги повысилась от волнения температура… И вдруг я почувствовал нечто вроде зуда в руках… Мне захотелось взять перо. И вместо всех этих пыльных формул написать, допустим, про облака. Я написал. Мне понравилось. Я написал про ручей. Мне понравилось еще больше. Я стал писать. Но меня не печатали. Обычно люди говорят, что их не печатают, потому что они пишут слишком смело. Я — исключение. Меня не печатали, потому что я пишу плохо. Но я ничего не мог поделать.

Странный звук, будто усиленное биение часов.

А дальше — страшней. Однажды я забрался в театр. И пока я блуждал в мерзких поисках литературной части… Пока я ходил среди фальшивых облаков и намалеванных солнц, я понял, что погиб. Мне не хотелось оттуда уходить. Я решил поставить раскладушку и остаться там жить — среди колосников. Я стал писать пьесы. Я написал двадцать плохих пьес. От меня ушла жена. Я повел гнусную жизнь. Я ушел из лаборатории. Я поступил в журнал «Фантаст», чтобы было больше времени писать дурные пьесы… Я пробовал бороться. Я говорил себе: ну к чему все это, Колобашкин! Ну в лучшем случае поставят твою пьесу Ну и что? Кому нужен сочинитель в театре?! Публика как Роксана. Она влюблена в актера. Ей плевать, что все эти прекрасные слова сочинил ему брюхатый писатель Сирано де Бержерак. Он слышит эти слова из уст красавца актера. И ей кажется, что все это он… он сам! К чему ей Сирано?.. Но ничего не помогало! Я погибал. И тогда я решил изобрести…

Дикий грохот. Входит некто в греческой тунике.

Голос МАДАФ. Куда бежишь, достойный Фемистоклюс?

Некто. Когда прекраснокудрая Эос глаза свои откроет, я встречусь с домработницей Сократа. (Проходит)

Колобашкин (страдая). Опять… Опять!

Ивчиков (в ужасе шепчет). Что это?

Колобашкин. Машина времени. Пробный пуск… Не обращай внимания: они нас не видят. Это связано с диэтиловым свойством гравитационного поля при аккумулятивном индексе времени.

Треск усиливается.

Черт!.. Барахлит переводное устройство. Рычажок Дюма-отца-два. Некто. Она законная чувиха. Она похожа на лучезарную богиню Гею. «И бедра у нее — в порядке».

Проходит.

Ивчиков (шепчет). Дерни меня за нос, пожалуйста. Колобашкин дергает.

(В ужасе) Это не сон!

Колобашкин. Но ты мне поверил?!

Ивчиков. Я, конечно, тебе поверил… Но все-таки дерни меня и за ухо.

Колобашкин дергает.

Ай! (В ужасе) Это правда!

Колобашкин. Я, Серафим Колобашкин, изобрел МАДАФ. Это не какая-нибудь там примитивная машина времени. Это — МУЗА. Потому что я изобрел ее для чего? Для писания пьес. (Глядя на обомлевшего Ивчикова) Бодрей! Краткое описание устройства МАДАФ: вес двенадцать с половиной килограммов. Работает от биотоков мозга. Порядок эксплуатации: задумываем мысль. МАДАФ, говоря образно, тотчас ее ухватывает. И из тьмы веков она выбирает историческое событие, отражающее твою мысль. Ну, естественно, переносит тебя в соответствующее время, где ты имеешь возможность наблюдать это событие визуально. Машина удобна в обращении. Ибо — первое: благодаря рычажкам Мефистофеля мы остаемся невидимы. Это дает нам возможность аккуратно и спокойно записывать события. Второе: не нужно знание языков, ибо МАДАФ снабжена переводным устройством Дюма-отца-два… Таким образом, налицо возможность удобно и быстро создавать исторические хроники. Как Шекспир.

Ивчиков. Только щипани меня еще разок… в бок.

Колобашкин толкает его.

Ай! (Почти рыдая) Это правда!.. Колобашкин. Итак, зачем мне нужен ты? Отвечаю: МАДАФ работает от мыслей. Я зол, я пуст, во мне что? Насмешник, демон-отрицатель! А это неплодотворно. В результате моих мыслишек МАДАФ несет сплошную чепуху о чувихах и домработницах Сократа… Ты добр. Ты возвышен. Ты историк. Ты чуешь материал. Ты можешь родить вдохновенную мысль. Мы перенесемся в события удивительные и прекрасные. Мы их запишем. Нас поставят все театры мира. Ура… Итак, сегодня ночью… (Почти поет) Ты попробуешь родить мне мысль.

Дикий грохот.

Не обращай внимания. При выключении мы попадаем в замок герцога Бургундского… У него сейчас упала лата…

Ивчиков (шепчет). Это правда.

Колобашкин. А теперь — баиньки. Пуск в три ночи. Надо выспаться. Кроме того, перед пуском мы отправимся на пару часиков в Дом ученых.

Ивчиков. Зачем?

Колобашкин (завозился среди проволочек). Я приглашен на юбилей. Но, главное… мне почему-то кажется… что там будет ОНА.

Ивчиков. Кто? Она?

Колобашкин. Ну… ну… Я знаю, ты готов в нее влюбиться. А тебе так не хватает влюбленности… Для окончательной возвышенности и вдохновения… А бабец она — что надо.

Ивчиков. Я прошу не сметь…

Колобашкин. Обиделся, обиделся, Геродот.

Ивчиков. Я никак не могу понять… Кто вы такой?

Колобашкин. В каком смысле?

Ивчиков. Человек или…

Колобашкин. Животное? (Засмеялся.) Ни то, ни другое. Точнее, и то и другое. Я — кентавр.

Дом ученых. Слева — раздевалка. Зеркало. Наброшены пальто прямо на барьер. Входят Ивчиков и Колобашкин

Колобашкин (читает объявление). «Юбилей — на втором этаже. Вешалки нет. Плащи бросаем здесь, по-студенчески». (Огляделся.) Как все демократично. О юбилей! Как отдохнуть душой сотруднику журнала Колобашкину? Это сказать несколько слов о юбиляре. Я в упоении. Я хочу тяпнуть речь. Я позволю себе сделать это! (Встает в позу) Редактор Зенин талантлив. Но он не любит скрывать этого, он открытая душа! Поэтому ему нравится, когда иные говорят о нем вслух, нелицеприятно, искренне: «Та-лант-лив!» Редактор — эпикуреец! Любвеобилен! Здесь сказывается широта его интересов. И кроме того, он — принципиальный человек! Да, во все времена он был таким принципиальным, вернее, настолько принципиальным… что во все времена ему было еще и хорошо! Чувство меры! С этим рождаются. Он родился именно с этим. А кроме того — отважен. Как он отважно и разоблачительно мыслит. Особенно в области прошлого. Я порой спрашиваю себя: «Колобашкин, сколь отважным ты хотел бы быть?» И отвечаю неизменно: «Я хотел бы быть столь отважным, сколь Вениамин Александрович Зенин — потом!»

Входит Зенин.

Мой друг Владимир — сподвижник в розыгрыше.

Зенин (торопливо). Ну, какие придумались розыгрыши?

Колобашкин. У нас с Владимиром — такая задумка: я иду в пожарную охрану, от вашего имени беру форму пожарного. И в разгар массовых возлияний я прошу научных работников освободить помещение в связи с учениями пожарной команды.

Зенин. Прекрасно! Только побыстрее, а то все закисают от скуки. (Уходит)

Колобашкин. А Кира Ивановна, между прочим, здесь…

Появляется Кира. С удивлением замечает Колобашкина и Ивчикова.

Колобашкин. Не ожидали? А мы так рады вас видеть.

Кира. Не говорите чепухи. (Ищет свой плащ)

Колобашкин. И вы собрались уходить?! Когда мы пришли?! Да мы уйдем вслед за вами. Вы, кажется, уже знакомы с моим другом Владимиром? Впрочем, есть люди, с которыми приятно познакомиться дважды. Владимир относится к их числу. Ах, как здесь прохладно. Зябко. Может, все-таки поднимемся наверх?

Кира. Я ухожу домой.

Колобашкин. Вы правы. Наверху шумно. Здесь тихо. Но зябко. Я принесу вам шарф… А вы пока поберегите моего застенчивого друга. (Залпом) Это такой редкий человек. Он говорит о людях только хорошее. Меня, кстати, этому тоже учили в детстве. Но я забыл.

Кира. Послушайте…

И Колобашкин исчез. Кира и Ивчиков остались вдвоем. Длинное неловкое молчание. Неслышно сзади появляется Колобашкин с двумя чашечками кофе в руках.

Колобашкин (шепчет Кире). Он.

Кира вздрогнула.

(Как ни в чем не бывало протягивает им кофе) Для вас. Вернусь через мгновение. (Вновь исчезает)

Ивчиков (вертит чашку; обжигается, она у него падает из рук). Я… я… (Замолчал)

Кира (усмехнувшись). Какая радость… Я встретила человека нелепее себя. Вдвоем мы составим чудную пару. Я как-то в зоопарке видела двух пингвинов. Было жарко. А они очумело хлопали крыльями — для прохлады, что ли.

Колобашкин (появляясь сзади, шепчет). Он! Он! (Исчезает)

Кира обернулась — никого.

Ивчиков. Вы чем-то расстроены?

Кира. Ерунда. Хотела приукраситься, не вышло. Я это не умею. Потом хотела повеселиться. Но! Старая история: человек боится одиночества и стремится к нему.

Колобашкин (появляясь с огромным шарфом). Позвольте вам услужить. Унес у старой дамы, заявил, что вам прохладно. (Набрасывает шарф)

Кира. Послушайте, кто вас просил?

Колобашкин. Глядите в зеркало!

Кира. Оставьте…

Колобашкин (вдруг повелительно). Глядите! Внимательнее. (Поправляет на ней шарф) Я хочу открыть вам маленький секрет. Я хочу его сделать зримым для всех. Итак, сначала я надеваю на вас шарф. Я дал рисунок. Пестроту. Я сделал вас привлекающей внимание… Вас хочется рассматривать. Следовательно, настало время изменить прическу. Чуть-чуть. (Вынимает гребень, несколько взмахов)

Кира (слабо). Что вы делаете?

Колобашкин. Теперь видно ваше лицо. У вас оказалось прекрасное лицо. Осталась походка. Походка — это невероятно важно. Сделайте два шага. (Ведет ее.) Не так. Еще два шага… Легче.

Кира. Да по какому праву…

Колобашкин. Вы еще спрашиваете! (Ведет ее) Сразу видно, вы вдалеке от бурной жизни Дома ученых… Я руковожу здесь кружком танцев для лиц пожилого возраста. Это моя общественная нагрузка.

Кира (пытаясь неловко шутить). Я запишусь туда со временем, только оставьте меня в покое…

Колобашкин. Вы туда запишетесь. Это произойдет скорее, чем вы думаете. Не теряйте времени, не то это произойдет завтра. А пока для вас начинается новая жизнь! Кира. Замолчите!

Колобашкин (танцуя, ведет её). Раз-два-три.

Кира покорно идет вместе с ним.

Вы родились Евой и забыли об этом. Вспомните. Раз-два-три! Всего полтысячи лет назад женщина была царицей! Она носила длинное платье, а не эти огрызки. Раз-два-три! Ей поклонялись мужчины! Я хочу, чтобы вы это вспомнили. В танце происходит рождение Евы. Итак, раз-два-три… Раз-два-три! (Подводит Киру к зеркалу)

Ивчиков (потрясенный, смотрит на них. Тихо). Вы прекрасны!

Кира (глядя в зеркало, жалко). Да.

Колобашкин (шепотом). Глядите. (Указывает в зеркало на Ивчикова.) Он остолбенел… Он любит вас. Вы видите? Видите?!

Кира (жалко). Я вижу…

Зенин (входя). Колобашкин! Почему до сих пор вы здесь? Почему… (Останавливается, изумленно глядит на Киру Ивановну)

Колобашкин (перехватил взгляд. Нервно). Идемте со мной. Мне не дадут пожарную форму.

Зенин (не отрывая взгляда от Киры). Вы хотите сказать — форму пожарного. Я обо всем договорился. Вам дадут. Вам дадут даже пожарный шланг. Ну идите же!

Колобашкин (проходя мимо Ивчикова). Боже мой! Он хочет похитить зримую тайну. Не стой, как идиот. Подойди к ней. (Уходит)

Кира и Зенин разговаривают. Ивчиков молча стоит в стороне.

Зенин (Кире). Что с вами?

Кира. В каком смысле?

Зенин. В том самом смысле.

Кира смеется. Она стала неузнаваема. Вся в возбуждении от успеха, от своей новой красоты.

Кира (неожиданно игриво). А я уезжаю. Сейчас.

Зенин. Куда?

Кира. На дачу. Сегодня суббота. Я всегда провожу субботний вечер на даче. Сейчас там прекрасно. Весна. (Смеется)

Зенин. Уж ли вы собираетесь поехать одна?

Кира. Я всегда езжу одна.

Зенин. Моя машина…

Колобашкин (появляясь, кричит). У вас нет машины. Кто-то спустил шины! (Ивчикову, шепчет) Подойди к ней!

Зенин. Вы еще здесь! Немедленно наденьте каску и возьмите шланг!

Колобашкин исчезает.

(Кире) Итак, моя машина…

Кира. Ах вы проказник…

Зенин. Да! Да!

Кира. Ах вы Дон Жуан! Наконец-то вы обратили внимание на меня. Дошла все-таки очередь. Но послушайте, у меня отвратный мозг. Я склонна к классификации.

Колобашкин (вбегая). Хулиган увел вашу машину!

Зенин. В последний раз: наденьте каску, Колобашкин!

Колобашкин , отчаянно махнув рукой, убегает.

Кира. Это великолепная классификация из старого, замшелого анекдота. Если человек получает до ста пятидесяти рублей и волочится за каждой юбкой, он именуется развратником. Если он делает то же самое, но при зарплате двести пятьдесят рублей, он уже зовется — «неустойчив в моральном отношении»… И наконец, то же самое при окладе свыше трехсот пятидесяти — именуется радостным словом «шалун». Ах, этот шалун, академик, молодая кровь, знаете, играет. Я не люблю шалунов. Я была влюблена в вас в свое время. Вы не жалейте. Я представляла эту любовь в аспекте малоинтересном для вас: взявшись за руки, мы отправляемся в театр, или читаем вслух интересную прогрессивную книжку, или водим хороводы на лужайках… Не смотрите по сторонам, у вас останется репутация соблазнителя.

Зенин (после паузы). Однажды… Потом… Вы сделаете поразительное открытие. И в сорок и в пятьдесят человеку кажется, что у него все впереди, что все только начинается. Когда с вами это случится, вы станете добрее. (Уходит)

Голоса : «Вениамин Александрович, тост!»

Кира (взглянула на Ивчикова, неподвижно стоящего в стороне, и засмеялась). Ну что вы стоите?.. Ну?! Ну?!

Ивчиков. Я — так.

Кира (почти нежно). Боже мой, смешной какой… Ну, проводите меня, ну, хорошо? Если не спешите. Хорошо?

Ивчиков (тупо). Хорошо.

Уходят. Голоса: «Тише, тише, Вениамин Александрович, тост!» Голос Зенина: «Если человек талантлив, он талантлив во всем. Выпьем за салат, доказывающий талант хозяйки стола!» Вбегает Колобашкин в каске, со шлангом. Колобашкин. Товарищи научные работники! Освободите помещение! Сейчас состоятся учения пожарной команды!

Затемнение.

Плач Колобашкина. Высвечивается Колобашкин, в пожарной каске, на возвышении.

Голос МАДАФ. Плачь, Колобашкин, плачь… И пусть печаль твоя, как тень, валяется по всем дорогам. Ты дал ему любовь и в сердце упоение. Сегодня ночью он родит тебе высокую мысль. Ты должен быть доволен. Плачь!

Колобашкин. Я плачу… Я ошибся. Я думал разбудить в ней Еву, чтобы влюбился он. Я думал, легкий флирт…

Голос МАДАФ. Оправдываться будешь в милиции…

Колобашкин. Не надо прозаизмов. Печаль моя возвышенна. Поговори, пожалуйста, стихами.

Голос МАДАФ. Ты забыл, что одинока она. Что жаждет любви она. Плачь! О, женщины! Они в воображении рождают заново возлюбленных своих. Им нужен только контур — они его расцветят…

Колобашкин (кричит). Но он все время молчал!

Голос Киры. Много мыслей. Он самый умный.

Колобашкин (кричит). Он некрасив!

Голос Киры. Я ненавижу красивых мужчин. Они похожи на баб. И вообще, если мужчина красивее черта, — он уже красавец. Он красавец.

Колобашкин. Но ты не обращала на него внимания.

Голос Киры. Что ты? Как он рассказывал тогда о любви!.. Он самый нежный… Я ждала его…

Колобашкин (усмехнувшись). Всю жизнь.

Дача Киры, шум подъехавшей машины. Свет фар. Скрип тормозов. Появляется Колобашкин. Колобашкин подходит к окну, тихонечко стучит. Выходит Ивчиков.

Колобашкин (шепотом). Это я.

Ивчиков (шепотом). Она там. Она плачет. Она сидит и почему-то плачет. Я люблю ее, Колобашкин. Колобашкин. Хи-хи-хи. Ты счастлив? Ивчиков. Только она очень плачет… Колобашкин. Ты сказал ей, что «все будет хорошо»? Ну что ж ты! Обязательно скажи, без этой фразы теперь нельзя!

Голос Киры : «Кто там, Володя?»

(Шепчет) Ветер.

Ивчиков. Никого… Это ветер.

Весь разговор идет шепотом.

Колобашкин. Ты поэт. Я привез МАДАФ.

Ивчиков. Зачем?

Колобашкин. Я так и знал, что ты забудешь!.. Мы, кажется, договорились сегодня ночью сочинять?

Ивчиков. Ну что ты, какие могут быть сочинения?

Колобашкин. Как то есть какие? Великие. Ты взволнован, в тебе сейчас упоение. Это, знаешь, не баран чихал. Я на это рассчитывал.

Ивчиков. Уезжай.

Колобашкин. То есть как это — уезжай! Мы договорились.

Ивчиков. Уезжай!

Колобашкин. Как тебе не стыдно! Я жил ради этой ночи. Я… Я… Учти: я не уеду отсюда. Я останусь здесь навсегда!

Ивчиков. Тише.

Колобашкин (свистящим шепотом). Мне здесь нравится. Участок запущен. Растут лупинусы. Нарвите мне букет лупинусов. Это мои любимые цветы. Ля-ля…

Голос Киры : «Володя!»

Она идет… В последний раз…

Ивчиков. Я поеду. Колобашкин прячется за кусты.

Кира (входя). Почему ты здесь стоишь?

Шепот Колобашкина из-за куста : «Все будет хорошо».

Ивчиков (Кире, решительно). Все будет хорошо.

Кира. Нет-нет… Уже никогда не будет.

Шепот Колобашкина : «Все будет очень хорошо».

Ивчиков. Все будет очень хорошо…

Кира. А вдруг не будет? Мне почему-то кажется…

Ивчиков. Все будет очень-очень-очень хорошо.

Кира (целует его). Конечно! Как же я могла сомневаться? Все будет прекрасно. Я люблю тебя.

Колобашкин (стоит спиной, его плечи вздрагивают). Он научился.

Затемнение.

В квартире Ивчикова. Ивчиков и Колобашкин втаскивают МАДАФ.

Ивчиков. Только потише… А то у нас — такая слышимость… Колобашкин (ворчливо). Хорошо сказать «потише»… Понимаешь, при выключении МАДАФ все время захватывает замок герцога Бургундского. А это такой неуклюжий бегемот: то лату уронит, то меч…

Колобашкин ставит МАДАФ на стол.

Ивчиков. Тссс…

Слышен шум шагов наверху

Сосед наверху. Пошел в места общего пользования. Эх, зря мы это затеяли.

Колобашкин. Ты не романтик.

Ивчиков (разглядывая МАДАФ). Она мне что-то напоминает.

Колобашкин. Астероид, наверно.

Ивчиков. Нет. Пылесос. Тсс…

Слышен шум спускаемой воды и стук шагов…Возвращается из мест общего пользования. Шаги стихают.

Колобашкин. За дело! Итак, учти: аккумуляторы имени Мефистофеля рассчитаны только на три перемещения во времени… Сечешь? Поэтому отнесись к каждому перемещению ответственно… Начинай обдумывать высокую мысль.

Ивчиков. Начал.

Колобашкин. Можешь даже поднять руку вверх, для вдохновения.

Ивчиков поднимает руку.

Хотелось бы… чтобы при обдумывании в твоих мечтах присутствовал счастливый человек… Чтобы он был наконец бесконечно доволен — без этой гнилостной нашей интеллигентской раздвоенности. Ведь это тебе сейчас созвучно?

Ивчиков. Да. Я понял. Я готов.

Колобашкин. Чудно. И главное — темпочку. Ночь коротка, включаю машину. (Включает .)

Голос МАДАФ. Готовность — пять секунд. Один… Два… Три… Четыре… Пять!.. Старт!.. Сто тысяч лет до новой эры!

Колобашкин. Многовато что-то.

Силуэт холма. Слышно цоканье копыт, появляется всадник в шкуре мамонта.

Всадник .

А-а-а… Как мне ха-ра-шо…

Со мной моя дубинка.

Я ею мамонта убил…

А-а-а… Как мне ха-ра-шо…

Ждет меня в пещере

Красавица, толстая, как носорог.

Как мне ха-ра-шо…

А еще я убью динозавра,

А еще я убью саблетигра…

А еще я убью звероящера…

А еще я убью…

Колобашкин (останавливает машину, кричит). Про что ты задумал?!

Ивчиков (растерянно). Все как договорились… без раздвоенности…

Колобашкин. Ты истратил половину энергии!

Ивчиков. Не кричи на меня!

Колобашкин. Ах, он нежный! Нежный он!

Ивчиков. Не будем ругаться… С археологической точки зрения это очень даже интересно. Особенно сравнение с носорогом. Значит, у древних людей, также как на Востоке, толщина была синонимом красоты. Знаешь, на Востоке красавицей считается женщина, которую могут поднять только два верблюда.

Колобашкин. Какие верблюды? Какие красавицы? Придумывай все снова. И поконкретней! И вообще во время пуска прошу формулировать свои мысли вслух.

Ивчиков. Хорошо… Хорошо… Только не кричи.

Колобашкин. И давай обойдемся без красавиц. Понимаешь, в конце концов, и так вся литература свелась к тому — найдет ли Саша свою Машу. А ты возьми более широко, более общественно. Ты понял?

Ивчиков. Я готов.

Колобашкин. Включаю! (Включает)

Ивчиков. Итак, живет девушка… Она живет для других. Для общества. Она отдает другим все, что имеет. Отдает по-доброму, с охотой. Она терпит все несправедливые обиды. Потому что она истинно добрая. И в конце концов, как вознаграждение, к ней приходит осуществление мечты.

Голос МАДАФ. Старт! Готовность пять секунд. Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Молчание. Внезапная тишина.

Колобашкин. Что такое? (Бросается к машине) Не включилось! (Склонился над МАДАФ. В ужасе) У тебя слабый биоток!

Ивчиков. Почему?!

Колобашкин. Это я тебя должен спросить почему? Наверно, потому, что эту ерунду уже придумали братья Гримм. И это называлось у них сказкой «Золушка»!.. Скажи, тебя когда-нибудь обижали несправедливо?

Ивчиков. В общем… в общем…

Колобашкин. Ну, а ты-то хоть кого-нибудь обижал?

Ивчиков. Ну что вы!

Колобашкин. Что я! Что я!.. Идет время. У тебя никудышный биоток. Ну что же делать? (Заходил по комнате, щелкая себя по лбу.) В такой день у него никудышный биоток! (Остановился.) Ну что ж… Придется сообща. Один биоток хорошо, два — лучше. Давай возьмемся за руки…

Ивчиков (чуть подобострастно). Как ты хорошо придумал. Встанем коллективом!

Колобашкин (берет за руку Ивчикова). Ну, давай. О чем бы ты хотел поведать на этот раз… Только что-нибудь вечное, прекрасное.

Ивчиков. Например, о вечности подлинного искусства. Можно?

Колобашкин. Допустим. А я в это время по своей привычке буду клеймить окружающих. Преисполнились вдохновением. Рванулись. Включаю.

Голос МАДАФ. Старт. Раз… Два… Три… Четыре… Пять…

Колобашкин (рассматривая). Вот это биоток. Силен, как Змей Горыныч.

Голос МАДАФ. Страна — Греция. Восьмой век до новой эры. Старт!

Выходит человек в греческой тунике. У него на шее висит дощечка с надписью: «Смелый».

(Радостно, с одесским темпераментом.) Кто это?! Как фамилия? Уж не знаменитый ли это греческий певец Писистрат, о!.. Что за вывеска у тебя на груди?

Человек. Здесь написано, что я смелый певец. Отныне все смелые будут носить на груди такие вывески. А то кому интересно быть смелым, если об этом не знают другие?

Голос МАДАФ. Как интересно! Ты смел, и ты увенчан лаврами. Как тебе удается совместить лавры и такую смелость? Ответь. И это будет поучительный урок для незрелых умов наших юношей.

Человек. Для этого, сограждане, надо иметь золотую глотку. Разъясняю: видишь ли, обычный певец может пропеть всего одну песню, а я две подряд. Сначала я всегда пою смелую песню… Ну… хотя бы вспомни мою «Песнь о недостатке цитрусовых в Греции». Я пою ее и, допустим, вижу, как… на челе иных появляется легкая задумчивость. И тогда тотчас, без передышки, я начинаю петь вторую песню о том, что «в Греции все есть». Я пою ее обычно в два раза дольше. Так что о первой забывают. Ее вроде не было, но в то же время она была… Да. Все дело в глотке, друг Лавсаний… Слушай. Я хочу задать один вопрос…

Голос МАДАФ. Мои уши открыты твоим словам.

Человек. Может быть, ты помнишь, у меня был сотоварищ. Мы начинали вместе. Он был то ли глухой, то ли слепой… Я хотел узнать его судьбу.

Голос МАДАФ. Слепой? Глухой? Не слышал.

Человек (начиная сердиться). Ну как же ты не слышал? Он еще пел дурацкие песни про путешествия древних, их войны и еще про какую-то чепуху, далекую от насущных задач и проблем. Интересно, что с ним сейчас?

Голос МАДАФ. Да… да… Припоминаю… Слепой?.. Да-да… Он впал сначала в бедность, а потом была суровая зима… Финики померзли, апельсины померзли и греки померзли.

Человек. Несчастный сотоварищ. (Бормочет) Как же его звали? Начинаю забывать имена сверстников. Они торчат из памяти, как занозы, и мучают.

Голос МАДАФ. Что в имени тебе его? Коли его удел — забвенье…

Крики.

Вы слышите, вас приветствуют греки.

Человек (осенило). Комер… Вспомнил! Комер!..

Голос МАДАФ. Гомер… По-моему, Гомер.

Человек. Гомер. Бедный сотоварищ. Жестокая судьба.

Колобашкин (останавливает МАДАФ. Тоскливо). Не вышло! Моя злость победила!

Ивчиков (осторожно). Ты прости… Только не сердись… Но мне показалось, что в шкуре мамонта был… Пивоваров! И… в греческой тунике — тоже…

Колобашкин. Ты отстанешь от меня со своим Пивоваровым, в конце-то концов!?. Где прекрасные высокие идеи?! Где они, проклятые?

Ивчиков. У тебя осталось немного энергии. Можно мне… если, конечно, удастся… перенестись во времена «Сказания о Ферапонтовом монастыре»?

Колобашкин. Знаешь… Переносись куда хочешь! (Сидит поникший .)

Ивчиков включает машину.

Голос МАДАФ. Старт… Четырнадцатый век… Шестнадцатый век… Семнадцатый век… Восемнадцатый век… Девятнадцатый век…

Скрежет. Наступает тишина.

Ивчиков. Что это значит?

Колобашкин. Это значит, твое «Сказание» сочинили в девятнадцатом веке. (Мстительно.) Доволен? Ивчиков. То есть как — в девятнадцатом?

Колобашкин. Отстань! Не знаю! Кончилась энергия!

Ивчиков. Нет, ты понимаешь, что ты говоришь? Выходит… «Сказание» — подделка?

Колобашкин. Иди ты к черту! Бедный Колобашкин! Мечты…

Ивчиков. А как же архив? Как же Пивоваров теперь?

Колобашкин (завопил). Опять — Пивоваров!

Стук сверху — в потолок. Голос: «Вы что, с ума там посходили?!»

Ивчиков. Соседи проснулись. (Выдергивает выключатель МАДАФ) грохот.

Что это?

Колобашкин отчаянии шепчет). Болван, Бургундский герцог опять упал с коня!

Голос из-за стены : «Три часа ночи. Хулиганье! Мы позовем милицию!»

Атас! (Бросается к окну. Ивчиков за ним)

Ивчиков. Забыли машину! (Бросается к МАДАФ)

Колобашкин. Не трогай. Она раскалена.

По комнате, гремя латами, распевая церковные гимны, идут крестоносцы. Мимо них с дубинками бегут первобытные люди, Ивчиков в ужасе застывает, глядя на эту вакханалию.

(Печально) Дефект выключения… Остывая, она захватывает разные времена.

Стук в дверь. Голоса: «Откройте!», «Откройте!».

(Прыгает на подоконник и вдруг застывает.) О боже!.. Там, у парадного… Кира Ивановна.

Ивчиков. Прыгай быстрее. Умоляю!

Входная дверь содрогается от ударов. Голоса: «Не уйдете, хулиганье проклятое!»

Колобашкин. Счастливец! Она пришла к тебе. (Прыгает вниз. За ним — Ивчиков .)

Хор крестоносцев, распевающих церковные гимны. Сражаются дубинками первобытные люди. С криком: «Я изобрел порох!» — пробегает человек в мантии ученого. Маркиз с маркизой танцуют менуэт.

В затемнении — все заглушающий хор крестоносцев.

Часть вторая

Прошло время. Ивчиков и Кира Ивановна живут теперь вместе. Кира собирается на работу Ивчиков сидит за столом, что-то пишет.

Ивчиков (не оборачиваясь, спиной). Тебе хорошо?

Кира. Мне хорошо.

Ивчиков (привычно, без выражения). Мне — очень хорошо! Хотя сегодня у меня тяжелый день: экскурсия придет с ткацкой фабрики. Знаешь, мне кажется, все вокруг нам завидуют. Но хорошо, по-доброму завидуют. (Пишет)

Кира (себе). Какая у него удивительная спина.

Ивчиков. Забыл позвонить на работу. (Вскакивает из-за стола, направляется к телефону)

Кира (поворачивается, но вновь видит только спину). У него просто восхитительная спина! Как я ее раньше не замечала?

Ивчиков. Не подходят. (Вешает трубку, возвращается к столу)

Кира (повернувшись, вновь видит его спину). Просто гениальная спина. Сейчас он закончит писать, побежит на работу, и я вновь увижу эту потрясающую спину в дверях. Вечером он накроется газетой, и я увижу ту же спину за столом. Нет, это уже просто баллада о спине, поэма спины, песнь песней спины! Потом пройдет три года, и мне станет интересно, какое у него лицо.

Голос Киры через репродуктор : «Внимание! Внимание! Внимание! Гражданка Бурмистрова! У касс вокзала вас ожидает муж. Вы его сможете узнать по зеленой шляпе на голове». Кира засмеялась.

Ивчиков (не поворачиваясь). Что ты?

Кира. Ничего. (Себе) Это говорящая спина. Она торгуется со мной. Она говорит: видишь, он сидит к тебе спиной и равнодушно бормочет какую-то чушь. А ты все равно должна быть довольной и ровной, то есть истинной женой. Сможешь? Ане то… Ну конечно! Смогу! Я полюблю эту спину! Я буду верной этой спине! При чем тут спина?.. Не надо! Ты понимаешь, в чем дело. Не хочешь понимать, но понимаешь: он уже не рад… точнее, не так рад. (Идет к двери)

Ивчиков (обернувшись). До свиданья!

Кира (усмехнулась, не оборачиваясь). До свиданья! Ивчиков. Я позвоню тебе с работы.

Кира уходит.

Как она недобро говорила! И вообще у нее стали какие-то подозрительные глаза. Она будто ждет каждое мое слово, чтобы его высмеять. Такое ощущение, что иногда она меня ненавидит.

В окне появляется Колобашкин.

Колобашкин (усаживаясь на подоконник). Извини, это я, чтобы разминуться с Кирой Ивановной. Не беспокойся, я подстелил газетку и не замажу твой свежевыкрашенный подоконник. (Усаживается) Ну, как мне тебя назвать? Никак не могу вспомнить героя мировой литературы, олицетворяющего семейное счастье. Вспоминаются только мифологические. Ах-ах-ах! Скоро появится тихий дом, куда меня будут приглашать пить чай в зимние вечера, когда на дворе пуржит. Ну, как — «остановись, мгновенье, ты прекрасно?».

Ивчиков. Д-да… конечно… Только…

Колобашкин. Уже есть «только»?

Ивчиков. Нет. Просто, видишь ли… она человек — красивый, сильный, но не очень добрый, что ли. Она все время почему-то нервна, когда все у нас так хорошо, так чудесно, мы ведь вместе.

Колобашкин (задыхаясь от смеха). А может быть, она несчастна?

Ивчиков. Что ты. Она красива. А красивые женщины не могут быть по-настоящему несчастны.

Колобашкин (закатывается). Ты ей все это сказал?

Ивчиков. Что ты! Что ты!

Колобашкин. А почему?! (Серьезно) Ладно, шутки в сторону. (Спрыгивая с подоконника.) Ты меня обманул. Вернее, не так — я обманулся в тебе. Я размышлял над нашей неудачей. Му-чи-тель-но. Я проанализировал сто шестьдесят возможных причин слабости твоего биотока. Я поставил одиннадцать экспериментов, я прочел массу литературы: Платона, Сартра, «Технику — молодежи» — и только вчера наконец я сказал себе: «Эврика!» Короче, вот в чем дело, друг мой Вольдемар: в твоей жизни не было борьбы, а с одной добротой нужный биоток не получишь. Для убедительности я процитирую: «То сердце не научится любить, которое устало…» — чего делать?

Ивчиков. Ненавидеть.

Колобашкин. Молодец. Тебе не хватает… Чего? Гражданственности. Твоя доброта… я бы сказал образно, не обожжена борьбой за правду. И я решил: до следующего сеанса у нас три месяца. Итак, с этой минуты ты будешь говорить всем — что? Только правду. Это не значит, что ты должен говорить: «Знаете, вы мне не нравитесь, у вас нос потный». Или: «Мне очень хочется плюнуть вам на лысину». Это упрощенно. Речь идет о правде в большом смысле. Например: сообщил ли ты на работе по поводу «Сказания»?

Ивчиков. Видишь ли…

Колобашкин. Я так и думал. А разве ты не обязан был сказать?.. Далее: между тобой и супругой происходит нечто. Возвращается с работы Кира, и ты тотчас говоришь ей, о чем? Об отсутствии у нее доброты. Я понимаю. Это все будет иметь последствия. Но в результате ты почувствуешь себя великолепно. Свободно. У тебя появится сильный биоток. Мы создадим прекрасное.

Ивчиков (неуверенно). Да… это хорошо…

Колобашкин. Это отлично. Самоусовершенствование. Лев Толстой! Руссо! А сейчас посиди и почитай внимательно. (Передает ему папку) Это документальная драма. Точнее, обработанная стенограмма наших перенесений в прошлое. Посмотри на предмет запятых. «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не терплю».

Ивчиков погружается в чтение. Колобашкин заботливо накрывает газетами МАДАФ.

В НИИ. Входит Кира.

Кира (надев халат). Как интересно. Как только я ухожу от него, страхи рассеиваются, и я его опять люблю. Боже мой, я просто обычная женщина. Женщины любят сами создавать себе жуткие мифы и в них верить. Это называется «мифомания».

Лида (входит, она в роговых очках). Идут ко мне очки?

Кира (не слышит, себе). Однако почему он не звонит? Нет, еще рано, он всегда звонит около пяти. Это ужас. Я уже не могу думать ни о чем, кроме этих звонков. Звонит или не звонит?! Звонит или не звонит?!

Лида. Очки идут ко мне?!

Кира. Но зачем вам очки, Лида?

Лида (радостно). Как это — зачем? Все вокруг носят. Что, я хуже людей, что ли? Трудный, я скажу, у вас характер. Ну ничего, я, знаете, на многих работах побывала. Такие характеры видела! Я как-то в институте красоты работала. Мы там носы выправляли. Одной дамочке так исправили, что она обоняние потеряла. И ей показалось, что я ее нос по блату себе забрала. А ей — свой приставила, без обоняния. Приходит, скандалит, все за мой нос норовит уцепиться. Ну я ее так пустила вдоль по Питерской!..

Кира (себе). Если она не замолчит, я заору!

Лида. Представляете? Я ей нос помогала выпрямлять, а она на меня такое!.. И вот вечно я так из-за своей доброты. Пригласил меня на днях к себе Колобашкин. Ну, просто посмотреть, как он живет. Дай, думаю, пойду интересно, чем все это кончится? И что вы думаете?

Кира. Я ничего не думаю! Но нельзя же быть такой… Лида (будто ждала этого. С радостью). Это вам нельзя! Мне — можно! Я девушка молодая, мне все интересно! И если вы думаете, у меня что-нибудь было с Колобашкиным, — ошибаетесь! Мы скажем вам так: «Я девушка приличная и как вести себя, знаю. Не в пример некоторым!»

Кира. Я тебя прошу…

Лида. А я не боюсь! Видали мы зверей почище львов! Я за своего суженого бороться буду. Вот так.

Кира быстр о выходит из лаборатории. Лида, после паузы, — за ней.

В квартире Ивчикова. Ивчиков передает папку Колобашкину.

Колобашкин. День Правды начался. Тебе во сколько на работу?

Ивчиков. У меня в три экскурсия.

Колобашкин. Прекрасно. Уйма времени. Ты пойдешь со мной вместе в театр. Мы отнесем пьесу. И я хочу чтобы ты начал говорить правду. Сейчас же. В моем присутствии. В присутствии всегда легче.

Общее затемнение.

Театр. Вернее, сцена театра. На сцене — облака и солнце. Под ними — трон и газетный столик. По сцене идет Николаев — лицо театральное, в значении — лицо, служащее в театре. За ним трусит Колобашкин с пьесой, чуть позади — Ивчиков.

Ивчиков (глядя на Николаева). Опять! Опять…

Колобашкин. Чего?

Ивчиков (почти плачет). Похож! И он похож на Пивоварова…

Колобашкин. Заткнись, дебил! (Николаеву.) Товарищ, ку-ку!

Николаев (убыстряя шаг) Чего?

Колобашкин. Пьесу принесли.

Николаев (переходит на бег). Ухожу на час.

Колобашкин. И мы с вами.

Они бегут кругами вдоль сцены, и весь дальнейший разговор происходит на бегу.

Николаев. Я вообще ухожу. На другую работу.

Колобашкин. И мы с вами.

Николаев. Вы принесли двадцать пьес. Можно и честь знать.

Колобашкин. Можно. Но не нужно. Ку-ку! (Бежит рядом)

Николаев. Я получаю сто пьес на день. У меня такое ощущение, что все вокруг пишут пьесы! Я боюсь ходить мимо освещенных окон. Мне кажется, что там сидит человек и пишет… пьесу!

Колобашкин. Ну зачем так отчаянно? Я ведь и сам знаю: больше всего, Гавриил, ты не любишь читать пьесы. А мы не сразу. Мы постепенно. Сначала давай в какую-нибудь игру поиграем. А потом, может, развеселишься, попривыкнешь к мысли и прочтешь, того и гляди.

Николаев (оживившись). В какую игру? (Остановился .)

Это его погубило. Колобашкин тотчас очутился радом и уже усаживает его на трон.

Колобашкин. Ну хотя бы в города. Интеллектуальная игра. Мой друг, академик Черепайло, брат Миши Черепайло, весь свой досуг посвящает этой игре. Это его хобби. Значит, ты называешь какой-нибудь город. Допустим, Армавир. Кончается на какую букву? Николаев. На А.

Пытается встать. Колобашкин его не пускает.

Колобашкин. На А начинается. Кончается на Рэ. Значит, следующий город будет начинаться с чего? С Рэ. Например, Разуваевка. Итак, начали.

Николаев. Головинка…

Колобашкин. Алупка… У нас пьеса необычная. Документальная драма. Писали вдвоем. Это — Володя. Хорошо входит в литературу, стервец! Прямо с производства. Познакомьтесь, Гавриил Исаич — критик.

Николаев. Аделаида. Только я хочу, чтобы вы верно меня поняли. Театр — моя служба. Критика — мое призвание. Но при этом хочется подчеркнуть, что я один из критиков. Чтобы у вас не возникало ненужного обобщения. Я всегда борюсь с ненужными обобщениями и заодно со сложной многозначительностью.

Колобашкин (угодливо). Трудно быть критиком? (Ловко подкладывает пьесу) Алупка-Сара.

Николаев (отодвигает пьесу). Аддис-Абеба. Во-первых, надо уметь сурово, без ложной снисходительности, но с болью в сердце карать за недостатки. Здесь особенно наметан глаз у женщин. Поэтому любая женщина, свободная от домашнего очага, всегда сможет стать критиком. Я не хочу обобщать. Но вы меня поняли?

Колобашкин. И много недостатков в наличии? (Вновь подкладывает пьесу) Антверпен.

Николаев. Милый мой. Одни недостатки. И более ничего. Даже классики пишут не так. Об этом мы не говорим по известным соображениям. Нижняя Сормовка.

Колобашкин. По каким соображениям? (Решительно придвигает пьесу и уже не снимает с нее рук)

Николаев. Это было бы бесхозяйственно. С классиком под рукой всегда удобнее заголить… точнее, разобрать современника. Вы меня поняли? Например, я беру любую пьесу. Можно доказывать что-то. Можно о чем-то спорить. Но зачем? Надо экономить силы. Достаточно сказать «не Шекспир» — и автор хиленький такой становится, будто мы у него штанишки приспустили, и, главное, не спорит. Очень удобно. Наконец, при помощи классиков всегда можно понять, кто на кого влиял… А это очень важно для критиков… К примеру, на всех драматургов влиял Чехов. Арзамас.

Колобашкин. А на Чехова? Сыктывкар. (Раскрывает пьесу)

Николаев пытается закрыть пьесу. Идет молчаливая борьба.

Николаев. Это меня не касается. Когда Чехов был жив и, следовательно, не был классиком, тогда жили его критики, которые, уверяю вас, с успехом установили, кто на него влиял, и, уж конечно, объяснили Чехову, что он не Шекспир… И, наконец, надо зорко следить, чтобы не повторялись… А то чуть замечтаешься — запьешь там или еще что… так они уже начинают из пьесы в пьесу тащить одни образы, одну темку… Колобашкин (тяжело дыша от борьбы). Но ведь автор тоже человек. Ведь бывает, что годами болит у него одна рана! Даже классики…

Николаев прекращает борьбу. Колобашкин открывает перед ним пьесу.

Николаев. Классик — это Юпитер. А что позволено Юпитеру…

Колобашкин. Браво. Ну, а теперь поиграли, поговорили — и за пьеску пора.

Николаев (вытирая лоб). Я прочту, хорошо. Только я бы попросил вашего друга не вертеться. А то он все время, понимаете, поворачивается, и я оказываюсь то справа, то слева, а для нас, критиков, всегда важно знать, справа ты или слева в данный момент. Вы меня поняли? (Начинает читать пьесу)

Колобашкин (в восторге). Ты посмотри, как читает! Десятками страниц! Гений! Обыкновенный гений! Юпитер!

Николаев (заканчивает чтение, прошелся, заложив руки за спину, чмокнул, потер руки, град звуков, снова прошелся). Не нра…

Колобашкин. То есть как?

Николаев. Голизм.

Колобашкин. Чего?

Николаев. Голыми ходят. В туниках. На днях у нас как раз совещание было. Голых много в искусстве развелось. В кино особенно. В постелях голые лежат, черт знает что такое: порнография какая-то!

Колобашкин. Я все понял. Значит, так, Гавриил, тебе пьеса нравится, просто у тебя есть отдельные частные замечания. Учтем. Оденем. Ему нра!.. Ура!..

Николаев. Глоткой не возьмешь. А кроме того, простите меня, но все эти бесконечные намеки… Ну и, кроме того, конечно, все это написано под влиянием Чехова, Уэллса, Аристотеля и Малышкина. (Печально) И ненужные обобщения!

Колобашкин. Ах так?! Так?! Володя! Руби ему правду!

Ивчиков. Вы знаете… Вы что-то ошиблись. Там нет намеков. И ненужных обобщений тоже нет. Мы попросту все это видели и записали. У нас, знаете ли, есть машина. Ее изобрел товарищ Колобашкин.

Николаев. Послушайте, молодой человек, вы еще только начинаете. И не надо так со мной острить. Я старше вас… Да нет, я все понимаю. Намерения, может быть, были у вас и честные, но вышло — другое. Вам сказали это, и вы вместо остроумничанья лучше бы задумались: а может быть, правы товарищи, подсказывающие мне мои недостатки. Вы меня поняли?

Ивчиков. Я…

Николаев. Я ведь не с бухты-барахты говорю. Сначала посоветовались с товарищами, обсудили, выяснили.

Ивчиков. Но когда же…

Николаев. Не надо. Вы лучше слушайте. Изучайте жизнь, а потом уж пишите. Поработать надо. Вон Шекспир как работал. У него и страсти, между прочим, куда современней иных наших современников.

Ивчиков. Да-да. Конечно… Мы поработаем.

Николаев. Правильно!.. Пьеса ваша нам нужна. Но не к спеху Она нам нужна примерно к две тысячи семьдесят пятому году Значит, обо всем договорились, все понятно. И главное — не торопитесь. Главное качество. Заходите.

Ивчиков. Спасибо. До свидания.

Николаев. Ну что вы, что вы. Я всегда рад.

Колобашкин и Ивчиков отходят. Николаев остается сидеть на троне.

Колобашкин. Володя, за что ты его благодарил?

Ивчиков. Я не знаю. Я поймал себя на том, что я ему киваю почему-то.

Колобашкин. Я для чего тебя привел?

Ивчиков. Я не умею так, в лицо говорить. Это не совсем интеллигентно, в конце концов!

Колобашкин. А как же правда? Разве у нас были намеки? Разве у нас не было машины? Разве он с кем-нибудь советовался?

Ивчиков. Да, конечно…

Колобашкин. Так скажи ему все это. Черта в ступе!

Ивчиков (распаляя себя). Вот именно! Выслушивать о себе глупости!

Колобашкин. Ты зол, как дьявол!

Ивчиков. Идем!

Возвращаются.

Колобашкин. Приветик! На чем мы остановились?

Николаев. Сыктывкар.

Колобашкин. Ржев. Мой друг хочет сказать вам пару ласковых. Валяй, Володя!

Ивчиков. Может быть… мы написали… и не такую замечательную пьесу…

Николаев. Это несомненно.

Ивчиков (теряясь). Конечно, трудно создавать сразу шедевры. Но тем не менее хочется подчеркнуть, что не все, что вы говорили… о нас… то есть… Простите…

Николаев (улыбаясь). Ничего-ничего.

Колобашкин (не выдерживая. Кричит). Мы считаем, что вы ни черта не понимаете! Вот так!.. Виннипег!

Николаев (после паузы. Колобашкину). Вон! Не сметь больше сюда приходить. Чтоб я не видел вас более. (Ивчикову, мягко) До свидания.

Ивчиков. До свидания. (Проходя, от неловкости и некоторого испуга, наступает на ногу Николаеву) Извините.

Николаев (Ивчикову). Ничего-ничего… не беспокойтесь, будьте здоровы. Вы шапочку оставили.

Ивчиков. Спасибо. Спасибо.

Идут с Колобашкиным по сцене.

Николаев. Какой приятный молодой человек. (Колобашкину) Гусь-Хрустальный! Колобашкин (потерянно). Йошкар-Ола.

Затемнение.

Справа — в журнале «Фантаст». Слева — в архиве. Стеллажи с архивными делами. Стол, телефон. Одновременно, справа и слева, на своих службах появляются Ивчиков и Колобашкин. В журнале «Фантаст»: Колобашкин нетерпеливо походил по комнате, посвистал и вышел. В архиве: Ивчиков уселся за стол, потом решительно поднимает трубку телефона. Набрал номер. Бас в трубке: «Алло!»

Ивчиков. Будьте любезны, Пивоварова, то есть, простите…

Бас в трубке (разъяренно). Кто? Кто говорит?!

Ивчиков (поспешно вешая трубку). Как нехорошо получилось. Никак не могу отучиться звать его Пивоваровым… (Встал, достал вышитую рубашку, вешает ее на стул) Значит, к экскурсии все готово. Рубашка Распутина на месте. Автограф Сухово-Кобылина здесь… Нет, надо все-таки позвонить Пивоварову и сказать ему всю правду… по телефону. Потому что в лицо говорить мне труднее. Получится, как в театре. Но театр — это… Плевал я на театр! А тут дело посерьезнее. Касательно вещей, имеющих для меня важнейшее значение. Вопрос принципа. Нужно сказать Пивоварову следующее (обращается к стулу, на котором висит рубашка Распутина): уважаемый Федор Аристархович! Я отлично понимаю значение памятника четырнадцатого века — «Сказание о Ферапонтовом монастыре». Возможно, наше литературоведение обеднеет без него. Возможно, пострадает даже престиж нашей науки. Но если бы дело шло даже… я боюсь произнести… о самом «Слове о полку Игореве», стоило бы открыть правду. (Весьма страстно.) Ибо нет такого довода, согласно которому в науке следует лгать. Потому что ложь во имя чего-то моментально рождает следующую ложь! Кстати, прекрасные слова!.. (Продолжает.) И поэтому, как мне ни горько, я должен заявить вам, Пиво… то есть Федор Аристархович…

Бас. Это что вы там разрекламировались?..

В комнату входит Пивоваров.

Ивчиков. Здравствуйте, Федор Аристархович! (Недоверчиво. ) Вы Федор Аристархович?

Пивоваров (рявкнул). Что с вами, Ивчиков?

Ивчиков (счастливо). Это — вы! Наконец-то! Это вы! Товарищ Пиво… (спохватился) Федор Аристархович!!

Пивоваров (орет). Рехнулись?.. (Ивчиков опомнился) И что это за фокусы?! Почему вы мне звоните и называете меня… Вы что думаете, я вас не узнал по голосу? Вы игнорируете постановление месткома! Вы… я этого не прощу. Кстати, почему в субботу вы прогуляли?! Где это вы шлялись целый день, Ивчиков?

Ивчиков. Я… Я… Случилось… Дело в том, что Ферапонтов…

Пивоваров (улыбнувшись) — А-а… Стало быть, в библиотеку пошли. «Сказанием» занимались. (Ласково) Я так и понял! Ну, лады! В конце концов, все мы ферапонтщики, — одержимые. Ну, как материальчик? Подбирается?

Ивчиков. Дело в том…

Пивоваров (благожелательно). Только постарайтесь больше не называть меня… Ну, как там игуменья Февронья? Вот была царь-дева, урок для современной молодежи. Сколько лет она ждала Данилу-молодца! Лет пятьдесят?

Ивчиков. Пятьдесят лет, три месяца и четыре дня. Но дело в том, что…

Пивоваров. Ау меня выходит пятьдесят лет, четыре месяца и один день. Вот и предмет для дискуссии, вот и поспорим.

Ивчиков. Но дело в том… что я… усомнился.

Пивоваров. Не понял.

Ивчиков. Я усомнился в подлинности рукописи.

Пивоваров. То есть… как это?

Ивчиков. Я хочу сказать, что, по-моему, она… написана… в… в… девятнадцатом веке…

Пивоваров. Вы?! Вы хотите это сказать?! Академик Голощапов не хочет этого сказать, и я не хочу! А вы хотите?!

Ивчиков. Я…

Пивоваров. Вы!.. Вы — молодой человек, это с жиру все! Это все оттого, что по бабцам пошли. Прогуливать работу начали! Это оттого, что дел вам мало даем обрабатывать. Все щадим вас! От экскурсий почти освободили! Выговор за прогул получите! Экскурсий увеличим вам в пять раз! Фондов дадим пять тысяч единиц хранения!

И тогда посмотрим, будете ли вы сомневаться. (Хлопает дверью, выходит)

Ивчиков (он сидит неподвижно некоторое время, потом вскочил, прошелся по комнате). Нужно объясниться. (Набирает номер телефона)

Бас в трубке. Алло!

Ивчиков (волнуясь). Товарищ Пиво… (Остановился в ужасе)

Крик в трубке. Я тебя!..Да я!..Я!..

Ивчиков (вешает трубку. Шепчет) Я погиб!.. (Неподвижно сидит)

Входит Кира. В изумлении Ивчиков смотрит на нее.

Кира. Почему ты не позвонил? Я ужасно волновалась. Что случилось?

Ивчиков (срываясь). Какие звонки! Что за звонки?! Когда мне было звонить! Все так ужасно! Скандал с Пивоваровым! Кошмар!

Кира (засмеялась). Ах… Ну, если скандал с Пивоваровым, конечно, куда там мне звонить!

Ивчиков. Как ты нехорошо со мной говоришь. Недобро. Понимаешь… Я хочу сказать тебе… Ты красивая, независимая, гордая… Но ты недобрая… Ты не можешь понять чужих бед. Я обязан сказать тебе правду… потому что… я решил быть с тобой всегда…

Кира. Что это за рубашка?

Ивчиков. Это рубашка Распутина… Так я хочу закончить: доброта…

Кира. А чего тут заканчивать? Ты решил быть со мной всегда! Ура! (Хватает рубашку)

Ивчиков. Что ты делаешь?

Кира. Торг окончен! Какая радость! Праздник! Карнавал! (Надевает рубашку, прыгает на стол) Мне надоело!

Ивчиков. Это историческая рубашка!

Кира. О радость, он все-таки решил!

Ивчиков. Его в ней убили!

Кира. Стой! Или я разорву ее! Стой и слушай! Ты добрый! Ты такой добрый! Ты неповторимо добрый! Только если ты такой добрый, почему же ты не понял, какая я, к черту, независимая? Я зависимая! Я давно уже зависимая! От твоей спины! От твоих взглядов! От твоих звонков! «От себя мы только не зависим и на шею всякой дряни виснем!» Это стишок! Это не тебе!

Ивчиков. Осторожно, воро…

Кира. Распутин! Карнавал! Если ты пойдешь…

Ивчиков. Воротник! Осторожнее! Я люблю тебя…

Кира. Не говори этого слова! Никогда! Слышишь! Не произноси его, потому что ты даже не знаешь, что оно значит. Не бойся — не один ты! Братики-мужчинки. Они редко это знают, они — деятельные! Куда им с любовью возиться, когда есть женщина-мать и просто равноправная труженица! У нее большое сердце. Она сумеет любить и за двоих — женщина-мать и просто равноправная труженица! Ее лупят, эту труженицу. Спиной! Грязными тряпками на кухне! На улице, когда осматривают с головы до ног! В постели, когда засыпают сразу, забыв о ней, и храпят с полуоткрытым ртом! А она все прощает! Она добрая! Она равноправная труженица! Прости, конечно, это преувеличенные страдания, это, так сказать, с жиру… Это интеллигентные люди! А кто-то и попроще. Я видела вчера, как у ларька какой-то хилый мужичонка уточкой нетвердой руки плюхнул по морде свою жену — мать и равноправную труженицу за то, что она не дала ему на выпивку! И она поплелась, вся в слезах! А он ждал! Он знал ее сердце. Она вернется. И ведь вернулась — «хоть плохенький, да свой»! Да, мой милый, прощают даже это, но, понимаешь ли, у этих женщин — сердце громадное! Как у коровы. Мягкое! И очевидно, за них за всех у меня нет сердца. Ты уж прости! Я эгоистка! Так что я не смогу за нас двоих!

Ивчиков. Что ты говоришь!

Кира. Ты не поймешь. Ты ведь еще совсем мальчик. Несмотря на зрелый возраст. Тебя будут любить такого. Но не я.

Ивчиков. Ты плачешь?

Кира. Что ты!.. Я вспоминаю.

Ивчиков. Ты плачешь!

Кира. Любовь надо заслужить! Любовь нельзя заслужить! Любовь надо удержать! Любовь нельзя удержать! Надо сдохнуть от переживаний! Не надо переживать! Расставайтесь долго и велеречиво… Как влюбленные! (Почти голосит) Ох ты, ми-и-лый! (Швыряет рубашку. Убегает)

Ивчиков стоит с рубашкой Распутина в руках. Голос «Владимир Еремеич! Экскурсия пришла». Гул надвигающихся экскурсантов. Ивчиков затравленно оглядывается по сторонам, швыряет рубашку, убегает.

В журнале «Фантаст»: Колобашкин один. Врывается Ивчиков.

Ивчиков. Она ушла от меня!

Колобашкин. Ты сказал ей…

Ивчиков (истерически :). Да!.. Да!.. Будь ты проклят! Я говорил, что я не сумею… что это не в моей натуре! Я люблю, когда меня все любят! Понимаешь? Каждый человек должен быть самим собой! Что же делать? Теперь я один. Все из-за тебя! Из-за тебя!

Колобашкин. Что ты, что ты! Ты добр, а когда разбивается доброе сердце, оно должно разбиваться в музыку. Это то, чего мы добивались с тобой… А ее мы вернем!

Ивчиков. Я не хочу ее! Я больше ничего не хочу! Мне надоела вся эта жизнь!

Колобашкин. Ура! Мы постигли с тобой — Идею рассказа! Какое счастье!

Ивчиков. Какого рассказа?

Колобашкин. Того самого — для апрельского номера, про гравитатор… Ну, помнишь, где Макс в виде шутки спалил у Боба жену Мери. Мы постигли эту идею. Значит, так: когда Боб потерял свою жену Мери, он тотчас осознал, как он ее любил. Это был рассказ про любовь. Как мы могли этого не понять! Я даже придумал эпиграф: «Есть старуха — убил бы! Нет старухи — купил бы!» Из пословиц об ушедших женах.

Ивчиков. Послушай, Колобашкин…

Колобашкин. Но у этого рассказа неожиданная развязка, ибо когда Макс в восторге смотрел на Боба и думал, как добр этот Боб, оказалось, что Бобу уже не нужна жена Мери, потому что…

Ивчиков (зло). Ты паяц и болтун. Я никак не могу понять, почему тебя терпят… в журнале? Что у тебя общего с другими сотрудниками?..

Колобашкин. Начальство!.. Так я продолжу. Оказалось, что Боб был не добр. Он был только ласков.

Ивчиков криком). Я убью тебя!.. (Бросается на Колобашкина .)

Колобашкин (ускользая). Не убивай меня без нужды!

Ивчиков. Убью!..

Они бегут по комнате.

Колобашкин. А как же доброта? (Бросается к дверям .)

И тут же наталкивается на огромного человека. Человек могуч и весь обвешан багажом.

Ивчиков (шепчет, глядя на человека). Боже! Пивоваров! Только раздулся… Как в комнате смеха!

Человек. Мне товарища Колобашкина.

Колобашкин (тихо отступая). Я.

Человек. Здоровеньки булы. (Протягивая руку) Басюков Игнатий Антоныч.

Колобашкин. Здравствуйте…

Васюков. Значит, я к вам по объявлению.

Колобашкин (ослабев). По какому объявлению?

Васюков (зычно). По этому самому: «Требуются кочегары для атомной электростанции». В общем и целом, принимайте. Приехали.

Колобашкин. То есть как — приехали?

Васюков. Да со всем семейством. (Основательно) Продали дом, имущество, корову Только тещу оставили. И тронулись. Знаете, хоть я по профессии кочегар, но всегда хотел иметь дело с атомной техникой. Надо расти.

Колобашкин (хрипло). Постигай силу печатного слова. (Бочком направляется к двери) Все. Пишу заявление об уходе. Я перейду в цирк-шапито. Буду шпагоглотателем. Хорошо глотать шпаги на открытом воздухе. (Ивчикову) Прощай, Боб!

Ивчиков (очнулся от оцепенения). Я убью тебя.

Вновь бросается за Колобашкиным, вновь начинается погоня.

Ты изуродовал мою жизнь. Ты запутал меня. Ты сделал меня…

Колобашкин (убегая). …Обольстителем.

Ивчиков. Да! Ты негодяй! Я жил достойно, как человек. Ты поссорил меня с Пивоваровым! Ты превратил мою жизнь в сумасшедший дом. Все ты. Я убью тебя! Ты всех обманул! Меня! Ее!

Лида (вбегая в комнату с криком). И меня тоже! В свое время… но не до конца…

Колобашкин (удирая). Я шестикрылый серафим. О, пощадите!

Лида (включаясь в погоню). Хулиган ты, а не серафим.

Ивчиков (преследуя в ненависти). Я… расколотил МАДАФ!

Колобашкин (хватаясь за сердце). А!.. (Продолжая бежать) К чему мне муза теперь!

Васюков (изумленно следя за беготней). Это кто же кого обманул?!

Лида. Вас обманули. Всех обманули! Чего стоите?!

Васюков (постигнув, грозно). От Васюкова не уйдешь! (Включается в погоню)

Лида. Ой, мамочки! Держите!

Колобашкин скачет по столам. За ним бегают Лида, Басюков и Ивчиков. Неожиданно Колобашкин ловко прыгает на стол и, оттолкнувшись от стола, — прямо в окно. За ним выбегают Ивчиков и Лида.

Затемнение.

Ивчиков и Лида мчатся по улице.

Лида. Да плюньте вы на него! Шалопут он проклятый! Сердце поберегите.

Наконец Ивчиков, тяжело дыша, останавливается, садится на землю.

Лида — рядом.

Ивчиков. Как я устал. Лида (тихонечко гладит его по волосам). Притомился, бедненький. Ножки-то слабые (ласково), кривые.

Ивчикову очень приятно сидеть, он с благодарностью глядит на Лиду.

А я у вас дома была час назад.

Ивчиков изумлен.

Я, как узнала, что вы одни остались, сразу к вам пошла. Кто, думаю, за ним теперь последит, комнату приберет? Я у вас и пол вымыла, и в комнате все вычистила.

Ивчиков. Как я устал.

Лида. Все этот проходимец. Чтоб ему… Мне головку-то на плечико положите. (Сама кладет голову Ивчикова на свое плечо Мурлычет) «На тебе сошелся клином белый свет…» Песня какая хорошая, правда? Я и всю пыль у вас вытерла. В углу у вас железка какая-то старая стояла — я ее в утиль сдала.

Ивчиков заволновался.

(Хозяйственно.) Мне за нее рубль двадцать три дали. Я их на плиту вам положила… Сидите спокойно. Ведь устали. А вам со мной хорошо будет. И мне с вами. Вы аккуратный, не пьете. А что некрасивый, так вы не бойтесь, я этих красивых в гробу видала. Я вас беречь буду.

Становится слышна песенка.

Какая музыка хорошая. Это из Дома офицеров. Да? Давайте потанцуем. И хорошо слышно, и бесплатно. Мы ведь не тысячи с вами получаем, чтобы за танцы платить. Знаете, люди стыдятся говорить о деньгах, неприлично, видите ли. А чего неприличного? В метро босиком не пускают. Я девушка самостоятельная, искренняя, что думаю, то и говорю. Вам со мной хорошо будет. Ну, а теперь давайте танцевать. Ну давайте… Ну давайте… давайте… (Поднимает Ивчикова .)

Ивчиков танцует.

(Прижавшись к нему, танцуя, вдруг шепчет тихо и прекрасно.) Спасибо тебе, родненький… Лапочка моя…

Знаешь, как трудно выйти замуж. Спасибо тебе. (Целует его. Стала легкой и светлой и поет от счастья .,) «На тебе сошелся клином белый свет…» Ну, подпевайте… Вместе со мной. Я люблю, когда поют хором. Вы не бойтесь. Я эту старинную песню знаю. Она у меня вся в тетрадке списана. Подпевайте.

Ивчиков трудом). «На тебе сошелся клином белый свет…»

Затемнение.

Эпилог

Голос МАДАФ. «Быстро стареют в страданиях для смерти рожденные люди…» Гораций… А может, Овидий… Уж не помню…

Прошли годы. На пути к пляжу в Прибалтике. Деревянная гоночная машина для фотографирования отдыхающих в позе. Над нею надпись: «Фотография всех видов с шести до шести». В машине, на «месте для клиента», весь в фотокамерах, великолепно откинувшись, сидит Колобашкин. Он изменился, сильно потерт — в какой-то допотопной тельняшке, на глаза надвинута соломенная шляпа. Появляется Ивчиков с полотенцем через плечо. Весь — в белом. Сплошное пляжное великолепие.

Колобашкин. Я позволю обратиться к вам с интеллигентной просьбой корыстного характера. Позвольте запечатлеть вас в гоночной машине. Цена — рубль и выше.

Ивчиков. Спасибо, спасибо. (Хотел пройти .)

Колобашкин. «Вова — здорово»!

Ивчиков (остановился). Божей мой!

Колобашкин. Сколько лет! Сколько зим! «А вот на чужбине два друга обнялись и стали рыдать. Здорово, Кирюха, не ты ли, Витюха, ну встреча…» Ха-ха-ха!

Женский голос зовет: «Вовик! Вовочка!» На возвышении появляется Лида. Она сильно потолстела, раздалась, одета во все пестрое, как жар-птица.

Лида (зовет). Вовуля! Вовульчик! Ау!

При звуках голоса Лиды Ивчиков тотчас пригибается. При этом всем своим видом он показывает, что отнюдь не прячется, а просто завязывает шнурок.

Колобашкин (на Лиду). Это что за крокодил?

Ивчиков (возясь со шнурком, согнувшись). Это моя жена.

Колобашкин. Прости… Прости. (Узнал, потрясенно) Лида?!

Ивчиков. Как ты это нехорошо сказал.

Лида проходит.

(Тотчас распрямляется) Лида прекрасная, добрая женщина. У нее замечательная душа. Она, конечно, не красавица, но, в конце концов, главное в браке… Колобашкин. Да…Да…

Лида (вновь появляясь на возвышении). А кто у нас потерялся?..

Ивчиков тотчас пригибается, начинает возиться со шнурком.

А кому мы шезлонг приготовили? А кто лучшее время для загара пропускает? Вову-у-уля! (Проходит)

Ивчиков (разгибаясь). Я так рад тебя видеть. Это не обычные слова. Я действительно страшно рад тебя видеть. Как быстро бежит время. (Элегически) И вот ты уже пришел ко мне из далекой юности, из невозвратной юности, полной ударов жизни… и счастья.

Колобашкин (решительно). Облобызаемся.

Целуются.

Ивчиков. Мне так хочется посидеть с тобой.

Колобашкин. Так в чем же дело? Здесь чудесные прибрежные ресторации…

Лида (появляется на возвышении). Во-ло-дя! Володенька! Володчик-колокольчик! Ау!

Ивчиков (тотчас устремляется к шнуркам. Согнувшись). Видишь ли, Серафим, Лида горячо меня любит. Вся ее жизнь — это я. И конечно, ей не нравится, когда я ухожу куда-нибудь без нее. Это легко понять. Любящая женщина ведь не может представить (вдруг зло, почти кричит), что человеку иногда нужно посидеть хотя бы час одному. (Вновь добро) Поэтому я должен скоро…

Колобашкин. Я понял. Ну тогда давай по-другому. Есть «мерзавчик» для личных вопросов. (Вынимает из машины четвертинку) Глотнем его в честь нашей встречи и разойдемся.

Ивчиков. Правильно. Как ты прекрасно все придумал. (Садятся у машины)

Колобашкин переворачивает табличку «Часы работы». С другой стороны оказывается надпись «Прием по личным вопросам». Он открывает бутылку пьют из горлышка.

Колобашкин. Хорошо!

Ивчиков. Замечательно!

Колобашкин. Ну, как ты?

Ивчиков. Ничего. Я теперь историк. Преподаватель. Жена, семья.

Колобашкин. А вообще?

Ивчиков. Тоже прекрасно. Понимаешь, после всех ударов, которые я перенес в молодости, мне спокойно. Ну, а ты-то как очутился здесь?

Колобашкин. Занесло. Мы, помнится, расстались с тобой во время дурацкой истории с кочегаром. Но все обошлось. Я взял его на полное довольствие. Я даже усыновил его. Или он меня усыновил. Я уж не помню. Потом я пошел в гору. Я написал фантастическую повесть: «Миша Черепайло с астероида «Вязьма». Успех — страшенный. Но однажды меня вдруг потянуло к морю, на свежий воздух. Точнее, так: я потянулся к морю за одним человеком.

Ивчиков (торопливо). Ах, как мы хорошо пьем с тобой. Просто замечательно! Помнишь, как мы кутили в кафе «Фиалка»? (Улыбаясь своим воспоминаниям.) Боже, сколько я там денег просадил!..

Колобашкин (изумленно). Три рубля двадцать семь копеек.

Ивчиков (не слыша, элегически). О юность, безумная, прекрасная юность!

Лида (появляется на возвышении). Володенька-козонька! Вовусенька-кисанька! Ау!

Колобашкин. Вот нервы!

Ивчиков (совсем пригнувшись, уже лежа на животе). Вся ее жизнь — это я. И я это должен ценить. И я ценю. Понимаешь, после всех ударов, которые я перенес в молодости, она сумела создать мне покой. Это немало, поверь.

Колобашкин. Прости, пожалуйста… О каких ударах ты все время говоришь?

Ивчиков (изумленно). Неужели ты забыл? Мне почему-то казалось, мы познакомились в то безумное время… Нет, серьезно, ты не помнишь?

Колобашкин. Наверное, помню, но неконкретно.

Ивчиков (улыбаясь, грезит наяву). Боже мой, какое это было время! Я начинал, можно сказать, без штанов. Крохотная зарплата, и, несмотря на это, во мне бродило тогда что-то мятежное.

Колобашкин. Мятежное?

Ивчиков. Высокое. Ночами я творил. Я написал две пьесы. Одну, знаешь ли, о Греции. Восьмой век до новой эры. Вторую — про первобытного человека. Ты меня понимаешь?

Колобашкин. Неконкретно.

Ивчиков (не слушая). И если быть откровенным… хотя мне как-то неудобно… Но я не сочинитель по профессии, и поэтому мне можно… Короче, это были смелые пьесы. Представляешь, я понес их в театр. Со мной даже не стали разговаривать. Велели приходить в две тысячи семьдесят шестом году. И обвинили в голизме.

Колобашкин. И что же с ними теперь?

Ивчиков (очнувшись) А? Теперь? Лежат в столе. Иногда я их читаю. Лиде. Недавно я их читал на нашем пляже. Мне просто неудобно повторять те прекрасные слова, которые я там услышал. Бедная, безумная, мятежная юность!

Колобашкин. Второй «мерзавчик»! (Достает четвертинку .)

Ивчиков. Нет-нет! От второго я воздержусь. Диабет… Но, знаешь ли… эти пьесы — ничто в сравнении с тем, что было дальше.

Колобашкин. Что ты говоришь! (Пьет .)

Ивчиков. А дальше — я открыл, что древнейший, потрясающий памятник — подделка. Мне бы смолчать! Но куда там! При моем тогдашнем темпераменте… «Младая кровь играет…» Я мчусь к Пивоварову. Это была немалая величина…

Колобашкин. Да-да. Это не баран чихал — старший архивариус!

Ивчиков. Вот-вот! И я швыряю ему в лицо всю правду о Ферапонтовом монастыре. А дальше — началось! Клеймят в стенной печати! Возникает громкая история! О ней все знают на нашем пляже… Здесь есть такой приятный человек — Вениамин Александрович Зенин… Ученый! Так он меня иначе не зовет, как Ферапонтыч… Ах, как мне хорошо сидеть с тобой!

Колобашкин. Ну, а дальше?

Ивчиков. Да-да… Дальше! Я помешался на правде. Я стал говорить ее всем без разбору. Я полюбил женщину…

Но при моем тогдашнем темпераменте в один вечер все решилось! Красавица! Роман — бешеный! И тут я говорю ей — правду О чем — не помню. Но говорю!.. Подожди, мне кажется, ты был при этом?

Колобашкин. Не помню. Ну, а дальше, с твоим открытием?

Ивчиков. «Все миновало, молодость прошла». Честно говоря, мне немного надоело быть этаким тореадором… Иногда можно взять и отпуск. Я взял. Я сделал свое дело. Мавр может немножко отдохнуть… Пожить спокойно. Как все. Хотя, поверь, мне это не так легко. При моем-то характере. Да, потрясающая вещь — молодость! Ты для меня — всегда оттуда.

Колобашкин. Да-да…

Ивчиков. Как мне хорошо с тобой. Знаешь, у нас на пляже не с кем поговорить. Все здесь разговаривают только о себе. Как соберутся вместе и давай рассказывать — о себе. Один закончит, другой начинает. А тот, который закончил, уже других не слушает, а ждет, когда он снова продолжит — о себе… Милый Колобашкин! Да, это чудный дар — юность. Невероятное было время. Денег не было, неодобрение начальства, непринятая пьеса, любимая женщина ушла! Выпьем за молодость. За нелепые ее безрассудства, ибо, как написано в польском журнале «Шпильки», «прожить жизнь, как перейти улицу: сначала смотришь налево, потом направо…». Содвинем же бокалы за время, когда мы начинали, за время, когда у нас не было пары брюк. Виват! Виват!.. Я пью условно. Диабет.

Колобашкин. Я привык всех сводить с ума. Но, кажется, я сам схожу. Послушай. Когда я тебя увидел — на тебе были чудные брюки. Добротные брюки. Я их будто сейчас вижу.

Ивчиков (удивленно). При чем тут брюки?

Колобашкин. Значит, брюки были! А пьес — не было! Потому что все их сочинила МАДАФ.

Ивчиков. Какая МАДАФ?

Колобашкин. Механическая муза. Машина времени. Которую я изобрел! И которую ты разбил!

Ивчиков. Нет, это ты серьезно?!

Колобашкин. Как то есть серьезно? Я изобрел! Я! Я!

Ивчиков. Подожди. Ты серьезно веришь, что ржавая железка, которую я, кстати, не разбил, а сдал в утиль, была муза?

Колобашкин (чуть не плача). Как — железка? Я привез ее к тебе домой. Мы переносились на ней. Мы сочиняли.

Ивчиков (с жалостью). Во-первых, не мы, а я. Во-вторых, ты действительно принес мне для вдохновения старый пылесос, ия силой фантазии своей представил, что это машина времени. Так мне было прекрасней сочинять.

Колобашкин. Я понял! Не было брюк. Не было машины. Была правда, которую ты резал полдня: даже не полдня, а два часа!

Ивчиков. Мне не нравится ваш тон, Серафим Серафимыч. Во-первых, сколько времени говорить правду… это, в конце концов, непринципиально. И вообще, мне надоел этот спор. Что ты хочешь доказать? Что не было ударов в жизни? Что…

Колобашкин. Были! Конечно, были и есть! Что ты! Я их отлично представляю — твои удары жизни: от жены — сиськой по голове!

Ивчиков. Позвольте вам выйти вон.

Колобашкин. Прости. Я выпил. Я больше не буду.

Молчание.

(Вдруг шепотом.) А Кира — здесь.

Ивчиков (испуганно). Ты что…

Колобашкин (хрипло). Я за ней теперь всюду езжу. Куда она, туда и я. Я фанатик. Сначала я любил писать. Потом МАДАФ, теперь мадам, прости за невкусный каламбур. Все мои любви — несчастны… Если в толпе веселящейся молодежи ты увидишь печальное лицо — это я.

Ивчиков (торопливо). Я рад, что она ушла от меня. Быть женой, ты прости уж меня… смелого человека, это почти профессия. Для этого нужно столько терпения и доброты…

Колобашкин. Кира велела сказать, что хочет видеть тебя.

Ивчиков (шепотом). Врешь.

Колобашкин (шепотом). Может быть. А может, и не вру.

Лида (появляется на возвышении). Вовуля-барабуля! Вову-ля-а-а-а-а-а-а!

Ивчиков (шепотом. Уже лежа на животе). У меня была трудная молодость! У меня все хорошо сейчас. (Начинает раздеваться.) У меня великолепная жена! Я люблю свою Лиду. Когда я слышу, что другие люди дурно живут со своими женами, я просто не представляю этого! Колобашкин (шепотом). Ты чего раздеваешься? Ивчиков (шепотом). Если я пойду в костюме, она меня сцапает. Дай мне свою тельняшку и кепку. (Переодевается .)

Лида (появляясь совсем близко). Вовик! Ты здесь, я чувствую! Где ты-ы-ы? Ау!

Ивчиков (в ужасе шепчет). Сцапает. Колобашкин (шепчет). Лезь в машину. Я буду тебя тащить.

Ивчиков, в кепке и тельняшке, залезает в деревянную машину Колобашкин, в трусах, с фотоаппаратом на животе, толкает перед собой деревянную машину с Ивчиковым. Они проезжают мимо Лиды.

(Стараясь независимо. Напевает) «Шажок-другой, шажок-другой — в мир большой… Шажок-другой, шажок-другой — в мир большой… Шажок-другой…»

Лида (вглядывается в них. Потом кричит торжествующе). Колобашкин! Колобашкин , не оборачиваясь, быстро толкает перед собой машину.

(Кровожадно) Колобашкин, остановись! (Бежит за ними)

Колобашкин убегает, толкая перед собой машину с Ивчиковым. Лида преследует их. Они исчезают. Вновь появляются. Колобашкин везет машину. За ним, уже догоняющая их, — Лида.

Колобашкин (Ивчикову). Атас! Включай мотор!

Ивчиков (в ужасе). Он деревянный.

Колобашкин. Включай быстрее. Там разберемся.

Ивчиков включает. И вдруг с ревом машина берет разбег.

Колобашкин прыгает в нее на ходу. С диким грохотом и криками «ура» они проносятся мимо Лиды. Уезжают.

Лида (бежит за ними). Не уйдешь! Владимир, вернись! Владимир, кому было сказано! Вернись! (Убегает)

Рев мотора. Все сильнее. Потом — безумный крик и грохот катастрофы. Тишина. Медленно выкатывается деревянное колесо, катится, катится и… падает. Возвращается Лида, толкая пред собой ошалевшего Ивчикова.

(Срывая с него тельняшку) А если бы я не заметила, что тогда?! Ведь этому шалопуту что?! Он разбился и даже не почувствовал. Ау тебя диабет! Ух ты! Приключения на себя захотел. (Напяливает на него белый костюм) Мало делов в юности понаделал?! До сих пор расхлебать не можем. Забыл, что ли, храбрец оглашенный?!

Лида помогает Ивчикову завязать галстук, накидывает ему на плечо полотенце и, взяв его под руку и чмокнув в щеку, уводит. Сцена пуста, только колышется синее полотно, изображающее далекое море. Возникает жалкий звук автомобильного гудка, будто кто-то нажимает на него из последних сил. Потом и он затихает. Только шумит далекое море.