/ Language: Русский / Genre:dramaturgy

Продолжение Дон Жуана

Эдвард Радзинский

«Комнатка с фотографиями была какая-то бездонная. Хотя солнце било прямыми лучами и окна были раскрыты — в конце комнатки царил густейший полумрак. И тут, в полумраке, начинались подвохи: в багетных рамах были выставлены гигантские фотографии женщин в натуральную величину. И то ли из-за неясности света, то ли из-за размеров, — но казалось, будто в рамах стоят отнюдь не фотографии, а самые что ни на есть натуральные женщины. Таково было это помещеньице, залитое полуденным солнцем. И вот в нем, за письменным столом, у окна, потонув в солнечных лучах, — сидел добродушнейший субъект. Русоволосый, ясноглазый, румяный, моложавый, но как-то ненадежно моложавый…»

Эдвард Станиславович Радзинский

Продолжение Дон Жуана

В полдень над городом нависло страшное июльское солнце. Сквозь распахнутые окна лилось оно в некую комнатку, на фотографии, развешанные по стенам. На фотографиях этих запечатлены были весьма забавные сцены: например, молодой человек целовал юную особу и сам же (!) из-за спины особы грозил себе пальцем; или зрелый мужчина и зрелая особа предавались поцелуям — и уже зрелый мужчина, воспарив над собою, — укоризненно грозил себе же пальцем; или печальный брюнет здоровался с самим собою, но уже с лицом самым развеселым. Под всеми этими художествами торчала рекламная полоска с надписью: «Двойное фото. Заказы принимаются на 25-е».

Комнатка с фотографиями была какая-то бездонная. Хотя солнце било прямыми лучами и окна были раскрыты — в конце комнатки царил густейший полумрак. И тут, в полумраке, начинались подвохи: в багетных рамах были выставлены гигантские фотографии женщин в натуральную величину. И то ли из-за неясности света, то ли из-за размеров, — но казалось, будто в рамах стоят отнюдь не фотографии, а самые что ни на есть натуральные женщины. Таково было это помещеньице, залитое полуденным солнцем.

И вот в нем, за письменным столом, у окна, потонув в солнечных лучах, — сидел добродушнейший субъект. Русоволосый, ясноглазый, румяный, моложавый, но как-то ненадежно моложавый. Перед ним, прямо на столе, возвышался огромный портфель. Субъект был погружен в раздумье.

Застрекотал телефон… Как приговоренный, субъект горестно вздохнул и поднял трубку:

— Алло.

В трубке засмеялись, а потом кто-то развязно спросил:

— Это фотография?

— Она самая, мужчина.

— Товарища Лепорелло можно к телефону?

Субъект за столом вытер пот со лба и сказал:

— Вы, видимо, просите соединить вас с Леппо Карловичем Релло? (В трубке молчали.) А по какому вопросу, поинтересуюсь?

Голос в трубке. А — по личному.

Субъект. Но Леппо Карловича нету!.. У него совещание по багету, а прием по личным вопросам с двух до пяти на той неделе… Вас записать?

Голос в трубке. Странно. Я, например, занимаюсь личными вопросами три тысячелетия и все решить их не могу. А ему с двух до пяти достаточно!.. Может, он у нас не лакей, а гений?! (Голос захохотал, а потом добавил грубо.) Ну вот что, морда, передай ему, чтобы приходил к двум сегодня в ЦПКиО. Ждут его!

Гудки в трубке.

— Он… он, — застонал субъект.

Городской парк в два часа дня. Тусклое солнце висит над рекой, но нет прохлады от реки. Где-то играет музыка между чахлыми деревьями, и где-то, наверное, людно, празднично. Но здесь, в каком-то выморочном уголке парка, только пустая раскаленная асфальтовая площадка, и никого. Кому нужна эта бессмысленная площадка? Все устремились туда, в чахлые кущи, в тень. Здесь, на этой площадке, и появился человек. Он вышел на ходулях, он был одет в камзол и длинный плащ, драпировавший его ходули. Но в тот субботний день такой наряд мог и не показаться странным, ибо в парке происходил карнавал. И действительно, человек на ходулях остановился, достал из-под плаща мегафон и равнодушно прокричал свои объявления: «В семнадцать тридцать на массовом поле откроется бал-маскарад „Юность твоя и моя“. В двадцать часов на веранде танцев вечер из цикла „Разрешите с вами познакомиться“. А в зеленом театре цирковое представление „Летние узоры“. В это время с тележкой с мороженым показалась хорошенькая женщина. Она остановилась, взглянула на человека на ходулях и заулыбалась, как улыбаются при виде клоуна.

Человек (с выражением добра и горя). Который час?

Женщина. Сорок минут.

Человек. Какого?

Женщина. Нашего… закрываемся… На маскараде работаете?.. Что вы так на меня смотрите?

Человек. Не вспомнила меня?

Женщина. Что-то вертится. Голос у вас приятный, не резкий. Все орут, орут… А вы на саксе на веранде играете? Нет? Да!.. А-а-а! Вы — завпроизводством в пивбаре? Нет? Да? А-а-а! Вы в метро ко мне пристали… еще врали, что дипломат в Алжире…

Человек. Солнце… Колонны, портик… ты прокралась в мою комнату — „легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала. Скромница, из-за нее ты мало боролась со мной“.

Женщина (завороженно). Мне снилось это…

Человек. Я люблю тебя.

Женщина. Это правда? Это правда?

Человек. В любви не бывает лжи. Любовь всего лишь пламя, и если от твоих слов оно разгорается — то это не ложь, а ароматные поленья, сухой хворост. (Целует ее.)

Женщина. А я ведь еще не старая? В меня ведь можно влюбиться? (Она начинает катать перед собой тележку, повторяя.) Я ведь еще не старая… в меня ведь можно влюбиться…

А человек на ходулях уже приковылял к новой женщине. Та шла неторопливо по аллее, читая на ходу книгу, когда он возник перед нею.

Женщина. Что вы так на меня смотрите?.. Послушайте, меня раздражает ваш взгляд… банальный… наглый взгляд.

Человек. Не надо… Ты вспомнила… Сколько я тебя не видел?.. Три тысячи лет… Луна над морем… Незамутненные ручьи… Бег фавна… А твой жадный детский рот…

Женщина. Боже, это мне снилось сегодня.

Человек. Я люблю тебя.

Женщина (закрывая глаза). Еще… еще…

Человек. Я люблю тебя…

Женщина (как в бреду). Истосковалась я… вот честное слово, просыпаться не хочется… Ведь вроде все есть. А иногда проснешься и думаешь: да пропади ты все пропадом…

Появляется уже несколько женщин. Они окружили человека на ходулях, а он, медленно двигаясь на своих ходулях и повторяя как заклинание: „Я люблю… тебя…“, увлекает их всех за собой, как тот волшебный крысолов с волшебной дудочкой.

Бьют часы — семь. С последним ударом человек возвращается один, глядит на часы и произносит: „Однако“. Тогда из-за дерева начинает выдвигаться тот самый субъект с портфелем. Он появился прежде, но прятался в тени деревьев, и вот теперь, нехотя и вздыхая, он выдвинулся вперед. Человек на ходулях посмотрел на него равнодушно.

Субъект (угодливо). Наверно, трудно на ходулях, мужчина?

Человек. А сам попробуй.

Субъект. А зачем мне это? Мне, я так вам скажу, хлопот хватает и на своих двоих.

Человек. А на ходулях ходить полезно — выглядишь необычно и, что главное — повыше окружающих. А ведь живем-то в конечном итоге для этого, а? Что?

Субъект. Пустое вы сейчас сказали, мужчина. Я вам так отвечу: „Удивлять людей — штука неблагодарная, себя уморишь, а людей не удивишь“ — пословица.

Человек. А ты пословицу свою…

Субъект. А чего это вы меня на „ты“?

Человек. Асам знаешь. (Наклонился, шепчет.) Знаешь, а, сукин сын?.. Лепорелло!

Субъект (отступив, тоскливо). Не знаю! Ничего я не знаю, мужчина! (Кричит.) И почему вы решили, что меня зовут Лепорелло?

Человек (вдруг соскочил с ходулей и схватил Лепорелло за горло). Дурака из меня делаешь!

Лепорелло (истерически ). Я вас не знаю! Я просто пришел поглядеть из любопытства! Кто же это, думаю, мне звонит. Отпустите!

Человек (шепчет ). Ты сразу понял, что звоню я, Лепорелло, а все-таки понадеялся: вдруг ошибочка… Но когда ты увидел мою голову, вознесенную к небесам, мое лицо — прекрасное, слегка постаревшее лицо…

Лепорелло. Попрошу держаться в рамках! И вообще, мужчина, вы о чем-то все говорите, а я вас не понимаю!.. (Раздельно.) Я заведую фотоателье. Я иду парком на совещание!.. Вам понятно? (Жалостливо.) Фотографировать — одни неприятности. Люди видят себя ну совершенно иными, чем они есть на самом деле. Брюнет к тебе с претензией, почему запечатлели чересчур темным, блондин — почему он вышел светлым, лысые хотят быть на фото с волосами, а толстые… — сумасшедший дом! Я пошел. (Ион побежал.) Отпустите! Я вас не знаю!

Человек догнал его в два прыжка.

Если вы у нас фотографировались, если у вас жалоба — предъявите квитанцию! Ну, где ваш квиток? Где? Нету! Значит, дел у вас ко мне никаких! И с приветом, Вася!

Человек (не выпуская его). Я очень постарел, я не похож на себя?

Лепорелло. Непохожи! Совсем непохожи! Я вас не помню. (Кричит.) Отпустите!

Человек. Ах, не помнишь! Сукин сын! А тысяча шестьсот тридцать второй год! (Награждает его оплеухой.) А река Гвадалквивир! Этот хрустальный рубеж между Севильей и Трианой ты тоже не помнишь? (Оплеуха.)

Лепорелло. О, как я жил! (Стонет.) Я жил без вас спокойно двести лет!

Человек. Смотри! Уже начал вспоминать. А Торребланка, где начиналась Севильская мостовая? (Мечтательно.) Запах апельсиновых деревьев… Забыл? (Оплеуха.) А Кармонские ворота? Сколько раз мы въезжали с тобою через них в Севилью! А вот пошли глухие речные улицы! Ты их тоже забыл, Лепорелло?! (Оплеуха.) Мы увезли туда с тобою в тысяча шестьсот сороковом году жену графа де Салданья. Реал де Монсарес… не помнишь? (Лупит.)

Лепорелло (кричит). Помню! И как вы проткнули на дуэли ее мужа! Все помню!

Человек (неловко). Разве?.. (Одушевляясь.) Какие у нее были ноги! Длинные, как лебединые шеи… Такие ноги за три тысячи лет я видел только у Прекрасной Елены. (Элегически.) А вот перед нами улица Лампады. Там мы увидели впервые маркизу де Тариф.

Лепорелло. Да, да… Кстати, ее мужа вы тоже… на дуэли…

Человек. Разве? (Воодушевляясь.) Ах, цвет ее кожи! Редчайший цвет паросского мрамора из древних каменоломен. Помнишь, как мы первый раз крались к ее дому? Час свидания! Мы двигались в самый страшный час для прохожих в Севилье… Кстати, какой час в Севилье считался самым страшным для прохожих?

Лепорелло (опомнился). Я не знаю, ничего я не знаю, мужчина! Я и не был ни в какой Севилье, я заведую фотоателье! У меня совещание по багету, а вы меня задерживаете. (Кричит.) Некорректно!

Человек (сопровождая оплеухами). Ну что же, мы не гордые, мы напомним. Самым страшным часом (бьет) для прохожих в Севилье (бьет) было десять часов вечера зимой (оплеуха) и одиннадцать часов ночи летом. В это время — что?

Лепорелло (стонет). Не надо меня бить…

Человек. В это время (лупит) разрешалось горожанам выливать помои из домов прямо на улицу. Ну, вспомнил? (Оплеуха.)

Лепорелло. Вспомнил, ну конечно, вспомнил.

Человек. Еще бы тебе забыть? Сколько дерьма осталось на наших плащах и шляпах, сколько раз мы стойко молчали, приставив к окну лестницу, когда сверху лилось… Но мы не смели проронить ни звука — честь женщины! О, ратный труд любви!

Лепорелло. Вспомнил! Все вспомнил, сударь!

Человек. Да, но все изменилось в Севилье! (С грустью.) И теперь уже не выльют тебе горшок на голову зимой в одиннадцать часов вечера… Иные времена, иные песни… Не так ли? Как ты думаешь на этот счет, Лепорелло?

Лепорелло (угодливо). Так же, как и вы. Все изменилось, сударь.

Человек. Ой ли? А нравственность? Скажи, что ты о ней думаешь?

Лепорелло. Я, сударь, скажу смело: я думаю о нравственности и обо всем прочем — ну точно так же, как думаете вы!

Человек. Я просто не нарадуюсь на тебя… (Взяв его под руку.) Ездил я недавно на курорт: почки!.. И что я там вспомнил, как ты думаешь?

Лепорелло. Что?!

Человек. Как в двадцатом году до новой эры, две тысячи лет назад, я лечил… кстати, тоже почки… на грязевом курорте в Вайях. Ты вспомнил?

Лепорелло. Вспомнил! Все вспомнил!

Человек. Ну, кто там был тогда? Карлик Луций, молодой Агриппа Постум, Цицерон, конечно… Море, пляж… собирались у меня, беседовали, но эти разговоры, Лепорелло, меня просто выводили из себя. И я, помнится, тогда написал следующие стихи:

„Всякий готов обсудить здесь любую красотку,
Чтобы сказать под конец — я ведь и с ней ночевал!“

И вот через две тысячи лет я слышу точно такие же речи.

Лепорелло. Ужас! Ничего не изменилось.

Человек (возмущенно). То есть как?.. А изюм?

Лепорелло. Что?!

Человек. Изюм! В семнадцатом веке, если ты помнишь, я прикладывал к лицу изюм, чтобы цвет лица был посвежее. А сейчас оказалось, что все это была липа. Медицина это выяснила. И теперь я обхожусь без изюма. Отсюда можно заключить что, Лепорелло?

Лепорелло. Что все-таки многое изменилось, сударь.

Человек. Осталось совсем немножко тебя пошколить, и из тебя получится отличный слуга. А пока, Лепорелло, я так и не услышал от тебя, как меня зовут, и я огорчен! Ну, кто я? Я жду!

Лепорелло. Вы… вы… (Он знает, что произнеси имя, и это конец.) Я… у меня совещание…

Пытается убежать, человек схватил его.

Я позову на помощь! Отпустите сейчас же!

Человек. Зови! (Лупит его.) Ну, что же ты не зовешь? (Новая оплеуха.)

Лепорелло. Я вспомню, я все вспомню, и тогда вы меня отпустите?

Человек (глухо). Вспоминай, Лепорелло, я жду.

Лепорелло. Вы… вы… Я познакомился с вами… ну, например, триста двадцать лет тому назад…

Человек. Ну что же, действительно это было одно из наших с тобою знакомств.

Лепорелло. Вы носили тогда титул… вы были сыном сеньора Алонзо Хуфте Тенорио, и вас звали…

Человек. Побыстрее, Лепорелло. (Замахнулся.)

Лепорелло. Дон Жуан!

Человек. Вот видишь, Лепорелло, ты вспомнил: в семнадцатом веке меня действительно звали Дон Жуан. А ты был кем? Моим?.. (Замахивается.)

Лепорелло. Вашим слугою!

Дон Жуан. И как тебя звали тогда, в семнадцатом веке?

Лепорелло. Лепорелло.

Дон Жуан. Вот видишь, как нехорошо. Ты притворяешься заведующим фотоателье Леппо Карловичем Релло, а на самом деле ты попросту Лепорелло, слуга Дон Жуана. Ай-яй-яй! Выходит, ты лгун, а еще хотел звать на помощь честных людей… Ну, ведь и это далеко не все… Мы встретились с тобой куда пораньше, а ну-ка вспоминай! (Замахнулся.)

Лепорелло. Вспомнил! Мы встретились с вами в тысяча двести седьмом году.

Дон Жуан. Действительно. Далее…

Лепорелло. И вас тогда звали граф Роберт Проклятый.

Дон Жуан. Было… Было…

Лепорелло. Вы соблазнили тогда Анну, монахиню из рода де Салданья. Излишне говорить, что ее отца, сеньора де Салданья, на дуэли…

Дон Жуан. Разве? Ах! Какая у нее была талия, Лепорелло! И вот этот переход от талии к бедру, благородная линия коринфской амфоры… Кстати, как тебя звали тогда, в тринадцатом веке?

Лепорелло (после паузы ). Сганарель.

Дон Жуан. Ах, какой нехороший. Оказывается, ты имена меняешь, как перчатки, из века в век, а еще хочешь звать на помощь! Да! Но мы ведь и куда пораньше с тобою виделись… Не томи. (Замахивается.)

Лепорелло. В девятом веке вы были братом короля Альфонса.

Дон Жуан. Братом — короля!

Лепорелло. И вас звали Обри Бургундец.

Дон Жуан. И это было…

Лепорелло. Кроме прочих, вы соблазнили тогда герцогиню Изабеллу, ну, а ее мужа, герцога Гонзальво… излишне говорить…

Дон Жуан. Разве? (Мечтательно.) Изабель… Изабель… Как пахнут волосы у женщин! Можно забыть все, Лепорелло, но запах подушки после той ночи в восемьсот тридцать седьмом году в Бургундии — он навсегда со мною.

Лепорелло. Я хочу заметить, что этот герцог Гонзальво, муж Изабеллы, и был ваш первый Командор.

Дон Жуан. Что ты мелешь?

Лепорелло (упрямо). Герцог Гонзальво, командор ордена Калатравы!

Дон Жуан (орет). Заткнись!

Лепорелло (увертывается от его оплеух, они бегают по сцене). Сначала вы его проткнули на дуэли, потом ему поставили памятник в монастыре (увертываясь), и, помнится, как-то проходя мимо ограды, вы в шутку попросили памятник посетить спальню его супруги, где вы в ту ночь намеревались…

Дон Жуан (бегая за ним). Заткнись, олух!..

Лепорелло. Ну, почему же так, сударь? Вы сами просили все вспоминать… Некорректно!

Останавливаются оба и тяжело дышат. Дон Жуан держится рукой за сердце.

Так что уточняю: в девятом веке Командор был мужем герцогини Изабеллы, в тринадцатом веке Командор был отцом той монахини из рода Салданья, Анны… в семнадцатом веке Командор был то ли мужем… то ли отцом… я уж запутался… Стольких женщин вы соблазнили в семнадцатом веке…

Дон Жуан (вновь бросаясь за Лепорелло). Олух!

Лепорелло (убегая). Но я точно помню, что этот самый Командор во все века являлся к вам с кладбища и за руку утаскивал вас в преисподнюю.

Дон Жуан. Подлец! Ты! Ты! (Поймал, бьет его.)

Лепорелло визжит.

Прости! Нервы. Я хочу, чтобы мы побыстрее подошли к истокам нашей дружбы, а ты все — командор, не командор. Продолжим. Итак, мы миновали девятый век, и наконец о, Рим!

Лепорелло. Да! Я служил вам в Риме.

Дон Жуан. С двадцатого года до новой эры. И это было! О, беспощадная река времени… А как мы жили с тобой в Риме!

Лепорелло. Прямо скажу, неплохо, сударь! Шикарный дом у Аппиевой дороги… А сколько у вас было почитателей! Вы были тогда известным поэтом. Черт! Фамилия! Вот память!

Дон Жуан (насмеитиво). Забыл! (Замахнулся.)

Лепорелло (нехотя). Овидий.

Дон Жуан. Ну вот, и это тебе пришлось вспомнить. „Рим! Цезаря форум, Весты храм хранит огонь… Вот Палладий — древнего Нумы дворец…“

Лепорелло. В Риме вы соблазнили то ли внучку императора Августа, то ли его дочку… Нет, их обеих. Помнится, кстати, их обеих звали — Юлия!

Дон Жуан. Разве? О, Юлия-младшая и Юлия-старшая!

Лепорелло. Кстати, их отца, императора Августа, вопреки своему обыкновению, вы не проткнули на дуэли. Напротив, он выслал вас в холодную Скифию… То ли за Юлию-старшую, то ли за Юлию-младшую, то ли за них обеих?..

Дон Жуан. Разве?.. О, божественная Юлия-младшая! Этот взгляд… А русалочья косинка… А прохладная нежность ладони… Агрудь… Помню все. Жаркий полдень, она молча распустила пояс. (Замолчал, грезит.) „О, боги, чаще бы так проходили полудни мои…“ Да, но мы пропустили восемнадцатый век, Лепорелло…

Лепорелло (нехотя). 5 восемнадцатом веке вас, естественно, звали Казанова, сударь.

Дон Жуан. Именно… А теперь, Лепорелло, осталась всего одна встреча, наша первая, начало — истоки, так сказать. Я жду: юность, цветущая юность!

Лепорелло (хмуро). Троя.

Дон Жуан. Великая Троя. О, как это все было давно! Три тысячи лет без малого! И как это было недавно. Юность! Порывы!.. Кстати, ты был тогда кем?

Лепорелло. Вашим слугою.

Дон Жуан. Моим рабом, лгун! И тебя звали как?

Лепорелло. Калатинион или Каталиной — кто как!

Дон Жуан. Вот видишь! Ты и раб к тому же! Да еще у тебя целых четыре фамилии! Ужас! А меня как звали тогда? Ну, побыстрее!

Лепорелло. Вас звали Парис — сын царя Приама.

Дон Жуан. Да! Это было мое первое явление в этом мире. О, высокие облака детства, сиреневая мгла в расщелинах гор, прозрачные ручьи и тяжкий грохот волн у изголовья! Как я был молод тогда и как я верил в жизнь… Я думал, что жизнь — это пир, где все время несут, несут… блюда.

Лепорелло. А как красивы вы были и куда только все подевалось? Ну, ясное дело, молодость. Когда я вас увидел в Трое, вам было лет двадцать?

Дон Жуан. Восемнадцать. Восемнадцать лет — бывает же такое!

Лепорелло. Кстати, сударь, сколько вам в этом веке?

Дон Жуан. Побольше.

Лепорелло (мстительно ). А именно?

Дон Жуан. Видишь ли, мерзавец… с каждым столетием мне начисляется… За три тысячи лет набежало… Ну, сколько ты мне дашь?

Лепорелло. Тридцать семь.

Дон Жуан. Идиот! Мне тридцать шесть, подлец… Ну, финита, ты вспомнил все!

Лепорелло. Тогда, сударь, я двинусь, пожалуй. До скорого!

Дон Жуан. Не-а.

Лепорелло. То есть как? Я ухожу! Я предупреждал! У меня совещание по багету.

Дон Жуан смеется. Лепорелло пытается уйти, но не может оторвать ног от земли.

Дон Жуан. Или ты действительно все забыл, или ты опять строишь из меня идиота! Сукин сын! (Раздельно.) Я пришел, а ты все вспомнил. Не хотел вспоминать, но заставили. И теперь восстановлены наши вековые отношения. У нас опять гармония: Дон Жуан и его слуга — Лепорелло. А куда же слуге без приказа?

Но Лепорелло все пытается уйти.

(Вдруг завопил.) Болван! Прохвост! Ты кончишь играть на нервах?! Подай ходули!

Лепорелло. Но я не могу вам служить…

Дон Жуан. Что?!

Лепорелло (смешавшись ). То есть не то что не могу… просто некоторые обстоятельства… так сказать, осложнения… Я все-таки заведую фотоателье, и вообще… Сударь, может быть, обойдетесь без слуги, а? Ну зачем я вам в этом веке? Ну, в прежние времена — понятно, без слуги даже как-то неудобно. А сейчас? Ну, я понимаю, когда были латы, камзол, я охотно вам прислуживал, но помогать вам надевать брюки… (Яростно.) Зачем вы воскресились? Почему вам не лежалось в земле? Все лежат — люди как люди.

Дон Жуан (задумчиво). Если бы знать. (Вдруг яростно.) Негодяй! Его держат из-за меня на свете! Прохвост! Из-за меня он видит солнце вновь и вновь три тысячи лет подряд! И он еще…

Лепорелло. А я не хочу! Опять бессонные ночи! Опять ваши женщины! И наконец, побои!

Дон Жуан. Ну полно, полно…

Лепорелло. И когда меня только не били из-за вашей милости: на рассвете! В полдень! На закате! В меня били, как в бубен, а вы в это время предавались любовным утехам! И так три тысячи лет подряд! Я вас спрашиваю: будет ли просвет? Сударь… отпустите, прошу.

Дон Жуан молчит.

Ну, еще бы, ведь, кроме меня, вы никому не нужны. (Гаерски.) Дожив до таких лет! Вы никому не нужны!

Дон Жуан. Ерунда, Лепорелло. Каждый человек кому-то нужен. Гробовщику, продавцу в винном отделе, который на тебе благосостояние строит, и, наконец, червяку в земле — твоему червяку. (Помолчав.) Вокруг все время толпа — а умирать-то все равно одному… (Помолчав.) Хватит! Рассказывай, как ты жил без меня, Лепорелло, эти двести лет.

Лепорелло. Прямо скажу, сударь, хорошо!

Дон Жуан. Женат, конечно, отдельная квартира, дача, дети?

Лепорелло. Именно.

Дон Жуан. Во все времена, даже когда ты был рабом, — ты умел устраиваться в жизни. У тебя всегда были семья, дом, знакомый центурион, ибо ты всегда искал в жизни определенности. Пока я был молод… ну, там в Риме или девятом веке… я тебя за это презирал… А сейчас меня тянет к этому. Годы все-таки — тридцать девять.

Лепорелло. Вы сказали — тридцать семь.

Дон Жуан (награждает оплеухой ). А может быть, жениться, а?

Лепорелло. Вот новость! А в Севилье… в Париже… в Кызыл-Орде, на Командорских островах… — где вы только не женились!

Дон Жуан. Да нет, сделать это серьезно — навсегда. Хватит мгновенных встреч! Яростных романов! Надоело. Вот я сейчас вспомнил жизнь, Лепорелло, и подумал: „Боже — сколько отдано сил! Сколько пролито крови! Сколько нервных клеточек потеряно! И ради чего!“

Лепорелло негодованием ). Тьфу!

Дон Жуан. А ведь я мог стать великим ученым! Какой-нибудь Архимед, Плиний-старший, Ларошфуко! Ты помнишь, когда я учился в Саламанке в тысяча шестьсот семнадцатом году — как меня ценил… ну, этот магистр… ну, как его…

Лепорелло. Жену и дочь которого вы…

Дон Жуан. Разве?..

И тут в аллее появляется красивая, хотя и несколько полноватая — в общем, цветущая красотка. Она бросает страстный взгляд на Дон Жуана.

Лепорелло (подмигнул). Какова?

Дон Жуан (мрачно). Толстая курица.

Лепорелло. Насколько я помню, это качество вас никогда не отпугивало.

Дон Жуан. Ужас. А талия — рукой не обхватить… Нет, Лепорелло, — баста. Надоело. (Вслед красотке.) Ну, погляди беспристрастно, ну что в них хорошего? Низкорослые создания, чересчур короткие ноги, толстые плечи, какие-то наросты на грудной клетке! Кошмар!.. Нет, знаешь, жениться мне тоже не подходит. Пора отдохнуть… уединиться… Куплю дачу где-нибудь под Сыктывкаром и наконец спокойно подумаю впервые за три тысячи лет…

Лепорелло. А вы не издеваетесь?

Но Дон Жуан уже не слышит. Он встал на ходули и, запрокинув голову, глядит на солнце. И выражение добра и горя вновь на его лице.

Дон Жуан (бормочет). … Открытьглаза… утром… после тьмы. (Очнулся.) Только мне надо где-то сменить костюм. Пропах ладаном… и кровь на воротнике. Этот мерзавец вечно хватается за горло… Ну, двинулись.

Лепорелло. Куда?

Дон Жуан. К тебе домой, естественно, я так соскучился по уюту.

Лепорелло. Ни за что. У меня жена, дочь-невеста…

Дон Жуан. Негодяй! Да как ты смеешь! Дом друга…

Лепорелло. Я все понимаю, но — нетушки.

Дон Жуан. Тупица! Я битый час тебе твержу, что женщины…

Лепорелло. Сударь, я вас знаю не одну тысячу лет… Сейчас они вам опостылели, а через час… Убейте, но домой не поведу. Хотите переодеться, идемте в фотографию!.. Сотруднички все равно на совещании по багету… Одевайтесь там, раздевайтесь, хоть на голове там стойте!

Дон Жуан. Осел! Ничтожество!

Лепорелло. Кстати, как обращаться к вам в этом веке?

Дон Жуан. Не понял.

Лепорелло. Ну, Овидий? Дон Жуан? Парис? Казанова? Или в этом веке у вас какое-нибудь новое имя?

Дон Жуан (подумал). Знаешь, все-таки Дон Жуан… Хотя, почему не Парис?.. Впрочем… век скоростей, ему созвучна краткость — Д. Ж. Зови меня сокращенно, Лепорелло. Это имя как бы новое и… вместе с тем… Д. Ж. — отлично!

Они расположились в той самой бездонной комнатке. Д. Ж. в черной куртке фотографа полулежал в кресле.

Как хорошо… Я так намерзся, Лепорелло. Ночь, холодище, а ты лежишь себе в дрянном камзольчике.

Лепорелло. А вы разве… не?.. (Жест под землю.)

Д. Ж. (с негодованием). Никогда!.. Страшно, ты сидишь, а за окном солнце… и вот будет то же окно, и вновь будет солнце, но без тебя! (Лихорадочно.) Главное — понять тайну!.. Ну отчего я без конца появляюсь… Может быть, старуха Земля тоскует, а? Ну, конечно! Старуха тоскует, а? Ведь точно? Земля — мать. И она любит меня, как блудного сына, а? В этом ее женское начало! Такого сына корят, но им любуются и ждут! Ведь так? Согласись, сколько моралистов ходило по земле: какой-нибудь Франциск Ассизский, святой Маврикий, Катон — кто их помнит? Специалисты… А останови на улице любого и спроси, кто такой Дон Жуан?.. Но тогда почему я исчезаю? Отчего?! (Он обернулся и вскричал.) Глаза! Там глаза!

Д. Ж. схватил лампу и осветил глубину комнаты и застыл: в свете становятся видны бесконечные портреты женщин. Они стояли в рамках, совсем будто живые. И какой-то почти наглостью было присутствие среди них толстой красавицы, которую Д. Ж. отверг в парке и которая теперь как ни в чем не бывало радостно улыбалась ему. Д. Ж. обвел глазами портреты и вздрогнул. Он увидел в стороне еще портрет, но только прикрытый материей. Мгновение он смотрел на него, а потом резко отвернулся.

(Указывая на открытые портреты.) Кто это?..

Лепорелло. Точнее, что это?.. Это наша продукция. Называется, сударь, „натюрель“ или „в натуральную величину“, один к одному.

Д. Ж. А отчего одни женщины, подлец?

Лепорелло. Сами удивляемся, сударь. Обычно в „натюрель“ у нас фотографировались чемпионы или генералы, а тут за неделю перед вашим появлением — вдруг пошли одни бабы… одни бабы! И все требуют в „натюрель“, в „натюрель“… А где взять багет? Я вон совещание…

Д. Ж. (прервал). А это что за мерзость? (Он указал на торчащие бумажонки в уголках рамок.)

Лепорелло. Это квитки, сударь. Там адресок указан, затем фамилия, имя, отчество.

Д. Ж. И телефончик, да? Какое нахальное, однако, местечко. Я назвал бы его донжуанское местечко. (Заорал.) Лепорелло, но как забилось сердце! Нет! Как забилось! Чу, пошла нежность! Целит, целит, мерзавец Амур! „О, сколько смертей перенес из-за тебя, миролюбивый Амур“.

Лепорелло. Сударь, никак начинается?

Д. Ж. (заводясь). Вон та… Первая с краю… На кого она похожа? Господи, ну конечно, Рим, двадцатый год до новой эры. „Ты, что готова создать тысячу разных причесок, ты, Кипосида…“ Лепорелло, живо неси ее квиток…

Лепорелло делает шаг.

Стоп! (Указывает на вторую.) Да это же Корина! Лепорелло, ты ее помнишь? „Стан так пышен и прям, юное крепко бедро“… Корина! Я изнемогаю!

Лепорелло. Нести квиток? (Бросается к портрету.)

Д. Ж. Стоп, мерзавец! (Разглядывает третью.) Где же я видел эту родинку над губой? Это же тысяча шестьсот двадцать шестой год, жена магистра! Надо опустить глаза — сердце разорвется. (Он опускает глаза с усилием, и тотчас его вопль.) Ноги!

Лепорелло (испуганно). Что случилось, сударь?

Д. Ж. Я узнал их! (Указывает на следующий портрет.) Они мне снились в гробу, эти ноги графини Реал де Монсарес!

Лепорелло. Сударь, а может, по граммульке?

Д. Ж. К ней! Тащи ее квиток! Немедля! О боги! Я изнемогаю!

Рука Д. Ж. мечется между портретами, и несколько обезумевший Лепорелло мечется за его рукой.

Стоп, болван… вон та еще прекраснее. О, радость нового лица! О, этот восторг, когда ты чувствуешь трепет зарождающейся страсти. Вот она еще чужая, и ты сам еще чужой для этих губ, для этих зубок, щек… и вот уже свершилось! Все уже живет тобою! И нет одиночества! (.Наконец его рука замирает перед портретом толстой красавицы.) Однако?! Неужто?! О боги! Маркиза де Тариф! Ты ее узнал, Лепорелло?

Лепорелло. Я ее узнал, но…

Д. Ж. Амур-предатель! Попал мне в сердце! Гляди — ей тридцать пять, как минимум, а как чарует! Это благородное вино, выдержанное временем в старинной амфоре. (Орет.) Хватай ее квиток и немедля к ней! Что ты уставился?

Лепорелло. Но, сударь… Час назад мы встретили ее в парке и вы соизволили определить ее „толстой курицей“.

Д. Ж. И ты это снес? Ты не удавил меня?! Сказать такое о подобной богине!

Лепорелло. Вы даже отметили, сударь, что она так толста — рукой не обхватить!

Д. Ж. А зачем?! Зачем ее обхватывать одной рукой, если у меня их две?! (Восторженно разглядывая.) Нет, какая мягкость линий! Никаких углов — сплошной овал! И при такой коже! Вот на ком надо жениться. У нее хороший характер — весела как птица! К ней, Лепорелло!

Лепорелло бросается к портрету маркизы де Тариф.

Стоп! Да подожди ты! (Кивнул на бесконечно звонящий телефон.) А почему у вас все время так мерзко звонит телефон?

Лепорелло. Это из главка, сударь, меня разыскивают. Там совещание по багету.

Д. Ж. (усмехнулся ). Ты думаешь? А ну-ка, сними трубку.

Лепорелло (послушно снимает). Алло, вас слушают.

Женский голос. Париса можно?

Лепорелло. Париса?

Д. Ж. (удовлетворенно). Началось. (Экзальтация его уже медленно спадает.) Спроси, кто…

Лепорелло. Кто у телефона, поинтересуюсь?

Женский голос. Корина.

Д. Ж. Из Трои или из Рима?..

Лепорелло. Вы из Трои или из Рима, женщина?

Женский голос. Из Рима.

Д. Ж. (зевая). Ну, конечно, это Корина, „у которой стан так пышен и прям, юное крепко бедро“… Скажи, что я…

Лепорелло (находчиво, в трубку). Парис в пути, женщина!

Женский голос (страстно). Передайте Парису, что я жду его!

И вновь звонок телефона.

Лепорелло. Алло.

Другой женский голос. Овидия можно?

Д. Ж .(совсем вяло). Скажи…

Лепорелло (демонстрируя понятливость). Он на пути, женщина! (Повесил трубку.) Сударь, она тоже сказала, что ждет вас.

И снова звонок, бесконечный звонок телефона. Лепорелло хочет поднять трубку, но Д. Ж. с несколько брезгливой гримасой жестом его останавливает.

Д. Ж. Уже надоело. (Зевнул.) Все надоело. (И погружается в свою задумчивость.)

Лепорелло (кивнув на звонящий телефон.) Что все это значит, сударь?

Д. Ж. (совсем сонно). Я сам сообразил это только в семнадцатом веке… нет, даже в восемнадцатом, когда я был Казановой. Короче, все, кого я любил, не умирают.

Лепорелло ужасе). Как — все?!

Д. Ж. (виновато ). Да, они рождаются вновь и вновь, но под другими именами, даже с другими лицами. Но я их всегда узнаю по взгляду: завороженный, грезящий взгляд, будто опрокинутый в себя… Они вспоминают… Они не могут забыть любовь Дон Жуана, ночь Дон Жуана… И они живут опаленные, с этим взглядом, и вечно ждут. И стоит мне объявиться на свете — они устремляются мне навстречу… Сейчас они, должно быть, тоже уже собираются.

Лепорелло (задрожал). Куда… собираются?

Д. Ж. Ну и отупел ты, братец, за двести лет. Сюда собираются! (Декламируя.) „И они идут на свидание с Дон Жуаном, с Парисом, с Казановой — кто с кем, каждому свое“.

Лепорелло (бросился к окну, взглянул вниз и в ужасе отступает). Сударь! Там толпа!

Д. Ж. (подойдя к окну). Ну разве это толпа… Толпа еще соберется. (Скучно.) Мои любимые! Мои прекрасные! Я, как полководец, собравший ветеранов… „Прощайте, вы, пернатые войска…“

Лепорелло. Надо бежать. Пока не поздно! Скандал на мази, я чувствую!

Д. Ж. Я не могу бежать, Лепорелло, ты знаешь. У нас здесь осталось главное…

Лепорелло. Вы о чем, сударь?

Д. Ж. Не притворяйся, мерзавец! Ты понял.

Лепорелло (торопливо). Я ничего не понял! Вы послали меня к маркизе де Тариф! Все! Я иду! Адью!

Д. Ж. (дрожащим голосом, указывая на портрет, прикрытый холстом). И все-таки, Лепорелло, кто там?

Прыжком он бросается к холсту. Лепорелло тоже прыжком, ловя последнее мгновение, прикрывает ему дорогу. Они борются.

Лепорелло. Это не она!.. Клянусь!., д. ж. (истошно). Уйди, убью мерзавца!

Отшвыривает Лепорелло, сбрасывает покрывало с портрета.

О, боги! Елена! Я так и знал!

Лепорелло. Это… Елена?! Ха-ха-ха!

Д. Ж. Прекрасная Елена…

Лепорелло. Это Прекрасная?! Хо-хо-хо! Да это же наша сотрудница! Ой, надорву животик! Елена?! (Кричит.) Я перепутал! Вы — не Дон Жуан! Вы — Дон Кихот! Вам Санчу Пайсу нужно!

Д. Ж. (разглядывая портрет). А я давно постиг тайну Дон Кихота. Сервантес говорил, что записал книжку со слов безумца в смирительной рубашке по имени Дон Кихот. А это не был безумец, это был, как и я, рыцарь, явившийся в мир через сотни лет после своих подвигов и узнавший в посудомойке свою Дульсинею. (Кричит.) Елена! Ее носик! Как это было пленительно — увидеть среди идиотски правильных греческих носов вот этот легкомысленный, будто подмигивающий солнцу носик! Ты узнал этот носик? (Замахнулся.)

Лепорелло. Узнал, узнал.

Д. Ж. А стан? Этакая девочка-рюмочка… Ну, стан ты хотя бы…

Лепорелло. Узнал… узнал.

Д. Ж. Решено! Немедля! Я пишу ей письмо, а ты отнесешь. (Пытаясь прийти в экстаз.) Неужели она будет моею? Всю жизнь! Это божество!

Лепорелло (отойдя на безопасное расстояние). Нет, сударь…

Д. Ж. Не понял?

Лепорелло. Я не могу отнести ей ваше письмо… То есть могу, отчего не отнести, и отнес бы! Но посудите сами. Ну, в прошлые времена — слуга принес письмо. Это было ежу понятно. А сейчас — припрусь я, и она подумает, что вы дебил, инвалид. Подумайте о впечатлении!

Д. Ж. Но иначе нельзя.

Лепорелло. Почему, поинтересуюсь.

Д. Ж. Видишь ли, я сам постиг это только в тысяча шестьсот шестьдесят третьем году в Париже. (Продолжает писать.) Ты помнишь, у меня был приятель — Шарль Лебрэн, ну, первый живописец короля…

Лепорелло. Ну, еще вы соблазнили его сестру, а он меня бил палкой…

Д. Ж. Разве?.. Очаровательный был человек. И какие прелестные картины писал про любовь, каким успехом они пользовались у женщин! И вот однажды мне пришла в голову гениальная мысль: я пошел к этому Лебрэну и попросил открыть, как он достигает на лицах мужчин того выражения любви, которое столь пленяет милых дам. За десять луидоров он открыл мне. Оказалось, Лепорелло, прежде всего надо обратить внимание на глаза. Глаза влюбленного должны быть умеренно раскрыты, белок при этом яркий и блестящий, зрачок все время неотрывно смотрит в сторону предмета страсти. Все остальные черты сладкие от дыхания почтительной любви: рот приоткрыт немного, губы — влажные от нежных паров любви, поднимающихся от сердца… (Все это он изображает на лице.) Ну, как?

Лепорелло. Прелесть!

Д. Ж. Можно устоять?

Лепорелло. Ни за что.

Д. Ж. Но чтобы изобразить такое, мне надо привыкнуть к предмету страсти. Но ты же помнишь, в первое время я всегда изнемогаю от любви: я горю! И когда я вижу ее — страсть захлестывает, лицо сведено судорогой, глаза пылают, рот горит, зрачок блуждает… а она — что? Пугается! И поэтому в первое время я могу лишь прохаживаться в сторонке, постепенно привыкая. И оттого я вынужден из века в век посылать сначала тебя! И оттого я не могу без тебя!.. Но вскоре страсть гаснет — и я уже легко могу изобразить на лице то выражение нежной любви, которое так ценил живописец Шарль Лебрэн. (.Протягивает Лепорелло письмо.) Получив письмо, она никогда не скажет: „Ах, какое умное письмо он мне написал“, но всегда отметит умиленно: „Он написал мне целых десять страниц“.

Лепорелло. Нет! Нет! Я не могу идти! Все равно не могу! (Отскакивая.) Не бейте! Умоляю!.. Я объясню! Я все объясню! Я мог бы пойти! Отчего ж не пойти! Но я не могу… потому что… потому что… только стойте там… (Кричит.) Она занята! В ее сердце другой!

Д. Ж. Ну?

Молчание.

Как — это довод?! Безмозглый тупица! (Он гонится за Лепорелло.) Три тысячи лет он изучает женщин бок о бок со мною — и ничего не запомнил! Только одни побои! (Схватил его.) Женское сердце?..

Лепорелло (торопливо). Сейчас там один, а через час…

Д. Ж. (вопит). Нет!

Лепорелло. Через полчаса!..

Д. Ж. Нет!

Лепорелло. Через минуту там другой!

Д. Ж. Как пошло высказано. Сразу видно — лакей. Насколько благороднее сказал поэт: „Но для женщины прошлого нет: разлюбила — и стал ей чужой…“ Ты еще не ушел?

Лепорелло. Уйду! Отчего ж не уйти!.. Но сначала я все-таки скажу… Она — замужем!..

Д. Ж. Ну…

Молчание.

Как… это довод?! Мерзавец! (Схватил за глотку.) А что такое муж для Дон Жуана?

Лепорелло. Вы задушите. (Хрипит.) Это попутный ветер!

Д. Ж. Он заставляет нестись безрассудно и только вперед! О паруса кораблей! Ну ладно, иди!

Лепорелло. Но… но… вы не надписали письмо!

Д. Ж. Действительно… А как зовут Прекрасную Елену в этом веке?

Лепорелло. Анна.

Д. Ж. Итак, „Анне от Д. Ж.“. В пятнадцатом веке ее тоже звали Анной, и в тринадцатом — тоже. А в Риме ее звали Юлия-младшая… в девятом веке — Изабель! Как сладостны ее имена! „Дай ей имя, обильное гласными, прекрасное для уст мужчины“.

Лепорелло. Нет, сударь, я не пойду, я не могу идти! (Убегает.) Я не могу идти! Ради вас! Не убивайте, выслушайте! (Скороговоркой.) Вы — легкомысленный! И вы забыли, что это роковая женщина! Вы всегда в нее влюблялись, а потом приходил Командор, и тю-тю — вы летели, в звезды врезываясь! А мне надоело! Я устал расставаться с вами! Я устал от ваших смертей!.. Нет, ради вас я не понесу письмо!

Д. Ж. А ты затронул тайну. (Задумался.) Устами дурака… (Медленно.) … А может быть, разгадка? (Бормочет.) Может быть, вся тайна здесь и скрыта? (Жест на портрет.) Каково предназначенье пчелы? Отвечай, сукин сын!

Лепорелло. Я так думаю — опылять цветы.

Д. Ж. Любить цветы, идиот! А дождь к чему?

Лепорелло. Я так считаю: поливать — поля, деревья, асфальт…

Д. Ж. Ласкать поля и деревья. Ты уже понял? Всему свое предназначенье. Дон Жуан должен порождать любовь, иначе эти прелестные создания просто завянут. Дай ей все, Лепорелло, но если у нее не было в жизни страсти — пусть самой гадкой, пусть самой несчастной, но страсти, — она не жила! И я шел по свету тысячи лет, раздаривая эту страсть, пока не встречал на пути ее (жест на портрет) — Елену… Изабель… Анну… и тогда все рушилось… и я влюблялся! И мое сердце уже не могло вместить то огромное шоссе, где по строгой разметке бредут толпы. Оно становилось костром. Но может ли пчела принадлежать одному цветку, а дождь одному полю? Нонсенс! Чепуха! Влюбленный Дон Жуан не нужен природе, и потому приходит Командор! Какая простая мысль!

Лепорелло. Замечательная мысль, сударь!

Д. Ж. А что, если избежать пламени?

Лепорелло. Вот я о том-то и твержу!

Д. Ж. А что, если не влюбляться в Анну?.. А попросту соблазнить ее, как маркизу де Тариф, а затем бросить этак холодно, по-донжуански? Что будет в результате? Я останусь Дон Жуаном? И у природы нет ко мне претензий? Итак, „соблазнить и не влюбиться“ — вот весь эксперимент! Неси письмо!

Лепорелло. Но, сударь, три тысячи лет вы в нее влюблялись.

Д. Ж. Болван — мне сорок пять, в конце концов. (Горько.) В сорок пять не влюбиться — это просто.

Лепорелло. Сударь, вы все время твердите слово „природа“.

Д. Ж. Это естественно, я атеист.

Лепорелло. Как?.. После вашего прибытия оттуда? (Жест наверх.)

Д. Ж. Ну, это так понятно с точки зрения геометрии! А я люблю геометрию!.. Ты кончишь мне заговаривать зубы? (Орет.) Ты отнесешь письмо?

Лепорелло. Нет! (Падает на колени.) Нет! Я не могу! Убейте меня, но… не могу! Потому что… тоже… предназначенье…

Д. Ж. Что?!

Лепорелло (ползая в ногах). Да! И у меня предназначенье! Не вы один… Не убивайте… Я объясню! Когда-то… еще в Трое… я был вашим рабом. И мне казалось, что счастье — в свободе! Ах, как я ее жаждал. Но как-то вы соизволили умереть в очередной раз, и мне дали свободу. И что же оказалось? Став свободным, я должен был сам заботиться о себе. А что я умел? Только служить! И я стал служить одному, чтобы быть сытым… другому — чтобы быть одетым… И вместо одного хозяина у меня оказалось их тьма! И тогда я познал себя! Свое предназначенье! Быть слугою! И с тех пор я уже заботился только об одном: чтобы во все времена у меня был хозяин. Что я без хозяина? „Если Бога нет, то какой же я штабс-капитан“, как сказал Достоевский. Вас не было двести лет, и естественно… (Замолчал.)

Д. Ж. (трагически). Так!.. И кто же твой хозяин?

Лепорелло (застенчиво). Иван Иваныч.

Д. Ж. Кто?

Лепорелло (совсем смутившись). Он заведует кустом наших фотографий. Но и это еще не все, сударь. Я лично сосватал ему… ну… ну, вашу… Елену, то бишь Анну… Она у нас приемщицей была до Деборы Савватеевны. Ну откуда я знал, что вы воскреситесь?

Д. Ж. Значит, Командора в этом веке звать Иваном Ивановичем?

Лепорелло достоинством). Я отказываюсь понимать вашу иронию! Он заведует кустом! Я хотел вам это все сразу открыть! Но вы предавались воспоминаниям! Вы слушали, как всегда, только себя!.. Надеюсь, не надо пояснять, почему я не могу нести любовное письмо к жене своего хозяина?

Д. Ж. Как интересно, значит, ты тоже экспериментатор: ты решил в этом веке служить сразу обоим: и Дон Жуану, и Командору.

Лепорелло (строго). Ивану Иванычу.

Д. Ж. Какой ты умный, Лепорелло, однако.

Дон Жуан подходит к нему и протягивает ему руку. Лепорелло с чувством ее пожимает. И тогда Дон Жуан молча притягивает его к себе и начинает бить сосредоточенно и страшно. Стоны Лепорелло ужасны.

Лепорелло. Ой, больно… ой, не надо!

Д. Ж. Нет, это еще только твой жир почувствовал, а вот косточки в самой глубине… (Продолжает бить.)

Лепорелло (избитый, поднимаясь с пола, стирает кровь со счастливой улыбкой). Сударь, вот теперь я узнал вас. Хозяин! Вернулся!

Д. Ж. А насчет…

Лепорелло. Что вы! Есть одно солнце на небе! И только настоящий хозяин может так тебе врезать!

Оплеуха.

О!

Д. Ж. Для профилактики.

Лепорелло. Вот именно! А этого чертова Командора мы в гробу видали в белых тапочках! (Распаляясь.) Охламон! Заграбастать Прекрасную Анну! Не по чину берет! Выродок! Несу письмо! (Подпрыгнул.) Уж когда я служу… (Вопит.) Люблю служить! (Услужливо.) Но обычно с письмом вы всегда посылали цветы.

Но Дон Жуан не слышит его. Он стоит, постепенно погружаясь в свою страшную задумчивость, и выражение горя и добра снова на его лице. В тишине за окном становится слышен гам, гул голосов.

(Бросаясь к окну, грозно.) Что за шум, когда хозяин мыслит? (Замеру окна.) Там — тысячи! Боже мой!

Д. Ж. (вяло). Пришли…

Лепорелло. Сударь, улица запружена! Милиция! Мы погибли!

Рев сирены.

Д. Ж. (бормочет). Как я старался себя завести… А все равно… Скучно… видимо, возраст, сорок семь уже все-таки.

Лепорелло (заорал). Вы что стоите, сударь?

Д. Ж. Прекрати визжать.

Раздаются глухие удары в дверь и крики: „Откройте, откройте немедленно!“

Лепорелло. Все! Не уйти! Хана!

Д. Ж. Старый козел! Мы никогда не уходили в дверь в присутствии женщины! Подбери свой живот и… (Он распахивает окно.)

Лепорелло ужасе). Как?!

Д. Ж. (выталкивая его в окно). Вперед! По крышам! И только посмей мне разбиться! С таким письмом!

Лепорелло (лезет на крышу). А деньги на цветы?

Д. Ж. Болван! Цветы у нее! Стоят на столе! Я послал ей мысленно сто шестьдесят роз!

Лепорелло (уже с крыши). Как… вы остаетесь?

Д. Ж. (глядит вниз с любовью и нежностью). Увидеть их всех…

Удары в дверь. Под мощными ударами дверь распахивается, и вбегает человек.

Человек. Попрошу документы.

Д. Ж. (не оборачиваясь, глядя в окно). Нету.

Человек. То есть… как?

Д. Ж. Потерял, пока летел. Ветром унесло. Душа ведь нараспашку.

Человек (ласково). А чем здесь заниматься изволите?

Д. Ж. Двойное фото: я молодой, веселый, здороваюсь с собой — пожилым и печальным и пальцем себе грожу, а вы мне мешаете!.. Некорректно. Ну, я пошел.

Человек (усмехаясь). Не понял.

Д. Ж. А чего же тут не понимать. Я ведь русским языком говорю. (Рявкнул.) Ушел я. (И Дон Жуан, раздвинув стену, исчезает.)

Человек бросается за ним, судорожно шарит по стене и вытирает пот со лба.

В квартире Командора. Осторожно входит Лепорелло. Он снял туфли и проходит в носках, чтобы не испачкать пола.

Лепорелло. Побеспокоить позволите?

Командор (мрачно). Сам пришел? Ну, рассказывай, бедолага.

Лепорелло (развалясь в кресле). Не понял? О чем?

Командор. Ну и нахал ты, папочка! Мало того что безобразие учинил — меня вон в главк вызывают. (Глотает валидол.)

Лепорелло. Опять ничегошеньки не понимаю. О каком безобразии речь?

Командор (даже поперхнулся). Да ты… (Еще проглотил валидол.) Сегодня в пятнадцать пятнадцать около вашей фотографии толпилась очередь. По протоколу в очереди стояло сто двадцать тысяч двести восемь клиенток.

Лепорелло. Ах… ах…

Командор. А в это время, несмотря на рабочий час, на дверях красовался замок! Замок, Леппо Карлович, — в пятнадцать пятнадцать!.. А сто двадцать тысяч клиенток стояли за фотами! Транспорт остановился, милицию вызывали!

Лепорелло. Так вы об этом? (Совсем легко.) Но это все не так: злые языки, Иван Иваныч.

Командор (глотает таблетку). А как?! Как было?! Второй валидол — умру я с тобою!

Лепорелло. Ну, во-первых, фота была закрыта потому, что в главке совещание по багету устроили, а сто двадцать тысяч двести восемь женщин стояли совсем не к нам!

Командор. А куда же?!

Лепорелло. Не выяснено: сами не помнят. Женщины — что с них взять! Твердят, будто дома сидели, обед готовили и вдруг — будто ветром их сдунуло.

Командор. Чем?

Лепорелло. Ветром… А после ветра им сразу показалось, что они в Севилье…

Командор. Где?!

Лепорелло. Вот и я тоже спросил: „Где?“ — „В Севилье“, — говорят! А некоторые, страшно сказать, про Рим упомянули… А другие — про Трою какую-то… Ужас! Ну а потом все вместе они такое загнули — про Дон Жуана!

Командор. Про кого?

Лепорелло. Про Дон Жуана… Ну, дежурный старшина только за голову схватился: протокол в корзину, всех отпустил, а сам быстрее на бюллетень и в дурдом слег.

Командор. Третий валидол глотаю… Ты мне русским языком скажи: что они тебе в жалобную книгу записали?

Лепорелло. Не пойму я вас. Я про Дон Жуана толкую, а вы мне про жалобную книгу… Чепуха какая-то! Чиста у меня жалобная книга, как белые ручки вашей супруги, раскрасавицы Анны… Как ее здоровье, поинтересуюсь?

Командор. Значит, выкрутился, прохвост?

Лепорелло (мрачно). А прохвоста, Иван Иваныч, отметаю.

Командор. Да что с тобой сегодня, Карлыч?

Лепорелло. А вы мне не тыкайте. И вообще, я вас о здоровье раскрасавицы спросил, а вы мне опять не ответили! Некорректно!

И вот тут из другой комнаты раздался голос Анны.

Голос Анны. Боже мой! Какая прелесть! Откуда? (И появилась Анна с букетом роз.) Ванюша, это ты?! (Протягивае трозы.)

Командор. Что… я?..

Анна. Ну, розы, вся комната моя в розах!

Командор, проглотив таблетку валидола, молча рванулся в соседнюю комнату.

Лепорелло (встав за Командором). „Ну и розы! А какие крупные, как мухи в жару!“

Командор (вернувшись, мрачно Анне). Откуда розы?

Анна. Я сама не знаю. Я вхожу в комнату и вижу…

Командор (кричит). Откуда розы, я спрашиваю?!

Анна. Перестань сейчас же так со мной разговаривать! Я объясняю: вошла и стоят розы. Что еще?

Лепорелло. Не понимаю, чего расстраиваться! Это же розы стоят, а не червяки.

Командор (не слушая, яростно). Откуда розы?

Анна. Перестань кричать! (Ушла, хлопнув дверью.)

Лепорелло. Беспокоитесь? Еще бы! Такая раскрасавица!.. Но, Иван Иваныч, хочу обратить внимание — там их двадцать связок. Я подсчитал — по восемь штук в связке. Значит — сто шестьдесят роз… Так что и не беспокойтесь — ухажер больше трех розочек…

Командор (щедро). Ну, шести!

Лепорелло. И то если грузин! Нет, это не ухажер. А может, это организация?!

Командор (только рукой махнул). Ну откуда они взялись? Не в милицию же звонить?!

Лепорелло. Ни за что! Зачем грубая сила, когда у нас есть разум. Значит, факт налицо: сто шестьдесят штук. Ишь, как пахнут! (Заговорщически.) Короче, Шекспир — у него и ответ есть.

Командор. Не понял.

Лепорелло. Еще бы! Такой плохонький был, бабы его не любили, ну ни в какую не любили! Хозяин у него одну, ну, в час отбил!..

Командор. У кого?

Лепорелло. У Шекспира. А гляди, кем он оказался… Но мы отвлеклись… Значит, у Вильяма Шекспира есть такая фраза. (Визгливо.) Пошла фраза: „Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам“. Мысль понятна? Интеллигент, он всегда должен допускать возможность чудесного. Ты же интеллигент, папочка, у тебя образование высшее, ты вон в теннис играешь. Короче, в мысли на расстоянии можешь поверить? (Кричит.) Не задумывайся! Можешь или нет?

Командор (растерянно). Ну… могу…

Лепорелло. Ав жизнь на других планетах?

Командор. Могу.

Лепорелло. Ну, а в Дон Жуана? Вот сейчас откроется дверь и войдет!

Командор (ошалело). Могу.

Лепорелло (целует его). Тогда все спокойно. Короче, эти розы и послал Дон Жуан.

Командор. Ты что же хулиганишь? Я же с тобой как с человеком…

Лепорелло (печально). А еще говорили — можете поверить… Эх вы! Ну пусть супруга ваша, раскрасавица, нас рассудит. (Кричит.) Анюта!

Командор. Да какая она тебе Анюта?! Ты что сегодня — свихнулся?

Лепорелло (мрачно). А за грудки не хватай, а то я тебя так схвачу.

Командор в изумлении опустил руки, входит Анна.

Мы сейчас спорим с супругом вашим: я говорю, что Дон Жуан есть, а он не верит. Я говорю — а кто же розы вам прислал — сто шестьдесят штук, а он опять не верит. И чтобы окончательно убедить его, я вам сейчас письмо вручу.

Анна. Какое письмо?

Лепорелло. От Дон Жуана.

Командор. Мерзавец! (Вскочил, схватился за сердце и опускается на стул.)

Анна. Что с тобой, Ваня? Леппо Карлович, на помощь!

Лепорелло. Не обращайте внимания… это у него от роз. В шестнадцатом веке, когда он был Командором, это у него тоже случилось в Бургундии. У него аллергия к розам. Сейчас пройдет.

Анна. Вы… вы…

Лепорелло (визгливо). Пошла надпись на письме! Внимание! „Анне от Д. Ж.“, что означает в переводе: „Донне Анне от Дон Жуана“.

Вечереет. Дон Жуан и Лепорелло.

Лепорелло. Сто шестьдесят роз — потрясли! С письмом было похуже: разодрала в клочки, не читая. А тут очнись Командор Иван Иваныч — пришлось уносить ноги… Д. Ж. Ну что ж! Великолепно!

Лепорелло глядит в изумлении.

Наука любви сходна прежде всего с военной наукой. И оттого тут и там сходные правила. Например: „Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры. Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик“. То же и в тактике; Наполеон говорил мне, что самые удачные сражения начинаются, как правило, с неудачных выстрелов. И я замечу: самые удачные любовные победы начинались у меня…

Лепорелло. Ее дом, сударь. (Указывает.)

Д. Ж. (деловито). Окна?

Лепорелло. Второй цокольный этаж… Влезть легко, я подставлю спину, а вы со спины… фить — в комнату!

Д. Ж. (мрачно). Дождик собирается.

Лепорелло. Это есть.

Д. Ж. Проклятье! Период ухаживания — самый тяжкий период. „Мы рабы, а она госпожа. Лени Амур не признает, отойдите, ленивцы. Тяготы все собраны в стане любви. Будешь лежать под дождем из небесной струящейся тучи, будешь, несчастный, дремать, лежа на голой земле“. Однако холодает и холодает. После такой жары… А я так легко простужаюсь, Лепорелло. Сорок девять все-таки. Интересно, когда погаснет свет?

Лепорелло. Вынужден вас огорчить. По моим сведениям, там сейчас гости с нашей работы: приемщица Дебора Савватеевна и ее муж Авенир Петрович — альпинист, золотой значкист ГТО. А они, как правило, обожают анекдоты. Как начнут…

Д. Ж. Дождик пошел, черт побери! А может, рискнуть и с ходу появиться перед нею? Ну, помнишь, как в Бургундии. Там сидело триста гостей…

Лепорелло. Половину вам пришлось отправить на тот свет.

Д. Ж. Разве?

Лепорелло. Но убивать Дебору Савватеевну как-то… тем более у нее скоро пенсия, сударь.

Д. Ж. Проклятье! Гнусный дождик! И холодно, холодно!

Лепорелло. А может, за анекдоты и нам приняться? Вот ваш отец — Алонзо Хуфте Тенорио — вот был весельчак! Сколько знал анекдотов! За анекдоты его король сделал бароном! Помню, враги захватили его в плен и пытали, чтобы завладеть анекдотами. Но он не выдал им ни одного и умер молча, как герой.

Д. Ж. Заткнись! Такой мерзкой погоды не припомню.

Лепорелло. Ну что вы, сударь! В Риме в четвертом году новой эры в это время выпал снег, а вы только начали ухаживать тогда за Юлией-младшей.

Д. Ж. (чуть оживившись). Да, мы ехали тогда на носилках с Юлией. Она была равнодушная, я — пылал. И тут в носилках ей стало холодно, а на улице жгли поленья. Помнишь, что сделал я?

Лепорелло. Кажется, согрелись с нею у костра.

Д. Ж. Тупица! Я подошел к костру, приложил раскаленное полено к груди, и в пылании сожженной кожи на своей груди я отогрел ее озябшие руки. И в ту ночь, естественно… (Замолкает и грезит.)

Лепорелло. Грандиозно.

Д. Ж. А в семнадцатом веке, когда я вернулся израненный…

Лепорелло. Это когда вы прихлопнули герцога Гонзальво…

Д. Ж. Разве?.. В ту ночь я нашел у себя записку от Анны с одним словом: „Приезжай“. Что сделал я?

Лепорелло. Поскакали.

Д. Ж. Лошадь пала на дуэли, прохвост. Нет, я побежал к ней на своих двоих!

Лепорелло. Фантастика!

Д. Ж. Я бежал десять километров, и след крови тянулся за мной.

Лепорелло. Кошмар.

Д. Ж. Высокие облака прошлого! (Погружается в задумчивость, грезит.)

Лепорелло. Сударь, гости ушли!

Дон Жуан думает.

Да придите вы в себя! Пора соблазнять! Очнитесь наконец!

Д. Ж. (опомнившись). Что?

Лепорелло. Гости смотались! За дело.

Д. Ж. (пытаясь прийти в экстаз). О милая! Наверное, сейчас сидит и грезит.

Лепорелло. Вот именно.

Д. Ж. (распаляясь). Этот взгляд! Божественные очи! От таких взглядов горели города и стрелялись люди! Лепорелло. Ну, все точно.

Д. Ж. И рядом этот пошляк!

Лепорелло. Наконец-то! Я вас узнал!

Д. Ж. Этот собственник, потягиваясь и зевая… рядом с ней!

Лепорелло. Читает „Футбол — хоккей“ — он выписывает, я знаю.

Д. Ж. А она — прекрасная…

Лепорелло … убирает посуду со стола…

Д. Ж. Мочи нет! Сердце рвется, Лепорелло!

Лепорелло. Свет погасили! Можно! Пора!

Д. Ж. Подставляй спину, сукин сын.

Дон Жуан вскакивает на спину Лепорелло, надевает маску и вдруг задумывается. Экстаза как не бывало, а на лице тоска и добро.

Лепорелло (снизу). Вы его сразу прикончите?

Д. Ж. (глухо). Кого?

Лепорелло. Командора.

Д. Ж. Отстань, не мешай.

Лепорелло ужасе). Сударь, вы, кажется, задумались?

Молчание.

Вы почему не лезете в окно?

Д. Ж. (стоя на спине Лепорелло, бормочет). „Юдоль печали… Дом плача…“ Какие слова!.. Как ранят сердце!.. Нет, я не могу соблазнять… Но почему? Почему?!

Лепорелло. Сударь, вы на мне, а не на ходулях!

Д. Ж. (вопит). Мерзавец! Не мешай думать!

На этот крик окно распахивается, и в окне — Анна. Видит Дон Жуана в маске.

Анна. Боже мой… кто это?

Д. Ж. (торопливо). Только не бойтесь… три тысячи лет я вас прошу не бояться… а вы… (Замолчал.)

Анна. Как странно… Но я вас не боюсь. А отчего вы в маске? Кто вы?

Д. Ж. Я всегда приходил к вам в маске сначала. Но вы просто забыли. Вы все забыли. Вспомните.

Анна. Откуда я знаю ваш голос?

Д. Ж. Я пришел к тебе, Анна, от Дон Жуана. Я пришел к тебе, Анна… Елена… Изабель… Юлия…

Анна. Вы — сумасшедший.

Д. Ж. Не надо. Ты ведь ждала этого прихода. Ты ждала с тех пор, как увидела цветы. Ты захотела чуда. (Замолчал.)

Анна. Как странно… Я вас слушаю, вместо того чтобы…

Д. Ж. Это потому, что ты уже начала вспоминать. Он любил тебя всегда. Он убивал ради тебя, и ради тебя он погибал, твой Дон Жуан, попирая смерть Великой любовью к тебе. (Бормочет.) Пошлость…

Лепорелло (хрипит). Сударь, назначайте свидание, иначе я помру.

Д. Ж. Он будет ждать вас в семь. Он будет…

И здесь Лепорелло не выдерживает и с криком падает. Д. Ж. тоже рушится вниз. Крик Анны. От шума просыпается Командор. Голос Командора: „Анна!“

Анна. Он проснулся! Беги!

Анна исчезает, а в окне появляется Командор.

Командор (высовываясь). Кто вы такие?! (Кричит.) Милиция! Лепорелло (снизу, мрачно). Вот только раскрой коробочку! Ты по счету заплати сначала, а потом милицию зови. По счету получить пришли. Ясно?

Дон Жуан, охая, встает.

Командор (сверху, растерянно). По какому счету?

Лепорелло. А розы получил? Небось комнатку украсили, Иван Иваныч! А платить кто будет — Петр Петрович? (Скандально.) На дармовщинку жить задумал?

Командор (узнал). Леппо Карлович?!

Лепорелло. Тамбовский волк тебе Леппо Карлович!

Дон Жуан и Лепорелло идут от дома Анны.

Дон Жуан. Как я надеялся, что она устоит! Сколько веков я надеюсь — скучно!

Лепорелло (заискивающе). Я вам честно скажу, сударь. Когда вы говорили, у меня просто слезы стояли в глазах… Кстати, этот охламон припустился за нами… Вы его сразу зарежете?

Д. Ж. молчит.

Только я одного не понял, сударь, почему вы сказали ей, что, дескать, не вы Дон Жуан? Почему вы называли себя „он“?

Дон Жуан (яростно). А я не мог говорить от себя всю эту пошлость! Мне все время стыдно, Лепорелло.

И еще: мне жаль ее… Ах, как я хотел, чтобы она прогнала!..

Голос Командора, догоняющего сзади: „Немедленно остановитесь!“

(Продолжает, не обращая внимания.) Ну, вдумайся, три тысячи лет я не даю ей покоя, разлучаю с мужем, убиваю его, потом умираю сам, и она все это выносит из-за одной ночи!

Командор (догоняя). В последний раз — остановитесь по-хорошему!

Лепорелло (будто не слыша, Дон Жуану). Хорошо, хоть свидание успели назначить. Но учтите, до семи остается уйма времени! Так что я, пожалуй, позабочусь… Они вас будут тоже ждать, хозяин.

Д. Ж. Кто?

Лепорелло. Маркиза де Тариф… она еще вам понравилась… ну, толстая… Потом…

Д. Ж. (кричит). Зачем?!

Лепорелло. То есть как это зачем? Обычно, назначив свидание одной, мы с вами всегда бежали к другой. Конечно, если это не была всепоглощающая страсть. Но, как я понял, в этом веке таковой не будет? В этом эксперимент.

Д. Ж. молчит.

И потому, сударь, я считаю своим долгом позаботиться: уж служить, так служить. (Подпрыгнул от восторга.) Кстати, если вы уложитесь до трех с маркизой, можно посетить и Корину — у нее в парикмахерской смена только с шести. Не понимаю вашей задумчивости.

Д. Ж. Мне жаль его, Лепорелло.

Лепорелло. Кого?

Д. Ж. Командора. Все-таки немолодой человек. Я по себе знаю, как трудно в этом возрасте засыпать. Если бы к тебе заявился посреди ночи…

Командор (догоняет ). Документы! Живо!

Лепорелло. Интересно, кто так громко раскомандовался, будто он на совещании по багету?

Командор. Значит, это все-таки вы, Леппо Карлович?

Лепорелло (не отвечает ). Пооскорбляйте его всласть, сударь, а то он у нас горячий слишком. Ах, в тринадцатом веке вы его славно назвали — „гнусный старый змей“, а в восемнадцатом, когда вы его проткнули, вы так остроумно выразились: „Старого учить, что мертвого лечить“.

Командор. Да я уничтожу тебя, да я вышлю тебя на сотый километр! (Орет.) Немедленно сообщи мне фамилию этого… (жест на Д. Ж.).

Лепорелло (Дон Жуану). Просто и не знаю, как нас представить, сударь… Ведь не верит он в вас… И вообще, ваша милость, что с ним делать: в Дон Жуана — не верит, за розы — не платит, к прохожим ночью — пристает, да еще и тыкает!..

Схватил за горло. Командор вырывается.

Д. Ж. Отпусти его, не надо, я не хочу его убивать. Слышишь?

Лепорелло. Да что с вами, хозяин? (Отпустил Командора.)

Д. Ж. (Командору). Если у вас ко мне какие претензии — сообщите, и, может быть, мы все уладим и мирно разойдемся в этом веке.

Командор. Претензии! Вы… вы преследуете мою жену!

Д. Ж. Это ошибка.

Командор (заревел). То есть как ошибка!.. Когда…

Д. Ж. Ошибка именовать это словом „преследовать“. Это называется „любить“. Это большая радость и печаль одновременно.

Командор. Или ты идиот, или ты негодяй. (Закричал.) Я запрещаю вам! Торчать у моего дома! Я…

Д. Ж. К сожалению, это не в вашей власти. И это было ошибкой во все наши предыдущие встречи.

Командор. Да я вижу тебя в первый раз! Ты… ты…

Д. Ж. Вам надо понять: можно запретить переходить улицу при красном свете. Еще что можно? Ну, многое можно запретить. Но три вещи — дышать, думать и любить, — всего три вещи запретить нельзя. Если вы это поймете, все будет спасено.

Командор. Ну точно, идиот!

Д. Ж. На это трудно ответить. Много веков я размышляю над тем, что такое нормальный человек. Вот Лепорелло — нормальный. Почему? Потому что всегда интересовался нужными вещами: зарплата, где лучше пошить тогу, автомобиль, знакомство с центурионом и т. д. А вот вещи ненужные: река, облака, деревья…

Командор. Послушайте! Оттого что вы псих — мне не легче. Короче, я не уйду, пока вы не поклянетесь не преследовать мою жену. Я имею право на это, потому что я муж. Хоть вы идиот, но это вы понять можете — я муж.

Д. Ж. Поэтому я и беседую с вами. Слушайте, давайте все-таки не совершим непоправимых ошибок, и тогда мы избавимся от трагедий в этом веке! Вы — муж, и замечательно! Я с удовольствием буду вас уважать. Две тысячи лет назад я, по-моему, очень удачно написал о мужьях в Риме: „Главное, ты не забудь понравиться мужу подруги. Станет полезнее он, сделавшись другом твоим“…

Командор. Все! Надоело! Сейчас я дам тебе по роже!

Д. Ж. Как жаль! (Совсем тоскуя.) Этого я уже не смогу позволить. (Лепорелло.) Я сделал все, чтобы избежать…

Лепорелло. Да уж, слушать было противно!

Д. Ж. Как я тоскую! Только как же все это произойдет? (Бормочет.) Кинжал? Это для разбойников… Шпаги… у меня нет. Тогда сак же?

Командор (задыхаясь от ярости). Что ты бормочешь? Что „как же“?

Лепорелло. Как он тебя убьет, змей! Вот что! И не мешай думать хозяину!..

Командор. Вы… негодяи… я позову милицию. Я… вы… вы… вы… я… вам… вас… (Схватился за сердце.) Валидол… (Падает, умирает.)

Лепорелло. С приветом, Вася! Умер!..

Д. Ж. Несчастный.

Лепорелло. Вот это век! Не надо шпаг! Не надо крови! Все прилично. (Командору.) А все кричал: „Нету Дон Жуана!“ (Пихнул ногой тело.) Ан — есть!

Д. Ж. Как жаль! Ему пятьдесят лет, не более.

Лепорелло. Не более?! В семнадцатом веке он считался бы стариком, а тут погляди — джинсы, теннисом занимался. Все молодился, оттого и надорвал сердчишко. Истинно утверждали в Риме: Становись стариком рано, если хочешь пробыть им долго».

На следующий день. Дон Жуан и Лепорелло.

Лепорелло. Сударь, двенадцать часов дня… Сейчас придет маркиза де Тариф.

Д. Ж. Как? Уже двенадцать?! Невероятно летит время. Мне уже пятьдесят один! Бабочка живет день, и ей хватает… А я прожил… (Закричал.) Вранье! Бабочка живет день, и ей не хватает! Я живу три тысячи лет — и мне тоже мало! Мир! Ловушка для живого! Год! Тысяча! Сотни! Все сливается! Боже! Мне уже за пятьдесят, а жизни ведь не было! Я все тот же мальчик Парис! Пятьдесят! Это какой-то сон!.. Какая скука… Зачем! За что? (Орет.) А я не жил! Я не сил! Я не жил! И вот уже — «жил-был я»… (Он задумывается.)

Появляется Маркиза де Тариф. Одновременно начинает играть траурный марш. Лепорелло поднимает большой венок с надписью: «Ивану Ивановичу Командору от фотографии 13».

Лепорелло. И не забудьте про семь часов. (Удаляется.)

Маркиза де Тариф. Сколько решалась, прежде чем пойти, лапочка. А ты по правде меня любишь?

Дон Жуан. Только помолчи. (Он становится на ходули, обратив лицо к солнцу.)

Маркиза де Тариф. А почему мне молчать? Я говорить люблю! А почему ты на ходулях? Ух, ты сейчас на одного циркача знакомого похож! Да ты не волнуйся, у меня с ним ничего не было, чисто дружеские отношения. Скажи, мне идет эта прическа? Ты знаешь, как жалко, что ты меня не встретил, когда я с юга приехала. Я когда загораю, эффектная очень.

Д. Ж. Я прошу тебя — помолчи.

Маркиза де Тариф. А мы куда сейчас пойдем? Знаешь, чтобы было что вспомнить.

Д. Ж. Никуда, наверное.

Маркиза де Тариф. Почему?

Д. Ж. Потому что… мне жалко тебя.

Маркиза де Тариф. А чего это ты меня разжал елся? Что я — дефектная? Вон у меня подруга — так у нее ноги кривые, будто она на цистерне до Киева ехала — вот ее и жалей! А я сама кого хочешь пожалею! Я вон китов голубых в субботу по телевизору жалела. Их мало осталось, и они не могут воспроизводиться. Вот плывет голубой кит по океану и ищет голубую китиху, а ему навстречу — все не те! Все не те!

Д. Ж. Молчи, прошу… (Бормочет.) Какой позор! Как хорошо светит солнце. Ветер в травах… Я воспринимал мир несправедливо. Я думал: страдать, болеть и умереть… Я думал — это злое устройство, ловушка для смертных… И вот я уже достаточно постарел, чтобы полюбить жизнь… «Молодость обманула, юность увлекла, а старость успокоит…» О, радость жалеть… О, радость страдать… (Вытер слезы.)

Маркиза де Тариф. Какой ты странный, лапочка… То кричишь, то плачешь. Может, у тебя грипп?

Д. Ж. Это с детства. В детстве, в Трое, люди жили все вместе — среди улиц… И человек не был человеком в себе, он был весь наружу, и герои плакали перед толпой… Люди так переменились за три тысячи лет…

Маркиза де Тариф. Лапочка, ты все говоришь, а я не понимаю. И зачем пришла?

Д. Ж. Я просил тебя помолчать.

Маркиза де Тариф. А что это ты голос повышаешь? Что я — собственная, что ли? Аферист какой-то! (Кричит.) Ненормальный!

Д. Ж. Мне дадут спокойно подумать?! Однажды в три тысячи лет?!

Маркиза де Тариф. А ты не ори на меня! А то я знаешь как сейчас заору?!

Д. Ж. Вон! Вон! Понятно?

Маркиза де Тариф рыдает. И тогда-то вбегает Лепорелло. Увидев рыдающую Маркизу де Тариф, он приходит в восторг.

Лепорелло. Наконец-то! Вот этак по-нашему! (Сгордостью.) Хозяин! (Маркизе.) Что поделаешь, голубь! Дон Жуан! Соблазнил да и выгнал — и весь сказ!

Маркиза де Тариф (лупит Лепорелло). Фиг! Фиг! Фиг! Наряжалась, выходной взяла! И все зря! Опять как корыто на именинах! (Убегает.)

Лепорелло (в ужасе, он понял). Не соблазнили?

Д. Ж. молчит.

Сударь, что же это вы со мной делаете? (Холодно.) Меня били за разное… но за это, сударь, — никогда! Я сгораю от стыда! Я прошу объяснений.

Д. Ж. Мне жаль ее, Лепорелло.

Лепорелло. Если бы жаль было, вели бы себя по-другому. (Взглянул на часы.) Уже пять вечера. Корина, конечно, отпадает — тю-тю. С вашими настроениями нам с Анной управиться бы! Надеюсь, вы помните, что в семь часов у вас эксперимент!

Д. Ж. Отстань!

Лепорелло. То есть как это — отстань, на часах уже пять тридцать. А вам надо подкрепиться.

Д. Ж. «И сверкая хрустальной росою, время бежит».

Лепорелло. Сударь, вы ушли из дома с ее мужем, который после этого умер. Вы представляете, что она вообразила! Сколько красноречья вам придется потратить! В Бургундии, после того как вы проткнули герцога Гонзальво, вы ползали по залу девять часов подряд, на коленях!.. А вы — голодный!

Д. Ж. Ползать не ползать, все равно простит… Как скучно!

Лепорелло. Послушайте, уже без пятнадцати семь.

Д. Ж. (пытаясь завестись). Да… да… конечно… «Пылала жасминная кожа, как даль перламутра морского…»

Лепорелло. Ну! Ну!

Д. Ж. «… И бедра ее метались, как пойманные форели…» «Слыша, как стонет в ночи — о, подожди! подожди!» (Зевнул.) Не могу! Смешно… и скучно… И главное, жаль. Ее… тебя… всех… (Становится на колени.) Простите меня.

Лепорелло (яростно). Семь часов вечера!

Д. Ж. Уйди!

Лепорелло. То есть как это «уйди»?! Семь часов. Д. Ж., вас ждет женщина! Вы — Д. Ж. или вы не Д. Ж.?!

Д. Ж. (бормочет). Дон Жуан тире Овидий тире Парис тире Казанова. Превращение виноградной лозы в вино, зерна в семя… это вечное движение — коловорот. Движение есть сущность избранников. Они — дрожжи, но это удел молодых. А старики кричат: «Остановись, мгновенье»… Размышляющий Дон Жуан?.. (Захохотал.) Я не нужен, Лепорелло. Я стал старый. Я не хочу больше движения. Я могу только глядеть на траву под ветром и лепетать библейские слова, а все другое мне мешает. (Кричит.) Раздражает! Поди прочь!

Лепорелло. А что же будет теперь со мной? Иван Иваныча-то… вы…

Д. Ж. Мне очень жаль, Лепорелло, но тебя, должно быть, тоже не будет… Если нет Дон Жуана, зачем держать его слугу? (Задумался.)

Лепорелло. То есть как это — не будет? Я жил три тысячи лет! Я не хочу умирать! Сударь, я привык жить! (Бегает вокруг задумавшегося Дон Жуана.) Пожалейте! Но должна же быть в вас хоть капля жалости?! Я жил три тысячи лет, у меня жена, дети! (Орет.) Я не хочу умирать!

Д. Ж. молчит.

Значит, вы не Дон Жуан?! Значит, Бога — нет?! А я штабс-капитан?! И Лепорелло убегает. Д. Ж. продолжает стоять в глубокой задумчивости. Стоит он так очень долго. И вот уже часы бьют одиннадцать.

Д. Ж. (будто очнулся, он посмотрел на часы, вздохнул). Уже одиннадцать часов вечера… Да, жизнь прошла… пятьдесят семь, в конце концов. (Посмотрел на часы и вдруг заторопился, бормочет.) Анна… Анна…

Д. Ж. в маске, медленно передвигаясь на ходулях, подходит к дому Анны. Из раскрытого окна ему становится слышен голос Анны.

Голос Анны. Я погибаю от нежности. Это как смерть… Милый, милый…

Д. Ж. (засмеялся). Вот и образовалось… Она уже кого-то любит. (Добро.) Моя прекрасная…

Голос Анны. О, не спеши… О родной… родной…

Д. Ж. Я не ревную… Я достаточно стар, чтобы обрадоваться чужому поцелую, чужому счастью… Прекрасная Анна.

Голос Анны. О! О… О моя радость!.. Я так трудно всегда привыкаю… а тут… Как же я сразу тебя не узнала… Я не прощу себе… Я не смотрела на тебя, когда ты приходил к нам… О мой любимый… Как же я не узнала!.. О Дон Жуан!

Д. Ж. (вытер пот со лба). Я схожу с ума!..

Голос Анны. А знаешь, когда мне только передали твои слова… я сразу все вспомнила: и голубое небо, и твои объятия, и даже кровь… Милый! Ничего не было, слышишь? Без тебя я не жила! Я ждала! Ты шел ко мне! Сквозь века! «Великая любовь»… Какие слова! Мы снова вместе! Ты любишь? Ну скажи, это так прекрасно — произносить это слово! Почему его боятся произносить, это слово — «люблю», «любить», «любовь», «любимый»… Ты любишь?

Голос Лепорелло (из окна). Люблю.

Д. Ж. Проклятье! Убить мерзавца!

Д. Ж. пытается раздвинуть стену, но стена на этот раз недвижна. Тогда он вскакивает на ходули и через окно врывается в комнату. В комнате Анна, Лепорелло, а на подоконнике — Д. Ж.

Анна. Боже мой!

Д. Ж. Убью! (Прыгает в комнату.)

Анна. Не надо! (Пытается загородить своим телом Лепорелло.) Милый! Беги!

Лепорелло. Спокойно, Аннушка… (Поднимается, драпируясь в одеяло.)

Анна. Нет! (Кричит.) Тебя опять хотят убить! Беги!

Лепорелло. Не пойму, в чем дело, гражданин.

Д. Ж. Подлец. Я — Дон Жуан.

Анна в ужасе глядит на Д. Ж.

Лепорелло (спокойно). Ишь ты, а я думал, ты — Евгений Онегин.

Д. Ж. Мерзавец! Подлец!

Лепорелло. А глоткой нас не возьмешь! Мы и не такое слыхали… Ты — логикой! Если ты Дон Жуан — геометрию любить должен! (Хохочет.) Значит, Дон Жуан — никак не меньше? А я кто же тогда, выходит?

Д. Ж. Ты… ты… негодяй!

Лепорелло. Тогда начнем рассуждать. (Визгливо.) Внимание! Аннушка, пошло рассуждение: он — Дон Жуан. Тогда вопрос к нему. (К Д. Ж.) А зачем вы сюда пожаловали, мужчина, поинтересуюсь, да еще так некорректно — через окно?

Д. Ж. Подлец! (Анне.) У меня свидание… с тобой! Как же ты… «Великая любовь». (Задохнулся.)

Лепорелло. Отлично. Значит, у вас свидание? Во сколько же?

Д. Ж. В семь, сукин сын.

Анна вскрикнула.

Лепорелло. Тогда, поинтересуюсь, сколько у нас на часах? (Рявкнул.) Тебя спрашивают?!

Д. Ж. (глухо). Полночь.

Лепорелло. Тогда еще вопросик, совсем уже ясный, гражданин… А может ли Дон Жуан опоздать на свидание на пять часов?.. Нет, на час? Нет — на полчаса?.. Нет… на минуту?! (С негодованием.) Бывало ли с ним такое за три тысячи лет? Что же ты молчишь? (Орет.) В Севилье я бежал к тебе, Анна, десять километров в тысяча шестьсот тридцатом году, и кровь так и хлестала, но я поспел… (К Д. Ж.) Что замолчал?

Д. Ж. Ты… ты… лжец!

Лепорелло. Опять ерунду порешь. Бывает ли ложь в любви? Может ли Дон Жуан произнести подобную хреновину? И тут неувязочка, так что придется выяснять личность, а то все под масочкой… (Срывает с него маску.) Гляди-ка, Аннушка…

Дон Жуан закрыл лицо руками, но Лепорелло раздвинул его руки.

Эти набрякшие мешки под глазами… да ты… старая калоша! (Хохочет.) А может ли Дон Жуан быть старым? Ну сам посуди, морда, что молчишь? Погляди-ка мне в глаза, видал? Горят мои глаза! Потому что — орел! Дон Жуан! А у тебя? Слезятся?!

Анна. Но почему я знаю этот голос… Почему я помню… лицо?..

Лепорелло. Но, ласточка! Так он же приходил к тебе от меня три тысячи лет подряд! Он же слова мои приносил вчера! Это же он — мой слуга Лепорелло!

Д. Ж. застонал.

Только он у меня немножко стал… того… с приветом, от старости… Дебил!.. Все-таки три тысячи лет служить! И кто его только не бил, сердечного… за эти годы… Ведь так, Сганарель? (Внезапно дает пощечину Д. Ж.) Д. Ж. Ты… ты… ты… (Бросается на Лепорелло.) Лепорелло (легко сбивая его с ног). Но — тихо! Тихо, Калатинион! Я ведь теперь твой хозяин! А? Что? Гармония! (И он начинает беспощадно лупить Д. Ж.) Анна (истерически). Не надо! Я прошу! Лепорелло. Что ты… Это ему хорошо для здоровья. Врачи с поликлиники говорят, что от трепки он в себя приходит! Так, Сганарель? (Анне.) У него три имени: обычно я зову его Сганарель. Ну а когда он ведет себя хорошо, зову ласково — Лепорелло! Ну а когда плохо — Калатинион — от слова «колотить».

Беспощадно лупит Д. Ж. — Д. Ж. падает.

Д. Ж. (хрипло). Не надо бить.

Анна в ужасе смотрит.

Лепорелло. Ну вот и получше пошло дело. (Взглянул на часы.) Принеси-ка портфельчик, Аннушка… В прихожей он… Пора нам.

Анна, оглядываясь на Д. Ж., пятясь, уходит.

Что ж ты, ботинки снять не мог — наследил… А я, честно скажу, боялся! Думал, все-таки ты — Дон Жуан, специалист, тысячи лет практики! Но правду говорил отец в древности: «Не боги горшки обжигают». Я хоть прост, да смекалист. Оказалось, главного ты не знал: за три тысячи лет не понял, тупица. Главное — не стихи. Главное — молчать. Скажи ей: я — Дон Жуан. И — в тряпочку! Дальше она все за тебя выдумает, как ей захочется. Женщины — они такие фантазерки! И не балованные… Все обижаешься?.. Да ты благодарить меня должен! Тебя воскресили, так ты трудись. Не хочешь работать, хочешь думать — освободи место!..

Возвращается Анна с портфелем. Д. Ж. неотрывно глядит на нее.

Анна. Что ты смотришь на меня, старик?

Д. Ж. Я жду, когда ты вспомнишь «великую любовь».

Лепорелло. Ах, ты опять за свое?! (Рванулся.)

Анна. Не надо. Оставь его.

Лепорелло остановился.

Я вспомнила. Я расскажу тебе, лакей. «Великая любовь»… это жить им — днем, ночью, на рассвете, задыхаясь в подушку от слез. Это когда сжигает… это когда он опоганил твой дом, убил твое замужество, ограбил твою постель… а-а-а, еще вспомнила: «Великая любовь»… это когда тебя все проклинают! Тысячу лет подряд называют шлюхой! Обвиняют во всем — в том, что из-за тебя сгорела Троя, в том, что плохо учится его ребенок, что погиб твой муж, что его жена дурно выглядит… «Великая любовь» — это снотворное, снотворное… снотворное… и слезы… и больная голова, и желчь во рту… «Великая любовь» — это анализы мочи… и страх… и…

Д. Ж. ужасе). Ты… ты…

Анна (прерывая его, кричит). Нет! Я не знаю, кто ты! И я не хочу знать! (Указывая на Лепорелло.) Но с ним… я так мечтала о великой любви! (Засмеялась.) А с тобою я ее тотчас вспомнила… Ты украл у меня даже это… За что?! Проклятый старик! Лакей! (Кричит.) Уйди! Уйди! (Бросается к Лепорелло.) Мне спокойно с тобой. Зачем он пришел?

Лепорелло. Все будет хорошо, Аннушка. Ты красивая, с тобою куда хочешь пойти не стыдно. Все будет в ажуре… Только… постараемся без излишних разговоров… ты ведь знаешь, у меня в этом веке — фотография, я не один — дочь-невеста, совещание по багету… (Визгливо.) О, как я тебя люблю! А дальше — пошли мои стихи про любовь! (К Д. Ж.) Вспоминай!.. Мне что, два раза повторять? (Замахнулся.)

Д. Ж. (хрипло). «Как сладко на земь пасть, томиться в рабстве страсти… и все ж, чем страсти власть, нет сладостнее власти». (ИД. Ж. начинает хохотать. Он хохочет страгино, до колик. Постепенно он замолкает, а потом еле слышно произносит.) Командор… Командор… (Громче.) Командора — ко мне! Командор!.. (Вопит.) Командор! Командор!

Все молчат. Тишина.

Лепорелло. Сганарель… а Сганарель…

Д. Ж. (еле слышно). Командор… Командор…

Лепорелло. Сганарель… а Сганарель!.. (Швыряет ему в руки портфель.)

Д. Ж. (задыхается от слез и бессмысленно глядит на портфель). Не помню!.. Я не помню…

Лепорелло. А тысяча шестьсот тридцать второй год? А река Гвадалквивир — этот хрустальный рубеж между Севильей и Трианой!.. Ты тоже не помнишь? А, Сганарель? (Лупит его.)

Д. Ж. (вздрагивая от ударов, бессмысленно). Помню… помню… помню…