/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Мастера

Манчестер Блю

Эдди Шах

Портовый Манчестер становится столицей европейского наркобизнеса. Могущественный колумбийский картель Кали поставляет сюда наркотики и оружие для террористической группировки, связанной с ИРА. В ход идет все: жестокие убийства и предательство, шантаж и подкуп. Герои романа – два родных брата с совершенно разными судьбами, идеалами, даже фамилиями. Остановить международнфх торговцев смертьб они могли бы, только преодолев разделяющую их самих пропасть. Действие романа начинается в ностальгической атмосфере эпохи «Битлз» на рубеже шестидесятых, а затем переносится в наши дни. Это чисто английская литература, в которой истории героев и события завораживают своей подлинностью и психологической глубиной.

Эдди Шах. Манчестер Блю Центрполиграф Москва 1994 5-7001-0185-8 Eddy Shah Manchester Blue

Эдди Шах

Манчестер Блю

Посвящается Арди, Тэмсин и Алекс

Благодарен им за то, что они соблюдали тишину, когда я пытался писать, и за то, что помогли мне почувствовать важность и ценность семьи.

Я вас всех очень люблю.

А также полиции и организациям всего мира, которые борются с распространением наркотиков, этим самым страшным и коварным преступлением нашего времени.

Ранние годы

1

Сэдлуортское болото

Окрестности Манчестера

Англия

Октябрь 1965 года

Молодой полицейский потопал ногами от холода. В это сырое время осени случаются первые заморозки. Потирая озябшие руки, он посмотрел на своего старшего коллегу, который с трудом поднимался по поросшей травой насыпи.

– Ну как, есть что-нибудь? – крикнул он.

– Нашли что-то, – донеслось в ответ. – Черт, здесь совершенно невозможно ходить.

С этими словами тот соскользнул с насыпи и провалился чуть ли не по колено в зыбкую почву, покрытую ломкой от мороза травой. Молодой полицейский был доволен тем, что сам он стоял на шоссе. Ему приказали не подпускать репортеров и любопытных близко к тому месту, где работала полиция. Шоссе А635, извиваясь, проходило по Сэдлуортскому болоту между селениями Холмферт и Гринфилд. Сейчас оно было перекрыто.

До него вновь донеслись проклятия старшего товарища, когда тот еще раз поскользнулся, но уже через несколько секунд они стояли рядом.

– Как по-твоему, – спросил молодой полицейский, – это то, что искали?

– Не знаю, – проговорил его напарник, счищая грязь с ботинок. – Зараза! Надо же так вляпаться! – Затем доверительно наклонился к молодому коллеге: – Только там вдруг все притихли, а потом приказали очистить территорию. Меня послали тебе в помощь – проследить, чтобы никто не сошел вниз.

– Здесь и так никто не пройдет, – заверил его молодой полицейский.

Он оглянулся на веревочное ограждение, за которым толпились репортеры и съемочная группа из телевидения, и, убедившись, что все нормально, посмотрел в сторону болота, где закрепленные на деревянных стойках широкие полотна брезента образовывали нечто вроде крепости.

Сэдлуортское болото. К дальним холмам простирается пустынная, поросшая вереском равнина, где не на чем остановиться взгляду. Во всем мире не сыскать второго такого места, оно как бы создано для преступлений. И по ночам, когда в завывании ветра чудятся крики боли и страдания, кажется, что болото хранит страшные тайны, погребенные в окутавшем безжизненную равнину тумане.

Сейчас ему предстояло открыть одну из них.

Чутье молодого полицейского подсказывало это. Шестое чувство, тонкий, упреждающий внезапную опасность инстинкт, присущий настоящим полицейским, говорил, что должно обнаружиться нечто ужасное.

Чарли Соулсону было двадцать четыре года. Только что, по окончании Чеширского полицейского училища, ему было присвоено звание рядового. Шесть дней назад он получил назначение в полицейский участок маленького городка Хайда на окраине Манчестера. Настроившись на патрульные рейды по мокрым тротуарам большого города, он был несколько удивлен, когда оказался у болота, где ему предстояло охранять участок дороги от настырных репортеров и любителей острых ощущений.

Соулсон увидел, как внизу, в ярдах трехстах, из-за брезентового заграждения неверной походкой вышел полицейский и, содрогаясь от приступов рвоты, упал на колени. Затем показался еще один и, подождав, пока тот придет в себя, помог ему подняться. Поддерживая друг друга, падая и скользя по влажной земле, они медленно пошли к шоссе.

– Что там такое? – подойдя к Соулсону, спросил его коллега.

Молодой полицейский не ответил и продолжал наблюдать за теми двумя внизу. За его спиной послышались возбужденные крики репортеров. Старший по званию помахал полицейским на шоссе, предлагая им спуститься.

– Оставайся здесь, – сказал Соулсон с уверенностью, неожиданной для рядового, приступившего к службе всего шесть дней назад. – Я им помогу, а ты сдерживай этих. – Он кивнул в сторону толпы и, сойдя с дороги, заскользил вниз по насыпи. С удивительной легкостью для человека ростом шесть футов четыре дюйма он быстро добрался до полицейских, ни разу не оступившись.

– Пойдите туда, – сказал Соулсону старший по званию, инспектор. – И проследите, чтобы никто не проник внутрь без разрешения.

– Слушаюсь, – отозвался Соулсон и взглянул на бледное, искаженное ужасом лицо второго полицейского. Он был из того же участка в Хайде и работал в полиции всего на несколько недель дольше Соулсона.

– Надеюсь, у тебя крепкий желудок, сынок, – сказал инспектор. – Но я бы не советовал тебе заходить внутрь. Лучше оставайся снаружи.

– Слушаюсь.

Соулсон направился к заграждению. Вот место, где он увидел тех двоих, рядом находился вход в зону поиска, там работали полицейские и добровольцы. Общее внимание было приковано к небольшому, ярко освещенному участку в левой стороне отгороженной зоны. Все стояли, а двое, опустившись на брезентовую подстилку, осторожно раскапывали грунт.

– Я воткнул шест в землю, – услышал он голос полицейского рядом.

– Ну и?.. – спросил другой.

– Видимо, попал прямо в тело. Из-под земли шибанул такой дух... Черт, прямо как взрыв.

– Что за дух?

– Мертвечины! А ты что думал? Труп гниет тут уже два года.

– Сволочи, а, мать их!..

Соулсон подошел поближе. Стояла напряженная тишина. Те двое сосредоточенно продолжали разгребать землю. У одного из них в руках была маленькая лопатка. Остальные заглядывали через их плечи.

И тут он увидел труп.

Маленький ребенок, наполовину скрытый землей и водой, лежал в неестественной позе со свернутой на сторону головой и согнутыми в коленях ногами. Задранная и разорванная одежда указывала на изнасилование.

С этого момента и началось его превращение в настоящего полицейского. Такое не забывается.

Чарли Соулсон не чувствовал ни отвращения, ни страха, ни ужаса.

Только гнев. Как в мире, где он живет, всего в нескольких милях от его дома могло произойти подобное зверство?! Он готов был своими собственными руками уничтожить того, кто совершил это.

– Я ведь приказал вам стоять у входа, – послышался резкий голос сзади.

Соулсон обернулся и увидел инспектора.

– Виноват.

– Мы – полицейские, а не туристы. Мы сюда не глазеть пришли. Это, – инспектор указал на огражденное пространство, – наше рабочее место. Мы здесь работаем. Да-да, в этой грязи. И чтобы справляться с этим, мы должны быть профессионалами. Вам понятно?

– Так точно, – тихо ответил Соулсон.

– Быть профессионалом – значит точно исполнять приказы. Быть всегда на своем месте. Как винтик в машине. Если вы это усвоите, то научитесь работать хорошо. Самое отвратительное – это недисциплинированный полицейский. Согласны?

– Больше это не повторится.

Инспектор посмотрел в зеленые глаза молодого полицейского и, увидев стальной блеск в его взгляде и выражение спокойной решимости на его грубоватом, резко очерченном лице, понял, что слова его не пропали даром. С ним будет все в порядке. На такого можно положиться в трудную минуту.

– Идите и охраняйте вход. Сюда едут ребята из районного криминального отдела. Кроме них, без моего разрешения никого не пропускайте.

Соулсон вернулся на свой пост и потом ни разу не оглянулся на то страшное место, где полицейские продолжали свою работу.

Он твердо решил никогда больше не допускать промаха при исполнении своего долга.

Около полуночи Соулсон припарковал свой мотоцикл, «Бро Сьюпериор SS 100», модель 1930 года, на заднем дворе небольшого дома с террасой в Элтрингеме на Болд-стрит. Этот дом, с двумя комнатами вверху и двумя внизу, с мощенным плиткой задним двориком и туалетом снаружи, был одним из тех домов, которые впоследствии так полюбятся яппи[1] и будут сдаваться в аренду для получения прибыли. Но сейчас это был обыкновенный дом, где простая рабочая семья могла удобно жить и воспитывать детей.

Мэри, его двадцатидвухлетняя жена, уже ожидала в прихожей. В полумраке она разглядела глубокие морщины у него на лбу и поняла, что муж расстроен. Отсутствующий взгляд запавших глаз подтверждал ее опасения. Наверняка это нечто большее, чем просто долгий тяжелый рабочий день.

– Привет, милый, – сказала она, обнимая его большое тело.

– Привет, – ответил он вяло, думая о чем-то своем.

– Ты обнимешь меня, или мне вызвать полицию?

– Извини. – Он прижал ее к себе. Маленькая, ростом не выше пяти футов трех дюймов, она иногда казалась ему львицей. Удивительно, как в этом хрупком теле могла заключаться такая сила. Он все еще никак не мог привыкнуть к ее потребности в близости, его отношения с родителями никогда не строились на ласке, прикосновениях, только на дисциплине и долге. Обнимая ее, он почувствовал долгожданное успокоение, уходило напряжение после тяжелого дня. Они долго стояли, прижавшись друг к другу.

– Между прочим, я голоден, – сказал он наконец.

– Сейчас разогрею духовку. – Она не двигалась, ожидая, пока он разомкнет руки. Почувствовав его последнее объятие, медленно, нехотя освободилась и взяла его за руку. – Пойдем на кухню.

Они вошли в маленькую, почти пустую кухню, где стоял только шаткий деревянный стол с тремя такими же неустойчивыми стульями, газовая плита с духовкой, буфет и фарфоровая раковина в металлической раме. Это было не много, но, как с гордостью говорила Мэри, «это все наше и все чистое».

Соулсон сел, а жена включила духовку и сунула туда тарелку с уже готовым блюдом, затем налила две чашки чаю и, поставив их на стол, села сама.

– Сейчас будет готово, – сказала она. – Тебя ведь не уволили, да?

– Нет, с чего ты взяла?

– Ты так расстроен. Что-нибудь серьезное?

– Просто был тяжелый день.

– Ты съел бутерброды?

– Конечно, – солгал он. Возбужденный поездкой на болото, он совершенно забыл о еде. Следовало бы спрятать оставшиеся в кармане шинели бутерброды до того, как она их обнаружит.

Прошло несколько минут в молчании, он держал, поглаживая, чашку с чаем, но не пил. Мэри видела, что его мысли все еще где-то далеко. Это было странно, обычно они всегда делились радостями и заботами.

– У Тессы все утро болел животик, – сказала она. Тесса была их девятимесячная дочь. – Но сейчас все нормально. Спит себе спокойно.

Он кивнул. Скорее по привычке, чем одобрительно.

– Так ты мне скажешь, что случилось?

– Просто выдался плохой день.

– По-моему, если мы муж и жена, то должны делиться всем – и хорошим и плохим.

– Есть вещи, о которых лучше не говорить.

– Какие?

– Это связано с работой. А что, это так важно? – Его слова прозвучали резко, и он тут же пожалел об этом. Потрясенный увиденным на болоте, он не хотел расстраивать Мэри.

– Да, важно. Все, что касается нас, – важно.

– Сегодня я увидел оборотную сторону работы полицейского. Очень неприятную. Это не то, к чему нас готовили в училище.

– Что же это?

– Авария, – Он решил продолжать обманывать. – Кошмарное зрелище. Состояние водителя... Я же полицейский, черт возьми, а не патологоанатом.

– Знаешь, я всегда могу определить, когда ты обманываешь.

– Зачем мне обманывать?

– Чтобы не расстраивать меня. – Протянув руку за спину, она взяла вечерний выпуск «Манчестер ивнинг ньюз» и развернула газету на столе. – Не это ли причина?

Большая фотография на первой полосе изображала ограждение из полотен брезента, где он стоял на посту. Только на черно-белом крупнозернистом снимке все выглядело еще более мрачно.

– Ну? – настаивала она.

– Да. – Он придавил рукой фотографию. – Это.

– Расскажи мне.

– Нет.

– Я хочу знать.

– Зачем, Мэри? Все это слишком отвратительно.

– Ты знаешь, я не любительница острых ощущений. Наверное, это причинит мне боль, но я хочу помочь тебе. Ты страдаешь. Я тоже, Чарльз.

– Ты сумасшедшая. Но я знаю, ты всегда добьешься своего.

И он рассказал ей о том, что произошло там, на болоте, о том, что он увидел, когда детективы извлекли из грязной жижи изуродованное тело, а затем уносили его на пластиковой простыне. Рассказал о задранной выше пояса одежде, о крови, смешанной с землей, об испражнениях из окровавленного анального отверстия, о застывшем выражении ужаса на лице ребенка, об отставшей от костей, разлагающейся плоти, которая свисала лохмотьями и болталась, словно водоросли. Некоторых полицейских рвало, но Соулсон держался. Злость и решимость придавали ему сил. Приехали судейские следователи и люди коронера, началось расследование. Пять часов он простоял на своем посту, а когда пришла смена, вернулся в участок и только оттуда отправился домой. Перед тем как покинуть место преступления, пришлось выдержать атаку репортеров, некоторые ради того, чтобы узнать подробности, были готовы даже всучить ему взятку. Но он только улыбался в ответ. Эта новоприобретенная манера очень пригодится ему в будущем.

Домой он вернулся зрелым полицейским. Теперь он убедился, что сможет выполнять свою работу должным образом. Хуже того, что было сегодня, уже не будет.

Мэри молча выслушала его рассказ.

– А ведь это могла бы быть и Тесса, – добавил он. – Я все время об этом думаю. На месте этого ребенка могла бы оказаться она. И я решил, что я должен сделать что-то, чтобы изменить мир в лучшую сторону. Понимаешь, Мэри? Какой смысл в жизни, если ты не сделал ничего стоящего?

– Да, конечно.

– Я рад, что я полицейский. Мне нравится эта работа. Для этого нужно быть честным и справедливым. Никаких компромиссов.

И он заплакал, рыдания сотрясали его большое тело. Она подошла и обняла его. Плакал он долго, омывая слезами душу, пока наконец не пришло успокоение.

Она налила ему свежего чаю и подождала, пока он выпьет. Затем выключила духовку, поставила нетронутую еду в буфет, обняла его и отвела в постель.

Ночью во сне он часто вздрагивал, а она, не смыкая глаз, охраняла его сон.

Он не услышал, как внизу тихо открылась и закрылась входная дверь. У нее отлегло от сердца. Он бы вышел из себя, узнав, что Джимми только что вернулся. На сегодня и так достаточно.

Она услышала, как Джимми вошел в соседнюю комнату, затем скрипнула кровать, и наступила тишина.

Рядом в своей кроватке посапывала Тесса.

Эта ночь Мэри Соулсон показалась очень долгой.

– Джимми ушел? – спросил Соулсон, спускаясь в кухню к завтраку. Было около одиннадцати, глубокий сон рассеял вчерашние кошмары.

– Времени-то сколько! У них в школе уже скоро обед, – ответила Мэри, ставя на стол омлет с беконом. Чашка с чаем уже дожидалась его. Соулсон отпил глоток. Она улыбнулась. Он всегда пил чай перед едой.

– Когда ты вернешься?

– Сегодня у меня выходной, зачли вчерашнюю переработку. – Он наклонился через стол к коляске Тессы и потрепал ее по щеке. – Как он себя ведет, нормально?

– Джимми? Конечно, теперь его старший брат полицейский, и он больше не хочет неприятностей, не так ли?

– Посмотрим. – Младший брат Соулсона, пятнадцатилетний подросток, сгусток энергии, часто прогуливал занятия в школе и обладал талантом везде нарываться на неприятности. – Вот к чему приводит вседозволенность. Веселое поколение шестидесятых! Скорее неудавшееся поколение.

После завтрака они вышли на прогулку в близлежащий парк. Он вез коляску, а Мэри, держа его под руку, шла рядом. Она гордилась своим мужем. Вот он гуляет со своей семьей, такой высокий, красивый. Это была ее мечта, ставшая явью.

– Ты не съел вчерашние бутерброды, милый? – спросила она.

– Нет, почему... – Он вдруг вспомнил, что забыл их в кармане шинели. – Извини, просто... вчера из-за всего этого так и не успел. – Ему не надо было ничего больше объяснять. Она улыбнулась и покачала головой.

Когда они возвращались из магазина, где Мэри купила молока и сухариков, рядом с ними притормозил Рой Армитедж на своем стареньком автомобиле «моррис-майнор-трэвеллер». Армитедж был немного старше Соулсона и уже три года работал в полиции. Недавно он стал детективом в районном криминальном отделе. Он знал Соулсона еще с детства, ему всегда нравился этот парень – самый рослый и сильный подросток в школе, с которым никто не рисковал связываться. Через несколько лет Армитедж предложил безработному Соулсону поступить в полицию. Таким образом он как бы вернул Соулсону долг. В свое время, когда Армитедж начал встречаться с девушкой-китаянкой по имени Линда Таи, этот парень поддержал его. Тогда предрассудки были еще достаточно сильны, и Армитедж превратился в мишень для насмешек. Обычно добродушный, однажды он все же не сдержался, когда его спросили, правда ли, что у китаянок это дело расположено поперек. Против него было четверо парней постарше, и Соулсон пришел ему на помощь. Молодой здоровяк был совсем не тем, с кем им хотелось бы столкнуться, и Армитедж избежал серьезной потасовки. Его отношения с Линдой Таи продолжались, и вскоре, после того как Армитедж окончил школу и поступил на службу, они поженились. Желая помочь своему другу, Армитедж поручился за него и помог ему поступить в полицию. Возникшая в трудную минуту дружба окрепла и продолжалась всю жизнь.

– Привет, Рой, – улыбнулся Соулсон.

– Привет, – ответил Армитедж. – Как поживает малыш, Мэри?

– Который? Тот, в коляске, или этот, рядом со мной? – смеясь спросила Мэри.

– Этот? Ну, он безнадежен. А как ты?

– Прекрасно. Я рада, что он дома.

– А-а! Потому-то я и здесь.

– Но Рой!

– Работа. Ничего не поделаешь.

– Что случилось? – спросил Соулсон, успокаивающе кладя руку Мэри на плечо.

– Расскажу по дороге. Извини, Мэри.

– Я недолго. Скоро вернусь. – Соулсон нежно поцеловал жену.

«Моррис-майнор» отъехал от тротуара и влился в поток машин. Соулсон помахал Мэри, но она уже шла к дому и не видела его.

– К чему такая спешка? – спросил он, поворачиваясь к Армитеджу.

– Ребята из окружного отдела хотят тебя видеть.

– Зачем?

– Узнаешь, когда приедем.

Они поехали через окраинные районы Сэйл и Стрэтфорд в сторону Манчестера, а затем по шоссе Принсес-Паркуэй к Мосс-Сайду.

Во времена промышленной революции в Мосс-Сайде, зеленой окраине индустриального Манчестера, жили в основном представители среднего класса. В 50-х годах там стали селиться черные иммигранты из стран Карибского бассейна. Как и большинство иммигрантских кварталов, Мосс-Сайд вскоре превратился в бедный обветшалый район. В доме, где раньше жила одна семья, сейчас ютились четыре. В комнате, где обитал один человек, – на одной кровати спали трое. Им было трудно найти работу – расовые предрассудки белых представляли серьезную проблему для переселенцев. Поэтому молодежь стала заниматься чем угодно: проституцией, воровством, мелкой торговлей, предоставлением разного рода сомнительных услуг, невозможных в респектабельных районах. В 60-х годах, когда многие стали стремиться жить выше своих возможностей, стараясь достичь исполнения желаний с помощью волшебных таинственных путешествий с легкими, полными «мэри джейн», и с каплей кислоты[2] на кусочке сахара, Мосс-Сайд превратился в дешевый рынок на задворках Манчестера. Тенистые аллеи и горделивые дома, некогда бывшие душой этого полного жизни района, были снесены. Пришло время городских проектировщиков, считавших, что люди должны жить на головах друг у друга, желают они того или нет. Сидя в уютных кабинетах ратуши, в белых просторных коттеджах, они распорядились снести домики с террасами и на их месте воздвигнуть многоэтажные бетонные трущобы. Тихий уютный район был уничтожен, белые покинули его, и за два года Мосс-Сайд превратился в гетто. Отчаявшись найти работу и потеряв надежду на будущее, черные замкнулись в цитадели своей общины. Да им и не было нужды покидать ее пределы: белые, стремящиеся испытать все прелести шестидесятых, сами валили туда валом. Они хотели наркотиков, секса – жаждали вкусить запретного плода. Мосс-Сайд стал местом сборища людей определенного круга. Ночные клубы, бары и пабы остались в Манчестере. Там царила респектабельность, а в Мосс-Сайде была грязь.

Однажды Соулсон услышал, как один полицейский сказал: «Эти черные глубоко порочны, поэтому они все время живут в грязи и мерзости». Соулсон не разделял этого мнения. Несмотря на молодость, он понимал, что нищета порождает преступность. А нищета была уделом большинства черных.

В пути Соулсон и Армитедж почти не разговаривали. Они ехали по Принсес-Паркуэй, главной артерии, соединяющей Манчестер с южными окраинами и пересекающей по центру Мосс-Сайд. Слева от дороги высились угрюмые бетонные башни, плод фантазии городских проектировщиков, справа стояли старые дома с террасами, теперь запущенные и обветшалые.

Армитедж повернул направо, через триста ярдов еще раз направо и остановился у серого дома с облезлой штукатуркой. Соулсон прошел за ним в дом. Он чувствовал себя неуютно, ему редко доводилось сталкиваться с черными иммигрантами Мосс-Сайда. На улице никого не было, но Соулсон знал, что за ними наблюдают. Здесь ничто не остается незамеченным, особенно когда вдруг приезжают двое белых.

Из-за спущенных штор внутри дома стоял полумрак, острый запах карри смешивался с тяжелым жилым духом.

По лестнице спустился белый в пальто. Соулсон догадался, что это полицейский.

– Это он? – с сильным ирландским акцентом спросил тот Армитеджа.

– Так точно.

– Я суперинтендант Кристли, – сказал он, обращаясь к Соулсону. – Окружной криминальный отдел. О том, что здесь сейчас увидишь, никому ни слова. Понял?

– Так точно, – произнес озадаченный Соулсон.

– Это противозаконно. Но иногда нам приходится идти на это. Иначе тут не будет вообще никакой жизни. Следуйте за мной.

Он повел их вверх по узкой лестнице. Ковровой дорожки на ней не было, только линолеум, а вместо перил – полоски фанеры. Сверху доносились рыдания. Свисающая с потолка голая лампочка на длинном шнуре освещала темные, пропитанные никотином стены с ободранными обоями.

Кристли остановился перед дверью в спальню.

– Запомни, все остается между нами. Я иду на это только по просьбе Роя. Он сказал, что это дело касается тебя. – Кристли взглянул на Соулсона, но тот никак не отреагировал. – В этом доме работают шлюхи. Приводят клиента, минут через пятнадцать получают свои десять фунтов и идут ловить следующего. Доходный бизнес, а? Быстрый оборот и почти никаких затрат. – Ирландец грязно ухмыльнулся, и Соулсон сразу почувствовал к нему антипатию. Он вспомнил ребенка на болоте. Именно здесь начинаются подобные дела, здесь формируются извращенцы. И шуточки тут совершенно неуместны. – Шлюхи и кайф от наркотиков, – продолжал Кристли, открывая дверь в спальню. – Вот что мы имеем в этой дыре.

Соулсон обеспокоенно взглянул на Армитеджа, тот подбадривающе подмигнул и сделал знак войти.

Как и весь дом, комнатах двумя небольшими окнами, занавешенными одеялами, и маленькой газовой плитой, служащей для обогрева, выглядела убогой и запущенной. В углу слабо горела свеча, тлеющие ароматические палочки в цветочном горшке распространяли терпкий запах.

На узкой кровати лежал черный мужчина лет сорока пяти в одной грязной манишке. По его застывшей позе и глядящим в никуда глазам Соулсон понял, что тот мертв.

В углу, рядом с шипящей газовой плитой, сжавшись, сидел подросток. Он тоже был раздет.

Невероятно! Что делает Джимми в этом ужасном месте?

– Это твой брат, да? – спросил Кристли.

– Так точно. – Соулсон был ошеломлен.

– Рой говорит, ему только пятнадцать.

– Верно. – Он не знал, что сказать. Что Джимми здесь делает?..

– Он должен быть в школе.

Соулсон кивнул и вдруг вспомнил Мэри. Она что-то говорила о школьном обеде. Для нее это будет ударом.

– С тобой все в порядке?

– Все нормально, – ответил Соулсон, хотя все еще никак не мог прийти в себя. Он подошел к брату. Тот равнодушно посмотрел на него и отвернулся.

– Что ты здесь...

– Бесполезно, – перебил Кристли. – Он так накачался, что ничего не соображает.

Соулсон опустился на колени и посмотрел в совершенно пустые глаза Джимми. Взял его за руку и потянул. Джимми сопротивлялся, но он потянул сильнее и увидел, что следов иглы не было. Значит, он по крайней мере не употреблял героин. Соулсон поднялся и повернулся к Кристли.

– Что все это значит? – Его голос дрожал.

– Ну-ну, успокойся. Я на твоей стороне. – Кристли подождал, пока Соулсон овладеет собой. Он понимал состояние молодого полицейского. – Я смотрю, ты ничего не знал об этом.

– Конечно нет.

– Он немного не в себе, а?

– Да.

– Знаешь, что такое передозировка? Вколол как можно больше – и вечный кайф. Вот как у этого. – Кристли подвел Соулсона к кровати. – Взгляни на его руки. Следы уколов. И вон на внутренней стороне ног – то же самое. Закоренелые наркоманы вроде него на руках уже не могут найти живого места и колют в вены на ногах. Во мерзость-то! Чего только люди не делают с собой. – Кристли повернулся к Соулсону: – Ты действительно не знал?

– Нет.

– Как видишь, у него нет следов уколов. Он еще не зашел настолько далеко. Только таблетки и кое-что в этом роде.

– А что он принимал сейчас?

– ЛСД. Так сказала девица.

– Какая девица? – Соулсон вспомнил, что он слышал плач, поднимаясь по лестнице.

– Наверху. Из тех, которые здесь работают. За ней присматривает мой сержант. Она говорит, сюда ее привел этот. – Кристли кивнул на труп. – Лично я ей не верю. Думаю, она тут живет. И работает здесь же. В общем, один из соседей услышал шум и позвонил в местный участок. Я как раз был там, пришлось приехать. Взял с собой сержанта и Роя. Мы увидели этих двоих, в тех же, что и сейчас, позах. И девица была здесь. Тоже голая, и все время плакала. Видимо, очухалась после дозы, обнаружила, что клиент мертв, и испугалась.

– Что они делали голыми?

– А как по-твоему? Играли в дочки-матери? – Кристли раздражала наивность Соулсона. – Девица говорит, твой брат уже был здесь, когда она пришла вместе с этим. Я готов поверить в это. Он действительно здорово нагрузился. Бог знает, сколько он принял.

– Как долго это будет продолжаться?

– Несколько часов. Он ведь уже до их прихода был хорош. Так и сидел, скрючившись, как сейчас. – Из кармана пальто Кристли достал большой конверт и вынул оттуда ампулу с иглой. – Это мы нашли на полу. – Закрыв конверт, он сунул его обратно в карман. – Уверен, девица помогла ему уколоться. Потому она так и испугана. Твой брат, и она это подтверждает, был не в состоянии что-либо сделать.

– Но он принимает наркотики...

– Ну и что, черт возьми! Это модно, вот и все. Правда, если не видеть их в таком состоянии. Послушай, сынок, ему только пятнадцать. У него вся жизнь впереди, он не принадлежит к этим черным ублюдкам. Притащились в нашу страну, завезли свою дурацкую музыку и думают, мы будем нянчиться с ними. Мне ничуть не жаль того хмыря. Так ему и надо. Я бы их всех к ногтю! Если сейчас с ними не справиться, то придет время, когда уже никакая полиция ничего не сможет поделать.

– Они не все такие. – Соулсон обругал себя за попытку возразить: как бы там ни было, Кристли все-таки помог ему.

– Ты меня еще будешь учить. А то я не знаю этих черномазых. – Кристли не скрывал своего раздражения. – Ладно, давай забирай своего парня.

– Увести его?

– Скорее унести. Рой тебе поможет.

– Но почему?

– Потому, что мы заботимся о своих, – раздраженно ответил он. – И помни об этом. Против лома иди с ломом, но своих всегда выручай.

Соулсон взглянул на Армитеджа, тот кивнул. Он подошел к Джимми.

– И что, никто не сообщит о том, что он здесь был?

– Кто? Здесь только я да сержант наверху. После вашего ухода мы позвоним в участок и сюда прибудет полиция.

– А как быть с девушкой?

– Она будет молчать. В своем деле она знает, когда надо слушаться. А соседи ничего не скажут. Им совершенно ни к чему привлекать к себе внимание. Половина из них – нелегальные иммигранты. Давай забирай его отсюда и смотри сам не проговорись.

– Пойдем, Чарли, – сказал Армитедж за его спиной.

Соулсон помог Армитеджу одеть Джимми. Странное ощущение – одевать его в школьную форму в этом ужасном месте. Когда они закончили, Кристли открыл дверь.

– Держи его подальше от неприятностей. Я видел, что бывает с парнями, которые ищут таких удовольствий. Они плохо кончают.

– Спасибо, – поблагодарил Соулсон.

Ирландец усмехнулся:

– И помни, за тобой должок. Однажды я могу востребовать его. Давайте убирайтесь.

Кристли закрыл за ними дверь и вернулся к своим делам, а Соулсон почувствовал, что действительно наступит день, когда ему придется вернуть долг.

Поддерживая с двух сторон Джимми, они потащили его вниз. Громко смеясь, подросток сопротивлялся. Одержимый своими фантазиями, он был уверен, что находится на какой-то вечеринке. Они услышали, как всхлипывания девушки наверху перешли в вопли – действие наркотиков ослабло, и она увидела, в какой переплет попала.

– Здесь живет еще кто-нибудь? – спросил Соулсон, открывая дверь на улицу.

– Никто здесь не живет. Это проходной двор. Как только тот тип отдал концы, все тут же разбежались, как крысы.

Небо заволокло серыми облаками, накрапывал дождь – обычная манчестерская погода. Они затолкали Джимми в машину и тронулись. Соулсон заметил движение занавесок на окнах: за ними наблюдали.

– Спасибо, Рой, – сказал он.

– На то и друзья. Разве не так?

– Просто в голове не укладывается. Я знал, что он сорвиголова, но чтобы так...

– Что ты собираешься делать?

– Понятия не "имею.

– Вы с Мэри должны помочь ему.

– Некоторым помогать вообще бесполезно.

– Джимми неплохой парень. Просто он безответственный. Сейчас они все такие.

– Нет, этого просто невозможно представить. Он – мой младший брат, но я его совершенно не знаю. То есть знаю, конечно. Но такое... – Соулсон в отчаянии покачал головой. Он снова вспомнил картину прошлой ночи, изуродованное тело ребенка. – Некоторые люди по природе своей порочны. Их невозможно изменить. Они такими и останутся.

– Ты так думаешь?

Соулсон рассказал Армитеджу о том ужасном зрелище за брезентовым заграждением.

Потом они сидели молча, ожидая зеленого света, чтобы свернуть на Барлоу-Мур-роуд.

– Мне доводилось видеть кое-что и похуже, – прервал долгую паузу Армитедж. – Но ты не должен переставать верить в добро. Иначе просто нечего будет защищать. Например, Мэри воплощает добро. Она нуждается в защите, так ведь?

– Я не хочу сказать, что в мире вообще нет добра. Но зло... Не знаю, смогу ли я теперь и дальше жить с Джимми.

– Отошли его к родителям.

– Они не смогут с ним совладать. Они деревенские, простые фермеры. Понятия не имеют о наркотиках. Спиртное – да. И потом, отцу уже почти шестьдесят.

– Не можешь же ты его просто взять и выставить, Чарли.

– Да, но и держать тоже не могу. После того, что он натворил... Проклятье! Рой, а если это он нашпиговал того наркотиками?

– Кристли сказал, что не мог он этого сделать.

– Но Кристли там не было.

Остаток дороги проехали молча. Изморось сменилась сильным дождем, все кругом заволокло серой мглой. Промышленный город с серым дымом, серым дождем и серыми тротуарами... Армитедж остановился перед домом Соулсона на Болд-стрит.

– Надо предупредить Мэри, – сказал Соулсон. – Не знаю, как она это воспримет.

Оставив Армитеджа в машине, он пошел к дому и скрылся за дверью. Через некоторое время вышел снова.

– Ее нет дома, – сказал Соулсон. – Давай заведем Джимми, пока она не вернулась.

Они вытащили Джимми из машины и отвели в дом. Парень уже немного пришел в себя и мог держаться на ногах, но на лестнице его приходилось поддерживать. Джимми был удивлен, обнаружив, что он дома, а увидев брата, удивился еще больше.

– Что ты делаешь, Чарльз? – с трудом произнес он и стал хихикать. Не обращая внимания на его слова, Соулсон с помощью Армитеджа проводил его в спальню и уложил на кровать. Джимми продолжал сдавленно смеяться.

– Ты должен остаться с ним, – сказал Армитедж.

– И так все будет в порядке.

– ЛСД – наркотик, вызывающий галлюцинации. Он еще вообразит себя орлом и попробует улететь через окно. Вряд ли тебе доставит удовольствие соскребать его с тротуара, когда вернется Мэри.

– Я посижу с ним.

– Это не будет слишком долго. Он уже начинает приходить в себя.

– Мне жаль, что так вышло, Рой.

– Ничего, бывает.

– Черт, но ведь ему только пятнадцать!

– Не имеет значения. Погоди, вот поработаешь полицейским подольше... – Армитедж печально покачал головой. – Дети сейчас другие.

– Не настолько же другие?! Он всего на девять лет младше меня.

– В наше время это большая разница. Как сейчас говорят – конфликт поколений. Послушай, ночью на улицах я видел детей двенадцати и тринадцати лет, занимающихся проституцией. Мальчиков и девочек. Мы хватали их и отводили домой. Родители ни хрена не могли поделать, просто отсылали их спать. Потом ругали нас за доставленное беспокойство и захлопывали дверь. Никому ни до кого нет дела. Каждый живет только для себя, ни на что не обращая внимания.

– Но мне не безразлично то, что происходит с Джимми.

– Почему тогда он оказался в Мосс-Сайде? – упрекнул Соулсона Армитедж. – Впрочем, это не твоя вина, Чарли. Эти дети... Они слишком многого хотят, а мы не можем им этого дать. Журналы, телевидение прельщают их красивой жизнью. Они видят, как поп-звезды разъезжают на позолоченных «роллерах», веселятся, пьянствуют, принимают наркотики, и хотят того же самого. Им кажется, что это и есть настоящая жизнь. Они еще дети. Не знают ничего лучшего. – Армитедж направился к двери. – Мне пора. Кланяйся Мэри.

– Да, я ему уже говорил об этом, но...

– Ну и не надо повторяться. Пока!

До прихода Мэри Соулсон больше часа провел с Джимми. Когда парень немного успокоился, Соулсон раздел его. Осмотрев его тело и не обнаружив на ногах следов от уколов, он почувствовал облегчение. Затем, укрыв его одеялом, оставил спать.

– Что случилось? – спросила Мэри, выкладывая покупки в кухне.

Соулсон обошел вокруг стола и придвинул ей стул.

– Тебе лучше сесть.

Она молча выслушала его рассказ. Лицо ее оставалось непроницаемым.

– С тобой все в порядке? – озабоченно спросил он.

Она кивнула, а затем, испытывая облегчение, поведала о поздних возвращениях Джимми, о его репутации преуспевающего мелкого дельца в городе.

– Почему же ты мне раньше ничего не говорила? – спросил Соулсон.

– Я виновата. Но ты ведь такой несдержанный. Я не хотела, чтобы вы ссорились, не хотела скандалов в доме. А с возрастом он изменится. – Она взглянула на мужа. Тот молчал. – Как он сейчас?

– Спит.

– Что ты собираешься делать?

Соулсон обратил внимание, что она произнесла «ты», а не «мы», предоставляя право решать ему самому. Она всегда была слишком мягкой с Джимми, относилась к нему, как к своему ребенку.

– Не знаю.

– Сначала ты должен поговорить с ним.

– Это будет нелегко.

– Почему? Он же твой брат.

– В нем есть нечто такое, чего я терпеть не могу.

– Чарльз, он просто... запутался. Ему нелегко жить здесь, со старшим братом. Он чувствует себя приживальщиком. Он всегда уважал тебя. Смотрел на тебя так... знаешь... будто ты где-то там, наверху, – сильный, уверенный. Ему нужна твоя помощь. Особенно сейчас.

В дверь дома постучали.

– Черт, кто там еще? – проворчал Соулсон, вставая из-за стола и направляясь в прихожую. Он вернулся с Армитеджем. – К нам зашел Рой, – сказал он Мэри.

– Привет. Выпьешь чаю? – спросила она.

– Нет. Я ненадолго, – ответил Армитедж и повернулся к Соулсону: – Выйдем на минутку.

– Если речь пойдет о Джимми, Мэри уже все знает.

Соулсон придвинул ему стул.

– Нет, спасибо. Мне действительно надо идти. Как он, нормально?

– Сразу уснул.

* * *

Джимми затаился на лестнице наверху: громкий стук в дверь разбудил его.

– Дело принимает дурной оборот, – говорил Армитедж, – Кристли послал меня к тебе. – Он старался совладать с волнением. – Девица изменила показания.

– Что она сказала? – допытывался Соулсон. Армитедж явно чего-то недоговаривал.

– Что тот тип... и Джимми... затащили ее в дом, изнасиловали, а потом вкололи героин.

– Я не верю этому.

– Мы тоже. Она лжет, спасая свою шкуру. Еще она говорит, что тот... который загнулся, не впрыскивал себе сверхдозу. Они балдели вместе, но Джимми захотел увидеть, сколько героина может принять тот тип. По ее словам, он был уже в полубессознательном состоянии, однако Джимми вколол ему еще почти полшприца.

– Она обвиняет Джимми в убийстве?

– Кристли снял отпечатки пальцев со шприца. Там только два четких отпечатка – девицы и покойника.

– Значит, Джимми чист.

– Вероятно. Скорее всего, это сделала девица. – Армитедж потер лоб. – Что-то она темнит. Пытается подставить другого. Мы нашли только одну ампулу. По крайней мере, в той комнате. В других комнатах обнаружена куча всякой всячины.

– Разбудить его?

– Не надо, пусть спит. Просто хотел предупредить – дело может принять серьезный оборот.

– А как они объяснили его отсутствие?

– Кристли говорит, что мы пытались задержать парня, а тот сбежал.

– Так его разыскивают?

– Вероятно, разыскивают. Черт! Надо было сразу сказать об этом, сразу вызвать «скорую помощь».

– У вас будут неприятности?

– Надеюсь, обойдется. Кристли сказал начальству, что парень сообщил об одной вечеринке с наркотиками и мы туда направились, а когда остановились у светофора, тот выскочил из машины и скрылся. А что касается девицы, она изменит свои показания, если Кристли ее обработает. Ведь нет доказательств в ее пользу. Она просто насмерть перепуганная шалава.

– Так что нам делать?

– Успокойся. Я сказал, что ты помогал мне. Мы были вместе, когда меня вызвали, и ты поехал со мной. Возможно, кое-кто пожелает встретиться с тобой, чтобы все уладить.

– А Джимми?

– Пусть держится подальше от Мосс-Сайда. Проследи, чтобы он посещал школу, идет?

– Хорошо.

– Тебе известно, чем занимается твой брат?

– Нет. – Соулсону больше ничего не хотелось слышать, но надо было выяснить все до конца.

– Сводничеством. Нет, он не сутенер, не отнимает у девушек деньги. Просто он подбегает к машинам и спрашивает водителей, не хотят ли те женщину. – Армитедж не мог смотреть Мэри в глаза. – А потом девицы расплачиваются с ним.

– Как?

– Деньгами. Наркотиками. Натурой. Когда как.

– И как долго он этим занимается?

– Почти два года.

Соулсон проводил Армитеджа и вернулся в комнату. В руках он держал шинель.

– Куда ты собрался?

– Мне надо выйти. Проветриться.

– У тебя в голове ужасные мысли.

– А какие еще, по-твоему, у меня могут быть мысли?

– Но он ведь твоя плоть и кровь.

– Он преступник! Я не желаю больше видеть его в своем доме.

– Ты не можешь его выгнать.

– Жить с ним я тоже не могу.

– Твои отец с матерью...

– Они очень старые. Поэтому он здесь. Вообще от него всегда одни неприятности. С тех пор как научился ходить.

– Все равно ты не можешь его выгнать. Помни, что завещал Господь, Чарльз. Прощать. Это то, во что мы верим.

– Я – полицейский. Вот и вся моя вера. Вчера вечером я дал клятву перед Богом, что всеми силами буду бороться со злом, которое убило того ребенка. Мэри, я не могу допустить, чтобы в моем доме жил преступник. Мне не будет оправдания. Как я могу арестовать кого-то, если позволил другому избежать наказания? Это закон, Мэри. Один для всех. И его вина не становится меньше только потому, что он брат полицейского.

– Но он всего лишь принимал наркотики.

– Он сутенер!

– Согласна, он поступал дурно, но он не убивал...

– Нет. Ты не знаешь всего. Я думаю, именно он сделал это.

– Но Рой сказал...

– Рой тоже не знает. – Соулсон сунул руку в карман шинели и достал шприц. На стекле остались засохшие следы желтого вещества. – Они ничего не нашли, потому что шприц подобрал я. Он лежал на полу за спиной Джимми. Наверное, он уронил его.

– Это еще ничего не доказывает. – Но она не могла скрыть панику в голосе.

– Брось, Мэри. Возможно, девица и не лгала. – Он положил шприц обратно в карман. – Утаив свидетельство, я так же виновен, как и он. И я не могу жить с этим, если хочу сдержать свою клятву.

Затаившийся наверху на лестничной площадке Джимми Соулсон повернулся и тихо пошел в свою комнату. Ему нужно было выспаться. Последствия ЛСД, подслушанная новость, страх разоблачения – для пятнадцатилетнего подростка это слишком много. Он лег на кровать и свернулся калачиком. Эта способность спать, когда обстоятельства принимают угрожающий оборот, хорошо послужит ему в будущем.

* * *

– Тебе придется уехать, – сказал Соулсон младшему брату. После ухода Армитеджа прошло почти шесть часов.

Джимми пожал плечами – его обычная защитная реакция – и посмотрел в окно. Все еще шел дождь. Ну и что? Все то же самое. В этом проклятом городе вечно идет дождь, и с пробуждением он не прекращается.

– Ты меня слышишь? – Старший брат повысил голос.

– А то нет! Тебя слышно даже на улице.

– Чарльз! – Мэри старалась не допустить вспышки гнева мужа. – Послушай его, Джимми. Он хочет тебе помочь.

Соулсон в отчаянии покачал головой. Опять! Как всегда, она принимает сторону мальчишки. Не обращать внимания. Сейчас не время выказывать раздражение. Он усмехнулся. Раздражение! Черт возьми, да все вокруг переполнено им! – Послушай, Джимми, – попробовал он еще раз. – В один прекрасный день все вылезет наружу.

– Почему? Разве только, если сам проговоришься, – с угрюмым видом произнес Джимми.

– Не будь идиотом! Тебя видели. Кто-нибудь тебя узнает. Как давно ты туда шляешься?

Мальчик пожал плечами, отказываясь отвечать.

– Скажи ему, Джимми, – вмешалась Мэри. – Если не ради себя, то ради меня.

– Ну да, чтобы он снова начал меня доставать?

– Нет, никто никого не собирается доставать. Ты попал в беду, и мы хотим тебя вытащить. Понимаешь? Черт возьми! – Соулсон бросил на Мэри виноватый взгляд, как бы извиняясь за грубость. – Просто мне нужно выяснить, могут ли тебя узнать, вот и все.

– Да, могут.

– Сколько человек?

– Понятия не имею.

– Многие?

– Наверное. В этом бизнесе каждый стремится взять верх. Поэтому... – Джимми замолк.

– Продолжай, – настаивал брат.

– Ну, это не то что торговать мороженым или подавать чай в «Кендале». – «Кендал» – большой универмаг в Манчестере, где местные сливки общества во время покупок встречаются за чашкой чая. – Приходится носиться по всему Мосс-Сайду, и, естественно, все тебя знают.

– Как ты вляпался в это дело?

– Кажется, ты сказал, что не будешь доставать.

– Чарльз! – Мэри снова вступилась за мальчика.

– Ладно, ладно, не важно, – уступил Соулсон. – Но это подтверждает мои опасения. Тебя могут узнать. И сколько ты будешь еще гулять, прежде чем окажешься в каком-нибудь участке? Вот тогда мы уже не сможем тебя вытащить.

– Да знаю, тебе лишь бы спасти свою репутацию, на остальное плевать, – отрезал Джимми.

– Брось. – Соулсон начинал закипать.

– Я сверху слышал, что ты тут говорил. Как ты поклялся...

– Ага, подслушивал?

– ...и ничто, мол, тебя не остановит. Ты что думаешь, я такой мудак...

– Джимми, прекрати! – закричала Мэри.

– Да, я подслушивал. Потому что я, бля, такой порочный. Сутенер, как ты говоришь.

– Заткнись, дрянь! – рявкнул Соулсон.

– Ну да, теперь еще и заткнись. – Джимми встал. – Все, я сваливаю отсюда! Это не мой дом. Здесь мне не место.

Соулсон вскочил и встал на пути брата.

– Ты уйдешь только тогда, когда я тебе скажу.

– Ну-ну, братец! Почему бы тебе не набить мне морду? Ведь ты такой, бля, положительный. Прямо святой, на хрен. Ну побей меня, а потом пойди в церковь и исповедуйся.

В ярости Соулсон схватил Джимми за грудки и резко тряхнул его. Мэри закричала. Они остановились и замерли, охваченные ненавистью. Мэри заплакала. Оставив Джимми, Соулсон подошел к Мэри и попытался обнять ее, но та его оттолкнула.

– Я устала от вас обоих. Почему вы не можете быть просто братьями? Почему не можете помогать друг другу?

– Посмотри, что ты наделал, – упрекнул Соулсон Джимми.

– Нет. Вы оба упрямые, как... – Она повернулась к младшему: – Ты попал в беду. Неужели не понятно? Это ведь не конфеты воровать в магазине на углу. Тебе грозит тюрьма, большой срок. Ты хоть понимаешь это? – Затем она обратилась к мужу: – А ты? Как ты можешь не помочь своему брату? Даже если бы ты был начальником полиции, ты все равно был бы обязан помочь. А теперь скажи ему, что мы решили.

– Он не будет слушать.

– Все равно скажи.

– Мы думаем, тебе надо уехать к тете Джози. – Джози была младшей сестрой матери. Она была отвергнута семьей после того, как забеременела в пятнадцатилетнем возрасте. В конце концов семья приняла ребенка, а Джози в семнадцать лет эмигрировала в Америку. Она так и не простила своих родных, в особенности свою сестру, которая должна была бы поддержать ее. Мэри первая написала ей. Именно Мэри восстановила отношения с Джози. – Она живет одна. А узнав, что мать с отцом не могут присматривать за тобой, часто спрашивала, не хочешь ли ты переехать к ней.

– Это ведь далеко, – возразил Джимми.

– Мы заплатим.

– У вас нет денег.

– Найдем. – Соулсон уже решил, что продаст свой мотоцикл. Это был единственный выход.

Джимми посчитал за лучшее скрыть от брата, что у него есть около тысячи фунтов, спрятанных в матрасе наверху. Соулсон все равно сочтет их нечистыми и откажется принять.

– Мы скажем, что ты сбежал.

– Оригинально!

– Никто тебя особо искать не будет. Не такая уж ты важная птица.

– Прекратите паясничать, – вмешалась Мэри.

– У меня нет паспорта, – пожал плечами Джимми.

– Это не проблема, – продолжал Соулсон. – Мы получим его, ты уедешь и все уляжется.

– Звучит неплохо.

– Одно условие.

– Только одно? Я думал, будет больше.

Соулсон пропустил реплику мимо ушей.

– Ты никогда не вернешься.

– Кто сказал?

– Я. Отныне ты мне больше не брат.

– Ну тогда просто сотри меня. Как надпись со школьной доски.

– Как бы там ни было, обещаю тебе одно: если я узнаю, что ты вернулся, я передам в полицию свидетельства. Чего бы это мне ни стоило – работы или еще чего. Клянусь. Если ты когда-нибудь вернешься. На сей раз без уступок, Джимми. – Он выплюнул его имя, как ругательство.

– Да какой дурак захочет здесь оставаться! Когда ехать?

– Как только получим паспорт. Я уже позвонил тете Джози.

– Ну и прекрасно, – дерзко сказал Джимми. – Всегда обожал Америку. Бич Бойз, Шеви Корвет, кока-кола!..

– Ты не на прогулку едешь.

– Отстань. Ты мне больше не указ.

– Ну, ты ублюдок!

– А ты кто?

– Ради Бога, прекратите! – воскликнула Мэри.

– Давно пора, – резко сказал Соулсон. – Я пойду пройдусь. – Он стремительно вышел из комнаты, и входная дверь захлопнулась за ним.

– Ты вел себя глупо, – сказала Мэри.

Тон мальчика сразу смягчился.

– Я знаю. Но он слишком далеко зашел.

– Он желает тебе добра.

– В самом деле? – Джимми был явно не согласен с ней. – Ладно, теперь это не важно. Извини, Мэри.

– Ничего. Кстати, ты можешь навсегда избавиться от необходимости извиняться.

– Ты думаешь?

– Конечно. Надо просто не обижать других. – Глядя, как он переминается с ноги на ногу, она с улыбкой покачала головой: все еще ребенок. – Он не знал, что ты отсутствовал по ночам. Я ничего не говорила.

– Понимаешь, я не могу спать. Все время на взводе.

– Почему ты этим занимаешься?

– В школе мне скучно. Я хочу чего-то большего.

– О, Джимми! Мальчик мой! – Она обняла его.

– Мне действительно очень жаль. – Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но взял себя в руки. Ему не хотелось, чтобы Мэри видела его плачущим. – Ему этого не понять. Там, на своем... пьедестале. А я не могу с ним тягаться.

– Зачем? И не надо.

– Но мне больше ничего не остается. Особенно когда рядом мистер Положительный.

Она отстранилась от него и улыбнулась:

– Все будет хорошо. Вы снова будете вместе, когда повзрослеете. Тогда и Америка не покажется такой далекой.

– Знаешь, Мэри, мне не хочется уезжать...

– Это ненадолго. Сейчас ты расстроен, поэтому у тебя такое настроение. Ты должен научиться жить с самим собой.

– Самостоятельно? Отдельно от вас? Да я всегда...

– Нет, я о другом. Не о самостоятельности. Я имею в виду внутреннее состояние. Понимаешь? Если ты сам себе не нравишься, ты никогда не будешь счастлив. Везде будешь чувствовать себя чужим. Ты должен полюбить себя, ужиться с самим собой. Тогда ты сможешь жить с другими.

Она еще раз крепко обняла его. Ее маленький Соулсон, Чарльз, каким он был в те юные годы, когда началась их нежная дружба. Сын, которого она так отчаянно желала.

Для Мэри семья всегда оставалась семьей. А место семьи – дом.

Она ухватилась за возможность создать с Чарльзом свой собственный дом. Домик на Болд-стрит стал ее крепостью, защитой от внешнего мира. Сейчас ее дому угрожала опасность. Она снова почувствовала страх, как когда-то в детстве, когда ее старшая сестра сделала вид, что пытается задушить ее подушкой, а она отчаянно сопротивлялась. Сейчас Мэри понимала, что сестра только хотела попугать ее, чтобы она не рассказывала родителям о ее многочисленных поклонниках, с которыми та встречалась по ночам. Однако тогда угроза казалась ей вполне реальной. Мэри никогда не рассказывала об этом Чарльзу. Ее престарелые родители умерли, когда ей не было двадцати, потом она некоторое время жила у дяди, пока не вышла замуж за Соулсона. Она не виделась с сестрой много лет, да ей и не хотелось о ней знать. Те мгновения остались самым страшным воспоминанием в жизни Мэри. И сейчас, когда она наконец обрела чувство защищенности, этот страх вернулся снова.

Конечно, Джимми этого не понимал, но, как всегда, он доверился ее словам. Для Джимми она была единственным человеком, по-настоящему любящим и понимающим его.

Восемь дней спустя Джимми улетел во Флориду к тете Джози. В течение этого времени Соулсон каждый вечер ходил в церковь и молился о спасении души Джимми. Мэри тоже пару раз сходила с ним. Она молилась о том, чтобы когда-нибудь они снова оказались вместе. Она обратила внимание на то, что Соулсон ни разу не исповедался. Пройдет немало времени, прежде чем он сможет заставить себя пойти на это.

Джимми уехал, не навестив своих родителей, живших на ферме в Северном Ланкашире. Это было одним из условий, на котором настоял Соулсон. Полиция так и не стала его разыскивать. Девушка изменила свои показания, и присяжные признали, что смерть наступила в результате несчастного случая.

Мэри писала Джимми раз в месяц и рассказывала о жизни в Манчестере. Она сообщила, что полиция не дала хода делу, и надеялась, что скоро все образуется, что Чарльз научится забывать и прощать и что Джимми наконец вернется. Мэри просила его не отвечать, так как Чарльз может обнаружить письма и все будет испорчено.

Двадцать шесть месяцев спустя в больнице Южного Манчестера во время родов Мэри скончалась. До этого у нее было два выкидыша. Умерла она в одиночестве. В тот день Соулсон совершал обход своего участка и не смог вовремя попасть в больницу. Ребенок, мальчик, родился мертвым.

Соулсон был раздавлен горем. Этот человек с железным характером бросил все и заперся в маленьком доме, бывшем его с Мэри убежищем. Он отключил телефон, опустил шторы на окнах, отвинтил старинный медный дверной молоток, который они с Мэри как-то купили в одной из лавок. Спрятавшись с Тессой в темном доме, Соулсон пытался удержать то, что потерял навеки. Но живые картины памяти не давали утихнуть боли. Он покинул дом только для участия в похоронах, да еще несколько раз выходил в магазин за продуктами. Этим и ограничивались его контакты с внешним миром. Две недели заросший щетиной Соулсон бродил по темным комнатам, отчаянно пытаясь удержать в памяти воспоминания о прошлом. За это время он только дважды позволил Армитеджу с Линдой навестить его.

– Когда Тесса начинает плакать, я чувствую полную безысходность, – жаловался Соулсон Армитеджу. Это были самые тяжелые для него минуты: ребенок начинал плакать, он пытался ее успокоить, а она звала мать и не понимала, почему та не подходит.

Соулсон решил оставить службу в полиции. Теперь ему все казалось безразличным. Некому больше разделить его мечты. Когда пришел Армитедж, Соулсон сказал ему о намерении уйти в отставку. Армитедж напомнил своему другу о том, насколько его работа была важна для Мэри, и его уход был бы предательством по отношению к ней. В конце концов он уговорил Соулсона подождать, прежде чем он примет окончательное решение. Три дня спустя заросший бородой Соулсон вернулся на службу. После похорон он не подавал заявление на отпуск, однако, поскольку он числился на хорошем счету, ему простили долгое отсутствие. За последние несколько дней Армитедж заменил Соулсону брата. Чарльз изливал ему душу, делился сокровенными мыслями, которые он мог поведать только Мэри. Сложившиеся доверительные отношения останутся такими навсегда.

Начальство заставило Соулсона сбрить бороду: это было против правил. Но усы он оставил. Они будут напоминать о тех кошмарных днях, пережитых им после смерти Мэри. Он полностью отдался работе, проявляя при этом необыкновенное рвение. Закон есть закон, и он его страж. Усердие Соулсона не осталось незамеченным, и вскоре он получил повышение. Для тех, кто знал Чарльза Соулсона, его быстрое продвижение по службе не было чем-то неожиданным. Сам же он считал себя обязанным за это Армитеджу. Ведь именно Армитедж привел его в полицию, помог защитить Джимми и, наконец, убедил его не бросать службу после смерти Мэри. Он никогда не забудет этого. И неудивительно, что в продвижении по служебной лестнице Армитедж неотступно следовал за Соулсоном.

* * *

Никто не сообщил Джимми о случившемся. Для Соулсона его просто не существовало.

Не получив за год ни одного письма, Джимми решил, что, вероятно, Мэри раскрыли и запретили писать ему.

Тетя Джози умерла и завещала ему свой маленький домик в Форт-Лодердейле. Ему исполнилось семнадцать, и, бросив школу, он пошел работать поваром в буфете. Через три недели его вышвырнули, поймав на краже бифштексов из морозильника. В течение следующего года в неустанных попытках как-то определиться он сменил много мест, работая то парковщиком автомобилей, то мойщиком посуды. Наконец он продал дом тети Джози.

В день, когда Джимми покинул Форт-Лодердейл, Чарльз Соулсон получил звание сержанта в окружном криминальном отделе. Дома он отпраздновал это событие со своей четырехлетней дочерью Тессой.

Они сидели за столом в маленькой кухне. Она хихикала, поедая приготовленные им бобы с гренками. Он улыбался ей в ответ.

Ощущение потери, никогда не покидающее его, нахлынуло с новой силой.

Она выглядела совершенно как Мэри.

Сдерживая слезы, он продолжал улыбаться. Он молил Бога о том, чтобы ее жизнь сложилась благополучно. На мгновение он подумал о Джимми, но тут же отогнал воспоминание.

А за три тысячи миль на обочине Межштатного шоссе номер 84 стоял его младший брат с шестнадцатью тысячами долларов в кармане и голосовал, собравшись уехать из Флориды на Запад.

Настоящее время

2

Охота начинается

Мехико

Федеральный округ

Мексика

Это самый большой город в мире. И к тому же вонючий. Местные говорят, что все семнадцать миллионов жителей Мехико едят tortillas[3], а потом целый день пердят.

Маршалл вышел на улицу из полумрака вестибюля маленького отеля и зажмурился от яркого солнца. От шибанувшей в нос вони затошнило. Стояла сильная жара, и аромат города был особенно невыносим.

Он взглянул на часы. Еще рано. Ронейн будет недоволен. Он всегда жалуется, что Маршалл приходит слишком рано. Маршалл решил пройти пешком по узкой улице к Реформе и поймать collective – одно из частных такси марки «фольксваген», во множестве разъезжающих по городу. По пути он изредка оглядывался, желая убедиться, что за ним нет слежки.

Узкая улица у отеля «Сплендидо» была переполнена. Снуя взад-вперед, прохожие толкали Маршалла. Мексиканский «мачизмо» в его худшем проявлении. Такие уж они есть, эти люди. Каждый стремится продемонстрировать свою гордость, свою мужественность. Конфликты возникают постоянно, как только сталкиваются двое прохожих, ни один из которых не желает уступить другому дорогу. Мачизмо – это образ жизни, и никому в Мексике его не избежать.

Возможно, Мехико – крупнейший город в мире, но зато и самый перенаселенный. Маршалл терпеть его не мог. Ему казалось, что большую часть своей жизни он провел в жарких, вонючих городах, запертый в темных, тесных гостиницах, которые, вероятно, когда-то были чьей-то сбывшейся мечтой, а теперь превратились в жалкие воспоминания о прошлом. Дешевая еда, дешевая выпивка, дешевые бизнесмены в дешевых костюмах и шлюхи, которые ведут дорогие речи, а трахаются дешево.

Свернув налево, Маршалл влился в общий поток и тут же споткнулся о жестяную банку нищего, сидящего на тротуаре. Тот крепко выругался, увидев, что его банка перевернулась и монеты раскатились под ноги прохожим. Прежде чем Маршалл и нищий успели их собрать, прохожие похватали монеты и растворились в людском водовороте. Маршалл пожал плечами, извиняясь за свою неуклюжесть, и на него вновь обрушился поток ругательств на испанском языке. Он хорошо говорил по-испански, но решил разыграть из себя туриста. Вынул из кармана бумажник, крепко зажал его в руках, так как город знаменит карманниками и ворами, на ходу выхватывающими кошельки из рук незадачливых прохожих, и, достав 5000 песо, что составляло не более двух американских долларов, протянул нищему. Не Прекращая ругаться, тот взял деньги, затем подхватил свою банку и исчез в толпе. Не иначе как побежал в ближайший бар. Маршалл усмехнулся и направился к Реформе. Теперь он старательно избегал нищих, сидящих вдоль тротуара. Некоторые из них жалостливо ему улыбались, а затем обругивали его. Проклятый гринго!

Пасео-де-ла-Реформа – широкий, элегантный бульвар, постоянно забитый сигналящими автомобилями. Это главная артерия города, пересекающая его с юга на запад. Машины, послушные воле водителей, теснятся и толкают друг друга, норовя помериться силами. Даже в гуще транспортного потока царит мексиканский мачизмо.

Маршаллу потребовалось десять минут, чтобы дойти до Реформы, десять минут толкотни в энергично движущейся толпе. Он вышел к широкому бульвару со статуей ацтекского императора Куаутемока, которая по сравнению с небоскребами, возвышающимися вдоль Реформы, казалась игрушечной.

Движение на бульваре застопорилось, образовалась пробка. Значит, до Авениды-Революсьон придется добираться пешком. Маршалл взглянул на часы. Уже четыре. Оставалось мало времени. Пробираясь между неподвижными машинами, он пересек Реформу и свернул в один из переулков.

Черт побери, Ронейн! Неужели нельзя было устроить встречу как-нибудь проще? Он сунул руку в карман и нащупал маленький целлофановый пакетик. Маршалл ускорил и без того быстрый шаг, на лбу выступила испарина. При всей его выносливости дыхание участилось: город расположен на высоте 7000 футов над уровнем моря. Это крест, который вынужден нести человек его телосложения. Жара, рост шесть футов три дюйма и средний возраст отнюдь не являются естественными союзниками. Хорошо хоть он не взял свой шестизарядный револьвер «смит-и-вессон», модель 15 «Комбат Мастерпис», в наплечной кобуре. Этот револьвер с двухдюймовым стволом 38-го специального калибра – лучшее оружие для ближнего боя из всех ему известных. Большинство его сверстников предпочитало автоматические пистолеты, но Маршалл знал, что если не поразишь противника первыми двумя выстрелами, то он уложит тебя до того, как успеешь нажать на спуск в третий раз. Вообще он терпеть не мог таскать револьвер в этой влажной жаре. Сейчас у него из-под мышек струился настоящий Ниагарский водопад, и револьверный механизм мог бы запросто пострадать от влаги. Его пистолет остался в сейфе гостиницы, интуиция подсказывала, что сейчас он не понадобится.

Навстречу, лавируя между неподвижными машинами, ехал на велосипеде мальчишка, продавец газет. На руле он удерживал огромную, фута четыре высотой, стопку газет. Вот что ему сейчас надо! Маршалл усмехнулся. Давно ему не доводилось ездить на велосипеде. Очень давно. Но он не стал углубляться в воспоминания юности. До четырех пятнадцати надо добраться до писаря.

Он опоздал на четыре минуты.

Писарь был на месте.

Старик лет пятидесяти, с выкрашенной серебристой краской пишущей машинкой, почти такой же старой, как он сам, сидел за деревянным столом на углу улицы. К нему стояла очередь из трех человек, Маршалл встал последним.

В стране, где много неграмотных, профессиональные составители писем загружены работой. Это старая профессия, и писари являются неотъемлемой частью общества, а поскольку они изо дня в день сидят на одном и том же месте и представляют собой постоянную величину в мире вечного движения, их используют и для других услуг. Маршаллу нужно было не напечатать письмо, а получить записку. Писари пользовались доверием, честность и умение хранить тайны – составляющая часть их профессии.

Старик в очках в стальной оправе, с зачесанными назад волосами с проседью был одет в коричневый костюм с галстуком под крахмальным воротничком. Он взглянул на изнывающего от жары Маршалла, когда тот наконец дождался своей очереди.

– Жарковато сегодня для туриста, – посочувствовал писарь.

– Да уж, – ответил тот, завидуя старику, его невосприимчивости к этому пеклу.

– Чем могу быть полезен?

– Я новичок в этом городе. – Маршалл повторял слова в точности, как ему велел Ронейн. – Ищу человека, который читает письма. И не знаю, где его найти.

– Как выглядит этот человек? – Скрытые за очками глаза старика не выдавали никаких эмоций.

– Маленького роста. В большой шляпе.

Старик кивнул, затем взял лист бумаги, вставил его в древнюю машинку и начал печатать.

– Это не просто город, – говорил он, стуча по клавишам. – Это огромный город. Древний. Заметьте, страна получила название по имени города, а не наоборот. И мы этим гордимся. Мехико основан в 1325 году. Еще до испанцев. – Закончив печатать, он вытащил из машинки листок и протянул Маршаллу. – Здесь вы найдете маленького человека в большой шляпе. Рядом с бульваром Хода.

Маршалл взглянул на адрес. Это недалеко отсюда. Он сунул листок в верхний карман, вынул бумажник и протянул старику 10 000 песо.

– Этого хватит?

Писарь кивнул и взял деньги. Он не счел нужным говорить, что ему уже уплачено за услуги.

Маршалл протиснулся сквозь небольшую очередь, образовавшуюся за ним, и пошел прочь. На углу улицы он оглянулся – старик уже печатал письмо следующему клиенту. Для него – посредника при передаче сообщений, составителя писем, человека-конторы – этого высокого американца уже не существовало. Просто еще одно лицо в мире занятых людей. Маршалл скользнул взглядом по толпе. За ним никто не следил. Во всяком случае, явно.

Он пересек улицу и пошел на запад, к бульвару Хола. Наконец через пятнадцать минут добрался до цели – многоквартирного дома в переполненном квартале, знававшем лучшие времена. У входной двери располагался ряд кнопок, он нажал крайнюю справа.

– Слушаю, – прохрипел голос в переговорном устройстве.

– Техас, – назвал пароль Маршалл. Замок открылся, и он проскользнул в полутемный коридор. Убедившись, что там никого нет, он поднялся по широкой лестнице на второй этаж и постучал в дверь.

Открыл Ронейн.

– Ты опоздал, – с упреком сказал он.

Маршалл пожал плечами и прошел в комнату. Ронейн был худым и маленьким, ростом не более пяти футов, человеком, носил густые черные усы, которые забавно топорщились, когда он начинал говорить, и придавали ему сходство с мышью. Он выглядел как мексиканец, хотя на самом деле был чистокровным американцем из Бэнгора, штат Мэн, потомком первых переселенцев. Эта способность сливаться с любым окружением была его самым ценным качеством.

– Он здесь? – спросил Маршалл.

– Все давно здесь. – Голос его звучал резко и нетерпеливо. – Товар у тебя?

Маршалл похлопал себя по карману.

– За мной не следили, – добавил он.

Ронейн оставил его замечание без внимания. Он уже давно работал с Маршаллом, и у них выработалось уважение друг к другу. Ронейн был мозгом, а Маршалл обладал исключительной интуицией. Они были совершенно разные люди. Их отношения строились на доверии и вере в способности друг друга. С годами взаимное сдержанное уважение переросло в сдержанную привязанность.

В соседней комнате, поменьше и потемнее, их ожидали мужчина и женщина.

Мужчина, мексиканец, сидел за столом. Он был необычайно толст, словно надутый шар с приставленными округлыми формами.

Женщина, стоявшая у окна, была безобразна, возможно, самая уродливая из всех, кого Маршалл когда-либо встречал. Левая и правая стороны ее лица представляли собой разительный контраст. Левая щека раздута, а правая – плоская. Глаза ей достались от разных родителей, и даже ноздри были разными – одна широкая, другая приплюснутая. Бледное лицо венчала копна коротких черных волос, густых и жестких. Ее грузное бесформенное тело облегал серый шерстяной костюм, спускающаяся до колен юбка оставляла открытыми мощные икры и лодыжки. Она курила сигарету, и Маршаллу бросились в глаза ее похожие на обрубки короткие пальцы. Они сжимались и разжимались, словно пытаясь схватить воздух. Маршалл чувствовал, что в сумке, висящей у нее через плечо, находилось оружие. Возможно, она охраняет жирного.

– Давайте сюда muestra, – произнес толстяк, имея в виду образец товара.

Маршалл взглянул на Ронейна – тот кивнул. Сунув руку в карман, он достал прозрачный целлофановый пакетик и положил на стол.

Женщина отошла от окна и заглянула через плечо толстяка. Тот открыл пакетик, окунул палец в белое вещество и, попробовав на язык, кивнул. Затем вынул из пакетика маленькую плитку и положил на стол. Это был кремового цвета спрессованный кокаин. Надавив пальцем на плитку, он превратил ее в порошок и снова попробовал на язык.

– Все, что мы берем, должно быть именно такого качества, – сказал Ронейн.

– Конечно, – заверил его мужчина.

– И контроль качества лучший, чем просто облизывание.

Жирный засмеялся:

– Мы проведем химический анализ. Наш товар будет таким же. – Он вынул из кармана маленький острый нож с открывающимся лезвием, накрошил немного кокаина и растер в порошок. Затем разделил его на две тонкие полоски и убрал нож. Женщина вынула из сумочки десятидолларовую банкноту и, свернув ее в трубочку, передала ему. Он взглянул на Ронейна: – Вы не возражаете?

– Главное, чтобы осталось для анализа.

– Конечно. Дело есть дело. – Он нагнулся, приставил трубочку к носу и втянул порошок из первой полоски. Затем передал трубочку женщине, та наклонилась через его плечо и проделала то же самое с оставшимся порошком. Потом выпрямилась, расправила купюру и положила обратно в сумочку. При этом тускло блеснула металлическая рукоятка пистолета. Жирный сложил оставшийся кокаин в целлофановый пакетик и сунул его в карман. – Нам потребуется три дня для доставки товара, – сказал он.

– Деньги будут готовы после того, как я проверю качество.

– Я никогда не подводил вас прежде.

Ронейн не обратил внимания на его слова. В этой игре всегда кто-то кого-то подводит.

– Как обычно. Я получаю товар, проверяю качество при ваших людях, затем оплата в другом месте.

– За нами следит полиция. Никаких мешков с наличными.

Ронейн засмеялся:

– Не беспокойтесь. Мы отмоем деньги.

– Как?

– Скажем, когда будет товар. – Он указал на Маршалла. – Мой друг произведет расчет.

Жирный поднялся из-за стола и направился к двери, женщина последовала за ним.

– Через три дня вы свяжетесь с писарем. Скажете ему, каким образом собираетесь завершить сделку. И без фокусов! Нам не хотелось бы, чтобы наши друзья вас взорвали. – Он засмеялся и ушел вместе с женщиной, тихо прикрыв за собой дверь.

– Мы все делаем неправильно, – сказал Ронейн, убедившись, что они остались одни.

– Согласен. Только следовало бы сказать это тем, наверху. – Маршалл обошел вокруг стола и сдул остатки кокаина.

– Почему ты решил действовать именно так?

– Потому что чувствую, что так надо. Почему бы не сказать им об этом?

– Никто и слушать не станет.

– Тогда давай действовать по-своему.

– Ты чокнутый! И всегда был таким. Если будешь делать по-своему, тебя отстранят.

– Это предупреждение?

– Да. По-дружески.

– А что он имел в виду, говоря, что их друзья нас взорвут?

– Да они такие же чокнутые, как и ты.

Маршалл усмехнулся:

– Ну тебя на хрен, Ронейн! Это люди, которые делают деньги, а мы только околачиваемся вокруг да около. Пора ударить по ним. Да покрепче. Добраться до источника. Давай прижмем их, а? Чтобы они, бля, соплями умылись!

– Что ты предлагаешь?

– Есть способы.

– Это серьезное дело. Мы действуем по инструкции.

– Давай заплатим им побольше.

– Зачем?

– Это их раззадорит.

Ронейн помолчал. Затем повернулся и направился к двери.

– Оставайся в отеле. Я свяжусь с тобой, как только все устрою.

– Давай, Ронейн! Раздразни их. Тогда мы получим то, что хотим.

– Слушай, отвали!

– Ты что, собираешься выслуживать себе пенсию?

Ронейн погрозил Маршаллу пальцем и покинул квартиру.

Десять минут спустя Маршалл тоже вышел на улицу. Перед этим он выглянул в окно и убедился, что за Ронейном нет слежки. За ним тоже не было хвоста, и он направился в ближайший бар. Пришло время снять напряжение.

Самый легкий способ – проститутки.

Он терпеть не мог этой своей слабости. Но выбора не было, таков уж он есть, не переделаешь, и всегда был таким. Секс давал ему облегчение, и Маршалл испытывал в нем потребность всякий раз перед приближением опасности.

Хотя это и противоречило его принципам, сейчас он пожалел, что не утаил немного из той порции кокаина.

3

Родная почва

Церковь Святой Марии

Манчестер

Англия

Старушка в линялой косынке наблюдала за полицейским, медленно вышагивающим взад-вперед перед исповедальней. Это хождение раздражало ее, отвлекая от молитвы. Ее разбирало любопытство, что за важная персона могла находиться в исповедальне под охраной полиции.

Полицейский перестал шагать и сел на ближайшую скамью. В церкви он чувствовал себя не в своей тарелке – уж лучше держаться подальше от этого призрачного места, пусть сюда ходят те, кто в нем действительно нуждается. Он закрыл глаза и представил себя за рулем нового «форда» модели «Эскорт GTi», недавно покорившего его воображение.

Человек в исповедальне оставил свою шинель у полицейского. Он любил эту церковь, известную в округе под именем «Жемчужинка». Затерянная в укромном уголке в центре города, она не имела блеска и помпы, присущих более крупным храмам. Здесь он мог общаться с Богом без вмешательства внешних атрибутов религии.

Соулсон услышал, как священник вошел в другую половину темной кабинки, увидел его лицо сквозь разделяющую их металлическую решетку.

– Готов ли ты к исповеди? – спросил священник.

– Благослови меня, отец, ибо я грешен... – Соулсон замолчал, внезапно испугавшись своего чувства. Он чуть было не переступил грань.

Священник почувствовал его колебания.

– Слушаю, сын мой.

– Со времени моей последней исповеди прошел месяц. С тех пор я дважды пропустил мессу.

– Почему?

– Работа, отец. Постараюсь, чтобы этого больше не повторилось.

– Это все?

– Еще я подвержен греху гордыни. Я позволил своим врагам отвлечь меня от исполнения своего долга. Я высказываюсь против них... ради собственного спасения. Я сожалею и прошу простить мне эти и другие грехи, о которых я сейчас не помню.

– В качестве епитимьи прочтешь по одному разу «Отче наш» и «Аве Мария». А сейчас искренне раскайся. – Произнося эти обычные слова, священник чувствовал: что-то гнетет его подопечного. Однако он знал, что не следует торопить, придет время и человек выскажется сам.

– Я в сильном затруднении, отец, – после долгого молчания подавленно произнес Соулсон.

Священник приготовился слушать.

– Продолжай.

– Мой долг требует, чтобы я действовал против тех, кто мне дорог. Это... предательство... толкает меня на грех.

– Какие именно грехи ты совершил?

– Я... еще... пока ничего не случилось.

– Тогда избегай греха. Я могу принять исповедь в том, что уже произошло, а не в том, что еще не совершилось и чего ты можешь избежать.

– Мой долг... – Соулсон помедлил.

– Что может быть важнее долга перед Богом?

У Соулсона не было ответа. Это была его дилемма, и он пожалел о том, что сказал.

– Выбора нет, отец.

– Ты уверен?

– Я не могу найти выхода. И не потому, что мало искал.

– Поищи внутри себя. Всегда есть выбор. Внутри нас. Сражаться со злом, нас окружающим.

– Я не могу, – беспомощно сказал Соулсон. – Хотел бы, да не могу.

– Тогда я не могу помочь тебе. – Слова священника только усилили его безнадежность. – В твоем положении... ты должен искать выход внутри себя. Ты мне скажешь, в чем твоя проблема?

– Нет, отец.

– Я всегда здесь. Если ты захочешь говорить.

– Я знаю.

– А теперь покайся. – Священник вернулся к формальностям, ступив на хорошо знакомую почву.

– О Боже, я раскаиваюсь и прощу простить мне все мои грехи. Я ненавижу их больше всего на свете. Потому что из-за них распяли моего Спасителя, Иисуса Христа...

Находящийся за дверью исповедальни молодой полицейский наблюдал, как старушка зажгла свечу и опустилась на колени. Интересно, за кого она молится и какое горе заставило ее прийти сюда и просить помощи от кого-то невидимого. Из-за двери показался Соулсон и направился к нему. Полицейский быстро встал и подал шинель. Соулсон оделся. Сверкнули погоны начальника полиции.

– Спасибо, – сказал Соулсон, идя к выходу. Полицейский следовал за ним. – Когда-нибудь доводилось бывать здесь?

– Никак нет, – прозвучало в ответ. Во избежание всевозможных опасностей, не считая угрозы нападения ИРА[4], начальнику полиции теперь придавалась охрана, когда он отправлялся в церковь. Молодой полицейский оказался здесь впервые, его прислали из участка на Бутл-стрит.

– Ничего, – улыбнулся Соулсон. – Это вам не повредит. Знаете ведь поговорку?

– Какую, сэр?

– Лучше всего встретить жизнь с Библией в одной руке и с пистолетом в другой.

– Запомню, сэр, – солгал молодой полицейский.

Они вышли под серую изморось Манчестера, солнце пыталось пробиться сквозь толщу облаков. Черный, без отличительных знаков «ягуар» Соулсона стоял у тротуара. Рядом лежала куча мусора – следствие забастовки мусорщиков, от которой страдал весь город. В куче рылся бродяга.

– Спасибо, сынок, – сказал Соулсон полицейскому и пошел к машине. Пол Джоб, его шофер в штатском, вышел и открыл заднюю дверь. Соулсон сел, а Джоб, закрыв дверь, вернулся на свое место, включил мотор и тронулся.

– Когда-то мы тоже были такими же молодыми и зелеными, – сказал Соулсон Армитеджу, ожидавшему его в машине.

– При наших грехах пусть уж все остается как есть, – ответил Армитедж. На нем была форма старшего суперинтенданта. Он отказался стать одним из шести заместителей начальника полиции, которые контролировали разные департаменты, составляющие полицию Манчестера. Шесть лет назад, когда Соулсон был назначен начальником полиции, он руководил отделом связи оперативной группы поддержки уголовно-следственного отдела и был польщен предложением стать штабным офицером нового начальника. Обычно эту функцию выполнял суперинтендант, но Армитедж хотел работать поближе к своему старому другу и не придавал значения тому, что это может быть воспринято как понижение в должности. Он занимал этот пост в течение четырех лет, на два года дольше, чем обычно занимают, а затем задержался на должности координатора штаба. Желающие встретиться с начальником полиции должны были проходить через него. Однако его любили, так как никто не видел в Армитедже угрозы для себя, и к нему относились как к старому и верному другу шефа, кем он и был на самом деле.

– Ты еще не отослал? – неожиданно сменил тему Соулсон.

– Нет. Ты велел подождать.

– Тогда не отсылай.

– Ты передумал?

– Прежде всего, я еще не решил окончательно. – Соулсон почувствовал, что его ответ выглядит как защита. Он вздохнул. Черт бы побрал этого священника! – Что там в ратуше?

– Обычный цирк. И все жаждут твоей крови.

Соулсон улыбнулся:

– Думают, что возьмут верх. Что ж, пусть потешатся.

– Мы опоздали. Встреча назначена на три.

Соулсон пропустил замечание мимо ушей.

– Пресса там?

– Телерепортеры, целая толпа.

– Мисс Луиз Спенсер будет довольна. Она чувствует себя на коне. – Соулсон покачал головой. Он устал, все против него. – Не волнуйся, Рой. Нам ведь не впервой. – Это было сказано, скорее чтобы подбодрить себя, нежели Армитеджа.

– Я простой полисмен-бобби. Делаю, как прикажут.

– Да, денек предстоит... – Соулсон улыбнулся и подтолкнул локтем Армитеджа. Тот был единственным человеком, кому он мог доверять. А также Полу Джобу, шоферу. Джоб служил в парашютных войсках, участвовал в войне в Персидском заливе. Когда бравый служака с наградами вернулся домой, отсутствие внимания со стороны неблагодарных соотечественников разочаровало его, он ушел из армии и поступил на службу в полицию.

В то время терроризм достиг своего пика, а преступники были вооружены и лучше тренированы, чем многие полицейские, поэтому его встретили с распростертыми объятиями.

– Скоро здесь все запылает, – услышал Соулсон голос Джоба. – При таком раскладе ИРА не понадобятся бомбы.

Джоб связался по рации с оператором полиции и попросил сообщить в пожарное депо о возгорании на улице. Бродяги пялились на огонь, не прекращая при этом рыться в других кучах, наваленных вдоль дороги.

Соулсон посмотрел на горящую груду мусора на тротуаре, на людей, пытающихся найти в отбросах что-нибудь полезное. Удручающее зрелище. Манчестер полон подобных сцен. Горящие кучи мусора, снующие крысы, едкий смрад гниения на улицах.

– Пора бы разобраться с этой забастовкой, – проворчал Армитедж. – Экономические требования здесь ни при чем. Это уже политика и кое-кто пытается спекулировать на этом деле.

– Ты снова нападаешь на наших друзей-левых? – улыбнулся Соулсон.

– Мне эта грязь на улицах надоела. А мои взгляды тебе хорошо известны, я их уже не раз высказывал.

– Так делают политическую карьеру. Нанести удар по властям и показать себя радетелями интересов рабочего класса – вот кредо левых политиков. Насиловать закон и оставаться у власти. Если бы политики поговорили с мусорщиками, забастовка бы прекратилась. Но они не делают этого. Поддерживают профсоюз, объявивший забастовку, а сами заявляют, что не могут увеличить зарплату. Пусть, мол, ругают за это Вестминстер. Так же поступают и с нами, Рой. Требуют от полиции эффективности и при этом сокращают расходы. Было время, когда бобби ловил преступников, а теперь он только и делает, что пишет отчеты, дабы ублажить политиков.

– Она будет ждать тебя, шеф.

Дилемма, стоявшая перед ним в исповедальне, отошла на задний план. Ну и черт с ней, сейчас нужна свежая голова. Это важное заседание. И не надо ему напоминать, что Луиз Спенсер ждет.

– К главному или служебному входу, шеф? – прервал его мысли Пол Джоб.

– К главному, Пол. – Он знал, что репортеры тоже его ждут. Их вопросы «заведут» его, подготовят к предстоящей встрече. В любом случае ему нечего скрывать. – Дадим им то, ради чего они пришли.

«Ягуар» подъехал к ратуше Манчестера, большому готическому зданию из красного кирпича, возвышающемуся на площади Альберта. Слева от лестницы стояла группа пикетчиков-мусорщиков, размахивающих флагами и выкрикивающих свои классовые лозунги.

– Хоть бы кто им сказал, что Ленин почти так же популярен, как Гитлер, – прокомментировал Джоб, въезжая на бордюр. – Пусть эта рвань держит свои поганые руки подальше от «ягуара».

Соулсон обратил внимание на агитаторов-профессионалов за работой. Все это выглядело так нелепо, фальшиво и неуместно в современном мире. Но это тоже Манчестер. Старый город со старыми традициями.

Как только демонстранты увидели «ягуар», их неистовство возросло. Не каждый день представляется возможность безнаказанно поносить начальника полиции. Некоторые из протестующих, испытывая неловкость от потока оскорблений, выключились из общего хора. Полицейские, сдерживая пикетчиков, пытались навести порядок. Услышав шум, репортеры поспешили с лестницы вниз.

Соулсон, шагая через ступеньку, направился вверх ко входу в ратушу. Армитедж следовал за ним. Джоб остался сторожить машину.

Репортеры забросали Соулсона обычными вопросами, на которые он парировал уклончивыми ответами с присущим ему юмором. Он был человеком, который не прочь поспорить и вместе с тем знает, когда надо промолчать. Они проводили его по коридору до большого зала, где уже началось заседание. Дойдя до двери с табличкой «ИДЕТ ЗАСЕДАНИЕ. КОМИТЕТ ПО ДЕЛАМ ПОЛИЦИИ МАНЧЕСТЕРА», он обернулся к камерам и микрофонам.

– Ну полно, вы же знаете, сейчас мне нечего сообщить, – улыбнулся Соулсон. – Хотите, чтобы у меня снова были неприятности, а?

– С кем, Чарли? – прокричал один из репортеров.

– Это вы должны мне сказать. А я предпочитаю держаться подальше от неприятностей. – Он повернулся и вошел в зал, провожаемый смехом. Армитедж вошел вслед за ним и закрыл дверь.

Они сидели за внушительных размеров столом для совещаний, занимающим большую часть зала. Семеро. Два советника-консерватора, один либеральный демократ и три лейбориста. Луиз Спенсер, председатель, сидела во главе стола.

– Вы опоздали. Заседание должно было начаться двадцать минут назад. – Голос Спенсер звучал резко, с претензией на властность.

– Прошу прощения у собравшихся. Но пока не очистят улицы, у нас будут постоянные пробки на дорогах. Мои люди могут справиться с уличным движением, но не с мусором, ему мешающим. – С этими словами он сел на предназначенное ему место слева от председателя. Армитедж опустился на свободный стул сзади.

– Всему необходимо придавать форму политического заявления?

– Он прав, – отозвался один из консерваторов. – Ваша политика в отношении этой забастовки вызывает хаос.

– Прежде всего мы исправляем все ваши ошибки. – Она попалась на удочку.

Соулсон усмехнулся. Не стоило большого труда натравить их друг на друга. Он бросил взгляд на противоположную сторону стола, где сидела одна из советников-лейбористов. Это была дама лет тридцати пяти с маленьким простым лицом, прямым торсом и огромным бюстом. Его взору открывалась одна из грудей, к которой прильнул ребенок, не обращающий внимания на словесную перепалку за столом.

– В наше время вообще не было забастовок, – бросил вызов тори.

– Ну еще бы, всем известно, какие фашистские законы о забастовках вы протащили, – парировала Спенсер.

– Вы видели телематериал о крысах в этих кучах мусора? – вступил либеральный демократ.

– Это подделка!

– Ничего подобного! Я сам видел. Вот такие здоровые! Жуткие твари. Пора бы вам уладить с этой забастовкой, – снова перешел в атаку тори. Он был совсем не в восторге от того, что либеральный демократ покусился на его лавры.

– Я не позволю настраивать рабочих друг против друга. Пора бы это понять. – Она повернулась к Соулсону. Кормящая мать в это время показала ему язык, он мило улыбнулся в ответ и взглянул на Спенсер. – Вы действительно знаете, как их унять, не так ли? – спросила она.

– Просто я хотел объяснить причину своего опоздания, – ответил Соулсон почти ласково. И увидел вспышку гнева в ее глазах.

– Итак, вы знаете, зачем мы здесь собрались. Чтобы выслушать ваши объяснения. Какие меры вы принимаете в связи с войной между бандами? В связи с тем, что происходит там, на наших улицах, у наших домов?

– Да, семь убийств за пять недель, – сказала кормящая мать-советник. – Что вы предпринимаете?

– Мои люди... – начал Соулсон.

– Не ваши люди, – оборвала его Спенсер. – Это не частная лавочка Соулсона. Это наша полиция. – Она стукнула себя в грудь.

– Полиция города. Семь тысяч человек.

– Того самого города, который выбрал нас руководить им.

– А мы страдаем из-за этого. Высокие налоги, банкротство, забастовки, – вставил советник-тори.

Спенсер повернулась к нему:

– Не отвлекайтесь! – Затем снова нацелилась на Соулсона: – Так какие меры вы принимаете?

– Полиции не хватает средств для обеспечения порядка в городе. Мои... люди делают все, что в их силах. При всех навязанных сокращениях... – Он не обращал внимания на второго советника-лейбориста, который в этот момент изображал игру на скрипке. – Все работают на пределе. Нам приходится контролировать большой город с пригородами площадью в пятьсот квадратных миль с населением в два с половиной миллиона человек. И мы, крупнейшая провинциальная полиция страны, не можем всюду поспеть.

– Когда двенадцать человек убиты, вы, черт возьми, должны везде поспевать! – Спенсер наконец открыла счет.

– Двенадцать членов манчестерских банд. Преступники. Торговцы наркотиками.

– А в следующий раз это может быть невинный член общества.

– Я отдаю себе в этом отчет. Но у меня действительно нет людей: На прошлой неделе одиннадцать полицейских были задействованы для охраны четырех заседаний комитетов в разных местах. Ваших комитетов! На одном из них шла речь о средствах на обмундирование. Заседание длилось целую неделю, а под конец было решено собраться вновь через две недели. Трое моих офицеров заняты сбором информации по этому поводу. Выбирайте, что вам больше по душе – чтобы в городе поддерживался порядок или чтобы мы тратили время на пустяки. Идет война за рынок наркотиков. И наш город уже называют столицей наркобизнеса Европы. Европы, а не только Англии.

– Мы занимаемся не пустяками, а контролируем расходы. И вам нет оправдания, если вы не выполняете свою работу.

– Возражаю против вашей критики городской полиции.

– Я сказала, вы не выполняете свою работу.

– Он лучший начальник полиции, который когда-либо был в Манчестере, – заметил тори.

– Да, я читала об этом в газетах. Все газеты о нем пишут. А знаете почему? Потому что это скрывает правду. Правду о лучшем начальнике полиции, который когда-либо был в городе...

Открылась дверь, и вошел Пол Джоб. Соулсон откинулся на спинку стула. Джоб пересек комнату, наклонился и что-то тихо сказал шефу.

– У газетчиков, видимо, есть много теорий. Вчера газеты упомянули уличную банду «Элита»... – Спенсер остановилась. – Можно продолжать заседание? – спросила она язвительно.

Соулсон кивнул Джобу и повернулся к остальным.

– Спасибо, – продолжила Спенсер. – Я хочу знать, что из себя представляет «Элита».

– Очередная паническая выдумка прессы. Эта банда действовала в Манчестере лет двадцать назад. – Соулсон имел в виду группу, которая в 60 – 70-х годах занималась рэкетом. Он поднялся. – Боюсь, мне придется покинуть заседание.

– Но не раньше, чем мы сформулируем ответ прессе. Необходимо показать, что мы что-то делаем. – Спенсер терпеть не могла его высокомерия.

– Найден еще один труп. В куче мусора. На этот раз китаец.

– Что это значит? – воскликнула кормящая мать, отстранив ребенка от своей груди, как бы не желая, чтобы он услышал эту жуткую новость. Несколько капель молока упали на ее платье, а ребенок продолжал с шумом всасывать воздух.

Соулсон видел, что младенец в любой момент может заплакать. Это подстегнет Спенсер.

– Это значит, что нить, видимо, тянется к Чайнатауну и Триадам, – объяснил он, будто детям. Хотя все было ясно и без объяснений.

– Мы еще не закончили, – не сдавалась Спенсер.

Ребенок заплакал.

– Это дело важнее, – возразил Соулсон.

– Пошлите его. – Спенсер указала на Армитеджа.

Соулсон не стал возражать и сел.

– Я догоню тебя, – сказал он Рою. – Возьми дежурную машину.

Армитедж кивнул и вышел из комнаты.

– Комитет по бюджету полиции согласен с тем, что вам нужно больше средств. Но за это придется платить... экономией, экономией на всем. – Спенсер сладко улыбнулась. Соулсон чувствовал, что она готовит почву для очередного удара. – Какая машина у начальника полиции?

– «Ягуар», как вам известно.

– Роскошная машина.

– Такая же, как и у любого другого начальника полиции.

– Вы просили новую.

– Моей машине уже девять лет. У нее очень большой пробег. – Он старался не попасться на крючок, выжидая, что последует дальше.

– Можем ли мы покупать новую роскошную машину, если сокращаем расходы?

Пораженный услышанным, либеральный демократ прервал ее:

– Полноте! Не может же начальник полиции передвигаться на мопеде?!

Спенсер пропустила замечание мимо ушей.

– Что скажете, начальник полиции?

– Согласен. Я оставляю свою машину, – ответил Соулсон.

– Нет, меньшую, – подоспела кормящая мать. – Дешевле обойдется.

– Я согласна с мнением комитета по бюджету, – добавила Спенсер. – Нам следует купить машину подешевле.

– Давайте проголосуем, – предложила кормящая мать.

– Не стоит. – Соулсон встал. Он должен выйти прежде, чем потеряет терпение. – Вы можете выделить меньшую сумму на новую машину, но не в силах заставить меня поменять то, что я уже имею. Я оставляю старую. А теперь позвольте откланяться. – Он повернулся и направился к двери.

– Посмотрим! Посмотрим! – визгливо закричала Спенсер. Ее жертва ускользала. – И я не хочу, чтобы вы рассказывали об этом заседании репортерам. Вам понятно? Понятно?!

Соулсон пожал плечами, открыл дверь и вышел. Поджидающие снаружи репортеры обступили его, но он ничего им не сообщил, уверенный, что скажет что-нибудь лишнее, если откроет рот. Он вышел из ратуши. Пол Джоб шел впереди.

Пикетчики стали выкрикивать всякие гадости, а когда он спустился с лестницы и сел в машину, принялись скандировать: «Иисус Легавый!»

– Козлы, мать их! – выругался Джоб.

Полицейский «ягуар» тронулся с места и направился в западную часть города.

4

Дом там, где есть душа

Отель «Сплендидо»

Мехико

Федеральный округ

Маршалл ненавидел неистовое вожделение, которое охватывало его всякий раз при встрече с опасностью. Оно превращало его в животное, стремящееся причинить боль ради удовлетворения собственной прихоти.

Он лежал с закрытыми глазами, и перед его мысленным взором еще стояла сцена с теми двумя проститутками. Он видел блондинку с крашенными перекисью водорода и темными у основания волосами, видел, как она медленно сползла на пол в углу, рыдая после того, что он с ней сделал. Вторая смотрела на него широко распахнутыми глазами, ожидая, что сейчас он подойдет к постели, схватит ее и причинит такую же боль, как и ее подруге. Ее тонкие как спички ноги, казалось, могли переломиться под тяжестью его тела. Не отрывая от него испуганного взгляда и пытаясь улыбаться его безобразной страсти, она выдержала все...

Чем большую боль он им причинял, тем сильнее их ненавидел. За то, что они готовы терпеть его неумеренность, и всего за несколько песо. Все-таки, они не животные. А он настоящий монстр. Потом он видел, как они вышли и направились в ближайший бар, где его деньги будут отданы сутенеру, истрачены на бокал мексиканского пива или порцию героина. Мексиканский мачизмо. Женщины еще хуже мужчин. Терпят боль и ругают тебя одновременно. Mala mujer – порочные женщины.

...Он кончил на блондинке. Скатившись с нее, усталый и опустошенный, он бросил им одежду и велел убираться из комнаты. Получив несколько долларов, они ушли, а он тотчас же бросился в ванную и принялся чистить зубы, стремясь избавиться от их запаха. Затем принял душ и вытер кровь в комнате.

Он лежал на кровати и негодовал на то, что заставило его получить столь мерзкое удовлетворение от тех проституток.

Где она сейчас? С кем она? Он тут же подавил нахлынувшие воспоминания, сожалея о том, что ушло навсегда, что стало недосягаемым.

Маршалл открыл глаза и посмотрел на измятую постель, напоминающую о только что закончившейся оргии. Проклятье! После стольких лет он все еще не нравится самому себе.

Чтобы отвлечься от только что пережитого кошмара, он попытался думать о Ронейне, о своем задании. Но мысли рассыпались осколками.

Женщина. Та, уродливая, с пальцами. Интересно, какова она в постели? За свою жизнь он перепробовал много дешевых проституток, и страшных, и толстых. Но такой безобразной, как эта, у него не было. Что привлекало его в этих грубых, грязных женщинах? Все они имели болезненный вид, будто полжизни провели в нечистых постелях с мужчинами, сменяющими друг друга. Он усмехнулся своим мыслям, всей этой чуши.

В дверь постучали.

Вскочив с кровати, он кое-как расправил простыни, взял с тумбочки револьвер и пересек комнату. Стал в стороне от двери – на случай, если сквозь нее начнут стрелять.

– Кто?

– Ронейн.

Он узнал голос и понял, что с той стороны двери больше никого нет. Условный сигнал был прост: «Ронейн» – значит «все в порядке», «Привет! Это Ронейн» – означало «я не один, возможна опасность». Он отпер дверь и впустил гостя.

– Все готово, – сказал Ронейн, шевеля усами.

– Как будем действовать?

– Очень просто. Ты проигрываешь с полной рукой тузов.

5

Сезон охоты открыт

Арки железнодорожного моста Нот-Милл

Манчестер

Пространство возле арок старинного, почерневшего от сажи, кирпичного железнодорожного моста было оцеплено полицией.

Внутри арок, заложенных с одной стороны глухими стенами, размещались гаражи и складские помещения с широкими двустворчатыми дверьми. В этом обычно тихом месте сейчас было полно полицейских, их внимание привлекала большая куча мусора.

Армитедж заметил черный «ягуар», пробирающийся сквозь толпу зевак, и направился к нему.

– Стивен, – окликнул он стоящего поблизости полицейского, – Пойдемте со мной.

Старший суперинтендант Стивен Уайт, руководитель оперативной группы поддержки уголовно-следственного отдела манчестерской полиции, последовал за Армитеджем. Франтовато одетый, сорока с небольшим лет, Уайт любил красивую жизнь и следил за модой. Кроме того, он был хорошим полицейским, замечательным детективом, обладающим тонким нюхом.

– Черт! Ну и зрелище! – выругался он. – Над ним еще и крысы поработали. Но почему отрублены ступни?

– Некуда бежать. И негде укрыться, – последовал таинственный ответ. – Так ведь в песне поется?

Пройдя полицейский кордон, Соулсон приблизился к своим подчиненным.

– Китаец, да? Что вы об этом думаете, Стивен?

– Мы пока не опознали труп. И нет никаких указаний на то, что здесь замешаны Триады.

– Я не репортер, Стивен. Что вы действительно думаете?

– Я бы не удивился, если бы это оказались Триады. Странно, что они так долго не давали о себе знать.

– А кто способен соперничать с ними?

– Только черные.

– Они не желают работать с китайцами?

– Они им не доверяют. Возможно, бывают кое-какие сделки, но ничего серьезного. То, что те и другие – иммигранты, еще ничего не значит. Только мы, коренные жители, принимаем это во внимание. – Уайт понял, что его цинизм не вызвал сочувствия. – В Мосс-Сайде черные чувствуют себя в безопасности. Китайцы их там не беспокоят. Если дело дойдет до войны, город Дракона здесь, в центре Манчестера, окажется более уязвимым.

(В Манчестере находится крупнейшая китайская колония в Европе, образующая обширный район – Чайнатаун. Это один из четырех городов Дракона, находящихся вне пределов Китая, в свое время ему был передан в дар церемониальный дракон из метрополии. Остальные три города – Сан-Франциско, Ванкувер и Гонконг. Чайнатаун, со множеством ресторанов и магазинов, не мог не привлекать преступные элементы и превратился в пристанище для банд Триад. Традиционно в сферу их деятельности входила проституция, азартные игры, вымогательство и, в небольших объемах, наркотики. Основной поток наркотиков в Европу шел вне рамок их обычного бизнеса, так как Триады имели дело прежде всего с китайским населением. В отличие от Мосс-Сайда, Чайнатаун был культурным и увеселительным центром, охотно посещаемым всеми жителями: Манчестера. И если бы там началась война между бандами, мог бы пострадать любой случайный прохожий. В то время как Мосс-Сайд туристы вообще не посещают.)

Армитедж подвел Соулсона к куче мусора, вокруг которой столпились полицейские. Увидев шефа, они посторонились, освобождая проход.

Его глазам предстало жуткое зрелище.

Среди гниющих отходов лежал обнаженный труп мужчины. Цвет кожи и запах разложения свидетельствовали о том, что он здесь находится уже несколько дней. На голове и верхней части тела не было заметно ни пулевых, ни ножевых ранений, ни переломов, ни каких-либо других повреждений, ставших причиной смерти. Обычно именно в эти места наносят удары убийцы.

На месте полового органа зияла вздувшаяся кровавая рана. Кровь, вытекшая из паха, смешалась с мусором и образовала густой темный ручей. На лице жертвы застыла гримаса боли и ужаса. Крысы, проникшие внутрь тела через рану, успели сожрать почти все кишки и желудок.

Отрубленные ступни в ботинках аккуратно стояли рядом, словно какая-то мрачная шутка.

Соулсон взглянул на труп и отвернулся: все необходимое можно будет узнать из доклада патологоанатома. Подняв глаза, он увидел Тессу. Она стояла рядом с молодой женщиной в штатском, в которой Соулсон узнал сотрудницу разведывательного центра из Стрэтфорда.

– Тебе не следовало бы здесь появляться, – сказал он, подходя к дочери.

– Почему? – возразила она. – Я тоже работаю в полиции.

– Да, конечно, – согласился он, не желая спорить с дочерью в присутствии посторонних. Чтобы сменить тему, Соулсон повернулся к ее напарнице: – Вы из разведотдела?

– Так точно. – Это была привлекательная двадцатидевятилетняя женщина невысокого роста с волнистыми черными волосами и зелеными глазами, глядя в которые хочется поведать все свои секреты. – Джилл Каплз. Детектив, сэр.

Теперь Соулсон вспомнил: она была в группе полицейских, которых посылали на стажировку в Америку. В свое время все они были ему представлены. Она показалась умной, задавала серьезные вопросы. Кроме того, трудно было не запомнить ее привлекательную внешность.

– Вы ездили в Вашингтон, не так ли? – спросил он.

– Да.

– Когда это было? – Соулсону отчаянно хотелось поговорить с Тессой, но сейчас он не мог себе этого позволить. Пусть тогда хоть окружающие видят, что он в курсе всех дел и интересуется жизнью подчиненных.

– Три года назад, сэр.

– Хорошо. Жаль, что не удалось продолжить программу.

– Говорят, бюджет...

– Да, говорят. – Он кивнул и повернулся к Уайту: – Давайте накроем... это. – Соулсон взял Армитеджа под руку и повел прочь, а Уайт вернулся обратно к группе. – Ну, что теперь? Как, черт возьми, нам добраться до них? У меня связаны руки: управление полиции выбивает у нас из-под ног почву. Куда теперь, Рой? Даже наши информаторы замолкли. Они больше боятся этих, чем нас.

– Мы могли бы пересечь черту, шеф.

– Нет, это не по мне. Пусть даже это и моя идея.

После посещения церкви Святой Марии Соулсон решил повременить со своим планом. Священник был прав. Надо следовать закону Божьему.

Армитедж промолчал. Он был не согласен с шефом. Существовали и иные пути.

– Мы не можем ждать вечно. Надо что-то предпринять, – резко произнес Соулсон и вернулся к Тессе. – Когда ты освободишься?

– Не раньше полуночи, – ответила она, глядя на него глазами, полными участия. – Не беспокойся обо мне. Все будет хорошо.

– Хотелось бы. Увидимся дома, малышка.

Он пошел прочь от арок, протиснулся сквозь толпу репортеров, не сделав никаких комментариев, и уехал на «ягуаре», который пытались у него отобрать.

Пол Джоб наблюдал за шефом в зеркало заднего вида. Соулсон закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

"Да, – подумал шофер, – не ладятся, видно, дела у Чарли Соулсона".

6

Сорвавшийся флеш

Отель «Аламеда»

Мехико

Федеральный округ

Войдя в номер, Маршалл сразу же понял, что игра предстоит крупная. И к тому же с оттенком драмы, но так уж хотел Ронейн.

Кроме Маршалла собрались еще пять игроков. Два американца, бразилец, француз, мексиканец и та дама, с пальцами-обрубками. Кроме нее, все были либо профессионалами, либо опытными картежниками. Маршалл чувствовал, что это будет возбуждающая ночь. Они ждали его в номере на четвертом этаже отеля «Аламеда», окна которого выходили в парк с таким же названием.

Маршалл пересек комнату и подошел к бразильцу, стоявшему у окна.

– Неплохой вид, а?

– У нас в Бразилии есть и получше.

– Мы сюда играть пришли или, бля, видами любоваться? – вмешался американец. Акцент и галстук-шнурок выдавали в нем техасца. Он был высок ростом, на пару дюймов выше Маршалла, жилистый и сильный. Его циничные голубые глаза, казалось, повидали все на свете. Твердости его взгляда мало кто мог противостоять. Маршалл чувствовал в нем опасного противника.

– А ты как думаешь? – спросил бразилец Маршалла.

– А я думаю, что все же это прекрасный вид, – ответил тот.

Бразилец засмеялся и пошел к покрытому зеленым сукном столу. Маршалл последовал за ним. Остальные были уже готовы. Маршалл пододвинул стул и сел напротив женщины. От его внимания не ускользнуло, что сумку она все время держала при себе. Он бросил взгляд на часы. Вероятно, Ронейн сейчас принимает товар. Партия кокаина на миллион долларов, при уличной продаже – почти шесть миллионов. Наверное, сделка уже завершена, раз Маршалл и женщина находятся здесь, в отеле. Теперь спешить незачем. Маршалл одновременно и банкир и заложник. Снаружи сторожат ее люди.

«Идиотский способ перевода денег», – подумал он. Но с тех пор, как Международный кредитный коммерческий банк был неожиданно закрыт западными финансовыми агентствами, приходилось пользоваться именно этим способом. Имея на своих счетах 20 миллиардов долларов, этот банк с целью отмывания денег для Саддама Хусейна, Фердинанда Маркоса, баронов наркобизнеса из Колумбии и им подобных основал свои филиалы в шестидесяти странах. Он предоставлял своим клиентам услуги, связанные с торговлей оружием, вымогательством, шпионажем, фондами иранских контрас, ИРА, Исламского джихада и других террористических организаций. Утрата этой так называемой «черной сети» заставила воротил наркобизнеса искать новые пути для отмывания нелегальных денег. Это облегчило жизнь международным агентствам по борьбе с наркотиками, которые получили возможность более четко разглядеть противника, так как время от времени тому приходилось высовывать голову из укрытия.

Раздающий, мексиканец, распечатал новую колоду карт и продемонстрировал ее игрокам.

– Играем в покер. Пять карт. Ставки неограниченны. Если вам больше нечего поставить, вы выходите из игры. Никакой игры в долг. Есть вопросы?

– Раздавай, ну тебя на хрен, – сказал техасец, вынимая из кармана и кладя на стол пачку долларов.

Маршалл прикинул, что в этой пачке не менее ста тысяч. А это только начало. Наверняка у техасца в поясе лежит намного больше денег. Впрочем, как и у него самого.

– Итак, – сказал раздающий. – Начинаем игру.

Маршалл вспомнил урок, полученный им много лет назад, когда он пересекал Америку с тысячью долларов в кармане, играя в карты в разных городах страны и надеясь увеличить свою сумму: «Если в течение получаса ты не вычислил, кто за столом фраер-новичок, то им окажешься ты». Так и получилось. Не проехав и половины пути, он был обобран дочиста. Разумеется, в то время он был фраером, молодым и неопытным.

Однако сейчас Маршалл находился здесь не для того, чтобы выиграть.

Он должен проиграть. Этой уродине, сидящей напротив.

Должен отмыть для нее почти миллион долларов.

По прикидкам Маршалла, в этой комнате находилось от трех до пяти миллионов наличными. Поэтому у дверей и снаружи стояла вооруженная охрана. Сейчас эта комната было, наверное, самым безопасным помещением в Мехико. Даже понадежнее банка.

Полученные им инструкции были просты. Проиграть даме. Играть только до тех пор, пока играет она. Не допустить, чтобы кто-либо еще, кроме нее, выиграл у него крупную сумму.

Он закурил, наблюдая, как она спасовала перед французом. У нее оказались не очень хорошие карты, однако ночь длинная и впереди еще много времени.

Через двадцать минут Маршалл получил первую возможность позволить ей побить себя королем – самой крупной ее картой. На столе кверху рубашкой у него лежал туз, но он дал ей забрать 40 000 долларов.

Придвигая выигрыш, она посмотрела на него. Он проигнорировал этот насмешливый, ехидный взгляд. Жадные, загребающие движения рук выдавали ее чувства. Если бы это была настоящая игра, он бы ее быстро обчистил. Наблюдая нервозную реакцию женщины, он мог определить все, ее карты.

В течение нескольких следующих конов удача сопутствовала Маршаллу, и он выиграл более 15 000 долларов.

Спустя двадцать минут она побила его карты двумя шестерками. Ушло еще тридцать Тысяч.

Через три сдачи ему пришел стрит, от девятки до короля. На руках у нее был всего-то один туз, ну, может, пара вместе с картами на столе. В банке было двадцать тысяч, она увеличила его на десять. Он тоже добавил десять. Они продолжали увеличивать ставки до тех пор, пока в центре стола не набралось восемьдесят тысяч.

– Еще двадцать, – сказала женщина.

Маршалл помедлил, раздумывая. Он мог бы ее побить, но не для того он здесь. Бросив взгляд на других игроков, Маршалл увидел алчный блеск в их глазах. Каждому хотелось ухватить такой куш.

Он тряхнул головой и бросил свои карты.

– Что, гринго, психуешь? – злорадно произнесла она.

Маршалл вдруг почувствовал к ней презрение, но внешне не проявил никаких эмоций.

Игра продолжалась в течение последующих шести часов до рассвета. Он спустил уже шестьсот тысяч. Техасец выиграл двести, француз – сто, а бразилец и мексиканец проигрывали. Большую часть суммы Маршалл проиграл даме. Это оказалось нелегким делом. Она была скверным игроком. И только его искусство заставляло ее расцветать от удовольствия. После каждого крупного выигрыша она издевалась над ним, выставляя его дураком перед остальными.

Больше всего на свете Маршалл терпеть не мог, когда кто-то пытался задеть его достоинство. Он решил побыстрее довести все до конца и убраться отсюда.

Неожиданно дама попросила разрешения пропустить следующий кон и вышла из комнаты. Вернулась только после четвертой сдачи.

– Прошу прощения. Мне нужно было позвонить. – При этом она посмотрела на Маршалла с намеком: мол, я сообщила о том, что все идет нормально. Он слегка улыбнулся ей, пока раздающий сдавал карты.

Его первой закрытой картой оказался валет бубен, а открытой – бубновый туз.

У женщины открытым был король. Он поймал ее взгляд, еле заметный кивок. Видимо, ее карта, лежащая вверх рубашкой, была тоже королем.

– Пять кусков.

Он начал торговлю. Трое – женщина, техасец и француз – последовали его примеру.

Следующей его картой была дама бубен. Три для стрита или для флеша. У нее была десятка.

Остальные вслед, за ним поставили по десять тысяч. Она повысила ставку еще на десять. Он поддержал ее и с удивлением отметил, что двое других поступили так же. Видимо, у них была пара, а техасец открыл даму. Но у нее, с двумя королями, были лучшие шансы.

В центре стола лежало сто тысяч, и Маршалл ощутил, как атмосфера комнаты стала еще более накаленной. Все чувствовали, что это будет самая крупная ставка за ночь. Он надеялся, что она не станет слишком убиваться, если кому-нибудь из остальных выпадет тройка. Тогда ее пара бита.

Ему пришла десятка бубен. Четыре для стрита или флеша.

Ей выпала еще одна десятка. Итак, перед ней лежали открытыми две десятки и король. Ее глаза засверкали в предвкушении триумфа. Полегче, сучка! Они все еще могут тебя побить.

У других пары не получилось. Она по-прежнему была впереди.

– Двадцать тысяч, – произнесла дама.

Он поддержал и поднял ставку еще на двадцать.

Француз бросил карты.

– Я чувствую удачу, – растягивая слова, сказал техасец и поставил сорок тысяч.

Она ответила тем же.

Теперь в банке было двести двадцать тысяч.

Сдающий сдавал, переворачивая и называя каждую карту.

Техасцу выпала дама. Маршалл знал, что теперь у него была тройка.

Женщине пришел второй король. Если он верно понял ее сигналы, у нее был фул – три короля и две десятки. Он облегченно вздохнул. Теперь она имела преимущество перед техасцем и не позволит, чтобы деньги Маршалла ушли к нему. Он надеялся, что понял ее правильно.

Шансы получить фул в колоде из пятидесяти двух карт сотавляют 693:1.

Шансы получить королевский флеш – максимально благоприятное сочетание карт в покере – превышают 600 000:1. А женщина уже сидела на трех королях.

Сдающий бросил перед Маршаллом четвертого короля.

Это был король бубен.

Прежде ему никогда не удавалось взять королевский флеш.

– Пятьдесят тысяч, – произнесла она еле слышно.

– Еще пятьдесят, – сказал Маршалл. Он не мог смотреть на нее. Подумать только, он должен проиграть, имея на руках королевский флеш!

Техасец помедлил. Не ожидая у женщины третьего короля, он думал, что ее карта бита. Две ее десятки были ему не страшны. Он остерегался Маршалла, который мог иметь стрит, флеш или, возможно, ну просто возможно, королевский флеш.

– Еще сто, – вдруг сказал он, блефуя, и стал отсчитывать тысячные купюры.

В банке – четыреста восемьдесят тысяч долларов.

– Еще сто, – вступила женщина. Она не могла поверить своей удаче. Она не только получала оплату от Маршалла, но и выигрывала у техасца на карманные расходы.

Маршалл наблюдал, как она своими толстыми, словно сосиски, пальцами отсчитывает и бросает на стол деньги. Он исчерпает свой лимит и покончит с этим. Ронейн останется доволен тем, как он отмыл деньги.

– А ты, гринго? – злорадно спросила она. – Мужик ты или мышь?

Не обращая внимания на ее слова, он всем своим видом изображал колебание: продолжать ставки или нет?

– Мужик-то ты здоровый, а яйца у тебя есть? – продолжала она провоцировать. – Что, слабо поставить?

– Еще сто, – сказал он.

– Зараза! – выругался техасец и с отчаянием хлестко бросил карты на стол.

Они остались вдвоем.

– Двести тысяч. – Ее алчность возрастала. – А, мышак? – Она чувствовала себя уверенно. Техасец выбыл, а Маршалл наверняка исчерпал свой лимит. Так что она получит сполна.

– И двести.

Она взглянула на соперника. Что за... Может, у него есть еще в запасе? Она кивнула и повысила ставку еще на сто тысяч. Что ж, если ему так хочется, для нее это даже и лучше.

– Посмотрим, – сказал Маршалл.

Она моргнула. Какого дьявола ему надо? Он должен просто сдаться. В порыве атакующего бизона она бросила карты на стол.

– Фул. Три короля и две десятки.

Маршалл щелчком перевернул короля бубен.

– Королевский флеш. Банк мой.

Никто не проронил ни слова.

Маршалл протянул руку и забрал выигрыш – почти полтора миллиона долларов. Складывая деньги, он не отрываясь смотрел на даму. У той перехватило дыхание. Она сидела с остановившимся взглядом, не в силах поверить в случившееся. Маршалл усмехнулся. Затем бросил десять тысяч сдающему и встал.

– Спасибо за игру, мужики.

Остальные было запротестовали, но на его месте каждый из них поступил бы точно так же. Вечеринка подошла к концу. Не обращая внимания на женщину, Маршалл пересчитал выигрыш, затем повернулся к служащему отеля, сидящему сзади:

– Дайте мне расписку и положите это в ваш сейф.

Он подождал, пока служащий пересчитает деньги, взял расписку и покинул комнату.

На улице Маршалл не терял времени даром. Его будут разыскивать, но расписка в кармане послужит гарантией его жизни. Они должны вернуть ее до того, как расправятся с ним.

Было пять утра. Машины только-только начали заполнять улицы. Он остановил collective и велел отвезти себя в отель. Его номер находился в конце коридора на третьем этаже. Снаружи проходила пожарная лестница, которая могла оказаться очень кстати. Он специально выбрал эту комнату на случай опасности.

У входа в отель слежки не было. Заплатив шоферу десять долларов сверх таксы, Маршалл отпустил collective, вошел в отель и поднялся по лестнице на третий этаж. Никаких лифтов. Его совершенно не прельщала перспектива вдруг оказаться перед дулом пистолета, когда двери лифта раздвинутся.

Снова ничего подозрительного.

Убедившись, что за ним не следят, он осторожно вошел в комнату.

Сразу позвонил Ронейну.

– Как дела? – спросил сонный равнодушный голос на другом конце провода.

– Не вышло.

– Черт. Что случилось?

Равнодушия Ронейна как не бывало. Он выслушал рассказ Маршалла.

– Почему? – спросил он, когда тот закончил.

– Послушай, пришло время их всех взять.

– Не тебе решать.

– Лучше давай двигай оттуда. Возможно, они уже направляются к тебе.

– Я готов. – Пока Маршалл пересказывал события прошедшей ночи, Ронейн успел одеться.

– Ты принял товар?

– Да. Он в надежном месте. Ты сам-то в безопасности?

– Как генерал Кастер[5]. Теперь-то я знаю, как он себя чувствовал.

Ронейн засмеялся.

– Надеюсь, ты не ждешь счастливого конца. Будь осторожен. Пока.

Послышались короткие гудки, Маршалл медленно положил трубку. Подошел к двери, посмотрел через глазок в коридор. Ничего. Вернулся к кровати, стянул простыни, взял матрас и, сложив его пополам, закрыл им дверь. Это должно послужить защитой, если они вздумают открыть огонь. Хотя вряд ли. Прежде всего им нужна расписка.

Прошел почти час.

Наконец в дверь постучали, и голос снаружи прошептал: «Ронейн».

– Кто там? – спросил Маршалл, на всякий случай держась в стороне от двери: а вдруг оттуда начнут стрелять. «Смит-15» свободно покачивался в его левой руке. Сейчас он пожалел, что не захватил более мощного оружия, чем этот револьвер ближнего боя.

– Ронейн, – донесся из-за двери пароль, указывающий на отсутствие опасности.

Маршалл выждал несколько секунд, наклонился и посмотрел в глазок. За дверью стоял Ронейн. Один.

Маршалл повернул ключ и приоткрыл дверь. Ронейн не двигался. Маршалл откинул матрас и открыл дверь пошире.

Тут он увидел уродливую женщину, она появилась слева, держа у живота Ронейна автомат «узи». Справа от Ронейна стоял толстяк, которому он во время предыдущей встречи передавал образец кокаина. Он был безоружен.

– Убери это, – приказал Ронейн. – Им нужна только расписка.

– И ты согласился? – Маршалл в отчаянии покачал головой.

– Ты должен доверять людям, с которыми имеешь дело, мужик, – раздался тягучий голос от окна за его спиной.

Маршалл повернулся и увидел Техасца. Значит, он тоже из их компании. И не проигрывал никаких денег, просто играл на то, что им и так принадлежало.

Женщина втолкнула Ронейна в комнату, жирный вошел за ними и закрыл дверь. Техасец через приоткрытое окно влез в комнату. В руке у него тоже был «узи».

– И не дергайся, – угрожающе произнес он. – Иначе ты труп.

– Как? – Голос Маршалла был полон сарказма. – Неужели вы собираетесь нас отпустить?

– Конечно. Черт! На твоем месте я бы сделал то же самое. Какой дурак упустит королевский флеш! – Он помедлил и улыбнулся. – Даже если при сдаче карт тебе подыграли.

– Кто подыграл?

– Раздающий, шалости которого мы поощряем.

Маршалл взглянул на Ронейна. Тот пожал плечами.

– Отдай то, что им принадлежит.

Смирившийся с поражением Маршалл медленно, чтобы не испугать их, потянулся к карману и вынул расписку. Женщина подошла и забрала ее. По ее глазам Маршалл понял, что, будь ее воля, он был бы уже трупом.

Она плюнула ему в лицо.

Снова она унизила его.

Он сдержался. Ладно, не стоит из-за этого умирать.

Отступив назад, она проверила расписку и кивнула Техасцу. Жирный подошел и забрал у нее документ.

Маршалл чувствовал, как плевок стекает ему на губы. Не желая доставлять ей удовольствие, он не стал утираться.

Женщина направила «узи» ему в пах. В ее черных, полных ненависти глазах он увидел свою смерть.

– Нет, – сказал Техасец.

– Он нас обманул. – Она не отводила взгляда от Маршалла.

– Не будем привлекать внимание. Нам еще нужно получить деньги.

– Янки прав, – сказал жирный, беря ее за руку. – Мы получили то, что хотели. Еще успеем.

Она подумала, усмехнулась и ткнула Маршалла коротким стволом в пах с такой силой, что у того потемнело в глазах от боли, и он рухнул на колени.

Женщина повернулась и покинула комнату, жирный вышел за ней.

Стоя на коленях, Маршалл боролся с приступами рвоты. Он не видел, как прошел Ронейн и закрыл за ними дверь. Наконец немного полегчало, он огляделся. Техасец все еще находился в комнате, его «узи» был направлен на Ронейна.

– Вставай, парень! – скомандовал он.

Маршалл с трудом встал на ноги, повинуясь знаку Техасца, подошел к кровати без матраса и опустился на голую сетку, где уже сидел Ронейн. Техасец высыпал патроны из револьвера Маршалла и бросил его на пол.

– Хорошая штучка, – заметил он. – Мне нравятся рукоятки «Роджерс». Удобнее держать, когда потеют ладони. – Патроны исчезли в его кармане. – Вы, мужики, с ума сошли. – Его пистолет-пулемет лениво смотрел на них. – Я не буду вас долго задерживать. Как только мы получим деньги по расписке, вы свободны. Вам еще повезло, что мы не потребовали вернуть товар. – Он усмехнулся. – Интересно, что Управление по борьбе с наркотиками собирается с ним делать? Торговать на улице?

Маршалл и Ронейн удивились, но не стали переглядываться. Оказывается, эти ублюдки все время знали, что они из Управления по борьбе с наркотиками США. И играли с ними. Но почему?

– Потому, что мы любим спорт, мужики, – усмехнулся Техасец, отвечая на их немой вопрос. – Вас интересует, почему мы вас дразним. Придет время, и вы запаникуете. Слыхали когда-нибудь о гуркхах?

Оба пленника промолчали.

– Наверняка слыхали, – продолжал Техасец. – Настоящие вояки. Из Непала. Англичане использовали их в качестве наемников. Знаете, что они вытворяли во время Второй мировой войны? По ночам проникали в немецкий лагерь, в помещение с десятью – пятнадцатью солдатами. Убивали часового и половину солдат. Подкрадывались и перерезали им, спящим, горло своими огромными кривыми ножами. Жуткая штука. Называется кукри. Потом так же тихо исчезали. А утром немцы просыпались и вдруг видели, что половина их товарищей неподвижно лежит с улыбкой от уха до уха. Представляете? Солдаты теряли покой и уже не могли спать по ночам. – Он отодвинулся от них. – Теперь понимаете, почему мы втянули вас в свою игру? Вы теряетесь в догадках, что же нам известно. А? Кошмар! И не знаете, откуда ждать опасности.

– Всегда найдется какой-нибудь ублюдок, готовый продаться, – сказал Маршалл.

– Совсем не обязательно. – Техасец приблизился к Маршаллу. – Ты сам-то откуда?

– Из Касабланки.

Он усмехнулся:

– У тебя странноватое произношение для араба. Жил в Техасе, а?

– В Сан-Антонио.

– Ну, это другое дело. А я из Абилина. – Он снова усмехнулся. – Только не торопись к компьютеру, когда вернешься в Вашингтон. Я уже давно не живу в Техасе. И поменял столько имен, что теперь и сам уже не знаю, кто я на самом деле. Уже давно не пересекал границу. И не собираюсь. Я простой солдат, делаю, что прикажут. – Он повернулся к Ронейну: – А ты, похоже, откуда-то с Востока.

– С Восточного побережья, – ответил Ронейн.

– Да, у нас у всех свои проблемы. По крайней мере, ты не похож на мексиканца. Терпеть их не могу. Знаете, как у нас в Техасе называют мексиканца, который хочет породниться с семейством?

Маршалл взглянул на Ронейна и отрицательно покачал головой.

– Испанец, – сказал Техасец. Увидев улыбку на лице Маршалла, он рассмеялся – хоть у одного из них есть чувство юмора. – Кстати, она не мексиканка. – Техасец имел в виду эту уродливую. Он отошел от кровати и сел на единственный стул. – Она принадлежит к одному из семейств.

Маршалл почувствовал, как у Ронейна перехватило дыхание. Семейства составляли вершину пирамиды колумбийской наркомафии. Наверняка Техасец больше ничего не скажет. Это была просто кость, брошенная им.

– Ерунда, – попытался поддразнить Маршалл.

– Не хотите, не верьте, – последовал равнодушный ответ.

– Я знаю всех в Медельине, – вмешался Ронейн.

– А кто сказал, что она из Медельина? – возразил Техасец.

Глаза Маршалла сузились, он переглянулся с Ронейном. Их собеседник проговорился. Они оба понимали важность того, что сообщил Техасец.

(Медельин – второй по величине город в Колумбии. В 80-х годах наиболее сильные местные семейства образовали картель и занялись производством и распространением кокаина в Америке, а затем и в других странах Запада. Правительство Колумбии при поддержке Управления по борьбе с наркотиками и других организаций в течение почти двух лет проводило операцию против картеля. В результате шеф Медельина Пабло Эскобар Гавирия оказался за решеткой. Правда, его поместили в роскошную тюрьму, занимающую территорию в два с половиной акра и способную удовлетворить запросы клиентов пятизвездного отеля. Борьба картеля с правительством была долгой и упорной и завершилась отставкой некоторых министров, крупных армейских и полицейских чинов, а также потерями среди самих медельинских баронов. Ирония заключалась в том, что Эскобар и последовавшие за ним в пятизвездные тюрьмы воротилы медельинского картеля продолжали свой бизнес стоимостью около 3 миллиардов долларов в год и больше не опасались преследований со стороны правительства. Тюрьма превратилась в контору за высокими стенами, надежно охраняемую теми самыми войсками, которые прежде представляли для них главную угрозу. Эскобар даже убегал из своего дворца-тюрьмы, когда ему надоедало сидеть взаперти, просто собирался и выходил через главный вход.

Пока Медельин вел борьбу с властями, образовалась еще более зловещая и опасная сеть. Еще один картель, на этот раз в третьем по величине городе Колумбии, районе по производству сахарного тростника, Кали. Воспользовавшись трудностями Медельина, этот картель превратился в поставщика того, что стало самым распространяемым наркотиком среди яппи восьмидесятых. Благодаря мощному политическому влиянию союз преступных семейств из долины Каука – Кали создал исключительно благоприятные условия для своей деятельности. Члены семейств Кали считались los caballeros – дворянами, в отличие от медельинских los hampones – громил и головорезов. Глава Управления по борьбе с наркотиками в Нью-Йорке Роберт Брайден говорил: «При необходимости Кали способны на убийство, но, как правило, они предпочитают действовать через своих юристов». Однако подобная щепетильность не распространяется на улицы, где процветает их торговля. Они более жестоки и лучше организованы, чем Медельин. Сейчас, контролируя свыше семидесяти процентов рынка кокаина в Северной Америке, Кали пытаются расширить поставки в Европу и Японию.

По традиции крупнейших средиземноморских торговых династий, включая сицилийскую мафию, семейства Кали сохраняют патриархальную структуру, требующую абсолютной преданности и повиновения, но в то же время поощряющую членов сообщества налаживать собственную сеть. И только если эти требования нарушаются, старейшины приговаривают своих подчиненных к жестоким наказаниям. В отличие от Медельина, Кали осторожны, хорошо организованны и чрезвычайно эффективны. Их сеть состоит из серии пирамидальных ячеек, каждая из которых несет ответственность перед вышестоящей ячейкой. Эти так называемые зарубежные филиалы обеспечивают импорт, хранение и распространение кокаина среди оптовиков, а также несут ответственность за отмывание денег в банках и других финансовых учреждениях. Все ячейки несут прямую ответственность перед штаб-квартирой в Кали.

Быть Саlепо, главой ячейки, – значит пользоваться огромным авторитетом и властью.

Быть членом семейства Кали – значит обладать высоким положением и неприкосновенностью.

Члены семейства Кали, голубая кровь, редко принимали непосредственное участие в делах.)

– Да ни хрена она не Кали, – сказал Маршалл. Потом вспомнил жирного. – Если, конечно, тот тип с ней не Эль Гордо.

Теперь уже Ронейн вздрогнул от удивления. Хордо Сантакрус Лондоно Дон Чепе, или просто Жирный – Эль Гордо, – был создателем глобальной транспортировочной сети, благодаря которой картель Кали занял ведущие позиции в кокаиновом бизнесе. В 1980 году в Нью-Йорке ему было предъявлено обвинение в незаконной торговле наркотиками, но он был освобожден под залог и покинул страну. О Сантакрусе говорили, что он часто появляется в середине сделки, обменивается любезностями, жмет руки и так же внезапно исчезает. Побывать на такой встрече и арестовать Сантакруса во время заключения сделки – мечта каждого сотрудника УБН.

Техасец засмеялся:

– Не стройте иллюзий, мужики. Нет, никакой не Эль Гордо. Хоть вы и агенты УБН, но не настолько важные. Хотя вы почти угадали. Она родственница Сантакруса. Решила посмотреть сама, как идет семейный бизнес.

Он взглянул на Маршалла.

– Тебе повезло, что она не отстрелила тебе яйца. А ведь собиралась. И отстрелила бы, будь она из Медельина. А Кали ведут себя иначе. Лишнее насилие ни к чему. Но... был момент... по-моему, она была готова. Впрочем, вас все равно собираются взорвать.

Маршалл замолчал и старался не встречаться с вопросительным взглядом Ронейна. Все-таки он был прав. И если бы вместо того, чтобы помогать Кали, Ронейн действовал с ним заодно, они бы здорово врезали баронам. Захватив, а если надо и убив женщину, они бы поприжали семейство и разделались с ним. Но сейчас их самих приперли к стенке. Эти ублюдки заранее знали, кто они на самом деле.

Ронейн попробовал было раскрутить Техасца дальше, но тот счел за лучшее попридержать язык. Он и так уже жалел о том немногом, что успел сказать.

Через двадцать минут зазвонил телефон. Техасец поднял трубку. Выслушав короткое сообщение, положил трубку и направился к двери.

– Похоже, мужики, все довольны, – сказал он. – Желаю хорошо отметить Четвертое! – Он вышел и закрыл за собой дверь. Воцарилось молчание. Они проиграли.

– Совсем забыл. Сегодня же Четвертое, бля, июля![6] – очнулся наконец Маршалл.

– Вчера я звонил Бетти. Поздравил ее и детей, – бесцветным голосом произнес Ронейн.

– Да. Нехорошо забывать такие даты, а?

– Ладно, успокойся. У нас указание – действовать по разработанному плану.

– Да пошли они на хер со своими планами! У них все просто там, в Вашингтоне, на Арми-Нейви. – На аллее Арми-Нейви, 700, находится штаб-квартира УБН. – А здесь надо надеяться только на интуицию. Черт побери! Ронейн, мы могли бы захватить эту родственницу Сантакруса.

– Мелкая сошка.

– Откуда ты знаешь? Мы ишачим за какие-то гроши, а эти швыряются долларами. Через нее можно было бы кое-кого поприжать.

– Кого?

– Ну что ты пристал? Откуда я знаю? Еще неизвестно, как высоко она летает. Стоило рискнуть.

– Мы не знали, кто она.

– Зато моя интуиция говорила – надо действовать.

– Теперь слишком поздно.

– Натурально! Вечно, бля, слишком поздно. – Маршалл с трудом поднялся с кровати, прошел и закрыл окно. – Ты бы позвонил в Вашингтон.

– Контора закрыта. Сегодня...

– ...выходной. Четвертое июля. Черт! А вот Кали, поди, работают без выходных, без Рождества, на хер, или там еще чего. – Маршалл снова рухнул на кровать. – Было время, когда мы просто занимались своим делом, пока не пришли эти яппи и всякие с университетскими дипломами. У нас было уличное образование. Мы работали без планов и инструкций.

– Ты не прав. – Ронейн встал. – Это несовременный взгляд. Все-таки они неплохие ребята.

– Карьеристы.

– Нет. Ты хороший малый, Маршалл. Но ничего особенного из себя не представляешь. Не укладываешься в схему. Поэтому лучше прекрати. Ругай не нас, а конгрессменов и законников. Это они связывают нам руки, когда мы собираемся предпринять что-нибудь нестандартное. Вспомни Гватемалу.

Незадолго до этого УБН пыталось заслать в Гватемалу небольшую группу агентов, в том числе и Ронейна, для оказания помощи властям в борьбе против дельцов наркобизнеса. Потребовалось шесть месяцев дебатов в конгрессе, прежде чем это решение получило одобрение. Но время было упущено, и сеть, которую собирались нейтрализовать, окрепла и стала неуязвимой.

Ронейн направился к двери.

– Ты пока поспи. И закройся как следует, а то она может вернуться. И отнюдь не потому, что ты такой милашка.

– Отвали, Ронейн! – Слова отскочили от закрытой двери.

Не успел он отойти, как Ронейн вернулся.

– Что еще? – проворчал Маршалл.

– Уже второй раз они говорят о каких-то взрывах.

– Я обратил внимание. Когда до чего-нибудь додумаюсь, скажу.

– Спокойной ночи, Маршалл. – Ронейн захлопнул дверь.

Маршалл снова установил свое защитное сооружение, постелил простыню и одеяло у сложенного вдвое матраса, свернулся на полу калачиком и уснул. Под рукой у него лежал заряженный револьвер.

В Вашингтоне, в двух тысячах миль к северо-востоку, люди проснулись, чтобы отпраздновать Четвертое июля.

В Мехико утро снова принесло изнуряющую жару. Маршалл спал сном младенца, и ему снился город, где постоянно идет дождь и всегда-всегда прохладно.

7

Сфера действий расширяется

Манчестерский Королевский госпиталь

Манчестер

Когда Соулсон прибыл в госпиталь, хирурги оперировали молодого констебля. У входа уже собрались репортеры, его встретил Армитедж, и они прошли внутрь, не сделав никаких комментариев. Соулсон знал, что Комитет по делам полиции обвинит его в некорректном поведении, в саморекламе за счет раненого полицейского. Однако, по своему обыкновению, он всегда навещал пострадавших коллег. Его встретили Гордон Дейли, заместитель начальника полиции, руководитель оперативного отдела и Фил Маррей, суперинтендант сектора "А", в ведении которого, находился центр города.

– Он просто чудом остался жив, – сказал Дейли, отхлебывая горячий чай, предложенный медсестрами. – Ведь у него порезано все...

– Введите меня в курс дела, – попросил Соулсон. – Только без анатомических подробностей.

– Он обходил свой участок на Портленд-стрит и вдруг услышал крики о помощи, – начал Армитедж, прежде чем Дейли успел раскрыть рот и сказать что-либо, что могло бы вызвать раздражение у Соулсона.

– Когда это случилось?

– В начале двенадцатого. Он связался по рации с участком на Бутл-стрит и попросил срочно прислать подмогу.

– Кто кричал? Мужчина или женщина?

– Он не сообщил. Сказал только, что нужна помощь, а сам двинулся по переулку за Николес-стрит, откуда и доносились крики. Освещения на улице не было.

– Позже, когда мы начали расследование, оказалось, что все уличные фонари были разбиты, – добавил Маррей.

– Пока он говорил с оператором, крики не смолкали. У нас есть запись.

– Вы ее прослушали? – спросил Соулсон.

– Нет. Она в Стрэтфорде. Но мне известно ее содержание. Он сообщил, что на улице было темно, потом увидел трех дерущихся мужчин – двое против одного. Сказал, что кого-то грабят и он идет на помощь. Потом побежал и нарвался на проволоку.

– Она была натянута между фонарным столбом и дорожным знаком, – вставил Дейли. – Фортепианная струна с припаянными к ней бритвенными лезвиями. Он врезался в них на полном ходу. – Дейли вдруг замолк, чувствуя, как в Соулсоне закипает злость.

– Продолжайте, – произнес Соулсон.

– Лезвия рассекли ему подбородок, нижнюю губу, горло и гортань. Если бы подбородок не принял основной удар, он был бы уже мертв.

– Когда пришла помощь?

– Через две-три минуты. Поблизости уже никого не было.

– Что говорят врачи?

– Возможно, выкарабкается. Но улучшение наступит не скоро.

– Вы думаете, это было подстроено специально?

– Возможно, – ответил Маррей. – К тому же эта проволока.

Через двадцать минут после происшествия, когда полиция обследовала район, оказалось, что никто в Чайнатауне ничего не видел и не слышал.

– Теперь они взялись за нас, – сказал Армитедж, когда они наконец остались с Соулсоном одни в небольшой комнате, временно предоставленной в их распоряжение. – Либо это хулиганская выходка, либо... предупреждение нам, шеф. Мол, занимайтесь своими делами, а не то всех вас перережем.

Некоторое время они молчали. Наконец Соулсон произнес:

– Ты знаешь китайскую общину. Я хотел бы встретиться с кем-нибудь. Из верхушки.

– Они предпочтут разобраться сами. – Армитедж понимал, что Соулсон имел в виду Триады. – Как им и свойственно.

– Но им не свойственно нападать на нас. Может быть, вместе мы сможем это уладить.

– Это опасно. У тебя много врагов. Если кто-то прознает... – Армитедж пожал плечами. – Ну ладно, я устрою. Только...

– Нет, – прервал его Соулсон. – Я должен встретиться лично.

– Они могут отказаться.

– А могут и согласиться. Возможно, у нас есть общие интересы.

– Речь идет о тяжком преступлении. Если они не захотят...

– Приложи все усилия. Организуй встречу.

– Слушаюсь, шеф.

* * *

Луиз Спенсер, председатель Управления по делам полиции Манчестера, прибыла через десять минут.

– Так и думала, что вы приедете раньше, – сказала она, когда врачи вышли из комнаты.

Соулсон не ответил. Политикам трудно понять, что не все имеют скрытые мотивы для своих действий.

– Что случилось? – продолжала Спенсер.

– Следствие еще не закончено, – раздраженно ответил он. – Раненый в критическом состоянии. – Соулсон встал и направился к двери. – Извините, у меня срочные дела. – Он вышел из комнаты вместе с Армитеджем. – Некоторые... – сказал он в коридоре, – просто вызывают недоумение, а? Слушай, сделай, как я просил. А я пока узнаю, как там дела. Оставь Джобу свои координаты.

В начале десятого утра, через десять часов после случившегося, молодой полицейский вышел наконец из критического состояния. С помощью микрохирургии, которой славился госпиталь, врачи зашили его глубокие раны. Соулсону сказали, что молодой человек больше не сможет говорить, ему придется пользоваться приспособлением «электронный голос». Ему спасли жизнь, но карьера полицейского для него окончена.

Полчаса провел Соулсон с женой пострадавшего, сидел и слушал ее рассказ о своем муже, о его мечтах.

– Он хотел стать таким, как вы, – сказала она. – Он уважал вас. Хотел стать начальником полиции.

Соулсон сочувственно кивал. Да и что можно было сказать? Сейчас слова ничего не значили. Он глубоко переживал несчастье молодого парня. Женщина держалась хорошо – мало слез и никаких упреков. Она обладала твердым, нордическим характером, ее бы не сломили и более жестокие испытания. Она напоминала ему Мэри, и он проникся к ней симпатией. Соулсону захотелось обнять ее и успокоить, но он понимал, что это совершенно неуместно. Наконец расставшись с ней, он присоединился к Армитеджу. Тот стоял у дверей палаты, где лежал молодой полицейский.

– Когда уехала Спенсер? – спросил он Армитеджа.

– Во втором часу. Велела держать ее в курсе.

– Пошла она на хер! – с несвойственной ему грубостью отозвался Соулсон.

– Он отчаянный парень, – сказал Армитедж. В руках у него был блокнот. – Как только пришел в сознание, выхватил у медсестры авторучку и дал понять, что хочет что-то написать. Ему подставили блокнот, и вот что он изобразил. Хотя и без деталей, но дает представление о том, что случилось.

Соулсон взял блокнот с выведенными слабой, дрожащей рукой каракулями.

– Черные, – разобрал он. – Не может быть! Он уверен?

– Уверен. Иначе не стал бы писать.

– Что, черт возьми, они там делали? Это не их территория.

– Я был прав. Это предупреждение. Нам.

– И китайцам. Иначе зачем было там появляться? – Соулсон вернул блокнот Армитеджу. – Ты уже с кем-нибудь говорил?

– Говорил, но пока нет ответа.

– Расскажи им об этом, это их подтолкнет.

– Хорошо. Ты сейчас домой?

– Надо немного вздремнуть. Советую тебе сделать то же самое. Но прежде я хотел бы взглянуть на парня.

– Нет смысла, шеф. Сейчас он под наркозом.

* * *

Вместе с хирургом Соулсон навестил раненого и сказал на прощание несколько теплых слов его жене. Затем Пол Джоб повез его домой. Ехали молча. Джоб знал, когда не следует прерывать грустные размышления шефа. В утренний час пик дорога заняла около часа. Соулсон предложил своему шоферу расположиться в гостиной на случай, если снова понадобится срочно куда-нибудь выезжать. Для Джоба это не составляло неудобства: он был разведен и, за исключением редких встреч со своими двумя сыновьями-подростками, все свободное время отдавал работе.

Какой-нибудь агент по продаже недвижимости охарактеризовал бы этот расположенный в зажиточном пригороде Вилмслоу дом как двухэтажный особняк с тремя спальнями и не требующим особого ухода садом. Соулсон купил его, считая, что Мэри хотела бы, чтобы Тесса росла именно в таком доме, теплом и уютном. Тесса жила с ним до сих пор, но сейчас, отдавшись работе, она вела такой же образ жизни, как и ее отец, и дом их превратился в базу для ведения оперативной работы. Время как бы остановилось в этом доме, заполненном памятными безделушками молодой девушки, фотографиями и наградами, сопутствующими карьере Соулсона, а также мебелью, которая, казалось, стояла здесь вечно.

Соулсон уснул сразу, как только его голова коснулась подушки. Сон отодвигал все проблемы, и он ценил это как дар судьбы.

Через три часа зазвонил телефон. Это был Армитедж.

– Они согласны встретиться, – коротко сказал он. Следовало быть осторожным: даже у начальника полиции телефон мог прослушиваться. – Где ты будешь в семь?

– В Стрэтфорде. – Соулсон рассчитывал к этому времени быть в штаб-квартире полиции.

– Хорошо, шеф. Я устрою ужин сегодня вечером.

– Как наш парень?

– Врачи говорят, нормально.

Соулсон положил трубку и встал с постели. Накинув халат, пошел будить Джоба.

– Чай будет через минуту, – услышал он голос Джоба из кухни. Ему никогда не удавалось застать своего шофера врасплох. Тот встал сразу, как только зазвонил телефон. Он знал, что, проснувшись, Соулсон больше уже не ляжет. Соулсон пошел в ванную и принял душ. Вытираясь, он почувствовал запах бекона и, сразу ощутив голод, поспешил на кухню.

* * *

Около трех они подъехали к штаб-квартире в Стрэтфорде, и Соулсон, как обычно, пешком поднялся на одиннадцатый этаж.

– Есть что-нибудь срочное? – спросил он свою секретаршу Валери.

– Пресса, Луиз Спенсер, министерство внутренних дел с запросом о ночном происшествии, – ответила она.

– Я бы не назвал это важным, – сказал он сухо. Он заметил ее улыбку: она привыкла к его снисходительному отношению к тому, что другие считали важным. – Мне нужен Рой и прошу не беспокоить.

– А чай?

– И чай, – улыбнулся он и вошел в кабинет.

Чай и Армитедж прибыли одновременно.

Соулсона всегда удивляла способность секретарши угадывать момент, когда он входил в здание, и подавать готовый чай как раз к тому часу, как он собирался сесть за стол.

– Итак, – твердо взглянул он на Армитеджа, когда дверь за Валери закрылась. – Скажи, почему здесь оказались замешаны китайцы?

– Я не знаю, шеф.

– Ты можешь не знать, но должны же у тебя быть какие-то идеи. Они твои друзья, Рой. Ты женат на китаянке. Тебе должно быть известно больше, чем другим.

Армитедж помедлил. За все годы, что они знали друг друга, это был второй раз, когда им приходилось выбирать: семья или долг. Наконец он заговорил, взвешенно и осторожно:

– Когда речь заходит о подобного рода делах, я для них по-прежнему чужак.

– Да ладно, Рой. Чужак или нет, но есть вещи, которые ты знаешь лучше нас.

– Я могу только предполагать.

– Пожалуйста, лишь бы это нам помогло.

– Китайцы понятия не имеют, почему им угрожают.

– Это черные?

– Черные лишь исполнители. Но китайцы считают, что за ними кто-то стоит. Они не верят, что те настолько умны и способны. – Армитедж пожал плечами. – Но, я думаю, они не правы. Китайцам свойственна обособленность... они никому не доверяют. Даже нам, белым. С их точки зрения, мы варвары.

– Даже ты?

Армитедж улыбнулся:

– Даже я. Хотя и женат на китаянке и у нас трое детей.

– Вот уж не знал.

– Но я не жалею. Начнись все сначала, я бы все равно женился на Линде. Однако различия остаются. Хотя и прошло столько лет.

– Расскажи мне, что тебе известно.

– Не много. В общих чертах. Ты знаешь что-нибудь о Триадах, шеф?

– Не так уж много. Знаю, что есть такая организация. Состоит из трех группировок. И живут они за счет китайской общины.

– Суй Фэн, 14 Кей и Во Син Во. Это три группировки. Нити от них тянутся в Гонконг и в Китай. Дальше – хуже. По мере приближения 1997 года, когда истекает срок британской юрисдикции в Гонконге, растет стремление их членов перебраться сюда. И Манчестер – одно из облюбованных ими мест.

– Черт, этого еще не хватало! Тайные организации!

– Что именно из истории Триад ты хочешь услышать?

– Я знаю до Глазго.

Соулсон имел в виду случай, который произошел в этом городе в 1987 году, когда на 46-летнего владельца ресторана Чен Пик Вая, известного его друзьям как Джон Чен, на глазах посетителей напала группа из четырех человек с длинными ножами – традиционным оружием членов Триад. Чен, специалист по боевым единоборствам и мастер древнего искусства самозащиты син-гун, не дал себя обезглавить и сумел выстоять в жестокой схватке. Один из нападающих нанес ему несколько ударов железным прутом по ногам, но Чен, даже когда его ноги превратились в сплошное месиво, продолжал борьбу, не обращая внимания на боль. Сила духа преодолела боль, но ударами ножа уже была повреждена артерия и несколько сухожилий на руках, во многих местах глубокие раны обнажили кость. Благодаря духовной и физической силе, религиозной вере в мощь боевого искусства он выжил. Джон Чен был готов сотрудничать с полицией, несмотря на то что два года назад комиссия министерства внутренних дел заявила, что «на территории Великобритании нет Триад».

– Свидетельства Чена, – сказал Армитедж, – и последующее расследование, в частности анализ обнаруженных в его кистевой кости частиц металла, доказывают, что в преступном мире Англии обосновались Триады.

После этого мы обнаружили в Саутгемптоне, Ноттингеме, Шеффилде и здесь, в Манчестере, одну из группировок Триад – Суй Фэн.

– Это одна организация или несколько разрозненных?

– В конечном счете, это все равно. Их следы ведут в Гонконг. Один из боевиков, Голо Мин, нарушив законы Триад, заговорил в полиции Глазго, и в результате двое из нападавших на Джона Чена были осуждены. Это был необходимый Нам прорыв. – Армитедж печально улыбнулся. – И министерство внутренних дел пересмотрело свое утверждение о том, что «та территории Великобритании нет Триад».

– Эти чиновники не меняются. Взять хотя бы наркотики... Извини, продолжай.

– Полиция по всей стране прилагала большие усилия, чтобы раздобыть информацию о Триадах. При традиционной замкнутости китайской общины это очень не просто. Выяснилось, однако, что Триады занимаются игорным бизнесом, проституцией, вымогательством и даже видеопиратством. Это преступное сообщество проникает в любую сферу жизни китайской общины на территории Англии.

– С этим ясно. А как насчет наркотиков?

– Крупнейший источник дохода – героин. Они контролируют его поставки в Великобританию. Товар идет через порты Ливерпуля и Лондона. А находящийся в нескольких милях от Ливерпуля крупный транспортный узел Манчестер уже превращается в центр наркобизнеса.

– Но почему же их не трогают?

– Ты сам знаешь почему. Триады действуют в основном внутри собственной общины. А если страдают не белые, а какие-то китайцы, то у нас это никого не волнует.

– Не принимай так близко к сердцу.

– Чего глаз не видит, по том сердце не болит. Да что там, шеф! Мы занялись Триадами только потому, что они перешли грань, выступили против черных, и кто-нибудь из обывателей может при этом пострадать.

– Ты не прав.

– Если бы банды Мосс-Сайда распространяли наркотики только среди своих, а не совали их нашим детям, мы не стали бы с ними бороться.

– Давай не будем сейчас об этом. – Соулсон пытался направить разговор в нужное ему русло. – Собираются ли Триады расширять свое влияние?

– Не думаю, – ответил Армитедж. – Им это ни к чему, если их, разумеется, не вынудят.

– То есть? Не понял.

– Есть опасения... – Армитедж запнулся.

– Ну давай, Рой, только ты можешь мне помочь.

– ...что кто-то посягает на их торговлю героином.

– Это вряд ли. Основные партии героина поступают из Юго-Восточной Азии. Они контролируют производство и распространение. – Соулсон ухмыльнулся своему тону: ему самому становилось противно, когда он вдруг начинал говорить так, будто речь идет о торговле леденцами или шоколадом.

– Производство – да. Но к распространению рвутся все. Даже нигерийцы в этом преуспели. Они торговцы по природе, и героин для них просто один из товаров. По последним данным, они контролируют тридцать процентов мировых поставок.

– Ничего себе! – Соулсон был искренне удивлен.

– Вот-вот. Курьеров заставляют глотать маленькие пластиковые пакетики с героином и засылают в Европу на самолетах, по десять человек с каждым рейсом. Мы отлавливаем троих с рейса. Остальные семеро ускользают. А что с того, что тех троих посадят? До окончания их срока заключения и высылки в Нигерию их семьи дома будут под опекой.

– Какое это имеет отношение к Триадам или к Мосс-Сайду?

– Не знаю. Но это связано с наркотиками. Нить идет к тем, кто в состоянии бросить вызов крупной организации вроде Триад. Черные из Мосс-Сайда на это не способны. Если только за ними не стоит кто-то, с чьей помощью они посмели вторгнуться в Чайнатаун.

Соулсон замер. Невероятность сказанного испугала его: в подобной ситуации местная полиция, плохо вооруженная и стесненная в средствах, просто окажется бессильной.

– С кем мы сегодня встречаемся? – спросил он наконец.

– С Лау Лап Вонгом.

– Не слышал о таком.

– Фредди Утка.

– Так это его имя? – Соулсон знал Фредди Утку, Фредди Вонга, хозяина самого известного ресторана в Манчестере, который славился уткой по-пекински. Даже соотечественники посещали ресторан Фредди, ибо качество его блюд напоминало им о родине. Соулсон и Фредди неоднократно встречались, даже состояли учредителями одних и тех же благотворительных обществ. – Он связан с Триадами?

– Непосредственно нет. Но один из его партнеров – возможно.

– Что значит «возможно»? Что за партнер?

– Генри Лип. Занимается импортом-экспортом. Я думаю, он – 426.

– 426?

– Они используют нумерацию, как мы титулы и звания. Высший – 489. Это Шань Чу, предводитель. Заместители и Хранители Благовоний – 438. Затем идут Красные Шесты – 426.

– Как Генри Лип?

– Да. И далее вниз до рядовых бойцов – Цзе Коу. Эти просто 49.

– Все номера начинаются с 4.

– Да, у них так принято. Вроде нашего обращения «мистер».

– Ты знал обо всем этом и молчал?

– Все это есть в делах. Любой может с ними ознакомиться.

Соулсон решил не развивать тему. Он знал, что Армитедж – хороший и честный офицер, для которого долг прежде всего. Но у каждого полицейского бывают моменты, когда приходится выбирать. Весь смысл жизни Армитеджа заключался в семье, и поэтому нельзя было слишком давить на него.

– До встречи я хотел бы ознакомиться с тем, что мы имеем по Триадам, – подытожил он. – Просто чтобы быть в курсе.

Затем они проанализировали другие происшествия за последние несколько недель. Ничего интересного не обнаружилось, но это помогло им привести свои мысли в порядок. Валери принесла еще чаю и свежие газеты.

– Я звонила в госпиталь, – сказала она, уходя. – Он поправляется.

Первые полосы всех газет содержали сообщение о нападении на сотрудника полиции. «Трусливое», «ужасное», «гнусное» – так оценивали происшедшее заголовки. Одна из газет назвала нападавших «желтыми толстопузыми сволочами». Соулсон усмехнулся. Ему оставалось надеяться, что китайцы не примут это близко к сердцу. «Манчестер ивнинг ньюс» поместила фотографию убитой горем жены пострадавшего, которую успокаивает председатель Управления по делам полиции Луиз Спенсер. Соулсон громко выругался и сунул газету Армитеджу.

– Так они собирают голоса избирателей.

Через десять минут Армитедж пошел подобрать материалы по Триадам. Не желая сидеть в одиночестве, снедаемый беспокойством, Соулсон отправился по большому зданию со своим обычным неофициальным обходом. Кругом царила атмосфера подавленности: так бывало всегда, когда какой-нибудь полицейский подвергался нападению. Обходя здание, он шутил с людьми, похлопывал их по плечу, обменивался рукопожатиями.

Возвратясь в кабинет, он увидел на столе Валери пакет на свое имя с надписью: «Доставлено курьером».

– Что это? – спросил Соулсон, беря пакет.

– Из ратуши, – ответила секретарь. – Мы его просветили рентгеном. Бомбы нет.

Это была обязательная предосторожность, которой следовали автоматически: полиция является естественным объектом атак со стороны ИРА и других террористических организаций.

Он сел за стол и вскрыл пакет.

«С уважением от председателя Управления по делам полиции» – гласила надпись на карточке.

Внутри находилось шесть рекламных проспектов, представляющих автомобили среднего класса. Один из них – небольшой четырехместный «Ровер-215». На Соулсона нахлынула волна стыда и ярости. Он выбросил пакет в мусорную корзину. Пошли они к черту! Едва не погиб молодой полицейский, а они шлют ему кучу брошюр с намеком на смену автомобиля. Им нельзя противостоять в открытую. Они играют по придуманным ими самими правилам, и вроде бы все законно. Но их действия так же коварны, как действия Триад или черных... Он оборвал свой внутренний монолог. Держи себя в руках. Не обращай внимания на этих придурков. Все это не так уж важно. Никто не убит, никто не обезглавлен. И зачем винить китайцев или черных? Белые, его собственная раса, так же погрязли в пороке, как и все другие. Так можно докатиться и до расизма. Он должен найти способ одолеть этих деятелей. Недостаток средств еще не означает, что победа невозможна.

Он позвонил Армитеджу и сообщил ему о своем решении сформировать временную оперативную группу, своего рода мозговой центр для обработки поступающей информации.

– Мне нужны шестеро, – сказал он. – Один офицер, возможно, Стивен Уайт. Два сержанта, оба с опытом работы в Мосс-Сайде и Чайнатауне. Один из отдела криминальной разведки и двое патрульных – черный и китаец.

– Управление полиции запросит отчет, – напомнил Армитедж. – Там ожидают...

– Только в общих чертах. Собери людей, привлеки Стива Уайта. Но это строго секретно, Рой. Пусть Валери подробно зафиксирует встречу. Протокол должен быть в единственном экземпляре. Если мы начинаем войну, то будем вести ее на наших условиях.

– Как насчет другого дела?

– Оставь. – Соулсон понял, о чем говорит его подчиненный. – Давай сперва соберем информацию. Привлеки разведотдел. Необходимо проработать все варианты.

Дав Армитеджу указания, Соулсон погрузился в чтение справки по Триадам. Нового в ней оказалось мало, в основном она касалась истории этой организации.

Триады возникли через несколько десятилетий после смерти Христа. Вплоть до 1674 года, когда мастера боевых искусств, монахи буддийского монастыря Сю Лам, помогли второму императору династии Чафэн подавить восстание в Фукиене, Триады развивались хаотично и неравномерно. В награду император пожаловал настоятелю монастыря императорскую печать. Многочисленные завистники донесли императору, что монахи Сю Лама якобы готовят против него заговор. Тот приказал сжечь монастырь до основания. Свыше сотни монахов сгорели заживо или были изрублены мечами. Пятерым удалось бежать, и, найдя приют в других монастырях, они образовали так называемое семейство Хун Мань. Пятеро монахов увлекли за собой пять монастырей, которые в конце концов превратились в пять тайных обществ, одержимых идеей отомстить династии Чафэн за уничтожение монастыря Сю Лам. В глазах простых людей они стали чем-то вроде Робина Гуда. В начале XX века эти общества занялись и чисто преступной деятельностью. Их устав из 36 пунктов предусматривал смертную казнь за нарушение правил организации, которая теперь больше напоминала мафию, чем монастырь. Через моряков, заходящих в иностранные порты, семейства Триад вскоре распространили свое влияние на большинство китайских общин, разбросанных по всему миру. Жестокие, бескомпромиссные ритуальные правила метрополии вскоре вошли в жизнь китайских поселений в Англии, Северной Америке и Европе. Звездный час Триад настал во время так называемого восстания «боксеров» в Китае, когда китайские крестьяне боролись против варваров – американцев, европейцев и японцев, поделивших Китай между собой. Но они не могли противостоять военной мощи западных держав, и восстание потерпело поражение. Крупные города были заняты иностранными войсками, а сами «боксеры» подвергнуты жестокому наказанию, целые районы были стерты с лица земли. При помощи насилия был восстановлен относительный порядок. В конце концов одно из семейств Триад в провинции Хуннань – Синь Чун во время последней революции поддержало Сунь Ятсена, в результате чего в 1911 году была свергнута династия Чафэн и образована Китайская Республика.

Не сыгравшие заметной роли в дальнейшей политической жизни, Триады были использованы западными державами для поднятия восстания в Китае. За это они получили защиту от нового националистического правительства Чан Кайши на Тайване, а также в Гонконге, ставшими базой для их мировой экспансии. Теперь общими врагами стали коммунисты, и Триады, пользуясь страхом западных правительств перед коммунизмом, проложили себе дорогу на Запад. Группировки разрастались и богатели, их сфера влияния ограничивалась китайскими общинами. И только в 1977 году, когда в Западном Лондоне на Куинсуэй произошла схватка между двумя группами китайцев, вооруженных традиционными мечами и ножами, власти осознали, насколько сильны Триады. Оказалось, дело здесь было связано с героином высокой, четвертой степени, очистки. Это был отголосок шедшей в мире войны за распространение одного из самых опасных наркотиков через Европу в Соединенные Штаты. Развязалась война между бандами, британская полиция, расколотая серией административных мер, не сумела быстро отреагировать. А когда наконец собралась действовать, сеть была уже установлена, и Англия с Голландией превратились в основные перевалочные пункты на пути к богатейшему рынку – Америке с ее жаждущими наркотиков городами. Британская полиция сотрудничала с американским Управлением по борьбе с наркотиками, но все-таки ее основные усилия были сосредоточены на собственной территории, где, однако, сфера действия Триад ограничивалась рамками китайской общины.

Соулсон отложил документ. Прав Армитедж: чего глаз не видит, о том сердце не болит.

До сегодняшнего дня.

С тех пор как на улицах Манчестера стали гибнуть люди, это затрагивает Чарльза Соулсона. В особенности когда совершаются покушения на полицейских.

Вошла Валери. Было уже больше шести вечера, а она еще здесь. Он попросил ее передать Армитеджу и Джобу быть готовыми к шести сорока пяти. Когда за ней закрылась дверь, Соулсон подошел к окну и выглянул. Кучи мусора тянулись вдоль тротуара, словно оборванные солдаты на карауле. Он потряс головой, творится черт знает что. Может, сегодня ночью все начнет меняться. Он вернулся к столу, налил еще чашку чаю из термоса, оставленного Валери, и сосредоточился на документе.

В это время, в трех милях к юго-востоку, на Норденден-роуд Джон Уинтерс закрывал свой маленький магазин после трудного рабочего дня.

В магазинчике размещалось также почтовое отделение, занимающее примерно четвертую часть пространства, за задней дверью шла лестница на второй этаж, где Уинтерс жил со своей женой Гейл. Как обычно, за четверть часа до закрытия она поднялась наверх приготовить ужин.

Проработав всю жизнь в продуктовых лавках, Уинтерс на шестом десятке растолстел и обрюзг. Он не обратил особого внимания на черного парня, разглядывающего витрину. Напротив находилась автобусная остановка, и он уже привык к этому. Уинтерс опустил штору на двери, перевернул пластиковую табличку с «открыто» на «закрыто». Сверху доносился запах мяса и пирога с почками, которые готовила Гейл, и, предвкушая сытный ужин, он не заметил еще двух черных парней, вставших у витрины рядом с первым.

Уинтерс уже закрывал дверь, когда по стеклу постучали. Не чувствуя опасности, он приоткрыл дверь и выглянул наружу.

– Нам нужно курево, папаша, – улыбнулся первый парень.

– У нас уже закрыто, – возразил Уинтерс, только теперь заметив двух других, вставших за спиной первого. Он почуял опасность, но как-то косвенно, будто дело касалось не его.

– Только одну пачку, – уговаривал парень. – Ну пожалуйста, только одну.

Джон Уинтерс вздохнул, открыл дверь.

– Из-за тебя я могу лишиться лицензии. Но только ты один, – сказал он, пытаясь взять ситуацию под контроль.

– Они тоже хотят курева, – заявил парень и, протиснувшись в дверь, прошел в глубь магазина. Остальные двое прошли следом.

Не закрывая двери, Уинтерс зашел за прилавок.

– Какие сигареты вы... – Он осекся, когда один из парней ударом ноги захлопнул дверь. – Не надо закрывать дверь, – сказал Уинтерс, вдруг почувствовав беспокойство.

– У тебя, есть что-то, что тебе не принадлежит, – произнес первый парень.

– Слушайте, не надо.

– Чего не надо? – спросил тот, вытаскивая из-под куртки толстый железный стержень. – Уж не этого ли?

Уинтерс отшатнулся от прилавка, нагнулся к кассе и ударом по клавише выдвинул ящик, полный денег.

– Берите что хотите, – обвел руками вокруг, указывая на полки. – Деньги, сигареты... не стесняйтесь.

– Нам не нужны карманные деньги, папаша. – Парень повернулся к одному из своих товарищей. – Покажи-ка, что у нас есть.

Тот вытащил из-под полы обрез.

Старшой снова обратился к Уинтерсу:

– Как я уже сказал, у тебя есть что-то, что тебе не принадлежит.

– Я не держу здесь больших денег. Крупные почтовые переводы направляют в банк, где... – Он замолк, услышав смех старшого.

– Твоя жена, папаша, – сказал тот жестко, улыбка исчезла с его лица. – Ты хочешь, чтобы мы стащили ее сюда? – Увидев панику в глазах Уинтерса, он перегнулся через прилавок. – Ты слышал о нас, черных ребятах? Черных ребятах с большими... Мы осчастливим твою жену. Только тебе, наверное, не понравится смотреть, как она получает удовольствие. Или ты все-таки этого хочешь, папаша?

– Скажите, что вам надо? – Уинтерс боялся самого худшего.

– Я уже сказал. – Он видел испуг Уинтерса. – Нам нужны деньги, которые ты отмываешь для китайцев.

Уинтерс зажмурился: этого он ожидал меньше всего. Конечно, сигареты им ни к чему.

– О чем это ты? – Он попробовал было прикинуться дурачком.

– Нам все известно.

– Поторопись, Стэш! Сюда кто-то... – Второй запнулся под яростным взглядом старшого.

– Может, ты, сука, еще что-нибудь ему сообщишь, например мой адрес? – Затем он снова повернулся к Уинтерсу: – Давай. Или я тебе, на хер, башку снесу.

Уинтерс решил больше не запираться. Он прошел к небольшому сейфу за конторкой почтового отделения. Достав ключ на цепочке, опустился на колени и открыл сейф. Старшой стоял у него за спиной. Вытащив большую красную металлическую шкатулку, он поднялся и протянул ее тому, кого назвали Стэшем.

– Открой, – приказал тот.

Уинтерс открыл шкатулку и показал ее содержимое. Она была набита большими красными конвертами. Уинтерс открыл один из них. Глазам Стэша предстали банкноты разного достоинства.

– Сколько? – спросил он.

– Около тридцати тысяч, – ответил Уинтерс.

– Других нет?

– Это все.

Стэш сунул шкатулку своему товарищу.

– Вы оба, вытряхните все из конвертов. И чтобы ничего не исчезло. – Он подождал, пока они закончат. – Положите конверты обратно и оставьте шкатулку на прилавке. – Он поманил Уинтерса. – Дай мне свою дневную выручку, папаша. Те большие деньги для больших людей. А нам – что осталось.

Уинтерс подошел к кассе, собираясь вынуть деньги. В это время Стэш достал из кармана огромный шестидюймовый гвоздь и, прежде чем Уинтерс успел отреагировать, ударами железного стержня прибил его руку к деревянному основанию кассы.

– Забудь мое имя, папаша, – проговорил Стэш. – А не то я вернусь и прибью, бля, тебе кое-что другое вместо твоей поганой руки.

Уинтерс взвыл от дикой боли и потерял сознание. Налетчики выбежали из магазина, вскочили в поджидавшую их за углом машину и скрылись в направлении Мосс-Сайда. Прохожие видели парней, но не заметили ничего необычного.

Гейл Уинтерс спустилась через пять минут. Она смотрела телевизор и не слышала воплей мужа. Увидев его лежащим без сознания с прибитой к основанию кассы рукой, она не издала ни звука. Оглядев магазин и убедившись, что он пуст, Гейл подошла к прилавку. Зрелище потрясло ее, но, чтобы спасти жизнь мужа, надо было действовать быстро. Гейл потянулась к телефону.

Но тут она заметила распахнутый настежь сейф. Шкатулка стояла на прилавке. Обнаружив, что красные конверты пусты, она замерла. Гейл Уинтерс принадлежала к китайской общине, поэтому, прежде чем вызвать полицию и «скорую помощь», позвонила своему брату и сообщила о пустых конвертах. Только после этого она вернулась к мужу, чтобы как-то помочь ему.

Гейл переехала из Гонконга в Англию тридцать два года назад. Здесь она полюбила «варвара», и вышла за него замуж. Муж для нее был все еще чужаком. Печально, но факт. И теперь, исполнив свой долг перед соплеменниками, она опустилась на колени перед мужем и заплакала, разделяя его страдания.

Гейл Уинтерс, чей брат был Красным Шестом группировки 14К, следовала тридцатому пункту древней клятвы Триад, гласящему: «Я не должен оказывать помощь или поддержку чужакам, если это противоречит интересам моих братьев по сообществу. Если я нарушу это правило, я погибну от удара молнии и тысячи мечей».

В то время как к месту происшествия со включенными сиренами мчались машины полиции и «Скорой помощи», ресторан Фредди Вонга «Кантонская утка» принимал вечерних посетителей. В основном это были конторские служащие, пришедшие сюда после работы. Очередь спускалась вниз по ступенькам к большому подвальному помещению, где царила атмосфера суеты и непринужденности, свойственная всем процветающим китайским ресторанам.

Пол Джоб остановил «ягуар» у входа. Соулсон не счел нужным скрывать свой визит в ресторан. Вместе с Армитеджем он вошел в здание на Николес-стрит с ярко освещенным входом. Многие из посетителей его узнавали и приветствовали. Он с улыбкой отвечал им.

Фредди Вонг встретил почетного гостя с распростертыми объятиями. Это был человек лет пятидесяти пяти в сером в тонкую полоску костюме с иголочки и в очках в золотой оправе. На лице его играла профессиональная улыбка постоянно вращающегося в обществе человека. Эта улыбка, обнажающая верхний ряд золотых зубов, делала Фредди Утку легко узнаваемым.

– Внизу много посетителей, – сказал Фредди Вонг и повел двух полицейских вверх по лестнице, вьющейся вокруг шахты небольшого четырехместного лифта. – Я приготовил для вас отдельную комнату.

– Я не знал, что у вас наверху есть комнаты, – заметил Соулсон.

– Для приемов, рождественских вечеринок, частных обедов. Нам принадлежит все здание. Кроме того, у нас есть помещения для офисов, их мы сдаем в аренду.

Они вошли в небольшую комнату на третьем этаже. Предназначенная для банкета человек на двадцать, сейчас она была пуста, только в центре стоял столик на четверых. Рядом располагался буфет с китайскими деликатесами и другими блюдами из меню. У буфета ждал официант.

– Мой коллега сейчас подойдет, – сказал Фредди Вонг. – Не желаете выпить, Чарльз?

– Апельсиновый сок, если есть.

– Конечно, есть. Я знаю, что вы любите. – Он обернулся к Армитеджу: – Рой?

– Меня устроит то же самое, – ответил Армитедж.

Фредди Вонг кивнул официанту, и тот наполнил бокалы.

– Я смотрю, перед вашим зданием нет мусора, – заметил Соулсон, отпив сока.

– Зачем отпугивать посетителей? – шутливо парировал Фредди Вонг. – Как всегда, мы сами решаем свои проблемы. Если политики и профсоюзы желают играть в свои игры... – Хозяин ресторана пожал плечами.

– Профсоюзы вроде бы грозились в будущем не прикасаться к мусору тех, кто его будет убирать сейчас, пока они бастуют.

– Их слова и поступки... не всегда совпадают. Когда забастовка окончится, они вспомнят, какие ценные подарки мы преподносим им на Рождество. Это им поможет очень быстро забыть свои принципы.

Дверь открылась, и вошел Генри Лип. Ростом пониже Фредди Утки, он был одет в такой же костюм, но был толще и не носил очков. Соулсона удивила его молодость, на вид ему было не больше тридцати. Их представили друг другу, официант помог гостям выбрать блюда и покинул комнату.

– Итак, Чарльз, – начал Фредди Вонг. – Чем можем быть полезны?

– Я скорее надеялся, что мы можем быть полезны друг другу. – Соулсон мысленно обругал себя: он говорил как продавец подержанных автомобилей. Заметил, как переглянулись китайцы. Тогда он решил идти напролом. – Ваши люди подвергаются нападению извне. Это не борьба группировок внутри Триад, которую вы можете скрыть от властей. На вашей территории чуть было не погиб полицейский. И какими бы ни были ваши чувства, несмотря на ваши древние тайные законы, сейчас мы с вами оказались связанными общими заботами.

Генри Лип снисходительно улыбнулся:

– Вы говорите Триады? В старину... да, действительно было нечто такое. Но не сейчас, не в современной Англии.

– И никаких «случайных денег»? – Соулсон имел в виду деньги, получаемые за покровительство, один из основных источников доходов Триад.

– Ничего подобного. Никаких красных конвертов, в которых передаются «случайные деньги». Это бывает в кино, господин начальник полиции, а не в реальной жизни. Нет никакого Чарли Чана.

– Почему тогда вы здесь, господин Лип?

Китаец пожал плечами:

– Потому что мой хороший друг, Фредди Вонг, попросил меня встретиться с вами. По профессии я бизнесмен, но люблю историю. Изучаю историю Триад. Фредди считал, что я могу помочь вам. В том, что касается истории. Я знаю, что вы поддерживаете нашу общину. Мы ценим это. И я почту за честь, если вы будете называть меня просто Генри. – Он шутливо улыбнулся и ловко захватил палочками кусочек хрустящей утки из своей тарелки.

Соулсон почувствовал, что перед ним не поддающийся давлению, привыкший к власти и повиновению человек. А Фредди Вонг находился у него в подчинении. Значит, он беседует с представителем верхушки. Он ответил Генри Липу шутливой улыбкой:

– Итак, если бы существовали Триады...

– Если бы существовали.

– Вот именно. Почему, по-вашему, они сейчас подверглись бы атаке извне?

– Это было бы странно. На протяжении всей истории Триады были изолированы. Они защищали собственную общину. Их членам нелегко было вступать в деловые контакты с...

Генри Лип замолк, улыбка не сходила с его лица.

– Варварами? – подсказал Соулсон.

– Чужаками.

– Не вступали ли Триады в сделки, связанные с героином и другими преступными действиями, с кем-нибудь вне китайской общины? – Тут он понял, что слишком быстро пересек черту: во взгляде Генри Липа мелькнуло раздражение.

– Вы насмотрелись телепередач. Мне тоже понравилась программа мистера Кука. – Генри Лип имел в виду передачу, показанную в январе 1993 года, когда известный телерепортер Роджер Кук, проникший в Триады Манчестера, снял несколько сцен скрытой камерой. В частности, зверское избиение тайного полицейского агента, как ему переломали обе ноги, когда тот пытался бежать. – Это было очень впечатляюще, не правда ли? Мелкая шпана, выдающая себя за членов серьезной организации. Если бы Триады существовали на самом деле, они бы не действовали за пределами китайской колонии.

– Согласен. Если говорить о проституции и игорном бизнесе, покровительстве и... даже видеопиратстве. Но наркотики? Особенно героин. Разве в этом случае не привлекается и обычная публика? Другие преступные группы?

Несколько секунд Генри Лип молчал. Затем, выпустив воздух сквозь плотно сжатые губы, произнес:

– История показывает, что Триады всегда сами решали свои проблемы.

– А что говорит история, становились ли когда-нибудь члены Триад жертвами наряду с теми, кого они считали своими врагами?

– Вы имеете в виду полицию? Иногда этому способствовали чужаки.

– Не меняет ли это ситуацию?

– Китайская община держится сама за себя.

– Ну а если естественный противник организации... власти... – Соулсон намеренно избегал слова «полиция», – разделяют их проблемы? Что тогда?

– Триады обычно учитывают все ситуации.

– Перейдут ли они черту?

– Все возможно.

– Скажите-ка... – Соулсон нарочно сделал паузу. – Объединятся ли люди Триад в борьбе против властей с теми, кто причинил им зло?

Генри Лип на этот раз не колебался.

– Нет, – твердо заявил он. – Триады противостоят властям только тогда, когда им есть... было, что защищать. Вне своей общины и вне сферы своей деятельности люди Триад никогда не были источником неприятностей. Вести себя так агрессивно по отношению к современной полиции – все равно что воевать с целой страной, где они в меньшинстве. Они не ИРА, мистер Соулсон, и на такое никогда не пойдут. Они хотят и дальше жить в этой стране.

Открылась дверь, и вошел официант-китаец. Он подошел к Генри Липу, нагнулся и зашептал ему что-то на ухо. Соулсон наблюдал за своим собеседником, но лицо того оставалось неподвижным. Генри Лип кивком головы отпустил официанта.

– Приношу извинения, – сказал он, глядя Соулсону в глаза, – но дела зовут. – Он встал и протянул Соулсону руку. – Надеюсь, я смог оказаться вам полезным.

– Это все насчет наркотиков? – напрямую спросил Соулсон. Он не хотел упускать момента, коль уж встретился с китайцем.

– Наркотики... – ответил сразу и на удивление прямо Генри Лип, – это от жадности. Алчный бизнес. При таких высоких барышах насилие – результат жадности. Пострадавшие знают, за что они пострадали. Не забывайте об этом.

– А жертвы?

– Это их выбор. Ведь это бизнес, господин Соулсон. Ничего больше. Как производитель автомобилей, который делает машины, добивается славы и знает, что его продукция может стать причиной гибели людей, так как у автомобилей очень большая скорость. Просто это еще один товар в быстро растущем мире потребления. Если есть спрос, предложение всегда будет. – Генри Лип поклонился Соулсону. – А теперь прощу меня извинить.

Десять минут спустя Соулсон и Армитедж подошли к черному «ягуару». Поджидавший их Джоб открыл заднюю дверь.

– Получено сообщение об ограблении почтового отделения на Норденден, – сказал он, когда Соулсон сел в машину.

– Что произошло? – Соулсон понял, что это было нечто большее, чем простое ограбление, иначе Пол не упомянул бы о нем.

– Трое черных ворвались в почтовое отделение перед самым закрытием. Не знаю, что уж они там взяли, но они крепко отделали хозяина и прибили руку бедняги к кассе.

– Черт! – выругался Соулсон. – Когда?

– Сообщили минут десять назад.

– Откуда известно, что это черные? – спросил Армитедж.

– Свидетели видели, как те убегали из лавки.

– Так. Едем туда, – проворчал Соулсон.

Дорога заняла полчаса. Джона Уинтерса уже увезла «скорая помощь», он был в критическом состоянии. Когда вошел начальник полиции, полицейские допрашивали жену пострадавшего. Они были немало удивлены, увидев своего шефа, явившегося без предупреждения. Так же как были удивлены и Соулсон с Армитеджем, узнав, что жена Джона Уинтерса китаянка. По взгляду Армитеджа Соулсон понял, что это и было тем срочным делом, из-за которого Генри Липу пришлось прервать ужин.

– Расскажи-ка мне о Фредди Вонге, – сказал Соулсон, когда они снова сидели в машине, направляясь в Главное управление полиции в Стрэтфорде. – И о Генри Липе.

На этот раз Армитедж не колебался. Долг превыше всего, китайская община потом. Соулсон подумал, что напрасно сомневался в лояльности своего подчиненного по отношению к полиции и к себе лично.

– Оба живут в Боудоне, – начал Армитедж. Брокерский район Боудон – один из самых богатых пригородов Манчестера, где дома стоят почти столько же, сколько в самых фешенебельных районах в центре Лондона. – Играют очень важную роль в делах общины. Участвуют в благотворительности и пользуются большим уважением.

– То есть еще более англичане, чем сами англичане?

– Нечто вроде этого. Лип живет на бывшей ферме со множеством надворных построек. Имеет много слуг. Все китайцы. Возможно, они же и телохранители. Дом может превратиться в неприступную крепость. Высокие стены и все такое. Фредди Вонг приехал из Гонконга еще ребенком. Генри Лип родился здесь, британец во втором поколении. Оба состоят в Мао-шань.

– Это что; религиозный орден?

– Да. Основанный на боевом искусстве. Они встречаются и тренируются в Чайнатауне. Не знаю, как сейчас, но их учителем был Чен Пик Вай.

– Знакомое имя.

– Он известен как Джон Чен.

– Тот, на которого напали в Глазго?

– Именно. Он приезжал сюда дважды в неделю для участия в церемониях. Мао-шань очень строгий орден, а Фредди Вонг и Генри Лип занимают верхние места в иерархии.

– Имеет ли Мао-шань отношение к этому нападению?

– Нет, это не их стиль. Они не работают так грубо. Не думаю, что Уинтерс настолько важная персона. Он мелкая сошка, возможно, скупщик краденого или отмывает для китайцев деньги, вырученные за наркотики. Женат на китаянке, и его, видимо, использовали во всякой мелочевке. Вероятно, ему немного доверяют, держат в руках через жену. – Армитедж улыбнулся. – Не бойся, шеф. Меня они не держат.

– Да я и не боюсь.

– Одно из наказаний Триад для проворовавшихся – отрубить руку... или прибить ее к тому месту, откуда была совершена кража. Ужасно, но весьма эффективно. Чисто по-китайски.

– Однако налетчики были черными.

– Вот именно, шеф. Черными.

* * *

В отличие от Фредди Вонга или Генри Липа, Абдул Парас никогда не испытывал потребности в благотворительности, не искал этой ускользающей добродетели, скрывающейся в кустах респектабельности.

Абдул Парас родился в Мосс-Сайде и к двадцати одному году завоевал себе титул короля крыс – главаря банды подростков. Сильный и рослый, он одно время мечтал эмигрировать в Америку и стать профессиональным баскетболистом. Тогда ему было пятнадцать лет, а рост уже шесть футов пять дюймов. Однако с его спортивными амбициями было покончено после того, как его сестра Шерон, двадцатичетырехлетняя проститутка, однажды всучила ему пакетик героина и велела спрятать на ночь. Он принадлежал ее приятелю, за которым следила полиция. Побоявшись хранить героин у себя, Шерон передала его брату, так как тот был еще ребенком и, следовательно, находился вне подозрений властей. Два часа спустя ребенок завалился в ночной клуб в центре города и распродал героин, выручив за него почти тысячу фунтов. Когда приятель сестры вернулся за товаром, Парас сказал, что потерял его. Тот, разозлившись, стал угрожать. Тогда пятнадцатилетний подросток ударом своего огромного кулака сшиб его с ног. Приятель вынул из кармана кастет с напаянными на него мелкими рыболовными крючками.

Прежде чем он успел им воспользоваться, Парас вырвал кастет и ударил его в голову. Пытаясь подняться с пола, несчастный увидел возвышающегося над ним горой противника с широко расставленными ногами и с крепко зажатым в правой руке кастетом. Это было последнее, что он увидел. Мощным ударом Парас распорол ему лицо от уха до уха, рыболовные крючки работали до тех пор, пока ослепшая жертва не потеряла сознание.

Шерон сидела внизу в гостиной и смотрела телевизор, включенный на полную громкость, чтобы заглушить крики наверху: ей совершенно ни к чему вникать в то, что там происходит. Через несколько минут вошел Парас, руки и рубашка у него были в крови. Он пересек комнату и выключил телевизор.

– Зачем? Я же смотрю! – запротестовала было она.

Парас пожал плечами, затем разделся догола и встал перед ней.

– Это надо постирать.

Но она не двигалась с места, не в состоянии отвести взгляда от его мощной эрекции на фоне забрызганного кровью живота. Под влиянием какой-то силы она встала, подошла к нему и стала слизывать кровь, затем, повинуясь профессиональному инстинкту, попыталась затолкать его член в рот. Однако тот оказался слишком велик. Тогда Шерон повернулась, задрала юбку, сняла трусы и, опустившись на колени, встала в позу. Она хрипло застонала, ощутив в себе его громадину. Несмотря на свою мужественную внешность, Парас впервые имел женщину. После нескольких неистовых толчков он изверг в нее свою молодую отчаянную страсть. Кончив, он велел ей выйти из дома и найти клиента и впредь деньги отдавать ему, Парасу. Она повиновалась.

Пока сестра отсутствовала, он завернул в старую простыню лежащего без сознания ее приятеля и отволок его в подвал, где спокойно и задушил. Теперь оставалось дождаться предрассветного времени, чтобы отвезти и выбросить тело в Александр-парке.

Когда Шерон вернулась с клиентом, Парас лежал на кровати, сложив руки за головой, и смотрел в потолок, покрытый желтыми никотиновыми пятнами. Кастет в специальном кожаном футляре, который он нашел в кармане убитого, покоился на его груди. Через тонкую перегородку, разделявшую комнаты, было слышно, как на Шерон сопит клиент. Он удовлетворенно улыбнулся. За неделю он стал торговцем наркотиками, сутенером и крутым мужиком. Жизнь была прекрасна. О баскетболе он больше не вспоминал.

– Ни хрена себе, тридцать кусков! – в третий раз воскликнул Парас, обращаясь к сидящему напротив ирландцу. – Тридцать кусков, бля! – повторил он в четвертый раз, с недоверием качая головой.

Они сидели в задней затемненной комнате клуба «Найлас» – питейного и игорного ночного заведения в Мосс-Сайде, который стал базой Параса. Клуб был приобретен просто путем захвата, что в Мосс-Сайде считалось обычным делом. Четыре года назад, в свой двадцать первый день рождения, он пришел сюда с дюжиной своих «апостолов», вооруженных бейсбольными битами. Отколотив владельца клуба и оставив его валяться на полу в луже крови, Парас занял его место в задней комнате. Посетители, наблюдавшие сцену перехода собственности в другие руки, вернулись к игре и выпивке, а «апостолы» блестяще исполнили для своего главаря традиционную песенку «С днем рожденья тебя» в стиле рэгги.

С тех пор никто не покушался на его клуб, превращенный в центр распространения наркотиков, вымогательства и торговли женщинами.

– Интересно, откуда, бля, у какого-то дерьмового лавочника такие деньжищи? – Парас потянулся и рывком открыл еще одну бутылку пива.

– Я же говорил тебе, там будет куча денег, – произнес ирландец. Кон Бурн был полной противоположностью своему собеседнику. Один – высокий и черный, второй – короткий и мучнисто-бледный, с копной спутанных рыжих волос. – Эти китаезы потратили тысячи лет на то, чтобы наладить свой бизнес, – фыркнул он. – Старые воры. А тот тип всего лишь мелкая сошка. Таких сотни по всей стране. Укрывают краденое, хранят деньги, вырученные за покровительство, от азартных игр, от продажи наркотиков. В сейфах лежат миллионы и ждут, чтобы их забрали.

– Накололи, а! – радовался Парас. – Накололи, бля, китаезов!

Бурн промолчал. Для него Парас был одним из тех, чье единственное оружие – насилие. Они выполняли роль тарана для таких, как он. Пусть радуется своей удаче. Пусть поверит в то, что он непобедим. Ему понадобятся эти силы, когда китайцы или еще кто захотят принять участие в игре и придут в Мосс-Сайд мстить.

– Хочешь девочку? – предложил Парас. Ирландец отрицательно покачал головой. «Видимо, педрило», – подумал Парас. Он не любил иметь дело с голубыми.

– Я думаю, нам надо быть настороже, – мягко настаивал Бурн.

– Мосс закрыт наглухо, – ответил Парас, внезапно раздражаясь. – Кругом свои люди. Это город-крепость. Как Иерихон, бля. Без нашего ведома сюда никому не пробраться. Вообще, – он усмехнулся, – что белые, что китаезы – для нас один хер. Все выглядят одинаково.

– Теперь они знают, что кто-то за ними охотится.

– Прекрасно. Пусть видят наши намерения.

– Они поймут, что это одна из банд Мосс-Сайда. Для китайцев это может быть любой из нас – маленькие разрозненные группировки, которые дерутся друг с другом за доходы от наркотиков и девиц. Именно таким они видят Мосс-Сайд. Они будут объединяться, чтобы защищать свое. Покровительство и проституция их особо не волнуют, так как здесь вы будете конкурировать в открытую. Наркотики, героин – вот что они будут защищать. «Чарли» их никогда не интересовал. Пусть кокаином занимается Южная Америка. Но героин... они торговали им тысячу лет. У них налажена система доставки из Юго-Восточной Азии. И они не могут себе позволить лишиться всего этого из-за какого-то Мосс-Сайда.

– Нам нужны друзья. Такие же сильные, как они сами.

– Их пока нет.

– А вы? Вы ведь не хуже их.

– Мы с вами. Но начнем действовать только тогда, когда будем готовы.

Парас плюхнулся в кресло и надулся, как ребенок, получивший выволочку.

– Что будем делать с деньгами? – спросил он наконец. – От наркотиков избавишься – и тебя уже не выследить. А эти чертовы меченые деньги, тридцать тысяч, как от них-то избавиться?

– Мы позаботимся об этом. И об оружии тоже.

– Сколько нам причитается из тридцати кусков?

– Двенадцать.

– Черта с два.

– Надо заплатить за оружие.

– Да у вас полно оружия, а?

Бурн пожал плечами.

– Нам оно тоже стоит денег. Чтобы достичь своего, нам за все приходится расплачиваться. – Ему вдруг захотелось выбраться отсюда на свежий воздух. Гнетущая атмосфера в комнате без окон, тяжелый дух с резким запахом черных вызывал тошноту.

– Этот, бля, легавый поклялся, а? – Парас распалялся все больше. – Да я ему, суке, пасть порву!

Бурн промолчал. Он ненавидел ребят в синей форме, но и не одобрял нападения на полицейского. Было уговорено, что черные пойдут в Чайнатаун и что-нибудь повредят – здания или автомобили, это должно было показать китайцам, что те уязвимы. Не согласовав с Бурном, Парас самовольно решил устроить нападение на полицейского. Ответных мер пока не последовало, но теперь полиция настороже. Особенно этот подозрительный ублюдок Соулсон.

– Где сейчас твои парни? – спросил ирландец, желая сменить тему разговора, пока не прорвалось его раздражение.

– Они в надежном месте, – ухмыльнулся Парас. – Сидят в глубокой норе в полной безопасности.

– Будем надеяться. – Бурн поднялся с кресла и пошел к двери. – Я возвращаюсь в гостиницу. До завтра.

Только дверь закрылась за ирландцем, как Парас вскочил, яростно пнул стол и громко выматерился, понося всех и никого в частности. Открылась дверь, и вошел Стэш Максвелл, полукровка со светлым оттенком кожи. Его правильно очерченное лицо контрастировало с растафарианским[7] нарядом, волосы скрыты под разноцветной шляпой с обвисшими полями. Полуобразованный, он понимал, что без денег ему никогда не выбраться из Мосс-Сайда. Человек, не лишенный амбиций, оставаясь в тени Параса, он старался быть его голосом разума. Такое партнерство устраивало их обоих. В отличие от большинства окружающих Параса людей, Максвелл не тратил денег на побрякушки и автомобили, а хранил их в банке, откладывая на будущее ради того, чтобы когда-нибудь покинуть Мосс-Сайд.

– Что с тобой? – спросил он не прекращающего ругаться Параса.

– Ирландец сраный! Все белые одинаковы. Все, бля, смотрят на тебя сверху вниз. Думают, они лучше.

– Пока мы не добьемся своего, придется с этим мириться.

– О чем ты, мать твою, говоришь!

– Мы должны стать такими же. Они это делают не из-за денег, как мы. У них это что-то вроде религии. Привлеки их на свою сторону, и сможешь бросить вызов правительству, полиции...

– Да уж, полиции... Знаешь, сколько мы получим за это ограбление? Двенадцать тысяч. Мы, бля, рискуем, а за все про все получаем какие-то поганые двенадцать кусков!

– Успокойся. Грабежи, вся эта чушь когда-нибудь кончится. А с помощью этих людей ты далеко пойдешь. – Максвелл подвинул стол на место, в центр комнаты, и поправил стулья, раскиданные пинками Параса. Он был хорошим помощником, голосом разума раздраженного вожака. Они дружили еще с тех пор, когда вместе прогуливали уроки в школе. – Возьми себя в руки, нам нужна твоя выдержка. У нас все козыри на руках. А когда у нас будет оружие, к нашему району будет так же трудно подступиться, как к белой целочке. Подожди немного, и мы получим все, что хотим.

– Раньше мы никогда не ждали.

– Сейчас другая ситуация. Будь сдержан. Позволь им покомандовать. Придет время, и мы начнем действовать самостоятельно. А пока делай, как тебе говорят. Стань их лучшим другом. Идет?

Парас кивнул и снова сел. Ударил огромным кулаком по столу.

– Двенадцать кусков, мать их в душу! Как нищему, на хер! Надеюсь, хоть эти-то придурки будут осторожны.

* * *

А в двух милях придурки, о которых говорил Парас, скрывались под арками железнодорожного моста Нот-Милл, недалеко от места, где несколько дней назад был найден изуродованный труп китайца. Как и приказал Максвелл, убежав из магазина, они держались подальше от Мосс-Сайда, от своих обычных тусовочных мест. Налетчики были уверены, что их не узнали там, на улице, но раз надо – они готовы подчиниться.

Втайне от Максвелла из общей суммы они прикарманили тысячу фунтов и, опасаясь, что Парас может обнаружить недостачу, поехали в центр Манчестера к двум знакомым белым проституткам и потратили с ними деньги на выпивку и кокаин. Теперь, через девять часов после ограбления, они возвращались в Мосс-Сайд, как вдруг в районе Динсгейта увидели полицейскую машину. Скрываясь от полиции, а заодно и от хлынувшего дождя, они бросились под арки моста и, сбив замок на одной из дверей, проникли в гараж.

Полиция их не заметила, как не обратила внимания и на серый «форд-эскорт», который следовал за двумя парнями с тех пор, как те покинули проституток.

– Прибили ему руку прямо к кассе, – засмеялся один из двоих черных, постарше. Он сидел на груде мешков в углу гаража и бережно держал полупустую бутылку пятизвездного бренди «Мартель».

– Ширнуться бы, – произнес его спутник. Кайф начинал проходить, и он созрел для новой дозы.

– Погоди, через двадцать минут вернемся в Мосс и там пошарим. Хочешь затянуться?

Тот кивнул. Старший вынул кисет с сушеными цветками и экстрактом из семян конопли.

– Вот, – сказал он, протягивая в темноту.

Тот взял кисет, захватил щепоть сухих лепестков и растер в пальцах, затем вынул из кисета сигаретную бумагу и, высыпав туда смесь, ловко свернул самокрутку. Получилось ничуть не хуже обычной сигареты. Вернув кисет приятелю, чиркнул зажигалкой.

– Обалденная была ночь, – заговорил он. – Эти бляди шикарно трахались!

– А блондинка! У нее рот не закрывался – сделай мне это, а теперь вот это!

– Да, ротище у нее знатный. И отнюдь не только для того, чтобы трепаться.

Оба рассмеялись. Все-таки жизнь прекрасна.

* * *

Двустворчатые двери с треском распахнулись, серый «форд-эскорт» вломился в гараж. Приятели вскочили, ослепленные светом фар, плохо соображая под влиянием наркотиков и спиртного. Из машины вышли четверо и окружили их. В свете фар старший разглядел невысокого роста людей, вооруженных длинными ножами. Один из них, в широкополой шляпе, вдруг напомнил ему Харрисона Форда в роли Индианы Джонса. Тут он сообразил, что в руках у того был не нож, а мачете. Повернувшись к своему приятелю, он вдруг почувствовал сзади какое-то движение. Он весь съежился, уклоняясь от удара, но продолжал смотреть на дружка широко раскрытыми глазами. Над его головой просвистел мачете. Молодой партнер не успел ответить на его взгляд: там, где были его глаза и уши, уже ничего не было, а рот все еще шевелился, губы, казалось, пытались что-то выговорить. Затем то, что осталось от его приятеля, сползло на пол.

Драться было бессмысленно. Может, они оставят его в живых, попробовать их уговорить? Черный выпрямился. Он был выше нападающих.

У одного из них в руках оказался топор. Отступив назад, тот обухом провел по стене из рифленого железа. В небольшом замкнутом пространстве звук был особенно громким и зловещим. Глаза черного привыкли к слепящему свету фар, и он разглядел, что нападающие – китайцы. Теперь он почувствовал, что смерть неизбежна.

– Сюда, киска. Иди, кис-кис-кис, – произнес китаец, с жутким звуком проводя топором по рифленой стене.

Черный не двинулся с места. Смерть стояла рядом, а он ощущал полное спокойствие. Не стоит умирать как заяц. Они небось думают, он будет метаться и визжать.

– А теперь, подонок, ты узнаешь, каково быть по другую сторону, – сказал китаец с мачете.

– Ему не понадобятся ботинки, когда мы закончим, – добавил тот, с топором, вспоминая своего друга, найденного несколько дней назад с отсеченными ступнями.

А снаружи по Динсгейт двигалась патрульная полицейская машина, отлавливая бродяг и пьянчужек, доставляющих много хлопот, однако в этот раз выдалась очень спокойная ночь.

Дождь усилился, и кучи мусора размыло водой. Подхвативший отбросы поток забивал ими сточные канавы и разносил мусор вдоль дороги.

Детектив разведывательного отдела Джилл Каплз, закончив ночное дежурство, собиралась домой, как вдруг зазвонил телефон. Звонили из отдела борьбы с наркотиками.

– Два трупа. Черные. Изрядно порублены. В гараже у Нот-Милл, – произнес усталый голос.

– Спасибо. – Приняв сообщение, она уточнила адрес и повесила трубку. Джилл провела всю ночь в машине, наблюдая за вечеринкой с наркотиками, а потом следя за одним из ее организаторов, и здорово устала. Подозреваемый посетил три места в разных районах города, пока наконец не отправился домой.

Кроме нее, в управлении никого не осталось, и она решила по дороге домой заехать в Нот-Милл. Они с коллегами всегда старались застать еще теплым место преступления, до того, как туда набегут из других отделов. Оставив на столе инспектора записку, Джилл на своей потрепанной «фиесте» направилась в Нот-Милл.

Район был оцеплен. Припарковавшись у шеренги сверкающих мигалками патрульных машин, оставшийся до гаража путь она проделала пешком. Эта сторона жизни доставляла ей мало удовольствия. В ту пору, когда она служила рядовым полицейским, Джилл терпеть не могла соскребать трупы с улиц. Хотя это и была неотъемлемая часть ее работы, она так и не смогла привыкнуть к зрелищу насилия.

Она знала, что трупы изуродованы, но все равно была шокирована тем, что увидела. Ее затошнило. Резко повернувшись, Джилл столкнулась с Соулсоном и Армитеджем. Попыталась встать по стойке смирно, но естественная реакция на последствия кровавой бойни взяла свое. Она подбежала к стене, и спазмы рвоты стали выворачивать ее пустой желудок. Через несколько минут приступ прошел, и, опершись о стену, она начала приходить в себя.

– Это всегда тяжело, – услышала она за спиной голос начальника полиции. – Невозможно привыкнуть.

– Извините, сэр. – Заговорив, она почувствовала, как снова поднимается тошнота.

– Оставьте. – В его голосе звучало участие. – Теперь лучше?

Она кивнула.

– Детектив Каплз, если не ошибаюсь? – продолжал Соулсон.

Она снова кивнула.

– Я помню вас. Вы знакомы с Тессой?

Снова утвердительный кивок.

Он понял, что она все еще борется с тошнотой, и решил отвлечь ее внимание.

– Разведывательный отдел. У вас хорошая команда. Прекрасная работа. Помогает нам побеждать. Чем вы занимаетесь?

– Наркотиками, – ответила она тихо.

– А конкретно?

Прежде чем ответить, она сделала глубокий вдох.

– Собираю информацию. Потом анализирую, пытаюсь найти связь между отдельными фактами. Занимаюсь Мосс-Сайдом и китайской общиной.

– Дело, похоже, продвигается медленно.

– Почти не за что ухватиться, сэр. Например, я всю ночь наблюдала за вечеринкой с наркотиками. По нашим сведениям, на этот рынок собираются проникнуть китайцы, а его, как вы знаете, контролируют черные.

– И что-нибудь удалось за дежурство?

– Ничего. Хотя я могла бы арестовать торговца, за которым следила. На моих глазах он три раза передавал таблетки. Но у меня были четкие инструкции – только наблюдать. Наблюдать за китайцами или за чем-нибудь необычным. Если уж торговля наркотиками не есть нечто необычное, то я не знаю, что же тогда это? – Она вдруг почувствовала, что зашла слишком далеко. – Вообще-то я понимаю, сэр, что так и должно быть. Просто я потратила время на изучение американских методов.

Соулсон искоса взглянул на Армитеджа, но лицо того ничего не выражало.

– Какие же это методы? – спросил он Джилл.

– Общая тактика. То, как они борются с наркобизнесом.

– У них есть разведывательный отдел, УБН, да?

– Нас к нему не подпустили. Но я разговаривала с представителем УБН в Лондоне.

– Кто это?

– У них в посольстве есть некто Джон Пентанзи. Он занимается Европой.

– Вы встречались с ним?

– Нет, сэр. Только по телефону.

– И каково ваше мнение об их методах?

– Неоднозначное.

– Почему?

– Потому что они против лома идут с ломом, – ответила она осторожно, не желая открыто критиковать английские методы.

– А мы нет?

– Я не сказала этого, сэр.

– Если у вас есть свое мнение, отстаивайте его.

– По-моему, для нас это сложнее.

– Почему?

– Политика. Мы все время должны вести себя осторожно. Дабы не обидеть кого-нибудь, кого политики могут использовать, чтобы отшлепать полицию. Позволят ли нам вообще когда-нибудь действовать по-настоящему?! Я знаю, у вас связаны руки, сэр... Очень трудно со всеми ладить и честно выполнять свою работу.

– За это дают повышение, – ответил Соулсон, прикладывая три пальца к плечу наподобие сержантских нашивок. – Нам всем приходится работать в системе.

– Тогда у нас нет ни малейшего шанса на победу.

Соулсон усмехнулся.

– Мы справимся. Вам сейчас лучше?

– Так точно. Извините за слабость...

– Ничего. Как я уже сказал, к этому не так-то легко привыкнуть.

– Спасибо, сэр.

Она вернулась под арку, к ярко освещенному прожектором месту преступления. Оба начальника наблюдали за ней.

– Знаешь, она права, – сказал Армитедж.

– Ты еще мне будешь говорить!

– Пора проявить инициативу. Иначе такие убийства станут правилом.

– Черт возьми, Рой, мы играем им на руку. Если политики пронюхают, они... – Он остановился и усмехнулся. – Прежде это меня не волновало. Но это аморально. Противоречит всему, что я до сих пор отстаивал.

– Играя по правилам, нам не победить, шеф. – Армитедж кивнул в сторону Джилл Каплз. – Она права. И если это продлится слишком долго, они станут требовать твоего смещения.

Соулсон глубоко вздохнул.

– Ладно, Рой. Не думаю, что у нас есть другой выход. – Не было нужды предупреждать Армитеджа быть осторожнее, он понимал степень риска. – Боже, я не могу больше ждать, – пробормотал Соулсон, вспоминая свою исповедь и то, как он уговаривал себя повременить действовать.

– Что?

– Нет, ничего.

Армитедж не стал настаивать.

– Мы привлечем эту девушку. Она нам очень поможет.

– Ей можно доверять?

– Как любому другому.

– Она подруга Тессы.

– Поработает для нас. Я вижу, она энергична и хорошо знает свое дело. И у нее самое лучшее прикрытие для того, чтобы поехать туда. Проверить, не изменились ли с тех пор американские методы. Не беспокойся, прежде всего я тщательно ее проверю.

– Хорошо, но скрой ее расходы. Я не хочу, чтобы политики прознали об этом.

– Я на таких делах собаку съел.

Соулсон вдруг отступил.

– Нужна еще одна попытка. Еще один удар по ублюдкам, прежде чем мы выйдем за пределы наших полномочий.

– Как скажешь, шеф. Но боюсь, мы снова окажемся в этом положении. А я тем временем подготовлю девушку – на случай, если она нам понадобится.

– На нее ложится большая ответственность за наше новое дело.

– И за мою бедную пенсию. Надеюсь, она это оценит.

8

Коварная уловка

Управление по борьбе с наркотиками

700, Арми-Нейви-Драйв

Арлингтон

Виргиния

– Почему он поехал в Эль-Пасо?

– Он долго там работал и знает это место лучше других.

– К черту, Ронейн! – выругался второй помощник администратора оперативного отдела УБН. Открыв ящик стола и достав пачку «Кэмела», он щелчком выбил оттуда сигарету. – Это он заварил кашу. Он мог провалить нашу операцию в Мексике.

– Однако они знали, кто мы такие, – не сдавался Ронейн, стараясь прикрыть Маршалла.

– Он волк-одиночка. Он нам не нужен в деле, где следует работать командой. Никакой личной самодеятельности.

– Он у нас один из лучших.

– Он непредсказуем.

– Именно поэтому он один из лучших. Если бы не он, нас бы обвели вокруг пальца, так как им было известно, что мы из УБН.

– Ты хочешь сказать, что он что-то знал?

– Нет. Но у него есть интуиция. Шестое чувство, которое подсказывает, что что-то здесь не так. Именно поэтому он мне нужен, чтобы завершить это задание. А потом, мы бы так и не узнали, что та женщина из Кали. – Ронейн сменил тему: – Ты лучше не забывай о сигнализации.

Уже приготовившись чиркнуть зажигалкой, администратор сердито тряхнул головой и раздавил в пепельнице незажженную сигарету. Объявленное зоной, свободной от курения, здание УБН было оборудовано чувствительной сигнализацией, срабатывающей при малейших признаках дыма от сигарет тайных курильщиков.

– У нас и так хватает нервотрепки, а тут еще дергайся из-за того, что нельзя нормально покурить. – Он тяжело вздохнул. – Его методы устарели, Ронейн. Сейчас они сработали. Но когда таких людей подводит интуиция, все обычно кончается большим провалом. Многие могут пострадать.

– Он хороший парень.

– Видимо, пришло время перевести его сюда, в штаб-квартиру. После стольких лет работы. Продвижение по службе, перспективы, карьера.

– Куда вы его хотите пристроить? В отдел равных возможностей по занятости?

– Не надо иронии.

– Он профессионал. Хорош в операциях. И именно там он мне и нужен.

– Ладно. – Администратор поднял руки, как бы сдаваясь, и пожал плечами. – Это твой отдел. Но послушай старого профессионала. Если он подведет, последствия будут очень серьезными. Дело касается не только его пенсии, которая, кстати, не за горами. Если это произойдет, отдел равных возможностей покажется весьма привлекательным.

Он откинулся в кресле. Конечно, Ронейн прав, Маршалл – опытный сотрудник. Просто администратору не нравился стиль его работы.

– Вам обоим повезло, что не повторилась «Леенда».

– Мы уже думали об этом.

Ронейн имел касательство к операции «Леенда». Это было успешное расследование в августе 1990 года, завершившееся осуждением четырех человек, обвинявшихся в похищении, пытках и жестоком убийстве специального агента УБН Энрико Камареры, а также в убийстве двух американских туристов за пять лет до того в Гвадалахаре, в Мексике. В ходе расследования в Мексике была раскрыта организация, занимающаяся переправкой кокаина, с оборотом в миллиарды долларов и привлечены к ответственности двадцать два высокопоставленных члена мексиканского правительства, в том числе директор юридической полиции. Расследование обнаружило ряд крупнейших каналов по переправке кокаина из Колумбии через Мексику.

– Почему они оставили вас в живых? – сменил тему администратор.

Ронейн пожал плечами и вспомнил историю о гуркхах, рассказанную Техасцем.

– Ты веришь в эту чушь? – спросил администратор.

– Нет, но не вижу никаких других причин.

– Вероятно, они не хотели лишних неприятностей. Они знают, что мы не любим, когда убивают наших людей.

– Раньше это их не пугало.

– Да. Кроме случаев, когда замышлялось что-то по-настоящему крупное. А может, просто хотели, чтобы мы перенесли свой огонь еще куда-нибудь.

* * *

Восточное направление, US 290

Южная часть Межштатного шоссе номер 10

Дорога на Эль-Пасо

Техас

С днем рождения!

Сегодня Маршаллу исполнилось сорок три, а он изнывал от скуки, ведя свой автомобиль «форд-гранада», модель 1988 года, – «мой старичок», как он его называл, – по широкому прямому шоссе, убегающему к бескрайнему голубому горизонту Техаса.

От Сан-Антонио до Эль-Пасо 560 миль по Межштатному шоссе номер 10. Чтобы одолеть такое расстояние требуется более двенадцати часов, поэтому пришлось выехать из дома рано утром. Он наслаждался ездой, наслаждался тишиной и природой Техаса, который для него давно уже стал родным домом. Можно было бы полететь самолетом, но после неудачи в Мехико Маршаллу хотелось побыть в одиночестве.

Через восемь часов он почувствовал скуку. Пройдено 450 миль по шоссе номер 10, два раза пришлось остановиться для заправки. У городка Бругадо он свернул к югу, на дорогу LJS 290, через двадцать миль соединяющуюся с широким прямым шоссе А 10. Полицейских патрулей не было видно, Маршалл прибавил газу и разогнал машину до девяноста миль. Скорость, ощущение гонки доставляли удовольствие. За окном проносились поля и кустарник. Вдали в поле работал опыливатель, его раскачивающееся крыло делало небольшие повороты в конце каждого пробега. Будто косит газон, подумал он. Интересно, как это поле выглядит с высоты.

Через девять миль Маршалл миновал знак ремонтных работ. Шла укладка нового асфальта, и дорога сужалась до одного ряда. Она была разделена стоящими с интервалом в двадцать ярдов красно-белыми полосатыми цилиндрами, напоминающими бочки. Он перевел свою «гранаду» на левую сторону, временно разделенную белой линией, и снизил скорость до 35 миль. Рабочих сейчас не было. Ряд полосатых бочек уходил к горизонту.

Скука нарастала.

Сорок три года, и ни одной поздравительной открытки. В почтовом ящике Маршалл обнаружил лишь счет из магазина и записку от Ронейна с указанием места встречи в Эль-Пасо.

Красно-белые цилиндры вызвали ассоциацию с праздничными свечами.

С днем рождения, Маршалл!

Помнят ли они?

Знают ли, что он жив?

Беспокоятся ли о нем?

Больше всего хотелось, чтобы помнила она.

– С днем рожденья тебя! – фальшивя, громко запел Маршалл.

Он резко свернул за линию бочек на полосу без асфальтового покрытия и, обогнув цилиндр, вернулся на проезжую часть.

– С днем рожденья тебя! – Повторил маневр, щебень с шумом полетел из-под колес. – С днем рожденья, дорогой Маршалл!

Словно слаломист, он делал резкие повороты между красно-белыми цилиндрами, выезжая то на асфальт, то на покрытую щебнем часть дороги.

– С днем рожденья тебя!

Маршалл засмеялся, скуки как не бывало. Миновав уже восемь бочек, он продолжал счет дальше – девять, десять, одиннадцать, двенадцать...

После тридцати шести вдруг послышался звук сирены, и в зеркале заднего вида замелькали красные огни патрульной машины.

– Черт! Проклятье! – Он резко сбавил скорость и остановился, ожидая, пока подойдет патрульный. Тот на ходу уже расстегнул кобуру. Маршалл сидел неподвижно, положив руки на руль.

– Из машины! – скомандовал полицейский, грубоватый техасец среднего роста и телосложения. – И побыстрее! – Он нагнулся и широко распахнул дверцу.

Маршалл вышел и встал. Он увидел свое отражение в темных очках патрульного, повернулся и, не дожидаясь приказа, распластался на капоте машины.

– Что, бывали в таких ситуациях?

– Проделывал это с другими, – ответил Маршалл, чувствуя, как опытные руки обыскивают его. Солнце здорово припекало, и он пожалел, что не взял шляпы. Сухо и очень жарко, наверное, больше ста градусов[8]. Не найдя оружия, полицейский отступил назад. «Смит-15» остался в ящике для перчаток.

– Что значит «с другими»? Вы судебный исполнитель?

– Нет. УБН.

– Повернуться! Медленно.

Маршалл выпрямился и повернулся. Руки его все еще были подняты.

– Покажите ваше удостоверение, – приказал патрульный.

Маршалл осторожно достал из внутреннего кармана свой золотой значок и поднял его, чтобы полицейский мог разглядеть.

– Что же вы, черт возьми, делаете? – спросил патрульный, убедившись, что Маршалл именно тот, за кого себя выдает. Он застегнул кобуру и подошел поближе.

– Задувал свечи.

– Что?

– Сегодня у меня день рождения. Сорок три года. Я хотел обойти сорок три таких штуковины. Отпраздновать, вроде как бы задуть свечи на пироге.

– Черт возьми! Да вы ведете себя, как трехлетний.

– Извините. Но дорога была пуста. И мне больно уж понравилась эта мысль.

Патрульный покачал головой.

– Ну, даете! Вы все там у себя чокнулись с этими наркотиками.

Маршалл усмехнулся:

– Чокнешься с такой работой.

– Куда вы едете?

– В Эль-Пасо.

– Вы отклонились. Вам надо ехать по А10.

– Я ехал по ней от Сан-Антонио. Потом для разнообразия захотелось сменить дорогу.

– И гляжу, получили большое удовольствие. Ладно, можете продолжать путь.

– Спасибо.

– И не спешите.

Маршалл улыбнулся, сел в машину и закрыл дверь.

– Эй! – крикнул полицейский.

– Да?

– Так сколько, вы говорите, обошли этих самых штуковин?

– Тридцать шесть.

– Осталось семь, а?

– Точно.

– Скучновато одному в дороге в день рождения. Развлекаемся как можем. – Он кивнул на бочки.

– Да уж ладно.

– Так и быть, доведите дело до конца. Но если хоть одна упадет или обойдете восемь, я вас оштрафую.

– Спасибо. Желаю удачи.

– Вам тоже. И с днем рождения! Постарайтесь не оказаться здесь, когда вам исполнится сорок четыре.

Маршалл улыбнулся и тронулся с места.

Патрульный поднял ему настроение.

Через семь бочек, 140 миль и три часа Маршалл прибыл в Эль-Пасо. Было пять часов дня, термометр на улице показывал 106 градусов.

Ронейн ожидал в отеле «Вестин» на Пасо-де-Норте, недалеко от центра города, напротив автовокзала.

– Почему на машине? – было первое, что он спросил.

– Для разнообразия, – ответил Маршалл. – Что нового?

– Пока ничего. Завтра мы работаем с разведывательным отделом. Ты голоден?

– Да. Но прежде мне нужен душ.

– Ладно. Встречаемся в вестибюле в шесть тридцать.

Оденься попроще.

Когда Маршалл спустился, Ронейн уже ожидал его, как обычно, франтоватый, в светло-сером костюме и розовой рубашке без галстука.

– Ты вроде сказал – попроще, – удивился Маршалл. На нем была хлопчатобумажная рубашка, джинсы «Докерс» и коричневые ботинки из страусиной кожи «Тони Льяма».

– Попроще, с точки зрения вашингтонца.

– Мы выглядим, как парочка переодетых комедиантов из Нью-Йорка. С ума сойти! – Маршалл засмеялся. Действительно, они были странной парой: Маршалл возвышался над своим маленьким приятелем.

– Может, мне переодеться?

– Нет. Если они и ожидают агентов УБН, то меньше всего заподозрят нелепую пару вроде нас. Куда пойдем?

– В ресторан «Кеттл». Рядом с границей. Хорошие бифштексы.

Они прошли шесть кварталов к пограничному пропускному пункту.

Магоффинсвилл, затем Франклин, а теперь Эль-Пасо. Город, основанный еще во времена Дикого Запада, когда здесь был ключевой перевалочный пункт с Восточного побережья в Калифорнию и к побережью Тихого океана. Техасское пограничное поселение – настоящий Дикий Запад. Город неоднократно подвергался нападению индейцев-апачей, а в 1862 году, через двенадцать лет после золотой лихорадки, армия основала здесь крупный опорный пункт – Форт-Блисс. Двадцать лет спустя, когда из Калифорнии проложили железную дорогу Южного Тихоокеанского побережья и железную дорогу Санта-Фе, население города резко возросло. Эль-Пасо, центр перегона скота и этапный пункт на пути в Калифорнию и Мексику, привлекал крутых ребят, таких как Малыш Билли, Бэт Мастерсон, Уает Эрп, Пэт Гарретт и Джон Уэсли Хардин. Большинство из них здесь надолго не задержались, а вот заслуживший славу самого быстрого пистолета и застреливший сорок четыре человека Хардин был убит здесь в 1895 году и похоронен на кладбище Конкордия недалеко от центра города. Со временем в этом районе началось бурное развитие агробизнеса, меднорудной, нефте– и газоперерабатывающей промышленности. Со всех концов страны сюда стали стекаться авантюристы, Эль-Пасо превратился в своего рода трамплин для уходящих в Мексику: кто-то желал участвовать в революции Панчо Вилья, кто-то просто искал удачи. Многие из этих людей сражались в Форт-Блиссе на стороне американской армии, другие же поддерживали мексиканцев.

Между тем по другую сторону пограничной реки Рио-Гранде, разделяющей два государства, такими же темпами, как и Эль-Пасо, развивался мексиканский город Хуарес. В сущности, это один город, и местные жители свободно переходят через пограничные пропускные пункты, расположенные по обеим сторонам реки. Благодаря такой свободе передвижения Эль-Пасо превратился в ворота на пути кокаинового потока, идущего из Колумбии и других латиноамериканских стран в богатые рынки Северной Америки.

На улицах уже шла торговля. Маршалл с Ронейном увидели двух молодых женщин, стоящих у старого ржавого Доджа Чарджера и открыто предлагающих прохожим наркотики. Сидящий за рулем испанского типа мужчина был настороже. Агентам УБН не надо было объяснять, что автомобиль снабжен прекрасно отлаженным мощным мотором и в любой момент готов уйти от внезапной опасности. Они перешли улицу напротив одного из обувных магазинов, которыми славится Эль-Пасо. Маршалл остановился у витрины. Зная, что его приятель большой любитель одежды и обуви в стиле «вестерн», Ронейн терпеливо ожидал.

Ресторан «Кеттл» – простое, типично техасское заведение, где подают жареное мясо, – находится неподалеку от моста с односторонним автомобильным движением из Мексики в Соединенные Штаты. Другие мосты через Рио-Гранде не волнуют власти, так как они ведут в Мексику, а наркотики туда не перевозятся. Друзья заняли место у окна с видом на пост таможенного контроля.

Перед ними расстилался широкий, разделенный на четыре пропускных канала мост Санта-Фе. Из Мексики к нему тянулась длинная очередь машин. Таможенники и офицеры иммиграционной службы задавали вопросы водителям автомобилей, подъезжающих к барьеру. Иногда им предлагали проехать в специальный отсек для досмотра. Обычная рутинная работа. По краю моста проходил огороженный проволочной сеткой тротуар для пешеходов.

– Не граница, черт, а решето, – прокомментировал Маршалл. Проработав в свое время здесь четыре года, он хорошо знал Эль-Пасо. Обычно мало кто рискует везти наркотики через таможенные посты, для этого используются более изощренные методы.

– Чего хотите? – спросил официант, держа наготове блокнот.

– Есть вода со льдом? – спросил Ронейн.

– Найдется. Хотите поесть?

– Хорошенькие ребрышки и жареный картофель по-домашнему, – сказал Маршалл.

– Мне то же самое, – добавил Ронейн.

– И пиво «Перл Лайт».

– Вы все еще хотите воду со льдом? – спросил официант Ронейна. – В нашем городе трудности с водой.

– Ладно, не надо.

Официант удалился шаркающей походкой.

– Что случилось со старым добрым сервисом? – удивился Ронейн.

– Это крутой город. Во всяком случае, местные так считают.

– В самом деле?

– Да нет. В общем-то город как город. Просто веди себя так, будто ты с этим согласен.

Ожидая заказ, они не говорили о делах. Ронейн завел речь о своем хобби – рыбалке. Отдыхая от напряженной работы, он любил просто сидеть в лодке и ждать, когда клюнет рыба.

– Ты знаешь, как ловят ершей? – спросил он Маршалла.

Тот отрицательно покачал головой.

– Это очень здорово, – продолжал Ронейн. – Во Флориде, неподалеку от Кейза. Приплываешь туда на маленькой лодке, никакого мотора, только длинный шест. И ждешь рыбу. Наконец приближается стайка. Берешь шест и, осторожно отталкиваясь, подплываешь ближе. Никаких всплесков, иначе спугнешь. Подойдя футов на двадцать, берешь удочку с маленькой креветкой на крючке и потихоньку, очень аккуратно опускаешь рядом и ждешь, пока рыба не схватит наживку. И вот здесь придется попотеть. Она убегает от тебя на сто – двести футов, причем с невиданной скоростью. Надо отпустить леску. Потом поворачивает и идет на тебя, да так быстро, что только успевай наматывать, ни в коем случае не давай леске ослабнуть, иначе порвется. Вот рыба под твоей лодкой и прет в другую сторону, еще ярдов на сто. Снова отпускай леску. Затем она еще раз меняет направление, и все начинается сначала. Фантастика! Полчаса может водить. И это после того, как ты убил час, чтобы скормить ей креветку.

– Я думал, на рыбалке ты расслабляешься.

Ронейн засмеялся:

– Будто гоняешь пушеров[9], а?

– Пожалуй, покруче.

Принесли заказанные блюда. После вкусного обеда, когда им уже никто не мешал, Ронейн обратился к более серьезной теме.

– По нашим сведениям, здесь собираются перевезти транзитом крупную сумму денег. Что-то около десяти миллионов.

– На вывоз? Я думал, обычно деньги ввозят сюда.

– С тех пор как прикрыли Международный коммерческий кредитный банк, ситуация изменилась. Не знаю, почему деньги вывозятся, но кто-то хочет сделать это как можно быстрее, без банковской волокиты.

– Колумбийские деньги уходят за границу. Куда?

– Вероятно, в Европу. Мы знаем только, что это деньги Кали, то есть нечто очень крупное и чертовски важное. Плюс тонна кокаина. Не гидрохлорида, а чистого. Обычно у нас такой не перерабатывают, поэтому мы считаем, что он для Европы.

Маршалл тихо присвистнул. При продаже на улицах это составляло 24 миллиона долларов. Вся сделка стоила 35 миллионов. Колумбийцы стремились выйти на европейский рынок. Не трудно догадаться почему. В Северной Америке кокаин продавался по 24 000 долларов за килограмм. А в Англии – по 26 000 фунтов стерлингов. При нынешнем обменном курсе это более 45 000 долларов. Если Ронейн прав, сумма всей сделки намного превысит 35 миллионов.

– Как удалось выйти на такое? – спросил он наконец.

– Стечение обстоятельств – отдел разведки, информация из Колумбии и Мексики и... курьер, который нам попался.

– Неплохо. – Маршалл понимал, насколько важна удача в этой опасной игре.

– Пограничный патруль задержал тридцать человек, пытавшихся пробраться сюда по железнодорожному мосту. Между прочим, каждый день в Эль-Пасо арестовывают более шестисот нелегальных иммигрантов.

– Я знаю.

– Ах да, совсем забыл. Это ведь почти твой дом. Так вот, их сунули в кутузку, чтобы на следующее утро отправить обратно в Мексику, как вдруг одному из них стало плохо. Врач определил передозировку. Его отвезли в больницу и там откачали. Узнав, что его собираются отправить обратно, парень запаниковал и попросил встречи с пограничным патрулем. Сказал, что боится возвращаться, так как там его ждет смерть.

– Мексиканец?

– Да. Он упомянул имя Родригеса Орехуэлы.

– Интересно. – Мигель Анхел Родригес Орехуэла был одним из крупнейших дельцов Кали.

– Пограничная полиция ничего не знала о Родригесе Орехуэле, но перед тем, как отправить парня, они связались с нами.

– Аи да молодцы!

– Итак, мы забрали его оттуда и перевезли в Форт-Блисс. Затем натянули его одежду на утонувшего перебежчика, которого выловила в Рио-Гранде полиция, и вернули тело мексиканским властям. Для большей достоверности мы перерезали утонувшему горло, будто бы он был убит. – Они оба понимали, что этим старым трюком не всегда удается одурачить противника. Но мексиканцы не делают стоматологического анализа для опознания, и скорее всего, Кали сообщат о смерти их человека.

– Как его зовут?

– Рамон Кортес. – Ронейн улыбнулся. – У них всех так зовут. – Это было одно из фальшивых имен, популярных среди нелегальных иммигрантов. – Он говорит, что принадлежит к банде из Пьедрас-Неграса. – Пьедрас-Неграс – мексиканский пограничный город, находящийся в 400 милях к юго-востоку, еще один промежуточный пункт при переправке наркотиков. – Его прислали, чтобы встретить здесь крупную партию груза. Совершенно случайно он подслушал кое-какие подробности, и, когда это выяснилось, его решили убрать. Парень был всего лишь курьером, и эти сведения отнюдь не предназначались для его ушей. Он бежал и попытался пересечь границу, где и был задержан патрулем.

– Откуда взялась передозировка?

– Он был страшно перепуган. Для храбрости вколол себе под завязку и, видимо, перебрал. По его словам, через границу будет переправлен груз. Тысяча килограммов. Естественно, кроме членов семейства, об этом никто не должен знать. Иначе за Кортесом не стали бы охотиться. Он слышал также, что должен быть еще один груз – деньги. Упоминалась и сумма. Я думаю, будет и вторая партия наркотиков. На случай, если захватят первую. Очевидно, все присутствующие на той встрече были важными шишками. Сам он сидел в кладовке, куда забрался поспать пару часов назад. Единственное, что не удалось услышать, – как они собираются осуществить задуманное. Известно только, что провозить будут через таможню по мосту. – Ронейн кивнул в сторону окна. – Это должно произойти к концу недели.

Был понедельник. Оставалось четыре дня.

– А мы не опоздали?

– Пока нет. Он знает, что до среды груз в Хуарес не поступит. Из Пьедрас-Herpaca они привезли свою команду, так как не хотели, чтобы в дело были вовлечены чужие. Еще он слышал, что босса называли Родригес Орехуэла.

– А если это приманка?

– Не исключено. – Маршаллу не следовало объяснять, что надо использовать любую возможность.

– Наверняка они повезут по мосту, потому что мост вне подозрений: обычно по нему не рискуют переправлять крупные партии наркотиков.

– Именно так мы и подумали.

– Кто еще участвует в операции?

– Три спецагента. Администратор решил этим ограничиться. Маловато, но эффективно. Двое из них в Хуаресе. Третий – в Форт-Блиссе, работает с ребятами из разведки.

– А я?

– Ты – мой козырный туз. Только на этот раз ты должен выиграть. – Он увидел усмешку Маршалла, вспомнившего о покере в Мехико. – В штаб-квартире не считают это забавным.

– Я был прав тогда.

– Я сказал им об этом.

– Они согласились?

– Пожали плечами.

– Я работаю один?

– Да. Связь по радио.

– Прекрасно. – Маршалл был доволен. Если кто и мог здесь по-настоящему развернуться, то только он. – Я должен побывать в Форт-Блиссе.

– Хорошо.

– Сегодня вечером.

Ронейн взглянул на часы.

– Вернемся в гостиницу, и я туда позвоню.

После звонка Ронейна Маршалл взял напрокат машину, и они отправились на военную базу.

Прежде разведцентр УБН находился на Межштатном шоссе номер 10, ведущем в Эль-Пасо. Однако в условиях американской демократии адрес этого сверхсекретного ведомства был внесен в местный телефонный справочник, в результате чего здание оказалось под постоянным наблюдением преступных групп. Немало хлопот доставляли и зеваки туристы. Поэтому вскоре эта крайне уязвимая организация была переведена на закрытую территорию военной базы Форт-Блисс. На опустевшем и заросшем участке, где прежде располагался разведцентр, теперь возвышался только массивный щит с надписью, обращенной к прохожим: «СООБЩАЙТЕ НАМ О ТОРГОВЦАХ НАРКОТИКАМИ» И «ЗАРАБАТЫВАЙТЕ НА БОРЬБЕ С ПРЕСТУПНОСТЬЮ. ТЕЛ. 534-6000». Форт-Блисс, база противовоздушной обороны США, занимает площадь свыше миллиона акров и насчитывает более 20 000 тысяч солдат и офицеров. Ее территория, огороженная забором из колючей проволоки с несколькими пропускными пунктами, достаточно обширна, чтобы скрыть разведцентр от посторонних взоров.

Предъявив у ворот удостоверения, Маршалл и Ронейн проехали к штаб-квартире. В небольшом кабинете их уже ожидала группа офицеров. Почти все они были знакомы с Маршаллом и после коротких приветствий приступили к делу.

– Мы начали с Родригеса Орехуэлы, – пояснил Спендер, руководитель группы. – Нам известно о нем не слишком многое. В 1984 году, когда в Испании арестовали его старшего брата Хилберто, он принял на себя руководство. Живет в Колумбии и оттуда контролирует всю сеть распределения. Несет основную ответственность за контрабанду многих тонн кокаина через Панаму и Мексику в Канаду и Европу. После того как брата посадили в тюрьму, продолжал напряженно работать. Отличается необыкновенной расточительностью, наслаждается всеми прелестями жизни. Содержит собственную футбольную команду в Колумбии. Мы даже пропускали данные через компьютер, чтобы выяснить, была ли какая-нибудь связь с Европой. Оказывается, была. В прошлом году команда побывала в Европе, но без Родригеса Орехуэлы. Дружеские матчи в Англии, Германии, Франции и Ирландии. Везде встречи с командами из высшей лиги. Кроме Ирландии. Там прошли только показательные игры с какими-то малоизвестными футболистами. Это было турне с короткими остановками – по одному дню в каждом городе. Кроме Ирландии. Там они провели две недели. Сыграли только три матча, остальное время отдыхали.

– Кто был с командой? – поинтересовался Маршалл. Он помнил то время, 1990 год, когда агенты УБН носились по футбольным матчам в Болонье в Италии, пытаясь выследить руководителей Медельина и Кали, болеющих за колумбийские команды.

– Из тузов никого. Но все колумбийцы.

– Где играли? В Южной или в Северной Ирландии?

– В обеих. И в Дублине, и в Белфасте. Нам так и не удалось выяснить, с кем они встречались, где останавливались.

– В Ирландии нет серьезных проблем с наркотиками. Во всяком случае, в Белфасте. Лоялисты и республиканские полувоенные формирования следят за этим.

– Наши люди из Лондона сообщают другое.

– Все сообщения британских властей говорят о том, что в Белфасте нет серьезных проблем.

– Это не значит, что полувоенные группы не занимаются наркотиками. Выгоднее, чем грабить банки, прибыль больше и оборот быстрее. И никакой стрельбы.

– Они тоже взрывы устраивают, – тихо сказал Ронейн Маршаллу.

– То есть? – спросил Спендер.

Ронейн рассказал об их работе в Мехико. Эти сведения были уже заложены в компьютер, однако там отсутствовало двукратное упоминание о взрывах. Незначительная деталь, но разведывательный отдел сразу же за нее ухватился. Спендер отправил человека из группы заложить только что полученную информацию и подготовить справку о террористической активности в Ирландии.

– Что-нибудь еще? – спросил Маршалл.

– По словам задержанного, у одного из присутствующих на встрече был странный акцент. По-английски говорил чисто, но как иностранец.

– Его протестировали?

– Конечно. – Проверка проводилась просто: мексиканцу продемонстрировали запись речи людей, говорящих на разных диалектах, и он опознал один из них. – Оказалось, никакой это не иностранец. Он выделил англичанина.

– Англичанина?

– Его речь звучала очень похоже. Не совсем так, но близко. Тогда мы прогнали несколько английских диалектов, включая шотландский. Самым близким оказался североанглийский – ливерпульский. Это все, что мы смогли выяснить. Наверное, вы хотите видеть этого парня, Кортеса?

Маршалл кивнул.

– Он мелкая сошка. Зато из Пьедрас-Неграса. Мы много раз его допрашивали – ни разу не сбился, ничего подозрительного, сомневаюсь, чтобы он снова и снова мог безошибочно повторять придуманную историю.

– Конечно, если он нарочно не был дезинформирован.

– Не думаю. Им ведь не известно, что он попал к нам. Да и сам он чуть не умер от избыточной дозы.

– Но не умер же!

– Какой ты все-таки подозрительный.

– С такими, как вы, поработаешь – станешь подозрительным.

Спендер добродушно хмыкнул:

– Гляди, Маршалл, нарвешься как-нибудь, неуправляемая ракета... Но как бы то ни было, мне кажется, наш Кортес чист. Я видел записи в больничном журнале. Нарочно довести себя до такого состояния и при этом остаться в живых невозможно.

Через двадцать минут Маршалл и Ронейн вошли в маленькую больничную палату, где содержали Кортеса. Испуганный мексиканец рад был рассказать свою историю еще раз. В ней уже ничего не было нового, но выслушали, не перебивая.

– Значит, один из них иностранец, англичанин?

– Si[10]. Он хорошо говорил по-английски. Я и не знал, что они так чисто говорят, прямо как янки.

Маршалл не стал объяснять, что этот язык пришел из Англии. Как и большинство необразованных людей, Кортес был уверен, что английский возник в Америке.

– Тебе не кажется, что он говорил вот так, как я сейчас говорю с тобой. Значит, ты его не видел, а он стоял вместе с остальными, и все они говорили одновременно, – сказал он мексиканцу на странном диалекте.

– Si. Именно так. – Мексиканец явно с трудом понимал его.

– Этот иностранец говорил так, как я сейчас. Ты уверен?

– Si. Точно так, как вы.

– И что же он сказал остальным на этом странном языке?

– Что все готово к прибытию груза.

Проведя с ним еще час, они вернулись в кабинет. Больше ничего нового выяснить не удалось, а все, что мог сообщить об ирландских полувоенных формированиях компьютер, Маршаллу уже было известно. Офицеры разведки решили связаться с Лондонским отделением УБН и выяснить, где именно в Ирландии останавливалась футбольная команда. Попрощавшись, Ронейн и Маршалл вскоре уже возвращались в Вэстин.

– На каком это диалекте ты говорил с мексиканцем? – спросил Ронейн, как только они покинули Форт-Блисс.

– На североирландском.

– Как ты догадался?

– Он упомянул Ливерпуль, там много выходцев из Ирландии, и я решил попробовать.

– Я сообщу об этом в Вашингтон.

Маршалл устал после долгой езды и, извинившись, ушел спать. Раздеваясь, он подошел к окну и стал смотреть вниз, на автовокзал. За десять минут наблюдения он отметил три сделки с наркотиками. Их всегда можно определить, если знать, что искать.

Очень тяжело беспомощно наблюдать, как свободно торгуют этим зельем. В такие минуты он начинал сомневаться в смысле своей работы. Действительно ли он способен сделать что-нибудь стоящее, как-то повлиять на то, что происходит на улицах?

Вспомнились родные места.

Он лег в постель, закрыл глаза и попытался уснуть. Сон не приходил. Всякий раз, когда вспоминалось прошлое, уснуть не удавалось. Он лежал на спине, скрестив руки под головой, и смотрел в окно на чистое небо Техаса, горбатый силуэт Франклинских гор.

* * *

Вьетнам

Там это и началось

1970 год

Сайгон

Призыв в армию застал его в Лос-Анджелесе. Когда пришла повестка, он сидел на мели – без денег, голодный, раздетый-разутый. Это было выходом из положения, и он пошел на призывной пункт. Он исчез из своей квартиры, не заплатив давно уже просроченной арендной платы. Маршалл усмехнулся, вспомнив толстого хозяина-поляка, без конца пристававшего к нему по этому поводу. Интересно, как старик воспринял исчезновение своего жильца? Это был его единственный неоплаченный долг. Хотя нет, был еще один, но это произошло еще до Лос-Анджелеса.

На военной базе в Бут-Кэмпе он прошел через все издевательства, которым подвергались новобранцы. Наконец, получив звание рядового первого класса, он был готов для отправки на войну, которая шла где-то далеко в Юго-Восточной Азии.

– Хочешь вступить в военную полицию? – спросил его однажды сержант. Сержанту нравился этот высокий и сильный новобранец, способный предложить армии нечто большее, чем просто окончить жизнь в окопе со снайперской пулей в голове.

– Да, – инстинктивно ответил он и подумал: а не будет ли это снова возвращением к занятиям?

29 января 1970 года он прибыл в Сайгон.

А два дня спустя, одетый в новую отутюженную униформу, уже приступил к исполнению обязанностей. Маршалл охранял Американское посольство, здание повышенной прочности, обнесенное высокой толстой стеной. Вдруг на одной из ближайших улиц раздался взрыв. Двое военных полицейских погибли, случайно наткнувшись на партизан. Еще двое, на джипе, пытались прийти на помощь, но были сражены сильным огнем. Маршалл выхватил пистолет и начал стрелять, однако в панике никак не мог попасть в цель. По нему открыли рассеянную винтовочную стрельбу. Неожиданно с крыши одного из домов огнем из легкого пулемета «М-60» его поддержал морской пехотинец. Укрывшись, Маршалл ждал поддержки. Вскоре она подошла, и через шесть часов с нападающими было покончено.

В течение нескольких последующих дней, когда вьетконговцы обстреливали город 122-миллиметровыми ракетами и засылали группы смертников, Маршалл впервые лицом к лицу столкнулся с ужасами войны. Увидел убитых детей, лишившиеся крова семьи, солдат, погибающих в сражении с невидимым противником.

Наконец наступление было отбито. К тому времени Маршалл уже превратился в закаленного ветерана – научился остерегаться нападения сзади, быть всегда начеку и не доверять никому, кроме самого себя. Это стало уроком на всю жизнь.

Однажды он был свидетелем жуткой сцены. У бара возле группы солдат крутился мальчишка лет двенадцати. С противоположной стороны улицы Маршалл наблюдал, как он просил у них что-то, а те, не обращая на него внимания, продолжали разговаривать. Обычная картина на улицах Сайгона. Проявляя настойчивость, мальчик протиснулся в середину группы. Солдат развеселила такая прыть, и один из них полез в карман за мелочью, чтобы дать мальчишке. Это было последним его движением: мальчишка, оказавшийся миной-сюрпризом, взорвался, уничтожив при этом четверых солдат. Так Маршалл впервые увидел, насколько сильна власть наркотиков. Дело в том, что этому мальчику-наркоману пообещали порцию героина, если он подойдет к солдатам. Вьетконговцы сунули ему за пояс сверток и сказали, что там микрофон, с помощью которого можно подслушать, о чем говорят американские солдаты. Стремясь получить обещанное, тот не стал задавать лишних вопросов.

Два года спустя Маршалл вернулся в Штаты сержантом, теперь это был уже не мальчик, а взрослый мужчина. К тому времени страна старалась не замечать своих героев и относилась к ветеранам вьетнамской войны, как к кошмарному сну, который как можно скорее надо забыть.

В Вашингтоне он уволился из армии и подал заявление в столичную полицию. Ему предложили на выбор: патрулировать улицы или служить в охране Белого дома. После двух лет Вьетнама сражаться на улицах Вашингтона совершенно не тянуло. Он предпочел наблюдать за белками на знаменитой лужайке и проверять пропуска у посетителей правительственной резиденции.

Вскоре, однако, Маршалл почувствовал скуку. Жаль было проводить жизнь впустую, и через четыре года он поступил в Бюро наркотиков и опасных препаратов. Позже, когда наркомания и наркобизнес превратились в серьезную проблему, власти объединили все ведающие этими вопросами организации в единое Управление по борьбе с наркотиками. Найдя применение своему опыту, Маршалл вдруг почувствовал себя на месте. Он был удачливым тайным агентом, ему доверяли наиболее опасные задания. Именно такая жизнь была ему по нутру. Его никогда не беспокоила опасность, он обладал прирожденной способностью к выживанию.

Только однажды Маршалл испытал страх и почувствовал свою уязвимость. Его послали на короткий срок в учебный центр ФБР в Куантико, Виргиния. Куантико использовался УБН в качестве полигона и базы боевой подготовки.

Это был первый и единственный раз, когда он влюбился. Убежденному сорокалетнему холостяку трудно было общаться с нормальными женщинами, и он предпочитал проституток, к которым привык еще в юности. Чем грубее они были, тем свободнее он с ними себя чувствовал. Они ничего не требовали и ничего не давали. Секс в обмен на деньги. Но почему-то чем больше времени он с ними проводил, тем скорее они ему надоедали. Возможно, потому, что общение с ними лишь еще сильнее высвечивало его одиночество и его слабости. Смерть, борьба с наркотиками, война и, наконец, женщины, приносящие ему удовлетворение в своих рабочих постелях, где до него побывали сотни мужчин, – эти четыре вещи составляли всю сущность его жизни, ничего другого он не знал.

Она была офицером полиции, проходила курс обучения по владению оружием. На четырнадцать лет моложе его. В отличие от других женщин, она привлекала Маршалла своей изысканностью и какой-то беззащитностью. Она терпеть не могла оружия, а он пытался привить ей мысль о том, что в один прекрасный день оружие может спасти ей жизнь. Она стала доверять ему, и это было приятно. Он вдруг почувствовал себя желанным, совершенно другим человеком. У них установились дружеские отношения, он приглашал ее в рестораны, выслушивал ее откровения. После недавнего развода она много общалась. Но отношения с мужчинами оставались кратковременными, глубокой связи, ведущей к любви, не возникало. Позже он понял, что она никому по-настоящему не доверяла, жила в мире ложных эмоций, которые вводили мужчин в заблуждение, заставляя их думать, будто она ими увлечена. Однако, когда, поддавшись иллюзии, они пытались покорить ее душу, она тут же отстранялась и не знала, как себя вести. Это огорчало ее любовников, огорчало ее мужа и теперь вызывало огорчение у Маршалла.

Когда между ними возникла близость, он обнаружил в себе нежность, о которой прежде не подозревал. Однако при всей ее искренности в постели он не был уверен в абсолютной взаимности своей любви. Ее современные взгляды, в соответствии с которыми секс являлся таким же естественным продолжением вечерней прогулки, как чашка кофе после обеда, огорчали его и наводили на мысль о ее равнодушии. Самым неприятным ему казалось то, что она заставляет его чувствовать себя стариком: разница в возрасте ощущалась не только физически, но и духовно. Человек, привыкший не давать ничего, он теперь отдавал все и мучился мыслью о том, что почти ничего не получал взамен. Часами он расспрашивал ее о бывших любовниках, выпытывал подробности и оставлял ее в покое только тогда, когда, вынужденная защищать свое прошлое, она доходила до полного изнеможения. Хотя сам он почти всю свою жизнь общался только с женщинами, для которых секс был лишь средством к существованию. Эти его навязчивые идеи перемежались со страстью, которой оба они никогда прежде не испытывали. Она увлекала их в пучину эмоций, вздымала к высшей точке сексуального наслаждения, после чего шло падение в пропасть, так как следом за кульминацией в нем вспыхивала ревность. Затем огорчение внезапно перерастало в еще более неистовое, отчаянное желание, страсть, казалось, достигала еще более высокой точки, чем когда-либо раньше. Она была совершенно неуправляема, и они не желали ничего иного.

Это была любовь со всеми ее достоинствами и недостатками.

Горечь взаимных упреков возрастала. Через восемнадцать недель она улетела из Вашингтона домой. Он привез ее в аэропорт Даллес, и на этом их связь прервалась, так как в дальнейшем на телефонные звонки она не отвечала. Маршалл чувствовал себя полностью опустошенным. В ту же ночь он вызвал по телефону двух проституток и, сидя в углу комнаты, оплакивал свою утрату, пока женщины резвились на постели, которую он делил с ней и на которой теперь будет спать один.

Глядя остановившимся взглядом в потолок гостиничного номера, он отчетливо представил себе ее лицо. Где ты, лишая? Кто сейчас смотрит в твои глаза, кто слушает твои возбуждающие вздохи, которые я до сих пор каждый день вспоминаю?

К черту! Сейчас не время. Он заставил себя подумать о предстоящей опасности. Сейчас ему нужны силы и энергия. Отбросив мысли о девушке, он вернулся к реальности.

Рамон Кортес, пленник Форт-Блисса, упоминал, что в Хуаресе он околачивался в баре «Ла Посада-дель-Индио». Вот с чего надо начать завтра.

Наконец он повернулся и закрыл глаза. Как всегда, он спал, прижав подушку к животу, представляя, что держит в объятиях любимую. Засыпая, он вспоминал запах ее волос, ее шею, ее плечи.

Неуправляемая ракета была близка к тому, чтобы обнаружить цель.

* * *

В полдень Маршалл вышел из отеля и направился в Хуарес. Перешел мост Санта-Фе и взял такси. Торговые ряды находились всего в нескольких кварталах отсюда, но, играя роль туриста-техасца, он позволил шоферу, с первого взгляда определившему в нем фраера, повозить себя по городу. Езда заняла десять минут вместо двух. Маршалл расплатился с таксистом, дав ему большие чаевые, и пошел по лавкам, которые мексиканцы гордо называли торговой аллеей.

Приграничные города – это рай для покупателей, желающих приобрести товары подешевле. Маршалл начал с магазина «Каса Опенгейм», выбрав среди изделий из серебра пряжку для ковбойского пояса. Через двадцать минут он вышел на улицу и вошел в следующий магазин.

Хуарес – поблекший город с облупившимися зданиями. Если Эль-Пасо чистый и по-американски уютный, то его заграничный брат – обветшалый, бедный и грязный. Местные жители живут за счет туристов, и вскоре Маршаллу уже предлагали женщин, открытки, керамику, прогулки на осле и вообще все, что он Пожелает. Прогуляв почти два часа по магазинам на Авенида-Хуарес и Авенида-Линкольн, он свернул на Авенида-де-лас-Америкас и укрылся в ресторане «Шангри-Ла». Он никогда не доверял мексиканской кухне и здесь, в одном из лучших китайских ресторанов на американском континенте, чувствовал себя вполне уютно. На обед ушел час, и он снова был на улице.

Маршалл знал, что за ним следят. В Хуаресе это нормальное явление. Вряд ли его узнают, ведь со времени его последнего приезда сюда прошло почти двенадцать лет. Шагая по тенистой аллее Серенхети в своей шляпе «Стетсон», ковбойской рубахе, хрустящих, сшитых по заказу джинсах, он выглядел натуральным техасцем, приехавшим погулять. Он направился к Игнасио-Мехия, где находился бар «Ла Посада-дель-Индио». Сидящий на деревянном ящике продавец газет проводил его взглядом. «Еще один жулик», – подумал Маршалл, входя в бар.

Фасад был выложен фиолетовой плиткой, узкие высокие окна зарешечены, двустворчатые деревянные двери свободно открывались вовнутрь и наружу. Он вошел в темный бар и направился к столику у стойки. Звучала музыка, которая после сравнительно тихой улицы показалась оглушительной.

Клиентов обслуживали официантки с голой грудью. Одна из них подошла к Маршаллу. Да, при такой фигуре ей лучше бы прикрыться. Но он вел себя так, как от него и ожидали: улыбнулся и заказал пива. Когда она ушла, он снял шляпу и положил на стол. Девушка у стойки, черноволосая проститутка-мексиканка, пыталась поймать его взгляд. Улыбнувшись, он поманил ее к себе.

– Хочешь выпить, малышка? – спросил он, растягивая слова. Будь осторожен, Маршалл, начинай действовать. Прежде чем она успела ответить, он пододвинул стул. – Садись, дорогуша. Скажи-ка, где в этом городе можно хорошенько повеселиться?

Улыбнувшись, девушка села.

– Я Хульетта.

– Очень приятно, зови меня Майк.

– Привет, Майк.

– Что будешь пить?

– Шампанское.

– Брось, крошка, я не собираюсь платить за лимонад. Хочешь пива?

– Конечно. – Может, она не такая дура, какой выглядит.

Он пофлиртовал с ней полчаса, выпил две порции пива и подхватил еще одну проститутку. Эту звали Роса. Крашеная блондинка, в еще более короткой юбке, чем ее подруга, она тоже пыталась раскошелить Маршалла на свой дурацкий лимонад.

Еще через час он наклонился и, понизив голос, поинтересовался, могут ли они достать нечто особенное.

– Что именно? – спросила Роса.

– Ну что, не понимаешь?

– Наркотики, что ли?

– Да. Мы могли бы здорово повеселиться.

Она улыбнулась и показала глазами в сторону бара. Там, опершись на стойку, стоял мужчина средних лет с бокалом пива в руке. Коренастый, но высокий мексиканец, с челкой, словно хвост пони. Крутой мужик. Маршалл сразу обратил внимание на оттопыривающийся задний карман его джинсов, вероятно, там лежал кастет или небольшой револьвер.

– Этот? – спросил Маршалл.

– Si. Хочешь, я приглашу его?

– Давай.

Она пошла к стойке, а Маршалл, откинувшись на спинку стула, обнял Хульетту, поцеловал ее в шею и крепко сжал ее грудь. Та поощряюще засмеялась, взяла его руку и снова положила себе на талию. Краем глаза он наблюдал за Росой, разговаривающей с торговцем наркотиками. Вот они направились к столику. Мужчина оказался хромым, его левую ногу поддерживало нечто вроде автомобильного парковочного зажима – красного и восьмиугольного. Когда он подошел поближе, Маршалл разглядел, что это был, приспособленный для опоры под его конечность дорожный знак, на котором еще читалось слово «ALTO!»[11]. Добро пожаловать в «третий мир».

Не отводя взгляда от Маршалла, обнимающегося с Хульеттой, мужчина опустился на стул Росы, та осталась стоять сзади.

– Вы хотели меня видеть?

Маршалл оторвался от девушки и моргнул, как бы пытаясь сфокусироваться.

– Ты кто? – спросил он наконец.

– Карлос, – ответил тот. – Чего вы хотите?

– Девочки и я хотим получить удовольствие.

– Меня не касается то, чем они занимаются.

– Знаю. Но мы хотим настоящего удовольствия.

– Ну и обращайтесь к ним.

Увлекая за собой Хульетту, Маршалл с видом заговорщика склонился над столом.

– Нам нужен порошок. Для лучшего возбуждения.

– А при чем тут я?

– Слушай! – Не выпуская девушку из объятий, Маршалл откинулся на спинку стула. – Или помоги нам, или отвали.

– Я должен знать, кто вы, – спокойно произнес Карлос.

– Легавый, – засмеялся Маршалл. – Пришел вас переловить.

– Весьма возможно.

– Слушай, приятель. Я просто хочу повеселиться. Знаешь что? Я дам девочке деньги, а ты передашь ей это в туалете, и никто ничего не узнает.

Карлос подумал.

– Я не могу вам помочь, senor. Но... я знаю людей, которые могут.

– Ну так давай.

– Как мне им сказать, что вы хотите?

– Порошка. Чтобы хватило для нас троих.

– Придется подождать.

– У меня мало времени. То, что я сейчас пью, может погасить мой интерес к этим двум малышкам. – Полегче, Маршалл, не перегни палку с этим туристом.

– Ну, ждать не так уж долго, – проговорил Карлос. – Они запросят триста долларов.

– Много. Сто.

– Нет. – Карлос собрался уходить. Он знал, как надо обращаться с фраерами.

– Сто пятьдесят, – пытался торговаться фраер.

– Двести.

– Хорошо.

– Отдайте деньги девчонке.

– А если она не вернется?

– Возможно. Но вы сами так захотели.

Пожав плечами, Маршалл извлек из бумажника двести долларов и передал Росе. Наверняка все успели заметить толстую пачку денег. Глаза Росы сверкнули: в городе появился крутой гуляка.

– Лучше возвращайся, малышка. Иначе ты здорово подведешь свою подружку.

Роса одарила его теплой улыбкой и пошла за пушером в заднюю часть бара.

Маршалл снова прижался к Хульетте.

– Куда мы идем, малышка?

– Есть местечко неподалеку. Там большая кровать, как раз для нас.

– К черту. Нам не нужна большая кровать для того, что я задумал.

Уткнувшись лицом в волосы девушки и продолжая ласкать ее, Маршалл ожидал. Роса и Карлос исчезли из виду. Бар уже заполнился туристами, бездельниками, идущими домой рабочими и дешево пахнущими, дешево одетыми проститутками. Посетители расположились вдоль стойки, некоторые сидели за столиками. Среди дыма и гомона толпы сновали официантки, тряся обнаженными грудями всех форм и размеров. Вечер в баре «Ла Посада-дель-Индио» был в полном разгаре.

Через пять минут Роса вернулась к столику и села, пушер все еще был с ней. Улыбнувшись, она кивнула Маршаллу.

– Вам нравится Хуарес? – спросил Карлос.

– Прекрасный город, – солгал Маршалл. – Хочешь выпить?

– Si. О'кей, – ответил тот, садясь на свободный стул и поудобнее устраивая свою покалеченную ногу.

– Только не шампанское, – засмеялся Маршалл.

Обратившись к ближайшей официантке, Карлос заказал пива.