/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Евангелие от Пилата

Эрик-Эмманюэль Шмитт

Иешуа, конечно же, распяли. Но — КУДА ИСЧЕЗЛО ТЕЛО КАЗНЕННОГО? Нет в общем-то дела до этого никому, кроме прокуратора Понтия Пилата, интеллектуала, решившего начать СОБСТВЕННОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ. Перед вами — «Евангелие от Пилата». Изысканный исторический детектив, в котором традиции Михаила Булгакова тонко и изящно переплетены с традициями Умберто Эко… «Евангелие от Пилата»? Пожалуй, возможно и такое!

2000 ru fr А. М. Григорьев Busya Book Designer 5.0 17.02.2007 http://www.lib.aldebaran.ru OCR Busya BD-0109F0-67AC-DE46-D18F-BECF-2E29-E48BD8 1.0 Эрик-Эмманюэль Шмитт «Евангелие от Пилата», серия «Классическая и современная проза» АСТ, ЛЮКС Москва 2005

Эрик-Эмманюэль Шмитт

Евангелие от Пилата

Eric-Emmanuel Schmitt

L'EVANGILE SELON PILATE

Перевод с французского A.M. Григорьева

Печатается с разрешения издательства Albin Michel.

Цитаты из Ветхого Завета приведены по Библии, выпущенной Изданием Всесоюзного Совета Евангельских Христиан-Баптистов, Москва, 1968 г.

Цитаты из Нового Завета приведены по книге «Радостная Весть» в переводе В.Н. Кузнецовой. Русское Библейское Общество, 2001 г.

От переводчика

Моему отцу

ПРОЛОГ

Исповедь приговоренного к смерти в вечер ареста

Израиль — земля оливковых рощ, камней, звезд и пастухов, земля, где финики сушат на соломе чердаков, земля, где сердца закаляются в тоскливом ожидании прихода Спасителя, земля апельсинов, лимонов и надежд, Израиль — мой сад, сад, в котором я родился, сад, в котором вскоре должен умереть.

Через несколько часов они придут за мной.

Они уже готовятся.

Солдаты чистят оружие. Гонцы разбежались по темным улицам, чтобы созвать членов суда. Плотник ласково поглаживает крест, на котором завтра мне суждено пролить кровь. Иерусалим полнится слухами, люди знают, что меня вот-вот арестуют.

Они думают захватить меня врасплох… я их жду. Они ищут обвиняемого, а встретят сообщника.

Боже, лиши их сдержанности в расправе надо мной!

Обрати их в глупцов, насильников, скорых исполнителей судебных решений. Избавь меня от необходимости настраивать их против себя! Пусть они убьют меня! Быстро! И умело!

Как все это случилось?

Ведь я мог бы этим вечером пировать в другом месте, сидеть в тесноте на каком-нибудь захудалом постоялом дворе в окружении паломников моей страны, как любой иудей на Пасху. А в воскресенье отправился бы в Назарет, умиротворенный тихой радостью исполненного долга. В доме, которого у меня нет, меня, быть может, ждала бы жена, которой тоже у меня нет, а из-за двери выглядывали бы кудрявые головки смеющихся детей, радующихся возвращению отца. А судьба завела меня в сад, где я в страхе ожидаю смерти.

Как все это началось? Есть ли начало у судьбы?

Я прожил все детство в снах. Каждый вечер в Назарете я взлетал над холмами и долинами. Когда все засыпали, я бесшумно выходил из дому, широко разводил руки, разбегался, и тело мое взмывало ввысь. Я хорошо помню, как опирался локтями о воздух, воздух более вязкий и плотный, чем вода, воздух, пропитанный влажным ароматом жасмина, воздух, который уносил меня туда, куда мне хотелось, воздух, в котором не ощущалось ни малейшего дуновения. Часто из лени я подтаскивал свою подстилку к порогу и летал над серыми просторами, лежа на ней. Ослы задирали головы, и их прекрасные черные девичьи глаза следили за полетом моего корабля среди звезд.

А потом была игра в лазанье наперегонки. И после этой игры ничто уже не повторилось.

Мы вышли из школы, нам хотелось побегать. Нас было четверо неразлучных друзей, Мойша, Рам, Ке-сед и я. В карьере Гзеф мы затеяли игру, кто заберется выше… Я горел невероятным желанием победить и принялся карабкаться на высокую отвесную скалу, цепляясь пальцами за шероховатости камня. Дыхание мое словно прервалось, я лез все выше и выше и вдруг очутился на ровной площадке вершины в тридцати локтях от земли. Мои оставшиеся внизу друзья выглядели карликами: шапка волос и ноги по бокам. Они потеряли меня. И никто из них не подумал поднять глаза к небу.

Я был недосягаем для них и перестал участвовать в игре. Прошло несколько минут, и я громко крикнул, чтобы привлечь их внимание. Они запрокинули головы, заметили меня и захлопали в ладоши:

— Браво, Иешуа! Браво!

Они никогда не думали, что я могу забраться так высоко. Я был счастлив. И наслаждался победой. Потом Кесед крикнул:

— Пошли вместе с нами! Вчетвером веселей!

Я вскочил на ноги, чтобы спуститься, и тут меня охватил страх. Я не знал, как это сделать… Я присел на корточки и ощупал скалу, по склону которой лез: камень был гладким. Я обливался потом. Как быть?

И вдруг решение пришло само собой: лететь! Надо только взлететь. Как ночью.

Я подошел к краю скалы, раскинул руки в стороны… Воздух был совсем иным, не таким, как в воспоминаниях… Я не чувствовал, что он поддерживает меня, напротив, только плечи, одни плечи с трудом удерживали вес разведенных рук… Меня словно отлили из бронзы… Обычно стоило мне лишь чуть-чуть приподнять пятки, чтобы взлететь, но сейчас пятки устроили бунт и не желали отрываться от земли… Я чувствовал, что просто упаду, если приподниму их. Почему я вдруг стал таким тяжелым?

Сомнение охватило меня, и плечи налились свинцом. А летал ли я вообще? Быть может, полеты были сновидением, простым сновидением? В глазах у меня потемнело, земля бросилась мне навстречу.

Я очнулся на спине своего отца, Иосифа, за которым сбегал Мойша. Я потерял сознание. Отец спустил меня вниз, сумев найти едва заметные выступы в скале.

Когда все было позади, он поцеловал меня. Таков был мой отец: любой другой отругал бы, а он поцеловал.

— По крайней мере сегодня ты кое-что узнал.

Я улыбнулся ему. Хотя тогда не понял, что именно я узнал.

Теперь знаю: в тот миг я расстался с детством. Я отделил нити сновидений от нитей реальности, я открыл, что по одну сторону есть сон, в котором я летаю проворнее хищной птицы, а по другую сторону лежит настоящий мир, твердый, как скалы, на которых я едва не разбился.

Я словно заглянул в глаза смерти. Я! Иешуа! Обычно смерть меня не касалась. Да, я видел трупы животных в кухне и на скотном дворе, ну и что? Это были животные! Иногда люди говорили, что чья-то тетушка или чей-то дядюшка умер, ну и что? Они были стариками! Я же стариком не был и никогда им не буду. Нет, я пришел в этот мир, чтобы жить вечно… Я был бессмертным, я не ощущал в себе смерти… У меня не было ничего общего со смертью. Но, взобравшись на скалу, я ощутил влажное дыхание смерти на своем затылке. Прошло несколько месяцев, и я открыл глаза, которые предпочитал держать закрытыми. Нет, я не был всесилен. Нет, я не знал всего. Быть может, я не был бессмертен. Одним словом: я не был Богом.

Ибо полагаю, что, как все дети, вначале решил, что я Бог. До семи лет я не сталкивался с противодействием мира. Я ощущал себя царем, всемогущим, всезнающим и бессмертным… Считать себя Богом — обычный удел детей, которых никогда не наказывали.

Взросление стало развенчанием лжи. Взросление стало падением. Я познал свое состояние взрослеющего человека, пережив раны, насилие, компромиссы и разочарования. Мир утратил свои волшебные свойства. Ибо что такое человек? Просто кто-то, который-не-может… Который-не-может все знать. Который-не-может все сделать. Который-не-может не умереть. Осознание границ существования разбило скорлупу моего детства: прозрение позволило созреть. В семь лет ребенок окончательно перестал быть Богом.

Вечерний сад еще тих и спокоен. Все как всегда, как в любую весеннюю ночь. Цикады трещат о любви. Ученики спят. Страхи, которые обуревают меня, не находят отклика в тихом воздухе.

Быть может, когорта еще не вышла из Иерусалима? Быть может, Иегуда испугался и отказался? Иди, Иегуда, донеси на меня! Скажи им, что я обманщик, что считаю себя Мессией, что хочу отобрать у них власть. Обвини меня. Подтверди самые худшие их подозрения. Поторопись, Иегуда. Пусть они скорее арестуют и казнят меня.

Для них история должна на этом закончиться. А для меня она только начнется.

Как все происходит?

Как я пришел к своей судьбе?

Мою судьбу всегда определяли другие; они умели прочесть пергамент, которым был я, но сам я был не в силах его расшифровать. Диагноз ставили мне всегда другие, словно определяли, чем я болен.

— Чем ты собираешься заниматься, когда вырастешь?

Однажды отец отыскал меня под верстаком среди светлой стружки, где я, нежась в золотом луче, предавался мечтам и пересыпал из ладони в ладонь опилки.

— Чем ты собираешься заниматься, когда вырастешь?

— Не знаю… Буду как ты! Плотником?

— А если тебе стать раввином?

Я смотрел на отца непонимающими глазами. Раввином? Раввин нашей деревни, рабби Исаак, был так стар, так хлипок, у него была такая замшелая борода, она, казалось, была старше его самого… Я не мог представить себя таким. К тому же какая-то смутная мысль подсказывала мне, что раввинами не становятся; ими бывают с самого начала; раввинами рождаются. А я родился с именем Иешуа, был Иешуа из Назарета, то есть существом, едва ли пригодным на что-либо дельное.

— Подумай хорошенько.

И отец вновь взялся за рубанок, чтобы обстругать доску. Я лениво обдумывал его слова, удивленный подобным предложением, ведь ни один день в библейской школе не обходился для меня без столкновений. Мойша, Рам и Кесед никогда не требовали объяснений; они слепо принимали на веру все, чему их учили. А меня прозвали «Иешуа, задающий тысячи вопросов». Все заставляло меня задавать вопросы. Почему нельзя работать в субботу? Почему нельзя есть свинину? Почему Бог наказывает, вместо того чтобы прощать? Ответы редко удовлетворяли меня, и тогда учитель прятался за окончательным приговором «Таков закон». И я снова спрашивал: «А почему закон справедлив? На чем основывается традиция?» Я требовал такого множества разъяснений, что иногда меня лишали слова на целый день. Я всегда хотел докопаться до сути вещей. Меня обуревала слишком сильная жажда знаний.

— Папа, рабби Исаак хорошо думает обо мне?

— Очень хорошо. Вчера вечером он сам приходил ко мне побеседовать о тебе.

Это меня удивило еще больше. Терзая рабби Исаака вопросами, я считал, что заставляю его страдать от собственного невежества.

— Святой человек считает, что ты обретешь мир лишь в религиозном порыве.

Его замечание поразило меня больше других высказываний. Мир? Я — в поисках мира?

Однако слово было сказано. И я вновь словно слышал слова отца: «А если тебе стать раввином?»

Вскоре отец умер. Он умер под полуденным солнцем, когда отправился на другой конец деревни, чтобы отнести заказчику сундук. Сердце его остановилось, когда он присел передохнуть на обочине дороги.

Целых три месяца я беспрестанно рыдал. Мои братья и сестры быстро осушили свои слезы, как и мать, поскольку она стремилась уберечь нас от печали. А я никак не мог остановиться и оплакивал ушедшего отца, имевшего сердце более мягкое, чем дерево, с которым он работал, но в основном плакал потому, что не успел сказать ему, как я его любил. Я почти жалел, что он принял такую легкую и быструю смерть, что не испытал долгой агонии: тогда я мог бы говорить ему о своей любви до последнего его вздоха.

В день, когда я перестал рыдать, я уже не был прежним. Я не мог встретить человека, чтобы не признаться ему в своей любви. Первым, кто выслушал мои признания, был мой приятель Мойша. Он побагровел:

— Зачем ты говоришь мне такие глупости?!

— Я не говорю глупости. Я говорю, что люблю тебя.

— Но такие вещи не говорят!

— Почему же?

— Иешуа. Не валяй дурака!

«Идиот, дурак, кретин» — каждый вечер я возвращался домой, обогатившись знанием новых оскорблений. Мать пыталась объяснить мне, что существует неписаный закон, требующий скрывать свои чувства.

— Какой?

— Чистота.

— Но, мама, нельзя терять время, можно не успеть сказать людям о том, что их любят: они ведь могут умереть, не так ли?

Она тихо плакала каждый раз, когда я говорил это, гладила меня по голове, желая успокоить мою растревоженную душу.

— Малыш мой, Иешуа, — говорила она, — нельзя проявлять чрезмерную любовь. Иначе тебе придется сильно страдать.

— Но я не страдаю. Я в бешенстве.

Каждый день приносил мне новые доводы в пользу гнева.

И у гнева моего были женские имена: Юдифь, Рахиль…

Наша соседка, восемнадцатилетняя Юдифь, полюбила сирийца, а когда он попросил ее руки, родители девушки отказали ему: их дочь не выйдет замуж за человека, который не соблюдает еврейский закон. Они заперли Юдифь в доме. Через неделю Юдифь повесилась.

Рахиль силой выдали замуж за богатого скотовода, мужчину намного старше ее, пузатого, волосатого, красномордого здоровяка, нетерпимого ревнивца, который бил ее. Однажды он увидел ее в объятиях юного пастуха. Вся деревня осудила ее за измену. Она умирала два часа под градом камней, которыми ее осыпали селяне. Целых два часа. Сотни камней терзали нежную двадцатилетнюю плоть. Рахиль. Два часа страданий. Вот как закон Израиля защищает противоестественный брак.

У всех этих преступлений было одно имя: Закон.

А у Закона был автор — Бог.

Я решил, что не буду больше любить Бога.

Я винил Бога во всех глупостях и во всех извращениях человека; я стремился к более справедливому и любящему миру; я настраивал Мироздание против Бога, приводя в доказательство его ничтожество или лень. Я выступал против него с утра до вечера.

Мир возмущал меня. Я ждал, что мир будет прекрасным, как страница Священного Писания, гармоничным, как молитвенное песнопение. Я ждал от Бога, что он будет самым лучшим ремесленником, самым обязательным и самым внимательным, который станет уделять столько же внимания деталям, как и целому. Мне был нужен Бог, жаждущий справедливости и любви. Но Бог не держал своих обещаний.

— Ты пугаешь меня, Иешуа. Что же с тобой делать? — Рабби поглаживал бороду.

Что со мной делать? Когда я сталкивался со злом, гнев душил меня. Из всех чувств больше всего в первой половине жизни меня, несомненно, терзал гнев, неприятие несправедливости, нежелание мириться с косным окружением. Я не принимаю вещи такими, какие они есть, я хочу их видеть такими, какими они должны быть. Что делать со мной?

Я вновь открыл мастерскую отца. Я был старшим сыном, мне надо было кормить братьев и сестер. Я строгал и скреплял между собой доски, я мастерил сундуки, двери, стропила, столы; у меня получалось хуже, чем у отца, но у меня не было соперников — я был единственным плотникам в нашей деревне.

Мастерская, по словам матери, стала храмом плача. Обитатели деревни приходили поделиться со мной своими трудностями. Я в полном молчании проводил долгие часы, обратившись в слух, а в конце их монологов говорил несколько слов утешения, которые рождались под воздействием рассказа. Люди уходили, испытывая облегчение. И со снисхождением относились к моим плохо обструганным доскам.

Однако они не знали, что беседы эти приносили пользу не только им, но и мне. Их откровения усмиряли мой гнев. Пытаясь увлечь назаретян в мир покоя и любви, я сам попадал туда. Мой бунт угасал перед необходимостью жить, помогать жить другим. Я решил, что Бога можно сотворить.

В это время римляне проходили через Галилею, и я узнал, что я — еврей. Еврей. Чтобы осознать это, надо было принять свою еврейскую суть как оскорбление. В Назарете римляне остановились, только чтобы напиться, но вели себя нагло, исходя злобной слюной, как ведут себя те, кто считает себя высшими существами, рожденными править другими. До нас доходили слухи из других деревень об их «подвигах»: о множестве убитых селян, об изнасилованных девушках, о разграбленных домах. Наш народ всегда подвергался нашествиям, его покоряли, он находился под чужой пятой, словно нашему народу предначертано вечно испытывать гнет власти чужеземцев. Израиль хорошо помнит о своих несчастиях и бедах, и я, когда выдавались особо грустные вечера, говорил себе, что, не будь у Израиля веры, у него не осталось бы ничего, кроме горестных воспоминаний. Когда римляне огнем и мечом покорили Галилею, я стал истинным евреем. Иными словами, начал ждать. Ждать Спасителя. Римляне унижали нас, римляне унижали нашу веру. И единственным лекарством от стыда, который я испытывал, была надежда на Мессию.

Галилея кишела мессиями. Не проходило и полугода, чтобы не объявился новый. И всегда «спаситель» являлся грязным, истощенным, с животом, приросшим к позвоночнику, с глазами, устремленными в одну точку, и с речами, понятными лишь стрекозам. Их никогда не принимали всерьез, но все же слушали, как говорила моя мать, «на случай, если».

— На случай, если что?

— Если вдруг его слова окажутся правдой.

И неизбежно такой «спаситель» объявлял о конце света и мраке, который переживут лишь праведники, о ночи, которая избавит нас от всех римлян. Надо признать, что при неустанных наших трудах иногда было приятно остановиться и послушать пламенные речи этих озаренных. Они говорили такие безумные вещи, о которых никто никогда бы не додумался, а главное, запугивали нас, но страх длился не дольше их речей. Это был страх без последствий, а потому их речи были нашим любимым развлечением. Некоторые из них умели заставить людей рыдать. Таких любили больше. Но чаще они не пробуждали в нас никаких чувств. Эти люди сочиняли и рассказывали истории, а евреи обожают истории.

Мать глядела на сделанные моими руками вещи с печалью:

— Не очень ты одарен, Иешуа.

— Я стараюсь.

— Даже стараясь, безногий инвалид не перепрыгнет через стену.

Я ненавидел эту ее снисходительную вежливость. Я считал, что судьбой мне предназначено делать то, что делал мой отец. Я оставил надежду стать раввином. Конечно, я проводил долгие послеобеденные часы в молитвах и чтении, но делал это в одиночестве, когда хотел, постоянно споря с самим собой. Многие назаретяне считали меня плохим верующим: я разжигал огонь в субботу, я ухаживал за больным братишкой или больной сестричкой по субботам. Совсем одряхлевший рабби Исаак был обеспокоен моими поступками, но запрещал другим выказывать чрезмерное раздражение.

— Иешуа намного набожнее, чем кажется, дайте ему время понять то, что вы уже поняли.

Но со мной он был более строг:

— Знаешь ли ты, что людей побивали камнями за то, что ты делаешь?

— Я не делаю ничего дурного.

Я все меньше видел себя в роли раввина, поскольку питал стойкое недоверие к людям, которые считают, что обладают знанием, и к законам, которые мешают размышлять. Религия была зажата в строгие иерархические рамки, несла мертвое слово, пожертвовав духом ради буквы. В тишине, предаваясь размышлениям, я пытался отыскать истинное слово Божие.

— Когда же ты женишься, Иешуа? Погляди на Мойшу, Рама и Кеседа: у них у всех уже есть дети. А твои братья уже сделали меня бабушкой. Чего ты ждешь? — спрашивала мать.

Я ничего не ждал и даже не думал о женитьбе.

— Иешуа, поторопись с женитьбой. Пришло время образумиться и стать серьезным человеком.

«Серьезным человеком!» Она тоже верила в мое будущее женатого человека! Как и все остальные в деревне, мать вбила себе в голову, что я был женолюбом!

Назаретский обольститель… Из-за того, что меня видели часами прогуливающимся с той или другой девушкой, все решили, что у меня множество любовных связей. И должен признать, что я любил бывать в обществе женщин, а они с удовольствием общались со мной. Но мы не прятались в кустах или на чердаках, чтобы теснее прижаться друг к другу, мы разговаривали. Мы не делали ничего предосудительного. Мы разговаривали. Женщины говорят правдивее, искреннее: слетающие с их уст слова идут от сердца.

Мойша всегда усмехался, встречая меня:

— Никогда не поверю, что вы не делаете ничего этакого вместе.

— И все же поверь. Мы говорим о жизни, о наших грехах.

— Да-да… Когда мужчина говорит женщине о своих грехах, то обычно ради того, чтобы добавить к ним еще один.

Мать проявляла все большее беспокойство:

— Когда ты женишься? Не окончишь же ты дни старым холостяком? Ты что, не хочешь иметь детей?

Я действительно не хотел иметь детей, я не считал себя готовым для их зачатия, я по-прежнему ощущал себя сыном, а не отцом. Как я смогу протянуть руку ребенку? И куда его поведу? И что ему скажу?

Но давление со стороны матери, сестер, братьев было постоянным: почему ты не женишься?

И тогда появилась Ревекка.

Воздух кажется прозрачным, а потом видишь, что он непроницаем: улыбка Ревекки разрубила пространство и вонзилась мне в душу, парализовав, залив щеки краской, высушив язык во рту. Она овладела мною за одну секунду. Я стал ее добычей. Чем она держала меня? Своей иссиня-черной косой? Белой кожей, нежной, как внутренняя поверхность лепестка вьюна? Спокойными зелено-желтыми глазами, словно луг, на котором приятно улечься в летний вечер? Походкой, вызывающей зависть любого танцора? Стройным и гибким телом, которое играло со мной в прятки, то проявляясь под туникой, то исчезая за ней? Мне стало очевидно: Ревекка была женщиной из женщин, все они воплотились в ней, но она превосходила их всех, она была единственной, она была Женщиной.

Мне даже не пришлось ухаживать за ней. За меня говорили глаза… Думаю, она полюбила меня с первого взгляда, который я бросил на нее. Мы сразу признали друг друга.

Наши семьи быстро подметили нашу страсть и поощряли нас. Ревекка была не из Назарета. Она жила в Наине, в семье богатых оружейников. Моя мать пролила слезу радости, когда увидела, что я потратил свои сбережения на покупку золотой брошки: наконец у ее сына появились те же желания, что и у всех остальных.

Однажды вечером я решил объясниться Ревекке в любви.

Я повел ее в харчевню на берегу реки. Там на прохладной террасе под липами, освещенной масляными лампами, влюбленных ждали уставленные яствами столы.

Догадываясь о моих намерениях, Ревекка нарядилась ярче обычного. Драгоценности обрамляли ее лицо, словно крохотные лампады, предназначенные освещать ее, и только ее.

— Подайте, пожалуйста!

Старик и ребенок в лохмотьях тянули к нам грязные мозолистые ладони.

— Подайте, пожалуйста! Я раздраженно вздохнул.

— Придите попозже, — сухо сказала Ревекка. Старик и ребенок с почтительным поклоном отошли в сторону.

Наш стол начали накрывать. Пища была прекрасной, рыба и мясо, украшенные зеленью, создавали праздничное настроение.

Старик и ребенок сидели на берегу реки и с завистью смотрели, как мы пируем. Старика гнали все присутствующие, но он запомнил слова, сорвавшиеся с уст Ревекки, которая велела подойти позже. Он в нетерпении ждал знака, чтобы приблизиться. Его слезящиеся глаза раздражали меня, и я напрягал шею, чтобы не смотреть в его сторону.

Ревекка пила вино и словно купалась в счастье. Она смеялась каждой моей реплике. А я, вовлеченный в это любовное опьянение, считал, что мы отныне стали центром мира, что еще никогда на земле не было столь юной, столь живой, столь прекрасной пары, как мы двое в этот вечер.

В конце ужина я подарил Ревекке брошь. Очаровала ли ее драгоценность или мой поступок? Из ее глаз потекли слезы.

— Я безмерно счастлива, — с трудом произнесла она.

Расплакался и я. И эти объединяющие нас слезы бросили нас друг к другу, мы обнялись, мечтая о том, чтобы заняться любовью.

— Подайте, пожалуйста.

Голодные старик и ребенок вернулись и снова тянули к нам руки. Ревекка зло вскрикнула и позвала хозяина. Она был а возмущена тем, что нельзя спокойно поужинать. Я трусливо поддакивал ей. В это мгновение я мечтал только о Ревекке, о ее прекрасном теле, которое желал сжимать в объятиях.

Хозяин харчевни, вооружившись тряпкой, прогнал старика с ребенком.

Ревекка улыбнулась мне.

Голодные старик и ребенок растаяли в ночи.

Я посмотрел на тарелки, полные недоеденных яств, глянул на золотую брошь, подаренную мной Ревекке, подумал о нашем счастье и лишился дара речи.

Меня вдруг охватил ледяной холод.

— Я провожу тебя.

На следующее утро я разорвал помолвку.

В глазах всех окружающих я был неправ. Но я никому ничего не объяснил, даже не уступил мольбам матери. А тем более мольбам Ревекки.

Истина состояла в том, что в тот вечер на берегу реки в эйфории влюбленности, которая толкала нас друг к другу, заставляя забыть о нищете, я понял, как глубоко эгоистично счастье. Счастье обособляет, загоняет в замкнутое помещение, заставляет закрыть ставни, забыть о других, возводит непреодолимые степи. Счастье заставляет видеть мир не таким, какой он есть, и в этот вечер счастье показалось мне невыносимым.

Счастью я предпочел любовь. Но не ту любовь, которую испытывал к Ревекке, любовь исключительную, которую с яростью ставил превыше всего. Я больше не хотел любви частной, я желал всеобщей любви. Я должен был сохранить любовь к несчастному старику и голодному ребенку. Я должен был сохранить любовь для тех, кто не был столь прекрасен, столь остроумен, столь интересен, чтобы привлекать к себе остальных людей. Я должен был сохранить любовь к тем, кого не любили.

Я не был создан для счастья. А не будучи создан для счастья, не был создан и для женщин. Ревекка невольно преподала мне урок. Через полгода она вышла замуж за красивого земледельца из Наина, став ему мерной, любящей женой.

— Бедный мальчик, как можно быть таким умным и делать такие глупости? — повторяла моя мать. — Я совсем не понимаю тебя.

— Мама, я не создан для обычной жизни.

— А для чего ты создан, Боже, для чего? Если бы отец твой был с нами… Чего ты хочешь?

— Не знаю. Ничего серьезного не произошло. Брак не был моей судьбой.

— И какова же твоя судьба, бедный мой мальчик? Какова она? Если бы твой отец был с нами…

Был бы я в этом саду, надеясь на смерть и страшась ее, останься в живых отец? Решился бы я?

Продолжая заниматься плотницким делом, я стал в Назарете своего рода мудрецом, к которому втайне от рабби приходили за советом люди, когда не знали, как поступить. Я помогал сельчанам выбираться из ситуаций, в которые они попадали.

Мойша, мой друг Мойша, с которым я не расставался с детства, потерял старшего сына. В нашей деревне редко видели мужчину, оплакивающего своего ребенка, ибо отцы, зная мимолетность жизни, старались не очень привязываться к своим отпрыскам в первые годы их жизни.

Потрясенный Мойша укрылся в моей мастерской.

— Почему он? Ему было всего семь лет.

Бедный Мойша, зажмуривший глаза в попытке сдержать слезы, мой маленький Мойша, страдавший так, словно волосы на его голове обратились в иглы и пронзили череп. Он не мог смириться с этой смертью, он бунтовал.

— Почему он? Почему такой юный? Он даже не согрешил, он не успел. Это несправедливо.

Несправедливость… Его разум страдал: он хотел понять, но был не в силах осознать произошедшее.

— Почему Бог забрал его? Может ли существовать Бог, который забирает детей?

Я с нежностью успокаивал Мойшу:

— Не пытайся понять непонятное. Чтобы выжить в этом мире, надо отказаться от понимания того, что выше тебя. Нет, смерть не несправедлива, поскольку ты не знаешь, что такое смерть. Тебе известно только го, что она лишила тебя сына. Но где он? Что он чувствует? Не надо возмущаться: успокойся, перестань рассуждать, надейся. Ты не знаешь и никогда не узнаешь, как мыслит Бог. Ты знаешь только то, что Бог любит нас.

— Это — несправедливая любовь.

— А что такое справедливость? Разве она одинакова для всех? Бог наделяет нас всех в равной степени жизнью, а потом смертью. Все остальное зависит от людей и обстоятельств.

Я не смог его убедить. Он больше не хотел верить в Бога. Он слишком остро ощущал боль, чтобы верить.

Перед лицом зла его вера отступала. Он ежедневно возвращался ко мне в мастерскую, плакал, возмущался, иногда раздражался, видя мое спокойствие.

— Но почему же ты ничего не испытываешь? А ведь ты плакал, когда умер твой отец. О чем ты тогда думал?

— Когда ушел папа, я сказал себе, что нельзя терять ни единого часа, чтобы любить тех, кого я люблю. Я не мог отложить это чувство на завтра. Нет, Мойша, я страдаю перед лицом зла, но страдание не может быть поводом для ненависти, оно — повод для любви.

Он поднял на меня глаза. Похоже, он наконец услышал меня. И я продолжил:

— Твой старший сын умер? Полюби его еще больше. Полюби всех остальных, тех, кто у тебя остался, скажи им о своей любви. И поспеши. Единственное, чему нас учит смерть: спешите любить.

С этого дня Мойша перестал плакать. Конечно, он не перестал сожалеть о покойном, но обратил свою боль в привязанность. Ничто не может устранить печали. Но истинное сердце обращает печаль в благотворное чувство.

Прошло несколько лет. Мне казалось, что я наконец обрел свое место в жизни. Мои столы, стулья и рамы не стали лучше, но советы мои стали мудрее. Я нес мир в души односельчан.

В это время под тяжестью лет угас старый рабби Исаак, и Иерусалимский Храм прислал нам нового раввина, Наума, большого знатока Священного Писания. Через несколько недель он понял, что в деревне слушают не только его. Он потребовал, чтобы ему передали мои слова, и, разъяренный, ворвался в мою мастерскую:

— Кто ты такой, чтобы считать себя вправе говорить о Священном Писании! Кто ты такой, чтобы давать советы другим? Ты учился в школе раввинов? соблюдал ли ты Священное Писание, как соблюдаем его мы?

— Но советы даю не я, а свет из глубины моих молитв.

— Как ты осмеливаешься богохульствовать? Ты умеешь только стругать доски, а собираешься стать поводырем для других. Ты не можешь говорить от имени Священного Писания, а тем более от имени Бога! Храм осуждает нечестивцев вроде тебя. В Иерусалиме тебя бы уже давно забили камнями!

Наум напугал меня.

Два дня я держал мастерскую закрытой, а сам отправлялся в дальние, одинокие прогулки.

Наум, несомненно, был прав: незаметно, не отдания себе отчета, я стал духовным наставником жителей деревни, провозглашая мораль, примиряя, гася справедливый гнев, вещая от имени Бога… Я воздействовал на души людей так естественно, что даже не задумывался об исключительной сложности подобно-

го труда, и молодой рабби справедливо упрекнул меня в том, что я по неведению впал в грех ослепления и гордыни!

Быть побитым камнями! Наум был прав. Моя странность, мое противостояние Храму могли закончиться смертью под градом камней. Он угрожал мне. И я испугался.

Ни он, ни я еще не знали двух вещей: того, что я возжелаю этой смерти, и того, что римляне принесут в Иерусалим новую пытку — пытку распятием. И завтра мне предстоит умирать на скрещенных досках.

— Тебе известно, что все только и говорят о твоем родственнике Иоханане?

Глаза матери блестели.

— О котором?

— О сыне Елизаветы, моей двоюродной сестры, ты же знаешь… Говорят, он наделен пророческим даром.

Ее слова меня не интересовали. Я истощил все свое любопытство по отношению к лжепророкам и лжемессиям. Я пытался найти в жизни свое собственное место. И молодой рабби вновь поставил передо мной вопрос выбора.

Но мать не отступала. Было ли это из интереса к религии или по причине семейной гордости? Она тоже только и говорила об этом родственнике.

— Иоханан обосновался на берегу Иордана и смывает грехи людей, которые приходят к нему, окуная их с головой в воду. Поэтому его еще называют Иохананом Омывающим.

Я вновь открыл мастерскую. Однако никто не осмеливался теперь приходить ко мне даже за досками. Наум запугал всех.

Но мало-помалу люди стали встречаться со мной тайно. Они хотели, как и прежде, говорить со мной. Мы собирались в конце дня далеко от деревни, около озера. Там у меня возникало ощущение, что мир принимает нас в свои объятия, что я улавливаю в лиловых водах сумерек умиротворяющее молчание Бога, которое таится в глубине молитвы, когда ты вздымаешь две сомкнутые руки к усыпанному звездами небу.

Наум узнал об этом и вновь с яростью обрушился на меня.

Он был прав.

Разве не стал я воплощением тщеславия? Разве правильно было утверждать, что истина во мне, а не в Священном Писании? Можно ли доверять только себе? Я нуждался в очищении, я нуждался в помощи, в поводыре, даже в учителе. Мне надо было встретиться с Иохананом, чтобы очиститься от грехов.

Я отправился в путь вдоль извилистого русла Иордана.

Иоханан Омывающий обосновался в Вифании. Чем ближе была цель, тем больше дорога заполнялась паломниками, поток людей тек быстрее, чем река. Они шли отовсюду, из Дамаска, из Вавилона, из Иерусалима и из Идумеи.

В ущельях нижнего течения Иордана стихийно возник лагерь: там стояли шатры, горели костры, там размещались целыми семьями, жили сотни мужчин и женщин.

Иоханан Омывающий стоял по колени в воде, расставив ноги. Его силуэт вырисовывался на фоне скал, зажимавших реку.

Длинные очереди палом пиков спокойно и безмолвно тянулись вдоль берега. Над водами раздавались лишь хриплые крики каких-то птиц.

Иоханан напоминал карикатуру на пророка: слишком худой, слишком бородатый, со слишком взъерошенными волосами, в грязной одежде из верблюжьего волоса. Вокруг него с жужжанием роились полчища мух, привлеченных ужасным зловонием. Его невероятно большие глаза смущали своей неподвижностью. Его грубость казалась такой вызывающей, что отдавала бахвальством. Я почувствовал себя униженным, я видел пародию на все то, к чему стремился, жалкое подобие моих самых высоких у стремлений.

Я внимательно оглядел толпу паломников, пришедших очиститься, пока не наступил вечер. Удивительно, но там были не только иудеи, но и римляне, сирийские наемники, иными словами, люди, никогда не читавшие Тору, ничего не знавшие о нашем Священном Писании. Что они искали здесь? Что мог им пообещать Омывающий из того, чего им не давала собственная религия?

Я приблизился к двум паломникам, которые ожидали на берегу своей очереди.

— Я пошел, — сказал толстяк.

— А я не пойду, — ответил худой. — И вообще не понимаю, почему должен очищаться от грехов, я во всем соблюдаю наш закон.

— Несчастные! Колодези самомнения и грязи!

До нас донесся громоподобный голос Иоханана Омывающего. У него, должно быть, был очень тонкий слух, ибо, несомненно, он расслышал их спор, несмотря на шум речной воды.

Иоханан вопил, обращаясь к худому:

— Гадючье отродье! Грязная свинья! Считаешь себя чистым, потому что придерживаешься пустых формулировок Закона. Недостаточно мыть руки перед каждой едой и соблюдать субботу, чтобы охранить себя от греха. Только покаявшись сердцем, ты можешь добиться прощения своего греха.

Эти речи укололи меня, словно жало слепня. Разве не так мыслил и я долгие годы, оставаясь в полном одиночестве?

Иоханан Омывающий продолжал кричать, и его длинное худое тело сотрясалось от ярости. Чувствовалось, что он обладает неистощимыми запасами гнева, и гнев усиливался от ощущения греховности окружающих. Мне сразу стало ясно, что пророком Иоханан не был, но человеком прямодушным, несомненно, был.

Худой паломник не ожидал такого потока ядовитой ругани и смущенно глядел на толстяка, не зная, как поступить.

— Подойди! — прокричал Иоханан.

Человек вступил в воду и сделал несколько шагов.

— Голым! Голым, как ты вышел из чрева своей матери!

Худой, сам не зная почему, подчинился, сбросил одежды и подошел к Иоханану голым, как новорожденный.

Иоханан возложил громадную ладонь ему на голову. Он впился в глаза худого, словно взглядом забивал в него гвоздь.

— Покайся в грехах! Возжелай добра. Возжелай прощения. Иначе…

Что лишило воли мужчину — страх, покорность, искренность? Но показалось, что он сердечно покаялся, и Иоханан через несколько секунд решительно окунул его в воду. Он продержал его голову под водой достаточно долго, ибо на поверхности появились пузыри, потом вытащил задыхающегося человека на воздух.

— Иди. Ты прощен.

Едва не утонувший человек, покачиваясь, выбрался на берег. Оказавшись на суше, он рухнул на землю, уронил голову на колени и зарыдал.

Толстяк бросился утешать его, но худой поднял голову и прошептал:

— Спасибо, Господи, спасибо… Спасибо за отпущение моих грехов. Я действительно был нечист.

Сумеречное небо стало фиолетовым. Иоханан Омывающий удалился в свою пещеру, где проводил ночи. Позже в лагере, когда мы сидели вокруг костра, мне сказали, что он пил только воду и ничего не ел. Я восхищался силой его духа, ибо ощущал, что не могу обойтись без мяса, хлеба и вина.

— Почему такой святой человек, как он, облачен в одежду из верблюжьего волоса? — воскликнул один паломник. — Верблюд — животное нечистое, как свинья или кролик! Это противоречит Закону!

Я видел, что даже самые ярые его поклонники, казалось, не понимали главного послания Иоханана: соблюдение не буквы Закона, а его духа делает сердце чистым. Тогда же я познакомился с Андреем и Симоном, его юными учениками. Мы долго говорили об Иоханане, о его учении, которое порывало с Храмом, что ставило Иоханана в трудное положение. Мы сравнивали его с кумранскими отшельниками, с ессеями, которые тоже очищали от грехов.

Утром я устроился у самой воды на камне, откуда мог наблюдать за Иохананом, оставаясь невидимым для него.

Вначале он потребовал, чтобы от грехов очистились чужеземцы.

— Подходите, римляне. А вы, иудеи, слушайте и постарайтесь извлечь урок. Быть иудеем вовсе не означает, что вы обязательно будете спасены. Не ограничивайтесь повторением «я — сын Авраамов», ибо Бог может родить сыновей Авраамовых в любой стране и даже из камней.

Пятеро римских солдат приблизились к нему:

— Что мы должны делать?

— Не грабьте и не вымогайте. Довольствуйтесь своим жалованьем.

Потом он принял мытарей:

— Не требуйте больше того, что вам положено. Потом сказал богатым горожанам:

— Тот, у кого две рубашки, пусть поделится с тем, у кого нет ни одной. У кого есть пища, пусть поступает так же.

Когда солнце стояло в зените, появились люди из Иерусалима. Храм послал жрецов и левитов, чтобы разузнать об Иоханане.

— Кто ты?

— Меня называют Иоханан Омывающий.

— Говорят, что ты воскресший пророк Илия.

— Говорят. Но я никогда этого не утверждал.

— Некоторые говорят, что ты — Мессия, провозглашенный Священным Писанием.

— ,Я — не Мессия, а тот, кто возвещает о нем. Я голос, вещающий в пустыне: «Проложите путь к Господу, прямыми сделайте Его тропы».

— Значит, ты не утверждаешь, что ты Мессия?

— Я недостоин даже сандалии его нести. Когда он явится, справедливость восторжествует и отмщение свершится. Он провеет зерно на току: пшеницу соберет в закрома, а мякину сожжет в огне неугасимом.

— Но если ты не Мессия и не Илия, почему ты погружаешь людей в воду? Кто дал тебе право смывать наши грехи?

— Я — предтеча Христа. Он грядет. Среди вас находится тот, кто грядет и перед кем я отступлю сегодня вечером.

Люди на берегу переглянулись: каждый спросил себя, следовало ли истолковать слова Иоханана как пророчество, ведь они означали, что Мессия уже находится на берегу Иордана.

— Я только разведчик, которому поручено расчистить дорогу Царю, открыв путь к покаянию. Но он грядет, он вскоре будет здесь, он, сын Бога, возвещенный пророком Даниилом.

На берегу никто не шелохнулся и не двинулся вперед, и все решили, что это просто красивые речи. А я ощутил легкое недомогание: мне на мгновение показалось, что, несмотря на расстояние, Иоханан Омывающий устремил свой пронзительный взгляд на меня.

Успокоенные его словами посланцы Храма ушли в Иерусалим: этот Иоханан был просто очередным безопасным провидцем. Пока он будет стоять в своем болоте и погружать паломников в воду, он не станет оспаривать власть у сильных мира сего. Не стоило обращать внимание на пророков, будь то омывающие или кумранские отшельники.

На небе появилось облако, и я решительно вступил в воду, чтобы Иоханан очистил меня от грехов. Видя, что я иду к нему, Иоханан нахмурил брови:

— Я тебя знаю.

— Я — твой родственник, сын Мириам, родственницы твоей матери Елизаветы. Я пришел из Назарета.

Он еще сильнее нахмурился, словно не понимал меня. Я медленно повторил:

— Ты узнаешь меня, потому что я твой родственник.

— Я узнаю тебя как избранника Бога.

Его удивили собственные слова. Он глядел на меня, явно испытывая смущение. И вдруг закричал, чтобы каждый мог расслышать:

— Вот — Агнец Божий, который искупит грехи всего мира.

Он прокричал эти слова с такой убежденностью, что я онемел. Я чувствовал, что толпа на берегу застыла в неподвижности, наблюдая за этой сценой. Взгляды людей впились в меня. Я не знал, что сказать и что сделать. И быстро прошептал:

— Омой меня быстрее, и покончим с этим. Но Иоханан возмущенно воскликнул:

— Это я нуждаюсь в том, чтобы ты омыл меня! Я призывал тебя всей душой, и ты явился ко мне! Я люблю тебя.

Это было слишком. Ноги мои подкосились, я оступился, и Иоханан на руках вынес меня на берег. Там мною занялись Андрей и Симон, пытаясь отогнать толпу, которая хотела у знать, кто я такой. Женщины говорили, что в момент, когда я потерял сознание, с неба спустился голубь и сел на мое чело.

Я этого не видел.

И, сказать по правде, здесь все и началось…

Прекрасная и глупая синяя ночь. Невероятное безмолвие.

Ожидание опустошает меня. Я предпочел бы говорить, сражаться, действовать… А вместо этого поворачиваю голову, вслушиваясь в малейший шум, надеясь уловить бряцание оружия. Нет. я не спешу умирать, но хочу, чтобы окончилось ожидание. Лучше смерть, чем агония. Почему солдаты не спешат? Так ли долго идти от Храма до Масличной горы…

У лис есть норы, у птиц — гнезда, а мне негде преклонить голову.

Когда я очнулся, Андрей и Симон засыпали меня вопросами. Кто я? Что делаю здесь? Почему Иоханан объявил меня Избранным? Почему я притворялся простым паломником? Могут ли они последовать за мной? Посвятить мне свою жизнь?

— Я — никто. Я не понимаю, что сказал Иоханан. Я всего лишь плохой плотник и плохой верующий, который пришел из Назарета.

— Ты родился в Назарете?

— Нет. На самом деле я родился в Вифлееме, но это долгая история…

— Так было записано, Михей возвестил: «Владыка Израиля явится из Вифлеема».

— Вы ошибаетесь.

— Ты — потомок Давида?

— Нет.

— Ты уверен в этом?

— Не знаю… Есть старая легенда в семье… что… Но нет, будем серьезными! Знаете ли вы хоть одну семью в Палестине, которая бы не утверждала, что прямо происходит от Давида?

— Итак, это ты: Избранник — из колена Давидова.

— Вы все перепутали!

— Чему ты нас будешь учить?

— Ничему. Совершенно ничему.

— Ты считаешь, что мы недостойны тебя?

— Я этого не говорил.

Оставалось сделать одно: уйти.

Я должен был бежать пустой болтовни, я не желал подвергаться какому-либо давлению. Тридцать лет все, кроме меня, имели свое собственное мнение о моей судьбе. Погребенный под грузом советов, заблудившийся среди сотни дорог, очень набожный для одних и безбожник для других, признанный, отвергнутый, загнанный, арестованный, задержанный, обожаемый, оскорбленный, оболганный, почитаемый, выслушиваемый, презираемый, я перестал быть человеком, а превратился в пустую харчевню на перекрестке множества дорог, куда каждый являлся со своим характером, своим багажом и своими убеждениями. Я стал эхом чужих голосов.

И я бежал.

Я скрылся среди невозделанных земель, где не было людей, где природная растительность дика и бедна, где редки источники воды. Я ушел туда, где не рисковал с кем-либо встретиться.

В пустыне я желал встречи лишь с самим собой. Я надеялся понять себя среди абсолютного безлюдия. Если я кто-то или что-то, я должен был это узнать.

Вначале я ничего в себе не находил. Я испытывал раздражение, усталость, голод, страх перед завтрашним днем… Но уже через несколько дней грязь, накопившаяся за последние недели, растрескалась и осыпалась, привычная воздержанность вернулась, я вновь превратился в ребенка из Назарета, окунулся в чистое ожидание жизни, обрел любовь к каждому мгновению, восхищение перед всем сущим. Я почувствовал себя лучше, но был разочарован. Человек, существует ли он в действительности? Неужели, срывая лохмотья взрослого человека, обращаешься в ребенка? Неужели годы добавляют лишь волосы, бороду, заботы, ссоры, искушения, шрамы, усталость, похоть и ничего больше?

И тогда состоялось мое падение.

Падение, опрокинувшее всю мою жизнь.

Я падал, не двигаясь с места.

Я сидел на вершине высокого лысого холма. И мог видеть вокруг себя лишь пространство. Единственным событием, которое я ощущал, было течение времени. Я погрузился в умиротворяющую скуку. Я положил ладони на колени и вдруг, даже не шелохнувшись, начал падать…

Я падал…

Я падал…

Я падал…

Я обрушился внутрь самого себя. Разве мог я предполагать, что существуют такие крутые обрывы, головокружительные пропасти, глубины внутри человеческого тела? Я летел в пустоту.

И чем быстрее я падал, тем громче кричал. Но скорость гасила мой крик.

Потом я ощутил, что полет замедлился. Я становился невесомым, сливаясь с воздухом. И сам становился воздухом.

Ускорение тормозило меня. Падение делало легче.

И я воспарил.

Преображение медленно завершилось. Это был я, и это был не я. У меня было тело, и у меня его не было. Я продолжал мыслить, но я перестал говорить «я».

Я окунулся в океан света. Тут было тепло. Тут я понимал все. Тут я ощущал абсолютную веру. Я спустился в кузницу жизни, в центр, в очаг, туда, где все соединяется, образуя единое целое. Внутри себя я нашел не себя, а нечто большее, чем я, более значимое, чем я, море кипящей лавы, бесконечную и постоянно меняющуюся первопричину, в которой не различал ни слова, ни голоса, ни речей, а был охвачен новым ощущением, ужасающим, необъятным, единым и неистощимым. В меня вселилось чувство всеобщей справедливости.

Сухой шорох бегущей ящерицы вернул меня на землю. В одно мгновение я всплыл после бесконечного падения и был вырван из сердца Земли. Сколько времени промчалось? Мирная ночь окружала меня, даруя отдых выжженному песку, жаждущим травам, словно вознаграждая их за дневное пекло.

Мне было хорошо. Я уже не ощущал ни жажды, ни голода. Напряженность перестала терзать меня. Я ощущал, что насытился духовно.

Я не нашел себя в глубине пустыни. Нет. Я нашел Бога.

И с того часа я ежедневно совершал это путешествие внутрь самого себя. Я карабкался наверх и нырял в глубины своего существа. Мне надо было разгадать тайну.

И каждый раз я попадал в океан нестерпимого све-та, бросался в его объятия и проводил в этих объятиях бесчисленное количество часов.

Я вспоминал, что когда-то бегло улавливал этот свет, когда молился ребенком, или подмечал его в чьем-то взгляде, а теперь я знал, что свет этот держит и объединяет мир, но никогда не думал, что он достижим. Во мне было больше, чем просто я, нечто целое, которое не было мною, но не было мне чуждо. Во мне скрывалось нечто большее, что составляло мою суть, нечто неведомое, от которого исходят все знания, нечто непонятное, которое дает возможность понять все, мекая целостность, от которой я происхожу. Во мне был Отец, чьим Сыном я являюсь.

На тридцать девятый день пребывания в пустыне я решил вернуться к людям. Я обрел больше, чем надеялся обрести. Но когда подходил к прохладной, укрытой тенью реке Иордан, увидел на земле мертвую змею. Пасть ее была открыта, змея уже разлагалась, привлекая к себе полчища муравьев, но ее желтые мертвые глаза словно лучились ядовитой усмешкой.

Меня вдруг поразила страшная мысль: а если меня искушал дьявол? А если я все тридцать девять дней витал среди иллюзий, порожденных сатаной? А если переполнявшая меня сила была силой Зла?

Мне следовало провести в пустыне сороковую ночь.

И это была ночь, когда опрокинулись все мои воззрения. То, что казалось мне ясным, вдруг затягивалось туманом. Там, где я видел добро, я подмечал зло. Когда мне казалось, что я ощущаю свой долг, в мою душу закрадывалось подозрение в собственном тщеславии, высокомерии, гибельной гордыне! Как я мог поверить, что был связан с Богом? Не была ли эта вера безумием? Откуда во мне могло возникнуть чувство понимания того, что праведно, и того, что неправедно? Не было ли новое знание иллюзией? Как я мог присвоить себе право говорить от имени Бога? Не было ли это притязанием на верховную власть? Не встану ли я, выйдя из пустыни, на путь обмана, увлекая за собой других в пучину постоянной лжи?

Я не получил ответа на свои вопросы. Но утром сорокового дня я наконец пришел к согласию с самим собой.

Суть соглашения была в том, что я поверил: мои погружения, тяжкие размышления вели меня к Богу, а не к сатане. Суть была в том, что я поверил: мне предстоит совершить что-то хорошее. Суть была в том, что я поверил в себя.

Я тогда не знал, что последующие события заставят меня пойти на безумную сделку, сделку, которая этой ночью и в этом саду принудит меня ждать и даже желать собственной смерти.

Поначалу у меня не возникло никаких предчувствий. Я присоединился к паломникам на берегу Иордана, ощущая законное право говорить с той мудростью, которую я обрел в своих молитвах. В лагере меня ждали Андрей и Симон. Когда я появился перед ними, Симон улыбнулся и воскликнул, словно проверяя меня: — Кто ты?

— А как ты думаешь? — Ты посланец Бога? — Ты сказал.

Нам было достаточно этих слов. Мы обнялись, потом Иоханан Омывающий еще раз нарек меня моим именем. Он попросил Андрея и Симона, своих любимых учеников, расстаться с ним и последовать за мной, ибо он верил в меня. Я знал, что ступаю на неведомый путь, и я ступил на него без малейших колебаний.

Те времена были самыми счастливыми и волнующими в моей жизни. Меня опьяняли тайны, которые Бог доверил мне в часы размышлений, и я старался ежедневно передавать их другим. Я радовался, что сумел их познать, но еще не подозревал о последствиях.

Мы с Андреем и Симоном шли по зеленой, свежей, плодородной Галилее. Мы жили, не заботясь о завтрашнем дне, спали под открытым небом, питались тем, что срывали наши руки с деревьев, или тем, что протягивали нам руки людей. Бог помог нам обрести беззаботность.

Когда возникали трудности, я удалялся, укрывался за скалой или за фиговым деревом и погружался в обретенный мною колодезь откровения. И всегда возвращался если не с готовым ответом, то с ощущением, что ответ будет мне подсказан.

Я поменял игральные карты мира. И увидел игру изнутри. Люди играли плохо: надеясь на выигрыш, они использовали крапленые карты. Силу. Власть. Деньги. Я любил лишь исключенных из их глупой игры, неприспособленных, тех, кого игра выбрасывала прочь и кто не решался вернуться: бедняков, добрых людей, увечных, женщин, изгоев.

Моим идеалом стала бедность, а бедняки — моими братьями. Они не пытались оправдать свои беды нуждой, желая спрятаться от жизни. Нет, они любили жизнь, они доверяли ей, вручали ей себя. Ибо знали: всегда найдется прохожий, который даст монету или кусок хлеба. Этой вере мы поклонялись. Андрей, Симон и я стали бродягами-бедняками, которые получали милостыню, а лишнее тут же раздавали нуждающимся. Ибо считали, что нам принадлежит только то, что удовлетворяет наши нужды. Остальное было излишеством; мы не имели на него никакого права.

В нашем преображении было столько радости, что мы привлекали на свою сторону новых молодых людей, и наша группа росла. Некоторые из них возмущались тем, что я обращаюсь к женщинам напрямую и желаю, чтобы они сопровождали нас. Ибо, спускаясь в колодезь любви, я обнаружил, что добродетели, которыми наделил меня Бог, наставляя на путь истинный, были добродетелями женскими. Отец говорил со мной, как мать. Он указывал мне на безымянных героинь, на тех, в ком он воплощался, на всех дарительниц жизни, дарительниц любви, на тех, кто омывает плоть ребенка, успокаивает его, наполняет голодные рты, на вечных тружениц, создающих уют, чистоту, на чаровниц, рождающих удовольствие, на скромниц из скромниц, на воительниц быта, на нежных и заботливых красавиц, которые врачуют наши раны и помогают забыть об огорчениях. Мужчины охраняют врата общества, которое порождает смерть и множит ненависть. Женщины охраняют врата природы, которая творит жизнь и требует любви. Но мои ученики, истинные самцы земли Израилевой, с трудом соглашались с тем, что женщины без принуждения и раздумий делают то, что требует от мужчин тяжких трудов. Они терпели мои встречи с женщинами и толпами тех, кто нас сопровождал, но не доверяли им. Несомненно, недоверие их происходило от их желания.

Я наблюдал за теми, кто вливался в нашу группу и кто отказывался присоединяться к нам. Наблюдая за теми, кто был наделен могуществом и кто ценил людей по корыстным соображениям, я обнаружил, что они обладают способностью, которой я был лишен: способностью бить человека по лицу. Когда мытарь терзал семью должников, его собственный интерес позволял ему унижать и топтать других. Я лишен такой способности. Стоя лицом к лицу с человеком, я вижу в нем только человека; я не могу смотреть на него, не ощущая всех тягот его жизни, его высказанных или невысказанных страданий, его надежд, всего, что образует, оживляет и обновляет его черты. Часто, глядя на человека, я вижу больше, чем человека. Я вижу ребенка, каким он когда-то был, и старика, каким он скоро станет, всю его изменчивую и хрупкую жизнь.

Ничто не может сравниться с невинной радостью первых месяцев скитаний. Мы расчищаем путь. Мы изобретаем новый образ жизни. Мы уничтожаем недоверие. Мы можем только давать или принимать. Мы свободны. Мы отправляемся в плавание в открытое море.

В глазах всесильных мы слабые люди. Они оставляют нас в покое, ибо с нами не нужно считаться. Они ошибаются: в одиночку мы можем лишь прятаться от мира; объединившись, мы сможем его преобразить.

Мы продолжали скитаться по дорогам в поисках сокровищ, которые нельзя купить за деньги, и наши скитания привели нас в Назарет.

Я с радостью встретился с матерью, но отказался останавливаться в родном доме. Я продолжал жить под открытым небом среди друзей, получая пищу по доброй воле назаретян и беседуя с каждым..

Мать и братья призвали меня в дом. Младший брат был в ярости.

— Иешуа, ты позоришь нас! Ты покинул отцовскую мастерскую, не предупредив никого, чтобы стать странствующим проповедником. Но ты спишь под открытым небом, ты побираешься в собственной деревне, где все тебя знают, где живем мы, где мы работаем. Что подумают о нас? Образумься!

— Я не буду менять свою жизнь.

— Если ты больше не можешь работать, то по крайней мере можешь есть и спать дома, не так ли? — А мои друзья?

— Вот-вот, поговорим о твоих друзьях. Сборище бродяг, никчемных, бесполезных людей и падших женщин! Таких здесь никогда не было. Лучше будет, если они уйдут.

— С ними уйду и я.

— Ты хочешь окончательно нас унизить?

Брат мой дал мне пощечину. Он сам поразился своей гневной вспышке, и вдруг на лице разъяренного взрослого человека я увидел волнение ребенка, который набедокурил, а теперь спрашивает себя, какого наказания ждать от старшего.

Я подошел ближе и сказал:

— Ударь и по левой щеке.

Его ноздри затрепетали от ярости. Я бросил ему вызов, и он готовился нанести удар, когда я подставил ему левую щеку, показывая, что готов стерпеть его гнев.

Он издал яростный вопль, сжал кулаки и выбежал из комнаты. Остальные братья и сестры принялись поносить меня, словно, подставив вторую щеку, я нанес оскорбление брату, ударившему меня.

А я просто применил на деле знание, почерпнутое в путешествиях в бездонный колодезь: возлюби другого до такой степени, чтобы принять даже его глупость. Ответить насилием на насилие, использовать правило: око за око, зуб за зуб — значит лишь умножить зло, хуже того, Возвести зло в закон. Ответить любовью на насилие — значит погасить насилие, ибо в противном случае перед носом насильника возникает зеркало, в котором отражается его ненавидящее, перекошенное, уродливое лицо. Брат же увидел лицо любви и бежал.

— Замолчите все и оставьте меня наедине с Иешуа.

Они подчинились и оставили меня с матерью. Она бросилась мне на шею и долго плакала. Я нежно обнимал ее, зная, что слезы зачастую предшествуют словам откровения.

— Иешуа, мой Иешуа, я ходила слушать тебя, и меня охватило беспокойство. Я перестала понимать тебя. Ты постоянно говоришь о своем отце, повторяешь его слова, но ты ведь так мало знал его.

— Мама, отец, о котором я говорю, есть Бог. Я спрашиваю его совета, когда уединяюсь для размышлений.

— Но почему ты говоришь «мой отец»?

— Потому что он мой отец, как и твой, как отец всех нас.

— Ты говоришь общими словами. Ты даешь общие советы. Ты говоришь, что надо любить всех, но ты хоть любишь свою мать?

— Совсем нетрудно любить тех, кто любит тебя.

— Ответь. Без общих слов! Ответь.

— Да. Я люблю тебя, мама. И сестер, и братьев. Но еще больше надо любить тех, кто нас не любит. Даже врагов.

— Тогда наберись сил, поскольку врагов у тебя будет множество! Ты понимаешь, куда идешь? Какую жизнь уготовил себе?

— Моя жизнь меня не интересует. Меня интересует жизнь вообще. Как с ней быть. Я не хочу жить ради себя и умирать ради себя.

— Как! У тебя нет своей личной мечты?

— Никакой. Я только свидетельствую. Я сообщаю другим то, что нахожу в своих размышлениях.

— Другие! Другие! Подумай вначале о себе! Ты приводишь в отчаяние свою мать. Я хочу, чтобы тебе удалась собственная жизнь!

— Мама, в глубине себя я нахожу не себя.

Она снова заплакала. Но это были уже другие слезы; в них было больше согласия со мной. — Ты сходишь с ума, Иешуа.

— Сегодня у меня есть выбор между путем хорошего безумца и путем плохого плотника. Я предпочитаю быть хорошим безумцем.

Она рассмеялась сквозь рыдания. Слезы матери делали меня уязвимым. И я поспешил покинуть Назарет.

Неприятности начались с моими первыми чудесными исцелениями.

Я не знал, какие из дел моей жизни сохранит будущее, но не хотел, чтобы распространился слух, который уже мешает мне, которым опутаны мои ноги: мне не нужна репутация чудотворца.

Вначале я совершал чудеса, даже не отдавая себе отчета. Взгляд, слово могут лечить. Об этом известно всем, и я не первый целитель на земле Палестины. Я в детстве наблюдал за ритуалом, когда Нафанаил, деревенский целитель, являлся к больным. Надо потратить время, собрать всю энергию и целиком посвятить себя страждущему. Иногда даже впитать в себя его боль. Любой может исцелять, и мне тоже пришлось исцелять. Да, я касался ран, да, я выдерживал наполненный болью взгляд. Да, я проводил ночи у ложа умирающих. Я садился рядом с увечными и пытался руками передать им часть силы, которая кипит внутри меня; я разговаривал с ними, я пытался отыскать выход их страданиям и приглашал их молиться, искать колодезь любви в себе самом. Те, кому это удавалось, чувствовали себя лучше. У других не получалось. Конечно, я видел вставших паралитиков, прозревших слепцов, пошедших обезноженных и хромых, переставших гнить прокаженных, излечившихся от кровотечений женщин, заговоривших немых, очистившихся от демонов безумцев. Именно они остались в памяти. Но были забыты те, кто остался прикованным к ложу, ибо ни я, ни они не сумели добиться результата. У меня нет никакой силы, кроме той, которая обычно помогает распахнуть дверь, ведущую к Богу, в душе каждого человека. И даже эту дверь я не в силах распахнуть в одиночку, мне требуется помощь.

Я был вынужден спрашивать каждого больного: — У тебя есть вера? Спасает только вера. Вскоре все перестали обращать внимания на мой вопрос. В нем видели лишь формальность. Ко мне бросались, как коровы на водопой, ничего вокруг не видя.

— Вы лечите кожные болезни? — А болезненные кровотечения?

Мне задавали вопросы, словно торговцу лекарствами: а у вас есть такой-то товар? Я отвечал:

— У тебя есть вера? Спасает только вера. Тщетно. Меня превращали в кудесника. Мне не

удавалось им объяснить, что чудеса не возникали из ничего, что в них был заложен духовный смысл, что они требовали двойной веры, веры больного и веры целителя. Мне посылали бездельников, неверующих, но, даже при неудаче с девятью пациентами, десятый раздувал мою славу до невиданных размеров.

Я не хотел заниматься целительством. Я запретил ученикам приводить ко мне больных. Но как устоять перед истинным страданием? Когда хилый ребенок или бесплодная женщина лили передо мной слезы, я все же пытался что-то сделать.

Недоразумения множились. Я ни с чем не мог справиться. Мне приписывали чудеса, не имевшие ничего общего с моими исцелениями. Кто-то видел, как я умножал хлеба в порожних корзинах, наполнял вином пустые кувшины, загонял рыб в сети. Все эти вещи случились, я сам наблюдал их, но они должны были иметь естественное объяснение. Не раз я подозревал в обмане даже своих учеников… Ослепленные страстью, они способны, как любой нормальный еврей, преувеличивать в рассказах; но они преувеличивали даже в делах. Не они ли заговорили первыми обо всех этих чудесах? Не сами ли наполнили кувшины вином? Не приписали ли мне с множеством преувеличений счастливое появление косяка рыб в Тивериадском озере? Я не могу доказать, но подозреваю их. Но в чем их упрекать? Они — обычные люди, люди земли, они восхищены мною, они обожают меня и должны защищаться от наших противников, оправдываться перед своими семьями. Они читают нашу историю глазами своей страсти. Они хотят убеждать, а когда кто-то хочет убеждать, истинная вера и обман идут рука об руку. К некоторым истинам в моих речах они добавляют мелкую ложь: почему бы не воспользоваться дурными аргументами, когда не действуют добрые? Разве важно, что это чудо состоялось, а это — нет! Виноваты верующие, те, кто хочет быть обманутым.

Наша жизнь изменилась. Когда нас не преследовали несчастные и поисках чуда, нас донимали фарисеи, священники и учители Закона, считавшие, что отныне меня слышит множество ушей. Священники не воспринимали моей манеры говорить, моего способа уходить в глубины души, чтобы встретиться там с моим Отцом и вернуться с запасом неистощимой любви. Они верили лишь в писаные законы и подмечали все, что меня заставляла говорить вера, восставая против формального соблюдения обычаев. Несколько раз я исцелял в субботу, я ел в субботу, я работал в субботу. Экая важность! Суббота для человека, а не человек для субботы. Я оправдывал себя и оправдывал своих близких, но результат был один: я говорил только о любви, а плодил тысячи врагов.

— Как ты осмеливаешься говорить от имени Бога?

Новая мысль всегда проходит через мысль ложную. Фарисеи отказывались понимать меня. Они обвиняли меня в тщеславии.

— Как ты осмеливаешься говорить от имени Бога?

— Бог внутри меня.

— Богохульство! Бог — отдельно от нас, Бог един и недостижим. Тебя от Бога отделяют пропасти.

— Уверяю вас, нет. Достаточно углубиться в себя самого, как в колодезь, и…

— Богохульство!

Они следили за мной, терзали меня. Их свора неслась по следу моих сандалий. Они хулили меня, они хотели вернуть меня к слову Писания. Я не хотел раздражать их, бросать им вызов, но не был способен замалчивать истину.

После паломничества в Иерусалим на Пасху они больше не оставляли меня в покое. Они ежедневно устраивали мне новые ловушки. Большую их часть я обходил, пользуясь своим знанием текстов. Но однажды утром они загнали меня в тупик.

— Шлюха! Потаскуха! Блудница!

Они приволокли ко мне женщину, изменившую в браке. Они тащили ее, полуголую, за руки, не обращая внимания на ее страх и стыд, даже не замечая ее слез. Они тащили ее для ярмарочного развлечения, чтобы узнать, смогу ли я выйти из затруднительного положения.

Я попал в западню. Закон Израиля категоричен: невест, повинных в прелюбодеянии, надо побивать камнями, тем более это касается жен, уличенных в измене. Фарисеи и учители Закона схватили ее на месте преступления, позволив самцу удрать, а теперь собирались забить ее камнями на моих глазах. Они знали, что я не потерплю насилия. Им было важнее уличить меня в богохульстве, чем ее в измене, на которую им было наплевать.

Дрожащая, трогательная жертва, красавица в разодранных одеждах и с растрепанными волосами, стояла, помертвев от страха, между нами — мной, кто хотел ее спасти, и ими, кто хотел меня посрамить.

Чтобы сбить их с толку, я присел на корточки и принялся рисовать на песке. Мое странное поведение обескуражило их, а мне дало несколько мгновений на размышления. Затем свора вновь завопила:

— Убьем ее! Побьем ее камнями! Слышишь, назаретянин! Мы прикончим ее на твоих глазах!

Странная сцена: они угрожали мне. а не ей. Они угрожали мне ее смертью.

Я продолжал рисовать. Я дал им выблевать свою ненависть, разрядиться; я расчищал поле битвы. Но когда они решили, что я не собираюсь вмешиваться, я выпрямился и спокойно сказал:

— Пусть тот из вас, кто сам без греха, первым бросит в нее камень.

Мы стояли около Храма.

Я в упор смотрел на каждого по очереди, во взгляде моем не было любви, мои глаза горели яростью, которая обеспокоила их. Я задавал безмолвный вопрос: «Ты, ты никогда не грешил? Я видел тебя на той неделе в харчевне! А ты, как ты смеешь притворяться безгрешным, когда я видел, как ты хватал за грудь водоноску! А ты, ты считаешь, что я не знаю, какой проступок ты совершил позавчера?»

Старики отступились первыми. Они бросили камни на землю и отвернулись.

Но молодые, жаждавшие крови, не желали обращаться к своей совести.

И я с иронией посмотрел на них. Моя улыбка угрожала им наветом. Глаза мои говорили: «Я знаю всех блудниц Иудеи и Галилеи: вы не можете разыгрывать праведников передо мной. У меня все имена. Я знаю все. И могу вас изобличить».

Молодые, в свою очередь, опустили глаза. И отступили.

Но один сражался со мной. Он упрямо противостоял моему взгляду. Он был самым юным, ему должно было быть не более восемнадцати лет. Неужели в запале он считал, что ни разу не согрешил? Или он недавно женился и еще не изменял и даже не помышлял об измене? Он стоял, вытянувшись в струнку, уверенный в себе в том, что уполномочен законом убить эту женщину.

Я изменил свой взгляд. Я не бросал ему вызов, я не угрожал ему. Я тихо спросил его:

— Ты уверен, что ни разу не согрешил? Я люблю тебя, даже если ты согрешил.

Он вздрогнул. Зажмурился. Он ожидал всего, но в любви.

Друзья потянули его за рукав. Они шептали: «Не смеши людей! Ты, именно ты, не станешь утверждать что ни разу не согрешил!» Он был сломлен и позволил себя увести.

Я остался наедине с дрожащей женщиной.

Она по-прежнему испытывала страх, но это бы иной страх. Ужас смерти сменился страхом, что она чего-то не поняла.

Я улыбкой успокоил ее:

— Где твои обвинители? Никто тебя больше не обвиняет?

— Никто.

— И я не осуждаю тебя. Иди. И больше не греши.

Хитрость снова оказалась для меня спасительной Но я устал от этих ловушек. Ученики радовались моим успехам. Я отвечал им, что успех есть не что иное, как недоразумение, а количество наших врагов множилось быстрее количества друзей. Мы решили укрыться в Галилее.

Изнеможение пожирало меня: я устал говорить вещи, которые никто не хотел слышать, я устал говорить с глухими, я устал от того, что речи мои плодили глухих.

Именно тогда все более важную роль в моей жизни стал играть Иегуда Искариот.

В отличие от прочих учеников Иегуда происходил из Иудеи, а не из Галилеи. Он был образованнее других, умел читать и считать. Вскоре он стал нашим казначеем и раздавал излишки милостыни беднякам, которые встречались нам в пути. Он выделялся среди бывших рыбаков Тивериады своими манерами и городским выговором. Он, будучи жителем Иерусалима, дополнил нашу группу, внеся в нее своеобразие. Я любил беседовать с ним, и вскоре он стал моим любимым учеником.

Думаю, я ни одного человека не любил больше, чем Иегуду. С ним, и только с ним, я говорил о своем общении с Богом.

— Он всегда так близок. Так близок.

— Но он здесь только ради тебя и в тебе. А мы, мы его не находим.

— Найдете. Надо только не оставлять попыток, Иегуда.

— Я пытаюсь. Я пытаюсь каждый день. Но не обнаруживаю в себе бездонного колодезя. И не нужда-юсь в этом, поскольку живу рядом с тобой.

Он убеждал меня в том, что я поддерживаю с Богом иные отношения, чем прочие люди. Я не был раввином, ибо не находил света в священных текстах. Я не был пророком, ибо только свидетельствовал, но-ничего не предвещал. Я лишь использовал свои погружения в колодезь света, чтобы судить о мире, который. хотел обновить.

— Не прикрывай лица, Иешуа. Ты прекрасно знаешь, что все это значит. Иоханан Омывающий сказал тебе при всем народе: «Ты — Тот, о котором он объявил. Сын Бога».

— Я запрещаю тебе, Иегуда, повторять подобные глупости. Я — сын человека, а не Бога.

— А почему ты говоришь «мой Отец»?

— Хватит шуток.

— Почему ты говоришь, что находишь его в глубине себя?

— Не играй словами. Будь я Мессией, я знал бы об этом.

— Но ты знаешь. У тебя есть знания, и ты отмечен пророческими знаками, но отказываешься видеть их.

— Замолчи! Замолчи раз и навсегда.

Не думаю, что он был виновен в том, что слух так быстро распространялся. Не сомневаюсь, что слух разрастался сам собой, поскольку евреи, как всякий народ, судят о всех вещах в зависимости от своих желании и ожиданий. Слух полнился, множился, приобретал невероятные размеры, проносился над крышами Галилеи быстрее, чем весенний град: Иешуа из Назарета был Мессией, о котором возвещали священные тексты.

Я уже не мог появиться перед народом, чтобы меня не спросили:

— Ты Сын Бога?

— Кто тебе это сказал?

— Ответь. Ты действительно Мессия? — Ты сказал.

У меня не было иного ответа. Я никогда не утверждал обратного. Я ни разу не осмелился сказать, что я и есть Христос. Я мог говорить о Боге, о его свете, о собственном свете, ибо он горел в моей душе. Но не более. А остальные бессовестно обрывали мои речи. Они преувеличивали. Те, кто меня любил, — ради восхваления. Те, кто меня ненавидел, — чтобы приблизить мою гибель.

— Иегуда, умоляю тебя: постарайся остановить этот дурацкий слух. Во мне нет ничего необычного, кроме того, чем меня наделил Господь.

— Именно в этом и заключается истина, Иешуа. Говорят о том, чем наделил тебя Бог. Он избрал тебя. Он отличил тебя.

И Иегуда целыми ночами черпал поддержку в пророчествах. Он отыскивал в деталях моей жизни воплощение предсказаний пророков Иеремии, Иезекииля или Илии. Я протестовал:

— Смешно! Убого! Играя на сходстве, ты можешь отыскать подобие между любым человеком и Мессией!

Он очень хорошо знал Писание. Иногда ему удавалось поколебать меня. Но я по-прежнему сопротивлялся. И все с большим недоверием относился к исцелениям, к которым меня принуждали. Ученики, и первым среди них Иегуда, видели в них второе после пророчеств доказательство, что я и есть Мессия.

Ярость больше не покидала меня. Начало истории! было радостным и полным воодушевления после моего возвращения из пустыни, а продолжение ее вышло из-под моего контроля. Прекрасное начало осталось в далеком прошлом. Друзья и враги приписывали мне больше, чем я говорил; они наделяли меня большей силой, чем я обладал.

Именно тогда меня вызвал к себе Ирод, правитель Галилеи. Он принял меня в своем дворце, показал все свои богатства, представил придворным, а потом уединился со мной, чтобы поговорить без свидетелей

— Иоханан Омывающий говорит, что ты Мессия.

— Так говорит он.

— Я считаю Иоханана истинным пророком. И склонен ему верить.

— Верь в то, во что тебе хочется верить.

Ирод ликовал. Он слышал в моих ответах лишь подтверждение слухов.

— Ирод, я не Мессия, я не имею права претендовать на такой титул. Я люблю быть среди людей, я вижу в этом свою пользу, но мне придется отказаться от такой жизни, продолжив ее отшельником.

— Несчастный! Не уходи от мира, подобно анахорету или философу. Что ты выиграешь? Половина Палестины уже готова следовать за тобой. Надо подхватывать идеи народа, если хочешь им управлять. Человечество обрабатывают с помощью его собственных иллюзий. Цезарь прекрасно знал, что он не сын Венеры, но, заставив остальных поверить в это, он стал Цезарем.

— Твои рассуждения отвратительны. Ирод. Я не хочу становиться ни Цезарем, ни царем Израиля и никем другим. Я не занимаюсь политикой.

— Не важно, Иешуа. Позволь нам это делать за тебя!

Покидая дворец, я лишь укрепился в своем решении. Я порвал с общественной жизнью. Я отказался от всего. Я завершу свой жизненный путь в одиночестве, уйдя в пустыню. Я бросил все. Осталось распустить нашу группу, объявить о решении ученикам.

К несчастью, мы прошли через Наин, а после того как пересекли эту деревню, будущее мое стало мне совершенно ясным…

В Наине, что к югу от Назарета, я бывал не единожды со времен моего детства. Когда мы с учениками подошли к поселению, нам встретилась похоронная процессия. Хоронили мальчика по имени Амос.

Его мать Ревекка, Ревекка моей юности, Ревекка, которую я любил и которую едва не взял в жены, шла впереди, безвольная, покорная, словно ее приговорили и к пожизненному заключению. Несколько лет назад она овдовела. Амос был ее единственным сыном, теперь она потеряла все. Когда ее огромные глаза устремились на меня, я не увидел в них ни горечи, ни гнева, ни возмущения. Ее глаза словно говорили, что мне повезло остаться без семьи и заниматься делами все-го человечества, страдать за всех, а не за отдельного человека.

Я ощутил и жалость, и собственную вину. Будь я ее спутником жизни, ощутила бы Ревекка тоску утраты?

Меня охватило какое-то вдохновение, и я попросил процессию остановиться и показать мне ребенка. Я подошел, взял руки Амоса и погрузился в молитву, самую отчаянную молитву в своей жизни.

— Отец мой, сделай так, чтобы он не умер. Одари его правом на жизнь. Верни счастье его матери.

Я ушел в молитву, как отчаявшийся человек, я не ожидал ничего, молитва была пещерой, где я мог спрятать свою печаль.

Пальцы ребенка вцепились в мои руки, и малыш медленно сел.

Радостные крики раздались вокруг меня, обе процессии слились в едином порыве счастья: и мои ученики, и несколько мгновений назад погруженные в траур селяне. Только мы трое стояли онемев, вопрошая себя, что же произошло, и не осмеливаясь поверить в случившееся: Ревекка, ребенок и я.

В тот же вечер ребенок вновь заговорил. Они явились ко мне вместе, Ревекка и ее сын, и осыпали меня поцелуями. А я замкнулся в молчании.

В полночь, когда я сидел под оливковым деревом, ко мне подошел Иегуда:

— Иешуа, когда ты перестанешь отрицать очевидное?! Ты его воскресил.

— Я в этом не уверен, Иегуда. Ты, как и я, знаешь, как трудно распознать смерть. Скольких людей похоронили заживо? Наверное, поэтому мы часто оставляем наших покойников в пещерах. Быть может, ребенок вовсе не был мертв? А просто крепко уснул?

— Веришь ли ты сам в то, что Ревекка, его мать, могла ошибиться и отнести своего заснувшего ребенка на кладбище?

Я снова замолчал. Я не хотел произносить больше ни слова, ибо, открой я уста, с моего языка, вместо благодарности Отцу моему за исполнение молитвы, посыпалась бы брань за подобные знаки, за подобные страхи! Я отказывался. Я не хотел, чтобы он таким образом выделял меня среди других, ибо знал, к чему это обязывает меня. Я отказывался! Я отказывался от такой судьбы! У меня было ощущение, что я сражаюсь с Богом. Он хотел навязать мне свою победу. Он меня обезоруживал. Он отнимал у меня сомнения. Чтобы я стал посланцем Бога, он должен был убедить меня. Но я знал, что Он не был сильней меня, что Он ничего не добьется без моего согласия. У меня были шансы. Я мог отвергнуть его знаки. Я мог уйти от пробуждения, остаться в смутном мире своих вопросов. Я поднял бунт, не ослабев.

Утро очистило небо, прокричал петух, и я заснул от изнеможения.

Когда я открыл глаза, то согласился, что Бог очень сильно любит меня.

Я позвал Иегуду, своего любимого ученика. Я знал, что не смогу преподнести ему лучшего подарка, чем те слова, которые собирался произнести.

— Иегуда, я не знаю, кто я есть на самом деле. Но знаю, что во мне живет нечто большее, чем я. Я также знаю по той любви, которую Бог проявляет ко мне, что Он ждет от меня многого. И тебе, Иегуда, я говорю: я заключил договор с самим собой. И договор скреплен кровью моего сердца. Я именно тот, кого ждет весь Израиль. Теперь я уверен, что я действительно сын Бога.

Иегуда бросился на землю, обхватил мои лодыжки и долго держал их. Я чувствовал, как меж пальцев моих ног текут его горячие слезы.

Бедный Иегуда! Он, как и я, испытывал непомерную радость. Но не знал, ни к какой ночи приведет нас это утро, ни того, что потребует от нас эта сделка.

Сегодня вечером в саду меня ищет смерть. Оливковые деревья стали серыми, как земля. Сверчки занимаются любовью под снисходительным взглядом свахи-луны. Мне хотелось бы стать одним из двух голубых кедров, чьи ветви по ночам служат пристанищем для голубок, а днем накрывают тенью небольшие шумные базары. Как они, я хотел бы обзавестись корнями, стать беззаботным и рассыпать семена счастья.

Вместо этого я сею семена, всхода и созревания которых мне не суждено увидеть. Я поджидаю когорту, которая явится, чтобы арестовать меня. Отец мой, дай мне силы в этом саду, равнодушном к моей тоске, одари меня мужеством исполнить до конца то, что я в своем безумии счел своим долгом…

В дни, последовавшие после моей тайной сделки с самим собой, Ирод арестовал Иоханана Омывающего и заключил его в крепость Махерон. Иродиада, его новая супруга, требовала головы пророка, который осмелился порицать ее брак.

Обеспокоенный Иоханан прислал мне из своего заточения послание.

«Действительно ли ты тот, кто должен явиться? Христос ли ты? Или мне надо ждать другого?»

Я знал, что Иоханан сомневается. Не в себе, а во мне. Он удивлялся, что я провожу время с людьми из народа; он упрекал меня, что я сытно ем и утоляю жажду вместе со своими учениками, ведь сам он был аскетом. Он не понимал, почему я медлю с объявлением, кто я есть на самом деле.

Я ответил посланцам:

— Передайте Иоханану то, что я сделал: слепые прозрели, обезноженные пошли, прокаженные излечились, глухие услышали, радостная весть объявлена. Да пребудет он в счастье и вере! Я не разочарую его.

Впервые я заявил, что готов принять свою судьбу. К несчастью, посланцы не успели передать ему мое послание. Иоханана обезглавили.

Ученики мои. которые вначале последовали за Иохананом, неистовствовали:

— Возьми власть, Иешуа! Не позволяй, чтобы казнили праведных! Пора основать свое собственное Царство, мы последуем за тобой, вся Галилея последует за тобой. Иначе и тебе отрубят голову, как Предтече, если не обойдутся с тобой еще хуже!

Я слушал их возмущенные речи, но не мог с ними согласиться. Чем больше я размышлял, тем яснее ощущал, что не должен занимать чужого места, требовать себе трона. Я не был властителем людей, я был властителем душ. Да, я хотел изменить мир, да, я хотел изменить его радикально, но не так, как меня к этому подталкивали. Я не стану возглавлять народный мятеж, не встану во главе бедняков, слабых, отверженных, женщин, чтобы взять Палестину, опрокинув существующую власть, отбирая почести и богатства. Это могли сделать другие, вдохновившись моим примером. Революция, к которой я призывал, была революцией внутренней, духовной. У меня не было намерения завоевывать внешний мир, мир Цезаря, мир Пилата, мир банкиров и торговцев. Мои главные устремления касались внутреннего мира.

— Земля была отдана людям, во что они ее превратили? Вернем ее Богу. Устраним нации, расы, ненависть, злоупотребления, эксплуатацию, почести, привилегии. Обрушим лестницы, которые возносят одних людей выше других. Уничтожим деньги, которые создают богатых и бедных, властителей и подчиненных, деньги, которые плодят зависть, скупость, неуверенность в себе, войны, жестокость, деньги, которые возводят стены между людьми. Расправимся со всем этим в своей душе, уничтожим дурные мысли, ложные ценности. Никакой трон, никакой скипетр, никакое копье не может очистить нас, открыть нас для истинной любви. Врата в Мое Царство находятся в каждом из нас, это — идеал, греза, мечта, ностальгия. У каждого бьется свое сердце, есть свое личное, чистое желание. Кто не ощущает себя сыном Отца, которого не знает? Кто не хотел бы признать в каждом человеке брата? Мое Царство уже существует, оно в надеждах и мечтах. Порыв любви постоянен, он горит, как пламя, но пламя это робкое, слабое, его пытаются задуть. Я говорю только ради того, чтобы внушить вам мужество стать самими собой, познать отвагу любви. Бог, даже если он здесь, требует постоянного совершенствования. И Бог не страдает от робости.

Галилеяне слушали меня с разинутыми ртами, ибо они слушают ртами; в их уши ничего не влетает. Мои слова отскакивали от черепа к черепу, но не проникали внутрь. Они ценили только творимые мною чудеса. Мне пришлось принять строгие меры, я запретил ученикам подпускать ко мне хворых. Но ничто не могло остановить потока больных: их вталкивали через окна, протаскивали через крышу. На Тивериадском озере мне пришлось отойти от берега на лодке, чтобы говорить с селянами без того, чтобы они касались меня и обращались ко мне с мольбами. Тщетно. Все терпели мои наставления из снисходительности, словно поедали закуски, а на второе ждали чуда.

Я превратился в чиновника от Бога. От меня ждали только деяний, выстаивая многочасовые очереди, им нужна была моя печать, мое клеймо, а именно исполнение какого-либо мелкого чуда. И тогда они, здоровые зрители или исцеленные больные, уходили, покачивая головами, удовлетворенные тем, что видели все собственными глазами.

— Да, да, он действительно Сын Бога.

Они ничего не улавливали из моих речей, не запоминали ни слова из сказанного. Они просто нашли удобного человека, который всегда рядом, чтобы облегчить им жизнь.

— Как повезло, что он остановился рядом с нами, в Галилее!

Мои братья и мать однажды пробрались через толпу, которая собралась в деревне, где мы остановились. Я знал, что они издевались надо мной, считая меня тщеславным безумцем. Они неоднократно присылали мне послания с требованием прекратить исполнять роль Христа. Поскольку я им не отвечал, они пришли, чтобы навязать мне свое решение, принятое на семейном совете.

Толпа окружала постоялый двор, где мы укрылись, я и мои ученики.

— Дайте нам пройти, — кричали мои братья, — мы его родственники. У нас есть право быть первыми. Дайте нам пройти. Мы должны поговорить с ним.

Толпа пропустила их.

Я встал в дверях, чтобы их остановить. Я знал, что причиню им боль, но не мог действовать иначе.

— Кто моя истинная семья? Моя семья определяется не по крови, а по духу. Кто мои братья? Кто мои сестры? Кто моя мать? Только те, кто подчиняется воле моего Отца. Я вижу, вы полны ненависти, и больше вас не признаю.

Я вернулся в дом к своим ученикам и с яростью воскликнул:

— Если кто-то идет со мной, но не оставит отца своего и мать свою, своих братьев и сестер, свою жену и детей своих, тот не может быть моим учеником.

И я впустил незнакомых людей, стоявших ближе других, и захлопнул дверь перед носом братьев и матери.

Я даже не испытывал боли. Я хотел, чтобы все меня поняли. Я должен был показать, что ставил всеобщую любовь превыше любви к отдельному человеку.

Братья мои в ярости ушли. Мать осталась, она была подавлена, но покорно ждала у двери. Ночью я впустил ее, и мы оба разрыдались.

С этой ночи она больше не покидала меня. Она осталась, скромно шла позади, среди толпы женщин, рядом с Мириам из Магдалы, женщина из женщин, заставив всех, в том числе и меня, забыть о том, что она была моей матерью. Время от времени мы тайком встречались, чтобы обменяться быстрыми поцелуями. После моей ссоры с братьями она приглядывает за мной, ибо поняла меня. Моей радостью и гордостью на этой земле было и остается то, что однажды я сумел убедить свою мать.

* * *

Я делился сокровенными мыслями только с Иегудой. Мы перечитывали послания пророков. После того тайного договора с собой я по-иному вглядывался в прошлое.

— Ты должен вернуться в Иерусалим, Иешуа. Христос добьется триумфа в Иерусалиме, тексты ясно говорят об этом. Ты должен быть унижен, подвергнут пыткам, убит, а потом ты воскреснешь. Это будут трудные времена.

Он говорил спокойно, вдохновленный своей верой. Только он осознал, что есть Мое Царство, царство без славы, где не будет никакого материального и политического успеха. Он описывал мне мою агонию со спокойствием надежды:

— Ты умрешь на несколько дней, Иешуа, на три дня, а потом воскреснешь.

— Надо быть уверенным в этом.

— Послушай, Иешуа. Сон продолжительностью в три дня или в миллион лет не дольше часового сна.

Я не ответил. Я удалился, чтоб погрузиться в колодезь любви. До этого мгновения я не рассматривал всерьез свою смерть и хотел знать, что дадут мне размышления.

Углубившись в себя, придя к Отцу моему, я не увидел там ничего ужасного. «Все оправданно, — говорил он. — Все хорошо. Только тело предназначено для тлена, для червей, для исчезновения. А суть сохраняется».

Слова не были точными, но приносили успокоение. Время от времени, в момент единения, мне казалось, что я улавливаю иную мысль: мы существуем после этой жизни в соответствии с тем, кем были в предыдущей. Праведник оставляет после себя хорошую память, а негодяя никто не помянет добрым словом. Но стоило мне подойти к этой мысли, как она быстро уходила, испарялась. Однако эти мои погружения в себя убедили меня в том, что бояться нечего, что смерть не что иное, как добрый дар судьбы.

Теперь я постоянно думал о Иерусалиме. Он стал моим предназначением. Местом моей смерти. Я должен был завершить свой жизненный путь в Иерусалиме.

Я бывал в Иерусалиме и раньше, как любой богопослушный иудей, во время коротких пасхальных праздников. Теперь предстояло остаться там надолго. Мы отправились в путь.

Я не мог скрывать от себя правду: я менялся. Горечь и упреки излишне часто посещали мое сердце. Я, воплощение любви, стал резким, нетерпимым, раздражительным. Проповедуя смирение, я мог зло оскорбить противников. Когда я собирался возвестить

о приходе Моего Царства, то ломал язык в риторике, я словно слышал себя со стороны: я угрожал, метал громы и молнии, обещал самые страшные кары от имени Бога. Желая проповедовать человечность, я не мог сдержаться, проходя мимо святош, зажигавших свечи во время праздника Опресноков, чтобы не крикнуть им с вызовом: «Свет я, и только я!» Потом я осыпал себя упреками, а мать ночью успокаивала меня, прижимая к груди, называя мои помрачения рассудка усталостью от несбыточных надежд.

Вначале я столкнулся в Иерусалиме со стеной безразличия. Нескольким мудрым людям, как Никодим или Иосиф из Аримафеи, которые проявили ко мне интерес, фарисеи и члены синедриона затыкали рот, восклицая: «Не ждете же вы пророка, явившегося из Галилеи!» Я счел, что мои планы рухнули.

Но через полгода я добился того, что они перестали смеяться надо мной. Теперь они оплевывали меня метали громы и молнии, исходили злобной пеной. Мне удалось стать личностью, ибо сегодня вечером они меня убьют.

Иерусалим…

Иерусалим, который околдовал меня и который так трудно полюбить… Иерусалим, убивающий пророков и побивающий камнями тех, кто тебе ниспослан. Сколь ко раз я хотел собрать твоих детей, как наседка собирает под крылья своих цыплят! Но ты отказывался.

Иерусалим, все то в тебе, что вызывает гордость любого еврея, не позволяет мне оценить тебя по достоинству.

Когда меня хотели заставить восхищаться вновь отстроенным Храмом, благоговеть перед тяжелыми вратами из золоченого кедра, резными гранатами, лилиями и листьями, с которых свисали льняные полотнища с пурпурными цветами и пунцовыми гиацинтами, поддерживаемые херувимами из массивного золота, я думал: является ли чрезмерность красотой? Когда мне расхваливали церемонию жертвоприношений, когда в зловонном дыме я различил среди сгустков крови почерневшие потроха и кишки, когда понял, что стада волов и овец предназначаются богатым, а беднякам оставляют лишь голубей, когда увидел лавки менял с кривыми улыбками, то схватил плеть и опрокинул их лавки: «Уберите все это! Дом Отца моего не может быть домом торговли!» Я с яростью колотил плетью но полу, и через мгновение меня окружали только задницы, задницы спасавшихся бегством трусов, задницы перепуганных животных. Город грязен, скуп, капризен, презрителен. За дверьми и фасадами прячутся пустота и тлен. Сплошная показуха, богачи кичатся своим состоянием, даже служба в Храме требует роскоши. Сосед следит за соседом, соревнуется в могуществе или богатстве с другими. Здесь молчит сердце, наивность считается смешной, смирение — самоубийством. Жители Иерусалима не желали слушать бродягу из Галилеи, который восхвалял бедность. Моим ученикам с Тивериадского озера было нечего терять, кроме старой лодки и дырявых сетей. Неужели только простая жизнь крестьян позволяла им слушать сердцем?

Я не добился никакого успеха в Иерусалиме, его жители даже не проявили любопытства ко мне. Единственным достижением было то, что священнослужители, учители Закона саддукеи и фарисеи с каждым днем все больше ненавидели меня. Их оптимизм был сильнее моего, поскольку они считали, что однажды я смогу всколыхнуть народ и поднять его на мятеж не! только речами и любовью к Богу. Они видели во мне опасность. И начали готовить мою смерть. По их мнению, меня уже давно следовало побить камнями.

Но сколько времени я потратил на то, чтобы убедить их в этом! Защищая религию духа, а не религию текстов! Я объяснял им, что одно не исключает другого, потому что религия духа наделяет истиной религию Священного Писания. Педанты, придирщики, они заставляли меня бесконечно повторять одно и то же, превращали меня в юриста, в толкователя Закона, теолога, топили меня в противоречиях канонического права, где я всегда оказывался в проигрыше, поскольку единственным моим проводником был внутренний свет. Когда мы сотни раз вели одну и ту же дискуссию, я начинал сомневаться, что мы говорим о Боге. Они защищали институты, традиции, свою власть. Я говорил только о Боге, и руки мои были пусты. Я признавал, что Бог говорил со всеми нашими пророками, что дух веры был изложен в наших книгах и законах; что Храм, синагога, библейская школа являются для большинства смертных единственным и обязательным путем к Озарению. Но добавлял, что с помощью своего колодезя любви получил прямой доступ к Богу. Ибо черпать веру в любви к нему лучше, чем в книге, написанной чужой рукой!

— Богохульство! Богохульство!

— Я пришел не уничтожать, а созидать.

— Богохульство! Богохульство!

Вскоре я даже не смог ночевать в Иерусалиме. Мы с учениками располагались в деревне Вифании у моего друга Лазаря, а когда не успевали добраться до него, останавливались на Масличной горе у стен города.

Каждое утро я видел, как из пустыни приходит день, пробуждая краски Иерусалима: охру стен, белизну террас, золото Храма, темную зелень кипарисов, фасады домов, окрашенные рукой человека и выцветающие под летним солнцем. На мгновение мне показалось, что я властвую над городом. Он лежал передо мной, как макет архитектора, но быстро становился слишком сверкающим, слишком раскрашенным. Он тянулся вверх, возвышаясь надо всем, словно ослепительное пророчество или роскошно одетая блудница.

Еще не доносилось шума с площадей или улиц, а по дорогам, змеящимся в сторону стен, погонщики из Дамаска уже гнали своих верблюдов, женщины несли на головах корзины винограда или иерихонских роз, чтобы продать их у врат города под сенью деревьев. Все стекалось к Иерусалиму. Иерусалим был центром. Иерусалим всасывал в себя всех.

Я бежал.

Я бежал от ненависти фарисеев, я бежал от неизбежного ареста, я бежал от смерти, которая уже обнюхивала меня своим огромным, влажным и внушающим страх носом. Я едва избежал гнева Понтия Пилата, римского наместника, который воспринял как личную угрозу мои заявления о конце старого порядка и приходе Нового Царства. Его соглядатаи показали мне монету с его изображением или изображением Цезаря, уже не помню, поскольку бритые римляне с коротко остриженными волосами все на одно лицо.

— Скажи нам, Иешуа, следует ли уважать римского захватчика? Справедливо ли платить ему налоги?

— Отдайте Кесарю кесарево, а Божие Богу. Я не военачальник. Мое Царство не имеет ничего общего с его империей.

Мои слова успокоили Пилата, но окончательно рассорили меня с зелотами, сторонниками Вараввы, которые не погнушались бы использовать меня, чтобы взбунтовать Палестину против римлян. Мне удалась моя судьба: все обратились в моих врагов.

Я испытывал страх. Я был наг и не имел иного оружия, кроме слова.

Мы ушли и укрылись в сельской местности. Я хотел набраться сил перед последним сражением. Днем я нуждался в молитве, чтобы вернуться в колодезь, а по вечерам делил дружбу с ближними, мужчинами и женщинами, проводя время в бесконечной трапезе. По ночам я окунался в колодезь, чтобы омыться тем све том, который сиял ярче солнца.

Я не дрогнул, нет. И не отступил. Но устал бояться. Я испытывал страх опорочить себя самого, оказаться не на высоте замысленного мною дела. Я опасался — как опасаюсь сегодня вечером, — что Иешуа из Назарета, сын плотника, родившийся в простых яслях, возьмет верх с его силой, страстью и желанием жить. Смогу ли я окунуться в колодезь любви, когда меня будут бичевать? Когда меня пригвоздят к кресту? Когда у меня останется только голос, жалкий человеческий голос, чтобы вопить, исторгать крик плоти, попирать агонию?

Иегуда успокаивал меня:

— На третий день ты вернешься. Я буду рядом. И сожму тебя в своих объятиях.

Иегуда никогда не сомневался. Я слушал его часами, я слушал его успокоительные речи, пробивавшие толщу моей неуверенности.

— На третий день ты вернешься. Я буду рядом. И сожму тебя в своих объятиях.

Близилась Пасха. Праздник Опресноков казался мне удобным для свершения задуманного, поскольку весь народ Израиля явится для молитвы в Храм. И мы снова отправились в Иерусалим.

По пути мне пришлось избегать больных и увечных, которые рвались ко мне. Я отказывался творить чудеса, ибо чудеса нужны лишь неверующим, давая им пищу для болтовни, но не для размышления.

В Вифании ко мне с плачем бросились Марфа и Мириам, сестры Лазаря:

— Иешуа, Лазарь умер. Он умер три дня назад.

На протяжении моей жизни умерли уже многие из близких мне, и я привык к внезапному трауру, но здесь, остановившись у источника Вифании, я, сам не знаю почему, расплакался вместе с двумя женщинами. Я ощущал в смерти моего дорогого Лазаря предвестие своей собственной судьбы. Я ощущал, что силы небытия берут верх над силами жизни. Я чувствовал, что зло всегда будет побеждать. Лазарь предшествовал мне в смерти, указывая, что жизнь моя близится к завершению.

Каким грузом легла эта искренняя печаль на нас, Мириам, Марфу и меня, пока мы рыдали, обнявшись! Я руками и телом касался их живых тел и с ужасом повторял себе, что они тоже обратятся в прах.

Когда слезы иссякли, сердце мое так и не получило умиротворения. Я захотел увидеть Лазаря.

Ради меня откатили в сторону камень, закрывавший вход в могилу, и я вошел в склеп, выбитый в скале. Тяжелый погребальный запах смирны наполнял воздух. Я приподнял пелены и увидел иссохшее, зеленовато-восковое лицо своего друга Лазаря. Я улегся рядом с ним на плиту. Я всегда считал Лазаря своим старшим братом, которого у меня не было в жизни. Теперь он стал моим старшим братом в смерти.

Я начал молиться. Я опустился в колодезь любви. Я хотел знать, нет ли его там. Я увидел ослепительный свет, но ничего не узнал. «Все хорошо, — привычно повторял Отец мой. — Все хорошо, не волнуйся».

Когда я вынырнул из колодезя, Лазарь сидел рядом со мной. Он с невероятным удивлением смотрел на меня.

— Лазарь, ты жив! Понимаешь? Ты жив!

Слова, похоже, не доходили до него. Он был поражен и пытался произнести что-то, но язык не слушался его.

— Лазарь, ты воскрес!

Черты его лица ничего не выражали; глаза то и дело закатывались, словно его клонило в сон.

Я подхватил его под руки и вывел из тьмы на свет.

Невозможно описать волнение учеников и сестер, когда они увидели нас выходящими из склепа. Родные бросились обнимать и целовать Лазаря. А он был растерян, безволен и, похоже, ничего не понимал. Он совершенно онемел. Даже не знаю, осталась ли в нем хоть крупица ума. Он превратился в собственную тень. Неужели таков шок от воскрешения? Мне говорили, что он находился в таком состоянии в последние дни своей болезни.

Издевательский голос, голос сатаны, терзал мою душу:

— А ты уверен, что он был мертв?

Я пытался заглушить сатану. Но его голос звучал все громче:

— Согласен, он восстал из мертвых, но ради чего? В чем смысл? Какой знак он тебе подал?

Я уединился и в полном отчаянии начал молиться. Ладонь Иегуды легла на мое плечо, и я вздрогнул. Он весь светился верой.

— На третий день ты вернешься. Я буду там. И сожму тебя в своих объятиях.

Боже, почему я не наделен верой Иегуды? Неужели я всегда буду сомневаться? Ни один из твоих ответов. Боже, не дал мне успокоения. Знаки твои не в силах развеять мой страх.

Мы присоединились к праздничному пиру, который уже шумел вокруг живого, но пребывающего в оцепенении Лазаря. Я пытался думать о счастье Марфы и Мириам, видя нежные ласки, которыми они осыпали молчаливого старшего брата, с безучастным видом сидевшего рядом с нами. Меня мучили угрызения совести: я был в ответе за его возвращение, за его состояние полумертвеца. Отец мой сотворил чудо, чтобы успокоить меня, и только меня, чтобы объяснить, что я тоже восстану из мертвых, но в отличие от Лазаря буду владеть речью. Ради меня он пожертвовал покоем Лазаря. Слезы стыда заливали мне лицо.

И из колодезя до меня донесся голос, и голос сказал, что любовь, великая любовь, порой не имеет ничего общего со справедливостью. Любовь часто бывает жестокой; и Он, Отец мой, тоже будет плакать, когда увидит меня распятым на кресте.

И вот мы пришли на Масличную гору.

В последние часы путешествия я думал о том, как защитить учеников. Арестовать должны были меня, и только меня, за богохульство и безбожие; мою вину не должны были разделить друзья; надо было спасти учеников. Только я должен был испить эту горькую чашу до дна.

Как ученикам избежать кары?

У меня было два выхода: сдаться или организовать на себя донос.

Я не имел права сдаваться. Ибо тогда я признавал власть синедриона. Сдаться означало покориться ему, то есть отвергнуть, перечеркнуть проделанный мною путь.

Тогда я позвал двенадцать своих учеников. Руки и губы мои дрожали, ибо только я один знал, что мы собрались в последний раз. Как всякий еврей, глава дома, я взял хлеб, благословил его молитвой, преломил и предложил собравшимся. Я был чрезвычайно взволнован, когда благословлял вино и наливал его им.

— Всегда помните обо мне, о нас, о наших странствиях. Помните обо мне, преломляя хлеб. Даже когда меня не будет с вами, тело мое будет вашим хлебом, а кровь моя — вашим вином. Мы остаемся живыми, пока купаемся в любви близких.

Они вздрогнули. Ибо не ожидали таких речей.

Я оглядел этих суровых людей во цвете лет, и вдруг мне захотелось окружить их безмерной заботой и нежностью. Любовь струилась из моего сердца.

— Дети мои, я расстанусь с вами ненадолго. Вскоре мир меня больше не увидит. Но вы, вы всегда будете меня видеть, ибо я останусь жить в вас, а вы будете жить мною. Возлюбите друг друга, как я возлюбил вас. Нет большей любви, чем пожертвовать жизнью ради друзей.

На глазах их появились слезы. Но я не хотел, чтобы они размягчились от нежности.

— Дети мои, вначале вы будете плакать, но ваша печаль обратится в радость. Рожая, женщина мучится, ибо пришел ее час, а родив ребенка, забывает о муках, радуясь, что родился в мир человек.

Потом — и это было самым трудным — я должен был открыть им свой план.

— Истинно говорю вам, один из вас вскоре предаст меня.

Дрожь непонимания пробежала по их телам. Они с криками начали протестовать.

Молчал только Иегуда. Только Иегуда понял. Он стал бледнее восковой свечи. Его черные глаза пронзали меня.

— Им буду я. Иешуа?

Он осознал глубину жертвы, которую я требовал от него. Он должен был продать меня. Я выдержал его взгляд, дав ему понять, что могу требовать только от него, от любимого ученика, чтобы он пожертвовал собой. Только так я мог принести в жертву себя.

Он понял меня и молчаливо согласился.

Мы опустили глаза, и пиршество продолжилось. Ни он, ни я не имели сил говорить. Ученики, казалось, забыли о случившемся.

Наконец Иегуда встал и сказал мне на ухо:

— Я ухожу. Мне надо кое с кем повидаться.

Я посмотрел ему в глаза и сказал со всей признательностью, которую сумел выразить:

— Благодарю тебя.

Расстроенный, он обнял меня изо всех сил, словно нас собирались растащить в разные стороны. Я чувствовал на шее его слезы — он беззвучно плакал.

Потом он взял себя в руки и шепнул мне на ухо:

— На третий день ты вернешься. Но меня там не будет. И я не сожму тебя в своих объятиях.

На этот раз я удержал его. Я шепнул:

— Иегуда, Иегуда! Как ты поступишь?

— Я продам тебя синедриону. Приведу стражей на Масличную гору. Укажу на тебя. А потом повешусь.

— Нет, Иегуда, я не желаю.

— Ты же идешь на крест! А я имею право повеситься!

— Иегуда, я прощаю тебя.

— Но я не прощаю себе! И он ушел.

Остальные ученики, наивное и нежное стадо, будут последними, кто заподозрит зло или уловит хитрость. Они ничего не поняли в этой сцене.

Но мать моя, сидевшая в темном уголке, догадалась обо всем. Ее глаза расширились от беспокойства, она в упор смотрела на меня, вопрошала, требовала опровергнуть свершившееся. Я не отвечал ей, и она поняла, что меня ждет, и из горла ее вырвался крик раненого зверя.

Я подошел к ней и сел рядом. Она захотела меня утешить, дала понять, что примет все, что уже все приняла. Она улыбнулась мне. Я улыбнулся ей. И мы дол-г о сидели рядом, объединенные общей улыбкой.

Я смотрел на ее лицо, которое первым увидели мои глаза; завтра они закроются в ее присутствии. Я смотрел на ее губы, которые напевали мне колыбельные песни; я никогда не целовал ничьих других губ. Я смотрел на свою старенькую мать, которую безмерно любил, и шептал ей: «Прости меня».

Свершилось. Я вглядываюсь в ночь. Черное жестокое небо. Ветер доносит до меня запах смерти, запах клетки со львами.

Через несколько часов все будет кончено. Через несколько часов станет известно, был я посланцем Отца моего или простым безумцем. Еще одним.

Великое доказательство, единственное доказательство будет предъявлено только после моей смерти. Если я ошибся, то даже не узнаю о заблуждении, я буду плавать в небытии, равнодушный и лишенный сознания. Если я прав, то постараюсь не творить из этого триумфа, а понесу остальным радостную весть. Ибо, будучи правым или неправым, я никогда не жил ради себя. И умру не ради себя.

Даже если сегодня вечером меня убедят в моей неправоте, я не отступлюсь.

Ибо, проиграв, я ничего не потеряю. Но, выиграв, я выиграю все. И отдам выигрыш людям.

Боже, сделай так, чтобы в последнее мгновение я оказался на высоте своей судьбы. Чтобы боль не заставила меня усомниться!

Нет, я выдержу, буду тверд. Ни единый крик боли не сорвется с моих уст. Как я нерешителен в своей вере! Как природа противится милосердию! Иешуа, возьми себя в руки. То, чего я опасаюсь, ничто по сравнению с тем, на что я надеюсь.

Меж деревьев появилась стража. Иегуда несет фонарь и ведет солдат. Он приближается ко мне. И указывает на меня.

Я боюсь.

Я сомневаюсь.

Я жажду спасения.

Отец мой, почему ты покинул меня?

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ПИЛАТА

Пилат своему дорогому Титу

Я ненавижу Иерусалим. Воздух, которым здесь дышат, не воздух, а сводящая с ума отрава. Все становится чрезмерным в этом лабиринте улиц, которые проложены не для того, чтобы вести в нужном направлении, а для того, чтобы человек потерялся в них. На дорогах здесь не двигаешься, а постоянно с кем-то сталкиваешься. Повсюду смешение языков стекающихся со всего Востока народов, которые говорят только ради того, чтобы не слышать друг друга. Здесь слишком пронзительно кричат на улицах и слишком много шепчутся по домам. Здесь не соблюдают римский порядок, потому что его ненавидят. Город задыхается от лицемерия и подавленных страстей. Даже солнце, выглядывающее из-за крепостных стен, кажется предателем. Здесь невозможно поверить, что одно и то же солнце сияет над Римом и ползет над Иерусалимом. Солнце Рима дарит свет. Солнце Иерусалима сгущает тени: оно создает темные уголки, в которых плетутся заговоры, коридоры, по которым

разбегаются воры, возводит храмы, куда римлянин не имеет права ступить ногой. Солнце-светило против солнца — создателя тьмы, я променял первое на второе, когда согласился стать прокуратором Иудеи.

Я ненавижу Иерусалим. Но есть кое-что, что я ненавижу больше Иерусалима. Это — Иерусалим во время Пасхи.

Я не писал тебе целых три дня, поскольку не мог ип на мгновение ослабить бдительность. Праздник Опресноков приводит мои нервы в полное расстройство, а моих людей держит в постоянной тревоге: я удваиваю количество солдат-стражников, постоянно рассылаю патрули, отправляю своих соглядатаев на разведку, выжимаю доносчиков, как апельсин, усиливаю собственную бдительность. Если Израиль вздумает угрожать Риму, то он может это сделать как раз в эти три дня пасхальных празднеств. Город переполняется людьми, разбухает, еврейское население увеличивается в пять раз, поскольку все стремятся в Храм, чтобы вознести молитвы своему единственному богу. По ночам те, кто не нашел пристанища на постоялых дворах или в домах, собираются под стенами города или заполоняют окрестные холмы, где спят вповалку под открытым небом. Днем их религия требует жертвоприношений и превращает Иерусалим в громадную ярмарку скота, рядом с которой возникают скотобойни. Тысячи животных ревут сначала в ожидании, а потом в агонии. По улицам растекаются и густеют кровавые реки. Люди собирают шкуры, шерсть, перья — все это сушится прямо на улице и издает невыносимое зловоние. На тех же улицах горят костры, дым поднимается в небо, пачкая сажей стены. Всепроникающая вонь горящего жира наводит на мысль, что сам город поджаривается на углях, принося себя в жертву своему равнодушному и ненасытному богу. Все эти три дня я не спускаюсь с террасы и с отвращением разглядываю Иерусалим, заполненный толпами людей. Я слышу доносящиеся с забитых народом улиц крики проводников, сзывающих паломников, чтобы показать им могилы пророков. Отовсюду доносится жалобное блеяние ягнят, призывный свист блудниц из подворотен. Иногда толпу разрезает серебристая молния — один из голых воров, натершись маслом, выскальзывает из рук преследователей, оставляя позади себя пустые кошельки и гроздья проклятий.

Ежегодно в эти три дня я боюсь всего на свете. И все же ежегодно я справляюсь со всеми трудностями Все всегда проходило нормально. Никогда не возникало особо опасных происшествий. На этот раз для поддержания порядка нам пришлось прибегнуть к пятнадцати арестам и распять трех человек, что намного меньше, чем в прошлые годы.

А значит, я смогу со спокойной душой отбыть в Кесарию, где я себя так хорошо чувствую, ведь это — со временный римский город, разделенный на квадраты в котором приятно пахнет кожей и казармой. Там, в твоей крепости, мне иногда удается забыть о волнениях, которые всегда держат меня за глотку, когда я прибываю в Палестину. Сейчас, когда я заканчиваю это письмо, разгорается утренняя заря. Наступает воскресенье. и скоро я велю приготовить багаж. Как обычно, я провел ночь за письмом тебе.

Иудея лишает меня сна уже давно, но эти жаркие ночи позволяют нам, дорогой мой брат, поддерживать машу переписку.

Протягиваю тебе руку из Палестины в Рим. Прости меня за всегдашнюю суровость стиля и береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

— Тело исчезло!

В момент, когда я сворачивал свиток с адресованным тебе письмом, центурион Бурр принес мне эту ошеломляющую весть.

— Тело исчезло!

Я сразу понял, что он говорил об этом колдуне из Назарета. И сразу увидел, какие неприятности меня ожидают, если немедленно не отыскать труп.

Позволь мне в нескольких словах изложить дело колдуна из Назарета.

Вот уже несколько лет во всей Иудее говорят о некоем Иешуа, раввине-отступнике. Сначала он ничем не отличался от других: невыразительная внешность, говор галилейского бродяги, мешающий общению с себе подобными. Но главное, он происходил из Назарета, какого-то захолустья, а этого вполне достаточно, чтобы он не приобрел особой популярности. Но его всегда чуть таинственные речи человека не от мира сего, его двусмысленные фразы, его восточные притчи, то призывающие к миру, то воинственные, его благожелательное отношение к женщинам, короче говоря, его странности позволили ему постепенно покорить души людей. Как только он начал шествие по Палестине, я послал к нему своих соглядатаев. Они отписали мне, что человек выглядит безобидным, занимается только религиозными вопросами, а его врагами, по его же словам, были скорее иудейские священнослужители, чем римские захватчики. И все же люди мои были удивлены.

Не веря никому, я, чтобы выведать, куда все это ведет, внедрил своих людей в группу его учеников, которая постоянно росла, словно питаясь его словами…

Здесь любая религиозная секта скрытно занимается политикой. С тех пор как Рим установил свой порядок, ввел войска и поставил свое правление, оставив местному населению свободу исповедания своих культов, религиозный экстаз стал проявлением своеобразного национализма, священным убежищем, где зреет сопротивление Цезарю. Я подозреваю, что многие называют себя иудеями ради одной цели: они заявляют — я против Рима. Фарисеи и даже саддукеи, которых я контролирую, поклоняются своему единому богу только ради того, чтобы сильнее возненавидеть наших богов и все то, что мы несем на покоренные земли. Что касается зелотов, ярых врагов Цезаря и врагов любого, кто сотрудничает с Цезарем, то они — опасные фанатики, ненавидящие нас, разбойники, которые не уважают ни один закон, даже свой собственный, которые считают греховным все то, что осуждают сами. Они могли бы, не будь я настороже, поколебать нашу власть и даже уничтожить собственную страну, выплеснув наружу свою варварскую энергию. Поэтому я хотел достоверно знать, к кому примкнет этот Иешуа: к зелотам, фарисеям, саддукеям, или он действительно является наивным верующим, как мне доносили шпионы. Я хотел выведать, какая группа собирается воспользоваться его популярностью и превратить его в средство борьбы против меня. К моему величайшему удивлению, ничего похожего не произошло. Колдун, как я его называю, только настроил против себя всех и вся. Зелоты возненавидели его, когда он оправдал присутствие моих войск и римский налог, заявив: "Отдайте Кесарю кесарево». Фарисеи уличили его в нарушении Закона, когда колдун презрел Субботу. Что касается саддукеев, консерваторов и старших храмовых служителей, то они не могли стерпеть наглости этого раввина, который предпочитает говорить о здравом смысле, а не долдонить одни и те же слова из абсурдных священных текстов. К тому же они опасались за свою власть, а потому добились в эти самые дни казни колдуна.

«Экая важность? — скажешь ты. — Твои враги сами избавляются от потенциального противника! Ты должен только радоваться…» Конечно.

«К тому же он мертв, — добавил бы ты. — Тебе больше нечего бояться!» Конечно.

Но есть опасение, что в этом деле была допущена некая поспешность. Я не осуществил правосудия, римского правосудия, а исполнил их правосудие, правосудие моих противников, правосудие саддукеев, одобренное фарисеями. Я избавил этих евреев от еврея, который им противостоял. В этом ли состояла моя роль?

Во время следствия Клавдия Прокула, моя супруга, не переставала упрекать и осуждать меня.

Обратив ко мне свое удлиненное серьезное лице не выражавшее ни ненависти, ни страсти, она долго смотрела на меня.

— Ты не можешь так поступить. — Клавдия, этого колдуна мне передали священнослужители синедриона. Как прокуратору мне не в чем его упрекнуть, но, будучи прокуратором, я обязан идти навстречу просьбам служителей, если хочу поддерживать мир с Храмом. Как, ты думаешь, управляет властитель? Он должен заставить всех поверить, что управляет именно он, но его решения диктуются целесообразностью.

— Ты не можешь так поступить со мной.

Я опустил глаза. Я не мог вынести взгляда этой женщины, которую обожаю и которой обязан своей карьерой. Клавдия — и тебе это прекрасно известно — не только решила выйти замуж за безвестного провинциала, каким я был, преодолев сопротивление всех своих близких, но и добилась от них, чтобы меня назначили нa важный пост, сделав прокуратором Иудеи. Я никогда бы не получил такого назначения без ее протекции, се обаяния и ее поддержки. Клавдия Прокула любит меня и уважает, но, как любая знатная римлянка, она привыкла высказывать свое мнение и вступать в дискуссии с мужчинами. Я бы не потерпел такого ни от одной другой женщины, и иногда мне трудно сдержать твою мужскую ярость. Я предпочитаю не затыкать ей рот, а выслушивать ее доводы. Дабы мой престиж не пострадал в глазах окружающих, я добился, чтобы наши споры не происходили в присутствии посторонних. Но она пользуется нашим уединением, чтобы внести напряженность в наши разговоры.

— Ты не можешь так поступить со мной. Без Иешуа меня бы уже не было в этом мире.

Она говорила о болезни, которая на несколько месяцев приковала ее к постели. Она медленно теряла свою кровь. Я собрал всех врачей Палестины, римлян, греков, египтян и даже евреев, но ни один не смог остановить кровотечение, которое обычно у женщин длится четыре дня в месяц, но которое почему-то никак не прекращалось у Клавдии Прокулы.

Лицо ее стало безжизненным, утратило все краски, бледность ее губ ужасала меня. При малейшем движении сердце ее начинало яростно биться. Я уже видел день, когда Клавдия перестанет дышать.

Одна служанка рассказала ей о колдуне из Назарета, и Клавдия попросила моего разрешения призвать его. Я согласился, не питая никаких надежд, и даже не присутствовал при их встрече.

Человек провел с ней всю вторую половину дня. В тот же вечер кровь перестала истекать из тела Клавдии.

Я не мог в это поверить! Я никак не решался проявить бурную радость по поводу ее выздоровления.

— Что он сделал?

— Мы только говорили, и ничего больше.

— Он тебя не касался, не выслушивал, не прощупывал? Не помазал никакой мазью, никакими эликсирами? Но как он остановил кровь?

— Мы только говорили. И мы сказали друг другу столько разных вещей…

Она еще не набралась сил, чтобы отвечать мне, но она улыбалась.

Она выглядела посвежевшей, ожившей, словно роса этого утра пошла ей на пользу. Она повернулась ко мне и сказала:

— Благодаря ему я примирилась с тем, что мы не можем иметь детей.

Ты знаешь, мой дорогой Тит, как эти римские аристократки преподносят тебе сибиллову фразу, глядя в упор на тебя, а ты должен притворяться, если не хочешь прослыть невеждой, что все понял. И я принял умный вид, добавив чуть-чуть восхищения, ибо, похоже, именно такого выражения чувств ожидала моя супруга. Больше мы об этом не заговаривали.

— Иешуа спас меня. Теперь ты — спаси его.

Она напоминала о кодексе чести, который не имел ничего общего с моими служебными обязанностями прокуратора.

— Я велю публично бичевать его. Обычно хорошее кровопускание удовлетворяет толпу. Так ему удастся избежать худшего.

Клавдия молча кивнула. Мы достигли согласия, и оба считали, что таким образом колдун будет спасен.

Но публичная порка не дала желаемого результата, и с этого момента все завертелось с невероятной скоростью. Солдаты вывели человека на террасу Антониевой башни и обрушили плети на его спину. Но приговоренный, как ни странно, не кричал, не протестовал, даже не хрипел при ударах. Он, казалось, отсутствовал на этом представлении. Он был безмятежен, его поведение не походило ни на поведение преступника, ни на поведение невинного человека: он следовал судьбе, которая ему не нравилась, но которую он принимал, отрешившись от окружающего мира. Даже его тело не было телом мученика; кожа лопалась, текла кровь, но с его уст не сорвалось ни единой жалобы. Иешуа бросал вызов судьям и палачам, он превращал правосудие в пародию на правосудие, а мучения — в карикатуру. Толпа была разочарована. Ее возбуждение росло. Теперь она настроилась против него. Она считала, что главное действующее лицо ничего собой не представляет, она упрекала его в равнодушии. Толпа жаждала зрелища, она хотела красивого конца, она требовала смерти.

Я присоединился к Клавдии, укрывшейся в тени башни. Я хотел предупредить ее, что наша уловка не удалась. Но она уже все поняла. И с рыданиями укрылась в моих объятиях.

— Сделай что-нибудь. Умоляю тебя, сделай что-нибудь.

Если бы Иешуа смог пролить хоть четверть слез, пролитых Клавдией, он сумел бы склонить толпу, я в этом не сомневаюсь, к милосердию. Ради своей жены более чем для самого колдуна, который, я знал, ни в чем не виновен, я должен был найти какой-то выход.

— Обычай! Пасхальный обычай!

Клавдия сразу поняла меня. Она перестала дрожать и наградила меня одним из тех восхищенных взглядов, которые позволят мне считать себя молодым и красивым даже тогда, когда мне исполнится восемьдесят лет.

Я приказал стражникам привести из темницы знаменитого разбойника, который здесь всех ограбил и изнасиловал множество дев. Громила отлично владел кинжалом, но его последние преступления помогли нам арестовать его. Его арест был для меня облегчением, ибо я подозревал этого предводителя в том, что он возглавлял армию зелотов, собирающихся вскоре восстать против моей власти. Он проводил в темнице последний день, поскольку во второй половине дня его должны были распять вместе с двумя другими негодяями.

Я обратился к толпе и напомнил ей об обычае, по которому римский прокуратор освобождал одного из пленников в связи с пасхальными торжествами. Я предложил толпе выбрать между Вараввой и Иешуа. Я ни на секунду не сомневался в ее решении. Иешуа пользовался огромной популярностью и был безобиден, а опасного Варавву очень боялись.

Люди молчали. Они были удивлены. Они смотрели на окровавленного, едва державшегося на ногах Иешуа, стоявшего с опущенной головой, и на нагло выпятившего грудь Варавву, чьи крепкие ноги держали темное мускулистое тело. Варавва с вызовом смотрел на толпу.

В толпе начали перешептываться. Между группами сновали какие-то люди: я думаю, это были ученики колдуна, которые пытались склонить остальных к счастливому для него решению. Я поднял глаза к крепости и заметил в окне Клавдию, не спускавшую внимательного взгляда с меня. Мы улыбнулись друг другу.

И народ вынес свой приговор. Он вначале прошелестел, потом набрал силу, превратился в рев — толпа с ревом скандировала: «Варавва!»

Я ничего не понимал. Толпа требовала освободить вора, насильника, убийцу. Иисус ничего не совершил, только бросал вызов религии, и потому приговаривался к смерти, а Варавва, этот сучий отпрыск, жестокий громила, кровожадный, эгоистичный, Варавва, от чьих преступлений пострадала не одна семья в этой толпе, Варавва, по их мнению, заслуживал милосердия!

Я был возмущен, разочарован, раздражен, но должен был подчиниться.

Я дал обязательство перед толпой. Руки мои были связаны. Мне хотелось умыть руки перед этими людьми.

И я выполнил этот ритуальный жест, означавший: «это меня больше не касается». Стоя на возвышении над вопящим народом, я велел лить мне на руки теплую воду и. как по волшебству, обрел спокойствие, потирая ладони. Вдруг я заметил, что вода, ударяясь о днище медного таза, засверкала всеми цветами радуги.

В голове мелькнула мысль: я не представляю правосудие на земле Иудеи, а представляю Рим. И в то же время я подумал: если Рим не осуществляет правосудие на своих землях, то почему я избрал Рим своим повелителем?

Я обернулся и бросил последний взгляд на двух пленников, а потом вернулся в крепость. И там внезапно меня озарило, что изменило судьбы этих двух людей, бросив одного на крест, а второго избавив от смерти. Я осознал свое заблуждение. Я увидел то, что увидела толпа и чего я не мог в то мгновение увидеть: Варавва был красив, а Иешуа — уродлив.

Клавдия ждала меня в спальне. Я поглядел на высокую римлянку в светлых одеждах, на ее изящные руки, унизанные тяжелыми браслетами, на аристократку, чья кожа имела розово-белый цвет вьюнка и у ног которой лежали все семь холмов Рима: она в отчаянии кусала пальцы, жалея галилейского грязнулю! Она с презрением смотрела из окна на толпу, черты ее лица были напряжены, губы пунцовели от гнева. Она не могла свыкнуться с несправедливостью.

— Мы проиграли, Клавдия.

Она медленно кивнула. Я ждал ее протестов, но она, похоже, смирилась с неизбежностью.

— Ты не мог ничего сделать, Пилат. Он нам не помог.

— Кто?

— Иешуа. Он своим поведением призывал к себе смерть. Он хотел умереть.

Быть может, она была права… Ни перед священниками, ни передо мной, ни перед толпой он не сделал ни единого жеста, который помог бы ему добиться милосердия. Его замкнутость, его отказ от патетики, его ясные ответы постоянно и неуклонно подталкивали его к смерти.

— Нам остается только ждать, — обронила в заключение Клавдия.

Я с непониманием поглядел на нее:

— Чего ждать, Клавдия? Через несколько часов он умрет.

— Нам остается понять, что он хотел сказать нам своей смертью.

Я люблю Клавдию, но я уже терял терпение, которое может себе позволить умный мужчина, сталкиваясь с умной женщиной. Клавдия относилась к существам, для которых все является знаком судьбы — падение листа, полет птицы, направление ветра, форма облака, глаза кошки или молчание ребенка. Как и оракулы, женщины стремятся наделить разумом все. пытаются прочесть мир предметов и вещей, как пергамент. Они не смотрят, они разгадывают. Для них все имеет смысл. Если послание не ясно, значит, оно сокрыто. Нет никаких лакун, нет ничего незначащего. Мир раз и навсегда покрыт густым покровом. Мне хотелось возразить ей, что смерть есть всего-навсего смерть, что своей смертью нельзя подать какой-либо знак. Смерть принимают, и Клавдии никогда не уловить иного смысла в смерти своего колдуна, кроме прекращения жизни. Но в самый последний момент я сдержался. Быть может, чтобы избежать лишних страданий, Клавдия творила мир, где все, даже самое худшее, о чем-то ей говорило.

И я, как всегда, сделал понимающее лицо, словно взвешивал слова Клавдии на вес золота, и вернулся к своим центурионам, чтобы отдать распоряжения о казни.

Через несколько часов Иешуа умер, а Варавву освободили.

— Тело исчезло!

Теперь ты лучше понимаешь мое удивление, когда центурион Бурр сообщил мне странную новость. Колдун продолжал свои фокусы! Клавдия могла торжествовать.

В сопровождении когорты я немедленно отправился на кладбище, расположенное неподалеку от дворца, чтобы быстрее докопаться до истины, которая еще могла витать в воздухе.

Десяток евреев, мужчин и женщин, стояли вокруг гроба. Наше появление заставило их скрыться в цветущих кустах. Перед разверстой пещерой остались лишь два стража.

По их одеждам я определил, что они принадлежали к охране Кайафы, первосвященника Храма, того самого, кто проявлял наибольшее рвение в желании осудить и лишить Иешуа жизни.

— Что они здесь делают?

Центурион объяснил мне, что Кайафа еще с вечера поставил их сторожить гроб, опасаясь, что тело похитят и превратят в объект культа.

— И что же вы видели?

Стражи стояли с закрытыми глазами и ничего не отвечали. Две головы идолов с грубыми чертами, словно их наскоро вылепил из глины неумелый гончар, пользовавшийся только пальцами, не обронили ни слова. Их губы дрожали, но они молчали, опустив плечи и замкнувшись в своем безмолвии.

— Я наказал их кнутом, Пилат, но они уверяют, что ночью ничего не видели.

— Невозможно!

Я приблизился к могиле, склепу, обычному в этих местах. Ты таких никогда не видел. В Палестине не роют могил в земле, здесь долбят скалу, образуя нечто вроде грота. Потом пещеру заваливают огромным круглым камнем, служащим дверью.

Камень откатили в сторону, заблокировали жердью, наполовину открыв вход в склеп.

— Почему его вновь открыли?

— Утром женщины хотели возложить душистые травы, смирну и алоэ, в качестве подношения усопшему.

— А кто открыл вход?

— Женщины, оба стража, и поскольку они не справлялись с весом камня, я присоединился к ним во время обхода, — ответил центурион. — Таким образом мы обнаружили, что могила пуста.

Я заглянул в темный грот.

Я никак не мог поверить в эту историю с исчезновением тела. Если требовалось столько сил, чтобы откатить в сторону камень утром, как колдун смог это сделать в одиночку и к тому же ночью?… Нет, мысль была абсурдной.

Я вошел в склеп. Я сделал это почти невольно. И удивился сам себе. Зачем врываться в мир мертвых? Неужели я перешел опасную черту?

Крохотная передняя камера, потом коридор, ведущий в более просторное помещение, где в скале были вырублены три ложа. И все они были пусты. На одном из них лежали бинты, мази и погребальное полотно — простыня очень хорошего качества. На нем я заметил бурые пятна, вероятно, это кровь, капавшая из ран колдуна. Погребальное полотно было аккуратно сложено и лежало на краю ложа.

Полный абсурд. Как и исчезновение трупа, это сложенное с аккуратностью погребальное полотно со сгустками крови бросало вызов здравому смыслу. Кто снял его с тела? И кому в голову пришла эта странная мысль — сложить погребальное полотно в форме правильной геометрической фигуры? Что за неведомый маньяк орудовал в могиле? Неужели сам колдун был настолько аккуратен, что, придя в себя, инстинктивно…

Я держал ткань и теребил ее пальцами, словно это могло мне помочь найти решение. Мысли мои путались. Меня охватило какое-то отупение. Я уселся на ложе. И представил себя на нем мертвым, запертым в скале на веки вечные, без света — только тонкий лучик солнечного света из отверстия, где камни плохо прилегают друг к другу. Я представил себе, что превратился в Иешуа, в высокого худого Иешуа, отдыхающего здесь после мук на кресте.

Мои легкие заливал расплавленный свинец. Плечи и грудь под неимоверной тяжестью истончались, расплющивались. Мне хотелось лечь и вытянуться. Из меня словно высосали все силы. Затмение рассудка, то ли наслаждение, то ли недомогание, парализовало мои ноги и волю.

И вдруг я понял, что происходит. Я увидел в углу огромную кучу ароматных растений, смесь смирны и алоэ, которую положили здесь, чтобы очистить затхлый мертвенный воздух, и которая сейчас вливала в мои легкие, легкие живого человека, смертельную отраву…

Я напряжением воли заставил себя выбраться из могилы, вылетев из нее, как стрела. Резкий солнечный свет был спасительной пощечиной.

Я глянул на сад, на вишни, усеянные цветами, на ярко-зеленые весенние листья, и здесь, в мире, насыщенном запахами, наполненном красками и трелями птиц, вдруг засомневался, что смерть существует.

Я подошел к лошади и, прежде чем уехать, в последний раз посмотрел на стражников. Они с тупым видом рассматривали свои ноги.

Понимание пришло в мгновение ока: по их расширенным зрачкам я понял, что они были одурманены. Я заметил два бурдюка, валявшихся неподалеку в траве. Они были подозрительно пусты. Достаточно было no-нюхать горлышко, чтобы без труда ощутить запах снотворного, едва заглушенного резким и терпким ароматом плохого палестинского вина. Теперь я понял, как все произошло: стражу опоили и усыпили. Поэтому они не могли ни видеть, ни слышать орду воров, которые откатили камень, похитили труп и вновь закрыли могилу. Представление отменно подготовили: люди, даже самые наивные, должны были обязательно поверить в сверхъестественные способности колдуна. Я вернулся в крепость и принял необходимые меры: следовало отловить похитителей и отыскать тело Иешуа.

Мои помощники удивились:

— Господин, мы не имеем права осквернять еврейские могилы. Этим должен заниматься Кайафа и его синедрион. Мы к нему не имеем отношения.

— Я должен обеспечить безопасность в стране.

— Безопасность живых, Пилат, но не безопасность трупов, а тем бол ее трупов евреев, не говоря уже о трупе еврея-преступника.

— Иешуа не был ни в чем виновен.

— Однако вы его распяли.

Я ударил кулаком по столу, чтобы прекратить бессмысленные пререкания.

— Ваше дело подчиняться. А о последствиях буду думать я. И уже сейчас могу предсказать, что, если мы позволим людям поверить в то, что колдун самостоятельно вернулся к жизни, самостоятельно откати л камень от входа в свою могилу, мы станем жертвами непредсказуемых беспорядков на этой насквозь прогнившей земле, где даже вино и лимоны порождают приступы лихорадки! Похитители могут вызвать к жизни такое сильное возмущение верующих, что вскоре у всего Израиля на устах будет только имя Иешуа, а народ его плюнет нам в лицо и постарается вышвырнуть нас вон, нас, римлян, свалив на нас ответственность за его муки. Исчезновение тела может изменить равновесие всех сил, нарушив их расстановку. Если нашим ловким фокусникам удастся провернуть мошенничество со склепом, они поднимут народ против фарисеев, которые ненавидели Иешуа, против саддукеев, которые учинили над ним суд, а потом отдали осужденного мне, чтобы я его казнил, и даже против зелотов, поскольку я предпочел освободить Варавву, одного из их людей, а не Иешуа. Одним словом, если вы не разыщете этих негодяев, которые сегодня ночью утерли нос власти, завтра пламя охватит весь Израиль и прольются реки крови. А нам останется только сесть на корабли, отплывающие в Рим, при условии, что нас не перебьют до того, как мы доберемся до порта Кесарии. Я ясно высказался?

Бурр, выполняя мои распоряжения, отправился на поиски преступников. У меня были свои мысли о том, кто они, и о точном месте их пребывания. Через несколько часов похитители будут разоблачены, и все вернется на круги своя. А пока, мой дорогой брат, я пишу тебе это письмо, и, признаюсь, делаю это, чтобы поставить тебя в известность о происходящем и тем самым умерить свое нетерпение. Слуги продолжают собирать вещи, готовясь к отбытию в казармы. Не сомневаюсь: дело это будет решено в кратчайшие сроки и не задержит меня в Иерусалиме. Напишу тебе о развязке из Кесарии. А пока желаю тебе здравствовать.

Пилат своему дорогому Титу

Эти последние часы совершенно сбили меня с толку, поставив множество вопросов, на которые нет ответа. Реальность восстает против моей логики. А ведь я не из тех мечтателей, которые приукрашивают действительность вместо того, чтобы видеть ее таковой, какая она есть, которые идеализируют ее, словно далекую, мельком замеченную и достойную любви женщину, наделяя ее множеством добродетелей, вкладывая в ее уста тысячи непроизнесенных ласковых слов, угадывая ее невысказанные пожелания, которые исподволь ведут к общему счастью, и умолчания, объясняющие ее поведение… Нет, я не из тех любовников-мечтателей, творцов красоты и счастья, что готовы позолотить идеал. Я не демиург блаженства. Я прекрасно знаю действительность. Хуже того, предвижу ее. Я всегда жду, что она будет уродливей, чем кажется, более жестокой, более скользкой, более извращенной, двусмысленной, коварной, мстительной, эгоистичной, жадной, агрессивной, несправедливой, двуличной, равнодушной, напыщенной… Одним словом, разочаровывающей. А потому не расстаюсь с действительностью, охочусь за ней, хватаю за задницу, высматриваю все ее слабости и вынюхиваю ее вонь, выжимаю из нее все ее гнусные соки.

Эта прозорливость придает моей жизни странный привкус, но превращает меня в умелого прокуратора. Никакие речи, даже самые льстивые, самые медоточивые, расцвеченные обещаниями, не мешают мне разобраться в игре тайных сил. Поскольку мой разум похож на нож хирурга, который проникает в самый центр раны, я довольно редко ошибаюсь. Привыкнув отбрасывать благоприятные или оптимистичные перспективы, я часто иду к цели напрямик, и иду быстро.

Но сейчас у меня складывается впечатление, что я топчусь на месте или хожу кругами по арене.

Вчера, во второй половине дня, мои люди отыскали следы учеников колдуна. Сектанты Иешуа укрылись в заброшенном владении неподалеку от Иерусалима.

Я взял отряд из двадцати человек и покинул дворец. За вратами города мы обогнали паломников, которые после ежегодного путешествия возвращались к себе домой. Их обсчитали владельцы постоялых дворов, их обманули торговцы, их обчистили священнослужители, но у всех у них были спокойные лица, и в глазах читалось удовлетворение людей, исполнившие свой долг.

Позади нас, в глубине долины, высился Иерусалим, окруженный стенами, с горделивыми башням дворца Ирода Великого, с монументальной громадой Храма, чьи беломраморные портики блестели на солнце позолотой. Я пожал плечами: да, это была столица, но столица восточная, кичащаяся показной роскошью, претенциозная, шумная, столица религиозное лжи, столица эксплуатации наивных душ, столице где манипулируют сознанием, где умы пытают виной и покаянием, цитадель суеты сует, на которую с яростью обрушился этот колдун из Назарета. И в этом, должен признать, я полностью согласен с ним.

Когда мы миновали перевал, Бурр указал на овчар ню внизу. Проломы в крыше указывали на то, что скот здесь больше не держат.

— Они прячутся здесь.

Я разделил отряд, чтобы окружить дом и не даты возможности людям разбежаться. Потом, по моему знаку, мы галопом поскакали к дому.

За стенами все было тихо. Пришлось войти внутрь и по одному вывести всех учеников, которые дрожали как былинки на ветру.

Людей построили передо мной. От их тел несло сильным звериным запахом, запахом страха и паники, запахом обреченных на смерть. Они подумали, что я пришел их арестовать и подвергнуть той же участи, что и их наставника. Опасаясь, что я распну их, они обливались потом, жилы их вздулись, глаза почти вылезли из орбит, их инстинктивная реакция была нормальной, не такой, как у него.

Я не ошибся: их было достаточно, чтобы тихо откатить камень в сторону и похитить труп. Говорили, что они бежали из Иерусалима в день ареста Иешуа и не присутствовали на его казни, опасаясь, что толпа или священнослужители возьмутся после учителя за учеников. Но кто может доказать, что это была не трусливая предосторожность, а точный расчет? Они скрылись на время, пока тянулась мучительная казнь, а потом, втайне от всех, похитили тело с такой ловкостью, что всем оставалось только поверить в то, что колдун исчез самостоятельно, воспользовавшись своими способностями, дабы преодолеть смерть. Эта уловка позволяла им жить в спокойствии еще несколько лет, создав культ Иешуа для обмана легковерных.

— Где тело?

Ни один не ответил. Они, похоже, даже не поняли вопроса.

— Где тело?

Они переглядывались, опускали глаза, их охватила сильнейшая паника. Они так меня боялись, что я словно ощущал их страстное желание ответить мне.

Один из них пал на колени передо мной:

— Смилуйся над нами, господин, смилуйся.

Остальные последовали его примеру. Они пали ниц. Они рассыпались в извинениях:

— Мы поверили Иешуа, потому что были наивными. Мы позволили обмануть себя обещаниями. Он ослепил нас медоточивостью речей, он заставлял нас видеть все иными глазами, он возвышал нас. Но мы не совершили ничего плохого! Это он, и только он, перевернул лавки торговцев в Храме, это он, и только он, все поломал и кнутом изгнал менял и фарисеев! Мы остались далеко позади, мы были у Сузских врат. Мы были удивлены его гневом. Это он осуждал Субботу, а не мы. Мы всегда ее соблюдали. Это он издевался надо всем, но не мы. Наша единственная вина в том, что мы слишком внимательно прислушивались к его словам. Но сегодня мы сожалеем об этом. С тех пор как он бесславно умер на кресте как преступник, мы оценили глубину своего заблуждения. Сегодня мы понимаем, что никогда не должны были следовать за ним, что нам следовало бежать от него в первый же день. Когда мы думаем, что бросили ради него свои семьи и свои труды…

Они выглядели оскорбленными рогоносцами, лица были искажены возмущением. Чувствовалось, что в их душах разыгралась буря, она вырывала с корнем урожай несбывшихся надежд, потерянного времени, утраченных иллюзий. По сведениям моих соглядатаев, некоторые из них уже четыре года следовали за Иешуа, приняв его нищету, его веру, его борьбу, его видения, и вдруг их вера внезапно и насильственно оборвалась со смертью предводителя в самом расцвете лет; их мечта разбилась о крест! Сегодня они понимали, что были наивными людьми; завтра все назовут их глупцами. И до конца дней над ними буду издеваться, но самое худшее было в том, что им самим придется издеваться над собой.

Это были бедные евреи, люди из народа, еще молодые, но трудности скитаний, солнце и нищета сделали их стариками по сравнению с римлянами того же возраста. И эти люди в лохмотьях, чьи спины стали мокрыми от страха, теперь лежали у моих ног.

— Почему вас всего десять?

Я вспомнил, что в сообщениях моих людей говорилось о двенадцати раскольниках.

— Один из нас повесился. — А двенадцатый?

— Мой брат Иоханан остался в Иерусалиме, — ответил один из самых молодых.

Бурр наклонился ко мне и шепнул на ухо, Иоханан и Иаков принадлежали к богатой семье, очень влиятельной и связанной с первосвященником Кайафой.

— Иоханан ушел сегодня утром, он отправился ко гробу.

— Но не вы?

— Мы возвращаемся по домам. Мы осознали свою ошибку.

— Где вы были сегодня ночью?

— Здесь.

Они казались искренними. У лжецов не могло быть столь виноватого вида. Лжецы потрясали бы своим алиби.

Я приказал людям обыскать овчарню и окрестности. Трупа они не нашли. Ученики, похоже, даже не понимали, что я ищу, они продолжали защищать себя, обвиняя во всем колдуна.

Более других обрушивался на своего бывшего учителя Симон, широкоплечий гигант с выпирающими мышцами. По его могучей шее разбегалась сеть синих жил, словно ее проложили земляные черви. Он с невероятной энергией сжигал теперь то, что ранее обожал. И я подумал, с каким избытком страсти он еще вчера почитал и любил Иешуа.

Ибо в своих путешествиях я давно понял, что римлянина создает утонченность чувств, а еврея-избыток их.

Разговор начал утомлять меня. Было очевидно, что эти несчастные потеряли все и были уверены, что мы прибыли только ради того, чтобы арестовать их, заключить в темницу Антониевой башни, где им придется ждать суда синедриона и неминуемой смерти. Если бы они могли хоть чем-то воспользоваться для защиты, они бы уже все сказали, чтобы избежать неприятностей.

В этот момент на дороге показалась белая фигура. Из Иерусалима к нам спешил хорошо сложенный красивый отрок восемнадцати лет с длинными темными ресницами. Его, похоже, обуревали рвущиеся наружу чувства. Не обращая внимания на мой отряд, на меня, он бросился к друзьям и прокричал:

— Иешуа больше нет в гробе!

Евреи были так испуганы, что застыли на месте, до них даже не дошел смысл сказанного. Юноша с радостью повторил новость, удивленный, что никто не реагирует. Но ученики не слушали его, они косились на меня, пытаясь дать понять молодому человеку, что здесь находится прокуратор.

Юноша повернулся ко мне и, не потеряв присутствия духа, улыбнулся:

— Здравствуй, Понтий Пилат. Я — Иоханан, сын Зеведея. Я объявил им то, что отныне знает весь Иерусалим: Иешуа покинул свою могилу!

Конечно, Иоханан обладал наглостью и уверенностью отпрыска из богатой семьи. Не выношу, когда ко мне обращаются с речами до того, как высказался я. Поэтому я не ответил и дал знак отряду собираться.

Потом смерил презрительным взглядом учеников:

— Я не стану вас задерживать. Расходитесь по домам. И чтобы вашей ноги больше не было в Иерусалиме.

При этих словах лица разгладились, подобно сухой земле Синая после благодатного дождя. Они переглядывались, удивленные, избежавшие кары: они были свободны! Они склонились передо мной все, кроме Иоханана. Симон, опьянев от признательности, даже облобызал мне ноги, совсем не смущаясь столь унизительного проявления своей радости. Я в последний раз пригрозил им: — Идите домой, вернитесь к работе, забудьте о колдуне и перестаньте поддерживать слух о его исчезнувшем трупе. Через несколько часов мы его найдем, а похитителей посадим под замок.

Иоханан расхохотался, и я увидел его белые зубы молодого счастливого человека, который с насмешкой бросил мне вызов. Я схватил плетку, чтобы ударить его, но он остановил меня, быстро произнеся:

— Я знаю, кто взял тело Иешуа.

Он уже не смеялся. И выглядел искренним. Неужели моя плетка внушила ему почтительность? Он с упрямством смотрел мне прямо в глаза.

— Я знаю, кто это.

Я без спешки повесил плетку на пояс. В конце концов, экспедиция оказалась небесполезной.

— Откуда ты знаешь?

— Так было предусмотрено. Был план.

— Интересно. Итак?

— Все прошло как нужно.

— Интересно. И кто же украл труп? — Ангел Гавриил.

Я долго разглядывал беднягу. Всеми фибрами своей юной души он верил в то, что только-только произнес. Чтобы просветить тебя, ибо, к счастью, тебе, мой дорогой брат, неведомы еврейские глупости, знай: ангелы — местная достопримечательность наряду с апельсинами, финиками и пресными хлебами — суть посланцы их единого Бога, духовные создания, принимающие человеческий облик, нечто вроде войска нематериальных и бесполых солдат, которые, похоже, неоднократно вмешивались в дела евреев, чтобы сочинить историю этого считающего себя избранным народа. Чтобы совершать путешествия между землей и небом, они пользуются лестницей, которую я никогда не видел. И конечно, сегодня ангелы настроены против римлян, как раньше были настроены против египтян, ибо поддерживают евреев во всех их столкновениях с другими народами. Евреи используют их, чтобы объяснить необъяснимое, когда их разум спотыкается, а такое случается очень часто. А потому этот отрок без труда объяснил непонятное божественным вмешательством, а чтобы придать своему объяснению больше достоверности, даже назвал имя ангела: Гавриил. Ибо эти странные существа, хотя никто их не видел, носят имена, оканчивающиеся на «ил», что указывает на их происхождение от Бога, а потому у них у всех имена Михаил, Рафаил, Гавриил. Гавриил, похоже, с самого начала играет особую роль в судьбе Иешуа, поскольку говорят, что он явился с вестью о его рождении к матери — ни больше ни меньше! Сам видишь из этой галиматьи, что значит быть прокуратором Иудеи… Я ежедневно не только сталкиваюсь с беспорядком в отношениях между людьми — соперничество, национализм, восстания, бунты, — но и с крайним беспорядком в их мыслях. Иудея теряет разум. Она походит на вино, которое теряет свою прозрачность и крепость. Парадокс этой иссушенной, твердой, иногда пустынной земли, над которой не поднимается туман и в небе которой не проносятся облака, состоит в том, что она есть творение тумана в мыслях, самых смутных паров веры и духовности.

Я велел отряду возвращаться, и мы, не вступая в споры, оставили учеников наедине с их бредовыми мыслями. Теперь я знал, куда следует направиться, чтобы отыскать труп.

Когда я понял, что ученики слишком трусливы и слишком разочарованы, чтобы предпринять какие-либо действия, что они никогда бы не пошли на мошенничество и подделку игральных костей, я тут же сообразил, кто организовал это хитрое представление. Это должен был быть кто-то из уважаемых людей, сторонник Иешуа, который в состоянии держать или нанять банду умелых воров, скрытных и молчаливых, а потом припрятать труп, не вызвав ничьих подозрений.

Я отправился в сельские владения, где проживал всеми уважаемый богач Иосиф из Аримафеи.

Почему я не подумал об этом ранее? Иосиф должен был быть именно тем человеком, который последние два дня дергал за ниточки…

Владения его располагались к востоку от Иерусалима за огромными оливковыми рощами. За ними тянулись бесконечные виноградники. Благодаря виноделию Иосиф считается одним из самых зажиточных людей, что дает ему возможность заседать в синедрионе, собрании, творящем суд в религиозных делах. Он тоже участвовал в процессе над колдуном. В синедрионе заседают три класса: священнослужители, толкователи Торы и главы богатейших семей. Именно поэтому Иосиф, член синедриона, произносит на заседаниях умеренные речи, не похожие на привычные религиозные славословия. Однако он больше, чем следует, заинтересовался Иешуа. Вечером, в день распятия, Иосиф явился ко мне испросить разрешения снять Иешуа с креста, натереть его тело благовониями и похоронить в новой, только что подготовленной семейной гробнице.

Похоже, он испытывал легкое смущение, обращаясь ко мне с просьбой. Я понимал, что он вместе со всем синедрионом проголосовал за смерть Иешуа, подчиняясь дисциплине, но ему было трудно признаться римскому прокуратору, что он проявил больший религиозный интерес, чем показывал. Его просто по-человечески потрясла дикая расправа над колдуном. Не задавая лишних вопросов, я согласился на его просьбу похоронить Иешуа. Ибо похоронить его надо было быстро, до захода солнца; в противном случае суббота и пасхальные праздники не позволят ничем заниматься и труп будет гнить на кресте. К тому же я всегда с уважением относился к Иосифу, мудрому торговцу, хорошему отцу семейства, умеренному члену синедриона, который я пытаюсь контролировать по мере возможностей.

В тот момент я не подозревал, на какой хитроумный план согласился.

Мой отряд проскочил в ворота поместья, и все мы были поражены его странным видом. Словно кто-то воздвиг здесь декорации в ожидании актеров. Все было на месте, но не было ни единой живой души, ничего не происходило. Двери и окна были открыты, но женщины между собой не переговаривались; двери амбара распахнуты, калитка птичьего двора приоткрыта, но во дворе не было ни одного пастуха, ни одного конюха, ни одной птичницы. Мы двигались в застывшем мире, пораженные безмолвием. На земле валялись кучи разбросанного сена, инструменты, в кучах навоз а торчали палки.

Мы соскочили на землю и увидели, что внутри дома странного было не меньше: распахнутые сундуки, взрезанные мешки, разбросанное белье, опрокинутая мебель, вспоротые матрасы, сорванные занавеси. Никаких сомнений: владение подверглось нападению разбойников.

Но куда подевались слуги и хозяева? Я испугался худшего. Только бы не наткнуться на сплошные трупы!

Я послал людей обыскать амбар, конюшню, окрестности. Мы с Бурром обошли дом.

Я добрался до спальни Иосифа и его супруги. Здесь тоже царил беспорядок, но следов крови не было. Я глянул на постель и обомлел, вытаращив глаза. Среди мятых простыней лежало содержимое сундука — груда драгоценностей, колец, браслетов, золотых монет…

Как все это объяснить?

На Иосифа напали разбойники, но ничего не взяли? Оставили целое состояние, несмотря на риск, на избиение хозяев? Что же они искали? Что именно?

— Погреб! Надо осмотреть погреб!

Бурр шел за мной, ничего не понимая. Когда мы подошли к тяжелой низкой двери, я услышал стенания и понял, что прав: все люди из поместья — женщины, мужчины, дети, старики — были здесь. Их связали и бросили среди высоких кувшинов и чанов.

Я сам развязал Иосифа и помог ему выбраться на свет. У него одно из тех лиц, чьи резкие и четкие морщины, солнечными лучиками расходящиеся у светло-синих глаз, свидетельствуют о честно прожитой жизни. Все в его лице гармонично. Только кустистые брови говорят о недостатке фантазии. Я уже понял, что произошло, но хотел, чтобы он сам мне рассказал обо всем.

— Иосиф, что произошло?

— Явились какие-то люди. Они искали труп. — Он повернулся ко мне, и на его губах появилась легкая ироничная улыбка. — Они рассуждали как ты.

— Кто это был?

— Они были в масках.

Этой фразой диалог закончился: от него больше не добиться ни слова. Я понял, что мне хотел сказать Иосиф: если люди были в масках, значит, Иосиф мог их узнать. А если Иосиф мог их узнать, значит, они прибыли из Иерусалима. А кто в Иерусалиме, кроме членов синедриона, желал завладеть трупом Иешуа, чтобы воспрепятствовать возникновению никому не нужного посмертного культа?

Я задумчиво обронил:

— Кайафа?

Иосиф из Аримафеи ничего не ответил, и это была единственная достойная еврея манера выдать тайну римлянину.

Значит, Кайафа, как и я, подозревал Иосифа в организации похищения трупа.

— И Кайафа ушел несолоно хлебавши? Иосиф из Аримафеи долго глядел на меня:

— Да! А если мне не веришь, спроси у него самого. Вы оба приписали мне намерения, которых я никогда не имел. Кстати, к счастью. Поскольку радуюсь тому, какой оборот принимают события, хотя я сам даже мизинцем не шевельнул… Теперь нам остается только ждать.

— Ждать чего?

— Подтверждения, что труп был действительно похищен. Вам с Кайафой требуется доказать, что так и произошло.

— Нам не требуется доказывать, что исчезнувший труп был похищен: это и так очевидно.

— Ну не скажите! И боюсь, что с каждым прожитым днем эта очевидность будет все больше и больше обретать имя ангела Гавриила.

Я был подавлен. Иосиф оказался не таким мудрым, каким он мне представлялся. Мы стояли в темной кухне, на балках висели пучки душистых трав, три курицы ждали своей очереди, чтобы быть ощипанными. Женщины суетились вокруг слуги, худого высокого парня, которого ранили, когда он оказал сопротивление нападавшим в масках.

— Иешуа был необычным человеком, — продолжал Иосиф. — И жизнь его была необычной. Не станет обычной и его смерть.

— Почему ты голосовал за смерть, если думаешь о нем так хорошо?

Иосиф сел и потер лоб. Он уже тысячи раз задавал себе этот вопрос. Нам подали вина.

— Для Кайафы, нашего первосвященника, всё всегда просто. Он легко отличает добро от зла. Там, где обычный разум колеблется, он выносит решение. Именно поэтому он заслуживает роль предводителя. Для меня всё всегда намного сложнее. Иешуа меня интересовал, смущал мои мысли, заставлял думать по-иному, открывал горизонты новых прекрасных надежд. Меня впечатляли его чудеса, хотя сам он их ненавидел. Кайафа был исполнен ярости на Иешуа, он упрекал его в богохульстве, и что самое страшное, в богохульстве, которое пользовалось поддержкой народа. Все, что говорил Иешуа, не противоречит нашим книгам, но Кайафа видел в Иешуа опасность для такого института, как Храм. И потому не обращал внимания на тонкости, когда яростно стремился к его осуждению.

— Значит, во время суда ты подчинился Кайафе?

— Нет, я подчинился Иешуа.

— Прости?

— В момент голосования, когда я хотел пощадить его, Иешуа повернулся ко мне, словно расслышал мои мысли. И глаза его мне ясно приказали: «Иосиф, не делай этого, голосуй за смерть, как и остальные». Я не хотел ему подчиняться, но в моей голове все громче звучало то, о чем кричали его глаза. Он не выпускал меня, словно я стал его добычей. И тогда я уступил призыву. Я проголосовал за смерть. И голосование было едино-

гласным.

— Вам вовсе не требовалось такое единогласие?

— Нет, хватало большинства.

— Что же тогда?

— Так хотел Иешуа.

Теперь Иосиф, как и Клавдия Прокула, моя супруга, высказывал мнение, что Иешуа хотел умереть. Поклонение ведет к странным выводам. Поскольку они хотели продолжать восхищаться Иешуа и поскольку они не мирились с его глупой смертью, Клавдия и Иосиф уверовали в то, что Иисус сам стремился к смерти. Их герой оставался героем, только если желал смерти и сам распоряжался ею. Какой смешной поворот мысли! Они не желали видеть мир таким, каков он есть! Меня выворачивало от жалости к ним. Мне хотелось быть не столь проницательным, не видеть движения выставленных наружу шестеренок человеческого механизма мышления. Дабы не утратить уважения к себе, Клавдия и Иосиф должны были непременно возвеличивать колдуна.

Я расстался с Иосифом.

В воротах я обернулся к нему:

— Мне не хотелось бы быть на твоем месте, Иосиф. Ты наделил колдуна сверхдейственными возможностями, и ты ошибся. Ты возложил на этого колдуна несбыточные надежды. И снова ошибся. Но все это, на мой взгляд, не так уж важно. Иешуа был странным человеком, озаренным, но человеком славным, который никому не причинил зла и который никогда не выступал против Рима. Я сделал все, чтобы уберечь его от смерти, я считал, что он не заслуживает смерти. Но я подчинился давлению толпы, когда она сделала свой выбор, и на глазах у всех умыл руки. Моя совесть чиста. Но ты, как мог ты, сидя в синедрионе, имея возможность проголосовать против, поскольку на тебя не было давления, присоединиться к большинству, как ты мог осудить невиновного? Ты убил праведника!

Иосифа, похоже, моя речь не смутила. И он ответил мне:

— Будь Иешуа человеком, я бы осудил праведника. Но Иешуа не был человеком.

— Вот как? И кем же он был?

— Сыном Бога.

Я отказался от дискуссии и вернулся в Иерусалим. Видишь, дорогой мой брат, в какой переплет я попал? Я нахожусь на земле, где Сыны Бога не только расхаживают по улицам среди груд арбузов и дынь, но и дают осудить себя на смерть, чтобы они, эти Сыны Бога, умирали распятыми на крестах под лучами палящего солнца! Вне всяких сомнений, это — лучшее средство добиться расположения Отца!…

В любом случае я вышел на новый след и задержусь в Иерусалиме, чтобы пуститься на поиски разлагающегося трупа, поскольку я кровно заинтересован в том, чтобы официально и при стечении народа предать его земле, где им займутся могильные черви, пока его отсутствие окончательно не замутит разум палестинцев. Пожелай мне удачи и оставайся здоровым.

Пилат своему дорогому Титу

Клавдия, супруга моя, сумела перенести всю утонченность Рима в самое сердце Палестины. Ей удается здесь организовывать обеды, которые напоминают о сладости жизни, когда время течет столь же быстро, как и вино в горло, когда от легких остроумных бесед кружится голова, поскольку они касаются самых разнообразных животрепещущих тем, — словом, она воссоздает здесь блестящие насыщенные радостью ночи у Тибра под звездным небом. Мы чувствуем, что находимся в центре мира, а потому любим Рим, обожаем Рим, сожалеем о Риме. Обеды эти преображают наше отшельническое существование.

Вчера вечером, желая, несомненно, поднять настроение и воспользовавшись тем, что мы все остались во дворце, Клавдия вдохновенно устроила прием, тайну успеха которого знает только она. Каждый гость считает себя гостем почетным. Каждое блюдо кажется новым. Каждый разговор создает впечатление, что беседуют умные люди. Намеки раздаются хозяйкой дома, как карты. Она умеет польстить каждому, заставляет каждого высказать то, что лежит у него на сердце, иногда хотя бы ради того, чтобы этот человек больше сюда не возвращался, подбадривает других, удивляет, восхищает. Она выбирает гостей, словно блюда: особые, разнообразные, пряные. Она дразнит вкусовые сосочки и души быстрыми наскоками, почти незаметными уколами, подчеркивая контраст, но не доводя до открытой схватки. Она не позволяет, чтобы пир вдруг завис в воздухе, наскучил, блюда сменяют друг друга, как разговоры, а Клавдия возлежит на хозяйском месте у стола и незаметно управляет прислугой.

Ты понимаешь, что я позволяю ей этим заниматься. Какими грубыми кажутся мне теперь, мой дорогой брат, приемы, которые устраивали в нашем доме… Помнишь? Одно блюдо, один разговор! Мы были настоящей деревенщиной! Пир кончался, как только съедали единственное блюдо и иссякала единственная тема разговора. Начиналось тяжелое переваривание пищи, а в головах не оставалось ни единой мысли. Жизнь походила на скучный обряд, на котором надо было наесться до отвала, чтобы набраться сил, и разговаривать, чтобы решить свои проблемы. Благодаря Клавдии, я, к счастью, стал свободнее и ежедневно возношу хвалу ей зато, что она вырвала меня из грязной колеи скучного и полезного существования, дав вкусить тысячи удовольствий и научив утонченности.

Вчера вечером во дворце собрались самые умные или самые забавные гости: лысый поэт Марцелл, о котором ты наверняка слышал, ибо он — автор официальных од в честь Тиберия, а неофициально прославился своими эротическими двустишиями; греческий историк; критский торговец; банкир с Мальты; галльский судовладелец и родственник Клавдии, всем известный Фавий, богач и развратник, один из тех мужчин, который заслуживает прозвища «охотника за женщинами», хотя оно звучит глупо, ведь женщины не бегают от него, как дичь. Фавий так красив, что находиться с ним в одном помещении почти невозможно. От его красоты женщины чувствуют себя неуютно… Они подспудно видят в нем идеального любовника, а \ мужчины невольно считают соперником. Фавий немедленно создает атмосферу побед, соперничества, интриг, ревности, отравляя отношения между присутствующими. Однако вчера вечером я нашел его изменившимся. Впервые его обаяние не действовало. Нет, он не показался мне менее красивым, но выглядел иным, озабоченным. Позже поймешь почему…

Мы говорили о пасхальных праздниках. Поэт Mapцелл утверждал, что все религии в Риме, Афинах, Карфагене или Иерусалиме выдумали мясники.

— Жертвоприношения! Повсюду жертвоприношения! Кому выгодно преступление?» Мясникам! Кому разрешено работать в священные дни? Мясникам! Религиозная церемония везде на берегах нашего моря является заговором мясников, которые копаются в кишках и проливают кровь. Мясники слишком глупы, чтобы придумать богов, но, несомненно, были создателями ритуалов.

— Каких животных убивают евреи на Пасху? — спросил Фавий.

— Ягнят, — ответил я.

— Нет, ягнят им мало. В этом году им понадобился человек.

Это были слова банкира с Мальты. Все с удивлением воззрились на него. У него было крайне неприятное лицо, отличие всех мальтийцев: смуглая кожа, заостренные черты, глазки водяной змеи. Продолжая есть, он, чеканя слова, пустился в рассуждения, что евреям понадобилось пожертвовать одним из своих, раввином-отступником, и что всем, кроме самого распятого, эта жертва была полезна, поскольку смерть козла отпущения успокаивает народ, и успокаивает надолго. Уж он-то это знает, ведь он путешественник и много повидал на своем веку!

Клавдия едва заметно побледнела, но, оставаясь идеальной хозяйкой, повернулась к своему родственнику Фавию:

— Фавий, а что тебя привело в Иерусалим?

Фавий не ответил, а послал ей воздушный поцелуй, прищурившись, как любой мужчина, любитель плотских утех: он прикрыл свои вечно сверкающие и смеющиеся глаза. На мгновение он превратился в прежнего Фавия, создававшего вокруг себя альковную атмосферу, напоминавшую о ласках, о послеполуденных часах, проведенных в занятиях любовью… Это угадывалось по прекрасно очерченному, чуть припухлому рту, по ленивой небрежности, а главное, по его коже, коже блестящей, коже плотной и эластичной, коже, созданной для ласк и поцелуев.

Он никак не решался ответить. Клавдия настаивала, ибо чувствовала, что он хотел, чтобы его заставили говорить.

— Быть может, сердечные дела?

— Ты же прекрасно знаешь, дорогая моя Клавдия, что я лишен сердца. Вернее, оно располагается у меня ниже пояса.

Все рассмеялись. Фавий любил, чтобы его упрашивали.

— В любом случае вы мне не поверите!

— Мы расположены верить всему, особенно невероятному, — сказала Клавдия.

— Это вам покажется глупостью…

Он играл в нерешительность. Но никто не обратился к нему, чтобы окончательно подбодрить и вызвать на откровение.

— Ну, ладно, будь по-вашему, — произнес Фавий. — Я приехал сюда… из-за…

Он не успел закончить. Трое слуг влетели в зал, словно их силой втолкнули внутрь. Позади них появился разъяренный мужчина, высокий и широкоплечий. Взъерошенные волосы, тело, покрытое густой шерстью, еле прикрывали лохмотья. Он угрожающе потрясал палкой:

— Пилат! Вели своим слугам относиться к философам с большим почтением!

Я подпрыгнул от радости. В дикаре я признал Кратериоса, моего дорогого Кратериоса, который был нашим воспитателем в Риме, когда нас с тобой, дорогой братец, еще покрывала нежная и эластичная шкурка десятилетних мальчуганов.

— Кратериос, ты в Иерусалиме!

Мы бросились друг к другу, вернее, друг на друга, поскольку объятия с Кратериосом требуют немалой силы. Слуги разинули рты от удивления. Их прокуратор, всегда выбритый, гладкий, маньяк гигиены и истребитель каждого малейшего волоска на теле, их безволосый прокуратор обнимался с громадной обезьяной-варваром, от хохота которого сотрясались колонны.

— Пора воспитывать своих слуг, Пилат. Научи этих академических червей узнавать мужчину по его мужскому достоинству, а не по долгам, сделанным у портного! Исчезните, мокрицы!

Не ожидая моего приказа или подтверждения слов новоприбывшего, слуги буквально испарились.

Я был счастлив представить Кратериоса своим гостям. Когда я объяснил им, что он был философом-киником, учеником Диогена, лица немного разгладились. Я сказал, что наш отец, не зная, кто такие философы-киники, но, оценив низкую плату за услуги — только стол, — доверил Кратериосу на несколько месяцев наше воспитание, хотя вскоре выгнал его, поливая площадной бранью.

Кратериос заворчал от удовольствия, вспомнив былое.

— Я больше всего горжусь тем, что все родители, бравшие меня на службу, выгоняли меня. Это свидетельствует о том, что я преуспевал в воспитании детей, превращая их в свободных людей, не знающих, что такое предрассудки.

— Ты хочешь есть?

— Думаешь, я бы заявился сюда, не будь я голоден?

Клавдия развеселилась при виде этого разъяренного Сократа: она угадывала доброту даже под коркой грязи и под шипами.

— Принесите ему еды, — потребовала она. — Ничего вареного. Сырые овощи и сырое мясо.

Филокайрос, афинский историк, который, как многие из его сограждан, терпеть не мог поклонения наглым сторонникам Диогена, остановил слуг движением руки и протянул Кратериосу чашу с объедками:

— Поскольку киники считают собак идеальными существами, вполне хватит костей, чтобы насытить его.

И бросил чашу к ногам Кратериоса.

Кратериос окинул взглядом историка с ног до головы.

Я ожидал взрыва негодования. Вместо этого Кратериос спокойно подошел к историку и прошептал:

— Он прав.

Он присел на корточки, обнюхал кости, покрутил задом в знак удовольствия. Потом выпрямился, порылся в лохмотьях и извлек свой детородный член.

— Как я сразу не сообразил?

И с невиданным спокойствием принялся поливать историка мочой.

Время словно застыло.

Все, онемев, слушали журчание нескончаемого потока, заливавшего тунику, живот и ноги окаменевшего гостя. Кратериос изливал мощную струю, только лицо светлело по мере того, как опорожнялся его мочевой пузырь.

Закончив, он стряхнул последние капли, спрятал член и повернулся спиной к историку:

— Ты обошелся со мной как с собакой: я повел себя как собака.

Потом улегся на соседнюю кушетку и руками схватил пищу с блюда, которое поставили перед ним перепуганные слуги.

Клавдия едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться, но сумела взять себя в руки. Она знаком показала мне, что уводит Филокайроса во внутренние покои. Бледный историк, похоже, лишился дара речи.

Я подумал о тебе, дорогой мой брат, о том, как мы поражались манерам Кратериоса, которые казались нам эксцентричными, пока до нас не доходил их смысл. Так яростно и недвусмысленно он давал нам уроки жизни.

Кратериос ел и рыгал, рассказывая о последнем путешествии:

— Этот глупец Сульпиций выгнал меня, как александрийского грязнулю. У нас с первой встречи были нелады. Когда я увидел, как он появился на главной улице, накрашенный, как последняя блудница, возлежащий на позолоченных носилках, которые несли восемь рабов, я воскликнул: «Это не та клетка, которая подходит этому зверю!» Он вызвал меня к себе во дворец. Я ожидал, что он бросит меня в темницу, но ему, по-видимому, уже рассказали обо мне, повеселили анекдотами о моих вызывающих выпадах против других тиранов, и он сменил гнев на милость, проявил любезность, принялся ломать комедию великого благородного либерала, который все понимает и все прощает. Он взял меня под ручку и, сложив губы сердечком — уточняю, фиолетовые губы, ибо он красит их фиолетовой краской, — потащил осматривать свой новый дворец, хвастаясь бассейнами, мрамором, позолотой. Я следовал за ним, и мне даже удавалось молчать. А он говорил и восхищался за двоих. Что я сказал? За десятерых! И вдруг этот выскочка показал мне синие изразцы. А я как раз в этот момент начал прочищать глотку. Мерзавец воскликнул: «Не плюй на пол, здесь чистый пол!» Тогда я плюнул ему в морду и добавил: «Простите, это — единственное грязное место, которое я вижу!» Глупец запретил мне появляться в Александрии.

Мы от души рассмеялись.

— Легко отделался, Кратериос, — сказал я. — Любого другого он казнил бы на месте.

— Ни один сильный мира сего никогда не отважится убить меня, ибо станет посмешищем. Собственную совесть нельзя убить. Слепень жалит и улетает, пока его не успели прихлопнуть. Но хватит говорить обо мне, полагаю, я прервал интересную дискуссию. На чем вы остановились?

Вернулась Клавдия, сообщила, что историк предпочел вернуться домой, и повернулась к красавцу Фавию.

— Мой двоюродный брат Фавий, который живет в спокойствии, пользуясь своей репутацией распутника, должен объяснить нам, почему предпринял путешествие в налги края. Давай, Фавий, не заставляй нас долго ждать.

Фавий огляделся, делая вид, что охвачен сомнениями, а на самом деле, чтобы удостовериться во всеобщем внимании.

— Ну что ж, правда такова. Если я прибыл из Египта и сегодня путешествую по Иудее, а вскоре отправлюсь в Вавилон, то… только по воле оракулов!

— Оракулов?

Вокруг стола воцарилась напряженная тишина.

— Действительно, — продолжил Фавий, — мне всегда были любопытны прорицатели, пифии, предсказатели, волхвы. Словом, я интересуюсь будущим и его науками.

— Идиотская мысль! — воскликнул Кратериос. — Вместо того чтобы волноваться по поводу того, что случится завтра, людям было бы полезнее спросить сeбя, чем они займутся сегодня.

— Ты, несомненно, прав, Кратериос, но люди сотворены именно так: когда они идут, то смотрят вперед. Они не смотрят под ноги. Короче говоря, я опросил самых разных прорицателей, и, к моему величайшему удивлению, их предсказания впервые совпали. Мир движется к новой эре. Мы вступили на качели. Мир меняется.

Он оглядел присутствующих, пораженных его словами.

— В данный момент одна эпоха сменяет другую. Все астрологи подтверждают это, будь то александрийцы, халдеи или римляне.

— Что ты хочешь сказать?

— Появится новый царь. Молодой человек, который станет властителем мира. И царство его распространится на всю землю.

— И где он явится миру?

— Здесь. В этом все предсказания совпадают. Этот человек объявится в Азии. Некоторые оракулы называют Палестину, другие — Ассирию. Во всяком случае, он появится к востоку от нашего моря.

Гости удивленно переглянулись.

— Есть ли другие знаки? — спросил я.

— Да. Этот человек рожден под знаком Рыб.

Я видел, как по лицу Клавдии пробежали едва заметные судороги, словно под ее кожей ожили крохотные ящерицы. Глаза ее расширились и потемнели. Я чувствовал, что ее гложут тысячи мыслей. Я знаю, моя жена чувствительна и открыта для иррационального. Я видел, что Фавий зародил в ней сильное волнение. И, опасаясь его дальнейших слов, поспешил закончить разговор.

— Есть лишь одна империя, Римская империя. И есть лишь один великий царь, Тиберий. Тиберий властвует надо всеми.

Фавий презрительно хихикнул: — Прежде всего, Тиберий не родился под знаком Рыб. Кроме того, мы знаем, что он управляет миром только потому, что власть досталась ему в наследство, а маразм и разврат, воцарившиеся в Риме, не относятся к лучшим военным или политическим достоинствам. И последнее, Тиберий слишком стар.

— Прости?

— Да. Я собрал самые точные предсказания астрологов и сделал заключение, что человек, который изменит судьбы человечества, родился в момент нахождения Сатурна и Юпитера в созвездии Рыб. И я смог рассчитать год рождения этого царя.

— То есть?

— Он родился в 750 году.

— Как и я! — воскликнул я, надеясь позабавить гостей.

— Как ты, Пилат. И как тебе, ему сегодня должно быть тридцать три года.

Внезапный грохот заставил нас вздрогнуть: Клавдия уронила кубок. Она что-то пробормотала.

— Супруга моя испугалась, — сказал я в ее оправдание. — Она на мгновение подумала, что это могу быть я.

— Нет, Пилат, я подумала о чем-то более ужасном…

Но она не закончила фразу. Она позвала слуг, чтобы промокнуть лужу вина на ковре.

Фавий повернулся к гостям и внимательно вгляделся в их лица.

— Если этому человеку более тридцати лет, то, значит, он уже заставил говорить о себе. Он уже начал свое дело. Вы слышали о ком-нибудь таком?

Кратериос заговорил первым:

— Я знаю кучу глупцов, которые мечтают править миром. У некоторых есть город, у других — область, но не вижу ни одного из таких надутых гусей, который мог бы исполнить свою мечту. Мечту, которую я считаю идиотской, само собой разумеется.

Лысый поэт, критский торговец, мальтийский банкир и галльский судовладелец пребывали в раздумье. Все они встречали стоящих, тщеславных людей, но ни один не обладал способностью реализовать предсказание.

— А ты, Пилат? — спросил меня Фавий. — Видел ли ты людей, способных завоевать мир?

Клавдия уставилась на меня, словно у меня был ответ. Я пожал плечами:

— Иудея не лучшее место для поиска такого человека. Здесь от нас хотят избавиться зелоты, но они евреи, истинные евреи, и считают, что принадлежат к избранному народу. Их не интересует завоевание мира, они презирают всех остальных и думают только о себе. Евреи — один из редких народов, кто не стремится к завоеванию других. Это странный, замкнутый, самодостаточный народ. Здесь ты найдешь местных героев, но они не из тех, кто скроен по меркам властителей мира. К тому же боюсь, что разочарую тебя. Если передо мной предстанет новый Александр, я буду сражаться с ним. Я защищаю Рим.

— Рим не вечен.

— О чем ты говоришь, Фавий? Ты и в самом деле ведешь себя как избалованный ребенок.

— Быть может. Мне наплевать, что я римлянин, римлянин из Рима, что принадлежу к могущественной семье. Я жду от жизни иного, но сам не знаю, чего именно. Я жду этого человека. Все, что я делал в жизни, было тщетой и суетой, я соблазнял, наслаждался женщинами, тратил деньги, а теперь ощущаю невероятную усталость. Мне кажется, что жизнь моя не будет столь бесполезной, если я встречусь с этим человеком.

Он повернулся к своей сестре, побледневшей так, словно кровь отлила от ее губ и век.

— Кажется, мой рассказ тебя разволновал, Клавдия.

— Больше, чем ты думаешь, Фавий. Больше, чем ты думаешь.

Критский торговец перевел разговор на недавний скандал с дельфийской пифией, молодой женщиной, считавшейся непревзойденной предсказательницей, пока не вскрылось, что ответы ей подсказывал генерал Тримарк, чтобы навязать свою политику. Дискуссия разгорелась с новой силой. Я искоса следил за Клавдией, молчаливой и задумчивой, бледной, как голубая луна. Она впервые отказалась от роли хозяйки дома и равнодушно позволяла волнам разговора умирать у подножия ее ложа.

Когда гости разошлись, я подошел к ней, испытывая беспокойство:

— Что происходит, Клавдия? Ты плохо себя чувствуешь?

— Ты слышал, что говорил Фавий? Оракулы единодушны. Они говорят о ком-то, кого мы знаем, о ком-то, кого ты опасаешься. Я была очень удивлена, что ты не обмолвился о нем ни словом.

— О ком? О Варавве? Варавве далеко не уйти, я опутал его сетью своих соглядатаев. Кроме того, этот разбойник думает только об Израиле.

Впервые я чувствовал, что раздражаю Клавдию. Она закусила губы, чтобы не оскорбить меня, и холодно оглядела с головы до ног:

— Пилат, оракулы говорят об Иешуа.

— Об Иешуа? Колдуне? Но он умер.

— Он в том возрасте, о котором вещают оракулы.

— Он умер!

— Он ведет за собой всех. Без оружия, без тыла он создал свою армию верующих.

— Он умер! На кресте, где я велел прибить дощечку «Иешуа, Царь иудейский». На этом заканчивается его история.

— Его слова обращены не только к евреям. Они обращены к самаритянам, египтянам, сирийцам, ассирийцам, грекам, римлянам — ко всем.

— Он умер!

— Когда он говорит о Царстве, он говорит о всеобщем царстве, где примут каждого, куда пригласят каждого.

— Он умер, Клавдия, слышишь меня. Он умер! Я проорал эти слова.

Голос мой пронесся по дворцу от зала к залу, от колонны к колонне, и гнев мой постепенно затих.

Клавдия подняла на меня глаза. Она наконец услышала меня. Губы ее задрожали.

— Мы убили его, Пилат. Отдаешь ли ты себе отчет в этом? Быть может, это был он, а мы его убили?

— Это был не он, поскольку мы его убили.

Клавдия задумалась. Мысли ее превратились в стрелы, которые вонзались в кости черепа. Ей было плохо. Ей хотелось заплакать. Она рухнула в мои объятия и долго рыдала.

Сейчас она лежит в нескольких локтях от меня, а я пишу тебе. Ее хрупкое сложение и яростная натура позволяют ей легко бросаться в крайности. Она страстно негодует, а потом глубоко засыпает. Такие приливы и отливы мне противопоказаны. У меня темперамент умеренный, медлительный, не бросающий меня из одной противоположности в другую. Я меньше возмущаюсь, но и отдыхаю меньше. Бездна неумеренного гнева или успокоительного сна далека и недоступна мне. Я иду по узкой дощечке и ощущаю себя довольно уютно между двумя крайностями. Иногда мне хочется оступиться…

А пока сердечно целую тебя, мой дорогой брат. Вскоре сообщу тебе новости о Кратериосе, который решил немного погостить в Иерусалиме. Пока я не решу эту загадку с исчезнувшим трупом, у меня будет возможность встречаться с ним, а потом я расскажу тебе о его экстравагантных выходках. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Не хотел бы вновь пережить события того дня, о котором тебе сейчас расскажу. Думаю даже, что впервые в нашей переписке мне хотелось бы оставить эту страницу чистой, ибо мне неприятно вспоминать в этом послании о случившемся. И все же чувствую, что, если опушу рассказ об этом дне, завтра вообще не стану тебе писать, не стану писать и послезавтра. Чернила на моем пере высохнут, голос мой умолкнет, а ты потеряешь брата. А потому постараюсь, преодолев неимоверное отвращение, в подробностях описать этот день, не прерывая нити повествования, ибо эта нить, натянутая между Иерусалимом и Римом, есть нить нашей дружбы.

На заре центурион Бурр попросил принять его. Я надеялся, что он сообщит мне о том, что найден труп колдуна. Я действительно приказал — говорил ли я тебе? — произвести ночью тщательнейший обыск в домах Иерусалима. Мои люди не должны были говорить, кого ищут — иначе слух о таинственном исчезновении был бы непомерно раздут, — они должны были открывать любые двери, любые сундуки и хранилища, в которых можно было бы спрятать труп.

Бурр стоял передо мной, застыв. На подбородке его синела щетина, волосы были покрыты пылью, а гла-:»а покраснели от усталости. Он провел всю ночь в поисках и не успел освежиться и вымыться перед встречей со мной.

Он не сообщил новостей о трупе. Но он напал на след. Он случайно наткнулся в харчевне на стражей, охранявших могилу. Они пили вино и вряд ли привлекли бы внимание Бурра, не будь перед каждым из них по тридцать сребреников. Это была огромная сумма, жалованье за несколько месяцев, и деньги насторожили Бурра. Им заплатили. Почему? За какие дела? Или за бездействие? За какие-то слова? Или за молчание? Их следовало допросить.

Я вместе с Бурром спустился в караульную. Мы зажгли факелы, потому что утро разгоралось с ленцой, потом привели двух евреев, а вернее, их подтащили ко мне, ибо они так напились, что даже не соображали, что находились перед прокуратором.

— Откуда у вас эти деньги?

— Кто ты?

— Друг.

— У тебя есть выпить?

— Кто дал вам эти деньги?

— …

— Зачем?

— …

— Вы мне ответите, клянусь Юпитером!

— У тебя правда нет выпивки?

Мы с Бурром обменялись удивленным взглядом: они были наполнены вином, как амфоры. Из них нельзя было ничего вытянуть, кроме пота с запахом кислятины.

Я велел дать им кувшин с вином. Они набросились на питье и осушили кувшин с жадностью верблюдов после долгого странствия по пустыне.

Я машинально подбрасывал в руке кошельки с деньгами, как вдруг меня буквально озарило. Тридцать сребреников! Это число о чем-то мне говорило… Ну да! Такова была цена любого предательства, выдачи преступника, доноса. Эти деньги вносили свой распорядок в жизнь Иерусалима. Несколько дней назад мои люди обнаружили такие же деньги на теле висельника, которого вынули из петли. То был Иегуда, казначей Иешуа, продавший Кайафе своего учителя за эти жалкие гроши.

Я приблизился к пьяным стражникам:

— Вам заплатил Кайафа? Хотите еще выпить? Кайафа, не так ли?

Оба молча кивнули. Я взял кошельки с деньгами и протянул им:

— Берите. Кайафа дает вам еще по тридцать сребреников, чтобы вы мне все рассказали.

Стражники качались от радости. Они даже не сообразили, что я возвращаю их деньги.

— Итак, говорите.

— Дело в том, что мы ничего не знаем.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Нет, господин, мы ничего не видели. Мы спали. Утром нас разбудили женщины, а потом попросили открыть могилу. Когда они обнаружили, что склеп пуст, они принялись кричать, повторять, что свершилось чудо, что могила сама открылась и сама закрылась, а галилеянина забрал с собой ангел Гавриил. Они твердо верили в это. Для нас пробуждение было шоком. И когда прибыл Кайафа — задолго до римлян, господин, — мы предпочли повторить их слова. Мы поклялись, что собственными глазами видели ангела Гавриила с галилеянином. Это было не так глупо, как если бы мы признались, что ничего не видели, поскольку прохрапели всю ночь, вместо того чтобы сторожить. Но мы, наверное, совершили промах, потому что Кайафа впал в такой гнев, что у него едва не лопнули жилы на шее. Он кричал, что ему известно то, о чем говорят, велел нам молчать и никому не рассказывать про ангела Гавриила. В противном случае пообещал, что нас побьют камнями. Мы дрожали от страха, ведь мы знаем, если первосвященник предрекает кару, он всегда держит гное слово. Потом он успокоился, дал нам денег и сказал, что говорить. А вернее, то, о чем говорить нельзя.

— Словом, Кайафа. сам того не подозревая, заплатил вам за то, чтобы вы говорили правду.

— Нуда.

— А правда в том, что вы ничего не видели?

— Ничего, хозяин.

Я отдал им их деньги. Эти тупицы ушли, распевая песни, уверенные, что теперь имеют по шестьдесят сребреников на брата…

Я удалился в зал совета, чтобы поразмыслить спокойно.

Еще с воскресенья меня беспокоило отсутствие одного человека. Не трупа, а Кайафы. Почему первосвященник не явился ко мне немедленно? Если он тоже искал труп, если был более меня заинтересован в том, чтобы это исчезновение не внесло никакого религиозного хаоса, почему он не предложил мне объединить наши усилия и продолжить поиски вместе? Подобная сдержанность Кайафы озадачила меня. Он обязан мне назначением главой синедриона. Он осыпает меня подарками, чтобы сохранить мое доброе расположение к себе. Куда большими, чем его свекр Анна, предыдущий первосвященник, которого пришлось низложить. Он понимает своё положение и активно сотрудничает с Римом. В деле Иешуа, будучи искусным политиком, он боится и колдуна, и моей реакции. Он опасается, что популярность Иешуа обеспокоит меня и заставит ужесточить свою власть. Если сам он боится религиозного раскола, то его волнует и то, что я могу столкнуться с бунтом. Во время процесса он ясно сказал, что желает обеспечить общественный порядок: «Лучше пусть умрет один человек за весь народ, чем погибнет вся нация».

Почему Кайафа затворился в Храме, не ища моей помощи и не предлагая своей с момента, когда был некрыт склеп?

Он проводил параллельное расследование. И действовал быстрее. Он обогнал меня у могилы, у Иосифа из Аримафеи… Почему он действовал в одиночку? И испытывал больший гнев, чем я? Почему он не прибежал ко мне, он, такой логичный, такой осторожный в своих поступках, он, кто предвидел все, он, кто велел поставить охрану у могилы Иешуа, чтобы не возник посмертный культ? Кайафа в столь серьезный час отказывался от помощи единственного и привычного союзника! Что бы это значило?

Я подошел к окну и застыл, созерцая Иерусалим. Вдали виднелись белые ступени театра, и сердце мое заныло, пораженное отравленной стрелой тоски. Когда я смотрел на этот пустынный одеон, который так редко использовался и который евреи не любили, несмотря на все мои старания, на труппы и прекрасные пьесы, которые я привез сюда, то с болью думал о Риме п сожалел, что согласился приехать сюда. Прищурившись, я разглядел белую тогу, которая двигалась на сцене, и узнал Марцелла, нашего вчерашнего гостя, который потрясал руками перед пустыми каменными скамьями. Наверное, декламировал одну из своих поэм, проверял силу слова, динамичность фразы. Быть может, он пытался сочинить трагедию?

И тут меня осенило: Кайафа притворялся! Его поиски были спектаклем! Он прекрасно знал, где покоится труп, поскольку принял все предосторожности и скрыл его!

Почему я не подумал об этом раньше? Кайафа все предусмотрел. План был прост. Он ставит у могилы колдуна свою стражу, но одновременно подсыпает им в питье снотворное. Охрана засыпает. Появляются другие стражники, откатывают камень, забирают покойника, закрывают склеп. Две предосторожности лучше одной. Кайафа прячет труп в другом месте, чтобы предотвратить появление посмертного культа. Но не все идет по плану. Близкие к Иешуа женщины открывают могилу, обнаруживают исчезновение трупа и начинают бредить, говоря об ангеле Гаврииле. Пристыженные охранники повторяют их глупости. Разъяренный Кайафа затыкает глотки всем, всем платит. Но слух запущен… Новость доходит до меня… Я приступаю к поискам. Об этом узнает Кайафа. Чтобы подозрение не пало на него, он делает вид, что тоже занят поисками. Его обыск у Иосифа из Аримафеи — спектакль, предназначенный для меня, чистая дымовая завеса.

Я с облегчением вздохнул. Дело вскоре закончится. Кайафа через некоторое время вернет труп. Быть может, для вящей убедительности сделает так, чтобы покойника обнаружили мои люди… И все быстро вернется на круги своя. Кайафа — отличный стратег, он постарается соблюсти необходимые сроки.

Я почти смеялся. Я был доволен, что у меня в парт-нерах был Кайафа, хитрец, энергичный человек, жаждущий мира, мира, необходимого в равной степени и ему, и мне. Я с облегчением налил себе чашу вина, поднял ее и, обращаясь к отсутствующему первосвященнику, с улыбкой пробормотал:

— Пью за твое здоровье, Кайафа. Сегодня утром лев благодарит лисицу.

И в это мгновение я услышал гул голосов за дверью. Створки их распахнулись от сильного удара.

Появился Кайафа, вслед за которым ворвались мои часовые с копьями наперевес.

Разъяренный первосвященник, увидев меня, застыл на месте. Он ткнул в меня перстом и в отчаянии прокричал:

— Иешуа! Он объявился.

Я расхохотался. Я никогда не думал, что у евреев столь силен вкус к театральности.

— Конечно, он объявился. Я ждал этого, Кайафа. Однако думал, что у тебя достанет деликатности позволить моим людям обнаружить место, где ты его спрятал.

Он посмотрел на меня так, словно я изъяснялся на птичьем языке. Он ничего не понимал.

— Пилат, ты не расслышал, что я сказал. Иешуа объявился! Живой!

— Живой?

— Живой!

Я смотрел на этого высокого человека, казавшегося сейчас таким уязвимым, что совсем не походило на него. Его почти бесцветные глаза были выпучены сильнее, чем обычно. Он выглядел искренним, хуже того — удивленным. Кайафа не размахивал руками и не кривлялся, как обычно делают лжецы, пытаясь убедить в своей правдивости. Он выглядел больным человеком.

— Клянусь тебе, Пилат, Тем-чье-имя-неведомо, что Иисус восстал из мертвых. Он говорит и живет. Иными словами, говорят, что он воскрес.

— Будем серьезны, все это только слух.

— Конечно.

— И кто его распространяет?

— Женщина.

— Женщина? Нам повезло.

— Да, повезло. Ей меньше веры.

Знай, дорогой мой брат, здесь мы далеки от современного Рима, и, кроме Клавдии Прокулы, женщины здесь не имеют ни власти, ни голоса. Они нужны только ради их чрева, если оно плодоносит, а от чрева не требуют, чтобы оно мыслило, имело свое мнение, свои чувства. В Палестине с женщинами никто не считается, а их умственные способности приравниваются к месячным.

— Никто в это не верит, — произнес Кайафа, — но слух обсуждается, он вызывает интерес. Достаточно новых свидетельств, и поклонение возникнет само собой. Пилат, жизненно необходимо отыскать труп. Кто-то намеренно похитил его, чтобы люди сегодня поверили в его воскрешение.

Кайафа был прав. Кто-то исполнял тщательно продуманный план, предназначенный для смущения умов и погружения нас в бездну иррациональности.

— Что за женщина утверждает, что видела его? — воскликнул я. — Она, несомненно, его сообщница! И позволит нам добраться до зачинщика.

Кайафа невольно задрожал — судорога пробежала по его лицу от переносицы до кончика бороды. Он выглядел смущенным.

— Кто она? — настаивал я.

Кайафа колебался, а потом отвернулся и нехотя ответил:

— Саломея.

Я застыл, разинув рот. Мне показалось, что я не расслышал.

— Саломея? Женщина, которая?…

Кайафа нахмурился и едва слышно пролепетал:

— Да, женщина, которая…

Помнишь ли, брат мой дорогой, о письме, написанном несколько лет назад, где я тебе рассказывал историю с отрезанной головой? Я часто намекал на то, что этот мрачный фарс сильно подействовал на характеры участников.

Ирод Антипа, тетрарх, управляющий Галилеей, — уникальное и ценнейшее для нас существо. Он одновременно является весьма набожным иудеем, великим защитником Моисея, и смиренным поклонником Тиберия, которого осыпает подарками и в честь которого назвал Тивериадой прекрасный новый город, который построил на берегу Генисаретского озера. На берегах этого озера и на реке Иордан несколько лет назад надрывался пророк вроде Иешуа, яростный отшельник, злобный и тираничный, который собирал вокруг себя толпы, проводя странный ритуал погружения тела в воду, чтобы очистить человека от грехов.

Иоханан Омывающий, как его называли, вначале вызывал у меня беспокойство, но, как и у Иешуа позже, только евреи — избранный народ, были предметом его забот. Хотя он обращался ко всем людям. Он не пытался объединить их против Рима. Пацифист, ярый моралист, он не преследовал никаких политических целей.

К несчастью, его язык был скор на оскорбления. Этот праведник, обладая моральной чистотой, гневно осуждал любое дурное поведение. Он тяжко оскорбил Ирода и Иродиаду, его новую царицу. Он осуждал тетрарха за то, что тот изгнал свою первую жену, чтобы соединиться с женой своего брата. Иродиада не позволила, чтобы ее так поносили. Эта тощая высокомерная еврейка с острыми ногтями, осыпанная драгоценностями, словно военными трофеями, красивая, хотя и излишне накрашенная, эта Иродиада с неутолимым огнем во плоти, с глазами, мечущими обжигающие стрелы, готова была убить всякого, кто встанет на ее пути. Он велела арестовать Иоханана Омывающего и бросить его в темницу Махерон. Но Ирод отказывался казнить этого набожного человека, считая своего пленника пророком. Тогда Иродиада, после долгой изматывающей войны, извлекла из тайников новое опасное оружие: свою дочь Саломею. Саломея станцевала перед своим отчимом с такой сладострастной чувственностью, что Ирод пообещал исполнить любое ее желание. Мать шепнула ей на ухо, чтобы она потребовала голову Иоханана. Ирод оказался в ловушке, велел обезглавить пророка и вручил Саломее его голову на серебряном блюде. С тех пор Ирод сильно изменился. Он злится на самого себя. Он полон глубоких переживаний, его грызут сомнения, он лукавит, стал агрессивным, поскольку Иродиада нащупала его уязвимое место. Он заперся в своей крепости, ибо боится мести своего Бога. Естественно, что Иродиада пользуется его страхом, чтобы манипулировать стареющим тетрархом, постепенно забирая власть в свои руки. Я не знаю, куда заведут эту женщину ее амбиции, но опасаюсь фатального исхода. Ибо Иродиада любит власть ради власти, она пьянеет от нее, власть ее одурманивает. Пока это дает ей силы, но однажды власть задушит ее.

Кайафа предложил мне встретиться с Саломеей.

Пришлось идти сквозь плотную толпу, чтобы добраться до малого дворца Ирода. Возбужденные зеваки уже собрались, обсуждая тысячи глупостей. Моя охрана с трудом пробивала себе дорогу, возвышая голос и расталкивая евреев. Я опасался, что вот-вот вспыхнет бунт… И приказал воинам подождать меня. Мы с Кайафой продолжили путь вдвоем, без охраны, работая локтями, наступая на ноги, дергая за одежду.

Мы миновали врата с декоративными скульптурами в ненавистном мне восточно-римском стиле, предназначенном для обольщения Тиберия, если он однажды решит нанести визит Ироду. Далее мы по-зволили толпе самой нести нас вперед. Нас вынесло в центр двора. На возвышении, в окружении несколь-ких кормилиц, стояла девушка и смотрела на толпу громадными глазищами, зрачки которых были расширены от разных снадобий. У нее были застывшие глаза, глаза гипнотизирующей пифии.

— Это и есть царская дочь Саломея? — удивился я. Кайафа кивнул.

Я был разочарован. И продолжал настаивать:

— Она не так красива, как говорят.

— Вначале всем так кажется.

Саломее было лет шестнадцать. Она входила в тот смутный возраст, когда природа награждает женскими формами гибкое тело, еще принадлежащее детству; она еще не была женщиной, она была наброском женщины. Все в Саломее было миниатюрным — талия, бедра, ягодицы, грудь, но все выглядело достаточно округлым, едва выпуклым. Глядя на нее, каждый ощущал беглое, эфемерное очарование первых мгновений весны… Видя ее такой, нерешительной и чувственной, невинной и соблазнительной, легкой и тяжелой в одеждах из газа, можно было подумать, что она, даже обнаженная, будет лишь намеком на обнаженность…

Я не видел связи между этим подростком и ее репутацией роковой женщины. Несомненно, Саломея больше соответствовала вкусам евреев, чем вкусам римлян.

Сначала я подумал, что она молчит, но потом заметил, что она говорит едва слышным голосом. Мужчины и женщины должны были приблизиться вплотную, к самому возвышению, чтобы расслышать ее слова, которые падали с ее почти неподвижных губ, походя на дыхание, на напевную мелодию.

Кайафа проворчал, что она всегда поступала так, что робость ее была наигранной. Саломея говорила тихо. чтобы к ней приближались вплотную. И, оказавшись у ее ног и ощутив ее аромат, мужчины попадали в расставленные сети.

Я действительно вдруг ощутил какое-то онемение в конечностях, одурманенный ароматом мускуса и цветов, глаза мои не отрывались от ее тонких грациозных лодыжек, закованных в тончайшие цепочки с колокольчиками… Я поднял голову, чтобы испить меда, стекающего с ее уст, и слушал, а вернее, угадывал странный рассказ, который она бесконечно повторяла, говоря о себе и третьем лице, называя свое имя, словно стала зачарованным зрителем своей собственной жизни.

— Саломея возвращалась во дворец, в большой и мрачный дворец под луной. Саломея возвращалась с кладбища, где оплакивала смерть Рабби. Саломея была печальна, вечер был холодный, а земля — черной. Саломея сначала не увидела стоящего в подворотне мужчину. Но его голос остановил ее: «Почему ты плачешь, Саломея?» Мужчина был высокий и худой, его лицо закрывал темный капюшон. Саломея никогда не отвечает незнакомцам. Но голос не отпускал Саломею. «Ты оплакиваешь Иешуа, я знаю это, и в этом ты не права». — «Что ты вмешиваешься? Я оплакиваю, кого хочу!» Мужчина приблизился, и Саломея ощутила великое смущение. «Ты не должна оплакивать Иешуа. Если вчера он был мертв, то сегодня он воскрес». Мужчина стоял рядом с Саломеей, его сильные руки висели вдоль тела. Голос его напоминал Саломее кого-то, как и глаза. Но глубокая тень от высокого и мрачного дворца была непроницаемой. «Кто ты?» Тогда он откинул капюшон, и Саломея узнала его. Саломея упала на колени. «Саломея, встань. Я выбрал тебя, чтобы ты оказалась первой. Ты много грешила, Саломея, но я люблю тебя, и я тебя простил. Отправляйся и неси радостную весть людям. Иди!» Но Саломея плакала слишком сильно, чтобы сдвинуться с места, а когда вытерла слезы, его уже не было. Но Саломея приняла радостную весть: Иешуа любит Саломею. Он вернулся. Он воскрес. И Саломея будет говорить и повторять радостную весть всем людям.

Мне казалось, что Саломея двигалась и говорила только ради меня одного. То, что издали виделось мне спектаклем, выглядело теперь откровением. Из глаз Саломеи текли черные ручьи слез. Обнаженные руки девушки открывали мне свои объятия. Точеные ножки Саломеи выглядывали сквозь разрезы в шелковой ткани. Ее несовершенные, но уже возбуждающие формы колыхались под одеждами. А голос струился, словно сок сочного персика, которым можно насладиться только в разгар лета.

Я бы выслушал ее рассказ и во второй, и в третий раз, но нас с Кайафой отнесло в сторону волной новых зрителей.

Вернувшись на улицу, мы немного прошлись, чтобы встряхнуться и размять конечности. Но мысленно не покинули двора, ибо попали под власть Саломеи.

— Она действительно очень хороша собой, — произнес я, чтобы нарушить затянувшееся неловкое молчание.

Кайафа сплюнул на землю.

— Это хуже, чем если бы она была просто красива.

Некоторое время мы шли молча. Саломея пленила нас. Мы даже забыли, зачем приходили ее слушать.

Через некоторое время мы остановились у фонтана. Тень платана и журчание воды внесли успокоение в наши смятенные души и немного просветлили головы.

— И что же она рассказала? — спросил я.

— Непоследовательное повествование, из которого следует, что она якобы видела Иешуа живым. Вначале она его не узнала. И он сообщил ей радостную весть для нее: он ее любит.

— Кого это может заинтересовать?

— Никого. Но весь народ явится в малый дворец. Потому что все следят за выходками Саломеи, хотя никого это особо не интересует. Люди приходят, чтобы посмотреть на Саломею, послушать ее, но не вслушиваться в ее слова. Саломея безобидна, мужчины будут на нее пялиться, женщины — говорить всякие пакости. И ничего больше.

— Не думаешь ли ты, что она действует по чьему-то наущению? — обратился я к Кайафе.

— Нет. И это успокаивает меня. Быть может, за всеми этими событиями и нет никакого плана. Быть может, даже нет прямой связи между похищенным телом и бреднями Саломеи. Эта девушка просто-напросто сумасшедшая. Безумица из дома Ирода. Такие есть в каждой семье и в каждой деревне. Слух о воскрешении Иешуа не распространится.

Мы немного успокоились. Исполнение властных функций всегда связано с беспокойством. Правителю надо упреждать катастрофы, а после нескольких лет нахождения у власти всегда ожидаешь худшего. Утром мы боялись, что ситуация ускользает из наших рук. Увидев Саломею, Мы обрели спокойствие. Но оставалась главная задача — отыскать труп. Мы с Кайафой решили объединить усилия.

— Когда мы найдем мертвое тело Иешуа, — сказал я, — то выставим его у стен города, как делают греки, и мои легионеры будут его охранять. Там он будет находиться целую неделю, пока не будет восстановлен порядок.

Мы уже расставались, когда Кайафа фамильярно дернул меня за руку, указывая на толпу, собирающуюся на углу площади.

Я увидел женщину на осле. Это была очень красивая зрелая женщина с тонкими губами, правильными чертами лица, точеным носиком. У нее было одно из тех прекрасно очерченных лиц, которые одинаково хороши и в фас, и в профиль. Ее светлые глаза, казалось, видели нечто неведомое всем.

Кайафа прошептал: «Мириам из Магдалы».

Я с восхищением разглядывал ее. В ней ощущалось благородство — высокий ровный лоб, простая, но красивая прическа: тяжелые черные волосы были перекинуты через левое плечо и ниспадали ей на грудь. Она сидела на осле, но была воплощением царственности.

Кайафа оторвал меня от созерцания Мириам. Он сообщил мне, что эта женщина — блудница из северного квартала.

К ней стали сбегаться женщины, словно привлеченные силой, исходившей от нее.

— Я видела его! Я видела его! Он воскрес.

Темноволосая красавица произносила эти слова жарким низким голосом, столь же чувственным, как и ее черные глаза и длинные ресницы, придававшие ей удивленный вид.

— Радуйтесь. Он воскрес. Где его мать? Я хочу говорить с ней.

Толпа расступилась.

Из бедного глинобитного домика вышла крестьянка. На ее старом лице отражались все тяготы жизни, проведенной в работе, усталость от тяжело прожитых мет. Лицо ее распухло от недавних слез. Однако она раскинула свои узловатые, усталые руки и обняла Мириам из Магдалы. Эта старуха только что потеряла одного из сыновей, обреченного на унизительную пытку, но находила силы, чтобы принять тех, кто шел к ней. Блудница пала перед ней ниц:

— Мириам, твой сын жив! Я не сразу узнала его. Голос был мне знаком, глаза тоже. Но на нем был капюшон. Поскольку все, о чем говорил незнакомец, находило ответ в моем сердце, я приблизилась к нему. И туг же его узнала. Он расцеловал меня и сказал: «Иди и объяви радостную весть всем людям. Иешуа умер ради вас всех и ради вас всех воскрес». Твой сын жив, Мириам! Он жив!

Старая женщина не шелохнулась. Она молча слушала Мириам из Магдалы. Она не испытывала облегчения, а казалась подавленной новым грузом, обрушившимся на ее плечи. Мне подумалось, что она сейчас упадет.

Потом из-под иссохших покрасневших век выкатились две слезы. Так уходила, изливалась ее печаль. Но из ее горла не вырвалось ни единого рыдания. Только свет в ее глазах изменился, они вернулись к жизни и теперь сверкали на старом морщинистом лице, преображая его, словно ее ослепила прекрасная великая любовь к сыну. Она сияла, как заря над морем.

Кайафа с силой сжал мою руку, и мне показалось, что он укусил меня.

— Мы пропали!

У меня не было сил ответить ему. Я расстался с ним и вернулся к себе во дворец. Что-то так взволновало меня на этой площади, что я не смог доверить ему и в чем признаюсь только тебе: в глазах этой старой еврейки я на мгновение узнал взгляд нашей матери.

И это воспоминание гложет меня. Я продолжу свой рассказ позже. Иудея кружит мне голову. Прими признательность своего брата, держись подальше от воспоминаний и от еврейского безумства, а значит, береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Мое назначение на пост прокуратора Иудеи больше похоже на почетную ссылку. Я бьюсь за то, чтобы люди уважали Рим, но, если сказать правду, силы мои направляет в большей степени тоска по родине, нежели долг. Я тоскую по Риму. Мечтаю вновь жить там. Иногда это желание делает меня слабым. Все чуждое, иное подавляет, удивляет меня и кажется мне варварством. Мне хочется забиться в раковину, спрятать голову в колени, засунуть большой палец в рот и вернуться в чрево города волчицы. Когда на меня накатывает эта волна, отбрасывая назад во времени, я гут же обрываю рассказ. Я подавлен, мне не хватает моего родного города, моей матери. Город живет, а мать умерла, но не в моих силах носить траур ни по городу, ни по матери.

Чтобы успокоиться, я разбудил Сертория, своего врача. Он долго массировал меня. От его подмышек пахло сухим сеном, и, как ни странно, этот пряный запах успокоил меня. Он заставил меня рассказать о своем недомогании и выслушал с тем спокойным выражением лица, которое присуще знающим людям. Чуть прищуренные глаза, поджатые губы, легкие покачивания головы, выражающие согласие и поддержку. У Сертория дар принимать и поглощать мои мелкие неприятности. Он обращает внимание на все мои слова и может наделить смыслом самые мельчайшие детали. Он смирил мой дух, успокоил мое тело, умастил его благовониями. Когда я смотрел ему вслед, на его лысый череп, на начинающие сутулиться плечи, то понял, что мой врач тоже подчиняется закону времени и распада тела, и по-настоящему успокоился.

Я снова взял перо, чтобы закончить рассказ об этом утомительном дне.

Итак, я расстался с Кайафой в момент, когда Мириам из Магдалы вошла в Иерусалим, чтобы возвестить о воскрешении Иешуа.

С этого момента у меня не осталось иллюзий: если можно было отрешиться от рассказа Саломеи, то подтверждение Мириам из Магдалы могло только подогреть слухи. Из уст в уста, от женщины к женщине, история неслась по Иерусалиму. Конечно, виноваты были не только женщины. И хотя они способствовали быстрому распространению слуха, им все же меньше доверяли.

Когда во второй половине дня в Иерусалим ворвались двое мужчин и в свою очередь стали уверять, что видели Иисуса, я понял: ситуация необратимо изменилась. Придется собрать все силы, чтобы справиться с врагом, который задумал весь этот гигантский обман.

Я удалился на самый верх Антониевой башни. Мои шпионы доложили мне о речах этих двух мужчин.

Я разложил все детали по полочкам. Каждое событие было знаком; надо было найти за этими знаками мысль, которая организовывала их и загоняла меня в ловушку.

Мужчины говорили то же самое, что Саломея и Мириам из Магдалы. Они покинули Иерусалим после пасхальных торжеств и возвращались к себе домой. Близилась ночь, когда они подошли к Эммаусу. И увидели человека в капюшоне, сидевшего на обочине дороги. Он присоединился к ним. Они его не знали, но что-то в его облике показалось им знакомым. Они разговорились. Оба паломника поделились с незнакомцем своими надеждами на рабби Иешуа и сказали, как были огорчены его казнью. И тогда странник вошел имеете с ними на постоялый двор Эммауса и сообщил им, что они не должны испытывать печали и чувствовать себя преданными, потому что Иешуа по-прежнему находится среди людей. И при свете масляных ламп они узнали его. Иешуа попросил их вернуться в Иерусалим и провозгласить радостную весть. Затем он исчез, но они даже не заметили как.

Первое, что показалось мне крайне подозрительным, было слишком точное совпадение рассказов. Мой дорогой брат, ты прекрасно знаешь тщеславие человеческой натуры: нам известно, что свидетели не видят вещи одинаково и рассказывают о происшедшем всегда по-своему. Я считаю, что несовпадения, странности, даже противоречия в показаниях и есть единственные признаки их истинности. Здесь полное совпадение рассказов попахивало ложью. Кто-то велел лжесвидетелям дословно заучить рассказ и хотел тем самым создать иллюзию реальности.

Мне оставалось найти, кто стоял за всем этим. И в этом, мой дорогой Тит, и силен твой брат. Сравнивая улики, я ощутил руку, действующую из тени. Саломея якобы видела Иешуа, который входил в малый дворец Ирода. Мириам из Магдалы встретила его в садах Ясмет, на плантациях, принадлежащих семье Ирода, где он охотится, когда живет в Иерусалиме. И наконец, у Эммауса располагается летняя резиденция, которую очень любит царь. Ирод, Ирод, Ирод! Именно он замыслил этот заговор.

Сомнения отпали, и я в сопровождении манипулы прибыл в малый дворец Ирода.

Хуза, управляющий Ирода, не сумел скрыть ни удивления, ни страха, когда увидел меня. Его рот скривился, от губ отхлынула кровь. Он стал придумывать объяснения, пытаясь помешать мне проникнуть во дворец:

— Царь почивает. Он недавно вернулся с охоты. Он праздновал и пил…

— Не сомневаюсь, дорогой мой Хуза, что в данный момент Ирод пьян. Разбуди его, облей, если надо, водой — он терпит воду лишь на улице — и объяви о моем приходе.

Хуза исчез. Я услышал ворчание, потом вопли в глубине дворца. Наконец появился Хуза, распахнул передо мной обе створки бронзовых дверей, которые вели в зал приемов.

— Пилат! Друг мой Пилат! У тебя самые красивые пряжки во всей Римской империи!

Бледно-зеленый Ирод возлежал в глубине зала на множестве подушек, словно устрица в открытой раковине, и подавал мне знаки руками:

— Пилат! Пилат! От тебя пахнет лучше, чем от женщины! Кожа у тебя нежнее, чем у любой блудницы! Как же должен любить тебя Тиберий!

Я давно привык к двуличию Ирода, к его шумным лицемерным похвалам в превосходной степени с намеками на любовную жизнь, к открытому двуличию, чисто восточному и цветистому в словах. Это двуличие стало его сутью: он пытался показать мне, что рад видеть меня, что принимает меня с открытым сердцем.

— Вы просто очаровательны, вы, римские чиновники. Поглядите на этого палача сердец. Выбритое лицо, подрезанные и завитые горячим железом волосы, безволосые руки и ноги, умащенное и надушенное тело. Мне говорили, Понтий Пилат, что ты моешься каждый день! Ежедневно, разве такое возможно? Какая восхитительная утонченность! Уверен, твоя супруга, очаровательная Клавдия Прокула, должна радоваться, что имеет гладкого, как галька, мужа! Счастье, что она не вышла замуж за одного из нас. Она бы лишилась чувств, так мы воняем… Особенно я, ведь я не в ладах с водой. Спроси у Иродиады, моей старой обезьяны!

Он оглушительно расхохотался. Я уже привык пропускать мимо ушей чудовищные пошлости, украшавшие его речь: все это следовало отнести на счет его прекрасного расположения духа.

Я огляделся вокруг и заметил, что на многочисленных лежанках спали юные обнаженные рабыни. Ирод заметил мой внимательный взгляд.

— Да, если бы вокруг меня не было прекрасной плоти, я решил бы, что уже лежу в могиле. Знаешь, мне уже шестьдесят лет, почти не осталось волос, и нет ни одного зуба. Но отсутствие клыков не значит, что у меня нет аппетита!

— Я считал тебя очень набожным.

Он помрачнел и движением руки отослал Хузу и прочих свидетелей. Двери закрылись, оставив в зале только нас и спящих девушек.

— Я даже не дотрагиваюсь до них. И даже если бы захотел, не смог бы. Молодым я мог разбить орех своим копьем. Пилат, это — правда, оно было твердым, как древесина олив. Сегодня я не могу справиться даже с гнилым томатом. А ты?

Вместо ответа я рассмеялся. Я знал, что любой разговор с Иродом всегда начинался с непристойностей. — А ты? — повторил он.

— Ирод, я пришел к тебе не для того, чтобы говорить о своих постельных подвигах.

— Подвигах? Значит, у тебя все хорошо. Я тебя спрашиваю об этом, потому что иногда говорю себе, что слабость моя происходит скорее от власти, чем от старости. Но ты говоришь мне, что… А Тиберий? Он еще более стар и имеет еще больше власти! По твоим сведениям, он все еще способен…

— Ирод, я об этом ничего не знаю.

Конечно, я лгал. Мы оба знали, что Тиберий давно уже ничего не испытывает и вынужден устраивать ошеломительные оргии, чтобы ощутить хоть каплю плотского желания. Но, пытаясь заставить Ирода сменить тему разговора, я решил погрешить против истины.

— Вообще-то я знаю, Ирод.

— Итак? — спросил он со страстью в голосе. — Тиберий остается… очень свежим.

Ирод уронил голову на грудь, он выглядел усталым и разочарованным. Казалось, его лишили последней надежды.

— Ты прав, Пилат. У Тиберия еще стоит. А поэтому Тиберий это Тиберий, а Ирод всего только Ирод.

Он зашмыгал носом. Я испугался, что по своей привычке пьяницы он начнет оплакивать самого себя. И немедленно заговорил на другую тему, надеясь, что время вступлений закончилось:

— Ирод, я пришел к тебе, чтобы поговорить об Иешуа.

— А что о нем говорить? Тема закрыта. Выпей чего-нибудь. Советую отведать шаласского вина, оно пожиже лассумского, но куда приятнее белого кальзарского.

— Ирод, мы с тобой две лисицы, а лисицам не удается долго обманывать друг друга. Я слишком хорошо тебя знаю. После смерти твоего отца Палестину разделили на четыре части. Из четырех братьев лишь с тобой одним можно считаться. Ты прекрасно управляешь своей долей, Палестиной. Только ты по-настоящему достоин титула тетрарха. Стоит ли напоминать о том, что думает твой старший брат? Из-за его неспособности моей заботой давно стала Иудея. Что касается двух других твоих братьев, ты давно уже понял, что они останутся мелкими царьками. Ты один, Ирод, имеешь право восседать на троне не только по крови, но и по таланту.

Ирод прервал меня с кривой усмешкой: — Ты должен сообщить мне что-то очень неприятное, если перед этим так восхваляешь меня. Я жду самого худшего.

— Терпение, Ирод, терпение. Вы, евреи, потратили века, чтобы вас завоевали, вашу землю захватили, вас обратили в рабов. Ваша история — цепь сплошной покорности. А знаешь почему? Не потому, что вы слабы. Напротив, у вас много силы и не меньше мужества. Нет, все оттого, что вы слишком раздроблены. Даже ваша вера в этого Единого безымянного Бога переживается каждым по-разному, и вы находите в вере средство, чтобы противостоять друг другу. Ты — сын Ирода Великого, самый близкий к отцу, единственный достойный его наследия, и я знаю, о чем ты мечтаешь: ты хочешь объединить нацию под водительством одного царя с одной и той же верой. Как царь, ты сделал свой выбор. Ради веры ты выбрал Иешуа, а вернее, культ Иешуа. Ты пытаешься теперь собрать всех вокруг себя, в том числе и Иешуа. Ты готов изгнать любого чужеземца со своей земли, а меня в первую очередь.

Ирод с улыбкой смотрел на меня:

— Ты закончил, Пилат?

— Нет!

— Значит, я отвечу тебе позже. После твоего урока. Позволишь мне выпить вместо того, чтобы делать записи?

— Ты всегда интересовался озаренными, которые бродят по стране. Некоторые утверждают, что из-за твоей великой набожности, но я подозреваю, что речь идет о политическом расчете. Ваши священные тексты предсказывают, что придет человек из колена Давидова, вы его называете мессией, и он объединит весь народ Израиля. И вот на берегах Иордана, на твоей территории, появляется Иоханан Омывающий. Тебя он заинтересовал, ты возмечтал о том, чтобы использовать его, потом увидел, что им нельзя манипулировать, что он вас ненавидит, тебя и Иродиаду, и ты отдаешь его палачам. И тут появляется Иешуа. От своих соглядатаев я знаю, что ты встречался с ним, вел с ним споры. В отличие от Иоханана Омывающего, ты позволяешь ему проповедовать, объединять вокруг себя людей. Я говорю «ты позволяешь», потому что все происходит на твоих землях, в Галилее. Одно движение твоей руки, и Иешуа исчезнет, как и Иоханан. Но ты позволяешь ему беспрепятственно передвигаться, произносить свои речи, подогревать страсти и объединять вокруг себя верных учеников. Ты заметил, что он особенный человек, более радикальный и популярный, чем любой другой пророк. Его слова изменяют людей, народ следует за ним на коленях, зрелые мужи бросают свои занятия, свои дома, чтобы последовать за ним и жить милостыней. Ты понял, что с помощью этого человека сможешь поднять восстание евреев.

— Пламенная речь, Пилат. У тебя богатейшее воображение. И я спрашиваю себя, чем же ты закончишь.

— Иешуа собирает огромное количество верующих на твоей земле, в Галилее. Чтобы завершить свое дело, он должен прийти сюда, в Иерусалим. К несчастью, священнослужители синедриона, и первый — Кайафа, смотрят на него не так, как ты. Они против Иешуа. Ты чувствуешь опасность. И прибываешь в Иерусалим.

— Я приезжаю сюда каждый год.

— Но не обязательно на Пасху. И не тогда, когда дела требуют твоего присутствия в Галилее. В этом году пожары в Тивериаде должны были задержать тебя в твоих владениях. Но ты приезжаешь сюда. Ты хочешь помочь Иешуа. Ты встречаешь его у врат города, просишь вернуться, объясняешь, что священнослужители организовали заговор против него. Но он упрям и отказывается подчиниться. Ты видишь пределы его влияния, понимаешь, что он не является твоим объективным союзником, но не отказываешься от своих замыслов. Ты хочешь спасти его, ибо тогда сможешь использовать его. Из-за предательства казначея Иегуды священнослужители арестовывают его и ночью же устраивают над ним суд. В ту ночь ты проявляешь необычное волнение, ты пытаешься вмешаться. Ты даешь им понять, что их совет не имеет права выносить смертный приговор. Даже если они осудят его на смерть, они не имеют права привести приговор в исполнение. И потому синедрион передает его мне. Я не совсем понимаю, что должен делать, но из-за хороших отношений с Кайафой склонен удовлетворить требования синедриона и привести приговор в исполнение. В этот момент ты посылаешь ко мне Хузу, своего управляющего, который напоминает мне, что, хотя мы находимся в Иерусалиме, Иешуа — уроженец Галилеи и, согласно праву, его надо передать тебе. Ироду, тетрарху Галилеи. Я с удовольствием избавляюсь от нежелательного пленника, передав его тебе. Если ты получишь Иешуа, он спасен и твои планы могут осуществиться. Ты делаешь вид, что издеваешься над ним, утверждаешь, что собираешься его унизить, нарядив его царем евреев, и возвращаешь мне, уверяя, что он безобиден. Увы, к несчастью, мы недооценили настойчивость Кайафы, который в тот момент, когда мне вернули Иешуа, а я собирался отпустить его, вновь оказывает на меня давление и требует исполнить приговор синедриона. Продолжение известно всем. Иешуа умирает на кресте.

— Да, Иешуа умирает на кресте. Твоя хитроумная история закончилась очень плохо. Но она закончилась.

— Вовсе нет. Ты не признаешь себя проигравшим. Ночью ты похищаешь мертвое тело, прячешь его, наверняка в этом дворце, единственном месте в Иерусалиме, кроме Храма, которое мои люди не имеют права обыскивать, а потом решаешь сотворить легенду об Иешуа.

Ирод вдруг разъярился и вскочил на ноги. Вся его насмешливость, вся его ирония испарились.

— Что! Какую легенду?

— Не притворяйся невинным, Ирод. Только утомляешь себя и утомляешь меня. Я сопоставил многие факты и понял: слух исходит от тебя.

— Какой слух?

— Тот слух, который ты запустил в ухо Саломеи, Мириам из Магдалы и двух паломников из Эммауса. Это стоило тебе немало золота.

— Какой слух?

— Слух о воскрешении Иешуа.

— Об этом говорят? Об этом говорят? Правда?

Ирод прекрасно разыграл удивление. Ты, дорогой мой брат, видишь в Риме больше спектаклей, чем я, но только здесь ты сполна насладился бы игрой актера. Он побледнел, вернее, позеленел, схватился руками за шею, словно задыхался. Губы его дрожали от быстрого и короткого дыхания.

— Иешуа воскрес… Я убил Иоханана, который объявлял об этом… Потом я убил Иешуа, Сына Бога…

Он вдруг рухнул на лежанку и захрипел, на губах его выступила пена.

— Я буду страдать всю свою вечную жизнь… Я обречен…

Конечности его сотрясались от сильнейших судорог, как у пса, которому снится погоня. Мне было стыдно за это представление, и я властно прервал его:

— Ирод, хватит обезьянничать. Я не отношусь к твоим зрителям и не являюсь кретином. Я возвращаюсь в Антониеву башню и пишу отчет Тиберию. Жду до завтра в надежде, что ты исправишь положение и покончишь с этой басней. Тиберий будет решать сам, в зависимости от твоего поведения, как покарать тебя за попытку поднять мятеж. Прощай.

Ирод словно не слышал меня. Он продолжал биться в судорогах среди подушек. Вначале восхищенный его хитростью, я находил теперь своего противника жалким и истеричным.

Я вернулся в Антониеву башню. Конечно, я еще не написал отчета Тиберию. Думаю, завтра Ирод достойно покается, вернет мне труп, и ситуация выправится. Как хотелось бы завершить работу, не потревожив императора.

Только ты знаешь, на каком вулкане я сижу, исполняя долг прокуратора. Только ты можешь догадаться о двуличии тех, с кем мне приходится иметь дело, о лабиринтах хитрости, куда они пытаются завлечь меня. Рим, чтобы оставаться Римом, не может использовать в борьбе оружие Рима. У нас светлые головы, и в руках у нас оружие; все есть сила и рациональность. Здесь души изворотливы, а слухи острее кинжала; все здесь надежда и туман. Несмотря на удовлетворение, что этой ночью я удачно завершил свое дело, я ощущаю себя замаранным, да, да, замаранным, зная, какие средства я использую, чтобы достичь своих целей. Я напишу тебе завтра, чтобы подтвердить реакцию Ирода и объявить тебе, надеюсь, о своем возвращении в Кесарию. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

День, о котором я тебе рассказал, принес множество огорчений, а заканчивается так, как я и не надеялся. Спешу тебе сообщить, как он завершился, хотя подобное завершение противоречит логике.

Ты знаешь о состоянии моего духа вчера вечером. Я надеялся, что разгадал маневры Ирода, который раскинул сети с мелкой ячеёй. Я угрожал ему докладом Тиберию и ждал, что сегодня он покается, поскольку этот человек скорее хитер, нежели отважен.

Центурион Бурр первым попросил у меня аудиенции. У него было перекошено лицо, и он с недоумением спросил меня:

— Правда ли, что тот дикарь во дворе твой гость?

Из окна он показал мне на двор, где на охапке сена в звериных шкурах лежал полуголый Кратериос.

— Правда. Кратериос — мой гость. Он был моим наставником, пока я не надел тогу взрослого мужчины. Это крупнейший философ-киник!

Бурр побагровел:

— Что касается его размеров, то у меня сомнений нет. Стоит наклониться над ним, чтобы в этом убедиться.

— Что ты имеешь в виду?

Я осторожно выглянул из окна и не смог сдержать вопля. Мы тут же сбежали по ступеням вниз и застыли перед Кратериосом.

— Привет, Пилат, день будет хорошим!

Обычно ворчливый Кратериос обращался к нам с широкой улыбкой. Он откинул свои шкуры и мешок и нежился под желто-соломенным утренним солнцем.

Мне не привиделось: Кратериос яростно надраивал свое гигантское копье, лежа посреди двора Антониевой башни. Наше присутствие и наши пораженные лица никак не подействовали на него: его мозолистая кисть быстро двигалась взад и вперед.

— Думаю, останусь на некоторое время в Иерусалиме, — без всякого смущения продолжил Кратериос. -Вчера я разговаривал с твоей супругой Клавдией Прокулой. Эта женщина стоит дороже, чем все ее драгоценности. Она мне разъяснила эту еврейскую религию, и, честное слово, к своему величайшему удивлению, я нашел ее любопытной. Даже удивительной. Знаешь ли ты, что из всех известных мне религий только она сближается с философией! Как и у наших греческих учителей, в ней говорится об одном Боге, единственном, уникальном Боге.

Кратериос рассуждал неторопливо, серьезно, словно его рука и не занималась непристойным делом. Но я не мог воспринять его слов, потому что мне казалась невозможной такая независимость головы от его детородных органов. Я не понимал его рассуждений.

Я указал пальцем на его быстро двигающуюся руку и едва слышным голосом спросил:

— Послушай, Кратериос, ты занят… философскими упражнениями?

— Если точнее, терапевтическими. Терапевтическими и нравственными! Терапевтическими потому, что, когда тел о переполнено семенной жидкостью, по совету Гиппократа, следует помочь природе кистью руки и изгнать жидкость. Нравственным потому, что дорожу своей свободой думать и действовать и не хочу быть рабом плотских желаний. Если не опустошать зверя каждый день утром, жидкость ударит в голову, я сойду с ума и примусь делать глупости.

— Интересно знать, что может быть для тебя глупостью.

— Я становлюсь сентиментальным! Я привязываюсь к первой идущей мимо девушке, широкобедрой и крепконогой, я тащу ее кувшин с водой, ее провизию, я рассказываю шутливые истории, говорю комплименты, пыжусь, даже начинаю давать обещания… Напротив, ничего такого не происходит, если я облегчаю себя при пробуждении. Советую тебе, Пилат, воспользоваться моим методом. Разве я тебе уже не советовал этого когда-то?

Я молча продолжал смотреть на Кратериоса. Неужели он напоминал о служанке? Мне казалось, что трудолюбивая рука преуспела в своих усилиях и облегчение должно было вот-вот наступить.

— Люди считают меня эротоманом, сладострастцем, — сказал он, ускоряя движение руки, — тогда как я презираю тело, презираю любовные игры, просто хочу… освободиться… м-м-м… от этой пакости… А-а-а!

Утренняя гимнастика Кратериоса завершилась. Он вытерся своими звериными шкурами.

— На чем мы остановились? Ах да, Пилат, эти евреи создали религию, которая не лишена интереса. Как II уже говорил, они проповедуют веру в единого Бога, что мне кажется чистым воплощением разума. По этому пути размышлений шли все мудрецы от Анаксагора до Платона. Если Бог есть, то он един. Единственный мыслимый Бог есть бог-одиночка, абсолют, исток, очаг Единения, смысл проявления множества. Не кажется ли тебе удивительным, что их мифы спонтанно излагают ту же теорию, что и крупнейшие философы Греции? Какое удивительное совпадение! Мыслители своими логическими построениями постепенно пришли к монотеизму. А евреев посетило озарение в самом начале их истории! Более того, как говорит Клавдия Прокула — исключительная женщина, Пилат, и надеюсь, ты отдаешь себе в этом отчет, — евреи утверждают, что золотой век не позади, а впереди. Представляешь? В то время как все религии, даже философии, исповедуют в основном ностальгические воспоминания, глядят в прошлое, когда был сотворен мир, евреи идут вперед, развиваются! Они поместили счастье в будущее, они ждут его, они на него надеются, словно история является не окружностью, циклом, а движением вперед, стрелой, устремленной к цели… Вчера Клавдия Прокула сказала мне, что так написано в их книгах. Кстати, эта удивительная женщина поднялась намного выше своего аристократического статуса. Даже не уверен, что ты достоин подобной супруги.

В этом я был полностью согласен с Кратериосом. Я никогда не понимал, почему Клавдия Прокула выбрала меня среди двадцати претендентов, более богатых, более образованных, осененных большей славой.

— Твоя жена обладает исключительно редким даром для женщины — независимостью. У нее собственные вкусы, собственные мысли, собственные суждения. Она свободна в своих поступках. Она даже не представляет, что статус замужней женщины может ограничить ее свободу. Пилат, она покинет тебя, если ты ее разочаруешь. Она остается рядом с тобой, потому что любит тебя, но каждое утро проверяет, любит ли она еще тебя. Она настолько свободна, что жалеет мужчин. Да-да, она испытывает сострадание к самцам, которые под давлением возложенных на них обязанностей вынуждены подчиняться смешным социальным и политическим интересам. Кстати, она мне говорила об одном местном философе, некоем Иешуа, который исповедовал доктрину, показавшуюся мне очень близкой к доктрине нашего великого Диогена. Простая жизнь, умеренность, презрение к сильным мира сего, равноправие женщины, уважение к мужчинам, которые оказались достойными звания мужчины… Мне надо побольше разузнать об этом мудреце.

— Ну что ж, разузнавай. Но доставь мне удовольствие, Кратериос: постарайся избегать публичных упражнений в терапевтических и нравственных целях. В противовес тому, во что ты, кажется, веришь, евреи не испытывают уважения к философии, как греки, а также не проявляют любопытства к невероятному, как римляне. Они уважают только свой Закон. Они очень благочестивы и очень сурово наказывают… за публичное проявление сексуальных желаний. Ты рискуешь быть забитым камнями до смерти до того, как я успею вмешаться.

Кратериос пожал плечами и направился в кухню, чтобы поживиться какими-нибудь объедками.

Явился гонец от Иродиады, сообщивший о том, что тетрарх Ирод заболел.

Хитрость была грубой и недопустимой. Ирод любыми средствами пытался выиграть время. Он упорствовал в своем желании отравить души людей ложными слухами, он хотел добиться восстания в Палестине. Я должен был немедленно принять необходимые меры.

В сопровождении двух когорт я поскакал в малый дворец. Расставил своих людей вокруг здания и приказал открыть двери.

Хуза, управляющий, бросился ко мне и пал на колени:

— Ирод, господин, очень плохо себя чувствует.

Я с презрением слушал его восточные речи, насыщенные стенаниями и всхлипываниями. Я переступил через Хузу, сам открыл двери и дошел до зала пиршеств.

Ирод лежал на огромной постели словно мертвец. Я приблизился к этому лису, который, несомненно, притворялся погруженным в глубокий сон, чтобы избежать разговора. Я наклонился над толстым лицом, на котором пот обратил притирания и пудру в комки. Корка косметики растрескалась, обнажив старую морщинистую кожу.

Я призвал своего врача Сертория. Он склонился над ровно дышащим Иродом.

— Спит, — сообщил он.

— Разбуди его.

Серторий вонзил в руку Ирода иглу. Тело тетрарха не шелохнулось, даже крылья носа не вздрогнули на безмятежном лице.

Из глубины комнаты донесся резкий голос:

— Он не спит. Иначе он бы храпел.

Царица Иродиада стояла между двух монументальных светильников. Тело ее было затянуто в парадные одежды, на лице виднелись следы пудры. Слишком упорно отрицая время, она лишь ускорила его бег.

Парик и румяна обратили лицо красивой сорокалетней женщины в маску без возраста. Покачивая бедрами, она приблизилась ко мне. Походка у нее была вызывающей.

— Он не умер, но потерял сознание и спит сном, из которого его нельзя вырвать. Он ничего не слышит.

— Это опасно?

— Надеюсь. Я вышла замуж за эту вонючую свинью только ради того, чтобы поскорее стать вдовой. И он знает об этом. Так ведь, Ирод? Я же тебя ненавижу и жду не дождусь, когда сгниет твоя старая шкура.

Ирод, распластанный словно устрица, даже не шевельнул веками.

Я не мог не оценить поведения Иродиады.

— Все так же влюблена, как я вижу.

— Все так же, — спокойно ответила Иродиада. Мой врач осмотрел Ирода. Он пришел к выводу,

что у тетрарха не поврежден ни один жизненно важный орган, но сам царь, потрясенный какими-то сильными переживаниями, как бы ушел в самого себя. Он мог выйти из этого оцепенения, а мог остаться таким навсегда.

— Он придет в себя, — безапелляционно заявила Иродиада. — Он всегда приходит в себя. Он уже устраивал подобное представление, когда на серебряном блюде подали голову Иоханана. Через три дня он очнулся и снова вернулся к своим отвратительным привычкам. Твой вчерашний визит подействовал на него так же, как казнь того отшельника, чей рот был полон дерьма. Что такое ты ему сказал?

Суровым голосом, чтобы произвести на нее впечатление, я пересказал ей, как вник в план Ирода и как приказал ему покончить со всеми слухами и вернуть труп.

Иродиада выслушала меня с интересом, в глазах ее плясало черное пламя, хотя на лице не дрогнула ни одна черточка.

Она долго молчала, потом ожила и ответила мне:

— Ты не прав, Пилат. Твои рассуждения блестящи, но блестяще ошибочны. Свинья хитра, и душа ее как лабиринт, но ты недооцениваешь одного: Ирод верит своим предкам и никогда не отступится от Закона, поскольку по-настоящему верит. Да, он всегда выискивал пророков, да, он, возможно, думал воспользоваться ими как рычагом, чтобы объединить четыре области Палестины. Но сделал бы это, только будучи совершенно уверенным в том, что Мессия действительно является мессией. Он крайне тяжело перенес то, что я получила у него голову Иоханана Омывающего. Он считал его истинным пророком и дрожал от страха, что убил посланца Бога. Он уже давно не притрагивался ко мне. После смерти Иоханана перестал со мной разговаривать. Когда появился Иешуа, которого Иоханан возвестил истинным Мессией, все надежды Ирода обратились на него. Он хотел ему помочь, он предложил ему деньги, чтобы тот умножил свои проповеди. Иешуа с презрением отказался. Ирод не оскорбился. Он видел, что пророчества сбываются одно за другим, подтверждая личность Иешуа. Когда назаретянин объявил, что отправится на Пасху в Иерусалим, чтобы завершить свое дело, Ирод велел ехать в столицу, чтобы присутствовать на его триумфе. Когда Иешуа схватили, Ирод не испугался. Он был так уверен в его божественном происхождении, что уже видел, как Иешуа расправляется со своими противниками, возводит огненный барьер между судьями и собой либо являет любое другое чудо. Надо сказать, что Иешуа приучил нас к этому своими многочисленными исцелениями. Когда шпионы донесли Ироду, что синедрион не был раздавлен, а, наоборот, единогласно проголосовал за смерть Иешуа, ибо тот сам подталкивал суд к такому решению своей покорностью и упрямством, Ирод вмешался. Он использовал юридические аргументы, чтобы, отослать назаретянина к тебе, а потом принять здесь. И эта ночь… эта ночь…

Она на мгновение остановилась. Казалось, даже мысль о необходимости все мне рассказать утомила ее. Она запрокинула голову, чтобы вдохнуть воздуха и набраться сил. Потом быстрым движением откинула камень на одном из перстней и извлекла оттуда щепотку порошка, который положила на язык. Она недолго постояла с закрытыми глазами, потом продолжила:

— Ничто не прошло так, как было предусмотрено. Ирод любезно принял Иешуа и сказал, что спасет его. Иешуа ответил, что никто, а особенно он, Ирод, не может его спасти. Иешуа должен исполнить свое предназначение, он должен спасти людей, а не себя самого. Мы ничего не понимали. Иешуа хотел умереть, он говорил; что переход через смерть был обязательным этапом. Он выглядел угнетенным, настроение у него было хуже некуда, как у человека, не желающего идти вперед. Mi были обеспокоены. Он отвечал только одно: он должен умереть и смерть его должна быть крайне мучительной. Я всегда считала, что Иешуа был очередным обманщиком, но Ироду впервые этой ночью пришла в голову такая мысль. Он впал в неописуемый гнев, принялся поносить Иешуа, требуя, чтобы тот немедленно сотворил чудо перед нашими глазами. Назаретянин не отвечал, он был в прострации, плечи его опустились, как] у мошенника, стоящего на краю пропасти. Ирод поднял на ноги весь дворец, всех, стражей, слуг, рабов. Все они обрушились на Иешуа, издеваясь над ним, оскорбляя его, наряжая в женские одежды. Мы ждали отпора. Мы довели его до крайности, ожидая ответа. Вместо этого, безвольный, как кукла из соломы, назаретянин позволял измываться над собой. Его топтали ногами, ругали последними словами, накладывали на лицо румяна, тискали, целовали, щупали, но в его глазах светилась бесконечная печаль, которая лишь подстегивал, ярость участников издевательств. На пике отвращения и потери иллюзий мы отослали его к тебе, Пилат, в TOI состоянии, в каком ты его принял, одетым якобы в царский пурпур, а на самом деле в грязном и рваном одеянии, и это было наивысшим издевательством над его намерением основать свое Царство. Мы хотели показать тебе, что речь идет о безобидном обманщике. Должна сказать, что, не будь у нас предварительной договоренности, что мы вернем его тебе, мы бы убили его, разорвав на куски той же ночью.

Она глубоко вздохнула. Было видно, она сожалелa, что отложила эту казнь. У этой странной женщины была невероятная жажда убивать.

— И потому, Пилат, можешь понять, что вчера вечером, сообщив ему о слухах по поводу воскрешения Иешуа, ты пробудил все страхи Ирода. Он решил, что во второй раз убил посланца Бога, его вновь охватил ужас. Он заснул, уйдя на неведомые земли, пустынные и безмолвные, куда отправляется всякий раз, когда ему не хватает мужества продолжать жить.

Она сурово поглядела мне прямо в глаза:

— А ты веришь в воскрешение?

— Конечно, нет.

— Я тоже не верю.

Она повернулась и направилась к статуе из золота и слоновой кости, которую долго гладила ухоженными руками. Она размышляла, погрузившись в свои мысли, и мне показалось, что я находился далеко от нее. Она неподвижно стояла передо мной и как бы отсутствовала. Вдруг она нахмурила лоб, перестала гладить скульптуру, глянула на меня из-под полуприкрытых век, словно искала истину в глубочайшем мраке ночи.

— Ты не подумал о двойнике?

— Прости?

— Меня удивляет в тех свидетельствах, о которых ты упоминаешь, что мужчины и женщины не сразу признают Иешуа. Человек носит капюшон, быстро приподнимает его и тут же исчезает. Так бы поступал двойник, использующий легкое сходство с покойным. — Ты считаешь, что рассказы подлинны, что свидетели не лгут, но были введены в заблуждение двойником Иешуа.

— А как же иначе. Нет ничего хуже лжесвидетеля. И свидетель, верящий в свои слова, и свидетель, введенный в заблуждение прекрасно поставленным спектаклем, даже под пыткой будут утверждать, что видели воскресшего Иешуа.

Я сразу оценил силу этой гипотезы. Надо было немедленно принять соответствующие меры. Я расстался с Иродиадой, но на пороге счел необходимым предложить услуги Сертория:

— Если желаешь, оставлю здесь своего врача, чтобы он, последил за здоровьем Ирода?

Иродиада презрительно скривилась:

— Не стоит. Ирод — сорняк, живучий, крепкий, неистребимый. Ему даже не надо весны, чтобы вновь расцвести.

И ее губы сложились в такую гримасу, словно ее вот-вот вырвет. Иродиада страстно ненавидела Ирода.

Я пересек Иерусалим, обдумывая слова Иродиады, пытаясь отделить зерна от плевел. Краткость появлений Иешуа, окутанного ореолом тайны, очень просто объясняла механизм мошенничества. Человек, который играл роль распятого, был осторожен и появлялся только в сумерках, пряча лицо под капюшоном. Вначале он заводил разговор со своей жертвой, чтобы оценить уровень ее уязвимости, проверить ее печаль, ее одиночество и тем самым возможную способность поверить в возвращение Иешуа. Когда рыба заглатывала наживку, когда распятый овладевал мыслями жертвы, человек откидывал капюшон. Быть может, он пытался заручиться поддержкой и других свидетелей, но если нe видел у собеседника желания признать в себе Иешуа, го отказывался от своего плана и отправлялся дальше. Мне хотелось поделиться этой теорией с Кайафой. И послал гонца в Храм, и первосвященник тут же откликнулся на мой зов. Он не дал мне возможности заговорить, ибо был в состоянии постоянного гнева.

— Сходи на рынок и послушай их, Пилат: у женщин на устах только имя Иешуа. Вот что нас ждет, если мы не вмешаемся: женщины, которые думают, женщины, которые высказывают свои мнения! А почему бы и не женщины у власти?! Они вызывают столпотворения на площадях и утверждают, что началась новая эра! Видел бы это Моисей! А что за женщины получили откровение Иешуа? Саломея! Мириам из Магдалы! Нимфоманка и блудница! Две любительницы постельных утех! Две экзальтированные самки, которые вдруг обретают веру, которые после дебоша впадают в мистицизм! Из одного транса в другой!

— А эта Мириам из Магдалы по-прежнему занимается своим делом?

— Нет, она больше не блудница. Грешница утверждает, что Иешуа отвратил ее от стези порока. Как просто! На самом деле она поняла, что пришел возраст, когда тебя перестают выбирать. Суки, все они суки!

Я дал возможность Кайафе высказаться, потом, воспользовавшись его молчанием, изложил новую теорию. Вначале он слушал меня с раздражением, потом с интересом и, наконец, с облегчением.

— Безусловно, ты прав, Пилат: Иешуа где-нибудь гниет, а его роль взял на себя двойник. Но кто?

Мы оба задумались. Я посмотрел в окно. День клонился к закату, небо становилось фиолетовым, тела перестали отбрасывать тень на мостовую. Это был тот смутный час, когда день и ночь проникают друг в друга, но еще играют на равных. Я ощущал оцепенение этого застывшего мгновения.

Ни один из нас не мог отыскать в своих воспоминаниях двойника Иешуа, поскольку Иешуа не отличался характерным физическим обликом. Невозможно было с точностью вспомнить ни одной его черты. Я вспоминал лишь взгляд, взгляд невыносимой силы, огонь, горящий в глубине его зрачков, удивительное сияние.

Кайафа ушел, пообещав подумать и заставить думать членов синедриона. Мне его метод не казался действенным: двойник мог прийти издалека, к примеру, из Галилеи. Мы могли ничего не знать о нем. Нет, мне надо было схватить его на месте преступления, в момент, когда он мистифицировал других. Но как предугадать, где он появится в следующий раз?

Я вновь рассмотрел порядок и места его появлений, чтобы нащупать след. Я ничего не видел, кроме… кроме того, что он шел на все больший риск. Мошенник начал разыгрывать свой фарс перед Саломеей, которая почти не знала Иешуа; потом явился паломникам из Эммауса, которые следовали за Иешуа несколько недель. И только вдохновленный своими успехами, рискнул приблизиться к Мириам из Магдалы, которая долгие годы была вместе с назаретянином… Нет сомнения, что теперь он должен пойти на самый большой риск и встретиться с близкими Иешуа.

С кем именно? С учениками, с семьей? Поскольку ученикам было запрещено появляться в Иерусалиме, он выберет встречу с семьей, которая оставалась здесь. Если ему удастся убедить родных, дело сделано.

Я вызвал четырех человек, в том числе и Бурра. Велел им облачиться в одежды торговцев, чтобы скрыть свою принадлежность к римлянам, и ночью отправился вместе с ними на площадь, где Мириам из Магдалы объявила радостную весть старой матери колдуна.

Мои люди растворились в синей тьме. Меня вела логика преступника: мошенник должен был явиться к матери Иешуа и попытаться обмануть ее. Мы решили вести наблюдение за глинобитным домиком.

Не буду заставлять тебя ждать, мой дорогой брат. После полуночи на площади появилась тень в капюшоне. Человек передвигался с крайней осторожностью. Он беспрестанно оглядывался по сторонам. Он пыл осторожен, как вор. Мы задержали дыхание. Человек, похоже, колебался. Догадался ли он о западне? Он надолго застыл на месте. Потом, успокоившись, ибо вокруг царило безмолвие, приблизился к дому Мириам. Я придержал своих людей. Он все еще колебался, оглядывался назад, потом постучал в дверь.

И тут мои люди бросились на него. В мгновение ока он очутился на земле, ноги и руки его держали солдаты, а голова оказалась в сточной канаве. Я подошел и сорвал с человека капюшон. И увидел лицо, почти неузнаваемое в гриме, лицо самого юного ученика Иешуа.

Иоханан, сын Зеведея, тот самый, который бегом вернулся к своим друзьям, чтобы сообщить им об исчезновении трупа, тот самый, который видел в этом вмешательство ангела Гавриила. Иоханан сбрил бороду и натер веки углем. В таком виде он немного походил на своего учителя…

Он даже не сопротивлялся. Он смотрел на нас скорее с удивлением, чем с ужасом.

Меня обуревали противоречивые чувства, и я молчал, испытывая одновременно облегчение, что арестовал его, и отвращение от его лицедейства.

Мы привели его в Антониеву башню и бросили в подземную темницу. Он не произнес ни слова. В настоящий момент он лежит на каменном полу и молится. Я допрошу его позже, когда буду испытывать меньше неприязни к его поведению и зломыслию.

Поскольку я владею ситуацией, могу наконец позволить себе несколько часов отдыха, чтобы очиститься от людского безумия, набраться жизненных сил. Ты помнишь о том падении, когда мне было восемь лет и мы играли на крыше дома, а я споткнулся о черепицу? Каким-то чудом я не почувствовал боли. Как ни глупо, но в момент падения я не испытывал страха. И столь же глупо испытал страх потом. Я долгие часы дрожал, боясь смерти, которая чудом прошла мимо. Сегодня вечером я в том же состоянии духа: должен радоваться, что положил конец этому делу, и все же дрожу, думая об опасностях, которых удалось избежать.

Завтра я расскажу тебе о допросе. А пока береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Что такое сюрприз? Неожиданное событие, которое вызывает у нас злость или радость. Короче говоря, сюрприз. И всегда сюрприз, хороший он или плохой, является неожиданностью. Но как назвать сюрпризом то, что превращается в череду событий, не дающих возможности опомниться? Если сюрприз не позволяет вернуться к обычной жизни? Как относиться к сюрпризу, если он не приносит огорчения или удовольствия? Если сюрприз сам по себе является сюрпризом? Сюрприз в виде стрелы, которая, попав в цель, вызывает недоумение?

Вчера вечером я спустился в темницу.

Мы провели наедине с Иохананом всю ночь.

Юноша лежал на животе, раскинув руки крестом и уткнувшись лицом в плиты. Безучастная луна бросала скупые лучи через решетку.

Он был так же высок, как Иешуа. Его белая туника обтягивала широкие плеч», узкую талию, ягодицы скитальца, длинные ноги…

Я смотрел на него, не выдавая своего присутствия. Я долго бродил по заснувшей крепости и замерз. Я не люблю эти холодные весенние ночи, которые не оправдывают дневных обещаний. Я глядел на кисти рук Иоханана, его ладони были прижаты к полу, на бледные дрожащие кисти рук, чья кожа была белее женской кожи и нежнее, чем пушок на девичьих щеках.

— Подойди, Пилат, ибо ты горишь желанием поговорить со мной.

Я вздрогнул. Голос прозвучал под сводами, хотя пленник даже не шелохнулся.

— Подойди.

Я улыбнулся. Иоханан довел сходство до того, что заговорил, как Иешуа, тем же тихим голосом, с той же необычной простотой, с которой он обращался и к императору, и к пастуху.

Я приблизился к решетке и прошептал:

— Какая странная поза для молитвы…

— Он был в такой позе, когда умирал. На кресте, словно преступник. Отныне я буду молиться только так. Только что я почти ощущал гвозди в ладонях.

Вдруг он подобрался, развернулся и сел переда мной. Руки его обхватили колени, а черные глаза заблестели в полумраке. Волосы стали пепельно-синими под мертвыми лучами луны.

— Я хотел бы на него походить как можно больше. И повторять его дела. Пока буду жив.

Из-за отчаянной искренности, звеневшей в его голосе, меня вдруг охватило сомнение, а не лишился ли Иоханан рассудка. Он не только не отрицал того, что подражал Иешуа, но и заявлял об этом во всеуслышание. Быть может, он принимал себя за своего учителя? Быть может, он невольно, без каких-либо злых намерений, вводил в заблуждение свидетелей? Быть может, он даже не осознавал, что вводит их в заблуждение?

Я должен был провести допрос.

— Что бы ни говорил синедрион, я всегда считал, что твой Иешуа был человеком прямым, справедливым и искренним. Он никогда не хотел никого обманывать, даже если обманывался сам. И почему же ты, ты…

— Значит, и ты, Пилат, воспринял свет его слова?

Ненавижу эту еврейскую риторику, эти напыщенные образы, которые являются хлебом насущным их гуманной мысли. Я поставил его на место.

— Нет. Просто я получил греческое образование, и мне по-прежнему любопытны мудрецы.

— Но Иешуа не был мудрецом!

— Был, но мудрецом неловким, упрямым мудрецом, как Сократ, который умер потому, что не хотел противоречить себе.

— Иешуа не был мудрецом!

Юноша замкнулся. Я думал, что польщу ему, еде лав невероятный комплимент, сравнив его учителя с Сократом, но мои слова не сблизили нас, мои слова воздвигли стену молчания.

— Почему ты притворялся Иешуа?

Он смотрел на меня, не понимая. Он был по-настоящему удивлен. Я начал верить, что люди принимали его за Иешуа, а он даже не подозревал об этом.

— Иоханан, послушай меня. Как я могу не считать, что ты организовал постыдное мошенничество, предназначенное для обмана зрителей, которые разочаровались в Иешуа? У тебя всегда было отдаленное сходство с Иешуа, и ты, чтобы подчеркнуть его, сбрил бороду. Прекрасная мысль. Твоя борода была светлее, не такая густая, как у него. Ты не очень походил на него, но можно вообразить, что без бороды он выглядел бы примерно так же… Ты зачернил веки углем, чтобы состарить себя. Ты прячешься под капюшоном, прекрасно подражаешь его голосу, а когда считаешь, что твой собеседник готов принять тебя за него, ты в полумраке на несколько мгновений приоткрываешь лицо. Почему сделал это ты, правоверный иудей? Правоверный иудей не сбривает бороду!

Иоханан расхохотался:

— Я сбрил бороду не для того, чтобы походить на Иешуа, а чтобы обмануть бдительность твоих людей. Ты запретил нам, всем ученикам, возвращаться в Иерусалим. Но я знал, что здесь произойдет много важных событий. Я нарушил твой запрет и решил изменить внешность. Капюшон служил для той же цели. Да, я прячусь, да, я живу в подполье, но я вовсе не выдаю себя за Иешуа.

— А почему ты шел к его матери?

— Иешуа очень любил мать, и я был уверен, что он придет к ней с радостной вестью. Мне хотелось быть там, сидеть в уголке и присутствовать при его появлении.

Этот парнишка ставил меня в тупик. Он яро верил но все, что говорил, и выглядел неспособным на обман.

— Умоляю тебя. Пилат, позволь мне отправиться к Мириам. Я не хочу пропустить этого мгновения.

Он схватил меня за руки, и во взгляде его была мольба.

— Я нарушил твой приказ, я тайно пришел в Иерусалим, можешь за это наказать меня, но позже, Пилат, позже. Я проведу в тюрьме столько времени, сколько ты пожелаешь. Можешь даже распять меня, мне все равно, лишь бы лицезреть Иешуа. Разреши мне дождаться его у Мириам.

Я отошел, чтобы он отпустил меня. Он в отчаянии рухнул на пол.

Поскольку мальчишка не врал, я должен был проверить справедливость своей гипотезы: он был не сознательным мистификатором, а мистификатором невольным.

— Ты отрицаешь, что выдавал себя за Иешуа.

— Конечно.

— Ты встречался с Саломеей, дочерью Ирода?

— Да.

— А с Мириам из Магдалы?

— Да.

— А с двумя паломниками из Эммауса? — Конечно.

Он признавался. Он не видел в тех встречах никакого обмана. Он не подозревал о своем воздействии на людей.

— И что ты думаешь об их словах?

— Я им завидую. Пилат! Умоляю тебя, позволь мне дождаться Иешуа у его матери. Мне не нужно видеть его собственными глазами, чтобы поверить, но я буду так счастлив вновь его обрести. Отпусти меня. Обещаю тебе сдаться, как только станет бессмысленным ожидание. Отпусти меня.

Я не стал прерывать его мольбы.

В конце концов он замолчал.

Ибо понял, что я оставлю его в темнице. Он медленно улегся на пол в позе распятого и снова стал молиться. Я видел, как он постепенно обретает мир, дыхание его стало ровным, прекратилось дрожание рук. Его спокойствие успокаивало и меня. Я долго смотрел на него.

Через заросшие мхом отдушины уже просачивался бледный свет зари. Я подумал, что и мне полезно отдохнуть перед началом нового дня. Я направился к выходу.

— Я люблю тебя, Пилат.

Иоханан произнес эти слова, заметив, что я ухожу. Я не дал себя разжалобить.

— Я люблю тебя, Пилат.

Я повернулся к Иоханану. Мне хотелось осыпать его бранью, чтобы он замолчал.

— Перестань говорить как он!

— Он научил меня этому.

— Как ты можешь утверждать, что любишь меня? Я бросил тебя в тюрьму. Через несколько часов я передам тебя синедриону. Быть может, ты больше никогда не увидишь света нового дня. И ты утверждаешь, что любишь меня? Любить меня, того, кто приказал казнить твоего учителя!

— На кресте он просил, чтобы тебя простили.

— Меня?

— Тебя и всех остальных. Он прошептал: «Отец, простите им, ибо не ведают они, что творят».

Не соображая, что делаю, я бросился к решетке, схватил его и принялся с силой трясти:

— Только не меня, слышишь, не меня! Ты не можешь меня любить! Ты не можешь меня прощать! Я этого не хочу! И больше в тебе не нуждаюсь!

— Не проявляй столько гордыни. Иешуа любил тебя.

Это было уже слишком. Иоханан сидел в тюрьме, но угрожал мне. Он превратился в охотника, а я — в дичь, а потому я отступил в тень, чтобы укрыться от него и от его невыносимой доброты.

— Вы сумасшедшие! Вы все сумасшедшие! Кайафа прав: надо помешать вам мыслить, помешать вам говорить! Вас всех надо казнить!

— Разве желание любить постыдно?

— Да. И я не желаю такой любви. Я предпочитаю выбирать того, кто мне ее дарит. И того, кому я ее дарю. Любовь — это частные владения.

— Ты прав, Пилат. Что станет с нами, если мы все будем любить друг круга? Подумай об этом, Пилат, чем мы станем в мире всеобщей любви? Кем станет Пилат, римский прокуратор, который получил свое место благодаря завоеваниям, ненависти и презрению к другим? Кем станет Кайафа, первосвященник Храма, покупающий у тебя свою должность с помощью подарков и укрепляющий власть страхом, который внушает? Останутся ли евреи, греки, римляне в мире, где воцарится любовь? Останутся ли сильные и слабые, богатые и бедные, свободные люди и рабы? Ты прав, Пилат, что ощущаешь столь сильный страх: любовь уничтожит твой мир. Ты узришь Царство любви только на развалинах своего царства.

Могу ли признаться тебе, дорогой мой брат? Услышав такую безумную ересь, я бежал.

Я бежал из крепости Антония и вернулся к себе во дворец. Перепрыгивая через четыре ступени, я поднялся в нашу спальню и там, подобно кочевнику, увидевшему наконец колодец с водой, бросился на кровать, где спала Клавдия.

Она лежала на боку, и я прижался к ней. Я приласкал ее, чтобы разбудить. Увидев меня, она улыбнулась. Почти вскрикнула от радости:

— Пилат, я хотела тебе сказать…

Я использовал свои губы, чтобы не дать ей говорить. Меня переполняла нежность и какая-то дикая радость, желание обнимать, ласкать, обладать телом жены. Мы катались по постели. Она пыталась что-то сказать, но рот мой мешал ей. Наконец она покорилась, мы слились в объятиях и долго и яростно занимались любовью.

Такая горячка, казалось, впервые охватила нас. Было нечто необычное в наших объятиях, быть может, ярость, некое нетерпение хищников.

И только когда наслаждение разъединило нас и мы оторвались друг от друга, Клавдия немного выждала и села передо мной:

— Пилат, я должна сообщить тебе нечто очень важное.

— То, что ты меня любишь, Клавдия?

— Это я уже тебе говорила.

— Да.

— И ты мне ответил.

— Да.

Мы снова поцеловались.

— Пилат, я должна сообщить тебе нечто невероятное, ошеломительное…

Она замолчала, и я подбодрил ее поцелуем в шею.

— Итак?

— Сегодня ночью я видела Иешуа. Он явился мне. Он воскрес.

Пилат своему дорогому Титу

Как я закончил вчерашнее письмо?

Уже не помню.

Мысли с трудом копошатся в моей голове.

Факты сильнее любой логики. Факты бешено несутся вперед. Они сворачивают на неведомые пути. Они уходят в пустыню. Клавдия уверяет меня, что их, эти факты, надо отслеживать и по ним воссоздавать мысль. Я не в силах делать это. Слабость ли это? Я не могу отбросить здравый смысл, я цепляюсь за альтернативу, которая требует, либо он действительно мертв, либо действительно жив, но ни то и другое вместе. В эти последние дни, как ты мог прочесть, я прибегал к хитростям рассуждения, чтобы сохранить веру… в рассуждение. И каждый раз меня опровергали. Каждый раз я получал пощечину от реальности, от реальности упрямой, абсурдной, невозможной, немыслимой, неприемлемой, повторяющейся, упорной, ужасающей, ошеломляющей.

Не только Клавдия видела Иешуа в то время, как я держал его двойника в темнице Антониевой башни. В ту же ночь Иешуа явился своей матери, потом Хузе, управителю Ирода. И каждому он объявлял «Радостную Весты.

Я не понимаю, что это за радостная весть. Вначале я решил, что речь идет о его воскрешении, ибо, наверное, приятно вернуться из страны мертвых. Но Клавдия уверила меня, что нельзя соглашаться со столь эгоистичным и личным толкованием. Иешуа жил не ради себя. И умер не ради себя. А потому и вернулся не ради себя.

Иешуа принес весть, касающуюся всех людей. И это тем более очевидно, что он решил явиться ей, римлянке. Но она, несмотря на его выбор, еще не в силах оценить смысл этого явления. Она уверена, что с его стороны будут и иные знаки…

Представь себе мое положение… Я могу поставить под сомнение любые свидетельства, но не свидетельство Клавдии Прокулы. Я могу заткнуть уши и не слушать ничьих рассказов, ничьих жалоб, ничьих утверждений, ничьих обвинений, ничьих опровержений, если только они не исходят от Клавдии Прокулы. Я даже начинаю подозревать, что Иешуа нарочно явился моей супруге. Своим явлением он решил добраться до меня, убедить. Но в чем? Почему он идет на такой риск? Что он хочет мне сказать?

Зачем одновременно показываться и прятаться? Зачем это переплетение присутствия и отсутствия? Как бы поступил я, будь, как он, несправедливо осужден и чудом восстав из мертвых? Либо бежал за границу, чтобы скрыться от палачей и не попасть в их руки. Либо воспользовался чудом, открыто показываясь всем, ибо меня защищала бы репутация неуязвимости. И мое поведение было бы однозначным. Либо исчезнуть. Либо явиться всем. Но Иешуа действует против любой логики. Он хитрит, идет кружным путем, выбивает противников из седла, окружает себя тайной.

Как я могу преследовать и искать противника, чьих поступков не понимаю?

Я пытался допросить Клавдию, пытался добиться от нее объяснения. Но Клавдия, столь же обескураженная, как и я, хотя и по другим причинам, тоже не в силах разобраться в намерениях назаретянина.

— Надо, — посоветовала она, — получше разобраться в текстах еврейского Закона.

Поэтому я решил отправиться за консультацией к Никодиму, члену синедриона, которого здесь считают ученым доктором, экспертом и знатоком тончайших деталей религии Моисея.

Клавдия упросила меня взять ее на эту беседу. Она сказала, что мы должны укрыться под просторными плащами паломников, поскольку может вызвать удивление, что прокуратор Рима и его супруга отправились с визитом к Никодиму. Особое недовольство мог выразить Кайафа, ибо он знал, что Никодим обладает всеми качествами, чтобы его в один прекрасный день назначили новым главой синедриона.

Облачившись в плащи, мы отправились в квартал горшечников, пересекли площадь Невинных и постучали в низкую дверь.

Никодим открыл нам не сразу. Когда он разглядывал нас через решетку глазка, я приподнял голову, чтобы он мог меня узнать. Щелкнули замки, он впустил нас и тщательно запер двери.

Я не ожидал, что дом Никодима может так выглядеть. Я думал, что он полон свитков, манускриптов. А увидел лишь пустые полки и разбитую кружку.

Он догадался о моем недоумении.

— Все мое добро конфисковано. Кайафа упрекает меня в том, что я слишком рьяно прислушивался к словам Иешуа, что стремился избежать процесса, а потом провожал его до могилы. Он, священники и фарисеи простили бы меня, если бы Иешуа удовлетворился тем, что умер на кресте. Но с тех пор как он объявился, их гнев обрушился на меня. А поскольку они исходят яростью от бессилия, они превратили меня в козла отпущения. Никодим улыбался.

— Пока они еще не отобрали у меня дом отца. Думаю, через неделю они заберут и его, лишив меня всего.

Похоже, это его не волновало. Никодим был счастлив, многоречив, и я. чувствовал, что мне даже не стоит задавать ему вопросы, ибо он сам скажет все, что знает.

Он налил воды в две оставшихся у него кружки.

— Мы живем в необыкновенное время. У нас удивительная привилегия быть свидетелями, когда Вечное становится мирским. Какое счастье! Почему мы? Почему здесь и сейчас? Спасибо, Господи! Моисей первым объявил, что явится пророк, чтобы основать новое Братство. Потом Давид, Иезекииль, Осия, а в основном Иеремия в озарении предсказали приход и дела Мессии. И Иешуа пришел. И только он, в отличие от других истинных пророков и лжемессий, только он, Иешуа, исполнил одно за другим все пророчества, сделал все, что было объявлено. Изначально было предсказано, что Мессия родится в Вифлееме, и Иисус там родился. Что вершина его проповедничества придется на Иерусалим, и Иешуа пришел и вызвал здесь бунты. Когда он достиг зрелого возраста, Иоханан Омывающий, последний пророк перед Мессией, узнал его среди безымянной толпы, преклонил перед ним колена и возвестил, что долгожданный Мессия пришел на землю Палестины. После этого события ускорились, а Иешуа умножил предсказания пророков. «Скажите дочери Сиона! Вот царь твой направляется к тебе. Он кроток нравом, восседает на осле, на молодом сыне ослицы вьючной». Как предсказал Иезекииль, Иешуа вошел в Иерусалим, восседая на маленьком ослике, которого еще никто никогда не седлал; люди, признав знак, стелили на его пути свои плащи, остальные бросали ветки, срезанные в полях; те, кто шел перед ним, и те, кто следовал за ним, кричали: «Осанна сыну Давида! Благословен грядущий во имя Господне!» Там, на Голгофе, по словам Захарии, должен был в конце времен явиться Бог. Разъяренные священники Храма приказали детям, кричащим в Храме, молчать, а Иешуа возразил им: «Вы никогда не читали в Писании: „Та хвала для тебя совершенна, что исходит из уст детей и грудных младенцев?“ Конечно, многие утверждали тогда, что Иешуа пользовался знанием Писания, чтобы подготовить ответы и свои перемещения. Но если он мошенник, то почему берет на себя риск делать предсказания? Вспомните о его гневе в Храме, когда он опрокинул лавки менял и торговцев голубями, сломал загородки, за которыми стояли волы и овцы, которых собирались продать, когда он плетью изгнал торговцев из Храма. Он оправдывал свой поступок Писанием: „Дом Мой будет назван домом молитвы для всех народов, а вы превратили его в разбойничий притон“. Потом берет на себя риск сам высказать пророчество: „Разрушьте этот Храм, и Я в три дня воздвигну его“. Священники ничего не поняли и смеялись над ним: „Сорок шесть лет строился этот Храм, а ты воздвигнешь его за три дня!“ Однако именно это он и сделал. Но мы этого до сих пор не поняли. Храм, о котором он говорил, это — его тело. А тело свое он воскресил за три дня! За три дня!

Услышав это слишком решительное утверждение, я хотел возразить, что все построено на игре слов, но Клавдия остановила меня, сжав руку.

— А пророчества требовали, — спросила Клавдия, — чтобы вашего Мессию казнили на кресте, как обычного вора?

— Безусловно. Исайя предупредил нас об этом. «Раб мой будет благоуспешен, — сказал Господь, — возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на Тебя, — столько был обезображен, паче всякого человека лик Его, и вид Его — паче сынов человеческих! Он истязуем был, но страдал добровольно, и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и, как агнец перед стригущим Его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначили гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его». Вы, римляне или греки, вы не можете себе представить ни одного из своих богов, стремящихся к свершению в уничижении, вы путаете святость и героизм. А мы умеем ощутить смысл муки. Мессия принимает смерть ради спасения всех остальных. На крест он несет не свои грехи, а грехи всего народа. «Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению, — говорил Исайя. — Душа Его принесет жертву умилостивления. Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем». Поскольку он познал страдание, поскольку он принял его, он взял на себя все наши грехи. Он просит нас признать свои грехи, искупить их и, как он, воскреснуть. Вы знаете, даже мельчайшие детали Писания подтвердились. Говорилось «кость Его да не сокрушится», и ты, Пилат, не отрубил ему конечности, не казнил его на дыбе. Его сняли с креста невредимым, я могу это засвидетельствовать, ибо был там вместе с Иосифом из Аримафеи. В Писании сказано: «Будут смотреть на Того, кого пронзили». Это говорилось о твоих легионерах у подножия креста. «Из сердца его потекут реки живой воды», и я могу засвидетельствовать, что, когда твой солдат вонзил копье в его грудь, из его груди хлынула вода, смешанная с кровью. Разве это не чудо? Однако сегодня и меня охватили сомнения. Слишком отвратительный спектакль вернул меня к детским снам. Я, как Кайафа, как священники, как большинство из нас, ждал Мессию во славе, видел в нем сильного, могучего человека, который придет, как великий полководец или великий царь. Я верил, что Мессия явит свое величие во плоти. А потом мне, как и моим братьям, ибо я учитель Закона, хотелось воспринимать слова пророчества буквально. И когда Давид говорил, что Мессия освободит свой народ от врагов, я вначале, как и прочие, решил, что он освободит нас от римлян. Я не сразу сообразил, что враги, от которых нас освобождает Иешуа, прежде всего наши грехи.

Я не счел нужным продолжать беседу. Я и так зашел дальше, чем имел право влезать в еврейские безумства. Для того чтобы находиться в состоянии блаженства Никодима, надо верить в две вещи, в которые я еще никак не мог поверить: в пророческие тексты, которые написали бородатые безумцы в течение веков на неспокойных землях Палестины, и в воскресшего Иешуа, который выступал в качестве человека провидения, предсказанного этими ослиными сочинениями.

— Что ты теперь будешь делать, Никодим?

— Отправлюсь в Назарет. За неделю до смерти, в последний раз ужиная со своими учениками, он объявил им: «После воскрешения я окажусь в Галилее ранее вас». Мы знаем, что он объявится и будет говорить перед людьми по пути в Галилею. Теперь не мы ждем Мессию, теперь он ждет нас. Но мне надо отыскать носилки…

— Зачем?

Никодим показал на свое бедро:

— Оно отказывается повиноваться. Не выдерживает ни ходьбы, ни езды на животном. Только лежа на носилках я могу передвигаться на большие расстояния. Теперь, когда синедрион отнял у меня состояние, я лишился всех средств. Но я найду друга…

Его немощь развеселила меня до злорадства. Излив на нас водопад религиозных туманных рассуждений, Никодим оказался не в силах справиться с конкретным затруднением, чем я был почти доволен.

— Странно, Никодим. Почему Иешуа не излечил тебя, когда ты с ним встретился?

— Потому что я не просил его об этом.

Никодим ответил мне с простодушным спокойствием. Я в раздражении хлопнул дверью у него перед носом, и мы с Клавдией вернулись во дворец.

Наступили сумерки.

Близится ночь, но облегчения она не несет. Угасающий свет меркнет на горизонте, но не уносит моих забот. Через окно я вижу холмы, темную массу гор, подпирающих мрак. Безмолвие терзает меня; все молчит; молчание таит секреты, прячет их от меня.

Я пишу тебе, и бледный цвет этих листков накладывает отпечаток на мои мысли. Я перестал думать, я выжидаю. Я отказываюсь делать выбор между мудрым словом и словом безумным. Я жду, что ко мне вернется разум. Я жду, когда здравый смысл выстроит факты в нужном порядке.

Перед тем как начать это письмо, мне вдруг захотелось поговорить с Клавдией, поцеловать ее. Кровь забилась в моей груди. У меня возникло чувство, что

я пропускаю свидание, на которое меня пригласили. Я поднялся в спальню и понял, почему так тоскливо билось мое сердце.

Клавдия ушла. Она оставила на кровати записку, чтобы я сразу заметил ее. Веточка мимозы придерживала папирус.

«Не волнуйся. Я скоро вернусь».

Ты знаешь, я привык к ее запискам, которые предвещают мне часы вынужденного одиночества. Клавдия приучила меня к своим отлучкам, я знаю, что она повинуется никому не подвластному вдохновению, и я не был бы ее мужем, если бы не соглашался терпеть ее капризы.

Я улегся на шелковое покрывало.

Спальня была наполнена ею, ее мускусным запахом, ее тонким вкусом к редким тканям, к резным стульям, инкрустированным цветными камнями, к странным бюстам, привезенным из наших путешествий. Повсюду, где мы были, куда меня посылал долг, я чувствовал себя дома только в постели Клавдии, вдыхая ее аромат. На этот раз я знаю, где она. На этот раз она не отправилась с караваном, не заменяет заболевшую мать у изголовья детей, не проводит несколько дней на берегу моря, погрузившись в размышления, которые лишают ее аппетита и жажды. На этот раз она отправилась в Назарет… Ее охватила та странная лихорадка, которая поразила лучшие умы Иерусалима…

Я должен позволить ей дойти до конца своих иллюзий. Пока иллюзии не рассеются, бесполезно переубеждать ее. Решение я должен искать здесь.

Как ни странно, у меня возникло ощущение, что все вошло в привычный порядок. Я как бы раздвоился. Моя сила, мои мышцы, мой здравый смысл остались здесь, в Антониевой башне, а вторая моя половина, половина мечтателя, половина чувственная, наделенная воображением, половина, которая готова согласиться с миражами иррациональности, сопровождает Клавдию в ее странствии по каменистым дорогам Галилеи.

Я поцеловал веточку мимозы, не сомневаясь, что моя жена, где бы она ни была, ощутит на лбу тепло моих губ.

А где ты, брат мой дорогой? Где тебе доведется читать это письмо? Я ничего не знаю о людях, которые окружают тебя, о деревьях и домах, которые защищают тебя, о цвете неба, под которым ты будешь расшифровывать мое послание. Я пишу тебе о своем молчании, чтобы воссоединиться с тобой, я пишу тебе, чтобы уничтожить расстояние, соединить свое одиночество с твоим. Одиночество. Единственное, в чем мы с тобой равны. Единственное, что разделяет и сближает нас. Желаю тебе здоровья.

Пилат своему дорогому Титу

Я нашел!

Твой брат вновь стал твоим братом, логика победила. Мой разум в порядке. Осталось только восстановить порядок в стране.

Все сверхъестественное исчезло. И факты больше не противоречат разуму: напротив, они сплетаются в нить хитрейшей, извращенной махинации, складываются в истинно восточную интригу, которая доставила бы удовольствие историку. Палестина пока еще в опасности, но лишение разума ей уже не грозит. Когда закончишь читать письмо, увидишь, что нет больше тайны Иешуа, а остается лишь дело Иешуа. И на решение его уйдет всего несколько часов…

Решение подсказал мне Кратериос, не осознавая этого. Я вызволил его из беды, когда на него с бранью обрушились легионеры в Антониевой башне: он не соблюдал наших армейских предписаний. Сидел посреди двора и ел. Солдаты кричали: «Пес! Грязный пес! Иди в столовую! На кухню!» — а он, продолжая обжираться, спокойно им отвечал: «Сами псы! Кружите вокруг меня, когда я поедаю свою пишу». Я появился в момент, когда он готов был сцепиться с Бурром. Я провел его в комнату и поинтересовался его утренней гимнастикой.

— Я только хотел ею заняться, когда твой центурион облаял меня.

Я позволил ему завершить свои упражнения в углу комнаты.

Он замычал от облегчения и, потирая брюхо, пожалел, что не может с такой же легкостью усмирять голод. Мы отправились с ним в термы.

Мрамор дымился от пара.

— Мне нравятся бани, поскольку здесь нагота уравнивает людей. Никаких тог и пурпура, чтобы возвышать одних и унижать остальных.

Кратериос, конечно, и здесь нашел средство спровоцировать несколько скандалов. Вначале он сцепился с несколькими атлетически сложенными молодыми людьми с мускулистыми и натертыми маслами телами. Они явно любили физические упражнения, а потому боролись друг с другом и соревновались в поднятии тяжестей.

— Красивые мужчины, не вкусившие плодов культуры, подобны мраморным вазам, наполненным уксусом. Мне вас жаль! Вы тратите больше времени на то, чтобы стать хорошими прыгунами, метателями, а не честными людьми. Какую эпитафию выбьют на ваших могилах? Они нарастили хорошие мускулы?

Затем набросился на юношу женственного вида, который жадно наблюдал за атлетами.

— Природа сделала тебя мужчиной. Хочешь ухудшить ее, став женщиной?

Мне наконец удал ось затащить его в парную, хотя он любит только холод, и мы долго говорили. Он повторил мне, что его все больше интересует Иешуа, которого он считает философом высшего класса, как и себя, ученика Диогена, поскольку идеалом назаретянина было бродить по дорогам, бросая вызов людям, заставляя их думать по-иному.

— Как Диоген, он отказался от материальных благ, отказался от семьи. Жил кочевником, принимал милостыню. Он сметал все обычаи, условности, не признавал раз и навсегда установленного закона, единственным богатством он считал добродетель. Говорю тебе, Пилат, этот еврей, как и я, последовал примеру Диогена, выбрав короткую дорогу пса.

— А как ты понимаешь его смерть на кресте?

— Здесь и понимать нечего. Истинный мудрец не боится смерти, поскольку знает, что смерть есть ничто. Сознание не страдает, ибо оно исчезает. Когда разлагается плоть, в небытие уходят и разум, и желания, и тоска. Смерть лишает нас способности страдать, а потому к ней надо готовиться, как к блаженству. Кстати, это единственное средство стать мудрецом: рассматривать свою смерть как праздник.

Я тут же рассказал ему всю историю, исчезновение трупа, потом воскрешение из мертвых, его последующие появления. Он пожал плечами:

— Невозможно!

— Я тоже говорю себе это. Но как это объяснить?

— Проще простого. Если он жив, то, значит, и не умирал на кресте.

Я не сразу уловил смысл утверждения Кратериоса. Нужна была деталь, одна странная деталь, чтобы я вдруг заинтересовался его теорией. Из среднего зала до нас донеслись возмущенные крики. Я вышел из парной и увидел, что молодые люди оскорбляют старика, а вернее, издеваются над его тощим телом, покрытом дряблой, обвислой кожей. Старик спускался в бассейн, выложенный синей критской плиткой. На теле его висели струпья, виднелись болячки, а некоторые язвы даже гноились.

Молодые люди с криком требовали, чтобы он вылез из бассейна, обвиняя в том, что он портит воду своими незажившими ранами, но ветеран центурии, слишком занятый погружением в холодную воду, даже не слышал их.

И я вдруг вспомнил картину, которая поразила меня в предыдущие дни. Я словно получил удар кулаком в живот: когда я был в поместье Иосифа из Аримафеи и искал труп, то видел высокого бледного мужчину. Он был ранен, и вокруг него суетились служанки… А если это и был Иешуа? Выздоравливающий Иешуа, которого не узнали ни люди Кайафы, ни я, потому что мы искали мертвеца?

Я ушел из бани, чтобы сосредоточиться на этой мысли, и теперь, дорогой мой брат, мы проводим расследование, и я смогу все тебе рассказать уже вечером. Иешуа жив. Он говорит. Он ходит. Он дышит, как ты и я, потому что он не умирал.

Вернемся в тот день, когда его распяли. Я послал трех осужденных, двух разбойников и назаретянина, на место казни к полудню. Иешуа был последним; его прибили к кресту около половины первого. А в пять часов ко мне во дворец пришел Иосиф из Аримафеи с сообщением, что Иешуа уже умер и его можно похоронить. Это меня устраивало, поскольку три дня еврейской Пасхи не позволили бы ничего предпринять и тела остались бы на крестах. Я послал Бурра удостовериться в смерти Иешуа. Он подтвердил ее. Тогда добивают двух остальных негодяев, и я отдаю приказ снять тела и захоронить их.

Но мой врач категоричен: так быстро не умирают.

Я хотел бы, чтобы ты услышал слова Сертория, когда он сегодня читал мне лекцию о мучениях и агонии. Он объяснил мне, что распятый умирает не от ран, сколь болезненны они бы ни были, и не от потери крови, когда его прибивают к доскам. Дело в том, что распятие есть не казнь, а пытка. Осужденный умирает очень медленно. Наши законники избрали это наказание, потому что долгая агония дает возможность преступнику осознать весь ужас своих преступлений. По мнению Сертория, который любит медико-юридические сравнения, распятие имеет значительные преимущества перед традиционным побиванием камнями, которое практикуют евреи. Конечно, бросая камни в осужденных, народ утоляет жажду мести и удовлетворяет свою страсть к насилию. Такое освобождение от обуревающих человека эмоций всегда полезно, но развязка наступает слишком быстро, ибо камень, попавший в голову, вызывает скорую смерть. Распятие также лучше огня, к которому приговаривают мужчину, уличенному в связи с тещей. Оно лучше и заливания расплавленного свинца в глотку, хотя последний метод позволяет сохранить труп и выставить его напоказ. Распятие, по мнению всех наших экспертов, имеет двойное преимущество: очень долгие муки, приводящие в конце концов к смерти, и зрелище, которое ужасает народ. Серторий не жалел похвал на символические достоинства распятия: когда разбойника наказывают, к кресту прибивают его руки, которыми он воровал, и ноги, которые позволяли ему убегать от правосудия. Словом, распятие — казнь римская, а не еврейская.

От чего умирает распятый? От удушья. Тяжелое тело с такой силой растягивает руки, что сжимается грудная клетка и сводит все мышцы. Человек становится жертвой судороги, ему все труднее дышать, а потому он медленно задыхается.

Я попросил Сертория посмотреть в его книгах, чтобы ответить, сколько времени занимает смерть от удушья. Он колебался.

— В среднем… это трудно… Надо учитывать дополнительные условия, количество потерянной крови, воспаление ран, жар солнца, пекущего голову… Кроме того, у некоторых людей легкие покрепче и головы посильнее… Можно сказать, что в среднем распятый умирает за трое суток.

— Трое суток?

— Говорят, что самые выносливые выдерживали до десяти суток, пока не испускали последнее дыхание, но это исключительные случаи.

— Значит, пять часов пребывания на кресте — срок до смешного малый?

— Недостаточный. Мы сталкивались с распятыми, снятыми с креста, которые выздоравливали и быстро приходили в себя, если не считать кое-каких незначительных последствий. Именно для проверки им стали ломать болыпеберцовую кость.

Врач порылся в своих инструментах и достал фигуру из воска, распятую на кресте. Это был макет размером с мою ногу. Серторий привязал крест к гвоздю на стене и схватил топор.

— Гляди на эту куклу. Я отлил ее для своих лекций. Из-за опоры на прибитые ноги распятый не полностью висит на руках. Пока у него есть силы, он может удерживаться на ногах и дышать. Если надо ускорить смерть, ему перерубают большеберцовые кости.

Ударом топора он перерубил ноги фигурки. И кукла тут же осела, повиснув на одних руках.

— В этом случае распятый быстро задыхается. Этой практики придерживаются из предосторожности, чтобы не снимать с креста раньше времени.

Я вызвал Бурра, центуриона, которому была доверена проверка. Тот сообщил, что перебил берцовые кости двум разбойникам, поскольку они были еще живы и бранились, но не тронул Иешуа, ибо он уже умер.

— Почему ты в этом уверен?

— Ему в сердце вонзили копье, а он даже не шелохнулся.

— Если бы он был без сознания, он тоже бы не шелохнулся.

— Конечно, но в него же воткнули копье. Даже если бы он еще не был мертв, это бы его убило.

Серторий, как и я, был скептиком. Не любой удар смертелен, мы слишком часто воевали, чтобы знать это.

Тогда я вызвал к врачу солдата, который нанес удар, крохотного южного галла, приземистого и широкоплечего, на лице которого выделялась полоска густых бровей над глазами.

— Можешь точно показать, как нанес удар?

Солдат схватил копье, приблизился к восковой кукле и нанес удар в грудь. Воск оказывал сопротивление, и лезвие копья скользило, но солдат, захваченный игрой, нажал сильнее.

Он с удовлетворением вздохнул:

— Сейчас вошло легче. Но в общем было так. Я ударил в сердце.

Я повернулся к врачу:

— Что ты думаешь?

— Я думаю, сердце с другой стороны.

Мы оба расхохотались. И с каждым раскатом хохота улетали страдания прежних дней. Чем больше мы смеялись, тем свободнее я дышал.

Галл насупился и сжал кулаки, его лицо стало более упрямым, а лоб сузился до обезьяньего.

— Я все же могу отличить мертвеца от живого!

— Ах так? — с презрением процедил врач. — А как ты отличаешь? Даже я ошибаюсь, если не провожу досконального обследования.

— Уверяю тебя, я сильно нажал на копье. Оно вошло глубоко в тело. А доказательство в том, что из него полилась жидкость. Прямо забила фонтаном.

— Фонтаном? — повторил врач. — Но ведь из трупа как раз и не брызжет кровь. Из него может сочиться густая, коричневатая кровь. Она едва течет. Но не брызжет! Теперь мы можем быть уверенными в том, что распятый не был мертв, когда вы решили удостовериться в том, что все кончено.

— Мой удар прикончил его!

— Удара копья недостаточно. Расскажи лучше, каким было тело, когда ты снимал его. Горячим? Теплым? Холодным? Еще гибким или уже окоченевшим? Расскажи нам обо всем.

Галл побагровел. И уткнулся глазами в пол. Я перехватил эстафету у врача и приказал немедленно отвечать.

— Ну что ж… то есть. Нам было трудно судить, потому что мы в это время снимали двух других…

— Как! Разве Иешуа с креста снимали не наши люди?

— Наши снимали тех, кто висел по бокам. У них не было семьи, никого. А что касается того, который был посередине, назаретянина, там было полно народа, многие хотели этим заняться… В том числе и тот господин, который приходил к тебе…

— Иосиф из Аримафеи!

— Да, а поскольку мы спешили…

Не знаю, что тебе сказать, дорогой мой брат, был ли я больше разъярен или испытал облегчение. Я разыграл гнев и посадил всех своих людей в тюрьму башни Антония; прокуратор должен наказывать за любое упущение при исполнении приказа. Но мне лучше потерять авторитет, чем разум; я испытал невиданное облегчение от того, что все разъяснилось. Кстати, остальные посаженные в тюрьму солдаты подтвердили, что даже не дотронулись до тела назаретянина, а один из них, бахвалясь своей ловкостью, заявил мне напоследок:

— Мы сняли с креста двоих, а евреи еле успели снять одного. Сразу было видно, что у них нет навыков. Они трижды пытались извлечь большой гвоздь из ноги. Мы знаем, как обращаться с мертвечиной, и не церемонимся. А они обращались с ним так, словно он мог еще что-то чувствовать.

В тот вечер я понял, что на земле Палестины у меня есть враг, враг, о котором я не подозревал, который манипулирует Кайафой, мной, синедрионом, учениками Иешуа и, быть может, самим Иешуа. Речь идет об Иосифе из Аримафеи. Он предвидит, предугадывает, путает следы и пользуется Законом и календарем, чтобы обмануть нас. Зная, что три пасхальных дня не позволяют оставлять распятого на кресте, он с самого начала решил использовать этот козырь: Иешуа,, арестованный в ночь перед началом праздника, отданный под суд, осужденный, не имел бы времени умереть на кресте! На пути к месту казни вместо осужденного крест нес сообщник, чтобы сохранить ему силы и тайком сообщить о плане. Через пять часов Иешуа притворяется мертвым, и Иосиф несется ко мне во дворец, чтобы сообщить о его смерти, а потом, ссылаясь на еврейские обычаи, просит меня казнить двух остальных, чтобы похоронить все три трупа. И вместе с сообщниками освобождает осужденного на смерть, с предосторожностями переносит его в приготовленную могилу, накачивает стражу Кайафы снотворным, а ночью забирает раненого. Он дает ему три дня на выздоровление, пряча среди слуг. Потом начинает его показывать, всегда на короткое время, всегда крайне осторожно, ибо раненый еще слаб.

Иосиф боится смерти назаретянина. В эти дни он умножает количество встреч, потом, чтобы опустить покров тайны, решает удалить его, скрыв в Галилее. Если назаретянин очень плох и умрет, Иосиф распространит слух, что Иешуа явится народу в последний раз перед тем, как вознестись в Царство Отца Своего.

Если я не буду действовать быстрее Иосифа, он постарается вбить в головы людей, что Иешуа и есть Мессия. Я послал несколько человек по следам этих двух мошенников, которые могут не только спровоцировать восстание евреев против Рима, но и изменить мнение, которое сложилось у человечества о самом себе. Если в ближайшие дни они подтвердят слух о воскрешении, станет иным все лицо мира, остальные культы будут ниспровергнуты, а еврейская философия накроет своим туманом твердь и воды.

Этой ночью мои люди рыщут по Палестине, чтобы поймать мошенника Иосифа и его сообщника Иешуа. То, что я вначале счел мелким галилейским делом, может стать заговором против всего мира.

Успокойся, твой брат оправился от слабости. Когда ты получишь мое письмо, все уже, несомненно, успокоится. И я поспешу известить тебя об этом. А пока береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

— Я понимаю, почему Рим властвует над миром.

Таково было заключение Кайафы, когда я сообщил ему о своих выводах. Мы выпили, купаясь в радостной атмосфере разрешенной загадки. После нескольких стаканов лесбийского вина нам показались смешными проделки Иосифа: бритый, а значит, неузнаваемый Иешуа, которого лечили на наших глазах женщины, когда мы искали труп; Иешуа с его короткими появлениями на людях, ведь он еще выздоравливал. Краткость этих явлений соотносилась с чудом. Нас особенно развлекла одна деталь этой махинации: бинты и погребальное полотно, оставленные в могиле. Иосиф, явившись за раненым, лежащим на якобы вечном ложе, несомненно, потребовал, чтобы Иешуа переоделся, дабы не быть узнанным на улицах Иерусалима. Он уже предвидел, что наивные умы, обнаружив лишь земные вещи, принадлежавшие назаретянину, легко придут к заключению, что колдун таинственным образом растворился в небе.

Моя первая когорта вернулась из владений Иосифа и подтвердила его бегство. Он бросил дом, поручив скот и виноградники трем служанкам. Их немного потрясли, а после нескольких угроз они признались, что Иосиф с родными отправился в Назарет, чтобы встретиться с Иешуа.

Мои остальные когорты уже прочесывали дороги Галилеи.

Наше единственное расхождение с Кайафой касается сговора Иешуа с Иосифом. Кайафа в нем уверен, а я нет.

Кайафа видит в Иешуа прозорливого мошенника, исключительно умного, который умеет улавливать слабости и желания народа. Все в его демагогических выступлениях сводится к постепенной вербовке сторонников. Он знает, под каким давлением Закона находятся все евреи, от которых требуется ежедневное и тщательное соблюдение всех предписаний. Он умело отделывается от строгого подчинения правилам и бросает свое слово: «Суббота для человека, а не человек для Субботы». Он знает, сколько женщин страдает, ибо их роль в еврейском обществе сведена к функции чрева-производителя: он льстит им и, умножая свои слова о любви, затрагивает их самые чувствительные струны. Он знает, что большинство мужчин едва зарабатывают на то, чтобы прокормиться, а потому превозносит бедность и бичует богачей. Он знает, что население Палестины разобщено, ибо состоит из разных народов, и развивает тему братства, проповедует, используя грубую лесть. Он знает, что люди постоянно грешат, и изобретает прощение грехов. Он знает, что евреи набожны и чтут традиции, и утверждает, что пришел не уничтожать, а созидать, не нарушать, а исполнять. Он знает Священное Писание в малейших деталях и пытается реализовать пророчества, чтобы его признали Мессией. Он знает, что его осуждение синедрионом близится, и предрекает его. Из еврейского Закона он знает, что, если его распнут до начала трехдневной Пасхи, тело его не может быть выставлено на всеобщее обозрение, и организует свой арест, своим молчанием ускоряет вынесение приговора. Он знает, что должен сохранить силы, чтобы выдержать несколько часов на кресте, и играет на своей слабости, отдав свой крест прохожему. Он знает, что его должны снять с креста до наступления вечера, и прощается с миром и притворяется мертвым. Он объявил, что через три дня воскреснет, и скрывается трое суток, потом начинает являться людям. Кайафа никогда не верил в искренность назаретянина, он видел в его действиях лишь прекрасный ход, чтобы окружить себя множеством слабых людей, превратив их в могучую армию, армию, чьим оружием станут вера и надежда на спасение.

Я не могу противопоставить ему ничего, кроме ощущений, неясных мыслей. Я склонен верить, что Иосиф использует Иешуа, а последний даже не полностью осознает свою роль в этом спектакле, что кол-дун истинно верит, что воскрес, но не понимает, как воспринимают его слова. Помнит ли он о случившемся? Не принимает ли короткую потерю памяти на кресте за некое подобие смерти, после которой воскрес? И насколько сам убежден, что воскрес?

Я не осмелился признаться Кайафе, что только одна женщина смогла убедить меня в невиновности Иешуа. Женщина по имени Клавдия. Моя жена всегда проявляла крайнее любопытство к разным религиям и, будучи римской аристократкой, умеет распознать демагогию прежде всех остальных. А Иешуа внес успокоение в душу Клавдии, которая страдает от отсутствия у нас детей; он спас ее от рыданий, от кровопотерь; он наделил ее душу умиротворением и верой, и я на себе ощущаю их воздействие уже несколько месяцев. Конечно, Клавдия легко поверила в воскрешение, но как не поддаться на такой умелый спектакль? И кто может доказать мне, что Иешуа на самом деле не считал, что пережил смерть, а потом восстал из мертвых?

Я в одиночестве укрылся на самом верху Антониевой башни. Я не осмеливаюсь признаться часовым, что выполняю их работу, что вместо них вглядываюсь в горизонт, что пытаюсь уловить малейшие облачка пыли на дорогах, ведущих в Иерусалим, надеясь каждое мгновение узнать за завесой пыли когорту, которая везет ко мне Иосифа и Иешуа.

Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Я все еще жду.

Каждое мгновение я нахожу новую причину, объясняющую задержку моих когорт: я принимаю во внимание расстояния, часы движения, приема пищи и необходимого отдыха, усталость лошадей. Но нетерпение есть жажда, которую не удовлетворяют оправдания. Мне хочется спрыгнуть с Антониевой башни, броситься в пустоту и взлететь над Галилеей. Меня бесят мои люди, я упрекаю их в излишней мягкости. Мне кажется, что на их месте я скакал бы галопом без раздумий и колебании к овчарне или к постоялому двору, где укрываются Иосиф и Иешуа. Мне не нравится быть начальником, который отдает приказы и в тщетной тоске ждет их беспрекословного исполнения. Я бы предпочел занять место одного, даже самого худшего из своих солдат, чтобы обыскивать кустарники острием копья, опрокидывать стога сена, прощупывать тюфяки и вскрывать сундуки.

Фавий пришел попрощаться со мной. Он продолжает свой путь. Он тоже направляется в Назарет. Феномен Иешуа интригует его, но не более. Он не верит, что это именно тот человек, о котором объявили астрологи, ибо многих знаков не хватает: знака царства и знака Рыб.

— Пока речь идет о нищем, который заставил говорить о себе. Даже если за ним еле дуют тысячи более или менее вшивых евреев, он не соответствует портрету того нового Царя мира, которым я располагаю.

Я молчал, не спуская глаз с западных дорог. Я не осмеливался сказать ему о Клавдии и попросить его, если он встретит мою жену, передать ей, как мне ее не хватает.

Он словно угадал мои мысли.

— Думаешь о моей сестрице, Пилат?

— Да. Глупо. Но любовь делает нас такими слабыми.

— Напротив, Пилат, любовь делает сильным.

Я в удивлении повернулся к Фавию и внимательно посмотрел на него. И увидел не соблазнителя с блестящими глазами и улыбающимся нагловатым ртом, полном хищных белых зубов, а печального человека, чьи плечи сгибались под грузом невысказанной печали. Впервые Фавий не вызывал во мне духа соперничества и ревности, а просил о снисхождении. Он повторил:

— Любовь действительно делает сильным. Если ты, Пилат, выглядишь стойким, сильным, непоколебимым, то не только потому, что хороший пловец и наездник, но и потому, что любишь Клавдию, а она любит тебя. Мне кажется, что именно она — твой истинный становой хребет.

— Ты никогда не говорил мне такого.

— Никогда ничего никто не говорит, потому что все постоянно только болтают.

Меня поразили его слова, но мне не хотелось прерывать его.

— А ты, Фавий, кого-нибудь любишь?

— Я? Я всегда бегу за тем, что движется, но никого не удерживаю. Я, Пилат, всего лишь безвольный человек, иными словами, человек, утративший веру в себя. Время от времени, когда я перестаю испытывать уважение к себе, пытаюсь найти его во взглядах других. Мой облик загоняет женщин на мое ложе; я падаю на него вместе с ними. Я обманываю свою жажду любви, заменяя ее любовными играми. Но я не способен на глубокие чувства. После двух или трех объятий я понимаю, что надо идти дальше, открыть себя, открыть других, обнажить свою душу перед другими. А сам предпочитаю гулять с голой задницей, а не с обнаженной душой. Я участвовал во всех римских оргиях, ни на мгновение не раскрываясь ни перед кем. Ты, напротив, как мне кажется, постоянно остаешься самим собой. А причина тому — Клавдия.

Я улыбнулся, заставив его опустить глаза.

— Сейчас, Фавий, ты открываешь душу.

— Вовсе нет. Когда говоришь о себе плохо, то как бы прячешься в раковину, особенно если умеешь найти подходящие слова: они становятся одеждой.

Фавий ушел. В момент, когда я пишу тебе, я вижу, как он удаляется по кипарисовой аллее; он сидит на лошади прямо, а за ним следует дюжина рабов, которые тащат его сундуки. Охраняют его четыре громадных нумидийца. Он обойдет наше море в безуспешных поисках Царя, которого просто не существует. Он ждет от жизни чего-то, что она ему не может дать, а его идиотское ожидание, которое мешает ему жить, и есть его истинная страсть. Почему люди без толку опустошают тот сосуд, что наполнен до краев?

Но, дорогой мой братец, я слышу лошадиный топот на главном дворе. Вернулась еще одна когорта. Мои солдаты с радостью целуются, поздравляют друг друга: я слышу, что они привезли Иосифа и Иешуа!

Спешу расстаться с тобой. Главное тебе уже известно. О деталях прочтешь завтра.

А пока не теряй здоровья.

Пилат своему дорогому Титу

Я только что присутствовал на одной из самых недостойных комедий, разыгранных передо мною. Я был гак уязвлен тем, что надо мной издеваются и принимают за полного дурака, что у меня на губах выступила пена, и в какое-то мгновение я был готов совершить убийство. Не знаю, что меня удержало в последний момент. Я чуть не удавил Иосифа; быть может, презрение есть то спасительное чувство, которое останавливает карающую руку, когда перед тобой разыгрывают спектакль, абсурдный, бесчестный, призванный скрыть истину за плотной дымовой завесой.

Мои люди привезли только Иосифа из Аримафеи. Иешуа еще в бегах. Из предосторожности центурион Вурр арестовал всех, кто сопровождал Иосифа, но я и сам видел, что Иешуа среди них не было.

Я велел зажечь все факелы в зале совета и допросил Иосифа из Аримафеи:

— Где Иешуа?

— Не знаю.

— Где ты его спрятал?

— Я его не прятал. Я не знаю, где он. Я сам его ищу.

Чтобы не терять времени, я дал пощечину старику Иосифу. Он стоял в круге из пяти факелов, которые чадили и трещали, заливая комнату неверным желтым светом. Я потребовал, чтобы он перестал притворяться, и изложил ему все, что знал, потому что разгадал его замысел.

Иосиф стоял передо мной на своих старческих тощих ногах, которые выглядывали из-под пыльного, заляпанного пометом плаща из коричневого сукна.

Он вытянул руку вперед и сказал, что отвергает все обвинения.

— Клянусь тебе, Пилат, что Иешуа был мертв на кресте. В свой склеп я уложил тело мертвого человека.

— Конечно. Я не ожидал, что ты тут же сознаешься. И ты мне также поклянешься, что он воскрес.

— Нет, в этом я клясться не буду, потому что я его не видел.

Из глаз его в красных прожилках текли слезы на изрытые морщинами щеки. А потом влага терялась в серой бороде.

— Он явился многим людям, но не мне. Я нахожу это несправедливым. Я столько для него сделал.

Он перестал сдерживаться и заплакал навзрыд, плечи его сотрясались от рыданий.

— Я ухаживал за ним до самого последнего мгновения, а он предпочел являться неизвестным людям, тем, кто боялся, тем, кто его предал!

Он повалился на пол, вытянулся, раскинул руки крестом и прижался лицом к ледяной плите:

— О Боже, прости мне эти слова. Я стыжусь их! Но не в силах сдержать своей ревности! Да! Ревности! Я умираю от ревности! Прости меня.

Я с ужасом отступил. Я был готов убить Иосифа, если он не замолчит, не перестанет принимать меня за кретина, если не признается в очевидном заговоре. Когда преступник вопит о своей невиновности, он издает пронзительные звериные крики, оскорбляя ими судей и пронзая уши бесполезным визгом забиваемой свиньи.

Я велел страже поднять старика и бросить его в темницу. Мои остальные когорты методично прочесывают земли в поисках Иешуа. Без покровительства Иосифа, без его помощи, власти, слуг, назаретянин стал крайне уязвимым. Без сообщника он не сможет долго скрываться. Еще немного терпения, хотя это слово куда легче произнести, чем действительно запастись терпением, этой необходимой добродетелью.

Я все еще колеблюсь и не пишу отчета Тиберию. Я должен был бы поставить его в известность после первых же подозрений об опасности бунта в связи с делом Иешуа. Но все эти дни мне казалось, что я все ближе подхожу к его разгадке, все лучше владею ситуацией. Я вышлю полный подробный отчет в Рим, когда дело будет закрыто. Я должен сообщить о результатах своей работы, а не о своих усилиях, а тем более сомнениях. Ты, дорогой мой брат, единственный, кому я поверяю свои тайные думы. Надеюсь, что, несмотря на тяжкий груз моих мыслей, которыми полны мои письма к тебе, ты чувствуешь себя здоровым.

Пилат своему дорогому Титу

Тебе пишет раненый человек.

Не спрашивай, куда мне нанесена рана, брат мой. Не в правую руку, которая чертит письмена, не в левую, которая придерживает пергамент, расстеленный на столе, не в ноги, которые держат меня в это мгновение, поскольку ты знаешь, что я пишу стоя. Удар по голове? В живот? Я предпочел бы это, я предпочел бы любую кровоточащую рану, которая рубцуется, которая заживает. Но лучше я изложу тебе факты.

Заря обещала прекрасный день. Впервые я немного поспал, и крик петуха поднял на ноги отдохнувшего Пилата. Я глянул на чистое небо, белое небо, которое никогда не бывает грязным, что бы на нем ни происходило. Конюхи во дворе начали поить лошадей, открывались врата, жизнь возвращалась в Антониеву башню.

Явился раб и сказал, что меня желает видеть врач. Я ответил, что зайду к нему.

И когда пришел к нему, свежевыбритый, надушенный, меня ждал первый удар. Серторий изучал внутренности гуся.

— Занимаешься предсказаниями по кишкам? — весело пошутил я.

— Нет, пытаюсь разобраться в пищеварении.

Серторий вытер руки, а потом долго с недоуменным видом продолжал потирать их, хотя они уже давно были чистыми. Я уселся на табурет и предложил начать разговор.

— Зная, Пилат, что ты интересуешься распятием назаретянина, я продолжал разбирать его случай и. разговаривая со свидетелями, один за другим рассмотрел все детали. К несчастью, вынужден отказаться от предыдущего диагноза.

— Что это означает?

— Весьма возможно, даже вероятно, но, что назаретянин на самом деле умер на кресте.

Все это время он почесывал в затылке, словно угрызения совести вызывали у него чесотку.

— В прошлый раз у меня не было под рукой всех данных, что вынудило меня переоценить здоровье назаретянина. А ведь он оставался без пищи предыдущие двое суток, что ослабило его. В ночь ареста на Масличной горе у него на лбу вместо пота проступила кровь, чему были удивлены все свидетели. Я уже читал о подобном явлении у Тимократа, греческого собрата, для которого кровопотение является симптомом серьезного заболевания. И могу заключить, что еще до суда назаретянин не блистал здоровьем. Мне также не сказали в тот день, что человека подвергли пыткам и бичеванию, а потом отправили на Голгофу.

— От плети еще никто не умирал! — возмутился я.

— Умирали! Такое случалось. Ибо преступник теряет много крови, у него повреждаются мышцы. Твои центурионы, кстати, объяснили мне, что обычно бьют плетьми осужденных на крест, чтобы они быстрее умирали.

— Я велел наказать Иешуа плетьми не для того, чтобы он поскорее умер, а чтобы спасти его от смерти. Я надеялся, что народ удовлетворится поркой.

— С точки зрения медицины, результат один и тот же. Поэтому назаретянин был не в силах тащить верхнюю перекладину до вершины Голгофы. Это должен был сделать вместо него кто-то другой. И твои легионеры согласились на предложение одного еврея, ибо опасались, что осужденный не дойдет живым до места предстоящих мук. В его состоянии, когда у него кровоточили запястья и ноги, нескольких часов на кресте вполне хватило бы для того, чтобы он умер от удушья. — А кровь? Кровь, которая хлынула из него, когда солдат вонзил в него копье? Кровь, уже загустевшая, не бьет фонтаном из трупа!

— Безусловно, но я получил уточнения, которые позволили мне поставить иной диагноз. По словам Иоханана, его юного ученика, и солдат, стоявших у подножия креста, то, что вылилось из тела, было смесью крови и воды. Это указывает на то, что копье про било плевру, мешок, в котором скапливается вода. Лопнув, он выпустил и немного крови, которая окрасила жидкость, хотя тело уже было мертвым. Более того, если предположить, что человек еще агонизировал, разрыв плевры прикончил его. И потому сегодня в свете этих данных, я вынужден сделать заключение девяносто девять шансов из ста за то, что назаретянин был мертв, когда его снимали с креста.

— Прекрасно, Серторий. Но чем тогда объяснить, что сегодня он жив, говорит и ходит? Воскрешением?

— Понятие воскрешения не входит в арсенал моих личных медицинских средств.

— Итак, поскольку воскрешение немыслимо для тебя, как и для меня, можно заключить, что, если девяносто девять шансов из ста свидетельствуют о смерти Иешуа, он не умер, поскольку до сих пор жив.

Я ушел от врача, больше не сказав ни слова и не взглянув на него. Он испытал облегчение, поделившись своими сомнениями, но меня не поколебал, а только привел в дурное расположение духа.

В этот момент меня предупредили, что Иосиф из Аримафеи просит о встрече и собирается дать показания. Я приободрился: наконец-то мы поймаем Иешуа.

Я нашел Иосифа удивительно спокойным. Он даже улыбнулся, увидев меня. Он объявил, что собирается открыть мне всю правду, но ставил при этом одно условие: мы должны отправиться на кладбище к могиле Иешуа.

Я не усмотрел в его просьбе никакой ловушки и никакой хитрости. Взгляд его был чист, он спокойно дышал, как человек, готовый расстаться с секретами, отравляющими ему жизнь. Я согласился.

В сопровождении немногочисленной стражи мы добрались до могилы Иешуа.

— Ну что ж, Иосиф, говори.

— Войдем в склеп. И там я покажу то, что ты должен знать.

Жестом я велел солдатам откатить камень в сторону. Чего я мог бояться в этих условиях? Быть может, Иосиф собирался показать мне люк, тайный ход, который позволил Иешуа спрятаться или сбежать? Меня терзало любопытство.

Сухая, старая ладошка Иосифа схватила меня за руку и увлекла в первую камеру склепа. Он боялся больше, чем я.

Потом попросил закрыть вход. Солдаты колебались. Я отдал приказ. Мышцы напряглись вновь, послышалось короткое дыхание от усилий, несколько ругательств, потом дневной свет исчез. Мы остались вдвоем в закрытой могиле.

Иосиф на ощупь провел меня в глубь склепа и усадил. Я ничего не видел. Тьма была насыщена свежим и стойким запахом.

Я прислонился к прохладному камню, готовясь выслушать признания Иосифа.

— Никогда не думал, что в могиле так хорошо пахнет.

— Здесь много смирны и алоэ, подарок Никодима, который, несомненно, тебе знаком. Он — учитель Закона. Он привез растения сюда во второй половине дня, когда Иешуа еще был на кресте.

— Прекрасно, говори, Иосиф, слушаю тебя. Иосиф не отвечал.

— Что ты хочешь мне показать? Иосиф по-прежнему молчал.

Было прохладно? Или влажно? Или так действовала замкнутое пространство? Я начал испытывать легкую тошноту.

— Иосиф, скажи, почему ты хотел прийти сюда?

— Я хочу убедить тебя, что Иешуа был мертв.

Иосиф едва говорил, ему было трудно дышать. Мое сердце тоже билось чаще, и я жадно глотал воздух.

— Говори быстрее! Этот запах невозможно терпеть! Я долго не выдержу…

Я провел рукой по лбу и ощутил, что он залит потом, хотя мне было холодно. Что здесь происходило?

— Иосиф, достаточно! Что мы здесь делаем?

— А ты сам не догадываешься?…

Голос его был едва слышен, он походил на хриплое, угасающее дыхание.

Потом послышался глухой удар, удар от падения тела.

Я выпрямился. Я ощущал под ногами что-то теплое и мягкое. Я переступил через тело и бросился к камню, закрывавшему вход, втянул в себя воздух и заорал, чтобы камень немедленно откатили в сторону.

Я оглох. Я подошел к единственному лучику света, чтобы вдохнуть чистого воздуха, и вновь позвал на помощь, теряя последние силы. Я чувствовал, что мир не отвечает на мои призывы. Я стал жертвой обмана. Я кричал, кричал, кричал…

Наконец луч света округлился, камень сдвинулся в сторону, до меня донеслось пение птиц, ругательства солдат, а потом я увидел зелено-белое солнце цветущего виноградника. Я выпрыгнул из могилы и рухнул в траву.

Солдаты отправились за Иосифом, который потерял сознание и лежал на полу. Они уложили его рядом со мной. Они брызгали на нас водой, колотили по щекам, чтобы кровь прилила к лицу, и непрестанно с нами разговаривали.

Я постепенно приходил в себя, возвращал сяк жизни, я повторял себе, что люблю возню своих солдат, что люблю их грубые плебейские лица, на которых улыбка стирала беспокойство.

Иосиф очень долго приходил в сознание. Наконец я увидел, как его синий глаз с белыми слоями возрастной катаракты открылся навстречу небу. Он повернулся ко мне:

— Ты понял?

Да, я понял. Пряности и ароматные травы, уложенные в могилу, чтобы замедлить разложение и проводить усопшего в далекий путь, делали воздух губительным, им нельзя было дышать, он вызывал удушье. Иешуа, будь он умирающим или в добром здравии, не смог бы долго пробыть в этой отравленной камере.

Солдаты поставили нас на ноги и довели до фонтана, где мы спрятались в тени фиговой пальмы.

Я все еще противился тому, что показал мне Иосиф. Кто мне мог доказать, что травы в могилу Иешуа не были принесены после его ухода? В тот самый момент, когда он уходил?

Иосиф читал мои мысли у меня на лице.

— Уверяю тебя, Никодим принес свой подарок до того, как в склеп доставили труп.

Я не был уверен. Это было просто еще одно свидетельство. В деле Иешуа все радикально менялось с каждым новым показанием. А что есть более хрупкого, чем показания? Как поверить этим евреям, которые в любом случае хотели с самого начала видеть в Иешуа Мессию?

Иосиф улыбнулся мне и порылся в складках плаща. Он достал пергамент, обвязанный хорошо мне известной ленточкой, под которую была просунута веточка мимозы.

Я вздрогнул.

Иосиф протянул мне пергамент. Он знал, что я понял. Клавдия Прокула доверила ему послание ко мне.

— Кому верить? Кому не верить? Мой добрый Пилат, — вздохнул Иосиф. — Я знаю, что ты веришь лишь одному человеку. Прочти.

Я развернул письмо.

Пилат,

у подножия креста находились четыре женщины, чьи лица были закрыты покрывалами. Мириам из Назарета, его мать. Мириам из Магдалы, бывшая блудница, которую Иешуа ценил за доброту и ум. Саломея, мать Иоханана и Иакова, учеников, которые поддерживали несчастного назаретянина. А четвертой была твоя супруга, Пилат. Я не осмелилась признаться в этом ни тебе, ни кому-либо другому. Я укрылась за несколькими слоями шелка, чтобы никто, даже мои спутницы, не узнал меня. И могу заверить тебя, что мы укутывали в погребальное полотно его окоченевшее ледяное тело. Иешуа действительно умер. Я просто рыдала от отчаяния. Я была глупа. Я недостаточно верила в него. Теперь свет озарил меня. Быстрее присоединяйся ко мне на пути в Назарет. Я люблю тебя.

Твоя Клавдия.

Пилат своему дорогому Титу

Прошло два дня, как я не писал тебе.

Я был далек от всего, в том числе и от собственных мыслей. Тысячи смутных образов теснились в моей голове, но ни один не задерживался, не замирал достаточно надолго, чтобы стать мыслью, обрести окончательную форму. Опавшие листья, гуляющие по воле ветра.

Я замкнулся в немоте и глухоте. Я испытываю глубочайшее равнодушие к тому, о чем мне докладывают, что пишут, требуют. Я видел порой равнодушие пресыщенных, тех, кого уже ничто не может удивить. Но не знал о том равнодушии, которое настигло меня, равнодушии испытавшего шок человека, человека, которого однажды удивили так сильно, что он не желает более столь же сильного потрясения. Мир кажется мне опасным, новым, непредсказуемым, и я предпочитаю удалиться от него. Представь себе ребенка, который вышел из чрева, где ему было так хорошо, и закричал, ибо испытал холод, задохнулся, ибо ему надо дышать, увидел кровь, коросту, миазмы, разорванную плоть, ощутил боль, подметил удивленный взгляд отца, изможденный взгляд матери, перепуганные взгляды братьев, подозрительный взгляд повитухи, а потому вновь схватился за пуповину и закричал: «Оставьте меня, я возвращаюсь обратно». Я и есть этот новорожденный, получивший неизлечимую травму.

Я — новое существо, но уже испытываю тоску по миру, который знал ранее.

Меня не увлекает тайна Иешуа. Сегодня я признаю, что дело Иешуа не только загадка, но и тайна. Нет ничего более успокоительного, чем загадка. Это — задача, ожидающая возможного решения. Нет ничего более угнетающего, чем тайна: это — задача, не имеющая решения. Она заставляет думать, воображать… Я не хочу думать. Я хочу знать, ведать. Остальное меня не интересует. Именно поэтому я два дня храню долгое, сосредоточенное молчание, молчание тяжелое и недвижное, подобно мраморной урне.

Кратериос разбудил меня.

Он пришел позавтракать со мной. Он ел с такой жадностью и такой неряшливостью, что насыщал одновременно и ноги, и рот.

Он вновь заговорил об Иешуа. Я попросил его сменить тему. Он рыгнул и сел на стол, раздвинув ноги и выпятив свои мужские достоинства.

— Нет-нет, я должен сказать тебе, что интересуюсь им с тех пор, как Клавдия Прокула — какая превосходная женщина, и куда она подевалась? ведь ты действительно ее не заслуживаешь — поделилась со мной своими соображениями. Но я в конце концов разочарован. Мы, философы-киники, стремимся бороться со страданиями. А у меня возникло ощущение, что Иешуа, наоборот, восхвалял страдания, видел в них величие, наделял их пользой искупления. На самом деле ему наплевать на земное счастье, он говорит о будущем счастье в безграничном Царстве после смерти. Это мне кажется до смешного туманным! Я все больше и больше подозреваю, что Иешуа наделен волей творить ангелов, а не зверей. Вместо подчинения, как это делал наш учитель Диоген, природе, движению по кратчайшему пути пса, он пытается с абсурдным упрямством подчинить нас духу. Он пьянеет от тайны. Он говорит о заоблачном Боге. Он окончательно выходит за пределы нормальной философии. Особенно когда говорит о любви. Удивительно. Я впервые слышу, чтобы философ говорил о любви. Какое грубое заблуждение! На любви нельзя ничего построить. Любовь не принадлежит к философской категории. Любовь — всего лишь понятие, которое устанавливается путем рассуждения или анализа. Я отказываюсь принимать то, что Иешуа строит на любви всю свою мораль.

Я впервые включился в игру вопросов и ответов, ибо раскатистые утверждения Кратериоса огорчали меня.

— Быть может, интерес и состоит в том, о чем он говорит! А он говорит о любви! Когда я наблюдаю, куда тебя заводит чистый разум, то не понимаю причин, по которым ты пыжишься от гордости.

— Пилат, какая муха, тебя укусила?

— Ты меня доконал, Кратериос. Ты только тень обмана! Ты считаешь себя мудрецом, хотя никогда и никому не протянул руку помощи, никогда и никому не улыбнулся, никогда и никому не принес ни малейшего

утешения. Ты болтаешь, болтаешь, а все твои действия сводятся к бесполезному шуму, который ты производишь! Ты — обычный паразит, который живет за счет труда тех, кого презирает. Твои рассуждения, когда они адресуются другим, имеют главной целью вызвать шок. Когда ты адресуешь их себе, ты кичишься своим умом. Но ты суетен! Ты — Афины! Ты — Рим! Ты думаешь только о себе, ты говоришь только о себе, ты всего-навсего напыщенный эгоист!

Кратериос спрыгнул со стола и громко пукнул.

— Наконец! Я доволен, что ты покончил со своей сдержанностью, Пилат. У меня складывалось впечатление, что ты умер.

— Кратериос, не делай вид, что контролируешь ситуацию, что ты вызывал меня на гнев! И если уж говоришь мне об Иешуа, то ответь на один главный вопрос: воскрес он или нет?

Кратериос возложил свою громадную лапу мне на лоб.

— Мой бедный Пилат, ты слишком долго пробыл в Палестине: солнце в конце концов справилось с тобой.

— Воскрес он или нет? Он просто мудрец или Сын Бога? Мессия ли он?

К своему собственному удивлению, я выкрикивал эти вопросы и чуть не плакал. Я не мог сдержаться.

Кратериос задумчиво почесал промежность и сказал:

— Еще никто никогда не воскресал.

И я не сумел сдержаться, чтобы не рявкнуть ему прямо в ухо:

— Как ты можешь заведомо знать, что правда и что неправда? Что возможно и что невозможно? Ты действительно веришь, что знаешь все о сотворенном мире? Пока ты не пришел в эту жизнь, кто мог предположить, что будет существовать столь отвратительный и бесполезный тип, как Кратериос?

И я вышел из комнаты, даже не обернувшись в сторону философа нашего детства.

Этот гнев вернул меня к жизни. Я готовлю мешок для путешествия. Я занял у паломника его плащ. Как только закончу это письмо, я отправлюсь по дороге в Назарет на поиски Клавдии.

Не знаю, смогу ли тебе писать. Постараюсь делать это на постоялых дворах, когда буду в них останавливаться. Я не знаю, на какую встречу и с кем отправляюсь, но в одном уверен: я отправляюсь в путь.

Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Отныне я лишь странник среди других странников.

Пока я не отыскал Клавдию и не узнал ничего нового.

Каждый день дороги все больше наполняются народом. Все хотят видеть галилеянина.

В деревнях, которые они пересекают, паломники собираются у фонтана и повторяют друг другу одни и те же истории: Иешуа явился одиннадцати ученикам. Они вместе сидели за трапезой. Когда он

постучал в дверь, они вначале приняли его за нищего и, верные долгу милосердия, пригласили войти и разделить с ними трапезу. Бродяга сел за стол, принял хлеб и возблагодарил Бога. Потом преломил хлеб и раздал им. Только тогда глаза их открылись, и они узнали его.

Владельцам постоялых дворов, не подготовленным к такому нашествию, уже не хватает комнат для сдачи под ночлег, а потому они стелят тюфяки прямо во дворах. Я пока предпочитаю спать в отдалении, в полях, под глупыми и безмолвными звездами, чтобы меня не узнали.

До скорого. Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Ничего нового, мой дорогой брат, если не считать пробивающейся бороды. Она позволяет мне оставаться неузнанным. Но я не строю иллюзий, что могу сойти за еврея: мои гладкие ноги, отдраенные пемзой, выдают во мне римлянина. У каждой нации есть своя неистребимая деталь в чертах лица; язык творит губы и зубы, которые не нуждаются в разговоре, чтобы быть узнанными; питание отражается на состоянии кожи; нравы делают взгляд вызывающим или добродетельным, подвижным или застывшим; небо, под которым рождаешься, отвечает за цвет глаз. У меня ломит затылок, поскольку я вынужден ходить, пригнув голову и опустив капюшон. Шея у меня болит не меньше, чем ноги.

Как ни странно, я чувствовал себя в момент ухода из Иерусалима одиноким в толпе паломников, но с каждым днем ощущаю, что все ближе к ним. На каменистых дорогах Галилеи стираются не только подметки моих сандалий, но и ощущение, что я был уникальным существом. Что-то заставляет меня испытывать родство с моими товарищами по путешествию, но не знаю, что именно… Быть может, движение, жажда, поиск чего-то важного… Или просто усталость.

Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Я продолжаю путь.

Иногда я даже не уверен в том, что мне назначено свидание. Мне приходится усилием воли вспоминать письмо Клавдии, чтобы набраться новых сил. Уверен, что такие же чувства испытывают остальные паломники. Куда они идут? Они сами точно не знают. Туда, где захочет показаться Иешуа. Почему они идут? И этого они не знают; их толкает такая же неопределенная сила, как жажда, жажда духа, которую можно утолить лишь у настоящего источника. Их кто-то позвал? Никого не приглашали лично, ибо послания Иешуа всегда адресуются всем; только вера позволяет каждому оценить, имеет ли он право быть здесь.

Странная когорта, которая вздымает пыль, и эта пыль застилает солнце.

Утром я остановился, чтобы проверить, не проткнула ли заноза пока еще нежную кожу моих стоп. Я ощупывал пальцы ног и пересчитывал раны, когда ко мне приблизилась женщина.

Она встал а передо мной на колени:

— Позволь мне омыть тебе ноги.

Я еще не успел ответить, как она полила мои утомленные конечности пресной водой и принялась осторожно их растирать. Я немедленно почувствовал облегчение.

Потом она вытерла их чистым полотенцем, встряхнула мои запыленные сандалии и завязала их на моих ногах. Я видел лишь склоненную голову женщины, ее прекрасные черные волосы, уложенные вокруг пробора и едва прикрытые легкой тканью.

— Спасибо, рабыня.

Я протянул ей монету за труд.

Женщина подняла голову, и я узнал Мириам из Магдалы, бывшую блудницу, одну из первых женщин, последовавших за Иешуа, одну из первых женщин, которая удостоилась того, что он ей явился.

— Я не рабыня.

Она улыбалась и не была оскорблена. Как и в первый раз, меня поразило безмятежное сияние ее лица.

— Прости меня, что я тебя оскорбил.

— Ты меня не оскорбил. Если быть рабыней означает приносить добро ближнему своему, я предпочитаю быть рабыней. Иешуа мыл ноги своим ученикам. Можешь ли ты, римлянин, вообразить Бога, который так любит людей, что встает перед ними на колени, чтобы омыть им ноги?

Не ожидая ответа, она улыбнулась и встала:

— Поспеши, Пилат, твоя жена с нетерпением ждет тебя. Она среди тех блаженных жен, которым явился Господь наш.

— Где она? По какой дороге мне надо идти?

— Не имеет значения. Ты найдешь ее, как только будешь готов. Ты прекрасно знаешь, что это странствие мы совершаем не земными путями, а прежде всего в глубине самих себя.

И она исчезла в толпе сопровождавших ее женщин.

Итак, я получил подтверждение, что свидание состоится. Я иду туда, куда меня несут ноги. Надеюсь, что ноги умнее меня.

У меня заканчиваются чернила и пергамент, которые мне раздобыл владелец постоялого двора. Поэтому я расстаюсь с тобой, дорогой мой брат. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Паломники стекаются отовсюду, как ручьи, которые наполняют реку. Одни и те же разговоры, одни и те же истории, одни и те же надежды. Всех несет по течению. Слухи передаются из уст в уста.

Каждый день я ощущаю прилив невероятной, опасной и могучей энергии, которая подталкивает потоки людей. Эта энергия просветляет их взгляды, наполняет чело безмятежностью, снимает усталость ног. Эта энергия — Радостная Весть. Я начинаю понимать, что они подразумевают под этим. Они верят, что начинается новый мир, Царство, о котором говорил Иешуа. Я неправильно понял это слово — Царство. Как добрый практичный, здравомыслящий римлянин, испытывающий озабоченность и несущий ответственность за порядок, я видел в этом слове Палестину и подозревал, что Иешуа хочет возобновить дело Ирода Великого, покончить с разделом земли на четыре территории, объединить их, изгнать Рим и воссесть на трон объединенного царства. Потом, как Кратериос, я решил, что он говорит об абстрактном Царстве, потустороннем мире, вроде Гадеса [Гадес, Аид — в греческой мифологии бог — владыка царства мертвых, а также само царство. — Примеч. ред.] у греков, об обещании спасения. Я дважды ошибся. На самом деле речь идет и об очень конкретном, и об очень абстрактном Царстве: этот мир будет изменен словом Божьим. Внешне он останется таким же, но обретет новую жизнь, будет очищен любовью. Каждый человек претерпит изменение. Чтобы Царство это состоялось, надо чтобы люди этого захотели. Если зерно падает в неплодородную землю, оно засыхает и умирает. Напротив, попав на плодородную землю, оно взрастает и приносит плоды. Слово Иешуа будет существовать, только если его услышат. Послание любви Иешуа станет явью, если люди сами захотят любить.

Я еще не знаю, дорогой мой брат, каковы мои истинные мысли. Сейчас вся моя энергия направлена на то, чтобы понять. Судить я буду позже. Но я ценю, что Иешуа не приказывает, не заставляет, а постоянно призывает своих слушателей ощущать себя свободными людьми. Какая разница по сравнению со жрецами, которые пичкают вас догмами, с философами холодной логики, с адвокатами чистой риторики. Иешуа не навязывает свои догмы. Он обращается к внутренней свободе, указывает на дверь, которую мы легко откроем, и только при этом условии, говорит его послание и смысл его, нам будет предложена новая жизнь. Какая удивительная простота…

О Клавдии пока ничего нового. Иногда сердце мое начинает бешено колотиться, но ходьба меня успокаивает. Не знаю, сколько времени пройдет, пока мои послания дойдут до тебя из Галилеи. Пусть они донесут до тебя не только мои сомнения и рассказ о моем бродяжничестве, но и мое доброе расположение к тебе. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

По-прежнему ничего.

Я встаю с солнцем и ложусь вместе с ним. В промежутке я иду. Наша толпа движется на восток, потом на запад, поднимается, опускается. Все наши движения бессмысленны, но усталость, накопившаяся к ночи, мешает думать, а сон заряжает новой порцией надежд. На самом деле никто не знает, где объявится Иешуа. А я до сих пор не знаю, где меня ждет Клавдия.

Хочу сообщить тебе одну забавную деталь, которая смущает меня.

Несколько раз, во время привалов, я замечал, что на песке нарисованы рыбы. Вначале я не обращал на это внимания, но рисунки систематически повторялись, а иногда выполнялись с помощью булыжников, раковин. И тогда в мою голову вкралось подозрение, что это может быть знак.

Я, старательно скрывая свой римский акцент, обратился к одной женщине, у которой на шее висело изображение рыбы, и спросил, что это значит.

— Как? Ты не знаешь? Это — знак Иешуа. «Рыба» по-гречески дает нам инициалы «Иешуа Христос — Сын Божий, Спаситель». Мы используем это как знак единения и распознавания своих.

Я подумал о Фавии. Будущий царь мира, о котором объявляли все астрологи, имел связь со знаком Рыб. Отказался бы Фавий от следа Иешуа, знай он этот тайный код?

Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Я все еще не отыскал Клавдию, но у меня есть ответ на вопрос, поставленный в предыдущем письме.

Отдыхая на обочине дороги, я, разморенный жарой, откинул капюшон, и почти тут же на мое плечо опустилась рука.

— Мой славный Пилат, никогда не думал, что увижу тебя с бородой.

Фавий, красавец, двоюродный брат Клавдии, смотрел на меня своим открытым взглядом римлянина, откормленного мясом и обласканного женской плотью. Не дожидаясь приглашения, он сел на корточки передо мной, дав знак носильщикам и охране пустить мулов на соседнее поле.

— Какое разочарование! Нет, прости меня, Пилат, но я думаю, Клавдия отправила нас по ложному пути. Царь, этот Иешуа? Он не может держать копья, не умеет управлять армией. Вместо того чтобы воспользоваться бездонной доверчивостью народа, он унижает себя, стараясь опуститься ниже, чем самый бедный из бедных! А теперь объявляет о своем скором уходе! Какая непоследовательность! Какое отсутствие предусмотрительности и нежелание воспользоваться случаем! А эта фраза, эта идиотская фраза, да, да, уверяю тебя, он ее произнес, как же она?… «Возлюби ближнего своего, как самого себя, в том числе и своего врага». Абсурд! Чушь несусветная! Царь становится царем, потому что у него есть враги, он их побеждает и заставляет уважать себя. Царь не любит! Нет, у этого мальчишки нет никакого политического чутья.

Фавий был настолько уверен в своих словах, что даже не стал ждать моего ответа. Он встал:

— Я ухожу. Теперь отправлюсь на поиски в сторону Вавилона. У людей оттуда репутация хороших воинов. Быть может; из них явится Царь, объявленный астрологами.

Он стряхнул пыль с тоги, как всегда, уверенный в правильности собственного решения. Я даже не стал сообщать ему о своем открытии, касающемся знака Рыб.

— А в общем, Пилат, я рад, что ты сам прибыл на место. Я не вмешиваюсь в то, что меня не касается, но в твоих интересах сделать так, чтобы идеи этого еврея перестали распространяться. Он предлагает опасную мораль, мораль, которая может взорвать равновесие нашего мира, если эхом распространится среди людей. Он утверждает, что все люди равны. Слышишь, Пилат? Ты понимаешь? Ни один человек не может быть лучше другого! Это означает, что он нападает на рабство! Представь себе, что его послушают и свободные люди, и освобожденные рабы, и просто рабы. Он может спровоцировать бунт, опрокинуть существующий порядок, стать Спартаком, к которому придет успех. Ибо слабость Спартака была в том, что он был рабом, который поднял мятеж рабов, а этот еврей обращается ко всему человечеству и утверждает, что разобьет все цепи. Опасайся. Пилат! Следи за ним! Брось его в темницу!

— Я уже распял его. Что же еще можно сделать?

Фавий долго смотрел на меня. Он обдумывал мой ответ. Он пытался убедить себя, что слышал то. что слышал. Потом в его взгляде мелькнула искорка презрительной жалости, и он расхохотался, чтобы окончательно изгнать из головы мои слова.

— Что ты мне рассказываешь, Пилат? Я встретил твоего человека. Не далее как вчера. Не очень крепок, держится на ногах не слишком твердо. Есть обаяние, но нет здоровья.

— Вы говорили?

— Конечно.

— И что?

— Он не убедил меня.

Фавий дал знак своим людям, что они уходят. Его встреча с Иешуа привела к решению изменить район поисков.

Я не мог не воскликнуть:

— Фавий, ты же говорил с воскресшим!

Фавий даже не моргнул. Он вскочил на лошадь и с жалостью взглянул на меня:

— Ну нет, Пилат, ты не заставишь меня поверить, что слопал подобную чушь! Ты слишком долго пробыл в Палестине. Римская власть, греческая культура, еврейское безумие…

Он пришпорил коня и исчез.

Я даже не успел спросить, где Клавдия. А быть может, просто не хотел узнавать это от него.

Я становлюсь сложным. Или излишне простым? Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Не знаю, по какому дрожанию воздуха, но я ошущал, что приближаюсь к цели.

С утра мы следовали за облаками. Они сначала отложили черноватый след в небе, потом почернели, сгустились, разбухли и потянулись к горе Фавор. Толпа становилась все более плотной на этой горной дороге, а вверх по змеистой тропе тянулась длинная коричневая цепь.

Перейдя через первый перевал, мы узнали, что перед нами идут одиннадцать учеников, что они уже достигли вершины. Нам следовало поспешить.

Тучи сталкивались в небе, готовые пролиться дождем. Они лучились черным светом. Близилась гроза.

Потом образовалась светлая полоса, сверкающее стальное лезвие рассекло тучи и ударило по горе. Сверху обрушилась молния. Я подумал: слишком поздно.

Стена дождя обрушилась с небес. Некоторые паломники спрятались под скалами, а остальные, в том числе и я, продолжали идти вперед.

Когда мы оказались у подножия последнего крутого подъема, мы увидели, что все апостолы на горе.

Я с огромным трудом узнал их. Вместо перепуганных трусов появились сильные, здоровые мужчины, чьи лица сияли радостью и счастьем. Они шли навстречу нам и раскрывали свои объятия каждому. Все они говорили одновременно, речь их была быстрой и заразительной, а слова легко слетали с уст, словно уже не принадлежали им:

— Он присоединился к нам в овчарне, когда мы делили хлеб и вино так, как он нас учил. Он несколько раз спросил нас, любим ли мы его. В его вопросе чувствовалась какая-то тоска, словно весь успех его миссии зависел от правильности нашего ответа. Он казался менее спокойным, чем раньше, быстро переходил от нежности к ярости, и голосу него дрожал, как у человека, отправляющегося в дальний путь и прощающегося с друзьями. Когда Симон успокоил его и трижды повторил ему, что мы его любим, он указал на овец, которые паслись вокруг на склоне горы. «Позаботься о Моих овцах. Паси Моих овец. Говорю тебе истинную правду: когда ты был молод, ты сам одевался и шел, куда хотел. А когда состаришься, то раскинешь руки свои и другой тебя оденет и поведет, куда не захочешь».

Мы не поняли его слов. Конечно, однажды, когда мы приобретем больше мудрости, мы поймем их, как все, что он говорил.

Потом он призвал к себе троих из нас, Симона, Андрея и Иоханана, троих, кто был рядом с ним в ночь его ареста, на Голгофе, когда он ждал смерти. Он хотел, чтобы те, кто видел его униженным, помогли ему взойти на гору.

Мы поднялись на вершину.

Он был слаб, наш Иешуа, худ, костляв. Таким его прибили к кресту. Его темные раны, похоже, не хотели закрываться. Тело выглядело таким хрупким, таким легким, и было трудно поверить, что он еще может стоять на ногах. Откуда он черпал силы? Не в своих разорванных мышцах. Не в своей плоти, иссохшей и лишенной влаги. Не в торчащих костях. Он был скелетом на краю пропасти. Но от его чела, из его глаз струилась сила; именно там сосредоточилась жизнь, жизнь сильная, упорная, яростная, почти гневная.

На вершине Иешуа поскользнулся, и мы испугались, что тело его сломается. Но нет, он встал на колени. Он молился. Потом он благословил нас: «Идите по всему свету и возвестите Радостную Весть всем людям. Тот, кто поверит и примет крещение, будет спасен, а кто не поверит, будет осужден. А знаком, по которому узнают тех, кто поверил, будет то, что их будут сопровождать чудеса: они будут изгонять бесов Моим именем; будут говорить на новых языках; если возьмут в руки змей или выпьют яд, это не причинит им вреда; возложат руки на больных — и те выздоровеют».

Еще раз благословив нас, он отделился от нас. И преобразился. Нет, не жизнь возвращалась на лицо умирающего человека. Оно осветилось странным светом, более ярким, чем нутро пламени, более прозрачным, чем сердце бьющего источника, светом таким светлым, что полдень по сравнению с ним казался сумерками.

И одежды его побелели.

Мы почувствовали, что вокруг Иешуа возникли невидимые существа. И они говорили, А Иешуа отвечал им. И Иешуа улыбался, словно встретился с давними друзьями.

Напрасно мы щурились, предохраняя глаза от ослепительного света, нам не удалось разглядеть других. Но те, чей слух был тоньше, расслышали Моисея, представлявшего Закон, и Илию, который пришел от пророков. Они беседовали с Иешуа. Мы не понимали, мы только улавливал и слова: они говорили о Иерусалиме, о новом братстве, об уходе Иешуа.

Но сцена эта была не для нас, ибо у нас болели затылки, наши веки опускались. Могучий сон, словно весенний град, обрушился на нас и уложил на траву.

Сколько времени мы оставались в таком оцепенении? На время взмаха крыла? На время послеобеденного отдыха? Когда мы открыли глаза, Иешуа уже не было.

Но в наших головах, в глубине нашей памяти, хотя глаза ничего и не видели, хранилось воспоминание об Иешуа, он возносился на небо во славе, и его поддерживали два существа.

Все одиннадцать учеников перестали говорить.

Тишина звенела от возникшего перед нами великолепного видения. Нас объединяло одно чувство, усиливая возбуждение душ. Это был миг, когда можно поверить во все, миг, когда ощущаешь в себе мужество все изменить, все начать сначала. Небо казалось близким. Дождь прекратился.

Каждый сохранил в душе жар этого рассказа, его пламя, которое каждый будет поддерживать в себе, защищая от злых ветров.

Мы молча двинулись вниз. Только безмолвие могло полностью выразить то, что мы чувствовали. Иначе пришлось бы кричать, вопить, изойти в одном бесконечном выдохе.

Теперь я знаю, что Клавдия рядом. Что вскоре обниму ее. А пока не могу сказать ничего другого. Я люблю тебя, дорогой мой брат, и желаю тебе доброго здравия.

Пилат своему дорогому Титу

Я нашел Клавдию.

Она ждала меня, прямая как свеча, стоя посреди дороги, словно знала, что я приду к ней именно в это мгновение.

Я думал, что раздавлю ее в своих объятиях. К счастью, она рассмеялась до того, как я ее задушил. Но я помешал ей говорить, закрыв рот долгим поцелуем.

Паломники шли мимо нас.

Когда я освободился от дикого порыва нежности, она вновь засмеялась:

— Ты выглядишь безумцем.

И поцеловала меня, в свою очередь, так, как целует она, по-женски, кокетливо, когда губы ее дарят все и отказывают во всем. Мне тут же захотелось предаться любви.

— Больше никогда не уходи, Клавдия.

— Я больше никогда не уйду. Теперь ты обязан заботиться обо мне. Ежедневно. Я стала хрупкой. Я ношу нашего ребенка.

Пилат своему дорогому Титу

Вот мы и вернулись в Кесарию.

Ежедневно я любуюсь морем и пытаюсь представить Рим, тебя, дом нашего детства и парк с тысячью кипарисов, как вы, спрятавшись за линией горизонта, целые и невредимые, ждете меня. Не подумай, что

я ищу оправдания тому, что не писал тебе несколько недель; у меня нет оправданий. Но будь уверен, дорогой мой братец, что я люблю тебя не меньше, а, быть может, больше, чем прежде. Однако необходимость в ежедневной переписке отпала; я понял, что адресовал эти письма прежде всего самому себе — ты ведь отвечал редко и лаконично. В каждом письме я проверял себя, остался ли я римлянином. Я посылал свои мысли на родную землю, чтобы упрочить корни, выкрикнуть, что я не отсюда, не из Палестины. Я говорил с тобой и потому, что ты — это ты, и потому, что ты — мой брат, мое отражение, мое лицо, мой двойник и моя истина на римской фреске.

Сегодня все это мне представляется суетой сует. Какая разница, где быть, здесь или там? И возможно ли это? Принять страну, ее особенности означает и принять все малое, что в ней есть. Держаться за землю — значит ползать по ней. А я хочу выпрямиться. Отныне меня интересует в людях не то, что в них есть римского, а то, что есть в них прекрасного, щедрого, праведного, общего, что они могут изобрести, чтобы сделать наш мир лучше для обитания.

Пока я справляюсь со своими задачами. Я обеспечиваю порядок: я угрожаю, я наблюдаю, я наказываю. Но сразу после рождения ребенка мы вернемся в Рим. Я сам хочу рассказать Тиберию о том, что здесь произошло. Старая крашеная кукла, несомненно, не станет меня слушать. Императору уже давно не нравилось, как я исполняю свои обязанности прокуратора, он запрещал все мои инициативы, он будет шипеть от презрения, когда я перескажу ему историю Иешуа. Клавдия убеждена, что он сместит меня с моего поста, и хотя некогда способствовала с помощью своих связей моему назначению на этот пост, теперь ей абсолютно безразлично, какое решение примет император. Ее чрево округляется, мы говорим об Иешуа, она смотрит в будущее с безмятежностью и удовольствием.

Признаюсь, я далек от того, чтобы разделять ее спокойствие. Я не могу постоянно жить в том состоянии, которое испытал на горе Фавор. В конце концов, что я видел? Ничего. Что я узнал? Ничего.

Я встречался с Иешуа один раз. Но можно ли назвать это встречей? Встреча — это что-то решающее, дверь в новое, перелом, мгновение, которое отмечает время, создавая прошлое и будущее. При такой трактовке я с Иешуа не встречался.

В тот день ко мне привели пленника. Тысячи раз пережитая ситуация… Распорядитель казней, я мог согласиться со смертным приговором, которого требовал религиозный суд, или отменить его.

Тысячи раз пережитая ситуация…

Судьи сочли его виновным, обвиняемый утверждал, что невиновен.

Тысячи раз пережитая ситуация…

Просто ли я посмотрел на него? Разглядывал ли его черты?

Зачем мне надо было особо вглядываться в него? Я — римский чиновник, решение его судьбы было одной из моих задач. Во имя чего я должен был обращать особое внимание на этот самый обычный, рутинный, повседневный случай?

Иешуа играл свою роль. Я — свою. Мы никогда не видим других такими, каковы они есть. Мы их видим частично, кусками, сквозь интересы момента. Мы пытаемся играть свою роль в человеческой комедии, всего лишь свою роль — а это уже трудно, — и цепляемся за свой текст, за ситуацию. В ту ночь мы были двумя актерами. Иешуа играл роль жертвы судебной ошибки. А я, Пилат, играл римского прокуратора, справедливого и беспристрастного.

— Ты — Царь иудейский?

— Я никогда не говорил этого.

— Все об этом говорят.

— Кто именно?

— Люди, которые обвиняют тебя, люди, которые привели тебя ко мне, весь синедрион.

— Это несправедливо. Так говорят они и, чтобы погубить меня, упрекают в том, что я произнес эти слова.

— Однако ты утверждаешь, что собираешься основать царство.

— Да.

— И что?

— Мое Царство не в этом мире.

Он выглядел печальным, в его голосе сквозила горечь, словно его опустошило понимание своего провала. Но он собрался и с новой силой возразил мне:

— Если бы я хотел стать царем в этом мире, я помешал бы собственному аресту, я бы призвал на по-

мощь тех, кто мне служит, а не стоял бы перед тобой. Нет, мое Царство не в этом мире.

— Значит, ты все же царь?

— Да, я — царь, царь иного мира, откуда пришел и куда вскоре вернусь, хотя пока занят делом здесь. Я пришёл в Палестину, чтобы возвестить истину. Любой человек, которого интересует истина, слушает то, что я говорю.

— А что есть истина?

Я произнес эти слова небрежно, словно пожал плечами, дабы отделаться от непрошеного гостя. Что такое истина? Есть твоя истина, есть моя истина, есть истина всех остальных. Как добрый римлянин, воспитанный на греческом скептицизме, я все считал относительным. Любая истина есть истина для того, кто ее высказывает. И есть столько истин, сколько есть людей. Истина никогда не бывает одной; именно поэтому ее и не существует. Только сила навязывает истину, а в силе нет ничего разумного, она принуждает с помощью оружия, мечом, битвой, убийством, пыткой, шантажом, страхом, расчетом интересов, она заставляет дух временно договариваться с доктриной. Истина в единственном числе — это победа, это — поражение, в лучшем случае — перемирие. Но это не истина, не мир.

— Что есть истина?

Я произнес эти слова для себя, а не для осужденного. Я успокоился. Но к моему величайшему удивлению, этот еврей услышал меня и начал дрожать.

Я удивился.

Этот человек сомневался.

Обычно фанатики давят свои сомнения ярым утверждением своей веры. Иешуа, напротив, искренне задавал себе этот вопрос. Казалось, он понял, что верить не означает знать. Казалось, он испугался, что пошел по ложному пути. Он полагал, что я принимаю его за озаренного безумца, и спрашивал себя, а не прав лия…

Потом он совладал с дрожью, собрал все силы, выдержал мой взгляд и медленно произнес:

— Действительно: что есть истина?

Он вернул вопрос мне.

И как при возврате мяча, теперь дрожал я, ощутив силу вопроса, и тоже испугался. Нет, я не был хранителем истины, у меня была только власть, нелепая власть решать, что есть добро и что есть зло, избыточная власть над жизнью и смертью, гнусная власть.

Воцарилось молчание.

Мяч лежал между нами.

Мы молчали.

Молчание говорило вместо нас. Мы слышали тысячи слов, быстрых, смутных, взволнованных, неясных.

И молчание, как ни странно, говорило мне обо мне. «Что ты делаешь здесь? — спрашивало меня молчание. — Кто дал тебе право распоряжаться чужими жизнями? Кто направляет тебя в принятии решений?» Я ощутил огромную усталость. Это не был а устал ость от власти, эту усталость я хорошо знал, она исчезает после хорошего отдыха. Это была подлая усталость, которая медленно и исподволь отравляла тело, притупляя его реакции: это была усталость от абсурдности власти. Чего у меня было больше, чем у этого нищего еврея? Стратегического ума, римского происхождения.должности, давшей мне власть и оружие и многое другое… Но имело ли все это ценность?

— А что есть в мире стоящего?

Вот как переделал еврей мой вопрос об истине. Что есть достойного, за что стоит сражаться? Стоит умереть? Или остаться жить? Действительно, а что есть в мире стоящего?

Чем сильнее разрасталась тишина, тем более одиноким я себя чувствовал. И подавленным. Но, как ни странно, было что-то завлекательное в подобном состоянии парения. Я был свободен. Вернее, освобожден от железа, связей, цепей, глубокие ел еды которых я ощущал на коже, но это не были оковы рабства, это были оковы власти…

После этой долгой задумчивости меня вернули к жизни нетерпеливые крики священнослужителей за дверью, и я попытался спасти Иешуа.

Итак, что я видел? Ничего. Что я понял? Ничего, но теперь знал, что кое-что может ускользать от моего понимания. В деле Иешуа я весь последний месяц пытался спасти свой разум, спасти во что бы то ни стало от тайны, спасти разум, дойдя до неразумности… Я проиграл и понял, что существует непознаваемое. Это сделало меня менее самоуверенным, чуть более невежественным. Я утратил уверенность: уверенность в управлении собственной жизнью, уверенность в понимании мирового порядка, уверенность, что знаю людей такими, какие они есть, но что я выиграл? Я часто жалуюсь Клавдии, что был римлянином, который знал, а стал римлянином, который сомневается. Она рассмеялась. Она хлопала в ладоши, словно я представлял ей жонглерский номер.

— Сомневаться и верить — одно и то же, Пилат, Безбожно только равнодушие.

Я противлюсь тому, чтобы она сделала из меня последователя Иешуа. Прежде всего, это запрещено моими функциями: мои объективные союзники, священники Храма под руководством Кайафы, с яростью восстают против новой веры и охотятся за учениками, за Никодимами, за Иосифами из Аримафеи, за Хузами, даже за беднягой Симоном из Кирены, прохожим, которому случайно довелось нести крест. И кроме того, у меня накопилось множество вопросов, но не сложилось определенного мнения.

Помнишь ту максиму, которую нам повторял Кратериос, когда мы были его учениками? «Никогда не верь в то, во что расположен верить». Во время наших дискуссий с Клавдией я часто приводил ее, противопоставляя вере Клавдии.

— Ты хотела поверить в то, что говорил Иешуа, Клавдия, даже до того, как он доказал, что был посланцем своего Бога.

— Естественно. И желаю верить, что доброта чего-то стоит, что любовь должна преодолевать любые предубеждения, что богатство вовсе не то, к чему надо безудержно стремиться, что мир имеет смысл и что смерти бояться не следует.

— Если ты нуждаешься в вере, ты только удовлетворяешь свою потребность в ней. Ты не соответствуешь критериям истины.

— Что такое критерии истины? Отсутствие удовольствия? Неудовлетворенность? По-твоему, надо верить лишь в то, что нас угнетает и ведет к отчаянию?

— Я этого не говорил.

— А, вот видишь! Ни удовольствие, ни его отсутствие не могут служить критериями истины. Не надо ни рассуждать, ни знать. Достаточно верить, Пилат, верить!

Но во что ей хотелось, чтобы я верил? Я ничего не увидел. Она увидела. А я нет. Конечно, некоторые люди вроде Фавия, увидели, но не поверили. Потому что сам Фавий ничего не услышал. Значит, надо верить и слышать. Эта вера требует слишком большого напряжения. Пока она не создала никакого культа по подобию греческих или римских ритуалов, но заставляет дух работать с опустошающей силой.

Именно поэтому мне кажется, что у нее нет будущего.

Я часто объяснял это Клавдии. Прежде всего, эта религия родилась в неподходящем месте. Палестина приютила крохотную нацию, не имеющую значения и влияния в сегодняшнем мире. К тому же Иешуа учил лишь неграмотных; он выбрал в ученики суровых рыбаков Тивериадского озера, которые, кроме Иоханана, говорили лишь на арамейском, едва знали еврейский и очень плохо греческий. Во что превратится его история, когда умрут последние свидетели? Он ничего не написал, кроме как на песке и на воде; не написали ничего и его ученики. И наконец, главной его слабостью было то, что он слишком быстро ушел. Он не использовал время, чтобы убедить достаточное количество людей, а главное, людей влиятельных. Почему он не посетил Афины или Рим? Почему он предпочел покинуть Землю? Если он действительно Сын Бога, как утверждает, почему он не захотел остаться с нами навечно? И этим убедить нас. И помочь нам жить в истине. Если бы он вечно оставался на Земле, никто не подверг бы сомнению его послание.

Мои логические построения неизменно вызывают смех Клавдии. Она утверждает, что Иешуа не было никакого смысла проводить жизнь здесь. Вполне достаточно, что он пришел один раз. Ибо он не должен предъявлять слишком много доказательств. Если он будет появляться постоянно, то будет давить на людей, заставляя их простираться перед ним, подчиняя природному закону, больше похожему на инстинкт. А он поступил как свободный человек. Он ценит свободу, оставляя нам возможность верить или не верить. Можно ли заставить примкнуть к остальным силой? Можно ли заставить любить? Каждый должен сам располагать собой, соглашаться на веру, как на любовь. Иешуа уважает людей. Он подает нам знак своей историей, но оставляет нам свободу толковать этот знак. Он слишком любит нас, чтобы заставлять. И потому, что он нас любит, он дает нам право на сомнение. Этот выбор, который он оставляет за нами, и есть обратная сторона его тайны.

Меня всегда смущают эти речи. Но никогда не убеждают.

Знаки рыбы множатся на песке и в пыли Палестины; паломники рисуют их концом посоха, словно изображая тайный пароль их растущего сообщества. Мои шпионы докладывают мне, что сторонники Иешуа нашли себе имя: христиане, ученики Христа, того, кто был помазан Богом. Отныне у них новый знак распознавания друг друга, который они носят в качестве подвески на груди: крест.

Я вздрогнул, узнав об этой странности. Что за варварская мысль! Почему не виселица, топор, кинжал? Как они думают собрать верующих вокруг наименее славного и наиболее унизительного эпизода в жизни Иешуа?

Я сказал об этом Клавдии, и она расплакалась, вспомнив о казни, на которой присутствовала. Она никогда не забудет дня на Голгофе, когда с болью в душе наблюдала за агонией Иешуа. А вечером она заворачивала его истерзанный труп в погребальное полотно, не расставаясь со своими иллюзиями… Ничто не ослабило переживаний тех часов, даже то, что она увидела Иешуа воскресшим. Я обнял ее, я хотел растворить ее печаль в своих мышцах, в своей силе. Она перестала плакать и положила руку на выступающий живот, чтобы испросить прощения у ребенка. И громко сказала: — Они не совсем не правы. Даже если сам знак ужасен, то именно на кресте Иешуа показал нам главное.

Если он дал себя распять, то только из любви к людям. А воскрес, чтобы показать, что имел право любить. И что надо в любых обстоятельствах, даже если тебя заставляют лгать, иметь мужество любить.

Мой дорогой брат, я не хочу долее досаждать тебе своими размышлениями и сомнениями. Вскоре, когда мы высадимся в Риме, у нас будет время обсудить все это. Быть может, во время плавания все мои мысли исчезнут сами собой, и я, ступив ногами на набережную Остии, пойму, что они остались в Палестине? Быть может, христианство, эта еврейская история, растворится в нашем море? Или эти мысли последуют за мной… Кому ведомы пути, которые выбирают наши мысли?

Храни здоровье.

Постскриптум. Сего дня утром я сказал Клавдии, которая утверждает — тебе надо это знать, — что она христианка, что всегда будет лишь одно поколение христиан, тех, кто видел Иешуа воскресшим. Эта вера угаснет вместе с ними, с первым поколением, когда закроются

веки последнего старика, в чьей памяти будут храниться лицо и голос живого Иешуа.

— Я никогда не стану христианином, Клавдия. Ибо я ничего не видел, я все упустил, я прибыл слишком поздно. Если бы я хотел верить, то должен был бы поверить свидетельствам других.