/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Хроники Вселенной

Вереница

Элисон Синклер

“Чужие” явились на нашу планету – с заманчивым предложением! Новая, увлекательная жизнь и новое будущее для ВСЕХ землян, которые согласятся последовать за пришельцами к далеким звездам, – шанс, от которого трудно отказаться! Однако – неожиданно добровольцы, вступившие на борт инопланетного корабля, понимают, что оказались В ЛОВУШКЕ. В мышеловке, которая захлопнулась. И теперь “заманчивое будущее”, похоже, грозит обернуться для людей трудным, долгим “тестом” на право считаться РАЗУМНЫМИ СУЩЕСТВАМИ.

1998 ru en И. Васильева Black Jack FB Tools 2004-09-06 http://www.fenzin.org FD27DB37-C5DA-4694-B3B8-C747EA190F70 1.0 Элисон Синклер. Вереница АСТ М. 2002 5-17-011028-6 Alison Sinclair Cavalcade 1998

Элисон СИНКЛЕР

ВЕРЕНИЦА

Часть 1

СЕМЯ

1. Стэн Морган

– Не верю! – выдохнул кто-то.

Значит, их авантюра все-таки увенчалась успехом… Это была первая мысль, мелькнувшая в голове Моргана, когда он пришел в себя.

Он глубоко вдохнул. Воздух здесь тоже не тот, в нем разлит странноватый пряный аромат. Изменилось и освещение: вместо ярких огней, пронзавших дождливую ночь, – спокойный утренний свет.

Он стоял на залитом светом прожектора песке, глядя на черное, беззвездное море. В тот день – день их исхода – над Чесапикским заливом шел дождь, заливая людей, фонари и установленные на штативах камеры без операторов, которые должны были запечатлеть происходящее для тех, кто оставался.

– Боже правый! – изумленно протянул все тот же недоверчивый голос. – Они взяли нас всех!

Всех… Морган услышал напряженный гул голосов, в котором смешались все языки. Голоса поднимались вверх, как в церкви, и замирали. Он поднял вслед за голосами взгляд и увидел, что ближайшая стена переходит вверху в сводчатый купол, словно в соборе, только гораздо выше, чем в самом высоком соборе. Противоположная стена была в километре или двух. Пещера – или подвал, или зал – была круглой, хотя местами стены выдавались вперед или, наоборот, образовывали неглубокие ниши. Морган не мог понять, сделаны ли они из камня, металла или какого-то другого материала, но они были почти белые и почти вся их поверхность, снизу доверху, была испещрена небольшими пещерами. От стен исходил свет – не ослепительный, однако достаточно яркий.

Морган опустил взгляд ниже, еще ниже… и внезапно увидел лица. Бесконечное множество лиц разного цвета, всех возрастов, обоего пола – лица, озаренные не дающим тени светом. Инопланетяне забрали каждого, кто предложил свои услуги в ответ на очень краткое приглашение, содержавшее простые инструкции. Всех, независимо от расы, цвета кожи и образа жизни, независимо от степени готовности или неготовности, растерянных, улыбающихся или изумленных. Всех! Просто забрали их и перенесли… сюда.

– Святые угодники! – выдохнул Морган. Женщина с волосами цвета соломы, стоявшая рядом, рассеянно улыбнулась его словам – или же тону. Изящная, словно фарфоровая статуэтка, со светлыми глазами. Ее парка, черные джинсы, ботинки и рюкзак были новенькими с иголочки, а корзинка для домашних животных, стоявшая у ног, выглядела старой и потрепанной. В корзинке возился, пищал и ворчал какой-то зверек. Рядом с женщиной, опираясь на трость, стояла сухопарая, очень прямая и очень старая дама, смотревшая по сторонам невидящим взглядом. Трость слегка дрожала под ее трясущейся рукой. На левой руке вместо безымянного пальца и мизинца виднелся старый, давно заживший шрам у самой ладони. На даме было ярко-синее шерстяное пальто, за плечами – потрепанный ранец, а у ног – видавшая виды дорожная сумка. Чуть дальше Морган увидел плотного молодого человека в золотистом костюме Звездного флота; бородатого лесоруба в защитном комбинезоне, с рюкзаком и ружьем; девочку-подростка, которую даже косметика не делала старше, прижимавшую к себе двух детей помладше и смотревшую вокруг ошалелыми темными, как анютины глазки, глазами. Всех! Всю шваль рода человеческого, всех бродяг и авантюристов… Всех сумасшедших вроде него, решивших променять устроенную жизнь на Земле на абсолютную неизвестность. Но у него по крайней мере было хоть какое-то оправдание; в конце концов, космос – его профессия.

Морган чуть было не рассмеялся, сам не понимая чему. Он снова посмотрел наверх, на сводчатый потолок, а затем окинул взглядом стоявшую рядом толпу. Всех!..

– Проф! – раздался голос сзади. – Вы с нами или со Звездным флотом?

Морган обернулся и встретил спокойный и чуть усмехающийся взгляд мраморно-голубых глаз сержанта Э.Дж. Лоуэлла. Вокруг Эй Джи и капитана спецотряда Сент-Джона Эмриса плотной стеной стояли еще десять-человек, и даже нарочито небрежная штатская одежда не могла скрыть их выправки и готовности к действию.

НАСА, где работал Морган, выбрала делегацию в составе двенадцати человек из добровольцев, имевших опыт в космических полетах, рассудив, что на подготовку других желающих попросту нет времени. Однако некоторые добровольцы, и Морган в том числе, решили все равно принять приглашение инопланетян, пусть даже в индивидуальном порядке. Морган почти уже завершил свои земные дела, как вдруг из армии США пришел запрос на ученого с опытом работы в космических колониях. Таким образом доктор Стэн Морган, двадцати шести лет от роду, автор солидной диссертации на тему о системах жизнеобеспечения в долговременных полетах, а также различных статей – включая обзор всей доступной литературы о внеземной жизни, составленный по пьянке на выпускном вечере и совершенно неожиданно для автора принятый научными кругами всерьез, – обнаружил, что его включили в состав специального отряда из двенадцати человек тринадцатым.

Морган не очень понимал, как это получилось, тем более что он отчетливо ощущал, что миссии у них совершенно разные. Его целью было исследование, их – разведка. Он взял билет в один конец, в то время как они, хоть и не говорили этого вслух, были настроены на триумфальное возвращение. Но, как сказал Морган одному из членов отряда, с которым мог говорить откровенно, у него, то есть у Моргана, естественно, не было возможности диктовать армии США свою волю, а вот у инопланетян она, похоже, была, и он не сомневался, что они не преминут ею воспользоваться. Морган вырос в бедном квартале большого города и был обречен на роль жертвы – в нем текла смешанная кровь и он не мог похвастаться крепким сложением; спас его от этой участи только живой и острый ум. Он по опыту знал, что сила силу ломит.

Морган сделал первый шаг – и посмотрел вниз, на мягкий, спружинивший под ногами пол. Он глянул на группу людей, застывших в ожидании, присел на корточки и провел рукой по шершавому и зеленому., как трава, покрытию. В конце концов, с некоторым даже вызовом подумал Морган, он ученый; за этим его сюда и прислали. Покрытие не выглядело живой субстанцией, оно было слишком сухим и эластичным. Вынув из кармана перочинный нож, Морган открыл лезвие и воткнул его острием в покрытие, ощущая явное сопротивление материала под рукой. Похоже на мох или лишайник, хотя наверняка ни то, ни другое. Он воткнул нож поглубже, разрезая волокна.

Кто-то похлопал его по плечу и протянул пару резиновых перчаток. Морган кивком поблагодарил младшего санитара команды Грега Дровера, аккуратно отрезал от покрытия квадратик величиной с дюйм, а затем встал, держа его на ладони в перчатке. От зеленого квадратика исходил пряный запах. Дровер отшатнулся.

– Надеюсь, эта штука не ядовита. Этак и заразиться недолго. – Он протянул Моргану пакетик для образца, прибавив: – Капитан ждет.

А ведь мог сейчас быть среди друзей, с легкой тоской подумал Морган. Среди своих коллег по НАСА, отвергнутых добровольцев – ничуть не менее способных, чем эти, но обладавших куда более живым воображением. Людей, которые могли стоять и смотреть, изучая окрестности, сколь угодно долго. Людей, с которыми он мог бы поговорить, поразмышлять вслух, обменяться мнениями, пофантазировать; для которых ошибки и абсурдные версии – часть процесса, часть открытия. Людей, среди которых он чувствовал себя своим. Здесь примитивный ритуал завоевания места в племени лишь начинался, время от времени выражаясь в словесных перепалках; он ощущал себя чужим в этой команде. Он мог быть среди людей, чьи племенные обычаи и неписаные законы он понимал без слов. Но он променял все это на право первородства, которое казалось весьма сомнительным в громадной толпе.

Члены отряда встретили его безразличными взглядами, а капитан – холодным кивком.

– Будем надеяться, что ты не отрезал кусочек от наших хозяев, – усмехнулся Эй Джи.

– Чушь! – заявил Акиле Рахо. – Просто наш Эй Джи фантастики начитался!

Морган глянул на зеленый квадратик в застегнутом на молнию пакете. Ему такое и в голову не приходило…

– Похоже, я тоже ее начитался, – сказал он со всей любезностью, на которую был способен.

– Кстати, для отчета, – сказал капитан. – Мои часы остановились. Сколько на ваших?

Часы Моргана показывали 12.00.34. Цифры светились на экранчике, как прежде, без всяких изменений. Он поднял руку и ощупал плечи, пару минут назад промокшие от дождя насквозь. Они были чуть сыроватыми. Все вокруг застыли, молча глядя друг на друга.

– …маешь, делов куча… – пробормотал кто-то. – Всяко бывает. Бог с ним!

Морган в недоумении посмотрел на говорившего и уже открыл было рот, чтобы спросить: может, он понимает, как они сюда попали?

– Извините! – прозвучал рядом звонкий женский голос. Те, кто не заметил ее приближения, повернулись, как по команде. Женщина с соломенными волосами и кошачьей корзинкой стояла прямо рядом с их группой, согнув кисть и показывая на старомодные наручные часы с перламутровым циферблатом и увесистыми черными стрелками. По стеклу лучиками разбегались тонкие трещинки. Стрелки показывали семнадцать минут третьего.

– Последние два часа напрочь выпали у меня из памяти, – сказала женщина. – Может, кто-нибудь из вас помнит?

Морган почувствовал, что женщина привлекла всеобщее внимание, не нарушив, однако, тесной внутренней связи, соединявшей группу.

– Нет, мэм, я не помню, – ответил капитан.

– Софи Хемингуэй, – представилась она, протягивая руку. Капитан пожал ее и отпустил. – Невропатолог-исследователь, Гарвард. Я подозреваю, что последние два часа выпали из нашей жизни. А может, не два, а четырнадцать… или двадцать шесть… или еще больше. Я стояла на Бостонской пристани – а потом очутилась здесь.

Женщина с любопытством оглядела отряд.

– Я тоже ничего не помню, но, думаю, прошло не больше двух часов, – сказал Морган, проведя пальцами по плечу. – Вчера в Чесапикском заливе лил дождь, и я до сих пор еще не высох. – Он чуть потеснил Эй Джи и протянул Софи руку. – Стэн Морган, НАСА.

– Так вы из НАСА! – воскликнула она с неожиданно теплой улыбкой и поставила свою корзинку.

Светлое существо внутри издало душераздирающий вопль, на какой способны только сиамские кошки. Грег Дровер присел, заглянув в корзинку, но палец в дырку, к которой прижался черный усатый нос, совать поостерегся.

– Вы, наверное, ожидали чего-то другого, – сказала женщина.

Никто, как отметил Морган, не стал разубеждать ее, что они не все из НАСА.

– Думаю, мы все ожидали чего-то другого, – промолвил он.

– Интересно, – продолжала Софи Хемингуэй, – мы были эти два часа без сознания или у нас их стерли из памяти? И зачем это понадобилось нашим хозяевам?

– Они не очень-то общительны, – сухо заметил Морган, и Софи улыбнулась.

Ее зубы отличались той безупречностью, что дается лишь хорошим уходом с раннего детства. Кожа у нее была тонкая, и когда Софи улыбалась, на щеке появлялись морщинки, а у глаз – гусиные лапки. Косметики на лице почти не было, лишь серебристо-голубоватые тени над серо-голубыми глазами. В ушах качались сережки в виде крохотных серебряных листиков, а на пальце правой руки сидело серебряное кольцо с печаткой. Женщина излучала уверенность в себе и в своем праве на привилегии – уверенность, которую Морган, выросший в бедности и ощущавший ее приметы на своих зубах, лице и манерах, с трудом научился воспринимать без ненависти.

– Вы правы, с человечеством не выказали особого желания общаться. Одно послание – а дальше тишина. Интересно, что записали камеры, которыми нас снимали? – Софи – похоже, она была лет на шесть старше Моргана – подняла голову и огляделась, продемонстрировав патрицианский профиль. – Но бросить нас вот так на произвол судьбы – это уж слишком. Хотя… возможно, у меня устаревшие представления о гостеприимстве? Издержки воспитания, – добавила она с мягкой самоиронией и снова посмотрела на Моргана. – Так, говорите, вы были в Чесапикском заливе? Интересно…

Где-то неподалеку вскрикнула женщина.

Софи вздрогнула и обернулась. Члены отряда напряглись и чуть расступились в стороны. Крик перешел в плач. Толпа зашевелилась. Любопытные и сочувствующие устремились к источнику звука, более осторожные и напуганные – прочь от него, остальные кружились в водоворотах противоположных потоков. Послышались крики: “Врача! Врача!”

– Я, пожалуй, пойду туда, – сказала Софи. – Вы не могли бы пока присмотреть за Мелисандой? – Она показала на корзинку с кошкой.

Главврач отряда обменялся взглядом с Эй Джи, потом посмотрел на капитана в ожидании кивка.

– Возьми с собой Рахо и Тревиса, – велел Эмрис. Двое названных отошли от группы и зашагали вслед за блондинкой и Рафаэлем Техадой, пробиравшимися сквозь толпу.

2. Стивен Купер

Поскольку часы у Флер стояли, Стивен вслух отсчитывал секунды, пытаясь помочь ей и рыжеволосой женщине, которая вышла из толпы, воскресить покойного. Насчитав шестьдесят секунд, а потом еще шестьдесят, Стивен невольно подумал о том, какое это сексуальное зрелище – красивая женщина делает искусственное дыхание мужчине. Лицо ее вспотело от усилий, рыжие пряди разметались и лезли в глаза… Зрелище, которое бедняга, распластавшийся под ней, увы, оценить не мог. Он лежал на спине, в задранной кверху рубахе, обнажившей его грудь с посиневшим шрамом и плоской круглой пластинкой электрокардиостимулятора, похожего на третий сосок. Стивен чуял смерть так же отчетливо, как чуял ее в горных чащобах, бывших его единственным домом. От рыданий за спиной у него шел мороз по коже.

– Заткнись! – пробормотал он себе под нос.

Флер оторвала свои губы от губ умершего и искоса глянула на Стивена, понимая его реакцию на всхлипывания женщины за спиной.

От толпы зевак отделились четыре человека – блондинка с холодными глазами в новой и очень дорогой дорожной одежде и трое мужчин с набитыми рюкзаками, которые они несли легко, как пушинку. Двое латиноамериканцев и один белый. Стивен почуял стальной запах силы, исходивший от них. Либо военные, либо правительственные агенты, либо гангстеры… Возникло почти неодолимое желание сбежать. Вот только Флер не уйдет, пока не доведет дело до конца.

– Софи Хемингуэй, – представилась блондинка. – Я врач.

Рыжая, все еще массируя беднягу, сказала:

– Остановка сердца… Сразу после того, как мы прибыли сюда. Ему три года назад имплантировали двойной электрокардиостимулятор – АВ второй степени и блокада ветви гисовского пучка при ИМ. Мы начали делать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца через минуту. С тех пор прошло четыре минуты.

– Адриен ла Флер, – представилась Флер между двумя вдохами. – Санитар из Сиэтла.

Один из латиноамериканцев встал на колени, сбросив с плеч рюкзак.

– У меня есть аппарат для снятия кардиограммы и дефибриллятор.

Флер, почувствовав состояние Стивена, грозно глянула на него исподлобья.

– Раф Техада, – добавил латиноамериканец, вытащив из рюкзака вместо удостоверения личности компактное и очень современное оборудование.

Стивен знал одного типа, который выложил бы за него кругленькую сумму, если бы, конечно, Стивен посмел предать Флер и воспользоваться полученными от нее знаниями о стоимости такой аппаратуры. Он настороженно наблюдал за Техадой, уже почти уверенный, что тот военный: правительственные служащие редко так хорошо оснащены, а служащие коммерческих структур, как правило, не спешат на помощь первым встречным.

Техада прилепил провода к обнаженной груди лежащего и щелкнул выключателем. Лампочки не загорелись, экран остался пустым. Флер и рыжая продолжали делать массаж и искусственное дыхание; Техада открыл панель, выкинул батарейку и сунул новую.

– Проверка пульса, – сказала Флер рыжеволосой. Та прекратила массаж. Флер коснулась длинными пальцами горла мужчины. – Нет пульса. Сколько времени прошло, Стивен?

– Пять минут тридцать секунд, – отозвался он. Техада и остальные посмотрели на него, и Стивен с вызовом уставился на военных: пускай думают что хотят. У него всегда, еще до того, как он поселился в лесу, было потрясающе точное чувство времени. Флер поддразнивала его, утверждая, что он чувствует угол падения солнечных лучей. Когда у нее было хорошее настроение, она приводила этому самые невероятные объяснения, основанные на данных из последних прочитанных ею книг. Флер все время читала и училась. Она была единственной учительницей, которую Стивен мог выносить… Его другом, его молочной сестрой.

Техада снова включил аппарат. Лампочки по-прежнему не горели, экран был пуст. На лице латиноамериканца не отразилось никаких чувств.

– Кардиостимуляция невозможна, – бесстрастно сказал он.

Флер кивнула. Техада сделал укол.

– У вас такой новенький аппарат… Он что – не работает? – внезапно взорвалась женщина за спиной у Стивена.

Стивен обернулся и уставился на нее немигающим, как у ящерицы, взглядом, который, как правило, затыкал рот таким шумным, но, в сущности, безвредным и простым людям. Молодая, в розовой блузке и юбке размера на два меньше, чем нужно, натянутых до предела на груди и на бедрах. Дочь, наверное. А может, молодая жена? Тогда ее муженьку не позавидуешь… Хотя вряд ли. Не похож он на любителя молодок. Простое лицо, неприхотливая одежда… Такие женятся всего однажды и остаются с женой на всю жизнь, потому что дали обещание у алтаря. А теперь этот простак умер. Пусть даже, несмотря на свое искреннее желание, Стивен еще не научился у Флер всему, чему мог, он знал, что лежащий мужчина мертв. Знал по напряженному выражению лица Флер, полускрытому кудрявыми прядями, по тому, как безнадежно она продолжала вдыхать воздух в мертвые легкие.

– Оставьте его, – раздался женский шепот.

Она вышла из толпы, которая расступилась и вновь сомкнулась вокруг нее. Миниатюрная женщина с безвкусно окрашенными в медный цвет волосами над серым лицом, невзрачная и неприметная. Она упала на колени в головах у покойного и оттолкнула Флер, отгоняя ее от своего мужа жестом собственницы, охраняющей то, что ей принадлежит. Флер по-прежнему держала руку под челюстью мужчины, прижимая ее кверху, чтобы открыть доступ воздуха к легким, как она учила это делать Стивена. Женщина посмотрела на ее руку с затаенным негодованием, но ничего не сказала и удовольствовалась тем, что стерла с губ покойника следы помады Флер.

– Вы его жена? – спросил Техада. Женщина медленно повернула к нему голову.

– Да. Спасибо вам. Спасибо вам всем, но лучше приберегите свои приборы для тех, кому еще можно помочь. Я не в первый раз вижу покойника.

Она снова глянула на лицо мужа и на сей раз отбросила руку Флер, а затем положила его голову к себе на колени.

Рыжая с несчастным видом прекратила массировать покойнику сердце, но рук с его груди не убрала.

– Виктория! Ты не имеешь права! – воскликнула молодая и заявила, обращаясь к Техаде: – Она его вторая жена. А я его дочь!

Маленькая женщина смотрела прямо перед собой, не обращая на нее ни малейшего внимания.

– Мне очень жаль, мисс, – сказал Техада, не называя ее по имени, поскольку девушка так и не представилась, – но, похоже, что-то на этом корабле обесточило все электроаппараты и батарейки, в том числе его электрокардиостимулятор и мое оборудование. А без него мы вряд ли что-нибудь сможем сделать.

– Папочка! – пронзительно вскрикнула девушка и, залившись слезами, упала на мертвое тело, обнимая его и содрогаясь в рыданиях.

Стивена охватило непреодолимое желание бежать от этих воплей, накаливших атмосферу, словно перед грозой. Он рванул через толпу, как спринтер, с низкого старта, бесцеремонно расталкивая плечами людей. Добравшись наконец до свободного места, он снова присел на корточки, тяжело и загнанно дыша.

Через некоторое время к нему подошла Флер, безмерно усталая, с размазанной губной помадой и спутанными черными кудрями. Они сидели рядышком, глядя на пыльный зеленый пол, белые сияющие стены и на людскую толпу. Наконец Флер вынула расческу и косметичку и начала приводить себя в порядок. Быстрыми привычными движениями причесав волосы, она стерла остатки губной помады и снова накрасила губы. Стивена так и подмывало стереть эту бойцовскую окраску.

– Если я не смогу выйти отсюда, я…

– Перестань! – резко сказала Флер. И через минуту продолжила, более спокойно: – Все будет хорошо.

– Я здесь задыхаюсь!

– В тюрьме ты бы тоже задохнулся, – заявила она бесстрастно.

Стивен умолк, неприятно пораженный тем, что она сказала это вслух, да еще при людях. Но она щадила его чувства не более, чем он – ее. Для этого они слишком хорошо знали друг друга.

– Я мог спрятаться в горах. Меня бы там не нашли.

Флер немного помолчала, стараясь сдержаться, чтобы не наговорить слишком резких слов и не напоминать им обоим о том, что она оказалась здесь из-за него.

– Все это в прошлом, Стивен. Все.

Все… Дома приемных родителей – он не помнил своего родного дома, откуда его забрали в возрасте четырех лет, – мелкие кражи, отсидки в колонии для несовершеннолетних, грабежи… Женщина с черными волосами – женщина, которая кричала… пока он не заставил ее замолчать…

Стивен набрал в легкие воздуха, но так и не придумал, что сказать. Все, что он мог сказать Флер, он уже сказал. Она знала, кто он такой. И она знала, что сделало его таким. Она тоже жила у приемных родителей. И то, чего она добилась, она добилась наперекор им. Именно поэтому Флер не могла его осуждать.

– Лучше бы я скрылся в горах, – сказал он, надеясь вызвать у нее сожаление при мысли о том, что они потеряли.

– В горах у тебя не было бы ни малейшего шанса, – терпеливо повторила она то, что регулярно твердила ему последние десять дней. – Как только полицейские узнали бы, что это ты (а они наверняка уже об этом знают), они бы сразу сообразили, где ты прячешься. За тобой устроили бы охоту все полицейские, ФБР и куча добровольных помощников. Ты сам знаешь, Стивен. – Флер повернулась и взглянула на него. – Поэтому мы здесь.

– Не представляю, что бы я делал без тебя, – пробормотал он, прислонившись к стене.

Ее губы искривились в легкой саркастической усмешке.

3. Софи Хемингуэй

Софи, снова держа в руках кошачью корзинку, смотрела вслед уходящим тринадцати мужчинам. “Военные, – подумала она. – Иначе откуда у них такая выправка? Все, кроме ученого из НАСА. Он явно белая ворона среди них. Изящно сложенный, с блестящими глазами, импульсивный и доброжелательный, с хорошими манерами и слегка скособоченной нашивкой НАСА на рукаве”.

– Военные, – промолвила старая дама в ярко-синем пальто, по-прежнему стоявшая рядом. – Я их за километр чую.

Британское, очень четкое произношение. Голубые глаза выцвели от времени, черные зрачки превратились в маленькие точки. Правый глаз следил за передвижениями людей, в то время как левый, слепой, был слегка выпученным, а вокруг глазницы и на щеке белели мелкие старые шрамы. Белые подкрашенные волосы имели светло-сиреневый оттенок. Кисти и пальцы, хотя и скрюченные от возраста, были крупными и сильными, красивой лепки. Она не производила впечатления слабоумной; от нее не пахло мочой, фекалиями, грязной одеждой. Софи представила свою мать – та была бы такой же в возрасте восьмидесяти с лишним.

Старуха протянула правую руку.

– Мариан Уэст. Второе имя – Амелия.

Софи пожала протянутую руку, глядя старой даме в глаза. Скорее всего старуха и здоровым-то глазом могла различать только свет, тень и движение.

– Потеряла на войне, – сказала Мариан.

– Прошу прощения?

– Во Франции, в сорок третьем. Я принимала участие в движении Сопротивления – делала взрывчатку. Я и пальцев тогда лишилась. А глаз так и остался слепым. Опишите мне… – казалось, она с трудом выдавливает из себя слова, – опишите мне это место.

Софи описала ей зал со стенами, похожими на соты, пол со странным зеленым покрытием, людскую толпу, которая стала понемногу редеть, поскольку народ начал расходиться кто в коридоры, кто в пещеры в стенах, кто к пологому серому горному массиву в центре зала. Зал был похож на парк – но на парк, созданный кем-то по описанию или по картинке. Все было немножко искусственным, даже воздух. Мариан слушала, сжимая и разжимая пальцы, в которых держала трость. Мелисанда издала из корзинки громкий протестующий вопль.

– Странное место, – сказала наконец Мариан. – Хотя ничего особенного я и не ожидала. В моем возрасте вообще уже ничего не ждешь.

Софи улыбнулась, почувствовав вызов в этих словах.

– Хочу найти уголок, чтобы выпустить Мелисанду. Там, где поменьше народу.

– Не заговаривайте мне зубы, молодая леди. Вы считаете, что мне здесь не место.

Софи прижала к себе корзинку. Мелисанде явно не терпелось поскорее выбраться на свободу.

– Извините, – раздался чей-то голос.

Софи обернулась и увидела двух женщин. Одна из них была та самая рыженькая медсестра. Вторая – шатенка, высокая, с широкими мужскими плечами, в темно-синей цыганской юбке и красном болеро. За ними несколько женщин защищали кучу багажа от нападений расшалившейся детворы.

– Мы хотели спросить: может, вы с матерью пожелаете присоединиться к нам? – К желтой трикотажной рубашке женщины был приколот самодельный серебряный значок в виде опоссума.

– Мы не родственницы, – коротко сказала Софи.

Ей и правда не терпелось уйти, но отнюдь не в компании группы женщин, которые решили покинуть Землю в поисках лучшей жизни.

Мариан вертела головой из стороны в сторону, пытаясь понять, что происходит.

– Извините, – сказала рыжая и, взяв Мариан за руку, ласковым и естественным движением приложила ее пальцы к своей брошке. Пальцы Мариан ощупали серебряный значок.

– Что это?

– Наша эмблема. Из рассказа Джеймс Типтри. Эта писательница сравнивала женщин с опоссумами, живущими на задворках цивилизации. В том рассказе две женщины, мать и дочь, улетели вместе с пришельцами. Как и мы… Поэтому мы приглашаем всех женщин, которые летят без спутников, присоединиться к нам. Мы хотим организовать свое общество.

– Женщины ничего не способны организовать, – довольно ехидно ответила Мариан. – Они не могут сосредоточиться на главном. Они вечно считают, что их обидели в лучших чувствах, и в припадке раздражения уходят прочь, хлопнув дверью.

Крупная женщина улыбнулась. Голос у нее был глубокий и теплый.

– Тем более мы приглашаем вас! Вы поможете нам сосредоточиться и не растрачивать наш пыл по пустякам. Меня зовут Ханна. А ее – Голубка.

Рыженькая закатила глаза:

– Ей-богу, это правда!

– А что такого? – удивилась Мариан. – Хорошее имя. Женственное.

– Спасибо, – сказала Голубка. – Но я должна заметить, что вы несправедливы к женщинам. Они создавали свои общества на протяжении тысячелетий. Занимались благотворительностью, писали письма, устраивали разные праздники…

Перед глазами Софи неожиданно всплыла яркая картина: длинный стол в летнем доме у озера Листер. Красное дерево, согретое солнцем, блеск натертого столового серебра, хрустальные бокалы, отбрасывающие радужные блики на белоснежные салфетки, последний спокойный момент перед нашествием гостей. Зимой там справляли Рождество, а летом – праздник летнего солнцеворота, как в средние века. Они часто устраивали торжества, потому что жизнь так коротка… В те годы каждый праздник отмечали дважды – дни рождения и полгода со дня рождения, годовщины и полугодовщины… Праздники были волшебными. Последние четыре года она не отмечала свой день рождения. И люди, которые хорошо ее знали, больше не поздравляли ее с тем, что прошел еще год.

– Я старая слепая женщина, – упрямо проговорила Мариан. – Я буду вам обузой.

– Откуда вы знаете? – спросила Ханна. Крупная и слегка стесняющаяся под их взглядами, она пристально смотрела на Мариан. – Никто из нас не ведает, что или кто нам может понадобиться.

Мариан коротко кивнула.

– Я соображаю не хуже вашего. Мариан Уэст. Бывший химик. Давно на пенсии. – Она протянула руку в пустоту.

Ханна осторожно взяла ее руку в свою большую ладонь и пожала. Голубка улыбалась, глядя на них.

– А вы? – спросила Ханна, обращаясь к Софи.

Софи покачала головой. Перед глазами у нее по-прежнему был длинный накрытый стол красного дерева. Она истосковалась по церемониям, отмечающим время. Она истосковалась по обществу.

Но они не были ее обществом. Общество, по которому она тосковала, было соткано из тишины, из инстинктивного ощущения общей судьбы, записанной в генах. Это общество существовало за столом красного дерева. И ради этого общества – которого больше не было – она очутилась здесь.

– Нет, спасибо. Я не для того улетела с Земли.

Они не стали настаивать, лишь сказали любезно вдогонку:

– Если передумаете…

4. Морган

Сент-Джон Эмрис слушал отчет главврача, и между бровями у него пролегла вертикальная складка. Он вынул из походной сумки ручной определитель местонахождения, включил его, посмотрел – и показал старшему сержанту-связисту.

– Какие будут соображения?

– Попробую понять, когда разберу, – пожал плечами Дефорест Пьетт.

Эй Джи посмотрел на потолок.

– Интересно, долго этот свет будет гореть? Или его никогда не гасят?

– Черт! – заметил кто-то из команды. – Мы словно опять на учениях в пустыне.

– Надо глядеть в оба, чтоб какая змеюка не заползла, – сказал Акиле Рахо, искоса глянув на штатского Моргана.

Эй Джи испепелил его взглядом, а затем посмотрел на капитана. Капитан еле заметно улыбнулся. Быть может, он и был наследным принцем, которого при нормальных обстоятельствах через два года ждало продвижение по службе, но делал королей Эй Джи, вечный сержант, на двенадцать лет старше и опытнее своего начальника. Они искусно обходили это несоответствие должности и опыта. Как признавался сам себе в минуты откровенности Эй Джи, капитан был куда более способным учеником, чем остальные.

– Давайте найдем тихое местечко и проверим оборудование, – сказал Эмрис.

Они пошли нестроевым шагом, сохраняя, однако, привычный порядок. Морган шел в середине, Эй Джи и врач Раф Техада – по бокам. “Как желток в скорлупе”, по словам Акиле Рахо. Между Морганом и Рахо, младшим сержантом, отвечавшим за оружие, существовала затаенная естественная неприязнь. Оба выросли в нищих, криминальных и жестоких кварталах. Мексиканской бабушкиной крови было вполне достаточно, чтобы Морган сошел за латиноамериканца. Они могли бы вместе хулиганить, иметь одних и тех же друзей, которые вечно были не в ладах с законом, и одних и тех же заклятых врагов. Но после того, как им исполнилось шестнадцать, их дороги разошлись – и сейчас они были друг другу чужими.

Эй Джи потер подошвой по зеленому покрытию.

– Что вам удалось выяснить?

– У меня есть абсолютно не подтвержденное предположение, что это основа или субстрат для другой растительности, – возможно, аналог земной microtrhyzzia.

Техада только усмехнулся и спросил, обращаясь к Моргану:

– Так эту штуку можно есть?

– А я думал, что вы способны есть что угодно, – мягко ответил тот.

– Это только в кино, – сказал Эй Джи. – Серьезно, проф! Как вы полагаете, здесь вообще есть что-нибудь съедобное?

– Полагаю… – начал Морган и помолчал, собираясь с мыслями. – Полагаю, это целиком и полностью зависит от наших хозяев. От того, насколько благие у них намерения и хотят ли они, чтобы мы не умерли с голоду. От того, достаточно ли они знают нас, чтобы не отравить нас ненароком. От того, для чего предназначена эта растительность – если это действительно растение, а не искусственная субстанция. Если оно предназначено для очистки атмосферы, тогда они должны были сделать его несъедобным – скорее невкусным, чем ядовитым. Это в случае, если они достаточно хорошо знают человеческую натуру и не надеются на то, что мы преисполнены уважения к растительной жизни. А вдруг растения для них священны – и это у них нечто вроде храма?

Эй Джи скептически глянул на него.

– Так вы полагаете, эта штука может быть частью замкнутого цикла?

– Именно частью, – ответил Морган, – основанной на биомассе, разве что эта субстанция гораздо эффективнее земной растительности, на которую она похожа. А может, она здесь лишь для декорации, чтобы мы чувствовали себя как дома. Наверняка инопланетяне предварительно изучили нас и должны знать, что мы едим. Мы все откликнулись на их приглашение, полагая, что оно сделано из добрых побуждений. – Лицо Эй Джи не отразило никаких эмоций, хотя Морган сам на мгновение задумался, а так ли это. Есть очень существенная разница между разведкой и исследованием, и Морган понимал, что на кое-какие совещания его не приглашали. – Во всяком случае, мы все надеялись, что риск себя оправдает. По-моему, остается только ждать. Должны же наши хозяева хоть как-то себя проявить! А может, нас просто держат в карантине?

– Как бешеных собак, – заметил Техада. – Или же они наблюдают за нами, чтобы увидеть, как мы будем осваиваться в новой среде. Как будем вести себя в их мире, совершенно не похожем на наш.

Они подошли к испещренной отверстиями, словно соты, стене и посмотрели вверх, на сводчатый купол и открытые пасти пещер. Откуда-то с высоты тонкими струйками сочилась вода, стекая по светлому камню на пол. Люди уже пили ее; кто-то с торжественным видом поливал приятелю голову, а другие просто со смехом плескали друг другу в лицо. Какой-то мужчина, заметив, что за ним наблюдают, крикнул:

– Она свежая!

Раф Техада покачал головой. Морган подумал об очистителях воды, которые они взяли с собой; на такую толпу их, естественно, не хватило бы.

Стена представляла собой лабиринт коридоров и пещер. Некоторые были неглубокими и заканчивались тупиком, некоторые изгибались, пропадая из вида. В высоту они тоже были разные: то в два человеческих роста, то в половину. Стайка подростков панковского вида уже обследовала ближайшую пещеру, обмениваясь возбужденными и невнятными восклицаниями на просторечном североанглийском диалекте. Все они как один были одеты в черное, с серебряными цепями и россыпью серебряных гвоздиков, украшавших ушные раковины и ноздри. Лица девушек были покрыты густым слоем косметики, глаза подведены жирной черной линией, пухлые губы накрашены кроваво-красной или темной, как чернослив, помадой. Сент-Джон Эмрис вежливо кивнул ребятишкам, когда они проходили мимо. В ответ ему показали средний палец и осыпали градом непристойностей. Одна из девушек пронзительно расхохоталась.

– Им действительно самое место в пещере, – пробормотал Эй Джи. – Повиснуть там вниз головой…

Эмрис остановился у пустой пещеры в промежутке между двумя группами людей.

– Здесь мы можем укрыться от нескромных взглядов. Узкий вход вел в достаточно обширное помещение. От стен струился мягкий белый свет. Они вошли в пещеру, нагнув при входе головы и оставив четырех членов отряда охранять вход.

– Попробуем сообразить, в чем тут дело, – сказал Эмрис.

Он вынул рацию, включил ее. Ни звука – даже статических помех, и тех не было. Лампочка тоже не загорелась.

Бее остальные полезли в карманы, вытащили свои аппараты, проверили… Ничего. Словно выполняя какой-то номер в пантомиме, все без слов взяли запасные батарейки, вынули неработающие, заменили их. Морган открыл крышку переносного компьютера, включил его. Экран остался темным. Дефорест Пьетт и его помощник вытащили из упаковок детали походной радиостанции с антенной и собрали ее. Включили… Глухо.

– Похоже, мы влипли, – заметил Рахо.

– Не грусти. – Грег Дровер обнял его за плечо. – Мы все-таки вместе.

Рахо со злостью толкнул его локтем в грудь. Дровер отшатнулся, подняв руки и шутливо прося пощады. Эй Джи утихомирил их взглядом.

– Я не могу ее врубить, – сказал Пьетт. – Дело не только в батарейках. Устройство для преобразования световой энергии в электрическую тоже сдохло.

– Они что – нарочно это делают? Хотят отрезать нас от внешнего мира?

– Вряд ли, – произнес Морган.

Он открыл корпус своего компьютера, обнажив его внутренности. Зеленая пластина выглядела неповрежденной, но электросхема была присыпана пылью. Морган смахнул пыль с чипа пальцем в резиновой перчатке. На кончике пальца остался серый след.

– Черт побери! – вырвалось у кого-то. Наступила тишина.

– Может, окружающая нас среда повреждает силикон? – растерянно проговорил Морган. – Какие-нибудь бактерии, которые съедают его…

Пьетт хмуро глянул на Моргана.

– Значит, по-вашему, какая-то бактерия случайно залетела в наше оборудование, начала там размножаться – и вывела все приборы из строя за два с половиной часа? Вы знаете хоть один микроорганизм, способный размножаться с такой скоростью?

– А сам ты что думаешь? – спросил Эмрис, хотя, судя по выражению лица, капитан уже пришел к какому-то выводу.

– Более вероятно, что нас опрыскали этими бактериями, про которые говорит проф. Вряд ли мы подцепили их случайно. Вот вам и объяснение, на что ушли два часа.

Все ненадолго умолкли.

– В таком случае возникает вопрос, – продолжил Пьетт, снова присев на корточки, – чем еще нас опрыскали? И для чего?

– Проверьте оружие, – коротко распорядился Эй Джи. Морган смотрел, как остальные распаковывают и достают свое оружие. Такого обширного арсенала он не видел с тех пор, как еще подростком наблюдал за полицейскими, которые устроили погоню за грабителем. Тогда он и трое его друзей забрались на крышу и глядели в просвет между двумя зданиями, передавая друг другу бинокль и самодельный телескоп и совершенно забыв об опасности, которой они подвергались.

Если исключить случайное воздействие окружающей среды, и их действительно опрыскали бактериями, поедающими микрочипы, что бы это могло значить? Акт враждебности? Или защиты? Тогда почему выведено из строя электронное оборудование – и даже кардиостимулятор, – а оружие оставлено нетронутым? Значило ли это, что их незримых хозяев больше интересовало поведение людей вообще, чем вспышки агрессии у отдельных землян? Или они просто хотели, чтобы ни одно слово не донеслось до Земли от десятков тысяч – если не больше – людей, сделавших шаг в неведомое?

Морган потер лоб, пытаясь вспомнить, слышал ли он что-нибудь (или видел) в промежутке между ожиданием и прибытием. Но вспоминались только нервное ожидание, раздражение из-за непрекращающегося дождя и отблески света в глазах окружающих – света от автоматических камер. Интересно, что же записали эти камеры, если вообще что-нибудь записали? А может, их открыли где-то в пятнадцать—двадцать минут первого и обнаружили лишь превратившиеся в пыль чипы? “Господи! – вдруг подумал Морган. – А вдруг этими бактериями заражена вся Земля?”

“Ты просто параноик, – возразил ему Морган-ученый. –С какой стати им было пускаться на такие сложные уловки приглашать и забирать с собой такую толпу?”

“Лабораторные испытания, – заявил параноик. – Инопланетяне планируют вторжение и хотят исследовать наши реакции”.

“Нечего смотреть всякую чушь по вечерам!” – фыркнул ученый.

“Соглашаться на эту авантюру было полным безумием”

“Ты только что это понял?”

– Что вас так забавляет? – спросил Эй Джи, увидев егс улыбку.

– Я прислушиваюсь к спору своих внутренних голосов.

– Есть какие-нибудь идеи?

– Слишком много. Возможно, это случайное заражение. Возможно, мера предосторожности. Возможно, это стратегия, направленная на то, чтобы мы не смогли связаться с Землей. Недаром они были так скупы на информацию о себе. А может, они просто хотят, чтобы мы таким образом начали приспосабливаться к их окружающей среде. Она явно отличается от того, что видят наши глаза. По сути, мы видим что-то вроде виртуальной реальности.

– И на самом деле нас здесь нет, – ехидно заметил Рахо. – Нет, все это слишком странно.

Кто-то начал было возражать… И тут погас свет.

Наступила полная тишина, сменившаяся звуком спотыкающихся шагов и тихим бормотанием. Кто-то наткнулся на кого-то во тьме – и невольно вскрикнул.

– Стойте на месте, – велел Эй Джи. – Дровер! Ты ближе всех к выходу. Там снаружи тоже темно?

Последовал краткий обмен репликами между Дровером и часовыми.

– Да.

Со временем тьма чуть рассеялась, превратившись в синие, как индиго, сумерки. Морган видел лишь смутные фигуры людей, прислонившихся к стене пещеры.

– Похоже, придется здесь заночевать, – сказал Сент-Джон Эмрис. – Давайте зажжем лампы.

При свете ламп, которые они поставили в самой глубине пещеры, чтобы не слепить часовых и не привлекать внимания толпы, Морган сунул свой бесполезный компьютер в рюкзак. Его рука наткнулась на твердую коробку. Он вытащил ее, еле подавляя истерический смешок, готовый вырваться из горла. У него было больше десятка компакт-дисков, переполненных изображениями инопланетного корабля, компьютерными моделями, данными спектральных анализов и выводами… Самая полная коллекция картинок, зарегистрированных всеми земными и орбитальными телескопами, которую Морган сумел собрать за двадцать девять дней, прошедших после первого сообщения о том, что “там что-то есть”, до тех пор, когда инопланетный корабль недвусмысленно появился на земной орбите. Что именно Морган собирался с ними делать, он и сам не знал. Может, ему хотелось немного похвастаться собранной обширной информацией? Но кого он надеялся обмануть, если не смог обмануть даже себя? Информация, как бы обширна она ни была, не есть знание, хотя она может замаскировать нехватку знаний.

Морган сунул коробку обратно и снова порылся в рюкзаке, вытащив на сей раз голубую прозрачную папку. Он снял большими пальцами резинки с двух углов и открыл папку, вдыхая слабый химический запах, разложил снимки рядком, стараясь разгладить скручивающиеся углы, пока его не осенило прижать их монетами, которые он до сих пор по привычке носил в кармане. Затем начал разглядывать их – новым взглядом, не как на Земле, где восприятие искажалось нетерпением и ожиданием чего-то нового.

С интервалом примерно в сутки снимки показывали, как объект приближается к Земле. Сначала его засняли на орбите Марса – сероватый предмет километров двадцати пяти в длину, летевший с большой скоростью. Первые двадцать часов даже боялись, что это астероид; возможно, тот самый Большой Астероид. Но не успели апокалипсические настроения распространиться, как были получены увеличенные снимки объекта, и оказалось, что он правильной формы, гладкий и с дыркой в центре. По мере приближения к Земле объект замедлил скорость и изменил свою форму. Пустой центр заполнился, цилиндрический корпус округлился – и на орбите возник корабль в форме эллипсоида, казавшийся в солнечном свете темно-серым матовым пятном. Спектральный анализ сего предмета был назван одним из самых флегматичных исследователей “ошеломляющим”; ходили слухи о том, что двое горячих голов из Европейского космического агентства предлагали объект обстрелять. Корпус корабля состоял из смеси органических и металлорганических веществ, устойчивых к низким температурам, но по мере приближения к Солнцу превращавшихся в более стабильные соединения и поглощавших значительную часть спектра электромагнитных излучений. Химики заговорили даже о возможности воссоздания этой субстанции, хотя им возражали, что это равнозначно желанию воссоздать масляные краски пятнадцатого века, глядя на “Тайную вечерю” Леонардо да Винчи.

Когда корабль подошел ближе к телескопу Хаббла и были получены последние серии данных, сеть Интернета практически захлебнулась требованиями доступа к снимкам, три самые большие обсерватории мира выдержали трехнедельную осаду репортеров, а ученые перешли в контрнаступление, обнаружив, что с обычной публикой вполне даже можно общаться. Политики делали заявления, правительства заключали союзы и создавали особые подразделения; некоторые режимы пали; все вдруг вспомнили Нострадамуса; несколько дорогостоящих научно-фантастических фильмов провалились из-за отсутствия интереса публики; в радиопередачах “врач по телефону” сексуальные проблемы сменились проблемами ксенобоязни. Религиозные лидеры предупреждали об отчаянии и ложных идолах, но Морган видел также, как один пожилой кардинал подпрыгивал, как ребенок, говоря о бесконечной способности Господа удивлять и радовать.

Двое суток звездолет инопланетян кружил по земной орбите, осторожно лавируя между скопищем спутников, космических станций, телескопических платформ, в то время как люди пытались связаться с ним, используя все мыслимые виды коммуникаций. Дети посылали в ночное небо тщательно разработанные закодированные послания с помощью факелов. В горах и на равнинах жгли сигнальные огни – порой с катастрофическими последствиями, как это было в Австралии. Общественные, частные и пиратские радиостанции передавали приветствия от организаций, отдельных личностей и групп, на всех каналах и по крайней мере на девяти десятых мировых языков. Просьбы правительств очистить эфир оставались без внимания; еле удалось защитить от нашествия радиолюбителей каналы полиции и чрезвычайной связи. Пилоты коммерческих авиалиний бастовали, отказываясь летать из-за засоренного эфира. Дипломаты всех стран спорили до хрипоты о приоритетах, протоколах и уставах. Карикатуристы изображали, как инопланетный корабль улетает в поисках более спокойного места или же маленьких зеленых человечков, чьими первыми словами были “Есть у кого-нибудь таблетки от головной боли?”, а также картины завоевания пришельцами человечества.

А затем инопланетяне ответили. Послание пришло на всех волнах, используемых человечеством, и на всех языках. Специалисты считали, что “розеттский камень” – то есть возможность изучить основные фразы человеческих языков – инопланетянам дали бесконечные приветствия, в особенности официальные, которыми их забрасывали с Земли. Другие возражали, что это невозможно, что надо знать хотя бы один язык, чтобы начать расшифровку… Споры спорами, однако послание было фактом бесспорным – и очень кратким. Инопланетяне сообщили, что являются представителями смешанного сообщества разумных видов, исследующих галактику сотни тысяч лет. Если кто-то из людей хочет к ним присоединиться – добро пожаловать. Надо лишь встать на расстоянии десяти метров от любого водоема с соленой водой, ночью, через двадцать три дня.

А потом – тишина. Никаких ответов на бесчисленные просьбы о более подробной информации, никаких объяснений или подтверждений. Пришельцы послали землянам сообщение и теперь ждали ответа – в виде тех, кто предложит свои услуги в означенную ночь.

Морган вытащил блокнот, который всегда носил с собой, хотя и пользовался им редко. Он уже и не помнил, когда в последний раз писал рукой более или менее длинный и связный текст; как правило, его записи представляли собой хаос из слов и рисунков – карту мыслей, непонятную ни для кого, кроме него самого. Когда ему надо было написать связный текст, а не просто зафиксировать мысли, Морган набирал его на клавиатуре.

Он вспомнил все данные, которые ему удалось собрать, все наиболее правдоподобные гипотезы земной науки. Берег Чесапикского залива в свете прожекторов. Попытки проникнуть в тайну двух потерянных часов. Место, где они сейчас находились – судя по всему, корабль, хотя это было лишь предположение, основанное на отсутствии других предположений. Членов отряда, которые дурачились, подтрунивая друг над другом, словно у себя в казарме… Они затеяли абсурдное до нелепости соревнование, пытаясь создать самое впечатляющее нестандартное оружие. Лидером, естественно, был старший оружейник сержант Адлаи Лецце, смастеривший арбалет и бумеранг, хотя в категории оружия устрашения золотую медаль могло получить мачете Рахо. Эй Джи, капитан и Пьетт обсуждали, удастся ли хотя бы в будущем спасти электронное оборудование, а если нет, то как его лучше уничтожить. Морган сомневался, что что-нибудь удастся починить, в том числе и его компьютер, но, как ни странно, ему очень не хотелось с ним расставаться – в памяти должна была сохраниться информация. Хотя с каждым часом эта информация все больше утрачивала свое значение… Интересно, подумал Морган, как далеко они сейчас от Земли?

“Начинай сначала, – велел он себе. – Думай. Анализируй”. Только когда он сумеет сформулировать вопросы и хоть как-то сориентироваться в этой сплошной неопределенности, можно будет приступить к поиску ответов.

5. Хэтэуэй Дин

Дорогие мама, лейтенант Пета, сэр Дэйв – победитель драконов, Джонни и моя маленькая Джой!

Я была так сердита на вас и на себя за эту глупую ссору перед моим отъездом, что даже не успела написать и объяснить толком, почему я улетаю. Кстати, из-за чего мы ссорились? Я совершенно забыла. А теперь вы небось думаете, что я удрала из-за скандала, хотя в своей записке я пыталась втолковать вам, что это не так. Я действительно решила улететь с инопланетянами.

Я хотела написать вам еще на Земле. Но существует масса способов послать сообщения через космос. Вы знали бы об этом, если бы слушали дядю Стэна так же часто, как я. Я придумаю, как вам его переслать – и все остальные письма, которые я напишу, тоже. С кораблем, астероидом или даже в бутылке, если придется.

Вот что я хотела вам сказать.

Хоть я и улетела, я люблю вас всех до одурения. Моей любви больше, чем песчинок на пляже. Моей любви больше, чем планктона в океане. Моей любви больше, чем клеток в мозгу. Моей любви больше, чем атомов во вселенной. Я люблю каждый волосок на ваших головах, и каждую веснушку на ваших носах, и каждую морщинку возле ваших глаз (прости, мама!). Единственное, что я люблю в этом человеке – ну, вы знаете о ком я (да, мама, я про Аллена), – так это как он улыбается. Чтоб мне провалиться, если вру!..

Но дело не в Аллене. Правда, мама. И не в том, что ты вышла за него замуж. И не в том, что жизнь с ним была такой невыносимой, что я решила сбежать куда угодно. Я терпеть не могу слово “шанс”. Его так опошлили! Его треплют почем зря – и когда пытаются что-то продать, и когда заставляют нас сидеть в школе и выпрашивать подачки. Но это действительно уникальный шанс. Я знаю: многие не верят, что инопланетяне пригласили нас просто так; многие говорят, у них должна быть причина для такого приглашения – например, что они хотят нас съесть, или внедрить в нас свои яйца, или сделать из нас рабов или еще что похуже. Но инопланетяне – они с другой планеты, а потому не похожи на нас. Быть может, настолько не похожи, что они действительно способны на приглашение без всякого злого умысла. (Я очень надеюсь, что НАСА позволит дяде Стэну принять их приглашение. Он хочет этого не меньше, чем я. Но если его заставили остаться, не звоните ему и не ругайтесь. Он тут ни при чем. Я сама так решила.)

Ну вот. А теперь я должна сказать вам – почему. Это самое трудное. Я знаю, вы считаете свою жизнь прекрасной, и лишь одна я вам ее отравляла. Надеюсь, вы и впредь будете так думать (не обо мне, а о жизни). Я знаю, каково это, когда у тебя отнимают то, чем ты гордился. Поэтому я хочу, чтобы вы наслаждались жизнью – а также домом и деньгами. Я хочу, чтобы вы наслаждались жизнью с ним. С Алленом. Даже я понимаю, что он неплохой человек.

Но я по-прежнему не считаю, что раньше мы были неудачниками. Я не думаю, что мы были обузой для общества, отбросами, из которых непременно должны были вырасти серийные убийцы и проститутки. Это верно: мы часто сидели на мели, иногда нам нечего было есть, мы ругались почем зря – но у нас были на то причины. Да, конечно, порой мы прогуливали школу, и надеть нам было нечего, и на учебники денег не хватало. Но это не наша вина – и не твоя, мама. Ты не виновата, что вышла замуж совсем молоденькой и родила пятерых детей. И мы не виноваты в том, что мы были бедны. Это не преступление. И то, что ты осталась одна с нами на руках, – тоже не преступление. И папа не виноват, что умер, хоть он и курил. Дурацкая реклама и проповеди запудрили нам мозги. Вдруг оказалось, что он сам, видите ли, виноват, что у него рак! А при чем тут курение? Если б у него рак легких был, тогда еще понятно…

В общем, вся наша жизнь вдруг оказалась одной большой ошибкой. Если бы мы были хорошими людьми, мы не были бы бедными, и мы не делали бы того, что делали, и с нами не случилось бы то, что случилось. Можно подумать, все это было лишь дурным сном, вроде тех кошмаров, которые показывают по телеку. И вдруг вышло, что я слишком рано повзрослела и присвоила себе роль главы семьи, и потому мои проблемы с Алленом – нечто вроде транссексуального Эдипова комплекса. Да любой инопланетянин куда нормальнее этих психоаналитиков! Я была просто старшим ребенком в семье, причем отнюдь не паинькой. Без меня еще неизвестно, что было бы с остальными. Я не стыжусь, что стала сильной – и осталась такой. И я не считаю себя испорченной. Просто он внезапно стал моим отчимом, и оказалось, что он, и учителя, и психоаналитики знают все, а я – ничего. Я же всех вас знаю гораздо дольше, чем они! Но это, понимаете ли, не в счет. Даже ты, мама, так считаешь. Ты купилась на всю эту брехню о том, как плохо мы жили. Ты больше не хочешь, чтобы я была для тебя опорой, как раньше.

А что касается ребенка… Я забеременела вовсе не потому, что пыталась привлечь к себе внимание или доказать, что я все-таки женщина. Причина в другом: из-за антибиотиков, которые я глотала, чтобы вылечить ступню, противозачаточное средство не подействовало. Понятно? Нога у меня, конечно, болела, но я не думаю, что это было что-то серьезное. Мы не привыкли бегать по врачам из-за каждого пустякового пореза. Тебе не кажется, что док Сонкаут мог бы предупредить насчет антибиотиков? В конце концов, на Земле далеко не все сохраняют девственность до восемнадцати лет… Ха-ха-ха!

Мне будет так вас всех недоставать, когда родится моя дочурка! Я все пытаюсь придумать ей имя, в котором было бы хоть по буковке от вас от всех – только чтобы это не слишком странно звучало. Хотя, конечно, это не важно. Инопланетянам все наши имена покажутся странными. Она будет первой гражданкой галактики – если только здесь нет какой-нибудь будущей мамочки, которая меня опередит. Но это вряд ли, я уже на шестом месяце. В школе на меня смотрели как на помешанную противницу абортов. Никто не понимал, почему я не хотела сделать маленькую и простую процедуру, пока ничего еще не было заметно. Они действительно считают, что лучше быть мертвым, чем жить в бедности. Если бы ты думала так же, мама, когда папа заболел, а ты носила Джой – или когда он потерял работу, а ты была беременна Дэйвом, – они не родились бы на свет. Я все время думала об этом, когда меня уговаривали быть благоразумной, и вкручивали, как тяжело ребенку расти без отца, и пугали статистикой про матерей-подростков.

В тот день, когда я вернулась из клиники, а потом блевала час подряд и не хотела тебе говорить, что со мной, – именно тогда это и произошло. Они говорили, что я бью братьев и угрожаю физической расправой тому легавому, который надругался над Петой. Они говорили, что их беспокоит моя склонность к насилию. Мне, правда, не сказали, что ребенка у меня отберут; они были слишком осторожны. Но мне дали это понять. Я просто не могла тебе рассказать, потому что он – сама знаешь кто – внушил бы тебе, что я все выдумала, а я не смогла бы этого вынести. Быть может, в его мире такого не бывает, но мы-то с тобой знаем, верно? Я не хочу, чтобы мой ребенок повторил мою судьбу. Я не хочу пережить то, что ты пережила в ту ночь, когда Пету привезли домой изнасилованной. И я не хочу бить своего ребенка, как била братьев, чтобы они не выросли убийцами. Надеюсь, здесь ему будет лучше.

Пета! Обязательно попади на Олимпиаду! У тебя есть все данные – и никому не позволяй внушить тебе, что это безнадежно, потому что ты слишком поздно начала. Не позволяй, чтобы тебя всю оставшуюся жизнь считали “травмированной”. Да, это случилось, тебе было очень хреново, но ты выдержала. Так что живи теперь дальше и делай то, что ты должна делать. Когда тебя будут показывать по телеку, ты на Земле услышишь, как я буду болеть за тебя.

Дэйв! Я знаю, как ты сердишься на меня. Ты уже полюбил моего будущего ребенка. Я оставила тебе ультразвуковое фото, похожее на спаривающихся в метель осьминогов. Найди хорошую женщину и роди десятерых (я имею в виду детей, а не осьминогов). Одну из дочек назови в мою честь (Хэтэуэй, а не Харриет, иначе я вернусь и застрелю тебя из лазерного пистолета). Но сначала чуть-чуть остепенись. Я не хочу, чтобы тебя посадили в тюрягу за то, что ты избил свою жену или убил кого-нибудь – просто потому, что тебя достали. Поскольку сейчас я далеко и ты не сможешь мне двинуть, даю совет: поступи на службу в полицию. Они там, конечно, не святые, но твой опыт поможет тебе стать хорошим полицейским и, не исключено, даже исправить немного нравы полиции. Ты же знаешь, почему дети ненавидят легавых… Я хочу, чтобы ты защищал справедливость. Я хочу, чтобы ты был настоящим рыцарем. Жаль, что ты не поверил в инопланетян. Я очень была бы рада, если бы ты был сейчас со мной.

Джонни! Это хорошо, что ты любишь его… ну, сам знаешь кого – Аллена. Чтоб мне провалиться, если вру! Папа не рассердился бы на тебя – и я тоже не сержусь. Ты нравишься ему больше всех нас. Я думаю, из тебя выйдет замечательный врач, если ты этого захочешь. Но знаешь, я немного беспокоюсь за тебя. Будь собой! Запомни: ты ничем не обязан жертвовать для того, чтобы тебя любили. Те, кто навязывает тебе свою волю, не любят тебя – они жаждут власти. Так что следуй за своей звездой, и все будет хорошо. Не просто хорошо – все будет гр-р-рандиозно! Ты только посмотри на дядю Стэна: с чего он начал – и кем стал!

Джой, моя маленькая принцесса! Порой у нас с мамой опускались руки, и если мы продолжали жить, то лишь потому, что не могли тебя бросить. Сейчас тебе кажется, что ты попала в страну чудес. Надеюсь, это чувство останется с тобой на долгое-долгое время. Только не превращайся, пожалуйста, в одну из этих богатеньких сучек. Я серьезно! Мне кажется, ты станешь актрисой или знаменитым видеопродюсером. Ты у нас та еще штучка… Не пойми меня неправильно, сестренка: мне нравится твоя уверенность в себе, и я надеюсь, что моя дочурка пойдет в тебя. Главное – не заносись и остерегайся звездной болезни. Надеюсь, ты будешь писать мне и держать меня в курсе. А когда твои фильмы выйдут на экран, я тоже буду их смотреть.

Мама! Что бы там ни говорили, тебе не в чем раскаиваться. Ты вырастила нас. Все, что я дам своему ребенку, это от тебя. Моей девочке со мной ничего не угрожает. Я буду замечательной мамой. Такой же, как моя мама.

Я люблю вас всех бесконечно и вечно. Живите счастливо! Я тоже буду жить, хоть и не на Земле…

Ваша падающая звезда Хэт.

6. Софи

Софи почти уже дошла до стены, когда погас свет. Она глядела вверх, на свод, в то время как Мелисанда терлась о ее ноги, пронзительным мяуканьем жалуясь на весь этот бардак.

Тьма была внезапной и почти кромешной. Громадная пещера наполнилась возгласами, всхлипами и воплями. Софи поставила корзинку и присела на корточки, пытаясь нащупать Мелисанду, которая скребла когтями пол где-то рядом. Кошка зашипела у нее под рукой. Зажженная спичка рассыпала кругом искорки и осветила на мгновение три ошеломленных черно-белых лица. По всему залу вспыхивали огоньки быстро гаснувших спичек. “А вдруг покрытие пола загорится?” – испуганно подумала Софи. Похоже, кто-то рядом решил это проверить и бросил на пол спичку. Та зашипела и погасла, оставив лишь тонкую струйку дыма. Софи судорожно вздохнула, с облегчением чувствуя под рукой тепло Мелисанды. Сердце билось как бешеное от инстинктивного страха темноты – и осознанного страха неизвестности.

У противоположной стены пещеры кто-то разжег костер, бросая в него одежду и бумаги. Темные фигуры людей устремились к свету.

Мелисанда повернула голову. Ее глаза слабо мерцали во тьме, которая, как и свет, казалось, исходила от всей поверхности стен.

– Давай-ка найдем местечко поудобнее! – шепнула ей Софи.

В крови бушевал адреналин, и рюкзак с корзинкой показались Софи тяжелее обычного. Но она продолжала идти. Стены были почти неразличимы, так что остановилась она скорее не потому, что что-то увидела, а повинуясь чутью и причмокиванию Мелисанды, которая лакала водичку. Эх, не напоила бедную кошку, пока было светло!.. Софи подставила к стене ладонь и выпила, решив разделить судьбу Мелисанды. У воды оказался странноватый вкус – выхолощенный, как у дистиллята в колбе.

– Прости, Мел, – пробормотала Софи. Светлое пятнышко во тьме довольно заурчало.

Софи нашла сухое незанятое место и попыталась было сунуть кошку в корзинку, но Мелисанда вопила как резаная, пока Софи не отпустила ее.

– Только осторожнее, черт побери! – прошептала она, глядя вслед Мелисанде, как призрак растворившейся во тьме.

Здесь, в чужеродных сумерках, по крайней мере было тихо. Вспомнились сумерки на пристани озера Листер. Свет из кают на воде. Звуки голосов, раздающихся с крыльца и из открытых окон за спиной. Мерцание светлячков в густой темноте под елками. Ощущение прохладного воздуха на голой коже. Поцелуи согретой солнцем воды на ногах. Жужжание невидимых во тьме москитов.

Сейчас Софи поражала ее тогдашнее долготерпение, даже зимой, вдали от озера Листер, когда время отмерялось другими вехами – ожиданием дней рождения, учебой и оценками, телефонными звонками. Она успела испытать томительную скуку взрослости, зря потерянного времени, потому что это было ее время – и она имела право его терять. Она была достаточно взрослой, чтобы забыть смерть дедушки; она была достаточно поглощена собой, чтобы ее встревожил печальный уход тетушки и безумные, ничего не понимающие глаза дяди. Даже когда она узнала название – наследственное слабоумие Альцгеймера – и впервые услышала о том, как эта болезнь передается по наследству, Софи оценила свои шансы со всей самонадеянностью юности: раз заболевают двое из четырех, то есть шансы – пятьдесят на пятьдесят, значит, мама заболеть не должна. Она была младшей дочерью младшей дочери, избалованной, обласканной, окруженной вниманием и заботой, взлелеянной в золотом коконе семьи. Разве ей могло грозить какое-то несчастье? Из мрака вынырнула Мелисанда, потерлась о ноги Софи, тыкаясь носом в рюкзак и громко урча. Софи послушно обшарила рюкзак, отложив в сторону ненужный фонарь и упаковку спичек, которые следовало оставить на крайний случай, нашла миску, перочинный нож и пакетик с кормом, вспорола пакетик ножом и вывалила содержимое в миску. Мелисанда недовольно зашипела, услышав шуршание.

– Вот будешь сама носить рюкзак, тогда и привередничай, – сказала ей Софи.

Она налила кошке воды – земной воды – и сама выпила немного. Потом прилегла, облокотившись, и подумала о москитах и светлячках, которые умирали еще до наступления осени. Она вспомнила, как сиживала летними ночами и про себя перечисляла всех, кого она переживет. Они ведь не сетовали на краткость жизни – так и она не будет. Мысли о скоротечности бытия, о насекомых, средневековых крестьянах и королях утешали ее и примиряли с действительностью.

В то лето, когда матери поставили диагноз и она была слишком удручена, чтобы поддерживать семейные традиции или фамильный героизм, Софи сама надраила серебро и накрыла стол. Она вытащила все поваренные книги и попыталась воссоздать то, что создавала все эти годы ее мать. Золотой уголок, где у всех всегда полно времени.

Ирония заключалась в том, что именно за накрытым столом ее предала подруга. Рэйчел, самый близкий человек в мединституте, которую Софи сама познакомила со старшим из своих двух братьев. Рэйчел, которая, по мнению Софи, должна была понять ее лучше всех. Рэйчел, которая на празднике солнцеворота сделала то, чего она, Софи, решила не делать: принялась обсуждать их генетическую судьбу. Она разглагольствовала о том, как генетические дефекты передаются из поколения в поколение; с горячностью рассуждала о том, как выгодно для науки и человечества обследование еще одной семьи с такой распространенной формой слабоумия, – а потом с сияющим видом заявила, что не стала бы рожать детей от любимого человека, если бы эти дети рисковали потерять в зрелом возрасте рассудок. И таким образом разделила семью Софи на обреченных и спасенных.

У Рэйчел и Кейта, брата Софи, было уже трое детей, которых Рэйчел героически растила одна, в то время как Кейт подвергался разным программам детоксикации. Результаты анализов подтвердили, что у него нет мутированных генов, и перспектива прожить семь десятков лет сломила его, чего не удавалось сделать перспективе ранней смерти. Рэйчел и Софи не разговаривали с тех самых пор, когда Кейт впервые отказался приехать на праздник солнцеворота. “Скукотища!” – заявил он. Голос Кейта, говорящего словами Рэйчел.

Софи услышала шепот во тьме. Несколько голосов спорили еле слышно: “…я ее запросто пришью, вот увидишь!” Мелисанда заворчала, прижимаясь к траве; Софи подхватила кошку, нащупала другой рукой корзинку и сунула ее туда. От напряженных усилий разглядеть невидимое по телу пробежала дрожь. Софи слегка задыхалась, почти физически ощущая крик, застрявший в горле. Кого звать на помощь в этой кромешной тьме? Она нашарила перочинный нож и открыла его.

Огонек зажигалки яркой точкой вспыхнул во мраке – ближе, чем ожидала Софи. Он осветил бледное, заостренное тьмой лицо и ряд гвоздиков в ушах.

– Мы жрать хотим, – нагло заявил парень. Из тьмы за его спиной раздался угодливый девичий смешок. – У вас есть жратва. Дайте нам немного.

– Отстаньте от меня!

Смутные очертания лица придвинулись ближе.

– Дай нам что-нибудь – и мы от тебя отстанем. Он щелкнул пальцами под носом у Софи.

Не думая ни минуты, не колеблясь, Софи взмахнула ножом, пропоров нападавшему рукав и руку. Парень взвизгнул и отшатнулся; зажигалка ударилась о колено Софи и упала на зеленый пол.

– Ты что, охренела?!

Она чуть было не рассмеялась – и над ним, и над невообразимой дикостью только что сделанного.

– Ты угрожал мне!

Друзья столпились над раненым, поднося зажигалки к его лицу и руке, которая сжимала рукав. Между пальцев сочились струйки крови. Рана в общем-то пустяковая, наметанным глазом определила Софи.

– Я так и знала, дурацкий прикол! – взорвалась девица. – Какого черта мы сюда приперлись?

К ним приблизились несколько фигур.

– А пошли вы! – заявил один из юнцов, но вся шайка начала понемногу отступать от Софи в сторону.

– Доктор! – раздался голос санитарки. – Если хотите, пойдемте с нами. Там вы не будете в одиночестве.

Софи схватила нож и миску и, впопыхах проливая воду и роняя сухой корм, сунула их в рюкзак. Ее трясло. Это из-за удара ножом, подумала она. Удара без раздумий и колебаний. Мысли о Рэйчел и о том, что эта дура сделала ради своей собственнической любви, довели ее до бешенства – и как только появился повод излить накопившуюся злость, Софи схватилась за нож. Теперь ей было ужасно плохо.

– А мы как же? – раздался из мрака дрожащий девичий голос.

– Сегодня останетесь здесь, – ответил ей один из подошедших с отчетливым и резким восточноевропейским акцентом. – А завтра видно будет.

– Она его порезала!

Софи, пошатываясь, зашагала вперед, подальше от неудачливых грабителей, и вздрогнула, почувствовав, как кто-то к ней приблизился.

– Все в порядке, – раздался голос санитарки. – Это Адриен ла Флер. Мы с вами уже встречались. Идите за Стивеном, у него глаза, как у пантеры. Сейчас безопаснее держаться вместе – по крайней мере пока все не утрясется.

– Утром, – сказал голос с акцентом.

Во тьме то тут, то там вспыхивали слабые огоньки. Кое-где горели небольшие костры. Тишину прорезали оклики людей, искавших друг друга, резкие вопли или рыдания, тихие разговоры и стоны, которые тут же смолкали, придавленные тьмой и необычностью обстановки. Где-то вдали пьяные голоса распевали походную песню с множеством куплетов. Софи сосредоточилась на ходьбе, стараясь не спотыкаться под бременем рюкзака и сжимая корзинку с ее живым и беспокойным грузом.

Увидев призрачное свечение во тьме, Софи подумала, что это галлюцинация. Но нет, перед ней был импровизированный указательный знак – флюоресцирующие детские наклейки, налепленные на шест и образовавшие что-то вроде тотемного столба.

– Кто это? – спросил голос.

– Не зажигайте лампу, – отозвался Стивен. – Вы мне глаза попортите. Вот, привел еще одну заблудшую овечку.

Остальные задержались возле тотемного столба, а Стивен проводил Софи, лавируя между спящими вповалку телами. Очевидно, подумалось Софи, это остатки толпы, привлеченной смертью; покойник наверняка лежит где-то рядом. Стивен заверил ее, что здесь ей будет хорошо, и оставил устраиваться на ночлег. Мелисанда яростно царапала стенки корзинки. Люди вокруг начали недовольно ворчать. Софи сдалась, подняла дверцу и выпустила Мелисанду.

Позже кошка разбудила Софи, тыкаясь в нее носом и влажными от стенных водопадов лапами, пока хозяйка не повернулась и не легла на спину. Мелисанда привычно устроилась у нее на груди, и Софи вновь уснула, убаюканная нежным урчанием.

7. Морган

Он не помнил, когда закрыл свой блокнот, сбросил его с колен, а пиджак – с плеч и улегся на зеленое покрытие, смежив усталые веки. Большинство членов отряда уже спали – в пещере или около выхода, не считая четырех часовых. Как выразился Акиле Рахо, такой охране могли бы позавидовать монашки в монастыре.

Как ни странно, Моргану приснилась Земля. Он сидел у компьютера в своей лаборатории. Он знал, что это его лаборатория, хотя все помещение скрывалось в белом тумане. На экране змейками извивался, раскручиваясь и скручиваясь в кольца, шестиугольник из ярко-синих линий. Внизу было что-то написано, но ни текст, ни клавиатура не были английскими и вообще не походили ни на один земной язык. Морган пытался нащупать пальцами знакомые клавиши, однако не мог их найти. А синие линии все извивались на экране – и он должен был закрыть эту программу.

“Счастливчик Кекуле! – подумал Морган, проснувшись и вспомнив загадочную картинку на экране. – Приснились змеи – а наутро открыл формулу бензола”.

– Вот черт! – пробормотал он вслух, ощущая знакомую боль в правом глазу.

Нащупал в кармане брошенного на рюкзак пиджака бутылочку имитрекса и проглотил одну капсулу, не запивая водой.

– Что с вами, проф? – тихо спросил Эй Джи.

– Мигрень, – коротко откликнулся Морган.

Эй Джи ответил еще более кратким кивком. Перед отлетом, несмотря на то что он по восемнадцать часов в день проводил на совещаниях, Эй Джи нашел время, чтобы поговорить с Морганом о его нечастых, однако сильных мигренях. Морган боялся этого разговора, считая его прелюдией к исключению из списка кандидатов. Что вы будете делать, если у вас кончатся лекарства? “Наверное, вам придется меня пристрелить”, – ответил Морган, и это была шутка лишь наполовину. Эй Джи ее не поддержал и совершенно серьезно посоветовал Моргану взять с собой запас на десять лет. “Не исключено, что мы улетим надолго”, – с бесстрастным видом заявил сержант.

У него, как и у остальных членов отряда, была незаурядная способность все раскладывать по полочкам. Вызвавшиеся добровольцами в самое длительное и странное из всех путешествий в истории человечества, они, казалось, верили в одно из двух: либо они вернутся с победой, либо не вернутся вовсе. Все они были холостые, хотя у некоторых были подруги, а у одного или двоих – дети. Морган как-то случайно услышал, как они строят планы на будущее, на ближайший год и на случай смерти одновременно. Обсуждали, как отметить следующий день рождения ребенка и когда пропавшие без вести признаются умершими по закону. Сам Морган полностью перечеркнул свою жизнь: уволился с работы, продал машину (небольшая потеря; только волшебник или помешанный на машинах юнец мог бы проездить на ней еще зиму) и отдал всю одежду, которую не взял с собой, в благотворительное общество. Книги, записи музыки и диски с компьютерными программами он переслал своей племяннице Хэтэуэй, хотя и не представлял себе, зачем они ей. Единственный предмет, по которому она успевала, было рисование. Сестра Моргана говорила, что учителя поражаются тому, с какой яростью девочка отстаивает свою самобытность и внутренний мир. Впрочем, у племянницы Моргана была еще одна страсть – к космическим исследованиям, и он всячески поощрял ее, “Черт бы побрал эту девчонку! – в приступе жалости к себе подумал Морган. – Надо же было ей забеременеть так некстати! Могла бы отправиться со мной…”

Он на минутку представил себе, блаженно улыбаясь – несмотря на иголочку, покалывавшую глазное яблоко, – как Хэтэуэй снова ставит его в тупик элементарными и вроде бы такими естественными вопросами, которые доводили до белого каления учителей. И которые не раз подсказывали Моргану решение технических проблем, мучивших его до одурения. Но он не имел права желать, чтобы семнадцатилетняя девочка, даже не будь она беременна, отправилась с ним в это путешествие в один конец.

Однако, хотя Морган и предполагал, что не вернется, он не оставил никаких распоряжений на случай смерти. Вот разница между ним и остальными членами команды. Они были совершенно уверены – Морган полагал, что эту уверенность им вдолбили, – что их невозвращение означает смерть. Если они не сумеют вернуться домой – значит они погибли здесь, на вражеской территории.

В пещере бесшумно возник часовой и о чем-то пошептался с Эй Джи – судя по голосу, Эдвард Иллес. Поскольку часы у всех стояли, Иллес, получив указания от Эй Джи, начал будить смену. Люди заворочались, недовольно заворчали, кто-то пнул Иллеса в ребра ногой. Потом кто-то слишком близко прошел мимо Моргана с лампой, и иголка в глазнице раскалилась добела. Он накрыл лицо полой пиджака. Соприкосновение с материалом было болезненным для кожи – побочный эффект лекарства.

Тьма и тишина почти оглушали. Так же тихо было, пожалуй, только в горах, куда Морган ездил в отпуск с коллегами по лаборатории из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Там они подвыпили, и эхо пьяных разговоров еще долго раздавалось у Моргана в ушах вместе с отдаленным колокольным перезвоном. Но даже в горах было слышно поскрипывание бревенчатых полов, ветви деревьев шелестели на ветру, на крышу то и дело со стуком падали сосновые шишки… Здесь тишина была абсолютной.

Моргана разбудил свет, проникший через ткань пиджака. Он по привычке сощурился, однако от боли осталось лишь воспоминание. Имитрекс сотворил свое обычное чудо. Тем не менее Морган нащупал солнечные очки-, надел их и только тогда сел, кивнув Эй Джи, пристально смотревшему на него оценивающим взглядом.

Старший инженер Кент Хьюс провел рукой по заросшему щетиной подбородку.

– Долгая была ночка!

Главврач принялся подшучивать над Хьюсом, предлагая использовать его щетину в качестве часов. Морган сел по-турецки и принялся слушать их пикировку. Его способность к адаптации была основана на смекалке, умении наблюдать и поступать как другие. Он не хотел нарушать какие-либо неписаные законы.

Из пещеры выходили по двое, с бритвами в руках. Моргана сопровождали Раф Техада и младший инженер Борис Дюраскович. Моргану безумно хотелось остаться одному и спокойно побриться лезвием, которое ему одолжил Эй Джи, – электробритвы, естественно, не работали. Он дважды порезался. Техада нахмурился и протянул тюбик с антисептической мазью.

Когда они вернулись, Эй Джи, капитан и сержант-системщик Андре Бхакта стояли, склонив друг к другу головы, и что-то тихо обсуждали.

– Собирайтесь поскорее, проф, – шепнул Техада. – У нашего капитана всего две команды: “Стой!” и “Вперед!” И когда он командует “Вперед!” – мы идем.

Морган поднял свой пиджак, и из кармана выскользнул пластиковый пакетик. Сначала Морган решил, что он пустой, но потом до него дошло, что пакетик выпал из правого, незастегнутого кармана, куда он вчера положил образец. Подняв пакетик, Морган увидел, что он не пуст. Там была маленькая горсточка серой пыли, похожей на вулканический пепел. Морган потер ее между пальцами через пакет. Отрезанный вчера от зеленого покрытия кусочек превратился в пыль. Здравый смысл – и вовремя пришедшие на память наставления инструктора из химической лаборатории – удержали Моргана от желания открыть пакетик и понюхать пыль.

– Что-то случилось, проф? – внезапно насторожился Эй Джи.

– Нет, но… – Морган протянул ему пакетик. – Это образец покрытия, который я взял вчера.

Эй Джи передал его капитану. Пакетик прошел через руки Бхакты, Техады, Хьюса и Пьетта, который заметил: “Очень похоже на наши чипы”, и в конце концов вернулся к Моргану без дальнейших комментариев. Он ученый – ему и решать проблему.

– Ладно, ребята, – выпрямившись, сказал Эй Джи, – пойдем и посмотрим, что к чему. Разведаем обстановку, начнем составлять карту местности. Если вы заметите что-нибудь такое, что, по-вашему, должен видеть проф – позовите его. Затем его сюда и взяли.

– Что не за умение обращаться с холодным оружием – это точно, – тихо съязвил Акиле Рахо.

8. Хэтэуэй

Дорогая мама и все остальные!

Здесь просто потрясающе. Только не воображайте себе блестящие панели и кнопки. Все, что я пока видела, это пещеры и туннели. Стены светло-серые, похожие на камень, но не такие холодные; если приглядеться, видны разные кристаллики и прожилки. Наверху они светятся. Воздух наполнен сиянием, а вода бежит себе вниз, как водный занавес.

То, что случилось на берегу, было очень странно. Я совершенно не помню, как сюда попала. Я собрала манатки, выскользнула за дверь и пошла по ступенькам на пляж – вы все смотрели в это время телек. Может, я даже радовалась немного нашей ссоре, потому что вы думали, будто я дуюсь. Но я начала эту ссору не нарочно, честное слово! Просто слово за слово – и пошло-поехало… Короче, на пляже все было похоже на ожидание фейерверка. Собралась большая толпа, однако почти все молчали и напряженно ждали, что будет: то ли их сейчас напугают, то ли из-за кустов выскочат люди и, помирая со смеху, скажут: “Классно мы вас разыграли, придурки!” Я не хотела ни с кем разговаривать – смотрела на море и считала минуты до полуночи.

И вот тогда произошла странная вещь. Я увидела над водой что-то темное, хотя никто вроде к берегу не подлетал и не подплывал. Люди вдруг закричали и побежали прочь, словно это не они только что томились от нетерпения и жаждали хоть что-нибудь увидеть. Меня сбили с ног, и я упала на песок. Помню только, как попыталась встать. А потом, в точности как пишут в книгах, я очутилась здесь.

(Я все думаю о наших следах на песке – как солнце взойдет и наполнит их тенью. Как море смоет их. Как люди, которые остались, будут ходить по ним, пока не затопчут. А мы никогда не вернемся, чтобы снова оставить там наши следы…)

Я не видела пока ни одного инопланетянина, зато людей здесь тысячи и тысячи. Все думали, что кто-то поприветствует нас и скажет, что нам делать. Но мы так и бродим тут одни, словно первый день в школе. Все смотрят друг на друга и думают, стоит знакомиться или нет. Несколько женщин с серебряными значками были ужасно обеспокоены тем, что я одна, и хотели, чтобы я присоединилась к их группе. Я изобразила лучезарную улыбку и сказала, что моя мать и мои сестры просто отошли и осматривают пещеру. Но эти тетки от меня не отставали; пришлось помахать рукой – якобы родным в пещере – и сделать ноги.

Я обошла всю пещеру, в которой мы оказались вначале, вдоль и поперек. По форме она похожа на плоскую чашу. Потом я увидела туннель, достаточно высокий для того, чтобы можно было идти в полный рост, и он привел меня в другую пещеру, а за ней оказалась маленькая пещерка с деревьями не выше меня ростом. Ноги у меня жутко гудели, а желудок сводили спазмы, и мне необходимо было опорожниться, поэтому я присела прямо под этими деревьями. Да, место тут необычное, но, похоже, инопланетяне старались, чтобы мы чувствовали себя как дома. Я не верю, что они съедят нас или отложат в нас яйца. Они так старались сделать это место приятным для нас… Хотя у них очень странные представления о гостеприимстве.

Потом я села и закончила мое прощальное письмо. Только я начала писать это, как вдруг погас свет – точно как в той пьесе про двух чудиков, которую мы смотрели. Я знаю, что это классика, но там действительно слонялись двое бомжей, которые все ждали парня, а он так и не пришел. А роды во время похоронной речи… Вообще жуть какая-то! Сразу видно, что пьесу написал мужик. Женщине никогда бы в голову не пришло объединить рождение ребенка с могилами. Я, например, хочу оградить своего ребенка от могил, от смерти, от всего плохого. Может, инопланетяне тоже ее видели (пьесу), потому что свет погас в один момент. Я даже подумала, что сейчас на веревочке спустят луну. Стало очень тихо, слышно было только, как люди продираются между деревьев. Фонари ни у кого не работают. Они (люди, а не деревья – здесь все-таки не настолько странно) в конце концов ушли, чему я очень обрадовалась и улеглась спать. Поскольку в первом письме я сказала правду про вас, напишу вам правду и про себя. Среди ночи я проснулась совершенно потерянной. Я лежала во тьме на странной пружинящей зеленой подстилке под странными карликовыми деревьями. В космосе, за тысячи километров от Земли, совершенно одна, если не считать ребенка. Я так вдруг затосковала по нашему дрянному домишке в Скунсовом переулке, с забранными кверху розовыми занавесками, с ободранным красным ковром и вечной вонью… Наверное, парень, который жил там до нас, держал не кошку, а кугуара. Или же он был оборотнем. Но когда я просыпалась ночью, я слышала, как сопит во сне малышка Джой, как громко, по-мужски храпит Дэйв и как скрипит зубами Пета. У меня никогда не было своей комнаты. Не знаю, долго ли я ревела – вернее, тихо обливалась слезами, потому что старалась, чтобы меня не услышали. Но в конце концов я выплакала все слезы и снова заснула.

Мне кажется, ночь длилась дольше, чем на Земле. Когда я проснулась, я просто знала, что уже день. Я лежала и думала, что же будет, если свет так больше и не загорится. Сжевала пару батончиков гранолы, чтобы заглушить тишину. Все вокруг, затаив дыхание, гадали, что будет, если свет так и не загорится – и кто первым заорет. Как вдруг – раз! – свет зажегся, и люди радостно загалдели под деревцами.

Я еще не написала вам о том, какое благоговейное чувство я испытала, впервые очутившись здесь. Я вспомнила всех первооткрывателей – Колумба, Веспуччи, Кука и моего героя Магеллана. Я не могу объяснить, почему он мой герой. Я уверена: окажись мы друг напротив друга на сиденьях в автобусе, я бы сразу его возненавидела. Он был ортодоксальным католиком, а у меня аллергия на все эти “во имя Отца, и Сына…”. Но он действительно верил в свои видения! Знаю, знаю: неправильно восхищаться такими людьми – они могут представлять угрозу для окружающих. Ну да ладно… Я просто хотела сказать, что я стояла, смотрела в одну из пещер и думала об этих парнях. Что у них было? Утлое суденышко, шторм, цинга, бунт на корабле, лихорадка, драки и червивые галеты. Я стояла и думала, какая же я счастливая. Я и глазом не успела моргнуть, как оказалась тут, и тело мое полно сил, а душа – радости. Это очень трудно передать словами. Когда я найду себе местечко и устроюсь, я вытащу краски и постараюсь нарисовать все увиденное. Может, я пока не знаю, что ищу, но когда я найду это, то обязательно узнаю. Это будет место, которое мне захочется сделать моим. Скорее всего я подыщу себе что-нибудь наверху, в одной из стенных пещер. Когда смотришь на них, видно, что они внутри темно-зеленые, потому что там полно растительности. Не то чтобы мне не хотелось быть с людьми – просто я стараюсь быть разборчивой. Когда я найду людей, с которыми захочу быть вместе, я приглашу их к себе. А пока мне лучше побыть одной.

9. Софи

Софи прикрыла глаза рукой, инстинктивно защищаясь от света, от темных и холодных зимних пробуждений в школе, от беспощадных срочных вызовов в дежурном отделении “Скорой помощи”, от проказ озорных братьев. И тут вспомнила…

Мелисанда мяукала и терлась головой о рюкзак. Щурясь от внезапного света, такого же яркого, как вчера “днем”, Софи села, глядя на шевелящиеся кругом тела – тела в спальных мешках, под одеялами, на одеялах и без одеял, просто на голом зеленом покрытии. И еще одно тело неподалеку, которое никакой свет уже не в силах пробудить, – покрытый одеялом труп мужчины, умершего сразу после прибытия.

Жена покойного Виктория сидела, сгорбившись, на чемодане в головах мужа, поджав под себя ноги. Она просто посмотрела вниз, когда зажегся свет, еле заметно кивнула и снова застыла в прежней позе.

Некоторые уже стояли: молодая медсестра Адриен, ее спутник – рыжеватый, привлекательный, но все время внутренне напряженный мужчина, который помогал ей считать; коренастый человек средних лет с изможденным, резко очерченным славянским лицом и высокий светловолосый мужчина в белой сатиновой рубашке, живо жестикулировавший при разговоре. Медсестра была поглощена беседой со вторым и третьим мужчиной; рыжеватый испуганно отпрянул в сторону, когда мимо него прошла женщина, завернутая в одеяло. Его – или ее – движение вывело коренастого мужчину из задумчивости. Он поглядел вокруг, на людей, которые бесцельно бродили кто куда, и гаркнул:

– Эй! Писайте подальше от воды!

Софи узнала голос одного из своих ночных спасителей со славянским акцентом. Несколько женщин вздрогнули; двое мужчин не обратили на окрик внимания. Славянин отошел от своих собеседников и принялся вправлять непокорным мозги. Прогнав их к небольшому углублению подальше от стен, он затем пошел по кругу, подгоняя тех, кто не хотел шевелиться, и сорвал одеяло с какой-то женщины, сидевшей на корточках. Она заорала на него; он ответил ей тем же. Все кругом, раскрыв рты, завороженно смотрели на эту сцену. Женщина натянула джинсы, на ощупь застегивая молнию и ни на миг не прекращая ругаться. Высокая, всего на пару дюймов ниже своего соперника, она раскраснелась от смущения и ярости.

– У вас там труп гниет, мать твою! – заявила женщина, взмахнув рукой.

– Не будь я вынужден бороться с вашими дурными привычками, я уже убрал бы его.

Люди начали собирать пожитки. Славянин обернулся к ним:

– Идите отсюда! И если из-за вашей беспечности здесь начнется эпидемия тифа или холеры, не жалуйтесь мне потом!

– Уймись, Арпад, – сказал светловолосый в сатиновой рубашке.

Женщина прошла мимо Арпада, так закинув одеяло на плечо, что оно хлестнуло его по лицу, а потом начала собирать свои вещи, прошипев:

– На Земле я бы засудила этого гада!

Другие женщины сочувственно кивали, поддакивая ей, один из двоих мужчин никак не проявил свои чувства, а второй выдавил неловкую улыбку. Однако все они собрали свои пожитки и поплелись за ней.

– “Этого гада”, – с выраженным французским акцентом повторил мужчина в белой рубашке. – Я семь лет с ним проработал и могу с ней согласиться. Он и правда гад.

Арпад ухмыльнулся, явно польщенный.

– Этот гад пятнадцать лет организовывал лагеря для беженцев в Европе и Африке. – Мужчина в белой рубашке сделал паузу, оглядев свою аудиторию и убедившись, что люди внимательно слушают его. – Возможно, инопланетяне наконец появятся и пригласят нас в комнаты для гостей. А может быть, и нет. Может, мы уже находимся в комнатах для гостей. Вы когда-нибудь видели больных холерой? А тифом? Вы когда-нибудь болели дизентерией? Или гепатитом? Все эти болезни – плюс еще целый список – передаются фекально-оральным путем. Надеюсь, вы догадываетесь, что это значит. Достаточно заболеть одному… Я на вашем месте не стал бы рассчитывать на то, что инопланетяне будут спасать нас, если мы свалимся из-за собственной неряшливости!

Еще одна группка людей направилась прочь из лагеря, пряча от светловолосого глаза. Он пожал плечами и продолжил убеждать остальных; затем они принялись возводить строения из ширм, простыней и лагерных палаток.

Софи, чей мочевой пузырь наполнился, однако не настолько, чтобы нельзя было терпеть, решила, что и без нее вполне обойдутся.

В лагере, на пологом днище огромной чаши, осталось еще человек восемьдесят. У стен народу было гораздо больше. Люди сидели и лежали на зеленом полу. Некоторые уже встали и ходили, в основном поодиночке или парами. Примерно в километре от стен пол возвышался, образуя неровный горный массив из светлого “камня”, очень похожего на материал, из которого были сделаны сами стены, однако не излучавшего свет. При этом слегка туманном освещении его силуэт казался Софи руинами замка.

Голос мужчины в белой рубашке прервал ее размышления.

– Вас зовут Софи, если не ошибаюсь? – Он выговорил ее имя с французским произношением. – А меня – Доминик Пелтье. Вы врач, насколько я понимаю.

Рядом он выглядел старше, чем она думала вначале. Загар состарил его белую кожу и углубил морщинки вокруг глаз и возле рта, превратив их в резкие складки, но когда он улыбался, его длинное лицо было не лишено привлекательности.

– Да, – ответила Софи. – Только предупреждаю сразу: я изучала патологию, а в последние пять-шесть лет занималась в основном наукой. Если вам нужен врач, лучше поищите санитаров, врачей “скорой помощи” или сельских докторов.

– Никогда не знаешь, кто может пригодиться, – сказал Доминик, аккуратно записывая что-то в карманном дневнике, испещренном записями по-французски.

Лагерь поразительно быстро обретал форму. Наверху, где вода сочилась вдоль стен на зеленый пол, устанавливали водосборники; в нижнем углу оборудовали отхожее место. Из щитов и палаток уже построили три кабинки, хотя они слегка покачивались, поскольку зеленое покрытие было недостаточно глубоким и твердым, чтобы служить надежной опорой. Между верхней и нижней точками лагеря валялись вещи, кое-где аккуратно сложенные, кое-где в полнейшем беспорядке. Границы лагеря были обозначены тремя посохами, воткнутыми в зеленый пол и украшенными обрывками флюоресцентных бумажек – светящимися тотемными столбами, один из которых Софи видела ночью.

Мелисанда нюхала и царапала свернутый матрас неподалеку, Софи искренне надеялась, что ее соседи не страдают аллергией или инстинктивной неприязнью к кошкам, но на всякий случай поманила Мелисанду к себе, привлекая ее шелестом сыплющихся в миску кусочков сухого корма,

К Софи, обогнув спальный мешок, подошла женщина с горсткой ярко-зеленых ленточек в руке и с очень серьезным выражением лица начала пристегивать одну из них к свитеру Софи. Та отшатнулась.

– Извините! – искренне произнесла женщина. – Вы должны ее пристегнуть, чтобы мы знали, кому можно здесь находиться. – И, глядя на непонимающее лицо Софи, добавила: – Мы не хотим, чтобы все наше имущество разграбили только потому, что мы не знаем, кто должен здесь быть, а кто нет. Кстати, нам не помешает как-то наладить распределение продуктов.

Она нахмурилась, словно ожидая возражений, затем, когда их не последовало, снова потянулась к груди Софи с лоскутком и булавкой. Софи не сопротивлялась.

– Хорошо, когда рядом есть люди, способные что-то организовать, – сказала на прощание женщина, отправляясь на поиски очередной жертвы.

– Софи! – позвал Доминик, махнув рукой.

Он вместе с рыжеватым мужчиной стоял у трупа под покрывалом. Над умершим склонилась медсестра с бледным, несмотря на привычку, лицом.

Софи направилась к ним, но не успела она подойти, как дочь покойника посмотрела под покрывало и взвизгнула. Ее вопль, пронзительный и тонкий, прорезал тишину. Люди прекратили работать. Те, кто стоял поближе, не отводили от покойного глаз. Кого-то тошнило. Молодая женщина рыдала, распростершись на полу. Жена покойного с безжизненным лицом смотрела в точку на полу между дочерью своего мужа и трупом.

Софи услышала сзади голос Арпада:

– Вы что – овцы? Бе-е, бе-е, бе-е! Одна заблеяла – и все за ней…

– Погоди минутку, – прошептал Доминик.

Мужчина и женщина подняли рыдающую девушку и увели ее.

Жена подняла голову и смерила зевак холодным презрительным взором, заглянув каждому по очереди в глаза.

– Чего вы уставились? – хрипло спросила она.

Зрители разошлись, за исключением четырех крепких мужчин, которые остались стоять у трупа, как часовые. И лишь тогда Доминик позволил жене покойного снять покрывало.

Он лежал, завернутый во второй саван из бледно-зеленых волокон, похожих на молодую поросль субстанции, покрывавшей пол. Тело словно покоилось в коконе. Софи долго смотрела на него, потом оглянулась вокруг и заметила женщину с ярко-зелеными ленточками, которые вывалились из ее разжатых пальцев.

– Вы знаете, где мой рюкзак. Вы не могли бы принести мне его?

В ожидании инструментов Софи внимательно вгляделась в кокон, рассматривая тонкие волоконца там, где они врастали в зеленое покрытие или вырастали из него. Они разветвлялись и переплетались так, что было не понять, какой они длины и много ли их – или же это одна скрученная нить. Черты умершего полностью скрывались под этой вуалью. Может, волокна вросли в мертвую плоть, а не просто окутали ее?

Посыльная вернулась с рюкзаком Софи. Та порылась в инструментах и лекарствах, которые взяла с собой, – порылась скорее для вида, чем по необходимости, – и нашла пачку стерильных перчаток. Надела перчатку, тронула рукой кокон… и тут вспомнила о жене покойного.

– Можно?

Женщина кивнула, напряженно глядя вниз. Софи легко провела рукой по кокону, затем нажала посильнее, стараясь разделить пальцами волокна. Ничего не вышло. Она достала скальпель и, взглядом попросив разрешения, разрезала кокон, обнажив кожу одной руки покойного, которая лежала на груди, покрытая зеленым пушком.

Софи нагнулась и попыталась осторожно соскрести скальпелем пушок. Но она его только сбрила. Пушок то ли врос в кожу, то ли пророс сквозь нее.

– Не надо… больше, – сказала Виктория, с трудом выговаривая слова.

Софи кивнула и, отложив скальпель, нажала рукой на живот покойного: твердый, без признаков газовых скоплений – хотя для этого в любом случае слишком рано. Софи просунула руки под спину трупа, снова взяв скальпель, чтобы попытаться отрезать волокна снизу и определить, завернут ли покойный в кокон или же волокна проросли через все тело. Ей удалось нащупать между полом и спиной волокна длиной в пару сантиметров, но все они прочно вросли в зеленый пол, так что отделить от него серый кокон не было никакой возможности. Софи убрала скальпель.

– Если вы собирались его перенести, лучше откажитесь от этой мысли. Он прочно прирос к полу.

Она накрыла лицо умершего одеялом и по привычке оглянулась, ища взглядом иглу и мусорное ведро для биологических отходов. Затем, печально улыбнувшись, сунула скальпель обратно в пакет и, аккуратно сняв перчатки, положила их рядом. Как правило, она их выбрасывала, но здесь, похоже, другие взять будет неоткуда.

– Что с ним? – севшим голосом спросила Виктория.

– Я думаю, – начала Софи, – хотя это всего лишь догадка… – Виктория хмуро глянула на нее, раздраженная уклончивостью. – Мне кажется, его тело поглощает эта зеленая субстанция.

– Ему бы это понравилось, – тихо сказала жена покойного и, заметив, как ошеломленно смотрят на нее стоящие вокруг люди, добавила: – Ну да… Вы же его не знали. Он эколог. – Слезы струились по ее лицу, как вода по стенам. Она была совершенно убита горем. – Простите, если вы планировали иначе, но это его могила. Мы оставим его здесь. А сейчас я хотела бы уйти куда-нибудь ненадолго…

Медсестра вышла вперед, взяла ее за руку и повела мимо часовых. Виктория послушно пошла следом, на секунду нерешительно остановившись лишь тогда, когда поняла, что ее ведут к падчерице.

– Это какой-то грибок? – спросил Стивен, тот самый рыжеватый мужчина. Взгляд у него был живой и игривый, а улыбка – и вызывающая, и заискивающая одновременно, словно он очень хотел понравиться.

Софи не стала ему подыгрывать. У нее было очень развито чутье на психическую нестабильность.

Вернувшаяся ла Флер подхватила нить разговора:

– Интересно, глубоко ли проникли эти волокна? И растут ли они вверх или вниз? Мы уже вдохнули бог знает сколько частиц и спор за последние сутки. Будем надеяться, что наша иммунная система справится с ними.

– Прошу вас не обсуждать эту тему так громко, вдруг кто услышит ненароком, – вмешался Доминик.

– Да, конечно, – улыбнулась ему медсестра.

– Если вы закончили, – сказал Доминик, – у меня к вам еще одна просьба. – Судя по его тону, просьба была весьма деликатной. – Пока мы не найдем источники питания, мы хотели бы организовать централизованное хранилище продуктов и установить какую-то норму. Походите, пожалуйста, вокруг и поговорите с людьми. Спросите их, согласны ли они отдать свои запасы в общее пользование.

– А если не согласны? – спросила ла Флер. – Что тогда?

Он смерил ее взглядом.

– Возможно, вы сочтете меня перестраховщиком, но не исключено, что наше выживание зависит от того, удастся ли растянуть припасы на максимально долгий срок. А кроме того, это принцип, на котором будет основано наше сообщество. Так что ответить на ваш вопрос я могу очень просто. Если они не согласятся, мы попросим их покинуть границы лагеря,

Ла Флер покачала головой.

– Извините, но я не могу этого сделать. По-моему, вы слишком спешите. Вы требуете от людей доверия, которого пока не заслужили. – Она взмахнула рукой. – Среди этой толпы есть люди, которые изначально были готовы ко всему. Это их вы должны привлечь на свою сторону, а не каких-то жалких, ни на что не годных потребителей, – заявила она, пренебрежительно глядя на Доминика.

Софи инстинктивно обернулась, почувствовав движение за спиной. Пятерка молодых юнцов в черном, три парня и две девушки, нерешительно шли к центру лагеря. У одного из парней была забинтованная рука, и Софи с ужасом узнала лица, которые она видела в свете зажигалки прошедшей ночью. Они скользнули по ней взглядами, явно не узнавая ее.

Ла Флер тоже обернулась и сказала Доминику:

– Докажите, что вы способны обуздать этих подонков, и тогда, возможно, вы получите право требовать у людей продукты.

Они собрались уходить, и тут к ним подошла женщина с ленточками. Стивен не дал ей пристегнуть ленточку себе на грудь. Он взял лоскуток ткани, пристально глядя на женщину сверху вниз стальными глазами. Когда она ушла, он просто разжал ладонь, и ленточка упала на пол.

– Я должен убраться отсюда, – сказал он ла Флер, не обращая внимания на Софи.

Эти слова прозвучали как пароль. Ла Флер ответила, помолчав немного;

– Будь осторожен.

Она пристально наблюдала за тем, как его искаженное от ярости лицо наконец немного прояснилось.

– Ты хочешь присоединиться к этой группе?

– Я подумаю.

На мгновение их взгляды скрестились, затем он поправил рюкзак, который никогда не снимал, и пошел, пробираясь сквозь толпу. Медсестра провожала его взглядом, поджав губы.

– …сторож брату моему? – пробормотала она.

– Давно знакомы? – сказала Софи.

– Полжизни, – ответила ла Флер. – Думаю, нам с вами надо заняться чем-то полезным. – Она глянула вокруг и слегка покачала головой. – Я ожидала чего угодно, только не этого. С какой стати врач, окончившая Гарвардский университет, решила бежать, присоединившись к цыганам?

Софи вьшученно улыбнулась ей.

– Вы разве не знаете? Гарвард не обеспечивает штатной работой.

Ла Флер приветливо улыбнулась в ответ.

– Собираетесь здесь остаться?

– Если найду то, что нужно для продолжения моих исследований, то останусь, – ответила Софи.

– И что вы сейчас исследуете?

– Это одна из областей медицины. Нейродегенеративные расстройства.

– Надеетесь, что инопланетяне найдут лекарство?

– Да, – коротко ответила Софи. – А вы почему решились на этот полет?

– В поисках иной жизни, наверное, – так же коротко ответила ла Флер, но Софи заметила, как она посмотрела Стивену вслед. – А еще, возможно, потому, что я сторож брату моему. – Ла Флер глянула на Софи. – Расскажите мне о своей работе. Может, я сумею помочь. – Она криво усмехнулась. – Я хотела поступить в мединститут, но у меня не было денег, да и оценки подкачали. – В голосе ее звучала горечь. – В детстве я не столько училась, сколько старалась выжить. Я даже не знала, что способна учиться, пока не поступила в вечернюю школу.

Софи разглядывала ее сдержанное и поразительно красивое лицо с яркой, но тщательно наложенной косметикой. В жилах ла Флер наверняка текла смешанная кровь, причем негритянская, а также индейская или мексиканская, смешанные с кровью белой расы, подарившей ей светло-карие глаза. Такое смешение делало девушку уязвимой для расистов всех мастей. Однако, несмотря на это, – а быть может, благодаря этому, – она была очень гордой.

– Я всегда считала, – осторожно промолвила Софи, – что наша система не давала возможности раскрыться многим талантливым людям.

– Будем надеяться, инопланетяне не повторят той же ошибки, – усмехнулась в ответ ла Флер.

10. Стивен

“Сука!” – подумал Стивен и бросился бежать, испугавшись собственных мыслей. В голове его словно кружила стая волков. Никогда раньше он не осознавал так отчетливо, насколько неразделимы любовь и ненависть, желание и насилие. Сука! Почему она не пошла с ним?

Она должна была пойти с ним! Какого черта она вообще поперлась на этот корабль? Оставалась бы в своем Сиэтле и работала бы до потери пульса. У нее это отлично получалось. Пускай сидела бы дома, пытаясь понять, почему ее романы вечно кончаются крахом. Пускай ждала бы и терпела, утешая себя тем, что все могло быть еще хуже. Но она отправилась с ним в этот полет! Так почему же теперь не пошла с ним? Зачем настаивает, чтобы он присоединился к этим грошовым диктаторам, к этой кучке неудачников? Она что, не понимает, как нужна ему сейчас? Как нужна ему женщина, которой можно доверять?

Может, все дело именно в этом? Она не хотела быть нужной, поскольку эта потребность превращалась в требование служить и покоряться. Она предпочитала быть нужной в рамках своей профессии. Пятнадцать лет он видел, как она уходила от мужчин, которые считали, что слова “ты нужна мне” равносильны признанию в любви.

Но неужели она не понимает, что сама будет виновата, если…

Он мог быть сейчас в горах. В северо-западной сельве, среди громадных секвой. Он мог бы пережить там зиму – и зиму, и полицейское расследование, и погоню. И зачем он не скрылся в горах?

Стивен внезапно содрогнулся, до боли отчетливо вспомнив взрыв внутри тела, фонтан крови, осколки раздробленной кости… По спине пробежала дрожь. В сумерках полупьяный охотник принял его за оленя. Стивен до сих пор чувствовал удар пули в ночных кошмарах, а когда просыпался, ему казалось, будто холодный пот на лице – это кровь, и он содрогался в предощущении агонии. Он помнил круглое розовое лицо охотника, глядевшего на него сверху вниз, как луна. Иногда после ночных кошмаров Стивен думал о том, как он устроит охоту на своего мучителя.

Судья был очень снисходителен. Охотник и его друзья изо всех сил старались помочь Стивену, оказали ему первую помощь, а потом три часа несли его вниз по тропе. Один из них сразу после этого перенес инфаркт и на суде выглядел очень усталым. Изредка он бросал виноватые взгляды на Стивена, и было ясно, что он понимает его, как может понять только человек, тоже переживший сильную боль и страх близкой смерти. Но судья объявил, что, несмотря на их проступок, они сделали все, что смогли, чтобы загладить свою вину. Фактически это прозвучало как “ступайте и больше не грешите”. Стивен, собственно, и не разочаровался; он давно потерял веру в правосудие. Но он навсегда сохранил в памяти образ Флер, как она, стоя в строгом черном костюме, с гладко зачесанными кверху и собранными в пучок блестящими волосами, вдруг крутанулась на высоком каблуке и плюнула на ступеньки здания суда. Она презирала пьяниц и насильников, а также всех, кто их защищал.

Поэтому он не скрылся в горах. С него хватило той охоты.

Стивен сел на корточки и оперся локтями на колени, чтобы уравновесить тяжесть рюкзака за спиной. Он умышленно вызвал в памяти свою комнату в подвальном помещении в Сиэтле и карты на всех четырех стенах. Карты земного шара, на которых были показаны переселения народов в античные времена и в эпоху великих географических экспедиций тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого веков, после открытия Америки. Карты Луны, Марса и Венеры. Все исторические границы, открытые и раздвинутые первопроходцами. Стивена всегда утешала надежда найти какое-то тихое место – свободное, пустое, не принадлежащее никому. Эта надежда успокоила его и сейчас. Стихли назойливые голоса, в том числе женские и детские вопли. В этот момент он даже Флер простил. Даже о горах перестал мечтать.

Сунув руку в боковой кармашек рюкзака, Стивен вытащил блокнот. Перед глазами у него были карты – карты этого места и звездные карты, которые он составит. Они, как щит, будут охранять его от вторжения людей и приступов собственной злобы.

11. Хэтэуэй

Продолжаю писать в тот же день. По-моему, я кое-что открыла. Дядя Стэн гордился бы мной. Хотела бы я знать, взяли его в команду или нет… В последний раз, когда мы разговаривали с ним, он беспокоился, как бы его не забраковали из-за мигреней. Но я думаю, у него просто разыгрался комплекс неполноценности из-за того, что его окружают эти качки с военной выправкой. Поскольку Дэйв и Джонни росли у меня на глазах, мне кажется, я понимаю, что с ним происходит. Он так и не освободился от влияния своего квартала, в котором верховодили такие же верзилы. Чтобы стать там главарем, ты должен быть сильным, безжалостным и подлым. При всем своем уме дядя Стэн до сих пор комплексует, хотя он сделал все, чтобы вырваться из этого болота. В общем, если он не улетел, это письмо адресовано и ему тоже.

Дело было так. Я сидела и отдыхала – до того я бродила по окрестностям, разглядывая все и вся, но потом у меня заныли лодыжки, – короче, я сидела и терла пальцами серую каменную стену, пытаясь понять, что я при этом чувствую. И тут я заметила, что от моих пальцев на стене остались бороздки. Я не могла с точностью сказать, что их не было раньше, поэтому я чуть передвинулась и попробовала снова. На сей раз я терла сильнее, и в стене образовалась небольшая ложбинка. Я стала экспериментировать: терла то сильнее, то слабее. И вот что я обнаружила: когда трешь сильно, получается ямка, когда слабо – бороздка. Все зависит от силы и скорости трения. Так что теперь я сижу у стены за карликовыми деревьями и делаю лестницу. Прямо надо мной есть пещера, и отсюда она кажется зеленой внутри. Может, там и. правда есть какая-то растительность? Я хочу подняться туда и посмотреть. Моя лестница по крайней мере наполовину скрыта деревцами, а поскольку свет здесь не дает теней, то ее практически не видно со стороны. Мам! Ты помнишь, как работала уборщицей, когда я была маленькой? Ты тайком брала меня с собой и грозила всеми карами небесными, если я хоть что-нибудь трону пальцем, а потом сажала меня на газету вместе с моими бумажками и цветными мелками, словно не приученного к порядку щенка. И хотя я порой завидовала людям, у которых было все, чего не было у меня – особенно если в доме были дети и я видела их игрушки, – гораздо чаще я балдела при мысли о том, что я здесь, а никто об этом не знает. Я словно ненадолго воровала частички их жизни. Я стала чемпионом по тайному проникновению в разные места. Теперь я собираюсь проникнуть в пещеру…

И я туда проникла! (Пишу на следующий день.) Я закончила свою лестницу ночью, во тьме. Это было немножко опасно, зато быстро. Если тереть камень в нужном направлении, он просто разлетается у тебя под пальцами. Я прорыла ступеньки доверху, а потом залезла в спальный мешок и задала храпака, пока кто-то не включил свет. Пальцы у меня покраснели и болят, а кисти ноют так, будто я печатала три дня не переставая. Я просто лежу и думаю о том, как я буду подниматься и спускаться, когда мой живот станет гораздо больше. Даже сейчас карабкаться по лестнице – небольшое удовольствие. Может, прорыть что-нибудь вроде туннеля?

Что же до моей пещеры, то она далеко углубляется в стену, и там полно карликовых деревьев. Они немного похожи на рождественские елки, хотя едва достают мне до груди и, как гусеницы, покрыты пушком – мягким и чуточку колким. Пол здесь тоже весь зеленый. Вдоль одной из стен сочится вода; думаю, что смогу смастерить себе нечто вроде водопровода. Уже выбрала местечко подальше от воды, где устрою отхожее место. Представляете, что я забыла взять с собой? Туалетную бумагу! Так что я срезаю с пола этот мох или лишайник и пользуюсь им.

Одна из стен в пещере большая и гладкая – ну просто создана для рисования! Я хочу показать инопланетянам наше искусство – и пускай они покажут мне свое. Помните стенную роспись в центре города, над которой я работала летом пару лет назад, когда решила стать художником-урбанистом? Я так и не передумала, несмотря на то что все вокруг компостировали мне мозги разговорами о выборе нормальной карьеры. В школе меня не считали шибко талантливой. Ребята в основном рисовали бездомных стариков и голодающих детей, и это были красивые, композиционно уравновешенные картинки, какие они видели на экранах телевизора. А я никогда не рисовала то, что показывали по телеку. Я рисовала то, что видела и чувствовала сама. Может, я просто слишком молода и ничего не понимаю, а может, они правы, и у меня нет никакого таланта: в моих картинах всегда чувствуется напряжение, в то время как искусство должно быть легким. Мистер Розен был единственным учителем, которому нравились мои работы, хотя он говорил, что я рисую так, как по идее должна рисовать лет через двадцать. В моем возрасте, говорил он, нужно изображать все мерзости этого мира так, словно только начинаешь открывать для себя, насколько печальная штука жизнь. А я, говорил он, рисую так, будто я всю жизнь знала, насколько печальна жизнь, и поэтому моя живопись полна и юмора, и злости. Он говорил это отчасти в шутку, а отчасти предупреждая меня… только не знаю, о чем. Взрослые всегда как-то странно относятся к детям вроде меня. Словно мы потеряли свою невинность – и поэтому достойны жалости. Но если наша невинность так драгоценна, почему они палец о палец не ударят, чтобы защитить ее? Почему те же самые люди, которые разглагольствуют о бесценной невинности детства, голосуют так, что моей маме не под силу было собрать денег, чтобы увезти нас из Скунсова переулка? Ну что она могла сделать, скажите на милость? (Мы все знаем ответ: в нашей гребаной общественной системе женщина способна заработать себе на жизнь только лежа на спине.)

Знаете, я сижу тут и думаю, что мне давно следовало записывать свои мысли. Наверное, я не записывала только потому, что эта дура, семейный психоаналитик Кларис, все время советовала мне этим заняться. Она твердила, что никто не будет читать мой дневник – с таким видом, словно делала мне большое одолжение. Да это же естественно!.. Когда я изливаю свою злость на бумаге, мне становится легче – не потому, что злость проходит, а потому, что я начинаю понимать, на что именно я злюсь. Я написала об этом и обнаружила, что вовсе не злюсь на весь мир. Есть вещи, которые не вызывают у меня злости. Я знаю, что вести дневник считается девчоночьим занятием, а ты скорее дашь себе выдернуть все ногти, чем уподобишься девчонке, но, ей-богу, попробуй, Дэйв. Постарайся не слушать всю эту мутотень насчет девочек и мальчиков. Если бы я вела себя так, как положено вести себя девочке, меня бы здесь не было. Ладно, бывайте, пока.

12. Стивен

Вспыхнувший свет пробудил его; он встал, угодив головой в листья, которые щекотали, словно маленькие пальчики, и отвел их рукой. Эта пещера была меньше, чем те две, карту которых он уже составил, – с километр в длину, если первый ряд верхних пещер расположен на той же пятнадцатиметровой высоте. Карликовые деревья с пушистой листвой раздражали Стивена до ужаса. Они не так выглядели, были не такими на ощупь, не так пахли – ни запаха резины, ни сосновой хвои, ни кисловатого запаха суглинка или компоста.

Вчера он обменял одну свечу на транспортир и рукописный список простейших тригонометрических функций. Стивен легко расстался со свечой. Дело было не только в его уникальной способности видеть во тьме, но и в том, что он сумел натренировать свое чутье и не изолировать себя от окружающей среды с помощью наушников и научных знаний. Он с детства предпочитал дню ночь, и ему было вполне достаточно негромких звуков, чтобы чувствовать окружающую тьму на ощупь. Ночами он почти мог поверить в то, что он один.

Первое возбуждение сменилось моральным похмельем. У них были свет, тепло и вода, но по-прежнему не было еды. Люди с нетерпением ждали, как капризные птенцы, когда их накормят. Стивен презирал их. У него самого запасов оставалось еще недели на две – если не экономить, а если поприжаться, то протянуть можно недели три и даже больше. В принципе, он мог вести полуголодное существование месяца два. Голод был его старинным знакомым. Вот только воды не хватало, так что Стивен готов был аплодировать страстным усилиям Арпада сохранить водные запасы чистыми, хотя он знал, что сойдет с ума, если попытается жить при режиме Арпада. Флер же чувствовала себя среди них превосходно. Вчера он стоял, следя за ее красным свитером из пещеры, пока она сновала в толпе. Он был уверен, что она не замечает его. Быть может, подружившись с блондинкой-врачихой, она даже не вспоминала его с тех пор, как он ушел. Стивену было тоскливо, и это раздражало его. В конце концов он вышел из пещеры и продолжил свои исследования. Раз он не нужен Флер, она ему тоже не нужна.

Он немного подкрепился, вдоволь напился воды и пописал на дерево вдали от водопада. Затем начал свое кругосветное путешествие по пещере, считая шаги и оценивая расстояние до противоположной стены.

Стивен углубился в пещеру, дошел до сухой стены, возле которой росли карликовые деревья, – и вдруг споткнулся о выступ. Тут он заметил, что кто-то проделал в стене углубления для рук и ног. Этот “кто-то” был неуклюжим и невысоким, поскольку ямки находились ближе друг к другу, чем требовалось Стивену. Они доходили до пола пещеры, но, возможно, вели дальше вверх. Стивен не мог определить этого при свете. Тем не менее он решил, что стоит попробовать.

Его рюкзак не был приспособлен для скалолазания, поэтому Стивен снял его и сунул под дерево – все равно скоро вернется. Стивен с легкостью взобрался по стене.

Пещера обитаема, видно с первого взгляда. Он чуть отошел от входа, отчасти для безопасности, а отчасти для того, чтобы не привлекать внимания. Это был маленький лагерь, устроенный со знанием дела. На зеленом покрытии валялся спальный мешок, не сложенный и словно брошенный впопыхах. На нем лежала потрепанная пробковая шляпа и пара самодельных лосин с бисерной бахромой. От стены с водой отходили желобки, наполняя вполне приличный бассейн, а на двух острых выступах сохли лифчик и пара трусиков. Хозяйка была явно худенькой, как спичка.

Стивен почувствовал, что за ним наблюдают. Он медленно обернулся и встретился взглядом с девушкой, которая высунула голову из-под зеленого покрытия у противоположной стены, как суслик из норки. У нее были черные волосы, темно-карие глаза и густые, четко очерченные темные брови. Очевидно, сказывались латиноамериканские предки. Лицо почти квадратное и слегка одутловатое; он понял, в чем дело, когда она вылезла из норы. Девушка, лет восемнадцати, была беременна. На ней были черные джинсы и кошмарная мужская рубашка в черно-белую клетку навыпуск, с небрежно засученными рукавами.

Она села, раскинув ноги в сгороны, обхватила руками свой солидный выступающий живот и злобно спросила:

– Чего вам надо?

– И тебя тоже с добрым утром, – мягко проговорил Стивен.

– А мне плевать, утро сейчас или вечер, – заявила она, вздернув подбородок. Очевидно, привыкла провоцировать взрослых.

Стивен подошел к норе и посмотрел вниз. Девушка вырыла яму, которая была уже ей с головой. Хотя внизу стены туннеля были матовыми, сверху они уже начали излучать сияние, становившееся все ярче по мере приближения к поверхности пола.

– А ты молодец.

Она с бесстрастным выражением посмотрела в свою нору, потом на него. Стивен встречал массу таких девчонок в приютах – девчонок, которые умели дать сдачи и постоять за себя. Он никогда не понимал их. Парням – да, им не оставалось ничего другого, как драться. Девчонкам это совсем не обязательно. Зачем нарываться на грубость?

– Спасибо-большое-до-свидания-и-пожалуйста-не-звоните-мне, – скороговоркой выпалила она.

– Ты успела сделать гораздо больше, чем остальные, – невозмутимо сказал Стивен. – Покажешь, как это у тебя получается?

– А если покажу?

– Тогда я уйду. Если нет – я тоже уйду.

Она снова пристально посмотрела на него, что-то пробурчала себе под нос и нырнула обратно в туннель. Свет заиграл на ее коже, освещая румянец и пятна на лице. Ее ресницы не отбрасывали тени.

Стивен наблюдал за тем, как девушка встала на дне на колени, положив обе ладони на шершавую сероватую поверхность. Потом она начала раскачиваться в четком, быстром ритме, и туннель с каждым ее движением становился глубже. Стивен нагнулся, чтобы посмотреть, есть ли у нее что-нибудь в руках и что она делает иначе, чем другие люди, за которыми он наблюдал во время их работы. Девушка не смотрела на него, но плечи ее были напряжены от ощущения чужого взгляда.

– У тебя выходит куда быстрее, чем у других.

Она выпрямилась, положила руку на живот и звучно рыгнула.

– Ничего, научатся.

“Может, в ней есть что-то особенное? – подумал Стивен. – В ее прикосновении, в запахе ее ладоней… Или же в том, как она давит на камень, в ритме ее движений. Они завораживают, как гипноз”.

Он глянул вдаль и вдруг увидел цветовое пятно на противоположной стене пещерки. Этот цвет, после трех дней сплошь белого, серого и зеленого, показался ему почти странным. Стивен встал, прошел по пещере и оказался перед стенной росписью. У стены веером лежали разноцветные мелки, выпавшие из коробки. Рисунки были грубые, как и сама стена, но чем-то отдаленно напомнили ему Эль Греко – изможденными лицами и детально выписанными утонченными руками. Вот определенно Фердинанд Магеллан – в черном костюме, с напряженным, аскетическим лицом. А вот, должно быть, Веспуччи… А это начало копии бессмертного фото Армстронга на Луне – очерченная парой штрихов монолитная фигура с круглым шаром на голозе. Кроме того, на стене виднелись странные беспорядочные линии, не образующие никаких узнаваемых форм. Видно, художница чертила их, делая заметки для себя.

– Магеллан, – сказал он, не оборачиваясь.

– Да, – подтвердила девушка, чуть расслабившись.

– Я исследую этот корабль, – сказал Стивен. – Составляю карты.

Она резко сдула прядь, упавшую на глаза.

– Тогда идите и составляйте свои карты.

– Конечно, – ласково отозвался он и, вытащив из кармана блокнот, протянул ей страницу. – Карта очень небрежная. Ее надо перерисовать.

Девушка подошла поближе, настороженная, как дикий зверек, и остановилась на таком расстоянии, где она могла видеть карту – но Стивен не мог коснуться ее. Она наблюдала за тем, как он, стоя на коленях, набросал план пещеры, изобразив ее гораздо более плоской, чем в реальности.

– Думаю, это отпугнет зевак скорее, чем надпись “Здесь живет дракон”.

Она долго и подозрительно смотрела на него – а потом улыбнулась.

13. Хэтэуэй

Доброе утро, Земля! Это наш четвертый день здесь, а у вас сегодня должно быть десятое апреля, хотя я могу ошибиться, поскольку дни тут, похоже, длиннее. Надо придумать какую-то систему отсчета, потому что я хочу знать, когда наступит срок рожать.

Я усердно работаю над туннелем, хотя от сидения на корточках адски болит живот. Правда, в книжке про беременных сказано, что это нормально. Меня смех разбирает при мысли, как другие женщины стараются окрутить своих партнеров (ха! – каждый раз, когда он встречался бы со мной в коридоре, он отводил бы глаза от моего живота, и вид бы у него был такой несчастный, словно я подложила ему свинью), а потом ищут детский сад, и выпрашивают декретный отпуск у своих работодателей, и переживают о том, чтобы другие дети не чувствовали себя заброшенными. (Хотя это все-таки лучше, чем книжка про подростковую беременность, которую дали мне в клинике. Она написана так, словно рассчитана на идиотов!) Но это все не важно. Ребенку нужно только одно – расти, а мне нужно обустраивать мою пещеру, расписывать стену, есть, спать и писать письма. Наверное, так просто не получится, поскольку рано или поздно придется встретиться с другими людьми, но я не собираюсь спешить.

Что ж, такова жизнь. Стоило мне написать эти строчки, как меня засекли. Тот самый парень, Стивен, который составляет планы всех пещер и туннелей. Он слонялся вдоль стены, наткнулся на мою лесенку, залез и обнаружил, что я работаю над туннелем. Не скажу, чтобы я ему обрадовалась. Я заявила, что это мое место, и любому, кто захочет отнять его у меня, не поздоровится. Хотя, по-моему, он действительно сам по себе, а вовсе не шпионит для какой-нибудь организации. Он сказал, что дела внизу идут не ахти и скоро станут еще хуже, если не появится еда. Его заинтересовало, как я умудрилась прорыть туннель, а потом он посмотрел на роспись, которую я только начала, и она ему понравилась. У него довольно нервное и замкнутое лицо, и хотя он очень вежлив, трудно угадать, что он чувствует на самом деле. Стивен показал мне, как он изобразит мою пещеру на карте: пустой и гораздо менее глубокой, чтобы она не привлекла внимания любопытствующих. Он также посоветовал, как замаскировать конец туннеля, чтобы его не обнаружили – разве только кто-то случайно окажется совсем рядом.

Я не знала, как его благодарить, но он не требовал, чтобы я встала на колени и сосала, так что я просто сказала “спасибо”. Может, еще свидимся? Вообще-то, мне кажется, я не прочь с ним встретиться. Я вовсе не отшельник по натуре.

14. Софи

На пятый день Софи отказалась от членства в лагерном сообществе, швырнув зеленую ленточку к ногам Доминика.

– Мало того, что вы присвоили мои продукты и выдаете мне их порциями, – сказала она. – Мало того, что вы заявили права на мое оборудование и инструменты, которые я привезла для работы, что вы требуете отдать часть моего дедушки в общее пользование, что я обязана мчаться по вызову в любую минуту дня и ночи в ущерб своим исследованиям, мало того, что вам не хватило элементарной порядочности уважить мое желание и помочь уберечь мою кошку, чтобы ее не тискали и не гладили все, кому не лень, – так вы еще имеете наглость заявлять мне, что я не смею выйти за пределы лагеря и найти ее, поскольку она не выдержала и сбежала! Вы, видите ли, решили, что я слишком ценный экземпляр и меня нельзя потерять!

Они стояли за горным массивом, в серповидной бухте, частично отгороженной от остальных обитателей пещеры несколькими колоннами из серого “камня”. Бухта была захвачена Арпадом, Домиником и группой мужчин и женщин, имевших опыт в кризисных ситуациях и собиравшихся организовать комитет управления лагерем.

– Я понимаю, – сказал Доминик, еле сдерживая злость, – что мы проводим жесткую политику. Но у нас есть для этого веские причины. Без еды здесь очень скоро начнется хаос, если не установить порядок и не обеспечить справедливую выдачу продуктов. Стоит кому-то начать прятать продукты или требовать привилегий – ждите вспышек насилия и бандитизма. Разница между людьми, находящимися здесь, и теми, кто обычно живет в лагерях для беженцев, Софи, в том, что наши спутники привыкли жрать от пуза, полны энергии и любят качать права. – В его голосе звучала теперь неприкрытая ярость. – Нам пришлось вернуть разведывательные партии из-за ситуации в некоторых пещерах, и поэтому я считаю, что вам не следует…

– Очевидно, недовольство людей покушением на элементарные права кажется вам простым капризом. – Софи чуть было не рассмеялась от злости. – Вы не имеете права так поступать – ни законного, ни морального!

Доминик, похоже, справился с приступом гнева.

– Софи! Возможно, Мелисанды уже нет в живых. Я знаю, как ведут себя люди, когда они голодны, а в некоторых пещерах постятся вот уже несколько дней…

– Мою кошку? – возмущенно воскликнула Софи. – Мою кошку могли съесть?!

Он показал глазами на окружающих, но Софи было наплевать. Она стояла, уставившись на Доминика в праведном негодовании. Как может цивилизованный человек подумать такое и уж тем более сделать?!

– Когда люди голодают, причем долгое время, они могут съесть кого угодно, любое животное или человека, – сказал Доминик, и Софи вдруг ясно представила себе эту чудовищную картину.

– Боже мой! Вы когда-нибудь видели?..

Не успев задать этот вопрос, она уже поняла, насколько он наивен и глуп. К счастью, Доминик не стал на него отвечать.

– Теперь вы понимаете, почему мы не можем вас отпустить?

Софи подняла руку, прерывая его.

– Я понимаю, – сказала она, отчетливо выговаривая слова, – почему вы советуете мне не ходить. – Она помолчала, чтобы до него дошла эта разница. – И я, в свою очередь, советую вам составить конституцию, чтобы наши права и обязанности друг перед другом были достаточно понятны всем – если, конечно, мы окончательно не деградируем, и здесь, невзирая на все ваши усилия, не воцарятся хаос и каннибализм.

Она оставила ленточку лежать на полу, повернулась и пошла. Упаковав вещи в сильно отощавшую сумку (слава Богу, хоть кошачью еду удалось сохранить), Софи подхватила ее вместе с корзинкой. Она и без Доминика понимала, что с ее сбежавшей питомицей может что-нибудь случиться, но больше всего боялась, что Мелисанду подстрелят – из спортивного азарта или просто так, для тренировки. То, что кошку могут съесть, потрясло Софи куда глубже, чем мысль о каннибализме. “Что не совсем нормально!” – шепнул ей внутренний голос, который она выработала у себя, учась в мединституте, когда ее профессиональные увлечения вступали в противоречие с хорошим вкусом. Софи пошла к границам лагеря.

– …светлую кошку… вы не видели светлую сиамскую кошку?… – Она шагала вперед, не отвечая на вопросы о том, куда идет и вернется ли назад. – Я ищу свою кошку… Кто-то сказал, что вроде видел светлую кошку возле горного массива. Еще кто-то якобы видел светлую кошку, которая направлялась к главному выходу на противоположной стороне пещеры. Третий заявил, что светлая кошка наверняка у женщин-сепаратисток, язвительно заметив, что держать у себя кошку – самое что ни на есть бабское занятие. Похоже, Мелисанда была вездесуща.

Главный туннель вел к пересечению четырех коридоров, каждый из которых, в свою очередь, вел в другие пещеры, населенные разными людьми, и к другим туннелям, и ответвлениям этим не было конца. Поэтому Софи начала с женской пещеры, находившейся на полпути к основному , туннелю.

У входа на часах стояла всего одна женщина, худая и долговязая, с темной копной нечесаных седеющих волос. В ушах у нее болтались огромные металлические кольца лилового цвета, доходившие почти до костлявых плеч. На ней были черные бриджи для верховой езды, кроссовки и лиловая майка с университетской эмблемой.

– Вы пришли присоединиться к нам – или снова спорить о границах? – спросила она вместо приветствия, махнув в сторону дуги, образованной палками с привязанными к ним ленточками коричневого цвета. Дуга, резко изгибаясь, уходила к противоположному от Софи входу в пещеру. – Мы имеем право прохода по вашей территории! А где ваша ленточка?

– Я ее выбросила. Но я не собираюсь к вам присоединяться. Я ищу свою кошку. Светлую сиамскую кошку, с ошейником…

– Ее зовут Мелисанда? Да, она здесь, – суховато отозвалась женщина и посторонилась, давая Софи пройти.

Туннель оказался длиннее, чем выглядел поначалу, с пологим полом и слишком низким потолком. Дойдя по пещеры, Софи с облегчением выпрямилась, поставила на пол корзинку и сняла со спины рюкзак.

Женщины и дети в поте лица трудились над системой прудов и каналов, которые они сооружали из обнаженного пласта породы. Посредине между полом и потолком у стены с водопадом висели на канатах две женщины, упираясь коленями в аргиллит и прокладывая длинный водосток, ведущий вниз, к вершине пласта. Две другие женщины примостились на этой вершине, в свою очередь продолжая желоб дальше, а остальные работали над ступенчатой системой неглубоких прудов, из которых вода поступала вниз. Женщин было не меньше двадцати пяти, да еще им помогали – или мешали – около десятка ребятишек. Другая группа детворы возилась подле сухой стены с отверстиями в виде сот, сооружая пандус, ведущий к одному из отверстий. Среди них мелькала белая голова Мариан Уэст. Ханна, сжимая в руке пачку бумажек, с выражением немого восторга наблюдала за обеими группами работающих.

Дети, вылетевшие, как рой мух из заплесневелого гамбургера, бросились под предводительством веснушчатого темноволосого парнишки к Софи. Основываясь на опыте общения с кузенами много моложе себя, Софи сразу мысленно прозвала предводителя “дьяволенком”. Она улыбнулась. Но мальчик, увидев корзинку для домашних животных, не улыбнулся в ответ.

– Во блин! – выпалил он.

Может, поэтому худосочная женщина так сухо разговаривала с ней? Боялась, что дети расстроятся?

– Все равно ее нельзя сейчас трогать! – заявил мальчуган. – Она еще не оклемалась.

– Не оклемалась?

На шум чуть ли не бегом прибежала контрастная парочка – Ханна и Голубка. Их приветствия тоже были сдержанными, но когда Софи объяснила причину своего прихода, лица прояснились, а улыбки стали теплее. Почему? Потому что она пришла как частное лицо, а не как представитель лагеря? Насколько же сильны трения между женским сообществом и группой из главной пещеры?

– Когда Мелисанда попала к нам несколько дней назад, это было как подарок на Рождество, – с неподдельной печалью, словно большой ребенок, у которого отнимают игрушку, сказала Ханна. – Может, мы сумеем договориться?

– Насколько я понимаю, она была больна?

– Да. – Ханна виновато потупилась. – Но у нас тут есть ветеринар; по ее словам, кошечка поправится.

Жилое помещение находилось справа от водопада и было разгорожено разными тряпками и занавесками.

– Это временно, пока мы не закончим постройку постоянного жилья, – улыбнулась Ханна. – Мы никак не можем подобрать подходящее слово. Скорее лепка, чем постройка.

Она с готовностью продемонстрировала Софи проработанный до мельчайших деталей план трех– или четырехъярусного пещерного поселка, вылепленного из стены с отверстиями в виде сот. Отверстия на плане были углублены и соединены между собой, а ко входам вели пандусы, балконы и мосты. План понравился Софи куда больше, чем тот, что утвердили на общем собрании в главной пещере.

– Ханна собиралась учиться на архитектора, – пояснила Голубка.

Мелисанда лежала в гнездышке из подушек и одеял. За ней ухаживала миниатюрная женщина с короткими, небрежно остриженными светлыми волосами и обветренной кожей.

– Это Барретт, наш ветеринар.

– Откровенно говоря, я специалист не по домашним, а по сельскохозяйственным животным, – призналась ветеринар, – но, похоже, ваша красавица идет на поправку.

Возможно, Мелисанда действительно шла на поправку, однако выглядела совершенно больной. Учуяв запах Софи, она встала и выбралась из своего гнезда. Софи присела на корточки. Кошка улеглась ей на колени и привычно заурчала.

– Что с ней?

– Мы не знаем, – сказала Барретт. – Вчера у нее была очень высокая температура, почти всю ночь. Я уже говорила: я не специалист по кошкам, так что я старалась просто придерживаться основных правил. Давала ей побольше воды и старалась успокоить ее. – Она покачала головой и добавила печально: – Я чуть с ума не сошла, потому что детишки ужасно переживали. Я ничего не имею против домашних животных – меня пугают их маленькие хозяева. Если с их любимцами что-то не так, дети проливают потоки слез.

Мелисанда пошевелилась под рукой Софи и легонько куснула ее за большой палец, выражая таким образом свое недовольство.

– У нее на боку что-то вроде блошиного укуса, – сказала Барретт. Софи осторожно провела пальцами по небольшой припухлости. – По-видимому, он все еще болит. Вы не прихватили с собой лекарств или сухого корма? А то у нас нет кошачьей еды.

Софи взяла Мелисанду на руки.

– У меня есть сухой корм в рюкзаке, – сказала она, вставая.

– Кто-нибудь из нас принесет, – сказала Голубка и осеклась, увидев, как изменилось лицо Софи.

Так вот что поразило ее в их лицах! Как же она сразу не догадалась? Софи полагала, что атмосфера в этой пещере более дружелюбна просто потому, что руководители женского сообщества не ожидали кризиса и не взвинчивали людям нервы. Но нет! “У нас нет кошачьей еды”, – сказала Барретт. И хотя женщины могли бы сделать хорошую мину при плохой игре, детей непременно выдали бы голодные взгляды.

Неудивительно, что ее так сдержанно встретили, если у них есть продукты, в то время как в главном лагере все время орали о кризисе и пытались присвоить все съестные припасы.

– Значит, самим вам еды хватает… – проговорила Софи. Голубка, Барретт и Ханна переглянулись.

– Давайте покажем ей, – промолвила Барретт. – Пускай она знает, что надо искать. – Последовала небольшая пауза. – Если они там не догадаются, нам все равно придется им сказать. Иначе нас не оставят в покое, пока мы не замуруем вход.

– Вы нашли источник питания? – спросила Софи.

– Дайте-ка мне пока Мелисанду и сходите посмотрите, – сказала Барретт, с вызовом глядя на своих товарок. И продолжила, посмотрев на Софи: – Боюсь, ваша кошка заболела после того, как мы покормили ее этим… дети называют его “имбирным хлебом”.

– Да, мы намеренно использовали вашу кошку как подопытное животное, – произнесла Ханна. – Мне очень жаль. – Рука у Софи напряглась; Мелисанда заурчала громче. – Нам пришлось выбирать: или она – или одна из нас.

– Я понимаю, – севшим голосом отозвалась Софи. В пещере повисла тишина.

– Как потом выяснилось, – с наигранным оживлением в голосе сказала Голубка, – дети попробовали хлеб раньше кошки. Когда Мелисанда заболела, мы пытались внушить им, чтобы они его не трогали. Но Марк послал нас подальше и заявил, что она не могла захворать от еды, потому что он уже ел этот хлеб.

– Не исключено, что он вреден только Мелисанде, – осторожно проговорила Барретт. – Не знаю, чем вы будете кормить ее, когда кончится ваш запас. Больше я животных на этом корабле не встречала.

– Мэгги говорила, что видела какое-то летающее насекомое, когда передвигала вехи нашей границы, – вставила Ханна.

– Так это ж Мэгги! – с нескрываемой симпатией произнесла Барретт. – Давайте не будем вставать в позу. Ведь на карту поставлена жизнь людей. – Она глянула на Софи. – Мы от всей души надеемся, что этого хлеба на корабле хватит, чтобы прокормить ваш лагерь. Но я вас предупреждаю: мы без боя не сдадимся! Мы улетели с Земли не для того, чтобы бороться за равноправие женщин! Мы считаем, что по определению имеем равные права и не нуждаемся ни в каких подачках, ясно?

Эту твердую решимость определенно разделяли все три женщины – и что-то дрогнуло в сердце Софи, хотя она редко думала о равноправии полов. Она невольно вспомнила все мелкие подначки и оскорбления, которые ей пришлось выслушать и пережить в обществе, ориентированном на мужчин. Софи довольно рано поняла, что, если она хочет чего-то добиться в этом обществе и жить в мире с собой и окружающими, ей на многое надо научиться закрывать глаза.

– Пожалуйста, не рассказывайте в лагере о том, что видели у нас, – попросила Ханна. – Что бы там у вас ни случилось…

– Этого я не могу обещать, – ответила Софи.

Она отдала Мелисанду, энергично выразившую свой протест, и встала, давая понять Ханне и Голубке, что готова следовать за ними.

Софи давно заметила темно-зеленую накидку, наброшенную на самый конец одной из привязанных веревок, и решила, что она отгораживает лампу. Но лампа, как выяснилось, была на полпути к двери, вдали от воды и жилого пространства. А за темно-зеленой накидкой в расщелине на стене виднелся нарост янтарного цвета. Края этого нароста были золотистыми и влажными. “Золотой сироп”, – подумала Софи, и в воздухе действительно был разлит слабый аромат сиропа или карамели из детства. Там, где набухшая масса была срезана со стены, виднелись следы пальцев и ножей.

Голубка отколупнула кусок.

– Можете попробовать, если не брезгуете из моих рук…

Она протянула массу Ханне, которая непринужденно взяла ее и сунула в рот. Софи не могла с уверенностью сказать, была эта непринужденность естественной или наигранной. Странное дело, однако она чувствовала себя так, словно ее пригласили на послеполуденный чай с булочками. Софи отщипнула небольшой кусочек от массы, протянутой Голубкой, положила его в рот и осторожно пожевала.

Несмотря на свой вид, масса не была ни клейкой, ни слишком сладкой. Больше всего она напоминала по вкусу мякоть кокосового ореха.

– Мы, естественно, не имеем ни малейшего представления, удовлетворяет она все потребности нашего организма или нет, – сказала Голубка. – Мэгги (вы видели ее у входа, она биохимик) и Мариан Уэст провели серию химических опытов, пользуясь некоторыми веществами из нашей аптечки и химикатами, захваченными Мэгги с собой. Так вот, опыты подтвердили наличие крахмала, сахара и белка, но что касается витаминов и минералов, тут мы в полном неведении. Остается лишь надеяться, что они там есть, потому что очень скоро эта масса станет нашим единственным источником питания. Пока она нам не надоела, однако хотелось бы, конечно, иметь для разнообразия какие-нибудь приправы. Если приглядитесь повнимательнее, вы заметите, что эта масса образуется из жидкости и затвердевает при соприкосновении с воздухом. Сама жидкость довольно горькая и наверняка не предназначена для употребления в пищу.

Софи проглотила кусочек. Желудок заурчал, требуя еще.

– Вы показали, что искать, спасибо. Я пока оставлю рюкзак и корзинку у вас – в рюкзаке есть корм для Мелисанды, – а сама отправлюсь на поиски. Потом вернусь и доложу вам, что нашла. – Софи помолчала и добавила: – Я сообщу вам, если решу рассказать об этом остальным.

Вид у них был не очень довольный, но задерживать ее не стали.

Поиски продвигались очень медленно. Памятуя о том, что съедобная масса росла в узкой расщелине и случайно наткнуться на нее трудно, Софи заглядывала в каждый туннель и обследовала все выступы и щели. Будь у нее помощники, дело пошло бы быстрее, но чтобы позвать на помощь, требовалось дать какие-то объяснения. А что она могла сказать, не выдав женщин из пещеры? Даже если она найдет “имбирный хлеб”, придется поломать голову над тем, как все это преподнести.

К счастью, большинство людей переместились к центру пещеры, поближе к складу съестных припасов, – хотя в одном месте Софи так злобно турнули прочь, что она решила привлечь к этой пещере внимание Доминика. Ее обитатели явно что-то скрывали.

Софи обследовала пещеру за горным массивом, и ее мало-помалу начало охватывать отчаяние, как вдруг она увидела золотистый нарост, скрытый в разломе “скальной” породы, причем вдвое больше, чем нарост в женской пещере. Софи отколупнула кусочек и положила в рот. Масса была точно такой же, по крайней мере на вкус. Как выразилась в разговоре Мэгги, она куда более естественна для окружающей их среды, нежели пакетики из фольги с надписями “Ветчина, яйца и тушеные помидоры – только добавь воды”.

– Если бы сегодня проводили лотерею, – пробормотала себе под нос Софи, – я бы купила билет.

Она запомнила место и продолжила поиски. Вряд ли этот нарост мог прокормить всех жителей лагеря.

Вскоре она обнаружила еще один нарост, а затем еще, точно так же скрытые в расщелинах, и ее страхи, как бы не выдать женский анклав, исчезли без следа. Теперь надо было лишь придумать правдоподобное объяснение, с какой стати ей вздумалось обшаривать все укромные уголки, щели и трещины и почему она решила, что эту штуку можно есть.

Софи прошла мимо искрящегося водопада к следующему ряду расщелин и пещер, расширяя район поиска, хотя искала уже не так напряженно и внимательно, как раньше. Она почти обогнула горный массив, оказавшись с другой стороны от женской пещеры, когда до ее слуха донеслись приглушенные голоса и смешки, раздававшиеся из-за скального выступа. Рядом валялись свежие окурки, еще не поглощенные зеленым покрытием пола. Софи заглянула за выступ, и в ярком свете небольшой пещерки увидела пять одетых в черное фигур, сбившихся в кучку, ребят и девушек. Они увидели ее и умолкли. Одна из девушек торопливо сунула в рот то, что держала в кулаке.

– А чего? – процедил парень. – Уже и жвачку пожевать нельзя? Это что – преступление?

Услышав его голос, Софи невольно взглянула на руку парня – и, как ожидала, увидела на ней повязку, изрядно истрепавшуюся и посеревшую от грязи. Парень оказался на удивление рослым и привлекательным, с гвоздиками в ушах, колечком в ноздре и капризно очерченными, как у Джеймса Дина, губами – хотя даже если бы ему сказали, кто такой Джеймс Дин, он явно счел бы его слишком старым и недостаточно крутым.

Девушка, сидевшая рядом с ним, шепнула:

– Гарет! Это она!

– Все правильно, именно я, – спокойно проговорила Софи. – Но это было давно и неправда. Я знаю, что это не жвачка, но вы не волнуйтесь. Просто я думаю, что вы должны рассказать об этом кому-нибудь из лагеря.

– С какой стати? – спросил другой парень.

– Выплюнь ее, бога ради, пока тебя не стошнило! – сказала Софи девушке, которая побледнела и покрылась потом.

Услыхав ее повелительный тон, девица отвернулась и, кашляя и задыхаясь, выплюнула большой кусок золотисто-янтарной массы.

– С такой, что я пока единственная об этом знаю, – продолжила Софи, – однако я не против отдать вам лавры первооткрывателей. А нам отчаянно нужна еда.

– Здесь на всех не хватит.

– Здесь – возможно, но я видела три других нароста на этой стороне пещеры. Вы можете сходить и проверить, если хотите. А на другой стороне пещеры я даже еще не искала.

– Ладно, – кивнул Гарет. – Мы сходим и проверим. Но этот нарост наш, ясно? Мы его нашли!

– Мне все равно, какой из них вы покажете остальным. Главное, покажите им хоть один.

– А что вы за это хотите? – спросил третий парень. Софи пожала плечами.

– У меня есть дела поважнее, и мне совсем не улыбается до хрипоты спорить с комитетом о том, съедобна эта штука или нет. – Софи помолчала и обратилась к Гарету: – Я должна извиниться перед тобой. Зря я схватилась за нож.

– Да уж, – пробурчал он, прищурившись. Взгляд его немного оттаял. – Хотя я тоже вел себя как дурак.

Софи подождала немного, чтобы дать ему время свыкнуться с мыслью о примирении, и добавила:

– Кстати, если вы хотите сохранить этот нарост для себя, не разбрасывайте здесь окурки.

Они все разом помрачнели.

– У нас больше нет сигарет.

15. Хэтэуэй

Потрясающе! Моя роспись начала сама себя раскрашивать.

Я рисовала Магеллана, стоящего на палубе с секстантом в руке, и вдруг заметила, что, когда я проводила линию коричневым мелком, на стене появилась желтая полоска, словно она изменила свой цвет. Я начала проводить линии пальцем – и обалдела! Оказывается, цвет зависит от того, насколько сильно ты нажимаешь. Когда я рыла туннель, проявился аналогичный принцип: все зависело от силы трения. В общем, теперь я могу раскрашивать большие площади просто пальцами и ладонями. Цвета очень яркие, особенно при свете, и самых разнообразных оттенков – оранжевые, зеленые, голубые… А вот красный у меня не получается. Для него нужно более легкое прикосновение. Я пробовала дуть на стену, но все без толку.

Я собиралась нарисовать Магеллана с секстантом в сумерках ночи, но теперь решила изобразить его на закате, чтобы и небо, и море играли разными красками. Правда, Армстронг будет выглядеть странновато на фоне сияющего голубого неба вместо черного, и я не знаю, как мне снова сделать стенку белой для новой росписи, но зачем пока ломать голову? Раз корабль дарит мне свои краски, надо ими воспользоваться. Может, я сумею изобразить тени, если разотру в порошок темный мелок? Я пыталась затемнить некоторые места картины с помощью пыли от аргиллита, который соскоблила со стены, но пыль остается там ненадолго, а потом исчезает. Скорее всего просто осыпается.

Что же до аргиллита – я отколола от стены несколько небольших выступов, потому что хотела сделать из него посуду. Однако он очень быстро превратился в горстку серой пыли. Кстати, то же самое происходит и с зеленой порослью на полу. Я решила сделать мой матрац потолще и нарезала этого лишайника, но он вскоре рассыпался в прах. Зато на стенке начала расти влажная коричневатая выпуклость, похожая на кленовый сироп. Я еще не пробовала его, хотя мне до смерти надоели батончики из мюсли, батончики с биодобавками и витамины, к тому же они у меня скоро кончатся. Но когда я отколупнула немного этой коричневатой пасты и положила ее на пол, в ней проросли махусенькие волоконца, и она становилась все тверже и тверже, так что в конце концов я уже не могла понять, почему я ее не вижу – то ли она впиталась в пол, то ли эта зелень ее съела. Короче говоря, через день паста пропала без следа. Но что еще более странно, когда я прилепила немного пасты на стену, из камня высунулись такие же волоконца, оплели ее, и в конце концов она тоже исчезла. Вся разница в том, что волокна из стенки появились не так быстро, как из пола. Жаль, здесь нет дяди Стэна. Мы бы с ним это дело обсудили. Может, когда мой туннель будет готов, я спущусь вниз и поспрашиваю о нем.

У меня жутко болит желудок от того, что я сижу скорчившись в туннеле; я глотаю противокислотные таблетки горстями и стараюсь не думать о том, что будет, когда они кончатся. Туннель получается узкий – так, что я еле могу протиснуться, – а выход я хочу сделать как можно более пологим и длинным, чтобы его приняли за неглубокую ямку, если кто-нибудь случайно на него наткнется. Потом, когда я сама стану больше, я могу сделать побольше и его. Поскольку материал стен напоминает скорее аргиллит, а не камень, завалов можно не бояться. Мне так не терпится поскорее закончить туннель! После того как Стивен ушел, я осталась одна-одинешенька, и мне ужасно грустно… Дело не в том, что я втюрилась в него. (Хотя у меня бывают очень странные сексуальные фантазии. По-видимому, гормоны играют, вопрос о партнере им без разницы.) Забавно, я никогда в жизни не зацикливалась так на своем теле. Все, что с ним происходит, затрагивает и меня, и ребенка. И это единственное, что сейчас важно. Все, что находится вне моего тела, либо не имеет значения, либо представляет угрозу. Беременность – ужасно эгоистичное состояние. Даже желание видеть Стивена и других людей вызвано тем, что мне необходимо их поклонение. Я чувствую, что имею на это право. Рассудок говорит мне, что это безумие, никто не собирается мне поклоняться…

Ладно, я не буду больше об этом писать, а то вы подумаете, что я совсем сдвинулась, тронулась и рехнулась.

16. Софи

Пологий склон у подножия горного массива образовывал естественную сценическую площадку, окруженную естественным же амфитеатром. Доминик, стоя в центре площадки, крикнул, поднеся рупором ко рту ладони:

– Подойдите поближе! У нас нет микрофонов!

Но у них не было также транспорта, музыки и ветра, так что его голос был слышен на удивление хорошо. Чуть подтянулись вперед только те, кто был совсем далеко, поскольку им надоело переспрашивать “Что он сказал?” и “Погромче можно?”.

Было утро седьмого дня, и атмосфера в пещере царила оптимистическая. Люди были сыты, жили в тепле и хотели поразвлечься. Софи с гораздо большим удовольствием поработала бы в своей так называемой лаборатории, где она исследовала различные патологии, но Доминик не без ехидства напомнил ей, что она сама посоветовала им принять конституцию, и поэтому ей не помешает по крайней мере понаблюдать за процессом.

У стоявшего на сцене Арпада тоже был такой вид, словно он предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте. Он сгорбился, записывая что-то карандашом на своем единственном листке бумаги, который уже посерел от того, что Арпад постоянно что-то писал на нем, а затем стирал. Насколько Софи могла судить, тот же самый листок был у него семь дней назад. Бедолага писал, бормоча себе что-то под нос. Софи смотрела на его резкие черты почти с симпатией. Он верил в порядок. Она тоже. Именно поэтому она в конце концов помирилась с ним, Домиником и комитетом. Поэтому – а еще потому, что ей обещали дать время для ее исследований, какими бы непонятными они им ни казались. Хотя Софи должна была признать – по крайней мере про себя, если не вслух, – что сама не понимала, какие результаты могут дать ее исследования в столь примитивных условиях.

Рядом с Домиником стояла миниатюрная женщина в синем костюме, с такой гордой осанкой, что Софи не сразу признала в ней вдову человека, умершего в самый первый день. Софи думала, ей лет шестьдесят, но теперь она выглядела на десять лет моложе. Волосы гладко зачесаны, в мочках сверкают крохотные камушки…

Доминик громким свистом и взмахами рук призвал собравшихся к молчанию. Женщина слегка поморщилась, привычно потянулась рукой к кафедре и, не нащупав оной, неловко сжала ладони.

– Меня зовут Виктория Монсеррат. Я юрист, специалист по международному праву, и была одним из авторов Монреальского соглашения.

Она сделала паузу, а вокруг Софи послышался разноголосый гул. Семь или восемь толмачей переводили сказанные женщиной слова тем, кто стоял поблизости.

Виктория чуть склонила голову, выжидая, когда утихнет шум.

За семь дней выяснилось, что на корабле представлены все этнические и языковые группы и секты, которые связались на Земле с пришельцами и получили от них ответ. Поначалу казалось, что в этом людском смешении нет никакой системы. Место отправления не играло никакой роли. Сама Софи, к примеру, прибыла сюда из Бостона, Стэн Морган – из Чесапикского залива, старенькая Мариан Уэст – из английского города Плимут, а Адриен ла Флер и ее спутник – из Сиэтла, штат Вашингтон. Арпад с Домиником работали в консультативном комитете по делам беженцев в Лондоне; Виктория Монсеррат, ее покойный супруг и падчерица прибыли из Новой Шотландии, то есть из Канады. Многие бродили по пещере, в одиночку или группами, разыскивая пропавших знакомых или родственников, которые стояли рядом с ними на пляже и, как они надеялись, попросту затерялись в здешних обширных катакомбах.

Прошло несколько дней, и лишь тогда люди начали осознавать, что система отбора все-таки есть, причем определяющим фактором в ней является язык. Все, кто изначально попал в эту пещеру, были собраны из регионов, в которых основным языком общения был английский. В соседних пещерах преобладали носители японского, шведского, русского, испанского… в нескольких пещерах были смешаны языки малых народностей. Вполне логично, что после первых кратких контактов с носителями таких языков, как русский, например, люди по привычке разделились на друзей и врагов, а поскольку каждая группа стремилась заявить исключительные права на территорию и изгнать остальных, на корабле разгорелась междоусобная вражда. Так что нынешнее собрание было посвящено не только обсуждению прав личности и конституционных положений.

Виктория разжала и снова сжала ладони.

– Я уверена, что многие из вас слышали о Монреальском соглашении, подписанном тридцатью одним государством двадцать восьмого марта текущего года. Надеюсь, вы знаете, что главной целью этого документа было достижение согласия между странами в отношении инопланетного корабля и распространение действия международного права на космическое пространство, в котором те из нас, кто решил лететь с пришельцами, могли оказаться. В свете того, что мы увидели здесь, это соглашение отнюдь не является чистым теоретизированием, как казалось раньше, когда мы думали, что инопланетяне будут более активно вмешиваться в наши дела.

Это было мягко сказано, если вспомнить ядовитую критику, обрушившуюся на Монреальскую конференцию. Около десятка стран и многие города отказались провести ее у себя, ссылаясь на то, что их ресурсы распланированы на годы вперед. Монреаль же, доходы которого упали из-за вечной угрозы сепаратизма, ухватился за эту возможность.

– Я не раз слышала и читала о том, – продолжала Виктория, – что Монреальская конференция была упражнением в абсурде и продемонстрировала маниакальную самонадеянность наших правительств. В конце концов, что удерживает нас в рамках государственности здесь, на корабле? Бюрократия, правоохранительные службы, налоги, тюрьмы, штрафы, система социального принуждения – все это осталось позади. И никакое соглашение, подписанное земными правительствами, над нами не властно, потому что мы вышли из-под их юрисдикции. Мы сами должны решить, считать ли нам себя гражданами какой-то земной страны, земного шара в целом или просто гражданами вселенной. Кстати, в период между опубликованием соглашения и нашим отлетом произошло весьма значительное – а для меня, как для одного из авторов соглашения, также трогательное – событие. Люди, решившие отправиться с пришельцами, начали подписывать соглашение от своего имени – на бумаге или через Интернет, в оригинальной редакции или в переводах на все языки мира. Подписывались даже граждане тех стран, правительства которых отказались участвовать в конференции. Всего подписалось двадцать три тысячи человек. Разумеется, – Виктория слегка усмехнулась, – среди них было энное количество Люков Скайуокеров и Джеймсов Ти-Керков. Но каждый, кому приходилось собирать подписи под петициями, знает, что Элвис жив и подписывает их.

В зале раздались смешки, и Виктория довольно улыбнулась.

– А поскольку во всем этом приключении было немало донкихотства, мы привыкли жить под градом насмешек. Насмешки не умаляют нашей храбрости и благородства наших стремлений.

Темноволосая женщина лет тридцати, сидевшая рядом с Софи, вытянула ноги и хмыкнула. Она была стройна, как фотомодель, с ярким, выразительным лицом и тоненькой, как папиросная бумага, кожей, которая собиралась в мелкие морщинки при любом движении широкого подвижного рта. Когда она закинула ногу на ногу, ее кожаная мини-юбка задралась, обнажив стройные бедра. Женщина лениво поправила ее, обдав ледяным взглядом зевак. На руке у нее было массивное серебряное кольцо – череп с зелеными глазами. Потом женщина отвернулась и прошептала что-то одному из ближайших спутников, худощавому бритоголовому мужчине в очках с золотой оправой и толстенными линзами, с рядом золотых гвоздиков в ухе. Он ответил ей на удивление хорошо поставленным голосом – голосом певца, подумала Софи. Когда она встретилась с ним глазами, он ласково посмотрел на нее и только что не улыбнулся. У Софи невольно мелькнула мысль, надолго ли ему хватит лезвий. Многие из ранее гладко выбритых мужчин в лагере уже начали обрастать колючими бородками.

– Одно из наших общих стремлений – достичь гармонии в отношениях друг с другом, то есть со всем человечеством, и с нашими инопланетными хозяевами. А поскольку нас никто здесь не встретил – хотя в каком-то смысле нас встретили очень гостеприимно, ибо мы чувствуем себя комфортно и ни в чем не испытываем нужды, – я полагаю, нам нужно продолжать процесс, начатый в Монреале, и создать такое правительство и законодательство, которые отвечали бы нашим общим целям, несмотря на наше различное происхождение. Поэтому я призываю всех здесь присутствующих, а также всех находящихся на корабле, подписать Монреальское соглашение в индивидуальном порядке, чтобы у нас появилась какая-то общая правовая основа. И, что еще более важно, я призываю всех присутствующих, а также всех, кто находится на борту, принять участие в процессе развития системы управления и законотворчества, основанных на этом соглашении, которое мы дополним так, как подскажет нам время и наш собственный опыт. Те из нас, кто подписал соглашение, сделали это в исключительных обстоятельствах, поскольку нам не хватало тогда ни времени, ни информации. Поэтому документ получился не таким, каким мы написали бы его сейчас – и безусловно не таким, каким мы сможем написать его через день, или десять дней, или сто дней. Мы оказались в привилегированных условиях. Все наши основные телесные нужды удовлетворяются без труда, поэтому у нас появилась возможность – по крайней мере у тех, кто любит работать, – пересмотреть и дополнить Монреальское соглашение. Полагаю, таким образом человечество предстанет в лучшем свете в глазах межпланетного сообщества, к которому мы хотим присоединиться. Благодарю за внимание, – сказала под конец она и, отвесив легкий изящный поклон, сделала шаг назад.

– О Господи! – протянула женщина, сидевшая рядом с дамой с кольцом в виде черепа. Софи узнала ее. Именно с этой высокой светловолосой женщиной Арпад так яростно скандалил в их первое утро. – Пойдем, Эйлиш! Сколько можно слушать эту тягомотину?

– Погоди, – лениво улыбнулась ей Эйлиш. – Я хочу кое-что сказать, когда настанет время.

В передних рядах встал какой-то мужчина:

– А если мы не хотим подписываться – что тогда?

– Почему не хотите? – с искренним интересом спросила Виктория. – Какие у вас возражения?

– Я не говорил, что у меня есть возражения, мэм, – ответил мужчина, сложив перед грудью ладони. – Я просто спросил, что будет, если кто-то не захочет подписываться.

– У нас здесь есть американцы, иранцы, ливийцы, шииты и сунниты, – ответил вместо Виктории Арпад, – сербы и хорваты, израильтяне и арабы, то есть исконные враги, живущие как соседи. Я с моими единомышленниками всю жизнь работал, пытаясь исцелить тела и души людей, ставших жертвами тех, кто провозглашает “независимость, свободу и национальный суверенитет” – и прикрывается этими благородными словами, чтобы вершить свои грязные и кровопролитные дела. Я не верю людям, которые не признают закона, так что если вы хотите жить без закона, сэр, идите куда-нибудь в другое место.

– И кто же провозгласил тебя Богом? – раздался откуда-то из публики голос.

Эйлиш что-то пробурчала себе под нос. Третья женщина из ее компании равнодушно подняла голову, поразив Софи внезапно открывшимся сходством. Она была похожа на Эйлиш как сестра, только вместо блестящего узла волос у нее была короткая стрижка. На Эйлиш был прямой свободный пиджак, жилет и мини-юбка, а на ее сестре – длинный черный пиджак и длинная юбка, в которую она, как в одеяло, завернула поджатые под себя ноги так, что не было видно ни лодыжек, ни туфель. Эйлиш, привыкшая повелевать, смотрела вокруг надменным взглядом, в то время как ее сестра сидела, скрестив по-турецки ноги, положив на колени руки и опустив глаза.

– Бог умер, – резко сказал Арпад, – в отравленных траншеях Франции, при бомбежке Дрездена, в джунглях Малайзии, в гетто Европы и на улицах Сараево. – Стриженая женщина снова подняла голову, глядя на Арпада слегка заблестевшими глазами. – Бог умирал день за днем в лагерях для беженцев в Судане. Я видел, как он умирал в иссохших младенцах, чьи глаза были похожи на черный камень, в женщинах, до смерти исходивших кровью при родах, в двадцатипятилетнем молодом человеке, который был недавно гордым воином и которого голод и старые раны превратили в слабоумного старца.

Эйлиш откинулась назад, опершись на локти.

– Хороший спектакль, – громко прокомментировала она.

Ее сестра вновь потупила голову. Бритый мужчина с нежными глазами и гвоздиками в ушах погладил ее руку кончиками пальцев, не спуская с Арпада глаз. В профиль его очки казались до смешного маленькими на гордом орлином носу.

– Виктория – благородная дама, она призывает вас подписаться под соглашением. Я не такой благородный. Я заявляю, что у нас будет закон. Мы все здесь перемещенные лица, мы все здесь среди чужих, наши старые враги стали нашими соседями, однако наши старые страхи, надежды и сомнения, конечно же, не умерли, и выбор нашего пути будет определяться нашими привычками, моральными нормами и религиозными верованиями. Их так много – мнений, вероисповеданий, убеждений – и они такие разные! Все старые нерешенные вопросы остались при нас. Должны ли женщины иметь равные с мужчинами права? Должна ли религия быть личным делом каждого, или каждый должен принять вероисповедание большинства? Способны ли вы с легким сердцем оставить неутоленной жажду мести? А ведь появилось так много новых вопросов! Имеют ли право мужчины и женщины, как прежде, выбирать мать или отца своих будущих детей, или же этот вопрос необходимо передать в ведение медиков, чтобы предотвратить кровосмешение? Имеют ли женщины и мужчины право не становиться матерью или отцом? Мы живем здесь у всех на виду, между нами нет стен; а как же быть с правом на личную жизнь? У всех есть свое мнение по этим вопросам. У всех есть свои убеждения и верования. Некоторые из этих верований могут доходить до фанатизма. Но мы больше не изолированы в своих районах и кварталах. То, что с нами происходит, непосредственно касается всех нас. Вы выбрали меня, потому что у меня есть опыт в организации санитарных условий, обеспечения пропитанием, жильем и работой. Но у меня есть опыт и в других областях. Я знаю, что может привести к хаосу, а что – к порядку. И пока вы считаете меня руководителем, в нашем обществе будут существовать некие нормы поведения, что-то будет считаться дозволенным, а что-то – недозволенным. Возможно, это соглашение, которым так гордится Виктория, станет нашим законом; возможно, мы создадим нечто новое. Я не настаиваю на том, что я имею право диктовать вам законы; я видел множество разных общественных систем, и в каждой из них свои плюсы и минусы. Я не верю в Бога, а потому не стану обращать вас в свою веру. Мне не нужны ваши души. Бог умер у меня на руках, когда мне было девятнадцать. Но у нас будет закон!

– Черт возьми, Эйлиш! – сказала блондинка. – Мы что, должны выслушивать всю эту дребедень?

– Можешь подать на него в суд за оскорбление личности, – сказала четвертая женщина. – Тогда мы узнаем, насколько он предан закону.

Женщина с короткой стрижкой вдруг встала на ноги, путаясь в длинных одеждах. Блондинка тоже вскочила, схватив ее за руку, С энергией, поразительной для ее подавленного вида, стриженая набросилась на блондинку, ударив ее в грудь, и, когда та упала, выпрямилась в струнку. Она, как заметила Софи, не приподняла свою длинную юбку, хотя та сковывала ее движения.

Софи, не раздумывая, встала и начала проталкиваться сквозь толпу.

Миниатюрная рыжеволосая женщина – Голубка – тоже бросилась к стриженой. Когда Софи добралась до них, стриженая стояла, опустив обе ладони в струю воды и склонив голову.

– Для них все – шуточки, – сказала она.

– Если хочешь, мы можем поговорить об этом, – сочувственно кивнула Голубка.

Женщина плеснула себе в лицо пригоршню воды.

– Нет, я не хочу об этом говорить. Я хочу забыть об этом. – Она провела ладонью по лицу, смешивая капли воды со слезами. – Извините, извините, извините.

– Не за что, – сказала Голубка.

– Почему это? – возмущенно воскликнула стриженая. – Я что, не достойна того, чтобы меня судили по общим меркам? – Она снова отвернулась, глядя на переливающуюся стену. – Понимаете, месяц назад у меня не было убеждений. Я имею в виду – насчет сексуальных домогательств и оскорбления личности. Когда окружающие шутили по этому поводу, я смеялась. Когда окружающие возмущались, я возмущалась тоже. Я просто делала то же, что и все – и думала так же, как и все. А теперь… – Она вытерла руки о свою тяжелую пеструю юбку и посмотрела на нее с отвращением. – А ведь меня даже не изнасиловали…

– Когда речь идет о насилии, не может быть никаких “даже”, – убежденно произнесла Голубка. И, помолчав, спросила: – Когда это случилось?

– Три недели назад, – ответила женщина. – У меня была прекрасная жизнь, друг, квартира, работа… он просто уничтожил все это. Я не могла вернуться домой, содрогалась от прикосновений моего друга. Я… Я знаю, что я слишком импульсивна, но я поняла, что никому не смогу больше верить и что мне противно смотреть на все вокруг. Прежняя я умерла, а то, что осталось, продолжало влачить жалкое существование, как труп, ничего не ощущая.

– Кто здесь вместе с вами? – тихо спросила Голубка.

Стриженая помедлила, не в силах справиться с нахлынувшими воспоминаниями.

– Моя старшая сестра Эйлиш. И ее друзья. – Она глубоко вздохнула. – Они довольно радикально настроены… – Женщина робко улыбнулась, изумляясь собственной дерзости. – Она у нас умная, черная овца в семействе. А я маленькая белая овечка, – прибавила она с горечью. – Пай-девочка.

– У вас есть здесь другие знакомые?

– Не знаю, – растерялась стриженая. – Кое-кто поговаривал о том, чтобы полететь… А после того, как это случилось… Я знаю, все они старались помочь мне, но я чувствовала себя, словно падаль у дороги, а они, как мухи, слетались на запах крови. Ужасно, да?

– Бывает, – мягко сказала Голубка.

– Знаю, что бывает… но это ужасно, что я так думаю! – Она сказала это совсем другим тоном, словно маленькая девочка. – А вот и Тара!

– Прости меня, Рози! Я ляпнула, не подумав. Я не хотела обидеть тебя. – Взволнованный тон подошедшей женщины странно не соответствовал ее внешности: не слишком высокая, не слишком толстая, неуклюжая и мужиковатая, она была одета в армейскую униформу.

– Не называй меня, пожалуйста, Рози. Меня зовут Розамонда.

– Но Эйлиш…

– А при чем тут Эйлиш? Это мое имя!

– Извини, Розамонда, – терпеливо проговорила Тара. – Мне жаль, если я задела тебя.

– Не надо обращаться со мной так, словно я фарфоровая! – раздраженно воскликнула Розамонда. – Возможно, иногда я раскисаю, но потом всегда беру себя в руки. Ладно, я пойду. – Она протянула Голубке руку. – Спасибо вам.

Голубка взяла ее руку и задержала в своих ладонях.

– Если я вам понадоблюсь, моя группа – у нас там только женщины – живет в пещере примерно посередине этой стены. Нашу пещеру легко найти, поскольку в нее ведет единственный глубокий туннель. И, как правило, там кто-нибудь стоит на часах у входа. Меня зовут Голубка. А Софи, – она сделала легкий жест, – живет в этой пещере вместе с основной группой.

– Мы поселились отдельно. – Стриженая робко улыбнулась. – По главному коридору, первая пещера направо. – Она склонила голову и побрела прочь, отшатнувшись от Тары, которая попыталась взять ее за руку.

– Мне кажется, – тихо сказала Голубка, – нам с вами надо поспрашивать, есть ли здесь специалисты, занимавшиеся жертвами насилия или жестокого обращения.

Софи кивнула, глядя на шаркающую походку стриженой. Раньше она, наверное, занималась спортом, ходила быстро и легко, излучая уверенность женщины, которой досаждали в жизни только мелкие неприятности.

– Наши инопланетяне явно недопонимают человеческую психологию. – Голубка потерла ладонью лицо. – Им надо было производить более жесткий отбор.

Как только Розамонда села, Эйлиш встала, распрямив длинные ноги с изящной грацией женщины, привыкшей носить мини-юбки. Встав, она сбросила свой свободный пиджак, обнажив красивые плечи, затянутые в безупречный, без единой морщинки свитерок. Неспешно, ловя на себе заинтересованные взгляды публики, она прошла вперед и резко развернулась лицом к аудитории, упершись руками в бедра.

– Меня зовут Эйлиш Колби, и я хочу вам кое-что сказать, хотя меня никто не спрашивал. Я не подписала Монреальское соглашение и никогда его не подпишу. Я отправилась в полет не для того, чтобы мной командовали. Я по натуре анархистка. Настоящая анархистка, а не пародия с бомбой в кармане. Мне кажется, это замечательный эксперимент. Нам дали прекрасную возможность почувствовать себя свободными и узнать, чего может достигнуть человечество, когда ему не диктуют, что делать и как. Если вы решитесь порвать с Землей, добро пожаловать к нам. – Она взмахнула рукой. – Вот в эту дверь и направо. Только не раздумывайте слишком долго, а то места не хватит.

Эйлиш поправила лиловую юбку и пошла на место. Потом вдруг остановилась, словно услышав, что кто-то зовет ее по имени, и одарила публику улыбкой, слегка удивленной и лучезарной. Сердце Софи дрогнуло от восторга и умиления, хотя рассудок подсказывал ей, что все это – тонко рассчитанная игра.

Голубка скептически усмехнулась, глядя на Эйлиш. Та пробиралась через толпу с беспомощным и беззащитным видом, а затем, добравшись до свободного прохода, зашагала вперед уверенной и легкой походкой. Она, ее сестра и вся их компания пошли к выходу. За ними потянулась небольшая группка людей. Остальные провожали их взглядами, пока они не скрылись в ближайшем туннеле.

Кто-то еще вышел на импровизированную сцену, возражая против одного из пунктов Монреальского соглашения, предписывавшего делиться знаниями и ресурсами, и вопрошая, значит ли это, что на корабле должно быть единое правительство.

– Я никогда не придавала особого значения политологии, – мягко заметила Голубка. – Ханна или Мэгги разнесли бы эту фифочку в клочья. Кстати о клочьях… Что за тряпка там болтается? – Она показала на желтый вымпел, установленный на вершине массива.

– Так отсчитывают время, – объяснила Софи. – Это значит, что прошло от трех до шести часов после того, как зажегся свет. В лагере есть еще два вымпела для обозначения времени.

– Спасибо, что вы не выдали нас, ~– искренне проговорила Голубка.

Она смотрела на Софи ясными и чего-то ожидающими голубыми глазами. Софи, прекрасно понимавшая, чего от нее ждут, сказала с легкой улыбкой:

– Я хочу быть частью большого и хорошо организованного сообщества.

– Понимаю, – кивнула Голубка с нежной, как у эльфа, улыбкой, – Учтите, мы зовем вас в наши ряды не только из-за того, что мы привыкли к Мелисанде.

– Мелисанда сама выбирает себе компанию, – сказала Софи, оглядев толпу. – Ей с вами спокойнее.

– Почему вы взяли ее с собой? Люди в основном оставили своих домашних животных на Земле.

– Я всегда, когда можно было, брала ее с собой. С ней приятно путешествовать, и благодаря ей я часто знакомилась с людьми, которые иначе просто прошли бы мимо.

– Если бы кто-нибудь сказал мне месяц назад, – улыбнулась Голубка, – что я буду лететь на инопланетном корабле к краю вселенной, я бы… Я не знаю, как бы я отреагировала. Я даже на аттракционах в Луна-парке никогда не каталась. – Она чуть нахмурилась, углубившись в воспоминания – или же пытаясь облечь воспоминания в слова. – Вы были в Бостонском реабилитационном центре, вы знаете, что это за заведение. По-моему, ничего ужасного там нет. Вторник, спокойный вечер, хотя дел по горло, как всегда: астматики, невротики, порезанные и подстреленные. Я ехала домой в шесть утра. Солнце только вставало… Я пыталась найти по радио программу, где не говорили бы об инопланетном корабле. Какой-то представитель правительства штата говорил о социальных программах, и я вдруг поняла, что все эти явления существуют в симбиозе: насилие и реабилитационные центры, калеки и врачи… Ты занимаешься страдальцами, говоря себе, что помогаешь людям. Но так ли это? А может, ты просто способствуешь укреплению системы, которая вызывает страдания? Не знаю, как лучше объяснить. Появление на орбите этого корабля все изменило…

Что-то похожее на голубую искорку мелькнуло в воздухе и упало на руку Софи. Она почувствовала прикосновение крохотных лапок; затем насекомое взмыло по спирали в воздух и полетело над толпой.

– Мы видели уже несколько штук в последние дни, но так и не сумели их поймать, чтобы рассмотреть поближе, – сказала Голубка.

– А мне они до сих пор не встречались. – Софи покачала головой. – Странно, что единственные живые существа здесь – насекомые. Конечно, если они действительно насекомые – в том смысле, как мы это понимаем, поскольку здешняя трава явно не трава, а деревья – не деревья. Они скорее похожи на грибы, но у нас нет достаточно мощных микроскопов, чтобы подтвердить эту гипотезу.

Софи продолжала рассказывать, пытаясь отвлечь Голубку от мыслей о том, что она оставила позади, пока толпа не начала рассеиваться. Делегация женской общины громко спорила на ходу. Резкий голос Мэгги с шотландским акцентом перекрывал все остальные голоса. Ханна вела Мариан Уэст, поддерживая ее под локоток. Вид у старушки был измученный и усталый; спать на полу в окружении чужих людей было для нее тяжелым испытанием. Однако голову она держала гордо и внимательно прислушивалась к спорящим. Софи кивнула им и пошла работать.

17. Стивен

За семь дней он составил планы девяти пещер, однако конца работе не было видно. Первый блокнот был уже наполовину заполнен, и каждую следующую карту Стивен рисовал в уменьшенных масштабах. Плохо только, что ему не очень удавалось изобразить, как пещеры расположены по отношению друг к другу. Он знал, что между ними есть соединительные туннели, но каждый из них изгибался, а некоторые петляли, и потолок становился то выше, то ниже, а стены были лишены каких-либо примет, которые могли бы позволить измерить их длину. Так что карта Стивена вышла скорее средневековой, чем современной. Неточная, все на глазок. Однако сам процесс доставлял Стивену огромное удовольствие.

На седьмой день он встретил других картографов – супружескую пару, в прошлом профессиональных землемеров. Они рано ушли на пенсию и шесть последних лет путешествовали по миру, так что для них этот полет был всего лишь еще одним, более длительным путешествием. Когда он сравнил их карту и свою – которая выглядела не только средневековой, но и дилетантской, – не совпали только две пещеры. Супруги обследовали еще тринадцать пещер и выяснили, что за их пределами существует как минимум столько же. Нанесенные на карту пещеры (исключая туннели) занимали примерно сто квадратных километров с населением порядка ста тысяч человек или больше.

Последняя цифра радовала супругов так же сильно, как огорчала Стивена. Они говорили, что встретили людей со всех уголков мира. На корабле были представлены культуры всех земных народов – даже тех, чьи правительства отрицали существование инопланетян или считали их корабль мистификацией. Но вера в чудо, в волшебство, в сверхъестественное была универсальной.

Стивен обменялся с супругами данными, и они предложили ему лишний теодолит. Стивен не отказался. Ему по-прежнему хотелось самому облазить все закоулки, пройти каждый туннель. Они расстались, договорившись встретиться снова через пять дней.

Тринадцать пройденных супругами пещер образовывали неправильную дугу, на двух уровнях, вокруг центральной зоны, которую им обследовать не удалось, потому что туннели, которые вели туда, скрывались в полной тьме. Фонари у них были, но только электрические, и в конце концов супруги спрятали их вместе с остальными вещами, которые не хотели носить с собой. Стивен не сказал пенсионерам о восьми долгогорящих свечах и масляной лампе, хранившихся у него в рюкзаке, но когда они ушли, он направился к началу этой дуги.

Войдя в пещеру, из которой вел один из темных туннелей, Стивен увидел, что часть стены покрыта черными пятнами. У входа толпилась кучка людей. Один из них стоял на плечах у другого и что-то писал на стене. Граффити… Бог ты мой! Ох уж этот род человеческий! Завидев Стивена, двое мужчин, стоявших у входа, живо заволокли его в туннель и сунули в руки карандаш. Вблизи он заметил, что на стене написаны имена – тысячи имен. Имена и место рождения их обладателей – всех, кто проходил мимо. Надписи уходили в глубину на тридцать футов, в высоту – футов на двенадцать. Стивен бездумно взял предложенный карандаш, обводя глазами стену. Потрясающая перепись человечества! И каждый так уверен в собственной значимости… Неугасимые людские надежды, желания и амбиции. Все, от чего он пытался скрыться в горах, все, от чего он хотел бежать на корабле пришельцев. У Стивена заболел затылок. Он выронил карандаш, услышал, как тот стукнулся о ботинок, и бросился бежать. Какая-то девушка крикнула ему вслед: – Разве вы не хотите написать свое имя на… Вход в туннель не был кромешно темным, поскольку свет проникал в него снаружи. Стивен никогда не любил пещеры, он чувствовал себя в них замурованным. Но голоса гнали его во тьму, за угол, пока наконец не стихли. Стивен присел на корточки и зажег свечу. Туннель был узкий, выхода не видно. Стивен так и не научился подавлять страх и искусственно вырабатывать в себе адреналин, всегда слишком остро ощущая собственную уязвимость.

Он заслонил свечу своим телом и пошел вперед, часто и неглубоко дыша. Сердце билось как бешеное, по лицу катился холодный пот, и, как обычно, начало сводить желудок. Этот туннель был не таким, как внешние коридоры. И приметы на стенах здесь были, хоть и слабо различимые в мерцающем свете свечи. Швы разделялись, сливались и перекрещивались, как волокна потертой веревки. В местах разветвления туннеля Стивен сворачивал туда, где швов было больше. Если это не просто украшение, если это жилы, или сосуды, или скрученные провода, они приведут его к центру корабля или же к источнику энергии.

Туннель вдруг оборвался, и Стивен вышел на открытое пространство. Стены и потолок пропали из вида, остался только пол. Стивен крикнул, прислушался, потом крикнул еще и еще. Ему отвечало лишь слабое эхо. Он пошел вдоль слегка изгибавшейся, неровной стены с грубыми переплетениями швов. Даже пол здесь был покрыт перекрученными жилами, похожими на корни деревьев. Стивен осторожно переступал через них, нутром ощущая, что лучше их не трогать. Им руководил животный инстинкт и осторожность человека, которого с юности научили, что энергия – как человеческая, так и природная – штука капризная.

Наконец он дошел до тупика, где от стены к полу спускался широкий пандус. Стивен поставил свечу, зажег от нее масляную лампу, поднял ее повыше и увидел длинный пологий подъем, уходящий в сгущающуюся тьму. Он оставил свечу у подножия пандуса, и, держа в руках лампу, начал взбираться наверх.

Подъем постепенно становился круче. Стены здесь тоже были грубой фактуры, со множеством беспорядочных переплетений, темные и матовые на вид. Пол был чуть более гладким, но через каждые несколько ярдов по нему змеились во все стороны толстые корневища. Стоя посреди пандуса, Стивен видел только его края. Подойдя к краю и глянув вниз, он различил свечу, которую оставил в качестве вехи. Движения воздуха не ощущалось. Стивен поднимался, придерживаясь за стену и останавливаясь порой, чтобы оценить высоту подъема и расстояние до мерцавшего внизу огонька.

А потом огонек скрылся из виду, заслоненный выступом, который вел с пандуса к центру пещеры. Стивен осторожно прошел вслепую по выступу, пока снова не увидел край – и огонек свечи. Затем он пошел вдоль края выступа – немного выпуклого, как выяснилось – к невидимому центру пещеры. Через два-три ярда в свете лампы показался громадный клык, то ли поднимавшийся из пола пещеры, то ли спускавшийся с потолка. Выступ заканчивался возле крутого серпантина, опоясывавшего клык. Стивен поставил лампу перед собой и полез наверх, цепляясь руками и ногами, как потная четырехрукая обезьяна. Теперь он уже не огибал л корневища, а хватался за них и упирался в них ступнями. Вроде ничего плохого из-за этого не случилось, и он полез дальше. Описав наконец, как он считал, полный круг, Стивен увидел подножие спирали и свою лампу и попытался мысленно представить себе это помещение, походившее на раковину. Интересно, как долго он пробыл здесь? Трудно сказать…

И вдруг внизу показались два движущихся огонька. Теперь, когда появилась точка отсчета, Стивен понял, что не так уж высоко он залез – метров на тридцать, не больше. Слава Богу, он по чистой случайности поставил лампу к довольно высокому корневищу, так что они не могли – не должны были — ее заметить. Стивен нагнулся и осторожно задул ее. В свете ламп пришедших он мельком увидел длинный ствол ружья; ему оставалось лишь затаиться, подавив порыв бежать отсюда без оглядки, подальше от предательски горевшей внизу свечи.

Вскоре Стивен заметил, что незнакомцев не двое – в слабом мерцающем свете маячило несколько фигур. Они двигались как одно существо, все четверо или больше. Сразу ясно: это не обычные охотники – то ли военные, то ли полицейские. Один из тех, кто нес лампу – молодой человек с гладко выбритой головой – подошел к свече Стивена и присел на корточки, рассматривая ее. По глубине ямки, в которой находился фитиль, можно было определить, как долго она горела. Парень махнул остальным темным фигурам, и те бесшумной звериной походкой начали подниматься по пандусу.

Один споткнулся, и язычок огня в лампе метнулся на миг в сторону. Пришедшие не обменялись ни словом.

Если поползти на животе по спирали вокруг клыка, подумал Стивен, ему, быть может, удастся оторваться от них. Желудок скрутило при воспоминании о красном фонтане и осколках раздробленной кости.

Огонек у подножия пандуса потух.

Сперва Стивен решил, что кто-то из пришедших случайно сбил свечу ногой. Но группа на пандусе прекратила свой медленный подъем. Те, кто нес лампы, поставили их на пол. Стивен услышал приглушенные звуки взводимых курков и заряжаемых арбалетов. Затем две лампы на пандусе мигнули на секунду и погасли.

Послышались еще звуки: кто-то споткнулся, кто-то упал, кто-то с грохотом выронил ружье. Стивен пытался сообразить, за сколько секунд газ – или что это было – дойдет до него, и стоит ли ему зажечь лампу, чтобы на мгновение отвлечь их, как отвлекает в подобных ситуациях злобный окрик за дверью или шаги на лестнице. Но, подумав чуть-чуть, он решил, что не стоит. Какой теперь толк от его инстинкта самосохранения?

Внизу во тьме раздавались странные шорохи, напоминавшие то ли шуршание перьев по древесине, то ли шелест шелка на деревянном полу. Неясное пощелкивание, словно издаваемое крохотными челюстями насекомых, и легкий стук, похожий на осторожную поступь когтистых лап по камню. Хотя нет, не похожий. Стивен никогда не слышал подобных звуков, даже ночью в лесу. Волосы у него на шее встали дыбом. По лицу струился холодный пот. Стивен понимал, что ничего не сможет разглядеть, однако продолжал напряженно вглядываться в кромешную тьму, пытаясь побороть иррациональное ощущение, что где-то поблизости есть нечто, и это нечто куда ужаснее, чем вооруженные преследователи на пандусе.

Внизу вспыхнул свет – одинокая яркая точка, покачивавшаяся в воздухе. Его собственная свеча. В ее отблесках Стивен мельком уловил какую-то тень. Он не смог разглядеть ни цвета, ни формы, ни истинных размеров. Было ли это чье-то туловище или громадная конечность – Стивен не мог сказать. Но он был совершенно уверен, что это не человек.

Ему казалось, что он безумно громко дышит. Его дыхание заглушало все звуки в пещере, и лишь задержав его, Стивен снова услышал этот странный шорох, стихающий внизу. Стивен глотал воздух открытым ртом, как отравленная собака, потом задерживал дыхание, прислушивался и тогда уже выдыхал. Внизу воцарилась полная тишина. Стивен был абсолютно уверен, что там никто не дышит.

Через какое-то время – какое, он и сам не знал, – он нашел свою лампу, зажег ее трясущимися руками и посидел немного, стараясь не смотреть по сторонам. Затем вытащил из рюкзака нейлоновую веревку, привязал к ручке лампы и медленно спустил лампу вниз. Лежа на животе, Стивен травил веревку и смотрел на огонек, спускавшийся к полу пещеры. В круге света, отбрасываемом лампой, ничего не шевелилось. Он выждал пару минут, потихоньку поднял лампу и, подавляя невольный приступ острого страха, взял ее в руки. Сейчас он представлял собой отличную мишень. Ничего… Ни голоса, ни пули. Стивен свернул веревку и сунул обратно в рюкзак. Надел его на спину, поднял лампу и пошел вниз, корчась от спазм в желудке.

Внизу не было ни единой живой души. И мертвой тоже. Не было ничего – ни трупов, ни ламп, ни оружия. Стивен поставил лампу рядом со свечой, отвернулся от нее и встал на самом краю освещенного участка, напряженно вглядываясь и вслушиваясь во тьму. Тьма излучала угрозу, но он ничего не видел, ничего не слышал – и никто не нападал оттуда на него. Стивен обследовал пол в том месте, где лежали его преследователи, но ничего не заметил – ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Он и сам ходил по этому полу, но не спотыкался, а один из них споткнулся. Похоже, здесь и впрямь водятся драконы.

Мрак был здесь еще более густым и липким, чем наверху, на клыке. Стивен пробирался вперед, стараясь не прикасаться к стенам и переступая через корневища. В голове мелькали старые привычные образы, вызывавшие ощущение ненависти и ужаса – уборная во дворе, сарай, шкафы. Он почти физически почувствовал грубую ткань в руке, когда пытался смахнуть ее с лица. И смех. Они что – действительно смеялись, эти ночные монстры?

Тьма замкнутого пространства сменилась тьмой открытой. Стивен бухнулся на четвереньки на границе серого камня и зеленого покрытия. Лампа упала на пол, но, к счастью, не погасла.

Пока он был в пещере, настала ночь. Какая по счету?.. Он не мог с уверенностью сказать, как долго пробыл в подземелье – несколько часов или несколько дней. Стивен понимал, что надо задуть лампу и дать глазам привыкнуть к синей мгле, однако не мог оторвать от лампы глаз. Пройдя немного вдоль стены, он опорожнил желудок, затем вернулся и заставил себя погасить лампу. Вместо нее он зажег свечу, и она горела всю ночь. Спал он той ночью или нет, Стивен и сам не мог сказать.

18. Морган

Свеча горела всю ночь. Она горела там, где внезапно появилась лампа, которую словно вынесли из туннеля во мрак. Сперва они подумали, что это Сент-Джон Эмрис с группой вернулись из экспедиции по темной зоне, но надежда быстро угасла. Тот, кто нес лампу, не сделал попыток приблизиться.

Ночью Морган проснулся и услышал, как рядом шепотом обсуждают, стоит ли сходить туда и выяснить, кто объявился из туннеля и почему он вернулся, а их товарищи – нет. Морган порадовался за этого неизвестного, услышав, что Эй Джи наложил вето. Он видел этих людей на тренировках и знал, как быстро они переходят к насилию – и как умеют защищать своих.

Когда зажегся свет, группа принялась осматривать окрестности, ближайшие – невооруженным глазом, отдаленные – в бинокль. Тщательно осмотрели всю стену, а затем сосредоточили внимание на туннеле, в котором исчез капитан с тремя членами команды, а также на том месте, где столь внезапно появилась лампа. Осмотр был быстрым, как и обмен взглядами. Рыжеватый мужчина нагнулся, задувая свечу, и застыл; какое-то чутье заставило его посмотреть в их сторону. Он побледнел, но больше ничем себя не выдал. Небрежно сунул свечу в рюкзак, распрямился и непринужденной походкой зашагал в обратную сторону, к центру пещеры и главному туннелю.

“Боже правый! – подумал Морган. – Не искушай их!” Его охватил такой же ужас, как тогда, когда его знакомый дилер, молодой парень, отшил одного из наркоторговцев, привязавшихся к нему на улице… Ярко-зеленая рубашка, расстегнутая у горла, тяжелая золотая цепь на груди, движения раскованные и небрежные, побелевшие от ярости глаза. Через четыре часа его нашли мертвым на куче мусора в глухом переулке. После этого у Моргана было только одно кредо: “Не искушай их!”

– А вид у него виноватый, верно? – пробормотал Грег Дровер.

Он присел в позе спринтера, опершись кончиками пальцев в зеленое покрытие. Эй Джи следил за уходившим человеком прищуренными глазами. Тот ни разу не обернулся.

– Дровер, Хьюс и Иллес! Ступайте за ним и пригласите его к нам. Скажите, что мы хотим поговорить. Оружие оставьте, мы вас прикроем. Никакого насилия! Если он сделает угрожающий жест – просто отступите.

Дровер рванул вперед, Кент Хьюс и Эд Иллес следовали за ним по пятам.

Рыжеволосый обернулся; Эй Джи и Акиле Рахо мгновенно вскинули ружья, но тот, не глядя больше назад, побежал к туннелю. Люди вокруг насторожились: кто-то встал, не спуская с бегущего глаз, другие, завидев оружие, сбились в стайки, прижимая к себе детей. Морган затаил дыхание; ему стало тошно. Он сам не знал, то ли он молился за беглеца, то ли хотел, чтобы его поскорее поймали. Отягощенный рюкзаком, беглец понемногу сбавлял темп.

– Быстро бегает, паршивец! – пробурчал Рахо.

– Ничего, догонят, – отозвался Эй Джи.

– Они его поймают как пить дать, – пробормотал себе под нос Пьетт.

– В туннеле? – усомнился Рахо. – Давайте-ка его подстрелим!

– Отставить стрельбу! – сурово приказал Эй Джи. Рыжеволосый скрылся в туннеле. Хьюс и Иллес отстали от него ярдов на десять, обогнав Дровера, который первым помчался за беглецом.

– Черт! – выругался Рахо.

– Ты небось любил в детстве подсматривать тайком, что тебе подарят на Рождество, – бесстрастно заметил Эй Джи.

Через минуту из чрева туннеля вынырнули четыре фигуры. Иллес и Дровер блокировали рыжеволосого с двух сторон, Хьюс шел за ними. Рюкзак беглеца висел на плече у Дровера. Рыжий немного прихрамывал, сгибаясь, словно от боли. Провожатые подталкивали его ударами железных кулаков. Когда бедолага подошел поближе, Морган заметил у него намечающийся синяк на скуле – красную припухлость, еще больше исказившую и так уже перекошенное от страха лицо. Он был похож на загнанного зверя. Эй Джи тоже это заметил; он махнул рукой остальным, призывая их остаться на местах, опустил ружье и встал, нахмурясь.

– По-моему, я сказал “попросите”!

– Он не откликнулся на наши просьбы, – сказал Иллес.

– Мы только чуть-чуть проучили его, – добавил Дровер. В серых глазах их пленника горел безумный огонь. Дровер бросил потертый кожаный рюкзак Эй Джи. В нем нашли финку и армейский перочинный нож. Огнестрельного оружия не было.

– Меня зовут Эй Джи Лоуэлл, – сказал Эй Джи. Морган отметил про себя, что он не назвал свою должность и не протянул руки.

Пленник ничего не ответил, по-прежнему прерывисто дыша.

– Вольно! – приказал Эй Джи, не сводя глаз с задержанного. Хьюс сделал шаг назад. Остальные опустили ружья. – Вы были вчера в темной зоне. Я хотел задать вам несколько вопросов о том, что вы там видели. Вот и все.

– Это не моя, – отрывисто бросил рыжий. – Это не моя лампа.

Дровер присел и перевернул вещмешок, вывалив его аккуратно сложенное содержимое на пол. Потом он обшарил все боковые карманы, один за другим, бросив лампу, бутылки с маслом и свечи в общую кучу.

– Я хочу знать, видели вы там кого-нибудь или нет, – повторил Эй Джи.

– Говорю же, я там не был! Я ничего не знаю, – огрызнулся рыжеволосый.

Дровер начал обыскивать самого пленника, один за другим опустошая его карманы. Задержанный побелел от злости.

– Отвяжись от меня! – прошептал он, резко и быстро выбросив вверх кулак.

Дровер увернулся, так что удар еле задел его, и врезал рыжему в живот. Остальные расступились, и тот свалился как подкошенный. Он лежал на полу, согнувшись вдвое и не обращая внимания на Дровера, который спокойно продолжил обыск. Блокнот он протянул Эй Джи.

Эй Джи пролистал блокнот, проглядев карты и записи, потом присел и поднес страницу к слезящимся глазам рыжего.

– Зачем вы нас обманываете? – мягко спросил он. – Почему вы бросились бежать?

Беглец приподнялся, опираясь на одну руку, прижимая другую к желудку и глядя поверх блокнота.

– Зачем я… обманываю… вас? – просипел он, задыхаясь, и покачал головой, словно не в силах поверить своим ушам. – Почему я бросился бежать? Да потому что я вас, гадов, знаю как облупленных!

– И что ты о нас знаешь?

– Все вы одинаковые. Вам только повод дай… Вы бы все равно меня избили.

– Нет, – сказал Эй Джи, глянув на Дровера и Рахо. – Вы не правы. Если бы вы оказали нам любезность и добровольно согласились поговорить с нами, мы бы вас пальцем не тронули. Но у вас, как я понимаю, мистер… Стивен Купер… были неприятности в прошлом, и вы решили не рисковать. Что ж, понимаю.

Пленник помолчал, а потом произнес с горькой обидой в голосе:

– Ну конечно! Сильный всегда прав. Вы можете сделать из меня отбивную, и никто даже пальцем не шевельнет! Сволочи…

– Не забывайся! – Акиле Рахо вскинул ружье, нацелив его на рыжего.

Эй Джи сверкнул глазами, и ружье потихоньку опустилось. Пленник побледнел еще больше.

– Мне крышка…

– Пока нет, – проговорил Эй Джи, по-прежнему глядя на Рахо. – Но ты должен сказать нам, что ты видел там, внизу.

– Говорю вам: я там не был!

– Я знаю, что вы там были, – мягко проговорил Эй Джи. – Я на своем веку повидал сотни таких мелких пакостников, как вы, мистер Купер, так что не пытайтесь меня одурачить.

– Значит, если я скажу, вы меня отпустите? – с издевкой спросил Купер. – Можно подумать!..

– А что еще прикажете с вами делать? Взять с собой? Вы меня не интересуете, мистер Купер. Вы просто грязная крыса. Но крысы забираются во все углы и многое видят. Меня интересует только то, где вы были ночью и что вы видели. И больше ничего.

– А пошел ты!

Эй Джи задумчиво посмотрел на кучку из вещмешка.

– У вас хорошее снаряжение. Вы знали, что надо брать с собой. Лампа, свечи, еда… Нет, они мне не нужны. Когда я отпущу вас, я отдам вам все ваше имущество.

Присев, он разложил на полу свечи и лампу. Потом уставился на них.

– Шесть свечей, и только одна сгорела. Одна лампа, две бутылки масла, одна открытая, а одна… – Он поднял бутылку и поболтал ее. – Сколько мы тут пробыли? Семь ночей? Если бы вы жгли свечи и лампу каждую ночь, у вас бы остались одни огарки. И вы собирали бы их, чтобы потом переплавить. Так что я не думаю, что вы боитесь темноты, мистер Купер. Но вчера ваша свеча горела всю ночь: – Он показал на сгоревшую свечу, давая всем время, чтобы обдумать его слова. – Вы неважно выглядите, и пахнет от вас тоже не ахти, мистер Купер. Я видал людей, перепуганных до смерти. Я знаю, как они выглядят и как от них воняет. – Он встал. – Полагаю, вас что-то напугало прошлой ночью. Именно поэтому вы всю ночь жгли свечу и именно поэтому вы издаете такой запашок. – Он говорил спокойным, завораживающим тоном, не сводя с Купера глаз. Морган ощущал гипнотическое воздействие этого голоса; даже Купер стал немного спокойнее. Остальные члены команды были по-прежнему наготове, однако прежняя агрессивность притихла. – Вы правы насчет нас, Стивен, мы опасные люди – для тех, кто совершает дурные поступки. Нас специально обучали, чтобы действовать в таких ситуациях – во тьме, в незнакомой обстановке. Вы нас не интересуете. Нас интересует то, что находится внизу. То, что вас так напугало, по-прежнему там. Подумайте о том парне, который захочет спуститься туда в следующий раз. А может, это будут дети, играющие в прятки… – Он помолчал. – Скажите нам, Стивен. Скажите, чтобы мы могли принять меры.

– Я не знаю, что это было, пропади оно пропадом! – воскликнул Стивен, беспомощно моргая.

Никто не шевельнулся. Морган знал, что Эй Джи выпустил бы кишки из любого, кто осмелился бы сейчас нарушить тишину. Именно это действовало на нервы Моргану больше всего. Насилие – это он понимал, хотя и не одобрял. Но сейчас Эй Джи словно попросту залез бедолаге в ухо и взял его за мозги – или за яйца, как сказал бы Рахо.

– Я видел его всего мгновение. – Стивена передернуло. – Это был не человек.

Спокойно, ни на минуту не теряя напряженного внимания пленника и аудитории, Эй Джи наводящими вопросами вытянул из Купера все. Его рассказ походил на ужастик с элементами исповеди. Когда он закончил, ему без всяких упреков или извинений позволили собрать вещи и отдали свечи, лампы и блокноты, как только Эй Джи наскоро срисовал последнюю карту. Сержант поблагодарил рыжего за информацию, и тот кивнул, словно в этой беседе не было ничего из ряда вон выходящего.

А потом его отпустили.

– Газ, – сказал Андре Бхакта.

– Ты ему веришь, сержант? – спросил Рахо, слегка пошевелившись, но по-прежнему сохраняя готовность вскочить в любую минуту.

– А ты смог бы солгать нашему сержанту? – поинтересовался Адлаи Лецце.

Все ненадолго умолкли.

– Значит, так, – подытожил Рахо. – Газовые маски у нас есть, кислородные баллоны тоже. Можно спуститься туда, как вы обещали мистеру Куперу. – Голос у него внезапно охрип. – Что скажете, проф?

– А у них были газовые маски? – спросил Морган. Ему никто не ответил, но, судя по взглядам солдат, маски у членов экспедиции были. – Сколько времени нужно, чтобы их надеть?

Эй Джи глянул на Кента Хьюса и встал.

– Хьюс! Свеча погасла!

Хьюс отстегнул карман набитого рюкзака, стоявшего у его ног, вытащил маску с небольшим кислородным баллончиком, надел ее, крепко затянул ремни и взялся за клапан баллона. Он не сделал ни единого вдоха после предупреждения.

Эй Джи махнул ему, давая отбой, и Хьюс, сняв маску, глубоко вздохнул.

– Все это хорошо, если предположить, что газ подействовал на лампу прежде, чем на людей, – подумал вслух Морган. – А если нет? Вдруг он подействовал на них раньше, чем погасла лампа? Тогда не исключено, что они не смогли отреагировать достаточно быстро, потому что их сознание было уже затуманено.

– Затуманено, как же! – буркнул Рахо.

Эй Джи смерил его взглядом прищуренных глаз, и тот умолк.

– Вы видели карты Купера. Он говорит, там есть шесть выходов. Пьетт, Рахо, Хьюс – вы пойдете налево, Борис и Иллес – направо. Поговорите с людьми. Узнайте, кто еще спускался туда – и вернулись ли они обратно. Даю вам час. Мне нужна информация.

Проводив ушедших взглядом, он уставился своими мраморно-голубыми глазами на Моргана.

С уходом Рахо ученый почувствовал облегчение.

– Раз свеча под воздействием газа погасла, значит, это был инертный газ. А коль скоро свеча погасла до того, как газ подействовал на людей, значит, он тяжелее воздуха. Кроме того, раз свеча погасла – значит концентрация газа была достаточно большой, чтобы создать нехватку кислорода. Это мог быть углекислый газ, азот или какой-то из более тяжелых газов. Возможно, кислород начали поглощать стены и пол, но без вытяжки это поглощение ограничено диффузией, поэтому вряд ли кислород мог улетучиться так быстро, что ваши люди не успели сообразить, в чем дело, и надеть маски. Какой-то неизвестный нам газ? Химические элементы одинаковы во всей вселенной – а следовательно, законы химии тоже должны быть таковы. Кроме того, я склоняюсь к мысли, что у инженеров звездолета хватило ума использовать именно инертный газ, а не ядовитое вещество, способное отравить всех. А может, это вовсе и не газ. Ведь лампа тоже погасла – выходит, атака не была направлена исключительно на человеческое сознание или человеческий организм.

– Слишком много предположений, доктор Морган, – мягко сказал Эй Джи.

– Да, военная карьера профу не светит, – согласился Андре Бхакта.

– Если бы ваш брат был в нашей команде, – произнес Эй Джи, – и я приказал бы ему спуститься в ту пещеру, вы волновались бы за него?

– Знали бы вы моего брата!.. – сказал Морган, однако его остроумия никто не оценил. Он помолчал немного и продолжил: – Я бы очень волновался. Слишком много неизвестных. Но если это был просто газ, у вас есть снаряжение. Газовые маски – достаточно надежная защита. Меня волнует другое: если инопланетяне не хотят, чтобы мы туда ходили, а защита против газа у нас будет, то что они предпримут в следующий раз?

– Странно то, что они оставили открытыми все двери, – заметил Бхакта.

– А может, они не хотят, чтобы мы туда спускались и оставляли отпечатки пальцев на мебели? – предположил Грег Дровер. – Купер говорит, один из наших споткнулся как раз перед тем, как погасла свеча. Зуб даю, это был Мецнер. Самые большие лапы во всей армии.

– Он мог споткнуться потому, что на него уже подействовал газ, – сказал Эй Джи. – Что вы думаете об этой пещере, проф?

– Очевидно, это нечто вроде рубки управления, – ответил Морган. – И инопланетяне не хотят, чтобы мы там шастали. Или же они сами там живут. Но все равно непонятно, почему они оставили вход открытым.

– Хотят поймать одного из нас и использовать как подопытного кролика.

– Ты насмотрелся фантастики, Кэтлман, – сказал Бхакта своим скрипучим голосом.

– Давайте оставим психологию инопланетян в ведении профа, – заметил Эй Джи.

– Может, подождете, пока я с одним из них встречусь? – вздохнув, спросил Морган.

Эй Джи сухо усмехнулся и махнул рукой в сторону зияющего туннеля:

– Прошу! Пойдемте в гости.

Морган встретился с ним глазами.

– Дайте мне маску – и я пойду. Из научного любопытства.

Если в глазах Эй Джи и промелькнуло выражение симпатии, то оно было крайне мимолетным.

– Извините, проф. Мне придется попросить вас остаться здесь, по крайней мере в первый раз. Стратегическая необходимость.

– Расслабьтесь, проф, – беззлобно сказал ГрегДровер. – Слушай, сержант, а ведь шахтеры не зря берут с собой канарейку. Когда проф свалится с жердочки…

– Когда мы вернемся, напомните мне, чтобы я проголосовал за первого же конгрессмена, который ограничит влияние военщины, – язвительно откликнулся Морган.

Эй Джи еле заметно улыбнулся, но тут же прекратил их пикировку и велел вернуться к делу.

Самая придирчивая и враждебно настроенная экзаменационная комиссия не измотала бы Моргана до такой степени. От него требовали все новых и новых предположений, гипотез, мнений и догадок. В то же самое время на его глазах рождался план действий, включающий в себя возможность химической войны и создания укрепленной зоны с учетом неизвестного количества и вооружения противника. Удивляться, конечно, было нечему. Он сам видел, как астронавтов натаскивали неукоснительно подчиняться уставу, представлявшему собой выжимку из накопленного человечеством опыта и технической премудрости. Если учесть, как усложнились современное оружие и инфраструктура, то и солдатня, естественно, теперь уже не та. Считается, что мужчина – воин по своей природе, и жажда сражаться у него в крови. Может, оно и так, но воинственность Моргана ограничивалась игрой в камушки – хотя он тоже внес свой вклад в разработку плана, категорически возражая против предложения разжечь в темной зоне костер.

Вернувшиеся Пьетт, Рахо и Хьюс доложили, что ближайший вход на карте Стивена обследован. Хьюс с остервенением скреб свою левую руку, бормоча страшные ругательства в адрес букашки, которая его укусила. Дровер занялся его рукой. Морган попытался было помочь, но на первые свои вопросы получил лишь один ответ:

– Ты что, проф, жучков коллекционируешь, мать твою?

Ему ответил Дровер, очень ласково и мягко:

– Нет, Суп. – (Сокращенное от “Супермен”) – Он просто наш специалист по инопланетной среде, мать твою.

В конце концов они добрались до сути: это была ярко-голубая букашка. Нет, она не похожа на земных жуков. Она прилетела и села ему на руку. Она укусила его. Он готов шкуру с себя содрать, мать вашу, так она зудит, зараза!

Дровер рассмотрел ранку через лупу – похоже, он неплохо натренировался на тропических насекомых-паразитах, – после чего заявил, что яиц и чужеродных тел там нет, и нанес на ранку антигистаминную мазь.

Вернулись Борис и Иллес и доложили, что второй вход тоже обследован. Эй Джи кивнул и собрал весь отряд вокруг себя. Кент Хьюс сидел, сжимая и разжимая левую руку в кулак; как видно, антигистаминная мазь ему мало помогла. По плану Эй Джи, спустятся в пещеру и обследуют ее двое. Остальным надлежало стоять с сигнальными лампами в туннелях. Лампы будут служить как источником света, так и системой раннего оповещения. Маски должны быть надеты, но вентили закрыты, поскольку запасы сжатого воздуха у них ограничены. Если потухнет хоть одна лампа, вентили срочно открыть – и всем убираться из пещеры, и разведчикам, и часовым. Роль разведчиков досталась Бхакте и Иллесу. Поскольку Морган видел, как ходит Бхакта и как бегает Иллес, он признал этот выбор разумным. А кроме того, как заметил Рахо, у них самые маленькие ступни во всей команде.

– Проф! – неожиданно сказал Эй Джи. – Вы не хотите помочь? – Морган выпрямил спину. – У нас нет радио. Нам нужен курьер.

Таким образом, Моргана назначили курьером той группы, которая должна была стоять во втором туннеле, а Пьетт стал курьером первой группы.

Морган пять раз пробежался от одного входа до другого и обратно, пока последний из членов команды – Иллес – не вынырнул из темноты, доложив, что он не нашел ни следа от подразделения капитана. Разведчики, как и Стивен, вскарабкались по пандусу до первого поворота, но не дальше, поскольку им приказали не удаляться из поля зрения часовых со свечами. Пещера была, по словам Иллеса, “огромадная, блин!”. И совершенно пустая.

Кент Хьюс отстоял на часах в туннеле, однако после этого свалился. Его трясло, тошнило, и он жаловался, что никогда в жизни у него так не раскалывалась голова.

19. Хэтэуэй

Стивен вернулся. Я должна как можно скорее закончить письмо, потому что вернулся он в ужасающем состоянии. Даже не смог пролезть по моему туннелю. Он заполз в него, как больное животное забивается в нору, собираясь там умереть, и я нашла его, когда спустилась вниз, чтобы замаскировать вход в туннель. Он все еще там – я не смогла сдвинуть его с места. Ноги у него свисают из входа, и я злюсь и боюсь – злюсь на него, боюсь за него и боюсь, что меня обнаружат. Мне кажется, он меня не узнает. Порой, когда я приношу ему воды, он не соображает, что с ней делать, и выливает ее себе на лицо. А иногда хватает стакан и пьет так, словно хочет в нем утонуть. Воняет от него несусветно, потому что я не могу его вымыть, а у него понос, и писает он тоже под себя. Что мне делать, если Стивен умрет?

Он не умер (пишу на следующий день). Корабль въелся в его одежду там, где на ней были пятна, и когда Стивен сегодня утром попытался встать, от его одеяния остались одни лохмотья. Он весь грязный и вонючий, а лицо у него совершенно отрешенное. Я невольно вспомнила Пету в ту ночь – она точно так же сидела тогда в порванной одежде, обняв коленки и ничего не замечая вокруг. На правом плече у него глубокие шрамы, как после серьезной аварии. На лице – синяк, на руках тоже синяки, и на животе. А еще у него на руке припухлость, как от комариного укуса, и Стивен взрезал ее крест-накрест ножом. Это меня совершенно сбило с толку, и я снова задумалась о том, кто же он такой. (Только не спрашивайте, что именно я думала. Возможно, я просто насмотрелась фильмов про психов.) Я принесла ему одеяло, чтобы он смог снять свои обделанные лохмотья и прикрыться. Не знаю, как мне сказать ему, что я уже видела мужчин в подобном состоянии, причем не раз. Но с ним, похоже, такого еще никогда не случалось. А может, и случалось. В общем, я дала ему одеяло и велела ползти вверх по туннелю. Это было непросто. Он еще довольно слаб, а я уже довольно беременна. Сейчас он моется под водопадом, как Пета тогда. Я не хочу ему мешать, но, наверное, придется. Вода здесь не ледяная, однако и не горячая. Не хочу, чтобы он снова слег. Хотя, пожалуй, я сперва схожу вниз и принесу его рюкзак.

Стивен ушел. Я не имею в виду “скончался” – просто ушел. Когда я вылезла наверх с рюкзаком (я думала, что рожу, пока тащила его по туннелю; как он допер его сюда в таком состоянии, ума не приложу!), Стивен лежал у водопада, растянувшись на зеленом полу так, словно на него наступил великан и раздавил всмятку. Я вытерла его своей рубашкой и накрыла одеялом, потому что беднягу ужасно трясло и выглядел он кошмарно, а лезть в чужой рюкзак мне было как-то неудобно. Но пока было темно, он встал и оделся. Очевидно, запасная одежда была у него в рюкзаке, поскольку, когда зажегся свет, он был уже одет. Я могла бы поклясться, что не сомкнула той ночью глаз – боялась, как бы ему не стало хуже, – и все же, очевидно, я уснула.

Он посмотрел на меня таким взглядом, каким мужики в фильмах смотрят на случайную ночную партнершу, пытаясь вспомнить ее имя. Очень смешно, верно,? Я думаю, у него многое вылетело из памяти, и мне нетрудно было угадать, что он хочет узнать, хотя не хочет спрашивать. Но я-то помню, что не называла ему своего имени, поэтому я сказала ему, как меня зовут, и где я его нашла, и что случилось с его одеждой. Некоторые слишком яркие детали я опустила. Он сказал, что внезапно почувствовал себя так плохо, что чуть не загнулся. Он помнил, как шел через пещеру, но не мог вспомнить, как решил прийти ко мне. Как заполз в мой туннель, он тоже забыл. Похоже, ему было неловко, что его так скрутило. Он не признался, кто наставил ему синяков – в точности как вы, ребята, – но сказал, что его укусила какая-то голубая инопланетная букашка и он на всякий случай надрезал укус, чтобы яд вышел наружу. Значит, это вовсе не был какой-то ритуал самоистязания. И как я сразу не догадалась? Я же выросла в самых что ни на есть диких кварталах Лос-Анджелеса, так что по идее должна быть готова к здешней жизни. Но я ведь думала, что увижу блестящие пульты и маленьких гуманоидов с большими глазами!..

Короче говоря, я предложила ему куриный бульон с лапшой из пакетика, если он сумеет нагреть воду. Стивен вытащил из рюкзака огарок свечи, зажег ее, а потом мы целую вечность ждали в неловком молчании, как на первом свидании, пока согреется вода. У меня была глиняная кружка, у него – металлическая, и мы поели тепловатого куриного бульона. Стивен сказал мне, что люди едят коричневатые наросты, образующиеся на стенах. Я так и думала, что они съедобны. Перед уходом он в виде благодарности набросал мне карту, на которой указаны ближайшие пещеры и группы людей, которые поселились в них. Стивен ходил по пещерам шесть дней, пока не заболел, однако им конца не видно; похоже, корабль так велик, что его невозможно обойти пешком. Теперь я знаю, кто мои соседи – и думаю, кому из них нанести визит в первую очередь.

Часть 2

БОЛЕЗНЬ

20. Софи

Первый больной умер на девятый день, прямо перед тем как зажегся свет. Софи, лежавшая на своем обычном спальном месте, на открытом склоне, услышала, как кто-то зовет ее громким шепотом. Она бесшумно встала и пробралась между телами вперед, к ограниченному белыми флажками коридору. Как оказалось, ее позвала Адриен ла Флер.

– Извини, Софи, ты нужна нам в изоляторе.

Она схватила Софи за руку и повела ее, точнее, последовала за ней. Ла Флер часто подшучивала над собой, говоря о нехватке в детстве витамина А, поскольку в темноте она действительно видела хуже среднего.

– Если хотите, чтобы я взглянула на какие-то образцы, придется подождать до утра, – пробормотала Софи. – При свечке я ничего не разгляжу.

– Не в этом дело, – сказала л^ Флер и умолкла.

Работы по обустройству внутренних помещений находились на самой начальной стадии, и поэтому все здесь напоминало скорее руины, чем новостройку. Они вошли в коридор, стены которого местами доходили лишь до колена и тянулись узкой ленточкой между колоннами из аргиллита. Изолятор был единственным местом, где разрешалось жечь свечи и другие горючие материалы, поскольку запасы их в лагере были ограниченны.

Изолятор слегка походил на чистилище – огоньки свечей, выхваченные светом части тел и лиц и густые черные тени. Все фигуры либо лежачие, либо стоячие: лежачие дрожат мелкой дрожью, стоячие нерешительно и осторожно движутся в этом адском освещении. Людей явно прибавилось.

– Тридцать случаев уже, – сказала Адриен. В лаборатории патологии стены по крайней мере были выше уровня глаз. Софи настояла на этом, поскольку не хотела, чтобы ей мешали работать; кроме того, она боялась, как бы кто-нибудь из взрослых или детей не стащил ее инструменты. У нее похолодело в груди от раздражения и примитивного чувства собственности, когда она увидела, что лаборатория – ее лаборатория! – полна народу. Здесь были остальные медики, не находившиеся в изоляторе, а также Арпад, Доминик и несколько членов комитета. Когда Софи увидела, кто еще там находится, у нее волосы встали дыбом. На длинном куске аргиллита, который она пыталась обработать и сделать гладким, чтобы приспособить его под рабочий стол, лежал покойник. Свет единственной свечи в стенной нише падал на синевато-серое мертвое лицо.

– Доктор Хемингуэй! – сказал Альтман Мейер. – Мы очень надеялись, что вы окажете нам любезность и вскроете этого молодого человека.

Он пристально глядел на нее сверху вниз – очень высокий, с аккуратной патриархальной бородкой. Бывший хирург по операциям на грудной клетке, перешедший на административную должность, когда решил, что потерял сноровку, Мейер естественным образом стал руководителем их медицинской бригады, хотя никто его, собственно, не выбирал. Разговаривал он всегда очень вежливо и мягко и был самым благодушным из деспотов. Молодые коллеги боялись его до смерти. Софи как-то услышала, как один из начинающих врачей сказал: “Если бы он прикрикнул на нас хоть разок, мы знали бы, на что он способен. Но он никогда не кричит – и поэтому мы не знаем!”

Причина смерти? – спросила Софи.

– Доктор Эллис! Не могли бы вы рассказать доктору Хемингуэй все, что вы знаете? – мягко проговорил Альтман Мейер,

Традиционная просьба, обращенная к младшей ассистентке.

Молодая женщина судорожно сглотнула. Она была интерном второго курса и решила покинуть Землю в порыве чувств, после неудачного романа с коллегой, который закончился унизительным для нее образом. “Если бы мне пришлось видеть его самодовольную рожу каждый божий день, я убила бы его, честное слово!” Доктор Эллис снова сглотнула и начала рассказывать историю болезни. Мужчина, двадцати семи лет, был совершенно здоров, судя по отзывам его жены, которая находилась на корабле вместе с ним. Двое детей, четырех лет и двух. (Одна из врачей, женщина лет пятидесяти с лишним, смахнула слезу – у нее на Земле остались такие же маленькие внуки.) Первые симптомы грипповидного заболевания появились у него вчера.

– Что именно вы имеете в виду под “грипповидным” заболеванием, доктор Эллис?

Внезапный жар, головная боль, тошнота, рвота. Перед тем как погас свет, у него начались сильные судороги, и он больше так и не пришел в сознание.

– Течение болезни чем-нибудь отличалось от того, что вы ожидали?

– Доктор Мейер! – растерянно сказала девушка. – Мы слишком мало знаем об этой болезни, чтобы что-то прогнозировать!

– Продолжайте, пожалуйста.

– Часов шесть назад у него началось шелушение кожи, а часа два назад он начал задыхаться. Мы поддерживали искусственное дыхание в течение часа, но зрачки у него были расширены и неподвижны, никаких рефлексов не наблюдалось, и поэтому, посовещавшись между собой и с его женой, мы решили прекратить ненужные усилия и констатировали наступление смерти в половине первого пополудни шестнадцатого апреля.

Софи кивком поблагодарила молодую женщину и протиснулась поближе к покойному. Она заметила, что его положили на целлофановые мешки, чтобы не дать волокнам прорасти в тело. Слава Богу, хоть кто-то здесь не потерял головы.

– Я не могу начать при таком освещении, – сказала Софи. – Кроме того, я хотела бы сама поговорить с его женой. Объясню ей, что такое вскрытие. – К тому же, поскольку обычных приборов не хватало, она собиралась спросить жену, не было ли у покойника болезней крови. – Я полагаю, вы желаете, чтобы я вскрыла череп? У меня с собой есть кое-какие инструменты, но мне нужна пила.

Софи отвернулась от тела, споткнувшись о ящик, в котором хранились походный микроскоп, позаимствованный у биолога-любителя, и кучка предметных стекол. Был бы тут мощный лабораторный микроскоп, аппаратура для замораживания и вскрытия, приборы для биологических и вирусологических анализов… Ах да, чуть не забыла! Конечно же, электронный микроскоп – и все остальное оборудование, к которому она привыкла…

– Что нового удалось узнать? – устало спросила Софи. Да ничего особенного по сравнению со вчерашним днем. Врачи пришли к общему мнению, что на корабле наблюдается вспышка грипповидного заболевания – хорошая формулировка! – непонятного происхождения. Есть надежда, что найдут кого-нибудь, кто перенес подобное заболевание на Земле; тогда можно будет предположить, что болезнь вызвана земными вирусами, а не инопланетными. “Все равно что искать нить Ариадны”, – заметил кто-то, но ироническое замечание осталось без ответа. В общем, по сравнению со вчерашним днем изменилось только одно: теперь они знают, что болезнь может быть смертельной. Будет ли этот случай исключительным – никто пока сказать не в состоянии.

“Кофе бы выпить!” – протянул чей-то голос. Кто-то рядом смачно зевнул, так, что аж челюсти щелкнули. Арпад переносил весь этот ритуал, даже не пытаясь скрыть свое нетерпение. Мейер попросил его высказаться насчет болезни и способов лечения, коль скоро он так уверен, что их дискуссия лишена смысла. Атмосфера в лаборатории начала накаляться.

Над стеной показалась голова одной из медсестер:

– Доктор Мейер! Доктор Рамачандрам! Можно вас на минутку?

Все понемногу разошлись, оставив Софи наедине с покойником.

* * *

Она начала вскрытие, когда зажегся свет. До того Софи объяснила убитой горем жене усопшего, что именно подразумевается под вскрытием. Похоже, бедная женщина не очень-то поняла, но поскольку морозильных установок у Софи не было, а информация была необходима, ждать она не могла. Она постаралась рассказать о процедуре как можно подробнее, а затем попросила брата и жену покойного подписать подготовленный ею документ о согласии на вскрытие, чтобы они не возмущались, когда увидят результаты ее работы.

Софи искренне надеялась, что болезнь покойного не заразна, и тем не менее попросила отнести его из лаборатории в пустующую пока часть массива, а также велела Арпаду выставить охрану, чтобы зеваки не глазели в щели. Рабочего стола тут не было, поэтому ей пришлось работать на коленях.

Она подстелила целлофан, стараясь делать это как можно более аккуратно. Вчера в какой-то момент ей с трудом удалось оторвать ногу от пола. Нагнувшись, Софи увидела на туфле грязное пятно, подошвы тоже были серые и грязные. Еще немного – и волокна проели бы в туфле дырку. Потрясающе эффективная очистная система!..

Обливаясь потом в импровизированных целлофановых маске и халате, Софи отчаянно пыталась распилить кость. У нее было такое чувство, будто она вернулась в начальные годы своей практики, когда мысль о том, чтобы распотрошить человека и оставить от него пустую оболочку и кучку влажных органов, приводила ее в ужас, – пока она не поняла, какое это сложное искусство, и не научилась четкому и упорядоченному вторжению в человеческую плоть. Но то, что она делала сейчас, было типичной халтурой. Без точных приборов и инструментов удастся получить разве что половину возможных данных, да и то картина будет смазана. Это просто никуда не годится; ей было стыдно за собственную беспомощность. Но она должна знать, твердила себе Софи. Она должна знать. Дело не только в том, что ее попросили; в конце концов, она могла и отказаться. Но она должна знать. И тем не менее она чувствовала себя скорее мясником или варварской жрицей, чем высококвалифицированным патологоанатомом. Софи так и не сумела выработать в себе способность к черному юмору и вообще к умению посмеяться над своей работой – слишком близка была к покойным сама.

Закончив, она вынула из пластмассовых чашек внутренние органы и, держа в руках головной мозг, позвала всех к себе. Повреждения мозга были очевидны для любого медика; остальным Софи пояснила:

– Думаю, мне удалось подтвердить наши подозрения. В мозгу большая опухоль. Посмотрите, какие плоские борозды… то есть извилины.

Она стерла ладонью кровавое месиво, покрывавшее мозг, обнажила серое вещество и продемонстрировала все поврежденные места внизу, где опухоль вдавила часть ткани в ствол мозга и в основание черепа. Опухоль казалась однородной, по крайней мере на вид, хотя не исключено, что на ранней стадии воспаление началось в нескольких точках. Об этом свидетельствовали судороги больного. Почему мозг покойника претерпел такое разрушение, оставалось только гадать. Софи предполагала, что это токсический инсульт, но что его вызвало?..

– Надеюсь, теперь вы все-таки приложите побольше усилий, чтобы раздобыть мне приборы и медикаменты, – с невольной обидой упрекнула она Арпада, хотя и понимала всю несправедливость своего упрека.

Арпад бесстрастно посмотрел ей в глаза. Этот венгр был парадоксальной натурой. Чем напряженнее становилась ситуация, тем спокойнее он себя вел. Когда он пытался предотвратить катастрофу, он был настоящим диктатором, требовательным и темпераментным, но во время кризиса становился почти безмятежным. Быть может, потому что действительность подтверждала его прогнозы. А может, потому, что мир был именно таким жестоким, как он и думал.

Софи принялась за другие органы, аккуратно разложенные на целлофане. Эту часть работы она проделала вполне удовлетворительно. Органы были нормальные и здоровые – молодые органы молодого и здорового человека. Печень чуть желтовата и увеличена, кое-где видны темные пятна, однако все это не могло привести к летальному исходу. Почки тоже чуть деформированы – и это особенно бросалось в глаза, когда они лежали рядом на целлофане.

Софи отступила в сторону, пока ее коллеги копались в органах, передавая друг другу пару перчаток. Врач, обладавший художественными способностями, делал детальные зарисовки. Все понимали: за неимением средств для заморозки второго шанса у них не будет, всю возможную информацию необходимо собрать незамедлительно. Софи стояла чуть позади, нетерпеливо ожидая, когда они наконец закончат и уйдут. Ей надо было как можно скорее взять свежие образцы для микроскопа, хотя часть образцов она уже успела законсервировать в формалине, маленькую бутылочку которого захватила с собой.

Забывшись, она прислонилась бедром к стене – и когда ее поманил вошедший Арпад, почувствовала, как рвутся тоненькие волокна, впившиеся в пятно засохшей крови.

Вместе с Арпадом пришли Стэн Морган и трое его спутников; Морган брезгливо поморщился при виде ее заляпанного кровью передника. Софи отвернулась, сняла передник и положила его на выступ аргиллита, бросив сверху пару перчаток. Когда Морган представил своих спутников как членов специального разведывательного отряда вооруженных сил США, подчеркнув, что сам он – научный советник команды из НАСА, они не подали Софи руки. Морган виновато улыбнулся ей. Она внимательно оглядела его: стройный, выглядевший моложе своих двадцати пяти лет, с заостренным книзу лицом, черными волосами и темно-карими глазами, в которых отражался живой ум. В передних зубах посверкивали золотые пломбы, в одном ухе виднелись две уже заросшие дырочки – как видно, он тоже не избежал поветрия и носил когда-то серебряные гвоздики в ушах. На плече бежевого пиджака была нашивка НАСА – двенадцать звездочек, символизировавших официальных членов организации, и веер из ладоней – белой, черной, желтой и красной.

Старшим из военных был сержант Эй Джи Лоуэлл, человек средних лет и невысокого роста, скорее жилистый, чем мускулистый. Глаза у него были светло-голубые и холодные, как мрамор. Врачом представился Грегори Дровер – молодой парень с пшеничными волосами. Третий был инженер Борис Дюраскович, Врача, которого Софи видела раньше, и молодого капитана с ними не было. Заболели, что ли? Или умерли?

– У сержанта Лоуэлла заболели трое, – сказал Арпад. – Он пришел к нам, поскольку мы здесь самая организованная группа, в надежде, что мы снабдим его полезной информацией.

– Да мы бы с удовольствием. Как видите, я только что закончила вскрытие единственного больного, который… Арпад медленно покачал головой:

– Еще один умер. Сразу после того как зажегся свет. Софи кивнула и продолжила:

– Погибшему двадцать семь лет. Прекрасное физическое состояние, никаких проблем со здоровьем. Первые симптомы появились вчера около полудня. Перед тем как потух свет, у него начались сильные судороги, и больше он в сознание не приходил. Организм перестал реагировать на раздражители, дыхание стало затрудненным. Зрачки были расширенными и неподвижными, никаких рефлексов не наблюдалось. На заре мы прекратили делать ему искусственное дыхание и констатировали смерть. Вскрытие подтвердило наши подозрения: отек мозга, приведший к образованию внутренней грыжи и сжатию ствола головного мозга. В печени и почках есть кое-какие отклонения от нормы, но весьма незначительные. Легкие, желудок и кишечник в полном порядке, никаких признаков воспалительного процесса, эмболии или тромбоза… Причиной смерти стал отек головного мозга, а чем он вызван – токсическим инсультом, энцефалитом или чем-то еще, я сказать не могу. Сейчас у нас более тридцати больных. У пяти пациентов наблюдаются те же симптомы, что и у погибшего. Большинство больных – молодые люди, которые раньше вообще не жаловались на здоровье. Выявить источник заражения нам пока не удалось. Ничего общего между ними не было – питались и пили воду в разных местах, жили тоже…

– Значит, причин вы не знаете?

– Наше диагностическое оборудование, – с горечью сказала Софи, – состоит из стетоскопов, линеек и молоточков для проверки рефлексов. Батарейки в отоскопах и электрических приборах, естественно, рассыпались в прах. А поскольку почти вся наша информация была записана на компьютерных дисках, теперь мы располагаем только той базой данных, которая осталась в голове. Что же до лабораторного оборудования, у нас есть походные микроскопы, позаимствованные у любителей, инструменты для вскрытия, немного красителей, консервирующих веществ и разнокалиберные лупы и линзы, которые мы с коллегами взяли с собой скорее из любопытства, чем по необходимости. Кое-что наскребли по сусекам – я имею в виду колбы, пробирки, лабораторное стекло и прочие мелочи.

– В этом смысле мы, наверное, сумеем вам помочь, – сказал Лоуэлл. – Мы привыкли к жизни в походных условиях.

– Нам любая помощь пригодится, не стану отрицать. – Софи обернулась. – Мне надо сказать пару слов моему помощнику, чтобы он подготовил тело для переноски, а потом я вернусь в лабораторию, протестирую образцы и постараюсь препарировать те, что я сохранила в формалине. Может, удастся выяснить что-то новенькое. Вы могли бы прийти ко мне туда? Нам надо подумать всем вместе и выяснить, откуда взялась эта зараза.

– Вообще-то у меня есть идеи… – начал Дровер.

– Софи! – окликнула ее Адриен ла Флер, внезапно появившаяся в проеме. – Я привела тебе кое-кого. Ты обязательно должна его видеть!

Судя по ее тону, дело было срочное, так что Софи оставила Дровера с Арпадом, который представил его медицинской бригаде.

“Кое-кем” оказался Стивен Купер, притаившийся за выступом массива. В последний раз Софи видела этого рыжеватого дикаря, когда он стремительно бросился прочь, расталкивая толпу. Сейчас его было не узнать. Лицо изможденное, все в синяках, движения судорожные и неуверенные. Он мельком глянул на Софи и отвел глаза в сторону. Разноцветные синяки двухдневной по виду давности были самых разных оттенков, от фиолетового до черного. В руках Стивен держал смятую зеленую ленточку из шотландки.

– Вы только посмотрите на этих сволочей! – Он дернул подбородком в сторону массива. Обернувшись, Софи увидела еще несколько знакомых фигур, маячивших снаружи и полускрытых серыми валунами. Стивен снова отвел от нее глаза. Он разговаривал с Софи, но смотрел при этом на ла Флер. – Флер говорит, я уже переболел этим вашим гриппом Центавра.

– Возможно, он прольет свет на нашу проблему, – сказала ла Флер.

– Я свалился пару дней назад и просто заполз в нору. Ждал, пока поправлюсь или стану пищей для коврика. – Стивен показал глазами вниз на зеленое покрытие, поясняя свои слова. – Я, конечно, тогда не знал, что могу откинуть копыта. Флер говорит, люди мрут от этой заразы. Честно говоря, мне просто хотелось сдохнуть. Да! Флер еще просила меня сказать, что перед тем как я заболел, меня укусила симпатичная голубенькая букашка. – Он вытянул вперед руку. Под густыми рыжеватыми волосками на коже виднелся длинный рубец в струпьях и два коротких глубоких пореза крест-накрест. – Я сделал надрез против яда. Когда поживешь в лесу, начинаешь уважать законы дикой природы. Только ни хрена это не помогло. Часа через четыре после укуса у меня начались дикие головные боли, лихорадка и неукротимая рвота.

“Насекомые! – подумала Софи. – Не лишено смысла…” – Вы можете этим заняться? – попросила она ла Флер. – Опросите как можно больше людей, которых кусали насекомые, и выясните, кто из них заболел после укуса.

Адриен кивнула, но не тронулась с места. Похоже, медсестре не хотелось оставлять Софи наедине со Стивеном. В ее взгляде сквозило недоверие – но не ревность. Между этой женщиной и Стивеном явно существовало какое-то притяжение, только не сексуальное. Стивен посмотрел на нее и криво усмехнулся. У него было очень выразительное для мужчины лицо.

– Вы не могли бы поймать мне хотя бы одну букашку? – спросила его Софи. – Вы ведь снова отправитесь исследовать пещеры, да?

– Безусловно, ваша светлость, – с иронией отозвался Стивен.

– Погодите минутку.

Софи устремилась к себе в лабораторию, перешагивая через будущие стены. Медики, разделившись на две части, все еще до хрипоты спорили, земная это болезнь или здешняя. Софи услышала чью-то реплику о заболеваниях, вызванных насекомыми. Кто-то позвал ее по имени. Она выглянула за стенку лаборатории я сказала, как отрезала:

– Если это букашки, я уже слышала такую версию. Сейчас проверяем.

Она отошла от стены, чтобы ее не втянули в бесплодную дискуссию, и принялась лихорадочно рыться среди бутылочек из-под лекарств, баночек из-под кремов и пробирок. Собрав несколько пузырьков, Софи отнесла их Стивену и Адриен. Когда она протягивала им пробирки, в воздухе внезапно блеснула синяя искорка и упала ей на руку; Софи с невольным отвращением стряхнула ее. Стивен и ла Флер смотрели на букашку, затаив дыхание, и только когда она улетела, они глубоко вздохнули, переглянулись и обменялись одинаковыми еле заметными улыбками.

Ла Флер взяла Стивена под руку:

– Пошли, поймаем ей жучка!

21. Хэтэуэй

Я сходила в гости в женскую общину, указанную на карте Стивена. Они подыскали себе хорошее местечко (хотя мое лучше!) в небольшой пещере, в которую из главной пещеры ведет всего один длинный туннель. Строят там классные бассейны и купальни и даже что-то вроде многоэтажного дома в стене, сплошь испещренной дырками. Я осталась бы у них подольше и помогла бы, если бы не одна сердобольная наседка, которая решила взять меня под свое крыло. Она, видите ли, вознамерилась измерить мой живот, чтобы сказать мне, когда должен появиться на свет ребеночек. Как будто я считать не умею! Потом она захочет узнать о моих жилищных условиях и о моей готовности к материнству. Я улетела с Земли, чтобы сбежать от всех умников, которые вечно долдонили, как мне лучше жить, а потом изводили меня, когда я с ними не соглашалась. К счастью для меня – а может быть, и для нее, потому что я уже готова была ей врезать, – из большой пещеры пришла женщина в таком же ужасном состоянии, в каком был недавно Стивен, и наседка переключилась на нее.

Я немного поболтала с невероятно старой дамой, которая говорит с изумительным британским акцентом. Она почти слепая, и один глаз у нее все время смотрит в сторону. А волосы – чистой воды сюрреализм! Белее белого, точно их вымыли в отбеливателе. Мне это нравится куда больше, чем крашеные патлы вокруг старых морщинистых лиц. Морщины у нее, конечно, есть, но лицо не выглядит высохшим, как сморчок. У нее такое же строение черепа, как у Кэтрин Хэпберн, и кожа натянута на кости в облипочку. Руки все в пятнах, такие худущие и сморщенные, будто они тысячу лет пролежали в торфяном болоте. На ней была шерстяная юбка, свитер розового цвета и такие дрянные теннисные тапочки, что я бы в них в школу даже под угрозой смерти не пошла. Манера говорить у дамы такая старомодная и назидательная, что поневоле хочется вытянуться в струнку. Видать, генетическая память во мне взыграла. Но разговаривали мы с ней о таких вещах, о которых старые дамы, как правило, не говорят – например, об абортах и незаконнорожденных детях. Она знала девушку, которая сделала себе аборт, потому что забеременела от немецкого солдата во время Второй мировой войны. Да, эта старушка многое повидала в жизни. Наверное, чтобы решиться в ее возрасте полететь с инопланетянами, нужно не меньше мужества, чем подростку.

В каждом лагере, мимо которого я потом проходила, тоже были больные. Я ловила на себе странные взгляды со стороны. Обычно, когда на тебя смотрят на расстоянии, расшифровать эти взгляды довольно просто. Парни прикидывают, стоит ли к тебе клеиться, а девчонки пытаются понять, можешь ты составить им конкуренцию или нет. В принципе, когда у тебя живот под рубашкой, как тыква, проблем особых нет. Но на сей раз люди смотрели на меня как-то иначе. На память пришли эти идиотские истории, которые нас заставляли читать на уроках английского, когда люди сваливали вину за все свои беды на одного человека и убивали его, чтобы избавиться от напастей. Короче, до своей пещеры я добралась благополучно, но пока я больше вниз не пойду. Не хочу подцепить какую-нибудь заразу, а то еще ребеночку повредит. Буду жить у себя и заниматься росписью.

Краски я теперь подбираю – любо-дорого смотреть. Цвет стены использую как фон, а сверху работаю мелками. Так мне удается изобразить на картине тени, а если надо, я могу в одну секунду выбрать любой из цветов радуги и изменить то, что мне не нравится. Теоретические рассуждения мистера Розена о цветовых пятнах и светотени начинают обретать какой-то смысл. Так что можете передать ему, что до меня хоть и с опозданием, но дошло.

Я долго пыталась сообразить, как же лучше накладывать краску. Когда я касаюсь стены мелком или пальцами, фон сразу меняется. Короче, я сделала себе распылитель из соломинки, согнув ее пополам. Проблема в том, что у меня нет чернил, а краску надо очень сильно разводить, чтобы ее распылять. Поэтому, когда я хочу добиться нужного оттенка, мне приходится распылять очень много слоев, а поскольку я беременна и ребеночек уже довольно большой, у меня не хватает сил дунуть как следует. Когда я дую, перед глазами начинают плавать черные круги с ярко-белыми краями. Но если я как следует потужусь и попотею (хорошая тренировка перед родами!), Нил Армстронг получит свое черное небо.

Кем я действительно довольна, так это Магелланом. Небо за ним просто сияет. Жаль, я не додумалась взять с собой “полароид”, а то послала бы вам фотографии. Я так спешила поскорее слинять из дома, что все бросила. Что ж… Придется вам довольствоваться рисунком.

22. Софи

Через проломленные и рухнувшие стены доносилась мелодия двадцать третьего псалма, которую пели вразнобой, кто во что горазд. Еще одно погребение на доморощенном кладбище. Софи вздохнула и отодвинула микроскоп, потирая глаза.

Микроскоп был походный, но хорошего качества, однако при этом проникающем повсюду свете глаза у Софи все равно болели. В общем, морфологию клетки изучать в нем можно. Хотя что это даст?..

Софи взяла в руки предметное стеклышко и посмотрела на красное пятно. Образцы вчерашнего вскрытия не показали почти никаких аномалий. Вот и рассуждай о токсическом инсульте, да строй гипотезы о том, что кровь из поврежденных кровеносных сосудов попала в ткань… Остается лишь мечтать об электронном микроскопе, с помощью которого удалось бы распознать носителя инфекции, будь то вирус или микоплазма, и увидеть наконец повреждения мембран.

Абсурд! Отправиться в космос – с ее элитарной подготовкой и уникальным опытом – только для того, чтобы попасть в средневековье!

Софи соскользнула с табуретки, которая представляла собой сталагмит с выровненной и разглаженной верхушкой, и распрямила затекшие плечи. Покрутила головой, прислушиваясь к треску в шее.

Псалом допели. Мужской голос начал произносить надгробную речь. Это была уже восьмая смерть. То, что большинство больных поправлялись, как, например, Стивен, служило слабым утешением. Похоже, день близился к концу; Софи прищурилась и посмотрела вверх, но разглядеть отсюда вымпел не смогла. Наверное, все-таки темно-синий. Скоро прозвучит предупреждающий барабанный бой – и тьма вернется, оставив их работать при инфернальном свете пары свечей.

– Софи! – Стэн Морган перепрыгнул через незаконченную стену, заставив Софи вздрогнуть от неожиданности. Он сунул ей в руки закупоренную стеклянную пробирку. Там сумасшедшей искрой металась ярко-голубая точка. – Поймали!

Софи сунула пробирку в микроскоп и, нагнувшись, увидела синее мерцание, на которое невозможно было навести фокус, поскольку пленница неистово билась о стенки пробирки.

Через дверной проем в лабораторию вошли Стивен и Адриен. У медсестры был ужасно усталый вид. Глаза скрывались за солнечными очками. Стивен бросил на Софи свирепый взгляд, который она даже не стала пытаться как-то истолковать.

– Спасибо, – сказала она, и Стивен оскалил зубы.

Мошка вдруг прекратила метаться и упала на дно пробирки. Софи осторожно наклонилась, чтобы не напугать пленницу и не вызвать нового приступа метаний, и подняла пробирку вверх. Но поскольку делала она это очень медленно, начало процесса ей уловить не удалось. Букашка уже потускнела и начала рассыпаться в прах. Софи не успела и глазом моргнуть, как от насекомого осталась крохотная горстка сероватого пепла.

– Боже мой! – тихо ахнула Софи.

– Что такое? – спросил Стивен Купер.

Морган шагнул вперед. Софи отклонилась в сторону, чтобы он смог нагнуться и увидеть своими глазами. Он посмотрел, поморщился – и поднял пробирку. Горстка пепла колыхнулась и растаяла в воздухе.

Морган погрузился в размышления. Вид у него был сосредоточенный и напряженный одновременно. Парадоксально, но мысль о столь чистом и бесследном разложении вызвала у Софи отвращение.

– Теперь понятно, почему мы не видели дохлых букашек, – сказал Морган.

Софи внутренне содрогнулась, представив себе мельчайшую, невидимую пыль, покрывающую кожу, язык, поглощаемую с воздухом и едой.

– Я не успела ее разглядеть. У этой мошки было тело, но я не заметила ни челюстей, ни лапок, ни жала. Все произошло слишком быстро.

Она полуприкрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти насекомое таким, каким она увидела его в первый момент. Казалось, вот-вот – и она интуитивно осознает что-то такое, чего не в силах понять умом. Камень, который можно обрабатывать, меняя его форму, но который рассыпается, когда его пытаются отделить от целого. Деревья, с которых не сыплется хвоя; зеленое покрытие пола, рассыпающееся в пыль, когда его отрежешь. Насекомое, за пару секунд превратившееся из живой букашки в горстку праха. Они все одинаковы.

Разум Софи сопротивлялся, не желая делать дальнейшие выводы. Камни, растения и насекомые – все одинаковы, и не только в смысле составляющих элементов; они одинаковы на молекулярном, структурном, а возможно, и на функциональном уровне.

Софи села, схватившись за край табуретки, словно мир уплывал у нее из-под ног. Перед глазами, словно при ярком косом освещении, проплывали тени – длинные тени силлогизмов и определений, которым ее так долго учили. Деление на растительную жизнь и животную, одушевленную и неодушевленную…

– Вопрос в том, органическая это жизнь или минеральная, или это продукт нанотехнологии – а может, вообще что-то такое, чего мы не в силах даже вообразить. – Морган встретил отсутствующий взгляд Софи, и что-то в этом взгляде заставило его умолкнуть. Он посидел, задумчиво глядя вперед, – Они все одинаковы, – добавил он извиняющимся тоном, будто просил прощения за то, что говорит столь очевидные вещи.

В эту секунду Софи почти ненавидела его – и за острый ум, и за робость. Морган словно издевался над ней, демонстрируя свою уверенность в ее интеллектуальном превосходстве. Однако для нее осознание того, что камень, растение и насекомое суть одно и то же, потребовало напряжения всех умственных способностей, а он понял это мгновенно и тут же начал размышлять о том, какова природа этой общности.

“А пошел он к черту! – подумала она. – Пошел он к черту! Я здесь как рыба, выброшенная из воды. Даже если я найду то, за чем отправилась сюда, не исключено, что я его просто не узнаю…”

– Мы все здесь как рыбы, выброшенные из воды, Софи, – сказал Морган.

Осознав, что первую часть своей мысли она произнесла вслух, Софи покраснела. Оставалось только надеяться, что вторая часть осталась произнесенной лишь мысленно.

– Да, – кивнула она, – но некоторых из нас вдохновляла хотя бы перспектива космического полета – не говоря уже об элементарном комфорте. А все эти штучки-дрючки…

Морган присел рядом с ней на сталагмит.

– Мы предполагали, что все эти штучки-дрючки предназначены для того, чтобы мы чувствовали себя как дома. Возможно, это действительно так, судя по их форме. Однако их функции совсем другие. Зеленое покрытие на полу поглощает все отходы – не исключено, что для переработки. А деревья – кстати, вы заметили, как они выросли? – скорее всего участвуют в процессе газообмена. Это не фотосинтез, но атмосферу они очищают.

– А насекомые? – спросила Софи. Он, похоже, ее не слышал.

– Самое интересное – аргиллит. На Земле нет ничего подобного. Ни на что не похожая субстанция – а люди как ни в чем не бывало лепят из нее, что хотят. Однако каково предназначение аргиллита? Если предположить, что эта субстанция, или же механизм, или бог его знает что еще может принимать любые формы, значит, эти формы не случайны. Нам необходимо, чтобы что-то впитывало все наши выделения с пола и из воздуха, нам нужно на чем-то сидеть и лежать, нам нужны еда, вода и жилье. Возможно, природа этой субстанции или механизма обусловила то, что наши жилые помещения созданы в виде пещер, а не в виде домов из камня и кирпича. Хотя… Мы же привыкли строить из камня и кирпича. Тогда почему пещеры? Здесь какая-то непоследовательность. Я думаю, мы просто не замечаем, что существуем в высокоразумной среде. И она воздействует на нас, изменяет нас. Она стала влиять на нас с самого начала – с первых же часов или дней… Мы же не знаем в точности, сколько мы пробыли в бессознательном состоянии! Об этом свидетельствует все вокруг: и тот факт, что наше электронное оборудование вышло из строя, и то, что в темноте мы прекращаем всякую деятельность, и то, как мы поневоле развиваем свои осязательные способности, чтобы вылепить что-то из аргиллита. Мы думали: раз к нам не вышли зеленые человечки и не сказали: “Добро пожаловать, земляне!”, значит, нас попросту бросили на произвол судьбы. Но мне кажется, все здесь происходит далеко не случайно – и это касается не только окружающей среды. Наше общение с ней – лишь подготовка.

– К чему? – спросила Софи, поневоле заинтересовавшись.

– Хотелось бы думать, что нас готовят к взаимодействию – или общению – с кораблем. Хотя вполне вероятно, что мы всего лишь подопытные крысы в лабиринте, которых дрессируют на реакцию “стимул – ответ”. – Морган криво усмехнулся. – А может, это своего рода вступительный экзамен. Поскольку они взяли на борт представителей самых разных видов человеческой расы, у них наверняка есть тщательно отработанная система отбора и подготовки экипажа. Интересно только, что они делают с теми, кого отсеивают?

– Надеюсь, мы никогда этого не узнаем, – сказала Софи.

Морган посмотрел на нее широко раскрытыми темными глазами, и Софи поняла, что его вопрос скорее риторический. Похоже, Морган догадывался, что они делают с отсевом, – и это пугало его.

Адриен ла Флер откашлялась и села на пол, прислонившись к стене и натянув на голову капюшон ярко-красной куртки. Стивен стоял над ней, словно оберегая от всего мира.

– Извините, я не хочу этого слышать, – хрипло проговорила ла Флер. – Мы были правы насчет насекомых. – Она чуть приподнялась и вытащила из заднего кармана брюк блокнот. – Всех до одного, кто заболел, покусали эти мошки. Подойдите! У меня нет сил встать.

Софи подошла к ней и взяла блокнот из дрожащих пальцев ла Флер. Лицо медсестры, полускрытое капюшоном, было мучительно напряжено. Она уронила руку – и Софи, уже сделавшая было шаг назад, остановилась. На левом запястье ла Флер, скрытом ранее под манжетой куртки, напухла красная шишка.

Ла Флер, проследив за взглядом Софи, сказала кратко;

– Да.

– Давно это случилось? – спросила Софи, опустившись перед ней на корточки.

Медсестра откинула голову к стене.

– Три-четыре часа назад. Это не та, что мы принесли. Мы пытались ее поймать, но она, должно быть, рассыпалась в прах. А я еще дразнила Стивена, что он букашек ловить не умеет. Прости, Стив.

Теперь Софи стала понятна еле сдерживаемая ярость Стивена, пусть даже совершенно несправедливая. Она засучила рукав ла Флер, обнажив припухлость около трех сантиметров в ширину. Кожа медсестры была горячей и влажной.

– Не знаю, что они впрыскивают, когда кусают, но это ужасная гадость, – сказала ла Флер. – Первые пару часов тебе хочется отгрызть руку, лишь бы прекратился зуд, а потом у тебя так начинает болеть голова, что ты просто не заметил бы ампутации – разве что тебе ампутировали бы голову.

– Фотофобия?

– Да. – Ла Флер сглотнула. – Я попытаюсь изложить все покороче. Корреляция между укусами мошек и гриппом Центавра стопроцентная. Я не нашла ни одного человека, который заболел бы без укуса, и ни одного, который бы после укуса… Можно мне воды? – Морган вскочил с табуретки и бросился за водой. – Спасибо. – Ла Флер отпила глоток. – Симптомы в основном такие: головная боль, миалгия и артралгия, мускульные спазмы, опухание укушенной руки, жар, тошнота, рвота. В общем, представьте грипп типа А вместе с укусом “черной вдовы” – и вы получите вполне достоверную картину.

– Я не могу больше ждать, – пробормотал Морган.

– Можете, профессор, поверьте мне! – сказала ла Флер. – Большинство заболевших выздоравливают через день-другой после острого приступа, как Стивен, причем без всякой помощи. Но у некоторых приступ вызывает судороги, а порой и смерть. Человек восемь-девять из тех, кого я видела, выкарабкались просто чудом. Все молодые, крепкие и абсолютно здоровые. Но вернемся к нашим букашкам. Кусают только молодых и здоровых. Ни один старик, ребенок или человек с хроническим заболеванием не пострадал. Я говорила с врачом, живущим двумя пещерами выше, – он, кстати, старый и у него проблемы со здоровьем. Так вот, он сказал, что видел, как одна из этих мошек ползала по нему и трем другим людям, пока наконец не укусила пятого – следопыта и охотника, прежде ни разу не болевшего. Сейчас он в критическом состоянии, и, похоже, мы его потеряем. Возможно, я должна чувствовать себя польщенной из-за того, что попала в хорошую компанию, – печально улыбнулась она. – Короче, бороться с этой болезнью мы не в состоянии. Ее можно только попытаться пережить – и беречься от укусов. Кстати, я была в перчатках, но проклятая тварь заползла ко мне под рукав.

– Возможно, это какая-то нанотехнология, работающая по принципу самосборки…

– Нанотехнология, работающая по принципу самосборки? – раздраженно переспросила ла Флер. – Значит, меня сейчас ассимилирует киборг? Мне слишком плохо, я не в состоянии слушать ваши теории, – пожаловалась она, обращаясь к аргиллитовой стене. Морган судорожно вздохнул. Ла Флер подняла руку. – Я уверена, проф, что вы с Софи способны выдать кучу остроумных идей. Но у нас эпидемия! Возможно, теперь мы знаем переносчика заразы – но ни черта не знаем ни об этих переносчиках, ни о самой болезни. Мы не знаем, затухнет эпидемия или, наоборот, разгорится, и мы не знаем, как ее остановить. Поэтому я очень советую вам пораскинуть вашими гениальными мозгами и решить, сделать ли нам противомоскитную сетку или лучше создать какой-нибудь репеллент, а вопросы “что, да как, да почему?” оставить на потом.

– Если эти букашки – механизмы, способные к самосборке, – заметил Морган, – противомоскитная сетка их вряд ли остановит. Они могут диссимилироваться, проникнуть внутрь, а потом вновь собрать себя.

– Умеете вы утешить больную женщину! – сказала ла Флер и протянула Стивену руку. – Стив! Помоги мне встать.

Стивен на удивление нежно поднял ее и повел к двери.

– Надеюсь, – бросил он через плечо, – оно того стоило.

– Тише, Стив! – сказала ла Флер. – Они же не виноваты…

Софи открыла блокнот ла Флер. Перелистывая его холодными одеревенелыми руками, она не столько читала, сколько вглядывалась в почерк ла Флер. Черные чернила, большие квадратные буквы… Софи пролистнула несколько страниц. Почерк почти не изменился, однако ла Флер явно спешила, и записи ее были ярким свидетельством случившегося с ней несчастья. Даже последние страницы, исписанные после того, как ла Флер укусила букашка, читались без труда, хотя почерк стал неровным, а чернила кое-где расплылись под потной рукой. Она записывала уже не просто для себя, а для людей, которым эта книжица могла попасть в руки тогда, когда самой ла Флер уже не будет. Сознание, что она может умереть, сквозило в подтексте каждого законченного предложения и каждой расшифрованной аббревиатуры.

Морган, похоже, был потрясен. Он взгромоздился на табуретку и сидел, глядя на свои руки и крутя тяжелое кольцо на пальце.

– Софи! Зачем они это делают? Почему?

– А почему бы и нет? – немного раздраженно отозвалась Софи. – Могут – вот и делают.

Он посмотрел на нее, встал, словно собираясь уйти, и снова сел. Софи показалось, что он не понимает, как ему реагировать на ее слова.

– До сих пор они обращались с нами лучше некуда, – произнес он осторожно. Они сделали все, чтобы нам было уютно и чтобы мы чувствовали себя в безопасности. Они позаботились обо всех наших нуждах…

– Вы сами сказали, что окружающая среда воздействует на нас. Быть может, это следующий этап? Экзамен на выживание. Или же попытка чему-то нас научить.

Морган выглядел растерянным. “Интересно, – подумала Софи, – его тоже учили, как и меня, что Иисус мягкий и кроткий? Нам внушали веру в милосердного и доброго Бога, в то время как Бог Ветхого Завета куда более достоверен – капризный, деспотичный и непостижимый. Дети это прекрасно понимают; им это близко, поскольку у них нет ни знаний, ни власти. И только взрослые упорно поливают все сахарной глазурью”.

– Неприятная мысль, – промолвил Морган.

– То, что они обращаются с нами, как мы веками обращались с братьями нашими меньшими? Да, неприятная.

– Может, они просто не ведают, что творят? Может, они слишком мало знают о нас и не понимают, что для людей эти мошки губительны? – Голос Моргана звучал неуверенно. Но неуверенность эта относилась не к самой гипотезе, которая была вполне правдоподобной, а к тому, что из нее следовало.

– Да какая разница, ей-богу! – сказала Софи, протянув ему блокнот. – Адриен права. Мы слишком мало знаем, чтобы размышлять о смысле событий. В первую очередь надо думать об эпидемии и о том, как ее остановить.

Морган хотел было продолжить спор, возможно, для того, чтобы с помощью рассуждений подавить страх, но Софи решительно оборвала его:

– Сейчас это не важно!

Морган уступил и взял блокнот. Полистал его, потом принялся читать, обхватив голову руками и отрывая правую руку только для того, чтобы перевернуть страницу. Софи чувствовала, что ей нужно чем-то заняться, пока он читает, Попытаться сделать что-то полезное или хотя бы убить время…

Услышав движение, Софи подняла глаза и посмотрела на Моргана. Он держал блокнот на вытянутых ладонях, как бабочку, и заговорил, как только встретился с ней взглядом.

– Откуда букашки знают, что люди не здоровы? – Он постучал пальцем по странице. – У нее здесь длиннющий список людей, которых эти твари не кусали. НИДДМ, ЛЕ, ME, КАД, КВД, КОПД, АДХД… Насколько я понимаю, это сокращенные названия болезней, – устало проговорил Морган. – Недаром все ругают врачей за то, что они говорят по-латыни…

Софи подошла к нему и заглянула в блокнот. Ла Флер действительно начала перечислять болезни людей, которые не подверглись нападению насекомых. Данные были неполные, да и записывать она начала где-то в середине опроса, когда догадалась, в чем дело. Софи присела на корточки, взяла из рук Моргана блокнот и перелистала его. Да, данные не ахти какие точные, и все же…

– Возможно, насекомые узнают о состоянии здоровья людей по их коже – по поту, метаболиту и так далее. Если человек болен уремией, в его выделениях находятся излишки мочи, если диабетом – глюкозы… А если букашки способны незаметно взять пробу капиллярной крови, тогда они вполне могут вычислить соотношение электролитов, липидов, кровяных телец и газов, факторов свертываемости крови, энзимов – короче, получить полную химическую карту тела. Если же они могут взять образцы ДНК, они сумеют распознать и генетические дефекты – при условии, конечно, что нас изучили достаточно хорошо и знают, что такое нормальная хромосома.

– А что, если нам обмануть их? – задумчиво спросил Морган. – Внушить им, что здоровые люди, которые не переболели гриппом Центавра, на самом деле хронические больные. То есть надо как-то изменить пот или запах тела. Или даже привить какое-нибудь легкое заболевание, чтобы защититься от этого страшного гриппа.

– Если дело только в запахе и коже…

– Поменяться одеждой, – прервал ее Морган. – Пускай здоровые наденут одежду больных. Или духи… Вдруг существуют какие-то запахи, которые отпугнут мошкару? Нам скорее нужна не вакцина, а репелленты, как правильно сказала Флер. Изменить свой запах, чтобы здесь духом человеческим не пахло… Чтобы мы пахли, как корабль, например. Если мы вымажемся с головы до ног аргиллитом или посыплем себя пылью… Но как же тогда мыться? – Морган с видимым усилием прекратил монолог, глядя на Софи и ожидая, что она выскажет свое одобрение или внесет какие-то предложения. – Быть может, это неполные данные, – с нажимом продолжил он, – но Адриен просто умница, догадалась, в чем дело! Мошки кусают не просто так. На все есть причина… Меня еще не кусали, вас тоже. Нам надо попросить одежду у кого-нибудь из больных. – Он встал. – Половине лагеря – тем, кто еще не болел, – нужно поменяться одеждой с больными. А вторая половина… Мы пойдем и поспрашиваем у людей духи, лосьоны для бритья, репелленты, а потом попробуем найти нужный запах. Это поможет нам выиграть время, пока мы не придумаем что-нибудь получше. Нельзя сидеть сложа руки. Никто из нас… – Морган осекся и воскликнул: – Черт побери! Интересно, мигрень считается у них хронической болезнью? Может, поэтому меня не кусают… А вы, Софи? Вы попадаете под эту категорию или нет? Я хочу сказать: есть у вас основание надеяться, что вас не укусят?

Софи долго молча смотрела на него и улыбнулась вымученной улыбкой:

– Думаю, что да. К счастью…

Морган, удовлетворенный ответом, кивнул и вышел вон.

23. Хэтэуэй

У меня вдруг появились букашки. Я видела их позавчера внизу. Странные они, эти насекомые. Как будто кто-то сделал их из матированного стекла, выкрашенного в синий цвет, чтобы вставить в сережки.

Но главная новость – то, что моя картинная стена сама написала картину, в самом нижнем углу. Очень застенчивая стена! Я бы даже испугалась, если бы подумала, что кто-то приходил сюда или что я хожу во сне, но здесь так темно, что люди никуда не ходят по ночам, а я просто не в состоянии ходить, пока как следует не проснусь, потому что из-за живота потеряла всякое чувство равновесия. Поэтому я думаю, что корабль нарисовал эту картину сам.

Это изображение корабля – такое же, как на снимках, сделанных через телескоп. Хотя не совсем такое же. На снимках корабль выглядел как овальная луна, серая и вся в ямках, а иногда – как полумесяц или сплющенный овал, в зависимости от положения Солнца. На этой же картине корабль виден целиком, а от него, как водоросли, отходят пучки света. Честно говоря, я немного разочарована. Такие спецэффекты годятся только для кино. Я хотела бы увидеть, какой он на самом деле, поскольку я уверена, что корабль снаружи выглядит совсем иначе. Однако небо вокруг него совершенно черное. И под этой чернотой ничего нет. Я потерла пальцем черное пятно, но ничего не изменилось. Оно немного похоже на большую круглую темную веснушку.

Позже. Моя картинная стена – действительно потрясная штука! Поглядев на новую картину, я решила нарисовать над ней корабль, летающий с помощью энергии солнечного ветра. Дядя Стэн считал их самыми изящными. (Где он, хотела бы я знать!) Наверное, картина, которую нарисовал корабль, была ответом на мои росписи, поэтому я попыталась показать, что я поняла. В общем, я начала набрасывать рисунок очень легкими линиями, чтобы изменить оранжевато-желтую окраску, и внезапно заметила, что первая линия, которую я провела, стала черной-пречерной. Только первая. Я отошла чуть дальше и начала экспериментировать, но ничего не получалось, так что в конце концов я просто встала у стены, сложив руки, – и тут неожиданно вспомнила о том, как я дотронулась до большой черной веснушки, обрамлявшей корабль корабля. Я подумала: а может, это что-то вроде картинок на экране компьютера, которые подхватываешь мышкой и тащишь, куда надо? Нам такие в школе показывали. Короче, я подошла и снова дотронулась до веснушки, а потом вернулась и коснулась пальцем стены. И вдруг – бах! Черный цвет. А на пальце не осталось буквально ничего, даже запаха. (Хотя нос у меня из-за беременности вечно заложен, так что я в этом смысле не очень надежный свидетель. Зато единственный.) Я подумала: а может, этот фокус можно проделать и наоборот? Подошла к стене, коснулась ее пальцем, а потом дотронулась до веснушки. Там сразу же появилось белое пятно. Я вдохновилась и пошла трогать все мои цвета, а потом наносить мазки на стену. Я вошла в такой раж от этого рисования пальцами, ладонями и ступнями!.. Вы можете решить, что я малость тронулась, но я даже разделась и порисовала грудями, животом и попой. Слава богу, Стивена в это время не было. Если бы он случайно зашел… Моему ребеночку будет здесь очень весело. Сплошь цвета, цвета, цвета – и никаких красок, так что мне не придется орать на нее из-за испачканной одежды.

Только я забыла про букашек, как одна из них приземлилась на мою правую грудь (цель, конечно, большая и жирная, ничего не скажешь) и укусила меня. Я прихлопнула ее. На ощупь она была словно бусинка, а когда я отпустила ладонь, улетела как ни в чем не бывало. Птица… самолет… супержук. Интересно, кто-нибудь захватил с собой криптонит?

На груди вспухла здоровенная красная шишка, и она так ужасно чешется, что я расчесала всю кожу вокруг, стараясь только не чесать саму припухлость. Я пыталась поливать ее водой. Я пыталась помазать ее белой краской, как лосьоном, но она так чешется, что зуд сводит меня с ума. Я хожу по пещере, голая по пояс, готовая раздавить всех букашек, которые попадутся мне на глаза. Но после того, как эта тварь меня укусила, их всех как ветром сдуло. И все-таки я хочу сообразить, как мне изготовить противомоскитную сеть. Я им не доверяю. Ползали по мне, разыгрывая из себя безобидных божьих коровок, а потом – на тебе!.. Нужна тонкая нить. Я бы все свои тряпки разодрала, если бы знала, как мне ее сплести. Жаль, не догадалась взять с собой книгу по плетению. Зуб даю, что капитана Пикара никогда не кусали жуки!

А картина корабля изменилась. На ней появилась планета, мимо которой летит корабль. Я узнала форму этой планеты по снимкам, которые присылал мне дядя Стэн. Это Юпитер – у него такой большой красный глаз, и вообще-то он сам не очень отличается от корабля, только потусклее немного. Дядя Стэн говорил, они работали над снимками день и ночь – и увеличивали масштаб, и контрастность изменяли, а иногда и свет, чтобы приблизить его к земному и чтобы наши глаза могли разглядеть все возможные детали. Интересно, как мы должны изменить свое зрение, чтобы увидеть то, что хочет от нас корабль? Очевидно, мы летим достаточно быстро, если за одиннадцать дней достигли Юпитера. Хотя, наверное, прошло больше времени. Я читала о людях, запертых в подземелье. Они совершенно теряли чувство времени. Быть может, та наседка права, и надо было измерить мой живот, а не считать дни… Хотя это вовсе не значит, что я собираюсь о чем-то ее просить. Я начала измерять свой живот веревкой, на которой я завязываю узелки, а кроме того, я очень внимательно читаю книгу, чтобы понять, какой у меня должен быть объем в какие сроки. Я совершенно зациклилась на подсчете дней…

Так о чем это я говорила? Ах да! Если мы и вправду пролетаем сейчас мимо Юпитера, значит, мы мчимся очень быстро. Земным кораблям нужны годы, чтобы долететь до Юпитера, хотя они, конечно, петляют как могут, чтобы использовать преимущества эффекта рогатки и так далее. Но даже ракета, запущенная напрямую, не смогла бы долететь с такой скоростью. Быть может, картинная стена нарисует потом, как наш корабль подлетает к целому флоту? Если у них и впрямь есть флот. Кочующие зеленые человечки. Межгалактические цыгане-бродяги. Похоже, мои соземляне разочарованы тем, что нас не пригласили на конференцию на тему взаимоотношений между людьми и инопланетянами и о состоянии галактики. Но я лично ничуть не разочарована. Меня на такие конференции в жизни не приглашали. И плевала я на экспертов! Я принимаю корабль таким, какой он есть, – и он мне отвечает.

Беременность – такая тягомотина! У меня разболелась голова, и я совсем раскисла. Наверное, от излишнего возбуждения. Ладно, пожалуй, надену рубашку и пойду прилягу.

Я заболела. Похоже, я подцепила ту же заразу, что и Стивен. Голова раскалывается от мигрени. Глаза так болят от света, что меня тошнит гораздо хуже, чем раньше, когда просто тошнило по утрам. Как я теперь раскаиваюсь, что дулась на дядю Стэна, когда он не исполнял своих обещаний из-за приступов мигрени! Я просто не понимала.

Сейчас темно, и почерк у меня не ахти. Голова болит. Жарко. Стивен… и эта зелень, которая врастала в него. Как вспомню, так снова тянет поблевать.

Быть может, зря я улетела?

24. Софи

На второй день болезни Адриен ла Флер умерла. Импровизированный респиратор ненадолго оттянул кончину. Семеро женщин и мужчин качали по очереди насос – вдували воздух в трубку, вставленную в горло молодой женщины. Вдох, выдох, вдох, выдох. Стивен, совершенно убитый, склонился над ее изголовьем. С этим респиратором он начисто потерял свое поразительное чувство времени и качал воздух все быстрее и быстрее, пока Эй Джи Лоуэлл не остановил его.

В лаборатории Морган оторвался от микроскопа и посмотрел на Софи красными от напряжения глазами, под которыми чернели круги.

– Они сейчас констатируют смерть, – сказала Софи, не дожидаясь вопросов.

– Проклятие! – Глаза Моргана наполнились слезами. – Если бы мы раньше догадались…

Он постоял минуту, пытаясь совладать с собой. Потом выдавил сквозь зубы: “Извините!” – и ушел.

Софи открыла блокнот Адриен, в котором продолжала вести записи. Ее собственный почерк, ее слова показались ненастоящими и мертвыми, как горстка праха. Она думала, она надеялась, она обманывала себя надеждой, что оставила смерть позади, на Земле. Гибель людей в этом невообразимом месте что-то надломила в ней. Она смотрела, словно сквозь стекло, на усердные труды своих коллег, на кипучую деятельность Моргана и нескольких других ученых, собравшихся в горном массиве… Она понимала, что стекло это существует лишь в ее сознании, и разбить его можно только усилием воли. Но не могла сделать это усилие. Наверное, это и есть депрессия. Всю свою жизнь Софи была прекрасно вооружена против депрессии, излучая энергию и оптимизм, отдавая себя работе без остатка, дисциплинируя свои мысли, чаяния, отношения с людьми. Все время жесткий контроль – и никакого риска, никакого безрассудства. А потом вдруг это послание с инопланетного корабля… Риск, безрассудная, невероятная надежда. Она могла бы поплакать над собственной глупостью, но внутри стеклянного купола был вакуум, безвоздушный и бесслезный.

Тишину разорвал бессловесный, почти звериный вопль. Софи содрогнулась, когда он достиг апогея и смолк. Больше крик не повторялся. Через пару минут вернулся Морган, очень бледный. Посмотрел на нее, покачал головой.

На нем была одежда с чужого плеча: белая рубашка, темно-синие брюки, прихваченные в талии ремнем и закатанные снизу, что придавало ему почти комичный вид. Это была одежда старого врача, с которым разговаривала Адриен, того самого, по которому букашки ползали, но не кусали. В конце концов они включили его в эксперимент, и он вытащил черный жетон, попав таким образом в экспериментальную, а не контрольную группу. Софи по-прежнему носила свою рубашку и черные джинсы. В кармане у нее был черный жетон, который она вытащила во время жеребьевки; на рабочем столе, рядом с микроскопом, лежал еще один – белый, который дали ей коллеги – исключительно для того, чтобы повысить достоверность результатов опыта. Однако вид этого жетона пробуждал в Софи уколы совести ученого.

– Он не отдает ее, – сказал Морган. – Не отдает.

Софи подумала было, не вернуться ли ей в изолятор, но там и медицинский персонал, и добровольные помощники. Все они люди опытные, им удастся привести Стивена в чувство.

– Люди порой очень странно реагируют на неожидан– ную смерть. И часто те, кто бурно выражает свое горе, меньше всего нуждаются в нашей опеке.

– Это верно. – Морган бросил на Софи нервный, но решительный взгляд и спросил: – Какие у нас новости? По-прежнему ни одного укуса?

– Ни одного.

– Значит, наш метод оказался удачным.

– Сегодня вообще не было ни одного укуса, Морган. Даже в контрольной группе.

– Быть может, инопланетяне поняли, что совершили ошибку? Возможно, они встревожены гибелью людей… Я уже несколько часов не видел ни единой мошки. А вы? Быть может, – сказал он нерешительно, – все уже позади?

От изолятора донесся шум возбужденных голосов. Софи обернулась и увидела поверх недостроенных стен, между колонн и куч аргиллита людскую толпу. В центре виднелась рыжая голова Стивена. Остальные шли чуть поодаль – и поэтому Софи догадалась прежде, чем увидела своими глазами, что именно он несет и каким образом заставляет толпу держаться на расстоянии.

Она вышла ему навстречу. Он остановился, не спуская с нее глаз, потом посмотрел вниз, на Адриен, и движением плеча приподнял ее голову, запрокинув вперед так, что она уперлась подбородком в свою грудь, а влажным виском – в его плечо. Стивен держал ее, обхватив обеими руками.

– Я не отдам вам ее!

– Что вы собираетесь делать, Стивен?

– Какая вам разница, черт подери? Для вас она всего лишь очередной жмурик для разделки!

– Неправда, – сказала Софи. – Она была моей коллегой, и мы с ней очень сблизились. Мы стали почти друзьями. Я тоже оплакиваю ее.

– Тогда скажите, что вам жаль! Валяйте!

– Мне действительно жаль. – Софи взглянула на толпу. Эй Джи Лоуэлл стоял в передних рядах: руки сложены на груди, светлые глаза не отрываются от Стивена. Один из членов отряда, Борис Дюраскович, умер днем раньше. – Мне очень жаль, – повторила Софи чуть более спокойно. – Мне жаль, что ее догадка, которая, быть может, спасла жизнь многих людей, не спасла ее саму.

Стивен шумно и возмущенно вздохнул и протиснулся мимо Софи. Свесившаяся рука Адриен пришла от его рывка в движение и хлопнула Софи по бедру. Она долго ощущала это прикосновение. Один из членов команды Лоуэлла последовал за Стивеном. Медики нехотя вернулись к своим обязанностям. Софи с Морганом пошли обратно в лабораторию.

– Вы не думаете, что все уже позади, да?

– Я не понимаю, с какой стати я должна так думать, – устало отозвалась Софи. – Мы ничего не сделали, чтобы остановить эпидемию.

– А почему мы обязательно должны что-то сделать? – с любопытством поинтересовался Морган.

– Потому что иначе выходит, что мы ничему не научились.

Она повернулась к микроскопу, возле которого лежали предметные стеклышки с наклейками – в сущности, просто осколки битого стекла, приспособленные под лабораторное оборудование. Все надписи были сделаны ее собственным почерком, и все эти образцы Софи исследовала настолько тщательно, насколько это было возможно.

– Зачем вы полетели, Софи? – неожиданно спросил Морган.

Она подняла голову и посмотрела на него. Он шагнул было к двери, раскаиваясь в своих словах, но остановился на полпути.

– Я полетел потому, что с детства мечтал о космосе. Я вырос в бедности, и космос был куда интереснее окружавшего меня мира. Будь у меня хоть малейший шанс, я бы подал документы и стал астронавтом. Но я любил свою работу. Я… Я не могу сказать, что мне тут очень нравится, особенно сейчас, однако все, что я делал в жизни, закономерно привело меня сюда. Хотя я, конечно, не знал, что это произойдет наяву. Но вы… Вы – другое дело. Вы прекрасно держитесь, вы стараетесь изо всех сил, однако вы здесь… словно потерянная. – Он улыбнулся извиняющейся улыбкой. – Я просто пытаюсь понять, почему вы – такая умная, с таким престижным образованием – я имею в виду Гарвард, – такая… красивая, – Морган слегка запнулся перед последним словом, внезапно напомнив Софи ее так и не повзрослевшего младшего брата, – вдруг решили покинуть Землю.

– У меня были на то причины, – сказала она, помолчав немного.

Морган прикусил губу и чуть покраснел, хотя Софи была уверена, что ответила достаточно мягким тоном.

– Вам нужен сейчас микроскоп? – спросил он . – Хочу проверить кое-какие образцы. – Морган осторожно поднял дощечку с предметными стеклами, на каждом из которых лежала частичка ткани. – Может, мошек у нас больше и нет, но поскольку эти насекомые, аргиллит и покрытие пола разлагаются совершенно одинаково, мы могли бы попытаться что-то понять… Хотя пыль такая мелкая, черт бы ее побрал!.. Кроме того, я хотел бы определить, влияет ли присутствие поглощаемой ими органической материи на длительность процесса распада. Иными словами, распадается ли вещество, из которого состоит корабль, не получая питания. – Морган склонился над микроскопом, обхватив его руками. – При условии, конечно, что корабль действительно питается органикой, а не перерабатывает ее исключительно для наших нужд. Может, это и вправду нанотехнология… – Голос его дрогнул, и Софи поняла, что он подумал об Адриен. – В таком случае никакой химической пищи составным элементам корабля не требуется – они просто должны контактировать с ним, чтобы сохранять форму… получать от него энергию или же какой-то сигнал. – Морган сделал паузу и что-то быстро записал в своем блокноте. – Знаете, если изолировать кусок покрытия, а после того, как он разложится, высыпать пыль на аргиллит, она исчезает почти мгновенно. То ли аргиллит ее поглощает, то ли…

Морган вдруг резко отпрянул от стола. Софи стремительно метнулась вперед в надежде подхватить микроскоп, выпавший у Моргана из рук и покатившийся по столу. Ей удалось спасти прибор от падения на пол, хотя саму ее чуть кондрашка не хватила. Она недоуменно посмотрела на Моргана – и увидела голубую искорку, блеснувшую над обшлагом белой рубашки, словно отблеск дьявольского зрачка.

Они уставились друг на друга. У Софи внезапно пересохло во рту.

– Она вас…

Он молча протянул руку. На мягкой коже у основания большого пальца краснела капелька крови.

Морган выглядел таким несчастным, что Софи, осторожно поставив микроскоп, взяла его руку в свои, стараясь не прикасаться к ранке. Его холодные пальцы конвульсивно сжали ее руку.

– Все будет хорошо, – спокойно проговорила Софи. – Я уверена.

Он покачал головой:

– Если они снова начнут кусать… Если они начнут кусать не только здоровых, но и больных…

– Одна ласточка весны не делает. Давайте подождем.

– Почему я вас не послушал? Вы были правы… – Морган посмотрел на свои аккуратно разложенные предметные стеклышки, и она сжала его руку, опасаясь за них. – Как я мог быть таким беспечным?

– Морган! – мягко сказала Софи. – Вы ученый и прекрасно понимаете, что на этой стадии эксперимента мы просто не знаем, что важно, а что нет, черт побери!

В том, что тебя считают леди, есть свои преимущества. Стоит тебе выругаться – и это производит неизгладимое впечатление. Рука Моргана немного ослабила хватку.

– Я хочу взять мазок с ранки, – сказала Софи.

Морган внимательно наблюдал за тем, как она взяла мазок с капельки крови на его руке, поместив его на предметное стекло, а потом отсосала из ранки еще немного крови.

– Если хотите сделать надрез – валяйте, – сказал он, но Софи покачала головой. Он усмехнулся с наигранной бравадой. – Только не говорите мне, что вы боитесь вида крови!

На предметном стекле, как обычно, были крошечные клетки, которые без красителя не разглядеть. –Но она обязана что-нибудь увидеть – сейчас или никогда.

Белые клетки были еле видны, а красные тельца выделялись на их фоне розовыми точечками. Тромбоциты вообще были вне поля зрения – ищи-свищи. Однако на мгновение Софи показалось, что она заметила кое-что еще. Словно блеснули кусочки стекла – и тут же пропади. Следы, оставленные мошкой. Или инокуляцией. Она не видела ничего подобного в образцах крови, взятой у пострадавших после вскрытия. Софи взяла одно из предметных стекол Моргана, но фактура пепла была другой; она выглядела более грубой.

– Как вы думаете, какой величины могут быть ваши самосборочные устройства?

– Теоретически размером с молекулу, – ответил Морган. Рука у него дернулась от подавляемого желания почесать укус. Ранка уже напухла и начала краснеть. Нормальная реакция здорового организма. Морган не спросил Софи, увидела она что-нибудь или нет, так что она мягко покачала головой и положила предметное стекло на стол.

– Я обработаю его красителем. Спасибо вам. Морган потер пальцами ранку.

– Пожалуй, посмотрю свои образцы, пока я в состоянии, – сказал он.

25. Хэтэуэй

откуда-то историю беременная женщина и дерево она упала

всю зиму шел снег весной нашли скелет между ног у него была кучка детских косточек

жуткая история

снова свет я все еще больна

мой ребенок

если кто найдет это письмо, не посылайте его домой в бутылке совы голубая лица цветов

26. Софи

Когда Софи вышла из лаборатории, зеленовато-голубой вымпел на вершине массива сменился синим – до темноты осталось два часа. Она чуть было не заблудилась, поскольку люди за последнее время существенно изменили окрестности. Хотя их группа не расширила свою территорию, те, кто раньше жил поодиночке, объединились в один большой и несколько меньших лагерей. Коридоры отходили от массива в виде неправильной шести– или семиконечной звезды. В каждом лагере был свой собственный источник воды и имбирного хлеба, а между лагерями проложили границы. Ловя на себе подозрительные взгляды, Софи шла вдоль пограничной линии к женской пещере. Уголки ее губ подрагивали, однако не в улыбке. Слишком многие еще не верили, что насекомые являются разносчиками заразы и что их новообретенный рай может быть таким жестоким или несовершенным.

Взбираясь на последний склон, Софи заметила с правой стороны от массива кладбище, расположенное в самой нижней части пещеры. Там виднелись продолговатые холмики, кое-где совсем уже зеленые и почти сровнявшиеся с полом, кое-где – выпуклые и округлые. Самые свежие еще позволяли различить смутные оттенки цвета кожи и одежды. Тела почти не разлагались перед поглощением, даже запаха неприятного не было. Между умершими двигались фигуры живых. Для некоторых процесс растворения в зеленом покрытии представлял неотразимый интерес. Другие же – члены отряда А, например, стояли на часах, охраняя усопших от зевак и некрофилов.

Туннель, ведущий в женскую пещеру, был завешен металлизированной защитной пленкой. Вернее, двумя слоями пленки, как обнаружила Софи, когда пробралась под первую.

– Кто там? – заслышав шум, окликнул ее голос изнутри.

– Софи.

Из-под второй пленки высунулась рука и бросила связанную в узел одежду,

– Переоденьтесь, пожалуйста, – сказал голос. – Тогда вы сможете войти.

Согнувшись в три погибели в тесном туннеле, Софи переоделась в рубашку и джинсы, которые оказались ей немного велики. Она оставила свою одежду, туфли и рюкзак в туннеле, сунув в карман только инструменты, и пролезла под вторую пленку.

Молодая женщина, стоявшая в пещере, встретила ее кислой улыбкой. Звали ее Астарта, и на Земле она была офицером полиции.

– Я знаю, что это безумие, но некоторых из наших женщин невозможно убедить в том, что букашек не переносят в одежде, как блох. – Запах духов, исходивший от нее, был настолько сильным, что забивал ноздри и горло. Софи невольно чихнула. – Ужасно, да? Но вроде бы помогает. С тех пор как вы прислали свои рекомендации, у нас только одна Голубка заболела. К сожалению… Проходите. Я бы проводила вас, но я охраняю вход.

– От кого?

Астарта развела руками, словно соглашаясь с тем, что это очередная глупость, однако свой пост не бросила.

Женщины почти уже завершили постройку многоярусного водного комплекса, который заканчивался широким мелким прудом, разлившимся по зеленому покрытию. Ханна и несколько других женщин стирали там постельное белье. Увидев Софи, Ханна подхватила мокрое белье и пошла ей навстречу.

– Поневоле станешь чистюлей, – улыбнулась она Софи. – Любое грязное пятно на простыне тут же превращается в дырку. – От запаха духов у Софи запершило в носу. Она снова чихнула. – Простите за вонь, но она, похоже, помогает.

– Хотела выбраться, – сказала Софи. – Меня замуровали в четырех стенах… – Она разлила почти весь свой формалин, когда собиралась впопыхах, чтобы добраться до женской пещеры до темноты. Запах въелся в руки. – У нас сегодня еще нескольких покусали.

Стэн Морган был в ужасном состоянии, хотя, похоже, летальный исход ему не грозил.

– Черт побери! – воскликнула Ханна. – У вас там люди умирают от этого, да?

– Да. Смертность составляет около четырех-пяти процентов. А если учесть, что принятые нами меры теряют свою эффективность…

Ханна остановилась возле скального выступа, на котором женщины сушили белье.

– Что мне сказать остальным?

Софи не могла ответить на этот вопрос ничего определенного.

– Мы совершенно уверены, что букашки – часть корабля. Мы поймали несколько штук, но исход все время один и тот же: они рассыпаются в пыль, точно так же как отрезанный кусок покрытия или отколотый кусок аргиллита.

Ханна криво улыбнулась; в конце концов, она спрашивала о том, есть ли у них надежда. Ей вовсе не хотелось обсуждать, насколько опасной стала окружающая среда.

– Мы думали было создать вакцину из сыворотки крови тех, кто переболел и выжил, но поскольку у нас нет аппаратуры для изучения вирусов, риск слишком велик. Неоправданно велик.

Ханна шлепнула мокрой тканью по аргиллиту, сложила простыню и выкрутила ее, отжимая влагу с такой силой, что костяшки на руках побелели, а на шее вздулись жилы. Потом встряхнула влажную ткань, рассыпав вокруг бисер мелких брызг.

– У вас многие переболели? – спросила Софи.

Ханна разложила простыню на аргиллите.

– Двадцать женщин из сорока. Четверо детей из одиннадцати.

– Вам повезло, что вы никого не потеряли, – очень тихо сказала Софи.

Ханна ничего не ответила. Софи не стала продолжать – но извиняться тоже не стала.

Они нашли Мэгги, Мариан и Голубку за ширмой возле стены. Мэгги полулежала на куче рюкзаков и дорожных сумок, царапая что-то в блокноте; увидев вошедших, она выпустила из рук карандаш и захлопнула блокнот. Мариан сидела, поглаживая Мелисанду – как всегда, очень прямая, спокойная и настороженная одновременно. Кошка подняла голову и заурчала громче, но не тронулась с места, разнеженная и довольная своим уютным лежбищем. Голубка приоткрыла глаза и снова закрыла их. Ее пухленькое личико было изможденным и бледным. Софи подошла к ней, но та проронила, не открывая глаз:

– Со мной все в порядке. Уходите и дайте мне поспать. Ханна присела возле Мэгги.

– Софи говорит, мошки снова начали кусаться в главной пещере.

Из-за ширмы донесся капризный детский голос:

– Но почему я не могу пойти погулять? Я же не болен!

– Потому что я не хочу, чтобы ты заболел. Сиди тихонько и читай книжку.

– А вас это удивляет? – резко спросила Мэгги.

– Потише, Мэгги, – сказала Ханна, подзывая к себе Софи и жестом предложив ей сесть рядом.

– Вас это удивляет? – более спокойно повторила Мэгги. – Послушайте, вы же знаете, что все это с нами проделывает корабль. Видать, время пришло…

– Для чего?

– Для отбора. – Зеленоватые глаза Мэгги лихорадочно горели от ярости и жара. – Или сокращения численности.

– По-моему, более гуманно, – Софи усмехнулась, почувствовав, как неуместно звучит это слово, – было бы произвести отбор на Земле.

– Значит, они просчитались. Они полагали, что корабль сможет принять больше народу. Система замкнутая. Процесс поглощения и переработки не в состоянии обеспечить необходимое количество имбирного хлеба. На корабле, помимо нашей человеческой биомассы, есть какой-то определенный совокупный запас питательных веществ, который нужно поддерживать и распределять. Если синтезированных веществ не хватает, запас должен пополняться из людских источников. Человеческие тела поглощаются точно так же, как любые другие органические отходы. Это элементарное расширение механизма действия корабля. Вы же ученый, черт побери! – Мэгги повысила голос. – Смотрите правде в глаза!

– Я не вижу оснований для таких выводов, – сказала Софи.

– За все на свете надо платить,

– Мэгги…

– Ханна! – донесся из коридора встревоженный голос женщины, стоявшей на часах.

Под быстро стихший гомон возмущенных голосов Стивен с завернутым в одеяло телом на руках прорвался через все заслоны. В первую секунду Софи подумала, что это тело Адриен. Лицо Стивена по-прежнему искажала гримаса ярости. Но когда его ношу уложили на брошенное впопыхах на пол тряпье, оказалось, что это молоденькая женщина лет семнадцати—двадцати с опухшим лицом, обкусанными по-детски ногтями, спутанными черными волосами и голыми, в струпьях, ногами. Под уродливой черно-зеленой рубашкой вздымался округлый живот.

Софи подошла, чтобы задрать ей рубашку; Ханна остановила ее руку и мягко, но решительно выпроводила Стивена. Женщины столпились, переговариваясь шепотом и глядя, как Софи расстегивает пуговицы. При виде многочисленных рубцов на груди и руках беременной они сочувственно заахали. Приглушенный гомон голосов аккомпанировал Софи, пока она осматривала больную. Софи бросила на женщин возмущенный взгляд поверх позаимствованного у Голубки стетоскопа, призывая их к молчанию. Когда она начала прослушивать живот, настала гробовая тишина. У Софи было такое чувство, что все кругом затаили дыхание. Плод шевельнулся, и Софи уловила слабое биение его сердца. Кто-то глубоко вздохнул, заметив движение плода. Но Софи сейчас думала только об одном: есть ли у них надежда спасти плод? Потому что мать явно обречена. На боль она практически не реагировала, зрачки были расширены.

– Она поправится? – шепотом спросила одна из женщин. Ну конечно, откуда им знать, если они затворились в пещере? Они еще не видели, как это бывает. Ханна, как всегда, пришла на выручку.

– Ее зовут Хэтэуэй. Жила одна в пещере наверху. Софи выпрямилась. Судя по величине матки, девочка была на двадцать шестой или двадцать восьмой неделе беременности. Ребенка можно было спасти, если незамедлительно и удачно сделать кесарево сечение. Надо вернуться в лагерь и посоветоваться с их акушером, который работал здесь гинекологом. Если плод расположен правильно, у ребенка есть шанс.

– Следите за ее дыханием и постарайтесь сбить температуру. Приподнимите ей голову, чтобы уменьшить отек мозга. Я хочу повернуть ее немного на левый бок – надо подложить что-то под спину.

Женщины засуетились, отгородили больную ширмой, принесли воды. Беременная тяжело дышала, ее опухшее лицо покрылось пятнами, но влажная, туго натянутая кожа на животе была такой свежей и юной, что казалась почти жемчужной. Женщины сняли с нее рубашку, подложили ей под спину наклонную доску, обернутую одеялами, и подоткнули одеяла под ноги, чтобы она не съезжала вниз. Дыхание больной стало чуть спокойнее. Она застонала и махнула рукой, как бы защищаясь от света. И, словно вняв ее мольбам, свет погас. Женщины зажгли свечи и лампы, наполнив пещеру запахом воска, парафина и масла. Они расставили свечи вокруг больной, точно вокруг священной жертвы – или вокруг гроба.

Софи встала. Надо было как можно скорее передать девочку в руки специалистов. Как можно скорее – пока она в состоянии принимать разумные решения и сдерживать рвущийся из горла крик безудержного отчаяния.

Она повернулась и прошла за ширму, удаляясь от света в кромешную тьму.

– Куда вы? – спросил чей-то голос.

– За консультацией.

Софи бездумно шла вперед, пока не оказалась перед защитными занавесками. Ею овладело яростное желание разодрать их и выбросить… Она судорожно сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Зачем лишать этих женщин надежды? Скоро они сами увидят, насколько она иллюзорна.

Софи вышла в главную пещеру и услышала тихий-тихий плеск воды. Вспомнились ступени у озера Листер, ощущение шершавого дерева под босыми ступнями, щепки, мелкие осколки стекла – благодаря им ее кровь смешивалась с кровью ее родителей и прародителей. Она нагнулась и развязала шнурки. Сбросила, помогая себе носком другой ноги, сперва одну кроссовку, потом другую – и встала босыми ногами на зеленое покрытие, шершавое, колкое и немного влажное, как трава после заката. Покрытие, деревья, насекомые – все это части одного организма, одной системы. Люди находились в животе у громадной зверюги, хотелось им это признавать или нет.

Оставив туфли, Софи пошла дальше, сорвав на ходу рубашку и бросив ее за спину. Обнаженная кожа рук слабо светилась во тьме, как тонкий исчезающий барьер между нею и воздухом.

– Что ты делаешь, Софи? – послышался сзади голос Ханны.

Софи повернулась, глядя на крупный женский силуэт и смутные черты лица. Его выражения она не смогла разглядеть.

– Что с тобой такое? – спросила Софи. – Я знаю, почему они не трогают меня… А тебя почему?

Ханна ничего не ответила. Лицо ее удлинилось, словно она открыла рот, не успев подобрать слова. “Не стой с открытым ртом! – вспомнились ей слова матери. – Не ровен час туда кто-нибудь залетит!” Ханна закрыла рот. Интересно, произнесла она это вслух?

– Если тебя укусят, тебе станет легче? – спросила Ханна каким-то обыденным тоном, не выражавшим ни осуждения, ни недоверия, словно это был самый обычный вопрос.

– Да, – сказала Софи. И тут же, почувствовав всю нелепость своего ответа, прижала руки к груди. – Я знаю об этом побольше твоего. Я читала о чуме. Врачи умирали вместе со всеми. Они были бессильны и лечили не столько лекарствами, сколько заклинаниями. Бред какой-то! Я не хочу быть неуязвимой!

– Другие только об этом и мечтают, – спокойно заметила Ханна.

– Я не другие! – отрезала Софи. – Если и дальше так пойдет, в живых останутся только убогие и калеки!

Ханна безмолвно подняла брошенную рубашку. Софи просто стояла и смотрела на нее, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. И вдруг ее что-то остро кольнуло в правую ступню. Ей показалось, что она увидела темное пятнышко на ноге, но в этой призрачной мгле было трудно что-либо различить. Быть может, это просто дернулось сухожилие. Софи подняла ногу, внимательно разглядывая суставы, и почувствовала, как что-то капнуло на пол. Она нагнулась, коснулась пальцем теплого влажного пятнышка. В нос ударил запах крови. Укус, очевидно, пришелся как раз в вену.

Вся ее безумная отвага испарилась в момент. Софи затрясло. Нелепая реакция… Слишком рано.

– Глупо. Совершенно безответственно. Я все-таки врач…

– Скорее всего это было неизбежно, – отозвалась Ханна. – Если, как ты выразилась, с нами больше не церемонятся… – И мягко добавила: – Ну что? Теперь ты довольна?

Часть 3

ЦВЕТЕНИЕ

27. Хэтэуэй

Давненько я вам не писала, но сейчас я уже здорова, честное слово. Стивен нашел меня, когда я валялась в отключке в своей пещере, и отнес в женский лагерь. По идее я должна быть ему благодарна, хотя я предпочла бы, чтобы он выходил меня сам, а не сплавил куда подальше. Я-то выходила его! Этот подонок даже не пришел поинтересоваться моим самочувствием…

А чувствую я себя неплохо, особенно если учесть, что мои нынешние няньки были уверены, что я умру. Эту заразу называют “гриппом Центавра” – все, кроме тех, у кого нет чувства юмора и кто считает, что это слишком фривольное название для смертельно опасной болезни. Но если подумать, умерло не так уж много народу. Докторша, которая присматривает за мной, очень славная – американка китайского происхождения, маленькая и уютная, как бабушка. Ее дочь родила в восемнадцать лет, так что она не достает меня причитаниями типа “Как ты могла? А как же твоя карьера? Как ты будешь одна растить ребенка?” и прочими ля-ля.

Что со мной было? Эта докторша говорит, заразы на Земле (болезни, а не люди!) постепенно становятся не такими опасными, когда острые вспышки эпидемии идут на убыль. Но говоря это, она немного хмурится, как бы сомневаясь в своих словах и не желая вдаваться в подробности. Мэгги (которая строит из себя железную леди, хотя на самом деле она мягче воска и вечно окружена ребятишками) думает, что корабль просто сделал нам прививку. В конце концов этого не избежал никто, и Мэгги считает, что вначале прививку делали только здоровым людям, потому что инопланетяне пытались понять, насколько сильной может быть доза. Сперва они малость переборщили. Некоторые женщины, когда это слышат, совершенно выходят из себя, так что Мариан с Мэгги говорят об этом, только когда рядом никого нет.

Здесь не так уж плохо. Мне нравится Ханна. Она у них вроде лидера, хотя и неофициального. Высокая, под два метра, сложена как полузащитник и всегда ходит в блузке с юбкой. Честно говоря, при таких ручищах, ножищах и плечищах выглядит она как трансвестит. Но если ей нравится так одеваться – пусть. Она учительница музыки и уже начала учить ребятишек играть на скрипке. Представляете, взяла с собой пять скрипок! Смотреть, как она бережно берет в свои большие ладони детскую ручонку, чтобы правильно поставить пальчики, одно удовольствие. Надеюсь, мой ребенок захочет научиться играть на скрипке, когда перестанет пускать пузыри и шлепаться на попу.

Хотя мне нравится Ханна и некоторые другие женщины, есть кое-что, чего я им, наверное, не скажу. Сама не знаю почему. А может, и знаю. Я не боюсь, что они мне не поверят – они здесь такого понасмотрелись, что их уже ничем не удивишь. Но если я скажу, это станет слишком реальным. Дело в том, что, когда я болела, я видела какие-то огромные фигуры, похожие на сов с переливающимся оперением, а лица у них были, как цветы. Не знаю, долго это продолжалось или нет, ведь я совсем потеряла чувство времени, но они сажали на меня букашек – на руки и на грудь. Всех остальных на корабле покусали только один раз, а меня – шесть. Мэгги говорит, что букашки – переносчики болезни, и она не слышала, чтобы кто-то еще пережил так много укусов. Я лично помню только первый, потому что потом я вырубилась и ничего уже не соображала. Видела я этих сов наяву или бредила? И что они делали? Пытались убить меня? Может, я не должна была рисовать на стенах? Я поспрашивала, чем тут люди занимаются, но никто вроде больше на стенах не рисовал. Хотя, если корабль не хотел, чтобы я рисовала, зачем он давал мне краски? Я-то воспринимала это как поощрение… В общем, я до сих пор боюсь. Если я снова заболею, я умру. Или умрет мой ребенок.

Но я люблю свою пещеру. И меня мучит любопытство. Мне не терпится посмотреть на картинку, которую нарисовал корабль. А еще я хочу узнать, правда ли я видела инопланетян. И когда я об этом думаю, я все меньше боюсь умереть или потерять ребенка, и мне все больше хочется вернуться а пещеру. В принципе, если бы я мечтала о безопасной жизни, я могла остаться на Земле, верно? Но я полетела с ними – и не жалею об этом.

28. Стивен

Каждое утро, когда загорался свет, он умывался холодной свежей водой, одевался и шел в глубь пещеры, к Флер. На третий день он еле различил дешевый голубой спальный мешок, в который закутал ее. Стивен уже жалел о собственной трусости. Лучше бы он оставил ее как есть. Тогда он смог бы бросить последний взгляд на ее красную куртку и спутанные черные волосы.

Он не знал, сколько времени проводил, глядя на нее. Впервые в жизни Стивен не чувствовал ни злобы, ни страха. Он словно нашел наконец достаточно просторное свободное место, где можно было жить. Его окружали призраки женщин: матери, почти сестры и еще двух, одну из которых он убил, а другую не сумел спасти. Эта девочка скоро тоже станет продолговатым холмиком на общественном кладбище. И останутся от нее лишь кучка тряпья, несколько фотографий и писем да картинки на стене.

Стивен не помнил, что тогда делал – похоже, просто сидел и смотрел, как твердеет саван Адриен. Когда настала тьма, он лег рядом с ней и уснул. Ему приснились бабочки. Он не стал размышлять об их очевидной символичности; это был верный путь к безумию. Проснувшись, Стивен посидел немного у входа, свесив ноги и глядя на главную пещеру. Если немного прищуриться, деревца внизу становились похожими на большие земные деревья, инопланетный свет можно было принять за свет солнца, а светлую сияющую каменную стену напротив – за гору Ранье, залитую утренними лучами. Но кто-то снизу окликнул его, и иллюзия исчезла. Он помнил еще, что крошил в пальцах имбирный хлеб и наблюдал за тем, как коврик смыкался над крошками, образуя крошечные зеленые кочки.

Однако теперь его одолело любопытство. Ему с детства нравилось рыться в чужих вещах. Это не было страстью к воровству. Крал он только у чужих – и только то, что можно было продать. У знакомых он крал тайны, которые они не хотели ему открывать. Так они чуть не поссорились с Флер: она позволила пожить у нее после того, как его выписали из больницы, и застукала его за чтением ее писем. Но Стивен знал – и она знала, – что он снова сделал бы то же самое.

Странные у бедолаги оказались пожитки. Девушка словно жила двойной жизнью, и чем беднее и неказистее были вещи, тем больше она их ценила. Дешевый альбом с фотографиями аккуратно хранился в застегнутой на молнию сумке, в то время как заляпанный чернилами кожаный несессер для письменных принадлежностей валялся открытым на полу. Среди одноразовых шариковых ручек и мелков в пенале сиротливо лежала серебряная ручка с черной инкрустацией. Простые хлопчатобумажные носки были постираны и разложены сушиться, а пара носков с метками дизайнера была скомкана в шарик и засунута на дно рюкзака.

Альбом заполняли фотографии, вставленные в пластиковые страницы. Стивен изучал их взглядом антрополога. Он знал, что семейные фотографии представляют огромную ценность для их владельцев, но для него они были изображениями чужих и непостижимых миров.

Конечно же, Стивена тоже фотографировали, причем не раз. Как правило, очередные приемные родители снимали и его, и других приемышей из безродного племени. Дети частенько устраивали перед этим истерику. Возможно, как и Стивен, они ненавидели эту комедию, понимая, как они будут выглядеть на снимке – кучка отверженных, нашедших наконец свою семью. Но снимки только подчеркивали, что это ложь. Настоящие семьи, такие, как у этой девочки, шли рука об руку через года. На первой фотографии женщина с тяжелыми веками и худой, болезненного вида мужчина сидели в саду. На коленях у мужчины сидел ребенок, а двое других стояли по сторонам, вцепившись в подлокотники шезлонга. Девушка похожа на мать, отметил Стивен; в ее темных глазах отражалась история колонизации. На другом снимке женщина стояла одна, с младенцем на руках, а четверо других детей стояли рядом как часовые, с вызовом глядя в камеру. На третьем, рождественском снимке, семья была запечатлена рядом с мохнатой и не перегруженной украшениями елкой. Женщина смущенно куталась в темно-красный стеганый халат, младшая девочка позировала в балетной пачке, остальные дети сгрудились вокруг кучки подарков, ревниво оберегая свои трофеи. В альбоме были еще детские фото – по одному, по двое, по трое или вчетвером; вырезанный из газеты снимок одной из девочек на катке: напряженная улыбка, крошки льда, летящие из-под коньков; открытка с поздравлениями с днем рождения, подписанная “Мама, Пета, Дэйв, Джон”; вторая открытка, написанная взрослым почерком, и еще одна, накарябанная неуклюжей детской рукой и подписанная “Джой”.

В несессер была засунута пачка исписанной бумаги. Стивен вытащил ее и уселся, скрестив ноги, на полу. Потом встал, подошел к картинной стене и продолжил чтение. На страницах играли блики ярких разноцветных красок. Картинам девчонки не хватало отточенности, но они были полны жизни, и это придавало им неотразимое обаяние. Такими же полными жизни и откровенными были ее письма. У Стивена похолодело в груди, когда он читал, как она описывала его во время болезни. Она явно слишком наблюдательна. И эта девушка, почти подросток, одинокая и плохо образованная, установила с кораблем куда более глубокий контакт, чем все они вместе взятые!

Стивен присел, рассматривая изображение корабля. Корабль висел в космосе – и это был ответный дар. Да, посадила она всех экспертов в лужу!

Последняя страница была исписана каракулями, расплывшимися от пота, а в одном месте запачкана желчью. Стивен содрогнулся; рука его сжалась, смяв страницу. Он швырнул бумажный шарик в стену. Запах прилип к его ладоням.

Стивен собрал все ее пожитки и как попало сунул их в рюкзак – фотоальбом и несессер, самодельные кожаные штаны и пробковую шляпу… Когда он поднял шляпу, из нее выпало что-то голубое, блеснув на свету. В мозгу у Стивена мелькнули ассоциации: “Перо? Нож?”, но хотя формой и цветом предмет напоминал и то, и другое, больше всего он походил на чешую. Чешуйка длиной около восьми-девяти дюймов, ярко-голубая в центре и постепенно блекнущая к краям. Поверхность ее была слегка волнистой. Стивен никогда в жизни не видел ничего подобного. Он протянул к ней руку, замер – полупрозрачные края выглядели острыми как бритва, – а потом с холодной решимостью поднял чешую. Если он порежется – черт с ним! И так вся душа кровоточит… К его удивлению, пластинка оказалась не совсем твердой. При нажатии она прогибалась – и чуть зеленела. Стивен провел по ней пальцем, ощущая мелкие бороздки и гребни, слегка шуршавшие под ногтем. Голубая, написала она. Лица цветов. И совы. Стивен встал, все еще держа в руке чешуйку, и пошел за письмом, которое он с такой яростью швырнул куда подальше. Присев и пристроив на одном колене легонько покачивавшуюся чешую, расправил листок. Наспех накарябанные слова были именно такими, как он запомнил. Стивен подумал о неясных бесформенных тенях, которые он мельком видел в подземелье. Значит ли это, что голубые совы и лица цветов из ее бреда действительно были инопланетянами? Зачем они приходили? Изучать ее? Помочь ей? Забрать ее туда, куда они забрали людей из подземелья? Может, она тоже копнула слишком глубоко, и ее решили наказать?

У него свело желудок. Старая слабость. Стивен сделал несколько глубоких вдохов, пока не отпустило, а затем аккуратно разложил все ее вещи из рюкзака и тщательно осмотрел их одну за другой. Он исползал на коленках всю пещеру, обследуя зеленое покрытие, но ничего не нашел, кроме тонких ниточек от спального мешка. Ничего удивительного, ведь вначале он вел себя достаточно небрежно и затоптал все возможные следы своими башмаками. Стивен положил чешую и письмо в кожаную папку и продолжил обследовать пещеру.

Он ничего не нашел. Ни следов, ни еще одной чешуи, ни сломанных веток или осыпавшейся хвои. Тьма застигла его врасплох, и Стивен, вернувшись в синей призрачной мгле на прежнее место, зажег одну из своих бесценных ламп. Уснуть он так и не смог.

Через два дня она вернулась.

Стивен отчаянно сражался с красками на стене. Факт, что она рисовала линии любого цвета, служил ему постоянным упреком и приводил в недоумение, потому что его оранжевые линии местами желтели, а желтые – зеленели, причем без всякого изменения в силе нажима, в чем он мог поклясться… и клялся вслух, и клял все на свете. Стена издевалась над его усилиями. Все руки были в синяках, особенно костяшки пальцев – но и стена тоже покрывалась синяками, багровея в тех местах, где он молотил в нее кулаками в приступе отчаяния.

– Какого черта ты портишь мою стенку? – донесся голос за спиной.

Стивен повернулся так быстро, что потерял равновесие. В глазах у него полыхнуло, и все вокруг залило белым светом. Даже ее зеленая, как жидкость для полоскания зубов, рубашка в клетку, стала похожей на известняк.

– Эй! – сказала девушка. – Я не хотела тебя пугать, но это моя стена.

Острые, очень живые, темные миндалевидные глаза осматривали результаты его усилий.

– Я думал, – пробормотал Стивен, – что ты умерла.

– Прости, если я тебя разочаровала. – Усмехнувшись, она повернулась и увидела свой рюкзак и кожаную папку рядом с ним. – Я что, разрешила тебе в них рыться? – Она встала на колени, закрыла папку и подтащила к себе рюкзак. – Ты даже не зашел проведать меня! Ты просто приперся сюда и все себе присвоил! – Девушка повысила голос. – Я не умерла, и это мое место! А вы, мистер Купер, убирайтесь отсюда подобру-поздорову! Живо!

– Я думал, что ты умерла…

– Ты что – врач? Или медэксперт? Он думал, я умерла! – передразнила она Стивена и швырнула в него рюкзаком. Стивен отпрянул к стене. – Ты даже не пришел посмотреть, как у меня дела! Ты просто сбагрил меня с рук, и все!

– Я видел, как люди умирали от этой болезни.

Это ненадолго утихомирило ее, и Стивен скользнул в сторону, смазав рисунок на стене. Девушка возмущенно фыркнула.

Сам не зная почему, Стивен повел ее к могильному холмику Флер, ставшему значительно более плоским. Девушка уставилась на продолговатый зеленый холмик – и с отвращением отступила назад, когда до нее дошло, что это такое.

– Колоссально! Ты притащил труп в мою пещеру! Стивен бросил на нее угрожающий взгляд.

– Она была моим другом.

– Да ты просто чокнутый!

Стивен невольно рванулся к ней. Она не отступила – только сбросила рюкзак и выставила вперед руки с растопыренными пальцами.

Пальцами, которые своими прикосновениями раскрашивали пустую стену в яркие и великолепные оранжевые, желтые и голубые цвета. Пальцами, которые нарисовали Армстронга и Магеллана – и добились от корабля ответа. Пальцами, которыми она писала письма…

Стивен замер на месте. Они долго смотрели: он – на нее, она – на него.

– Другом, говоришь? Ладно, извини.

Девушка снова бросила взгляд на могильный холмик, присмотрелась повнимательнее, опустилась на колени и вытащила нитку, торчавшую из травы.

– Мой спальный мешок! – Она повернулась и уставилась на Стивена, обвиняя его еще в одном предательстве. – Ты похоронил мой спальный мешок!

– Это был не мешок, а сплошные лохмотья.

Она вцепилась в могильный холмик, выдирая из него тонкие полоски ткани. Стивен поднял девушку на ноги, и она набросилась на него, как фурия: царапалась, молотила кулаками, пинала кроссовками, топала ногами и ругалась. Удержать ее оказалось куда сложнее, чем он думал. Она была прирожденным уличным бойцом, несмотря на свои шесть месяцев беременности.

– Подонок! Гад паршивый!

Они двигались вместе, раскачиваясь в неуклюжем и яростном танце.

– Отпусти меня, – выдохнула она наконец и, когда он разжал руки, села на выступ аргиллита, придерживая живот и тяжело дыша.

– Твой мешок был весь в дырках. В него уже проросли волокна.

Она повернула голову и откинула спутанные волосы.

– Я не хотел видеть, как этот ковер сожрет ее, – признался наконец Стивен.

– Ты должен мне спальный мешок. – Не поворачиваясь, девушка показала большим пальцем назад. – А где ее мешок?

– Не знаю. В лагере, должно быть.

– Да, ты мой должник. – Она встала. – Пойду-ка я гляну, что ты еще там натворил.

Проходя мимо стены, девушка искоса посмотрела на нее и испустила нарочито громкий вздох. Через минуту, когда она скрылась из виду, Стивен последовал за ней.

Она распаковала рюкзак, проверяя свое имущество. Вытащив шляпу, которую он скрутил в трубочку, снова возмущенно фыркнула и нахлобучила ее на голову. Бахрома заслонила ей пол-лица.

Открыв несессер и увидев смятый и расправленный листок, она подняла его и фыркнула: “Классно!” Затем принялась перебирать письма, складывая их по порядку. И тут из несессера выпала чешуя.

Девушка замерла, глядя на нее. Потом повернула голову.

– Это ты ее сюда положил? Стивен присел.

– Я нашел ее в твоей шляпе. – Он сложил на груди руки и холодно улыбнулся. – Любишь допекать людей, да?

– А ты любишь опекать их, да? – огрызнулась она. Стивен сдержал приступ ярости и показал на чешую.

– Не хочешь рассказать мне, что это такое?

– С какой стати?

– Интересно. Меня не волнует, что ты живешь тут одна. Меня не волнует то, что ты беременна. Меня не волнует, сколько тебе лет. – Он встал, подошел к картинной стене, нагнулся и показал на изображение корабля в космосе. – Насколько мне известно, ты единственная, кому удалось это сделать.

– Я этого не делала. Стивен выпрямился.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он решил не тратить больше слов, а просто стоял, сложа руки, и ждал.

– Да, – сказала наконец девушка и посмотрела на чешую. – Видишь ли… Я видела сны, когда была больна. Эти… существа похожи на сов, только у них блестящие голубые перья… – Она осеклась. – Вот черт! Значит, они были здесь на самом деле?

– Ты могла бы нарисовать их?

Очевидно, эта мысль не приходила ей в голову.

– Наверное. – Она глянула на Стивена, прищурив глаза. – Может, принесешь мне новый спальный мешок, пока я буду рисовать?

Стивен, не говоря ни слова, отошел, поднял свой аккуратно сложенный спальный мешок, положил рядом с ней, а затем отступил на прежнюю позицию. Девушка посмотрела сперва на мешок, потом на него.

– Я похоронил твой мешок, так что я отдам тебе свой. Себе я оставил подкладку. Здесь не так уж холодно, да и дождей не бывает. – Он показал на ее карандаш. – Рисуй!

Девушка взяла карандаш.

– Ладно, только не смотри под руку. – Она мотнула головой в сторону стены. – Иди тоже порисуй. Тебе полезно потренироваться.

Стивен бросил на нее грозный взгляд. Она ответила тем же. В этом смысле она была лучше Флер. Круче. В глубине души Флер была очень нежной – или же у нее была в душе незаживающая рана, которая делала ее уязвимой. Хорошо, что эта девочка настолько моложе него, несмотря на свою беременность. Так безопаснее – и для нее, и для него.

Стивен почти с симпатией наблюдал за тем, как остервенело она стерла часть своего рисунка, сдув со страницы крошки резинки, и мрачно уставилась через разметавшиеся волосы на чешую. Оторвавшись от этого зрелища, он побрел обратно к стене и снова начал рисовать линии, пытаясь добиться чистого цвета,

Услышал, как она встала, кряхтя от усилий. Стивен не обернулся. Он просто продолжал вести линию, которая окрашивалась во все оттенки от бледно-оранжевого до темно-фиолетового в зависимости от того, с какой силой шел большой палец. Девушка подошла и сунула ему листок бумаги с рисунком.

Они действительно были похожи на сов – с круглыми, словно розетки, широко расставленными глазами на большущих головах. Глаза на рисунке выглядели фасетчатыми, как у мухи.

Пока Стивен разглядывал рисунок, девушка помрачнела еще больше.

– Что-то вроде того. Не знаю. Я болела, не забывай.

Ушей у них не было. Крупная чешуя закрывала шею наподобие воротника, а более мелкие чешуйки покрывали руки и грудь. Одно из этих существ протягивало руку – четырехпалую, не исключено, что с двумя большими пальцами. Изображения заканчивались на талии.

– Они стояли? – спросил Стивен. – Или стояли на коленях? Ты же лежала…

Девушка нахмурилась, однако менее мрачно, искренне пытаясь вспомнить.

– Не знаю.

– Ложись! – безапелляционно приказал он. Она открыла было рот, пытаясь возразить. – Ложись! Это поможет тебе вспомнить.

– А может, я не хочу вспоминать, – проворчала девушка, но легла.

Стивен встал над ней.

– Так? Или так? – Он опустился на колени. – Закрой глаза. Подумай.

Она внезапно села, растерянная и возбужденная.

– Что такое?

– Ужасно странное чувство… По-моему, я не помню, как они выглядели ниже, не потому что они сидели, а потому что они подняли меня.

– Ты помнишь, как они тебя подняли?

– Какого черта ты ко мне пристал? Зачем тебе это надо?

– Я хочу поговорить с ними. Я хочу знать, почему они убили Флер.

Она открыла рот, собираясь сказать какую-нибудь грубость, но передумала. К ее чести, это была не осторожность, а сочувствие.

– Мне кажется, я не особенно задумывалась над тем, что я хочу им сказать.

Стивен пропустил ее реплику мимо ушей.

– У меня ничего не получается. – Он показал на стенку.

– Да. Я вижу.

Они умолкли. Похоже, она задумалась о чем-то.

– Как я понимаю, – произнесла девушка немного отстраненно, не выдавая своих мыслей, – ты хочешь, чтобы я помогла тебе?

Стивен кивнул, радуясь, что она облегчила ему задачу.

– А с какой стати? Ты же просто отволок меня вниз и оставил в женской пещере. Потом ты приперся сюда, присвоил мое имущество… Зуб даю, ты даже письма мои прочитал! Ты испортил мою стенку – и считаешь, что я должна помочь тебе? Но почему? С какой стати я должна приставать к ним с вопросами, на которые ты хочешь получить ответ?

– Дело твое, – промолвил Стивен, направившись к своим пожиткам.

– Эй! – окликнула она.

Он не обратил на нее внимания.

Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела, как он собирает вещи.

– Бог ты мой! Как ты похож на моих младших братьев! Ты хочешь поговорить с инопланетянами, у тебя это не очень-то получается… но ты скорее уйдешь, чем сделаешь то, что должен сделать.

– А что я должен сделать? – спросил Стивен после паузы.

– Извиниться.

Она наслаждалась своей властью над ним: властью подростка над взрослым. Он мог понять ее, во всяком случае отчасти.

– За что? За то, что я отнес тебя туда, где тебе могли помочь? За то, что я ошибся? За то, что я не умею так хорошо рисовать, как ты?

Он пожал плечами, застегнул рюкзак и пошел к выходу, ощущая спиной ее взгляд.

– Стивен! – крикнула она. – Что ты хотел нарисовать? Он остановился, давая ей возможность продолжить, хотя оборачиваться не стал.

– Как ты хотел задать им свой вопрос? – спросила девушка обычным тоном.

Стивен вытащил из кармана блокнот, раскрыл его и бросил на пол. Она подошла косолапой походкой, посмотрела, заинтересовалась – и подняла блокнот.

– Ух ты! СПИД и чума. Неплохо.

– Твои картины навеяли, – криво усмехнулся Стивен.

– Да? – Девушка окинула настенную роспись оценивающим взглядом. – В принципе, я тоже не прочь узнать…

Она встала и подошла с блокнотом к стене. Подняла руку, провела большим пальцем яркую зеленую дугу… Повернулась, посмотрела на Стивена, помахала в воздухе блокнотом и положила его на аргиллит. А потом начала рисовать.

Стивен, помедлив немного, присоединился к ней.

29. Хэтэуэй

Привет! Это снова я. Вчера я вернулась в пещеру – чтобы собрать свои шмотки, как я думала. Хотя в глубине души мне хотелось понять, сумею ли я снова жить одна. Я обнаружила, что Стивен перебрался сюда. Он перерыл все мои вещи, разрисовал мою стенку и похоронил в моей пещере труп. Классно, да? Труп женщины, которую звали Адриен ла Флер. Стивен говорит, она придумала себе это имя в детстве и не хотела брать фамилию приемных родителей. Надеюсь, мое имя не кажется таким искусственным. Короче, она умерла от гриппа Центавра. Он не хотел, чтобы ее разрезали. Врачи в лагере обычно делают вскрытие, когда кто-то умирает.

В принципе я его понимаю. Я тоже не хотела бы, чтобы меня разрезали. Я не совсем простила его, поскольку, судя по некоторым фразам, он прочел мои письма, а это меня просто бесит. Он либо сидит, глядя на ее могилу (хотя здесь это не могила в буквальном смысле, потому что ты просто кладешь умершего на пол и ждешь, пока трава прорастет сквозь него), либо работает над своей большой и полной ярости картиной, изображающей черную смерть, желтую лихорадку и прочие ужасы. Таким образом он пытается спросить, за что на нас наслали эту чуму.

Карты Стивен рисует отлично, но чтобы писать картины, ему надо еще учиться и учиться. Похоже, все его представления о живописи ограничиваются книжками комиксов, а руки у него все в синяках из-за того, что он молотит кулаками в стену, когда она не делает того, что он хочет. Он здорово напоминает мне Дэйва – зол на весь свет. И это меня порой пугает. Ты тоже пугал меня иногда, Дэйв, но я хотя бы знала, как к тебе подступиться.

Стивен ни разу пальцем меня не тронул, вернее, только раз, когда я вернулась, и то он просто отбивался. Однако я боюсь, что он может наброситься на сов, если они снова появятся – или же они испугаются его и не появятся вовсе.

Мне хочется погулять голышом, и я собиралась соорудить небольшой бассейн, чтобы там поплескаться. Вода, правда, холодная, но я могла бы нарисовать тропические пляжи и жаркое лето над бассейном – а потом посмотреть, сумеет ли корабль это понять.

Возможно, когда она (умершая) совсем растворится, Стивен снова займется картографией и оставит меня в пещере одну… И тогда, быть может, я снова увижу сов.

30. Софи

На пятый день болезни Софи проснулась с ощущением, что пора браться за работу. Она лежала в спальном мешке, на своем обычном месте, куда ее перенесли из изолятора два дня назад, но обзор ей загораживали невысокие стены из аргиллита. Софи почесала голову, ощутив под пальцами всклокоченные грязные волосы, затем приподнялась, чтобы посмотреть, что творится вокруг. Весь склон был разделен стенами разной высоты и степени готовности, поднимавшимися из зеленого покрытия, словно раскопки поселения эпохи неолита, которые она видела в Оркни. В будущей комнате Софи была дверь и что-то вроде скамьи, которая со временем, если над ней еще поработать, могла стать кроватью. На вершине горного массива висел красный вымпел, что означало первые три часа светового дня.

Софи подтянулась вперед и встала на колени. Теперь ей было видно кладбище. Холмиков на нем не прибавилось, и они стали куда более плоскими, чем пять дней назад, когда она ушла из лагеря. Голубые искорки в воздухе не сверкали.

– Софи!

К ней бежал Стэн Морган, перепрыгивая через стены и не обращая внимания на гневные окрики окружающих. Выглядел он здоровым и совсем юным. Черные волосы разметались и явно нуждались в стрижке. Глаза его сияли от восторга – но у последней стенки он в замешательстве остановился.

Софи внезапно смутилась своих голых ног, немытых волос и провонявшей рубашки. От нее исходили миазмы болезни и депрессии.

– Софи! Мы так волновались за вас…

Малейший жест с ее стороны – и он бы обнял ее. Софи не сделала этого жеста, чувствуя себя липкой и грязной, однако тепло его улыбки не оставило ее равнодушной.

– Как дела? – спросила она сиплым голосом. – Я знаю, вы мне рассказывали, но до меня ничего не доходило.

Он занес было ногу над стенкой, но вдруг остановился, словно решив, что он нарушил правила приличия.

– Да ладно, заходите, – сказала Софи. – Или залезайте. Это вы построили тут стены?

– Отчасти, – довольно улыбнулся Стэн. – Я руководил их постройкой, хотя они еще не закончены. – Он присел на стену и уперся локтями в колени, обтянутые джинсами. – Похоже, эпидемия сошла на нет. Укусов не избежал никто, насколько мы можем судить по рассказам очевидцев из других пещер, тем не менее вторая волна была не такой опасной и за последние пять дней никто не умер. Кстати, вот уже почти двое суток мы не видели ни единой мошки. Что еще?.. Теперь мы знаем, что площадь корабля составляет как минимум пару сотен квадратных километров. И название у него появилось – “Теваке”. Это какая-то полинезийская птица. Кто его придумал, я не знаю. На корабле около двухсот или трехсот тысяч человек, и нашего генетика это безумно радует. Ах да, вы еще не знакомы с Марселином. Он переселился к нам из соседней пещеры, где верх взяли анархисты во главе с Эйлиш Колби. Помните ее? Так вот, Марселин затеял там грандиозный спор по поводу того, кто может иметь детей и сколько. Лагерь разделился на две части. Сторонники выживания заявили, что мы должны плодиться и размножаться, а защитники прав личности скандировали, что это личное дело каждого. – Морган тихонько присвистнул. – Виктория выдирала себе волосы на голове, пытаясь заставить их прислушаться к закону или хотя бы прийти к какому-то соглашению насчет прав и обязанностей. Вы бы слышали, как Арпад обрушился на американцев с их истерическим пуританизмом! Я лично удрал в лабораторию. К тому же мои гены все равно никому не нужны.

Софи напряженно улыбнулась. Он хотел рассмешить ее, полагая, что она разделяет его убеждения и что настоящая страсть для нее – это наука, а все остальное не стоит таких эмоций. Морган явно не понимал, какую реакцию подобная дискуссия способна вызвать у женщины, тем более у женщины с ее генетическим наследием.

То, что он сказал дальше, было совершенно неожиданным.

– Послушайте! Перед тем как вы ушли… Ну, когда вы ушли из лаборатории патологии в тот вечер… вы ничего не разлили?

На лице его был написан такой неподдельный интерес, что она решила сказать ему правду.

– Формалин, – медленно промолвила Софи, вспомнив, как она сидела и глядела на растекающуюся лужу, чувствуя себя совершенно беспомощной. – Я разлила весь свой формалин. Я просто… – Она замялась, не в состоянии объяснить, что она тогда ощущала. Снежная королева Софи, которая никогда не признается в том, что способна испытывать отчаяние.

Морган весело улыбнулся ей – очевидно, именно такого ответа он и ожидал – и вскочил на ноги.

– Пошли! Я должен вам кое-что показать!

– Морган!.. Дайте мне время умыться и одеться!

– Что? Ах да… Конечно.

Лаборатория носила на себе следы кипучей деятельности. Из стены выступал новый рабочий стол с парой сталагмитовых табуреток. Стены обрели реальные черты, достигая в некоторых местах уровня груди. В них были проделаны отверстия, как в ульях, хотя большая часть оборудования по-прежнему стояла на столах и на полу.

– Я подумал, что вы сами захотите расставить свои вещи, – объяснил Морган.

С первого стола, где Софи работала в последний раз, все было убрано, и в середине виднелась неглубокая ямка, до краев наполненная прозрачной жидкостью. Морган с сияющим видом остановился возле нее.

– Понюхайте!

Софи нагнулась, махнула рукой, подгоняя к носу пары, и принюхалась.

– Формалин.

Морган поднял бутылку, стоявшую у стены, и продемонстрировал ее с щегольством официанта, предлагающего редкое вино. Бутылка была полна. Он поставил ее и поднял вторую бутылку, больше первой, постучав пальцем по наклейке. Там было аккуратно написано печатными буквами “Формалин” – очевидно, его рукой. Бутылка тоже была полной.

– Вы нашли у кого-то запасы? – сказала Софи. – Спасибо.

Живое лицо Моргана передернулось, как от боли.

– Разве я стал бы так восхищаться, – чуть обиженно сказал он, – если бы просто нашел канистру у кого-то в багаже? Этот формалин – подарок корабля, Софи! – Морган сделал паузу. – Когда я зашел сюда, он капал со стола на пол. Я понятия не имел, что случилось, но на столе лежала пустая бутылка. Я начал вытирать – и только тогда сообразил, что капает не из бутылки, а со стола. У меня было такое чувство, будто я поступил в ученики к волшебнику. Я вытер лужу насухо и продолжал вытирать, пока со стола не перестало капать. Потом я вылил немного формалина на стол – и он снова начал капать. Тогда меня осенило. Я вырыл ямку и смачивал ее края до тех пор, пока до корабля не дошло… Звучит очень просто, но у меня ушло на это два дня. Зато теперь я добился того, что он наполняет ямку формалином только тогда, когда уровень жидкости падает. Если я зачерпну оттуда, уровень поднимется снова.

– Неиссякаемый источник… – немного сухо произнесла Софи.

– …формалина, – добавил Морган. Он сложил руки на груди и склонился над столом, задумчиво рассматривая углубление с прозрачной жидкостью. – Чего я не понимаю – вернее, это одна из многих вещей, которых я не понимаю, – так это откуда он берет исходное сырье. По-моему, расщепление кислорода и углекислого газа требует безумно больших затрат энергии. С другой стороны, я не так уж силен в катализе, как полагалось бы; не исключено, что мы имеем дело с каталитическим процессом. Кстати, если присмотреться, дно углубления выглядит не таким гладким, как поверхность стола, и при пятидесятикратном увеличении оно вполне может оказаться пористым, а значит, не исключено, что синтез происходит где-то в другом месте, и конечный продукт просто качают сюда… Но я готов поспорить на свою годовую зарплату, которую мне сейчас не платят, что, если мы обыщем весь корабль, мы не найдем никаких труб. Был ли это осмысленный ответ – или всего лишь рефлекс, привычка автоматически перестраивать молекулы и копировать все, что подвернется? Хотя, если это запрограммированное действие, мы скоро начнем испытывать нехватку кислорода, ведь в таком случае выдыхаемый нами углекислый газ подтолкнет корабль на его синтез…

Софи подумала о том, как редко ей доводилось видеть, чтобы взрослые люди испытывали такое наслаждение от процесса мышления. Когда Морган взглянул на нее, она кивнула, поощряя его продолжать.

– А я не вижу никаких признаков того, что воздух на корабле становится хуже. Но будь я проклят, если я способен понять правила этой головоломки… Я начинаю думать, что всем здесь управляет какая-то программа, с которой —хотим мы того или нет – нам придется научиться общаться, чтобы хоть отчасти контролировать окружающую среду. Но при мысли о том, что наше выживание зависит от технологии, в которой мы ни черта не понимаем, мне дурно становится! Кораблю, несомненно, присуща сложная функциональная система и способность к воспроизводству – если, конечно, это действительно какая-то разновидность нанотехнологии с программируемыми ассемблерами, способными к синтезу, начиная с молекулярного уровня и выше. Если же он при этом запрограммирован на создание новых программ, которые позволят ему достраивать и видоизменять себя, в таком случае где вы проведете границу между живым и неживым? Ведь человек устроен приблизительно так же, если отбросить такие вещи, как сознание, дух и душа. Самопочинка, самопрограммирование, самовоспроизводство… – Морган смотрел на ямку с формалином пристально и задумчиво, словно на хрустальный шар. Потом внезапно выпрямился, грустно усмехнувшись. – “В одной песчинке видеть вечность…”* – процитировал он, покачав головой.

Не исключено, подумала Софи, чувствуя уже смирение, а не зависть, как раньше, что перед ней гений.

– Ну и что же вы собираетесь делать? – спросила она, помолчав.

– Именно об этом я хотел поговорить с вами. Еще одна головоломка. Или еще один подарок. Нужны исследования. По-моему, необходимо выяснить, будут ли другие части аргиллита вести себя так же, и что именно можно синтезировать. Требуются ли кораблю какие-то образцы, чтобы он начал синтез, и как мы можем сказать ему, что это надо синтезировать, а не поглощать? До сих пор мы видели только процесс поглощения – начиная от фекалий и пищевых отходов и кончая нашими умершими. Что навело его на мысль синтезировать именно формалин, а не углекислый газ, например? Может, здесь какая-то особая зона? Или так везде? Если вылить формалин на стенку, получим мы аналогичный результат – или же это место действительно уникально, потому что оно удалено от стен, от источников воды и еды? Все эти вопросы касаются только внешних проявлений, никак не затрагивая фундаментальной темы природы вещей. Я чувствую себя так, словно меня внезапно отбросило на шесть веков назад – с таким же успехом можно говорить об ангелах и флогистоне… – Морган беспомощным жестом поднял руки вверх и повернулся к Софи. – Я так рад, что вы выздоровели! Честно говоря, мне нужен кто-то вроде вас… Только не обижайтесь! Мне необходимо, чтобы меня спускали с небес на землю. Я слишком легко увлекаюсь. У меня есть – вернее, была – коллега, которая помогала мне, я даже думал жениться на ней. Возможно, это была просто биологическая необходимость, жажда остепениться. Но я не смог ее убедить. Она сказала мне, что я сумасшедший, узнав, что я хочу принять приглашение инопланетян.

* Перифраз стихотворения Уильяма Блейка “Изречения невинности”: “В одном мгновенье видеть вечность, огромный мир – в зерне песка” (перевод С. Маршака).

– Женщины – не взаимозаменяемые вещи, – мягко упрекнула его Софи. Ей стало грустно оттого, что все случилось так быстро.

– Я и не говорил, что они взаимозаменяемы… – Морган смутился, однако быстро пришел в себя. – Но у людей есть разные черты характера, и они выражаются определенным образом. Да, мы все разные, мы разного возраста, у нас разные профессии и прошлое – и все же всех нас объединяет общая страсть к приключениям.

– Или недовольство собой, – сказала Софи. – Или страх. Или беззаботное отношение к жизни. Или амбиции. Или склонность к фантазиям. Или желание изменить свою жизнь. Или желание прославиться – ведь все, кто публично заявил о своем решении полететь с инопланетянами, стали объектом пристального внимания прессы. Или просто скепсис, безверие, стремление доказать, что это всего лишь розыгрыш. Я не нахожу здесь ничего общего.

– А вы к какой категории принадлежите? – спросил он с любопытством.

Софи пожала плечами, не скрывая досады.

– Я хочу понять, что скрывалось за приглашением инопланетян. У меня нет желания играть в игру “я хотел бы узнать вас поближе”.

– Я что, выразился настолько недвусмысленно? – удрученно спросил Морган.

– Да, настолько. Я уже боялась, что мне придется выслушать речь на тему “мы будем вместе на этом корабле до конца нашей жизни”. Или на тему “вы прекрасная женщина”. Или, не дай Бог, на тему “нам все равно придется рожать детей, так что я предпочел бы иметь их от тебя.

Морган покраснел, заставив ее пожалеть о собственной прямоте. Как правило, она вела себя куда более уклончиво.

– Я избавлю вас от этих речей, – храбро заявил Морган, – если вы избавите меня от речи на тему “надеюсь, мы будем друзьями”.

– Этого вы можете не бояться, – тихо проговорила она. – Поверьте мне.

Он бросил на нее заинтригованный взгляд, но ничего не сказал, и оба они нагнулись над рабочим столом.

– У вас есть семья? – спросил Морган внезапно, не отрываясь от работы над очередным углублением в столе.

Софи вздохнула.

– Черт меня побери! – пробормотал он; не глядя на нее. Потом повернулся и посмотрел ей в глаза. – Софи! Я отнюдь не пытаюсь выведать детали насчет вашего сердечного друга. Просто я был близок с моими родственниками и скучаю по ним. А поскольку я совсем не говорю о них, их словно не существует. Может, мне надо было прямо заявить, что я хочу поговорить о своих близких, вместо того чтобы спрашивать о ваших? Но стали бы вы меня слушать, если бы я начал рассказывать о них? Прошу вас! Вы не обязаны задавать вопросы или из вежливости делать вид, будто вас это интересует. Просто выслушайте меня. Пожалуйста!

Софи насмешливо глянула на него, давая понять, что сдается.

– Вы и фотографии мне покажете? – мягко спросила она.

Он смущенно кивнул, но, надо отдать ему должное, фотографии показал только после того, как обрисовал свое семейное древо. Семеро детей, он шестой по счету; дюжина тетушек и дядюшек, начиная с кровных родственников и кончая родственниками по второму, а иногда и третьему браку; еще более обширная компания племянниц, племянников, а также двоюродных, троюродных и так далее братьев и сестер; семья, разбросанная по всему свету; родственники, занимающие самое разное социальное положение, от дипломированных ученых и адвокатов до опустившихся наркоманов, – и целый спектр этнических и социальных различий, от работников социальной службы, живущих в латиноамериканских кварталах Лос-Анджелеса, до избалованных домохозяек.

В бумажнике у него хранилась толстая пачка снимков. Морган раскладывал их, показывая на лица, говорил очень быстро, с любовью и восторгом, хотя и пытаясь обуздать свои чувства. Один из снимков неожиданно привлек внимание Софи, вызвав не просто вежливый интерес. Фотография была плохая с технической точки зрения, поскольку источник света находился за спиной у девушки. Черты лица получились неясными, но упрямое выражение его показалось Софи знакомым – и овал юного лица, и округлившийся под рубашкой в коричневую, красную и черную клетку животик…

– Это Харриет, – сказал Морган, когда Софи взяла в руки снимок. – Моя любимая племянница. Хотя язычок у нее острый как бритва. – Он слегка нахмурил брови. – Надеюсь, она не испортит себе жизнь. Она не приняла второй брак моей сестры – не приняла даже не столько отчима, сколько перемену социального статуса. Многие годы она была главой семьи, поскольку мой зять умер от рака гениталий, когда дети были еще маленькими. И вдруг она оказалась в среде, в которой молодые люди находятся в финансовой и психологической зависимости от родителей, пока не получат образование, что часто происходит только когда им за двадцать, но в то же время у них утонченные вкусы и развлечения. Ее отчим довольно богат; он занимает высокий пост в одной из процветающих компьютерных компаний. Хороший человек, но с Харриет они с самого начала невзлюбили друг друга… а закончилось все, как видите, тем, что она забеременела.

Его привязанность к племяннице и тревога за нее были очевидны. Софи деланно улыбалась, пока он рассказывал о живом уме Хэт. Ей отчаянно хотелось, чтобы он и дальше думал, что девушка находится в безопасности на Земле. Но если она ему не скажет, кто знает, когда и при каких обстоятельствах откроется правда?

– Я видела эту девушку на корабле, – сказала Софи. Морган посмотрел на нее с недоумением – и вдруг его лицо осветилось радостью.

– Хэтэуэй здесь? Где она?

– Простите, Морган, у меня плохие новости. Когда я видела ее, она была… она была при смерти.

Софи вспомнила трясущуюся руку девушки, которой та загораживалась от света. Конечно, это еще не значит, что она умерла, но Софи не хотела напрасно обнадеживать Моргана. Это было бы жестоко.

– Потом меня саму укусили, и я больше не видела ее. – Это была ложь. Софи понимала, что у нее в любом случае не хватило бы мужества вернуться к девушке. Ей было безумно стыдно. – Я попросила Эмили Линн сходить туда. Мы можем поискать ее – и она ответит на ваши вопросы.

– Куда вы попросили сходить Эмили Линн? – тихо проговорил Морган.

– В женскую пе… Морган!

Он вскочил на стену высотой по грудь, пробежал по ней, перепрыгнул через коридор. И только когда Морган скрылся из виду, Софи решила последовать за ним.

– Нет! – услышала она его голос (вернее, крик), когда подбежала к женской пещере. – Я должен найти свою племянницу!

Вход в пещеру преграждали две женщины – жилистая Мэгги с волосами, похожими на проволоку, и светловолосая ветеринар Барретт с дубленой кожей.

– Она не ваша собственность, – заявила Моргану Мэгги. – До вас что, не доходит? Раз она сейчас не с вами, значит, она не хочет вас видеть…

Барретт встала между ними, потеснив их обоих назад. Мэгги сложила руки на груди.

– Мэгги! Сходи, пожалуйста, и позови Ханну с Голубкой, – сказала ветеринарша тихим, но недружелюбным тоном. – Криком делу не поможешь.

– А с какой стати я должна ему помогать? – разозлилась Мэгги. – Ты его не знаешь, а я знаю! Он лакей у этих солдафонов! – Ее акцент от ярости стал еще заметнее.

– Ханна! – зычным голосом во всю мощь своих легких позвала Барретт через плечо.

За спиной у нее послышался шум, и великанша Ханна, нагнувшись, появилась из-за металлизированной пленки. Мэгги открыла было рот, но Барретт ее опередила:

– Заткнись, Глэдис, не то я набью тебе в глотку этой зеленой дряни с пола и ты задохнешься!.. Ханна, этот человек разыскивает свою племянницу.

– Хэтэуэй, – процедил Морган сквозь зубы. Его челюсть, казалось, заклинило от сдерживаемых эмоций и злости.

– Это доктор Стэн Морган из НАСА, – вступилась за него Софи. – Его племянница – та молодая женщина, которую принесли к вам четыре дня назад и…

– Она ушла, – сказала Мэгги.

Софи не хотелось верить своим ушам. Но резкий тон Мэгги не оставлял сомнений…

– Мэгги хочет сказать, что вчера она ушла из пещеры, – быстро вмешалась Ханна. – Одна и на своих двоих, насколько я видела.

– Естественно! Я и не говорила, что она умерла, – обиженно протянула Мэгги. – Жива-здорова. Бойкая девчонка. Все любит делать по-своему. Мы ей казались слишком назойливыми, поэтому она ушла туда, где ее нашел тот парень. А может, ушла к нему. Она нам не докладывалась. – Мэгги непримиримо сложила руки на груди. – А теперь идите, пожалуйста, к своим и скажите им, чтобы они катились куда подальше. Мы не собираемся подписывать их конституцию, вступать в их клуб и приходить к ним на сборища, ясно? – Она пнула сломанную пограничную веху, лежавшую на полу. Возле входа валялось еще несколько сломанных палок. – Скажите их часовым, чтобы они следили за их собственной границей. Мы сделаем себе еще один туннель и будем ходить куда вздумается. Нам ничего от них не нужно – но и они от нас фиг что получат!

Не ожидая ответа, Мэгги нырнула под серебристую занавеску.

– Может, мне не следовало это говорить, – промолвила Барретт, обращаясь к Софи, – но я согласна с Мэгги. Нас загнали в угол.

– Вы правда не знаете, куда она могла уйти? – спросил Морган.

Женщины переглянулись, и Ханна сказала:

– Когда я увидела, что она ушла, я поспрашивала, но она никому ничего не сказала. И парень, который принес ее, тоже.

Софи кивнула:

– Раз она только что поправилась, Морган, она не могла за день уйти слишком далеко. Кто-нибудь наверняка ее видел. Если вы вернетесь в главный лагерь и поговорите с Домиником…

– Да, – с усилием ответил Морган. – Спасибо. – Он посмотрел на обеих женщин и добавил: – Спасибо, что позаботились о ней.

Он повернулся и, не попрощавшись, пошел прочь.

– Я… Я хотела подготовить его на случай, если она умерла, – объяснила Софи. – Ее действительно у вас нет?

– Нет, Софи, – печально улыбнулась Ханна. – Она ушла. И она правда никому ничего не сказала.

Они помолчали немного.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила Софи.

– Вряд ли, – отозвалась Ханна. У нее был усталый вид. – Просто надоело это постоянное давление со стороны большинства. Ваши лидеры, похоже, уверены в том, что в идеале все население корабля должно идти одним путем. У них есть достаточно привлекательные доводы: снижение угрозы потенциальных конфликтов, свобода передвижения, уверенность в том, что никто не подвергается угнетению или насилию, и в том, что все будут знать и уважать основные права и свободу личности. Идиллия, да и только. Но со временем мы начали понимать, что кое-чего не хватает. Например, в ваших декларациях отсутствует признание права не принадлежать. Мы слышим как раз обратное: что уважение наших прав зависит от принадлежности к вашему сообществу. Не исключено, что в конце концов нам даже хлеб и воду будут выдавать как награду. Откуда нам знать?

– Это все равно что обещание разделить все заботы о младенце, – мрачно усмехнулась Барретт. – Сначала тебе говорят: да, конечно, твоя работа не менее важна, чем моя. Мы все будем делать вместе. “Ты что, не веришь мне?” – возмущается он. И ты не успеваешь опомниться, как оказываешься с тремя детьми на руках – и без работы.

– Мы боимся, что нам придется выбирать: либо жить в системе, которая может потребовать от нас подчинения, либо жить вне систему, и тогда она объявит нас вне закона, позволяя любому унижать и преследовать нас, – сказала Ханна.

– Как на Земле, – добавила Барретт.

– Мы хотели бы видеть, понимаете? – продолжала Ханна. – Не слышать, а видеть! Нам нужны не разговоры о том, что мы должны делать и как мы должны себя вести, а конкретные примеры того, что вы — то есть большинство – намерены делать и как намерены себя вести. Мы не нуждаемся в уверениях и обещаниях. Мы хотим, чтобы вы на деле доказали, что вы уважаете нашу позицию, а не пытались загнать нас в угол, чтобы мы наконец образумились и со слезами благодарности припали к груди благодетелей. И еще… Предупреждаю: нас очень тревожит присутствие в вашем лагере военных. Мы сильно сомневаемся, что их цели совпадают с нашими, и мы уверены, что если они останутся с вами – а они, похоже, у вас уже прижились, – то начнут оказывать дурное влияние на социальную и политическую структуру вашего лагеря.

– Хотя, – задумчиво проговорила Барретт, – на корабле уже был случай превышения прав. И это очень мягко сказано! Мэгги выразилась бы куда крепче, да я и сама могу найти слова поточнее. Помните ситуацию, когда стало не хватать еды?

– Именно из-за нехватки еды люди в первую очередь и задумались о необходимости конституции, – парировала Софи.

– Я не возражаю против методов, которыми вы наводите порядок в своем доме, – сухо сказала Барретт. – Но лучше вы наведите порядок в своем собственном доме – и не лезьте к соседям!

31. Хэтэуэй

Меня тянет поблевать. Мы с ним разругались в пух и прах, он ударил меня и сбежал, а я не знаю, что делать, потому что он пригрозил, что расскажет всем про сов.

Началось все с того, что он нарисовал на своей картине сов среди мора и чумы, как монстров на афише ужастика. Я сказала ему, что это нечестно и они даже близко к нему не подойдут, раз он изображает их в виде чудовищ. А он заорал, что если они не явятся и не ответят на его вопросы, он расскажет о них всему кораблю, и на них устроят охоту. Я закричала, что он не имеет права, потому что это я рассказала ему про сов, но я рассказала ему вовсе не для того, чтобы он на них охотился. А он заявил, что видел, как они утащили целую группу “зеленых беретов”, так что это уже не тайна, и их товарищи не успокоятся, пока не отомстят. Я вцепилась в него, как дура – лучше бы я врезала ему чем-нибудь по голове, – а он двинул меня в живот, и я сразу подняла лапки кверху. Это глупо, конечно, потому что меня били и посильнее, и я никогда не сдавалась. Но сейчас я думала только о ребенке и поэтому отпустила Стивена и упала на пол. В настоящей драке он сделал бы из меня котлету. Но он больше не тронул меня, и я только услышала, как он спускается по моему туннелю, словно большой навозный жук.

Короче, потом я начала рисовать картину – и плакала, пока рисовала сову, застреленную из ружья. Я нарисовала кучу пистолетов, ружей и пуль самых разных видов, а также луки, и стрелы, и ножи, и все опасные штуковины, которые пришли мне на ум. Я не знаю, видит ли мои картинки только корабль или совы видят их тоже. Но, быть может, они поймут, что люди способны сделать с ними, и будут начеку. Даже если совы не всегда добрые и хорошие, они все-таки не заслуживают того, что Стивен и другие охотники могут с ними сотворить. И зачем только Стивен нашел это перо!

Какая же я дура!!! Он не взял с собой никаких доказательств. Может, люди и поверят ему на слово, но я убеждена, что “зеленые береты” не станут охотиться на инопланетян, не получив более веских оснований. Я спрячу все улики и скажу, что он сумасшедший. Он убежал из их лагеря с трупом, а у меня на животе синяк – сейчас его, правда, еле видно, но я знаю, как сделать, чтобы синяки выглядели ужасно. И теперь я понимаю, что, если кто-нибудь еще вздумает угрожать моему ребенку, я просто растекусь в лужу. Поэтому я решила вернуться к Ханне в женскую пещеру.

Они не испытывают особой любви к военным – и они никому не позволят обидеть меня и моего ребеночка. Если я спрячу перо, все свои рисунки и те письма, в которых говорится про сов… Хотя лучше всего спрятать все письма, чтобы никто больше не смог прочитать их и задуматься о том, куда же я делась.

Знаю! Я напишу поддельные письма с разной ерундой. Это ужасно противно, но иного выхода нет. А мистер Стивен Купер может идти… в общем, сами знаете куда!

32. Стивен

Везде были люди. Людской гомон, людские претензии, людские обвинения. Он бежал, пока не выдохся, потом шагал, набираясь сил, потом снова бежал, но кругом все так же были люди, пещера за пещерой, то густые толпы, то разрозненные группы, кто в пещерах, кто просто на полу… Они шли навстречу, расставив руки с хищно согнутыми пальцами или целясь в него из ружья. Он бежал, шел, снова бежал, а перед глазами у него стояла Флер и с обвиняющим видом требовала, чтобы он вернулся.

Да, он знал, что она мертва и разговор с ней мог быть исключительно односторонним, но ему не обязательно было слышать, что она скажет. Он прекрасно помнил, что она говорила, когда однажды излила на него всю свою ярость. Она сказала бы: приди в себя и вернись. Вернись и убедись, что с девочкой все в порядке. Она сказала бы: “Меня с тобой больше нет. Ты должен повзрослеть, Стивен”. Он вспомнил, как Флер шагала взад-вперед по кухне в дешевой съемной квартирке, в которой приютила его, когда он вернулся в город. Она говорила о том, что ей пришлось повидать, – и он не стал бы слушать никого другого, потому что от того, что она рассказывала, у него начинались спазмы в желудке. В тот вечер она говорила о мужчине, который избил свою беременную любовницу так сильно, что, когда прибыли санитары, она лежала в ванной комнате без сознания, а между ног у нее болтался недоношенный плод. “Почему, – кричала Флер, – не существует законной ответственности не только за смерть того, кого правосудие с трудом признает за личность, но и за общую боль всех людей, которые видели эту смерть – матери, старшего ребенка, санитаров, врачей?” Что сказала бы она ему теперь – она, которая понимала так много?

У нее были любимые песни; лосьон после бритья, которым пользовался ее отчим; фразы, произнесенные мужским голосом; ощущение мужской руки у нее между бедрами. Прошлое внезапно поглощало ее, как разверстая могила – в любой момент, где угодно: на ярмарке, залитой солнечным светом, в очереди к банковскому окошку, в постели с новым нетерпеливым любовником.

У него были только визгливые ноты в женских голосах и женские вопли, которые скручивали его нервы жгутом. Он сам не знал почему. Первые пять лет своей жизни он помнил очень смутно. Он даже никогда не пытался вспоминать.

Пока не убил ту женщину, чтобы заставить ее замолчать. Он убил ее и обрек себя на медленное умирание в тюрьме. И снова его спасла Флер и привела за собой сюда, на корабль – где погибла. И зачем он только вломился в ту квартиру? И зачем она вернулась домой? Зачем она закричала? Зачем он ударил ее…

Стивен остановился у сверкающего водопада, ощущая, как вода смачивает ему голову и плечи, и ненавидя всем своим существом всех, кто выжил. Всех этих беспечных, беззаботных живых, этих женщин с серебряными значками и дурацкими мечтами о Женской Стране; Арпада с его приспешниками; поглощенную наукой чопорную златовласую Софи с ее окровавленными инструментами; а больше всех – непрошибаемую упрямицу Хэтэуэй, которую спасли инопланетяне. Всех живых, всех, кто еще смеялся, и болтал, и кричал визгливыми голосами.

Он присел, прислонясь спиной к стене и ощущая, как вода поливает ему плечи, а потом откинул назад голову, не обращая внимания на то, что он вымок до нитки, с головы до ног. Если бы кто-нибудь сейчас подошел к нему и спросил, как он себя чувствует, подумал Стивен, он сломал бы ему челюсть. Но никто к нему не подошел; в этой пещере жили по преимуществу азиаты. Они смотрели на него издали и перешептывались своими тихими голосами. Он не понимал их. У него никогда не было возможности изучить те языки, которые ему хотелось. Языки, которые пригодились бы в кругосветном путешествии. “Мне очень жаль, Стивен… Купер, да? Вы слишком поздно подали заявление в нашу школу. Да, я понимаю, вы сменили место жительства и не могли написать нам раньше, но класс уже набран, и я думаю, что европейский язык вам пригодился бы в будущем куда больше. Испанский, например… У нас есть вакансии в группе испанского языка”. Он сражался дома с книгами, взятыми в библиотеке, слушал пленки, пару раз сходил в китайский квартал, но со временем потерял надежду изучить язык и хоть когда-нибудь заработать на билет в кругосветный круиз, а ведь надо заработать еще и на визу, и на страховку, и на кучу других вещей, прежде чем отправиться в места, где голоса звучали совсем по-другому и где женщины говорили очень тихо, и только тропические птицы кричали по ночам.

– Ты хочешь попасть в Шангри-Ла, – сказала ему как-то Флер, – или в страну Лотоса.

И засмеялась, но очень грустно, уверенная в том, что на Земле нет такого места. А здесь эти тихие люди из далекой страны смотрели на него так, словно он больная собака, от которой лучше держаться подальше.

Стивен отошел от стены, согнулся, стараясь стать как можно более незаметным, и на ощупь пробрался в ближайший туннель.

Не осталось никого, кому он мог бы позволить кричать на кухне обо всех ужасах. Никого, к кому он мог бы пойти после той женщины в квартире. Никого, кто знал бы все лучшие и худшие его стороны. У него не осталось ни одного человека в этой сплоченной и суетливой толпе. И без нее, без его Флер, он стал монстром, страшным чудовищем из фильма ужасов, слоняющимся по туннелям в мокрой насквозь одежде. Она не имела права бросать его! Не имела права!

“Кем ты, черт возьми, себя воображаешь? Кочкой на болоте?”

Именно так сказала Флер по телефону своему любовнику, который уверял, что не может жить без нее. Она сидела в красном купальном халате, покрывая алым лаком неухоженные, рабочие ногти, держа телефонную трубку большим и указательным пальцами. И Стивен вдруг подумал, что он понятия не имеет, почему она решилась лететь. Он считал, что это из-за него, но теперь он вспомнил, что в тот день, когда он пришел к ней, на столе у нее лежала пачка аккуратно надписанных конвертов, гораздо более толстая, чем обычные счета за месяц. И еще он вспомнил, что первой о пришельцах заговорила она, а не он. И автоответчик был отключен, и почти на все письма она ответила – словно уже все для себя решила.

Стивен остановился, недоуменно глядя вокруг. Вроде бы кругами не ходил, но этот отрезок ему определенно знаком. Кто-то вдохновленный стеной с именами написал печатными буквами на стенках четырех туннелей: Оксфорд-стрит, площадь Пикадилли, Черинг-Кросс-роуд и Бульвар Гайд-парка. Несколько часов назад Стивен уже был на “площади Пикадилли”… Неужели он бегом проделал такой короткий путь? С другой стороны, ему никогда не удавалось убежать далеко; в конце концов он всегда оказывался в одном и том же месте.

За спиной послышались голоса. Одна женщина кричала громче всех. Он не обернулся, а просто завернул за ближайший угол и прижался к стене, дрожа от холода в мокрой одежде. Женский голос взмыл над ним, крича что-то непонятное, и смолк.

– Ты!

Все мышцы конвульсивно содрогнулись, словно его одновременно дернули за обнаженные нервы. Стивен повернул голову и увидел тоненькую женщину в мешковатой уродливой одежде, с короткими темными волосами, остриженными кое-как. Она протянула вперед руки, то ли пытаясь схватить его, то ли защищаясь.

Он знал ее, хотя никогда раньше не видел. Ее тело было для него только силуэтом в залитом светом коридоре, ее глаза – черными впадинами над скулами, ее лицо – недвижным профилем на мягком ковре. Он не знал, какова на ощупь ее кожа, хотя и чувствовал, как мучительно напрягались под ней мускулы. Он помнил ее волосы, тепло блестящих кудрей, которые он набросил ей на лицо, чтобы не видеть его. Но она остригла волосы. Голоса ее он не знал совсем – он слышал только ее крики. Сейчас она не кричала. Она сказала: “Ты!”

Стивен машинально покачал головой, отвечая скорее на ужас в ее голосе, чем на слова.

– Вот человек, который напал на меня.

Значит, она не умерла. При этой мысли Стивен невольно потянулся к ней рукой, хотя она стояла слишком далеко, и он не мог коснуться ее, даже если бы она ему позволила. Она отпрянула, выдохнув:

– Не смей!

Стивен застыл на месте. Ему достаточно было просто видеть – а золотистый инопланетный свет подчеркивал ее бледность, проникал в глубь ее глаз, играл в ее клочковато остриженных волосах, выставляя напоказ все неувиденное тогда, в полутьме и панике.

– Флер! – взмолился он со слезами на глазах. – Ты видишь, Флер?

– Осторожно! – сказал кто-то. – Он сумасшедший.

Это был не ее голос. Он звучал напряженно, но в глубине таилось возбуждение и даже злорадство. За спиной у женщины шевельнулась какая-то тень, а когда Стивен моргнул, тень превратилась в еще одну женщину. Похожую на нее – и все-таки другую, с пышными и длинными курчавыми волосами, длинными ногами на высоких каблуках… Глаза ее сияли победным светом.

И вдруг мир вновь стал густо населен. Четверо мужчин окружали его с разных сторон. Стивен, еще во власти наваждения, поднял руку, собираясь сказать: “Но ведь она жива!” А потом наваждение сгинуло, словно его сдул ментальный ветер, и Стивен почувствовал волны жажды мести, исходящие от мужчин. Они бросились вперед, но только один напал на него – двое других встали между ним и женщиной, а четвертый в замешательстве остановился. Стивен увернулся от нападавшего и метнулся к тому, который, как подсказывал ему инстинкт, был слабее всех. Он ударил противника в лицо, а потом вильнул в сторону, слыша за собой пыхтение преследователя, настигавшего его как волна, или поезд, или падающее дерево. Он в отчаянии бросился к стене, ударившись в нее на бегу коленями, бедрами, головой, и откатился в сторону. Вторая женщина крикнула:

– Сет! Давай сюда ружье!

И тогда Стивен изо всех сил рванул к зеленому пятну леса, видневшемуся в конце туннеля. Живот сводило судорогой, мокрая одежда нещадно царапала кожу, а спину жгло ощущение нацеленной пули.

– Сет! – Голос звучал более приглушенно, словно она тоже бежала и звала кого-то издали. – Принеси ружье! Это он! Это он изнасиловал Рози!

Наконец Стивен оказался между деревьев, все глубже зарываясь в их мягкую спасительную гущу.

33. Хэтэуэй

Вы не поверите, ребята, но я встретилась с дядей Стэном!

Я вся взмокла и выдохлась, когда вылезла наконец в главную пещеру, чтобы отправиться к женщинам. И тут меня останавливает один из этих военных и спрашивает: “Вас зовут Харриет?” Задумайся я хоть на миг, до меня бы дошло, что Стивен не знает меня как Харриет – но, как я уже сказала, я ничего не соображала и решила, что он все им рассказал и они поймали меня. Однако оказалось, что это дядя Стэн узнал у врачей, которые видели меня, когда я болела, что я живу наверху.

Сцена встречи была истерической. Дядя Стэн все твердил, как это чудесно, что он меня нашел, и взахлеб, со скоростью больше пятисот слов в минуту рассказывал мне обо всех чудесах, которые он узнал про корабль, – и тут же, перебивая себя, спрашивал, какого черта я тут делаю и как я могла быть такой безалаберной и неужели я не понимаю, что здесь опасно для меня и моего ребенка? Совсем как мальчишка, который показывает своему новому товарищу игрушки – и в то же время изображает из себя строгого дядюшку. Я совсем размякла, а потому просто упала в его объятия и слушала, какие грандиозные опыты он затевает и как он отправит меня домой при первой же возможности. Некоторые его идеи и впрямь сумасшедшие – например, что наш корабль как живой, только все, что здесь растет, на самом деле построено из крошечных мобильных блоков. Дядя Стэн в полном восторге от того странного случая, когда Софи (одна из докторш) разлила бутылку химикатов и не вытерла лужу, а камень, где была эта лужа, стал сам производить такую же жидкость. Короче, теперь они экспериментируют как бешеные, пытаясь понять, что еще он может воспроизвести.

Очень забавно наблюдать за ним, когда он с Софи, потому что она женщина как раз того типа, от которых он балдеет и с которыми у него никогда ничего не получается. Как с той девушкой, например, с которой он вместе изучал химию, или с той женщиной, с которой он работал в НАСА. Хорошо, конечно, что ему нравятся талантливые образованные женщины, плохо только, что дядя Стэн совершенно не умеет скрывать своих чувств. Софи – настоящая ледяная принцесса из Новой Англии с белокурыми от природы волосами (иначе корни уже потемнели бы), похожая на Грейс Келли. Она сноб, но кажется не совсем уверенной в себе, хотя и окончила Гарвард. Дядя Стэн вьется вокруг нее кругами, а она сидит себе и придирается к нему по мелочам, доводя меня до исступления. Зато он прямо-таки фонтанирует идеями, так что порой невольно думаешь, не наглотался ли он психотропных препаратов. У него явно…

Кто-то прошел рядом, и листок пришлось спрятать. В этом лагере коммунистические порядки; если кто-нибудь узнает, что у меня есть бумага, ее конфискуют для записей, которые делают люди вроде Софи и дяди Стэна. Здешний лидер работал раньше в лагерях для беженцев. Он навел строгий порядок в том смысле, где можно стирать белье и собирать имбирный хлеб. (Так назвали съедобную массу. Я хочу упросить дядю Стэна, чтобы он попробовал воспроизвести какие-нибудь специи, если кто-нибудь взял их с собой. Дядя Стэн способен есть каждый день одно и то же, как он сидел на супчике из пакетов, жареном рисе и бананах, когда был студентом, но у нас, остальных, есть вкусовые сосочки, которым хочется разнообразия). Арпад – типичный диктатор. Он жаждет прибрать к рукам весь корабль и установить на нем свой порядок, но в одном я с ним полностью согласна, А именно в том, что важнее всего сделать в первую очередь. Кое-кто заявляет, что надо организовать школы для нас, детей, поскольку мы, мол, не можем терять земную кал-туру (я знаю, как пишется это слово, я просто иронизирую), но Арпад сказал: нет, сейчас важнее всего изучить корабль. Я подпрыгнула от радости, услышав это. Дети, которые постарше, ходят на дежурства, но меня не берут из-за живота. Взрослые учат детей на ходу, как дядя Стэн меня, но поскольку такая учеба не отнимает много времени – пусть их.

Здесь, как и говорил дядя Стэн, есть группа “зеленых беретов”. Они с Арпадом вечно обсуждают, как что организовать, а еще они тренируют ребят, из которых сформировали что-то вроде разведывательно-боевого отряда. Несколько военных действительно пропали в большой темной пещере, причем не исключено, что их утащили инопланетяне, а один человек из их отряда умер от гриппа. Дядя Стэн у них вроде консультанта по звездолетам, и все свои идеи он сперва сообщает Софи, а потом им. Они узнали, что я племянница дяди Стэна, и я не сомневаюсь, что они нашли бы меня даже в толпе клонов и увезли бы на летающей тарелке в дыму и сверкании молний. Но, похоже, Стивен все-таки никому ничего не сказал. Интересно, где он?

Скоро наступит тьма. В лагере есть механические часы, а кроме того, они вывешивают разноцветные флажки на вершине горы, похожей на замок, которая служит им штаб-квартирой. Сейчас флажок темно-синий, что означает последние три светлых часа. Они здесь строят город: срезают покрытие с пола (когда его срезают, оно рассыпается в пыль) и возводят стенки из аргиллита. Мне выделили комнатушку рядом с дядей Стэном, хотя стены тут пока – одно название, и если ты хочешь раздеться без посторонних глаз, приходится делать это лежа. В пещеры отсюда ушли немногие, и то только в те, которые находятся на первом “этаже”. Я думала было намекнуть им, что можно жить и выше, но я еще не готова рассказывать о своей пещере. Я просто сказала дяде Стэну, что жила среди карликовых деревьев. И это отчасти правда. Вы бы слышали его идеи насчет этих деревьев!.. Он опекает меня, как маленькую, и даже повел в женскую пещеру, как будто я не шла туда, когда меня остановили. Он хотел, чтобы я поблагодарила их за то, что меня выходили. Еще он хотел, чтобы я извинилась, но всему есть пределы. Я, в конце концов, уже взрослая.

Надо сказать, они обрадовались, а та наседка была просто счастлива, что теперь за мной есть кому приглядеть. Она, правда, этого не сказала, но там и без слов все было ясно. Ну да ладно. С дядей Стэном я как-нибудь управлюсь. (Очень надеюсь, что нам удастся сделать масло для лампы, чтобы не сидеть во тьме по ночам.) Дядя Стэн поболтал немного с Мариан (мисс Уэст), которая, оказывается, была химиком. В общем, она…

Свет вырубился… спокойной ночи…

34. Софи

– Увеличение в двести шестьдесят шесть раз, – сказала Софи, – от стеклышка, брошенного в углубление на медной пластинке. Это в четыре раза меньше увеличения, которое дают масляные иммерсионные микроскопы на Земле, и в два с половиной больше, чем то, что дает наш старый походный микроскоп.

Публика взирала на нее кто с открытым скепсисом, кто с мягкой недоверчивостью. Было время, когда Софи думала, что патологи, психиатры и эпидемиологи, собранные вместе, уже являются слишком разношерстной публикой, – но ей и в голову не приходило, что придется стоять в инопланетном корабле, описывая пионерские опыты Левенгука с микроскопом не только врачам всех мастей, но также биофизикам, инженеру вооруженных сил, нескольким высокомерным компьютерщикам, двум стеклодувам, серебряных дел мастеру, оптику и мастеру по изготовлению линз, старушке-химику и сбежавшей из дома беременной девчонке. Путешествия и впрямь расширяют горизонт.

– Никто в точности не знает, как он делал свои линзы, – вынуждена была признать Софи, – похоже, они были не отшлифованы, а выдуты, причем каким-то особым способом. Их старались воспроизвести, и лучшие копии получались, когда из стеклянного прутика выдували пузырь, а потом расплавляли край прутика, превращая его в нечто вроде бляшки на краю пузыря, чтобы сделать ахроматические линзы. Потом Левенгук ломал пузырь и клал бляшку на медную пластинку с маленьким отверстием и винтиками, что придавало линзе трехмерность…

– То, о чем вы говорите, – сказал один из стеклодувов, – влечет за собой массу проб и ошибок…

– И требует оборудования, которого у нас нет, – закончила за него серебряных дед мастер.

Софи так до сих пор и не поняла, женаты они или просто долго живут вместе. Обоим было под сорок, и они взяли с собой брата женщины – второго стеклодува – и четырех детей. “Надоело все время подсчитывать внутренние бюджетные поступления”, – так они обычно отшучивались, объясняя, почему улетели с Земли.

Они взяли под свое крыло беспризорных юнцов, которые хотели ограбить Софи в первую ночь, а также падчерицу Виктории и поселились в одной из пещер рядом с главным залом, подчинившись, хотя и без особого энтузиазма, требованиям правления лагеря.

– Все верно, – ответила Софи. – Но ситуация улучшается. Я начала почти без ничего, то есть с ограниченным запасом химикатов, которые необходимы для сохранения образцов. Теперь мы научились производить некоторые основные вещества, и я приступаю к опытам с окрашенными мазками крови и образцами ткани.

– Но какой в этом смысл? – спросила серебряных дел мастер. – Эпидемия, слава Богу, закончилась. К чему оглядываться назад? Если вы имеете в виду какие-то будущие напасти – что тут сделаешь? Увы, мы сильно ограничены нашей средой.

– Мы становимся все менее ограничены, – ответила Софи, слегка сомневаясь в своих словах.

Женщина оценила ее сомнение к рассмеялась.

– Доктор! Мы вовсе не поклонники теории “нельзя стремиться узнать то, чего нам знать не положено”. Просто мы сомневаемся, что вы хоть в малейшей степени представляете себе все трудности вашей просьбы. У вашего Левей… как его там… была целая индустриальная революция в качестве технологической базы. А у нас… – она развела руками, продемонстрировав кончики пальцев, серые от металлической пыли, – только это. Но мы с Диланом давно уже пытаемся понять, каким образом применить здесь наши умения, так что мы не откажемся от работы на вашей фабрике. Просто имейте в виду, что может ничего не выйти.

– Кроме всего прочего, – вставил второй стеклодув, – вам не разогреть огонь до нужной температуры с помощью тех жидкостей, которые вы тут стряпаете. Надо расплавить стекло. Расплавить стекло, понимаете?

Оптик уже открыл было рот, чтобы ответить, как из лаборатории патологии раздался голос Доминика:

– Софи! Можно вас на пару слов?

Тон у него был угрюмый. Софи вздохнула и сказала:

– Я оставлю вас на минутку? Вы можете обсудить пока, с чего начать…

Она ушла, слыша за спиной возбужденный гомон голосов. Доминик провел ее через массив на открытое пространство. Там была Виктория, а также Арпад и длинноногая агитаторша из соседней пещеры под названием Эревон. Обитатели Эревона исповедовали принципы анархии и, похоже, укрепились в своих позициях.

Виктория протянула Софи фотографию.

– Софи! Взгляните, пожалуйста, и скажите: вы давно его видели?

Эйлиш хотела было что-то добавить, но промолчала, не сводя с Софи глаз.

Снимок был старый, черты лица под рыжеватой шевелюрой еще не сформировавшиеся, в глазах сквозила уклончивость и подозрительность, но это несомненно был юный Стивен Купер.

Тон Виктории насторожил Софи. Она протянула Виктории снимок и спросила:

– А в чем дело?

– Я скажу вам, в чем дело. Этот человек изнасиловал мою сестру! – заявила Эйлиш.

– Насколько я поняла, он не изнасиловал, а только напал на нее, – сухо произнесла Виктория.

– Не важно. Он мог убить ее.

– Мисс Колби! – сказала Виктория, чуть подняв голову и глядя ей в глаза. – Если вы хотите, чтобы мы помогли вам найти этого человека и призвать его к ответственности, вы должны прекратить…

– Бунтовать? – закончила за нее Эйлиш.

– …выдвигать невыполнимые требования и несправедливые обвинения, а также использовать свою незаурядную харизму для привлечения людей к вашим кампаниям протеста. Если ваша сестра хочет, она может прийти и обстоятельно описать, что он с ней сделал…

– Он сломал Рози!

– Я очень ей сочувствую, – протягивая Эйлиш фотографию, сказала Виктория. – Передайте ей, что мы готовы привлечь Стивена Купера к ответственности в установленном законом порядке, но мы не станем помогать вам вершить самосуд.

Эйлиш оттолкнула фотографию.

– Покажите этот снимок его следующей жертве! Она повернулась и зашагала прочь.

Доминик махнул рукой, и две женщины с мужчиной, прекратив свою вроде как беззаботную беседу, пошли следом за Эйлиш. На всех них были зеленые рубашки разных оттенков – униформа лагерных скаутов.

Виктория хмуро глянула на них и покачала головой.

– Что же нам делать? Мы никак не можем прийти к согласию, насколько тесным должен быть контакт между пещерами, не говоря уже о составлении уголовного кодекса.

– В любом случае, – заявил Арпад, – я не позволю этой бабенке с ее сбродом поднимать тут смуту.

– Арпад! – с болью в голосе сказала Виктория. – Монреальское соглашение требует обеспечить свободный доступ ко всей информации и справедливое распределение всего, что мы нашли и чему научились, между людьми всех национальностей, политических взглядов…

– В Монреальском соглашении много прекрасных слов, но эти слова были написаны в башне из слоновой кости.

– Мы…

– Судя по тому, – прервал ее Доминик, – как Купер реагировал на смерть своей спутницы, я не могу не согласиться с заявлением мисс Колби, какой бы смутьянкой она ни была, что он представляет опасность для общества. А поскольку мы самая большая и наиболее организованная группа в этом районе корабля, мы просто обязаны найти его. У нас есть необходимые ресурсы и, если не считать некоторых вздорных соседей, в основном у нас хорошие отношения со всеми остальными.

– Хоть я и не специалист по уголовному праву, я все-таки неплохо знаю его и советую вам не пытаться арестовать Купера без официально выдвинутого обвинения, – твердо сказала Виктория. – И я полагаю, нам надо быть готовыми выдвинуть такое обвинение, если эта женщина сама будет готова пойти нам навстречу.

– Вы знаете этого человека, Софи? – спросил Арпад.

– Немного, – ответила Софи.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Восемь-девять дней назад. Это он принес племянницу доктора Моргана из пещеры, в которой она жила.

– По-моему, – произнес Арпад, искоса глянув на Викторию, – мы должны поговорить с племянницей. Закон это разрешает, да? Вы адвокат, так что разговор будет вестись в вашем присутствии.

– Доктор Морган тоже должен присутствовать.

– Пошлите за ним, – сказал Арпад. – И за ней.

Девушка пришла первой, воинственная и встрепанная, в рубашке в коричневую, красную и черную клетку и потертых джинсах для беременных. Рукав рубашки был запачкан красным, и от нее сильно пахло ванилью. Девушка смахнула прядь черных, как вороново крыло, волос со лба, смерила всех по очереди взглядом и сказала вместо приветствия, обращаясь к Софи:

– Они там все еще спорят; только те, кто сначала говорил, что это невозможно, теперь уверены в успехе, а те, кто был “за”, теперь говорят: “да, но…” – Она пожала плечами и заключила: – Люди все-таки странные.

– У нас возникла проблема, – сказала Виктория, – и мы надеемся, что ты поможешь нам. – Хэтэуэй бросила на нее безучастный взгляд, и Виктория протянула ей снимок. – Узнаешь?

Девушка внимательно рассмотрела фотографию и подняла глаза:

– Да, это Стивен. Только снимок совсем старый. Он здесь еще ребенок.

“Ему там, – подумала Софи, – примерно столько же лет, сколько этой девочке сейчас”.

– Надо найти его. Ты не знаешь, где он может быть?

– Не-а, – не раздумывая выпалила девушка.

– Хэтэуэй! – терпеливо проговорила Виктория. – Не исключено, что против Стивена выдвинуто на Земле уголовное обвинение. Эту фотографию дала мне женщина с корабля, которая утверждает, что на ней – человек, избивший ее сестру во время ограбления.

– Тогда откуда у нее фотография? – спросила Хэт. – Из полиции? Они такие вещи на руки не дают, вы уж мне поверьте. И зачем она взяла ее с собой? На случай, если наткнется на этого парня? Не смешите меня! Откуда вы знаете, что он напал на ее сестру? А может, он просто обманул ее ожидания в восьмом классе?

– Откуда фотография, мы выясним в другой раз, – немного раздраженно ответила Виктория. – Сейчас мы должны решить, как нам проверить, выдвинуто против него обвинение или нет. Если Стивен совершил преступление, он должен за это ответить. Как – мы пока не знаем. Однако нужно приложить все усилия, чтобы наказание было гуманным, но строгим, и сделать так, чтобы этот человек перестал быть угрозой для себя и для общества.

Хэтэуэй сложила на груди руки, широко расставив ноги.

– С чего вы решили, что я должна знать? Он просто принес меня к тем женщинам и бросил. Я с ним не жила. Вы думаете, я с ним жила? Как будто я не могу прожить без мужика! – Она ухмыльнулась. – Эта женщина просто трусиха и тряпка. Мою сестру изнасиловала целая банда, когда ей было тринадцать; если бы она струсила и убежала, этим подонкам все сошло бы с рук.

– Думаю, дело в другом, Хэтэуэй, – сказала Виктория и, помолчав немного, задумчиво добавила: – Ты только не обижайся, но я чувствую, что ты не доверяешь людям, которые облечены законным правом судить других. Поскольку ты слишком молода, у тебя не было возможности участвовать в процессе законотворчества, ты должна была лишь подчиняться закону – или же его истолкованию с точки зрения других людей. А эти истолкования иногда основаны на собственных представлениях людей о том, что правильно, а что неправильно, и поэтому ненадежны. Но закон есть – и в нем есть нужда.

Она замолчала, не требуя ответа на свои утверждения – просто давая собеседникам возможность подумать.

– Если эта история приобретет огласку, а так оно скорее всего и будет, – сказал Доминик, – Купер может в любой момент пострадать от любителей вершить самосуд.

Хэтэуэй посмотрела ему в глаза.

– Извините, но я не знаю, где он, – произнесла девушка, на сей раз явно искренне. – Я правда не знаю.

В этот момент прибежал Стэн Морган.

– Что тут происходит?

– Все хорошо, дядя Стэн, – беззаботно ответила Хэт. – Нет проблем.

– Говорят, против Стивена Купера выдвинули обвинение в покушении на убийство. Значит, тебя допрашивают?

– Они просто хотели выяснить, знаю ли я, где он, – сказала Хэт. – Но я не знаю. Он мне не кум, не сват и не брат!

– Тогда почему тебя допрашивают?

– Потому что, когда она заболела, ее принес к нам Стивен Купер, – ответила Виктория. – Пожалуйста, успокойтесь, доктор Морган. Мы просто пытаемся найти этого человека, если он представляет опасность для окружающих.

– Я ничего не знаю, – сказала Хэт. – И точка.. Можно идти? На лице у Моргана появилось выражение, которого Софи никогда раньше не видела – вернее, никак не ожидала увидеть. До сих пор сходство между ним и девушкой казалось Софи весьма отдаленным, несмотря на их общие черты: жесткие черные волосы, почти черные глаза, смугло-оливковая кожа. Глаза Моргана всегда лучились умом и переполнявшей его энергией, в то время как поведение Хэт, по крайней мере насколько Софи приходилось с ней сталкиваться, можно было охарактеризовать одной короткой фразой: “Чё пристали?” В этот момент у Моргана было точно такое же выражение.

– Если вы хотите задать Хэт еще какие-нибудь вопросы, – сказал он, – я думаю, вы должны обеспечить присутствие адвоката.

Хэт подошла к нему, и они встали плечом к плечу: вдвоем против всего мира. Софи впервые увидела в блестящем молодом ученом мальчишку из бедного квартала, для которого закон был одним из множества врагов.

– Последний вопрос, доктор Морган. Кто вам сказал про обвинение в покушении на убийство? Я в своей записке об этом не упоминал, и я хотел бы по возможности сохранить тайну.

– Вы опоздали. С той стороны массива об этом говорили шесть или семь человек.

Они с Хэтэуэй развернулись и ушли.

35. Морган

Когда они вернулись в лабораторию, там была только Мариан, с трудом выводившая кисточкой синие буквы на выровненном участке стены, который она использовала как доску для письма. Аккуратно нарисованные графики и имена выглядели менее корявыми и были чуть миниатюрнее вчерашних, а кроме того, здесь было меньше расплывшихся линий, которые получались, когда на кисточке было слишком много чернил. Мариан помахала им трехпалой рукой и вернулась к своим синим буквам.

Морган подождал, пока Хэтэуэй вошла в лабораторию, и очень тихо сказал:

– Я знаю тебя всю жизнь, Хэт. Я знаю, что ты честный человек…

– Спасибочко! – Хэтэуэй похлопала себя по животу. – Он не может сделать меня честной женщиной, но я по крайней мере честный человек.

– Я думаю, – продолжил Морган так же тихо, – ты знаешь, где Купер.

– Бога ради! – всплеснула руками Хэт. – И ты туда же? Какой-то едва знакомый мне парень отволок меня в женскую пещеру, и теперь все считают, что он мой сожитель!

Морган смотрел на нее и думал, что она более подозрительна и более уязвима, чем он был в ее возрасте. И не только в ее возрасте – вообще. Мысль о том, что Хэт была наедине с убийцей, приводила его в ужас.

– Я увел тебя оттуда потому, что хотел защитить тебя, а не Стивена Купера. Не думаю, что они имели право тебя допрашивать, а кроме того, я не хочу, чтобы тебя считали каким-то образом связанной с Купером. Но я не позволю тебе покрывать человека, обвиняемого в нападении на женщину.

Хэт с равнодушным видом пожала плечами.

– Я писать хочу. Все эти страсти-мордасти плохо влияют на мой мочевой пузырь.

– Почему, Хэт? – спросил он. – После Петы… Почему? Взгляд ее стал задумчивым. Очевидно, она сейчас тоже видела перед собой Пету, воинственную, спортивную Пету, стоявшую перед дверью в квартиру и пытавшуюся собрать все свое мужество, чтобы просто открыть ее и выйти в мир.

– У него ужасный шрам на плече, – тихо проговорила Хэт. – Он говорит, какой-то пьяный охотник подстрелил его в лесу, приняв за оленя.

– Значит, ты неплохо его знаешь, если видела его голые плечи. А, Хэт? – спросил Морган, стараясь отвлечь ее от воспоминаний.

– Да, – сказала она неохотно. – Да. Когда он заболел, он пришел ко мне в пещеру. Одежда на нем была вся грязная, так что трава сожрала ее. Дядя Стэн! – сказала Хэт, став вдруг похожей на маленькую девочку. – Он как Дэйв. Или же Дэйв мог бы стать таким, как он.

Морган взял ее за плечи.

– Он тебя не бил? Она опустила глаза.

– Он ударил меня. Один раз. И не слишком сильно. Морган легонько встряхнул ее.

– Хэт! Ты же знаешь: сильно или не сильно – не важно! Она с мольбой посмотрела на него.

– Я первой начала. Я не хотела, чтобы он… – Девушка осеклась. – Тебе легко говорить: выдай! Ты его не знаешь. Ты знаешь только то, что сказала эта женщина. Я уверена: она всех сейчас пытается разжалобить рассказами про свою сестру, чтобы люди поймали того, кто это сделал. И ни Арпад, ни Доминик, ни Виктория не в силах это предотвратить. Ты знаешь это, дядя Стэн, иначе ты не боялся бы так, что я окажусь замешана в эту историю. С ним расправятся – и меня не спросят. А на самом деле ты должен сначала увидеть его. Ты должен поговорить с ним. Ты должен узнать его хоть немного, прежде чем хладнокровно выдать.

– Я видел его, Хэт, – сказал Морган. – Я был там, когда его подруга умерла. Мариан внезапно встала.

– Этот человек вооружен?

Морган оглянулся, испугавшись, что говорил недостаточно тихо.

– У него нет оружия, – сказала Хэт.

– Ты уверена?

– Он ненавидит ружья. – В голосе Хэт появились со-. мнения. – Но у него есть ножи.

– Мне кажется, ваша племянница правильно поступает, – сказала Моргану Мариан. – Несмотря на внешний порядок, ситуация на корабле по-прежнему близка к анархии, а анархия приводит к самосуду. Но твой дядя тоже прав, – обратилась она к Хэтэуэй. – Если Стивен Купер опасен для окружающих, он должен быть задержан. Так что нужно принять решение: выдавать его или нет, и если ты не хочешь принимать это решение, мы с твоим дядей примем его сами. За тобой наверняка будут следить, если ты попытаешься уйти из лагеря одна, и на их месте я установила бы слежку за твоим дядей тоже. Однако вряд ли кому-то придет в голову, что вы пошлете старуху на поиски беглеца. – Она порылась в кладовке, где хранились запасы пластиковых бутылок, и вышла оттуда, держа в руках несколько штук. – Вымой их хорошенько. Сделай вид, что собираешь образцы для воспроизводства. Постарайся заметить, кто наблюдает за тобой, и запомнить их лица. Мы должны знать, будут ли за нами следить. Только не ввязывайся ни в какие разговоры о Стивене – и не вздумай его защищать.

Хэт выхватила бутылки у нее из рук и выскочила за дверь так быстро, что Морган ничего не успел сказать.

Мариан повернула к нему лицо и немного прищурилась. Глаза у нее, казалось, разбегались в стороны из-за того, что слепой глаз подергивался в глазнице, стараясь догнать зрячий.

– Знаю, я ужасно злая старуха, – проговорила она спокойно.

– Почему? – выдавил наконец Морган.

– Я очень старая и, как многие старики, лучше всего помню свою юность. До сих пор не забуду, как творили самосуд над коллаборационистами, предателями и доносчиками в последние дни войны. Очень часто достаточно было пустить слушок, особенно если ты давно затаил на соседа злобу, пытаясь оттяпать у него кусок земли, например. Иногда хватало простого подозрения. Это давние воспоминания, и я не хотела бы, чтобы они ожили вновь.

– Нет, – отрезал Морган. – Я не позволю тебе лезть туда первой.

Хэтэуэй сложила на груди руки и сдунула с глаза черный завиток. Прядь, пришлепнутая шляпой, чуть сдвинулась и снова опустилась на место.

– Мне начинает казаться, что это действительно глупая идея.

– Я сразу сказал, что это глупая идея.

– Прекрасно! В таком случае возвращайся.

– Ты же знаешь, что я не дам тебе идти одной, – терпеливо проговорил Морган.

Она уперла руки в боки, распахнув кожаный пиджак с карманами, набитыми бутылками.

– И что ты сделаешь? Перекинешь меня через плечо и понесешь, не обращая внимания на мои визги, вопли и удары моих маленьких кулачков по спине? Ты согласился идти его искать вместе со мной.

– Я согласился, – сказал он, напоминая ей условия этого соглашения, – исключительно для того, чтобы ты снова не натворила глупостей. Ты хоть представляешь, что со мной было, когда я узнал, что ты на корабле, но, наверное, уже умерла, а потом узнал, что ты не умерла, но снова исчезла?

Она надулась. Морган понял, что хватил лишку, и вежливое покашливание Мариан убедило его в том, что он не прав.

– Ладно, Хэт! Давай лучше делать то, за чем мы сюда пришли.

– Без меня ты даже не знал бы, куда идти.

Что толку возражать? Человечек, который едва вышел из подросткового возраста и остался один, еще не готов к ответственности за свою жизнь. Морган смотрел на ее прямую спину, маячившую перед ним сквозь деревца, на ее широкополую шляпу с пробками, на кожаный пиджак с бахромой, из-под которого торчала рубаха в клетку, и потертые джинсы. Шла она немножечко вразвалку, как ходила ее мать на седьмом или восьмом месяце.

– Хорошо бы она не нашла его, – шепнул он Мариан, шедшей с ним под руку. – Я молю Бога, чтобы Купер понял, что Хэт знает, где он, и смылся оттуда. Я сочувствую ему… Потерять близкого человека – это большое горе. Но если он действительно напал на ту женщину, я буду рад, если Хэт… – Он осекся. – Вы только послушайте меня! Я начинаю рассуждать, словно я ее отец.

Мариан похлопала его по руке трехпалой ладонью.

– Ей нужен отец, хотя она ни за что в этом не признается. Она еще ребенок. Я была чуть старше, когда поехала во Францию, и только значительно позже я узнала, как долго спорило мое начальство, прежде чем решило меня послать. Я была слишком бесшабашной, – сказала она чуть громче, чтобы услышала Хэт. – Хотя на самом деле нас чуть не погубила не моя бесшабашность, а предательство.

Мариан не стала углубляться в подробности, однако Морган знал ее уже достаточно хорошо и понимал, что она не испытывала особого презрения к человеческой слабости и корысти, но и снисходительности к человеческой глупости в ней тоже не было.

– Я четыре месяца провела в лапах у немцев, а в январе сорок четвертого была отправлена в Амьенскую тюрьму. Нас, сто двадцать заключенных, приговорили к смерти. Историки утверждают, что это было в субботу, девятнадцатого февраля, но тогда за датами и днями недели мы не следили. Британцы послали легкие бомбардировщики “москито” и разбомбили стены Амьена – операция “Иерихон”.

– И вы сбежали, – обернувшись, сказала Хэт.

– Я сбежала, – кивнула Мариан. – Но остальные – нет. Их тела нашли в братской могиле после войны. – Ее голос звучал очень спокойно; зачем она им это сказала и было ли спокойствие следствием того, что боль стала привычной и давней, Морган не понял. Мариан посмотрела на него, словно читая его мысли, и проговорила: – Чтобы мы не забывали, даже здесь.

В наступившей тишине Хэтэуэй неожиданно хлопнула ладонью по стене, там, где аргиллит нависал изогнутым козырьком над низкой дырой. Хлопок был резким и решительным.

– Здесь! – сказала она с вызовом. – Можно забраться по стене, – она показала на ряд опор для рук и ног, – или по туннелю.

Хэтэуэй присела на корточки и влезла в дыру. Морган еле сдержал желание схватить ее за ноги и вытащить назад. Но она начала бы сопротивляться. Он смотрел, как потертые края ее джинсов и мягкие дешевые кроссовки исчезают во тьме, и думал о том, что такое дерзкое неповиновение вполне в ее духе. Наглое неповиновение, как сказали бы многие… нет, просто присущая Хэтэуэй привычка быть честной до конца.

– Я должен ее догнать. Я полезу по стене.

Когда он высунул голову за край стены, Хэтэуэй стояла в центре маленькой пещерки. Она повернулась, быстро подошла к нему, опустилась на колени и протянула руку.

– Не хватайся за траву, она тут не очень прочная. Морган взял ее за руку; девушка решительно потянула его, и он вылез наверх со словами:

– Не перенапрягайся, Хэт!

– Не хочу, чтобы твоя задница висела над краем, – огрызнулась она. – Это моя потайная пещера.

Морган выпрямился и обвел взглядом пещеру, поросшую деревцами.

– Кислородный обмен здесь должен быть хороший, – пробормотал он. – Но почему трава…

– Выглядит нормально, и ладно, – сказала Хэтэуэй, устремившись вперед. – Проходи! Стивен исчез вместе со всеми своими шмотками. Она тоже почти уже исчезла.

Морган понял, о ком говорит племянница: Адриен ла Флер, эта темноволосая симпатичная женщина, похороненная в глубине пещеры Хэтэуэй, была разобрана, если его гипотеза правильна, на составные молекулы.

– Может, я малость того, но я думала, что он лежит на ее могиле, – сказала Хэт и прикусила губу.

Морган пристально глянул на нее и решил не углубляться в детали.

– Значит, здесь ты живешь?

– Да. Осматривайся. – Хэтэуэй небрежно махнула рукой, как ребенок, демонстрирующий свои сокровища.

Внимание Моргана привлекли цвета на противоположной стене – оранжевый, желтый, зеленый и голубой. Краем глаза он заметил, как Хэт ухмыльнулась.

– Вот это мои, – сказала она, показав на изображения Армстронга, Магеллана и звездолета, летающего на солнечной энергии. – А это – Стивена.

Его картина была куда грубее и страшнее: месиво из конечностей, тел и голов на переднем плане, фигуры в масках и халатах с капюшонами – на заднем, а за ними – порт, корабли и крысы. На голубом небе сверху было несколько разноцветных мазков, словно художник не мог простить небесам их безмятежную голубизну.

– Потрясающе, Хэт! – изумленно воскликнул Морган. – Но как,..

Она шагнула вперед и, растопырив пальцы, нарисовала ладонью радугу на стене.

– Разные цвета получаются в зависимости от силы нажима.

Зачарованный, Морган тоже шагнул вперед и остановился, поднеся ладонь к неокрашенной стене.

– Можно?

– Конечно, – радостно согласилась она. Под пальцами Моргана появилась линия, переливающаяся всеми оттенками синего цвета. – У тебя получается лучше, чем у Стивена.

Звук, раздавшийся сзади, заставил их обоих оглянуться. Пергаментная, скрюченная рука возникла из туннеля, словно щупальца осьминога из озера. Они как по команде бросились к Мариан Уэст и вытащили ее наверх. Старушка еле дышала, но вид у нее был довольный.

– Я решила попытаться… Бог ты мой! – Маленький водянисто-голубой глаз уставился на яркие цвета в глубине пещеры. – Что это?

Хэт подвела ее к стене. Мариан, не спрашивая разрешения, положила обе ладони на стену, почти прильнув лицом к стене, так что кожа ее приобрела какое-то молочное сияние.

– Бог ты мой! – снова сказала Мариан. – Как прекрасно! И тебе даже краски не нужны…

Хэт покачала головой:

– Никаких красок!

Она взахлеб рассказала им о своем открытии: о том, как первые разноцветные линии рисовала мелками, а потом поняла, что цвета можно вызывать простым прикосновением.

– Все, кроме красного, – заключила она. – Красный у меня так и не получается.

– Ничего удивительного, – сказала Мариан Уэст. – Я вообще поражаюсь, как ты сумела изобразить цвета более длинных световых волн; в природе цвета такого типа сведены практически только к синему.

Хэт застыла с открытым ртом. Такое выражение, подумал Морган, вряд ли сподобился видеть кто-нибудь из ее учителей, несмотря на все ее невежество.

– Основные цвета, моя дорогая, – а я думаю, это как раз такой цвет, – возникают при отражении света от пространственной решетки кристалла, так что световые волны смешиваются друг с другом и дают в результате синий. Вы заметили, какой направленный свет в этой части пещеры по сравнению с другими? – спросила Мариан, обращаясь к Моргану. Он не заметил – но она была права, свет просто заливал стену. – Этот поток влияет на отражательную способность кристаллических решеток и на появляющиеся на стене цвета. В природе изначально основными цветами являются почти все оттенки синего и некоторые оттенки зеленого, состоящие из частичек меланина, вкрапленного в кератин или хитин. Похоже, здесь что-то вроде жидкой матрицы, которая сжимается под давлением… – Мариан любовно провела руками по стене, нарисовав зеленую дугу. Морган заметил, что Хэт пытается поймать его взгляд. Мариан почувствовала это. – Похоже, – слегка язвительно сказала она, – ты сопротивлялась влиянию общеобразовательной системы с такой же энергией, с какой отвергала помощь социальных служб.

– Мне не нужны социальные службы, – проворчала Хэтэуэй. – Я помогла вырастить четверых детей. Я знаю, что им нужно. А физика в школе всегда была скучнее, чем веб-сайт НАСА. – Она немного помолчала. – Вы не могли бы снова мне это рассказать, а то я не совсем врубилась…

Морган улыбнулся про себя и шагнул вперед. Обвинения Мариан были совершенно справедливы; он знал свою племянницу. Но он также знал, как быстро она всё схватывала, когда ее что-то интересовало, и что у нее образное мышление. Он схематично изобразил на стене кристалл и рассеянный пучок света, чтобы Хэтэуэй было понятнее.

– Ух ты! – сказала она, глядя на яркие разноцветные линии. – Классно.

– Любопытно, – задумчиво проговорил Морган, – почему корабль просто не воспроизвел твои краски, как химикаты, например. Может, потому, что краски – не чистая жидкость? В них содержатся микрочастицы. Интересно, что цвета появились только на твоих картинах, а на стене с именами и на моей “доске” – нет. Как будто разные зоны имеют разные функции, и это… Что ты хотела сказать?

– Дядя Стэн, – прошептала Хэт полузадушенным голосом. Она вся напряглась, словно, затаив дыхание, чего-то ждала. Морган перепугался – что-то с ребенком? И тут же облегченно вздохнул, когда она показала на стену; – Этот рисунок не мой.

Морган давно заметил рисунок, но не нашел в нем ничего достаточно примечательного, чтобы прерывать разговор.

– Судя по твоему тону, – сказала Мариан, – он и не Стивена тоже.

Она опустилась на колени – с трудом, тем не менее с былой грацией, как старая цапля, – и стала разглядывать картинку.

– Вы вообще что-нибудь видите? – спросила Хэт с присущей ей прямотой.

– Мой левый глаз пострадал при взрыве, и его так и не удалось вылечить, – довольно резко отозвалась Мариан. – Я ослепла на этот глаз двадцать пять лет назад. А на роговице правого появились пятна, так что я не видела то, что находится прямо перед ним; но сейчас стало немного лучше.

Опустившись на колени рядом с ней, Морган увидел, что эта картинка – не совсем копия полученных с помощью телескопа изображений инопланетного корабля на Земле. Качество изображения было куда лучше всех снимков, которые он видел, а он видел их все. Степень разрешения была выше, и на картинке ясно была видна фактура поверхности корабля, походившая скорее на крапчатую шкуру, чем на корпус.

– Она меняется, – сказала Хэт. – Перед болезнью я видела рядом с кораблем Юпитер. – Девушка нагнулась над ними обоими, обняв руками коленки. – Когда она появилась, она выглядела довольно искусственной, как в кино. Сейчас она мне нравится больше.

Потом, увидев выражение лица Моргана, Хэт сердито спросила:

– Ты не веришь, что “Теваке” сделал это сам?

– Я верю, но… Подумай о точке зрения, Хэт. Если это снимок, то чей? Скорее, это искусственно созданный образ…

– Это другой корабль, – сказала Хэт. – Инопланетяне сказали, что у них много кораблей. А если даже один, корабль наверняка знает, как он выглядит. Я же могу нарисовать автопортрет, не глядя в зеркало!

– Подумай также о расстоянии. Долететь до Юпитера за одиннадцать-двенадцать дней? Почти восемьсот миллионов километров! Представь, какое ускорение для этого нужно. По моим подсчетам, больше ста километров в секунду. Ускорение при нормальной силе тяжести – это десять метров в секунду. Даже если было бы возможно достичь такого ускорения, мы бы ни за что не перенесли его. Нас бы размазало по полу в долю…

Хэт сложила на груди руки.

– Ты стоишь здесь — и рассуждаешь о том, что возможно, а что нет?

Морган растерянно посмотрел на племянницу, не в силах понять, почему этот очевидный факт так сильно вывел его из равновесия. Наверное, потому, что он понял ее мысль. Результаты уравнения были налицо – и не подлежали сомнению.

Мариан легонько поглаживала стену за картинкой, превращая желтый цвет в цвет зеленого яблока.

– Как странно! В других местах, когда трогаешь стенку, она меняет форму. А здесь она меняет цвет. Может, на моей доске так не получается, потому что я слишком слабо нажимаю? – Она подняла голову. – А ты не пыталась рисовать в других местах?

– Можно подумать, у меня было время! – ответила Хэтэуэй. – Кроме того, я не знала, получится ли у меня что-нибудь внизу.

– Полагаю, ты понимала всю важность своего открытия, – заметил Морган.

– Может, и понимала. Но я также понимала, что вы сразу же стали бы меня поучать. В то время как мы, настоящие ученые, просто делаем открытия – и все.

– Я когда-нибудь недооценивал твои идеи, Хэт? – спросил Морган. – По-моему, я всегда относился к тебе с уважением. Мы с Мариан слушаем тебя с огромным вниманием. И не забывай, что это по твоей просьбе мы отправились искать Стивена Купера.

Она потупилась, ковыряя зеленое покрытие носком кроссовки.

– Да. Ладно. Извините. Вы бы не стали.

Девушка резко развернулась, пошла к противоположной стене пещеры и начала рыться в кучке вещей, сложенных у стены.

– У этой юной дамы не голова, а компьютер, – сказала Мариан. – А ее родители не будут беспокоиться?

Морган вздохнул. “Беспокоиться” – это мягко сказано. Сходить с ума и винить во всем себя – это ближе к истине. Хэтэуэй, естественно, истолковала бы это как еще один выпад против ее самостоятельности.

– Вот! – сказала она, вернувшись с пачкой потрепанных листков бумаги в руке. В другой руке ее блеснуло что-то голубое. Морган вопросительно посмотрел на племянницу, но она спрятала руку за спину. – Можете прочесть. Вообще-то я писала их маме с ребятами, но они бы не стали возражать. —

Девушка бросила на Мариан мрачный взгляд. – Я оставила им письмо.

– Ну, тогда все в порядке, – вздохнула Мариан.

– Вы, небось, тоже не говорили домашним, что собираетесь делать в сарае бомбы, когда кругом кишели немецкие солдаты?

– Я была взрослая, – сказала Мариан. – И, естественно, принимала решения сама.

Хэт пожала плечами.

– Дети испокон веков разделяли судьбу своих матерей. Здесь по крайней мере чистый воздух, хорошая, хоть и однообразная, еда, и нет ни пуль, ни бомб…

Морган не вмешивался в их беседу. Одним из достоинств Хэт, не очень, правда, бросавшимся в глаза, было то, что она все-таки прислушивалась к мнению тех, кого уважала – после тщательных проверок и после того, как все ее аргументы были исчерпаны. Но Морган чувствовал, что Мариан Уэст способна завоевать ее доверие. Он бросил взгляд на морщинистое лицо старушки и мысленно пожелал ей долгих лет на борту… хотя бы до тех пор, когда Хэтэ-уэй исполнится тридцать.

Они смотрели на него, пока он не поднял на Хэт глаза, прочитав первые слова, написанные на испачканной и смятой странице.

– Эй, дядя Стэн! – сказала она, увидев выражение его лица. – Все не так страшно. – И неуклюже упала на колени, обняв его. – Я не полетела бы еще раз даже за миллион долларов, но, как видишь, я все еще жива. – Морган легонько обнял ее за плечи. – Читай дальше.

Он прочел листок – ее воспоминания, или галлюцинации, или сон, или описание встречи с инопланетянами. Прочел второй раз и посмотрел на Хэт. Она выдохнула горячий воздух ему в самое ухо.

– Для такого блестящего ученого ты ужасно медленно читаешь. Ты что, дар речи потерял?

– Если это так интересно, может, вы и мне прочтете? —сухо осведомилась Мариан.

Морган, чувствуя щекой взволнованное дыхание Хэт, прочитал вслух все то, что там было написано, перевернул страницу, глянул на оборот и хотел было уже углубиться в чтение снова, как перед его носом мелькнуло что-то голубое.

– Они оставили эту штуковину! – торжествующе заявила Хэтэуэй. – Это Стивен ее нашел. – И добавила, обращаясь к Мариан: – Похоже, тоже ваши основные цвета!

Морган отложил листки и взял ручной микроскоп с низким разрешением. Голубой цвет под микроскопом выглядел удивительно ровным, с некоторыми наплывами переходя от яркого тона к более светлому, как на панцире насекомых. Поверхность пронизывали тончайшие, еле заметные линии; судя по их узору, это были то ли прожилки, как у растений, то ли жилы, как у животных.

Морган обнаружил, что у него трясутся руки и что он, словно его заклинило, рассматривает все время один и тот же кусочек чешуи. Что-то внутри него, как он с удивлением понял, сопротивлялось мысли о том, что эта вещь принадлежала инопланетному, не земному существу. Он видел послания инопланетян. Он видел высококачественные снимки инопланетного звездолета. Он очнулся здесь, в окружении, не похожем ни на что виденное им раньше. Он слышал рассказ Стивена об исчезновении Сент-Джона Эмриса и других в кромешной тьме, слышал описание какой-то бесформенной фигуры, которая могла, могла быть покрыта такой вот переливающейся чешуей. И тем не менее только увидев эту чешую, только взяв ее в руки, Морган поверил в реальность инопланетян.

– Дядя Стэн! – нерешительно проговорила Хэт. Он смотрел на скуластое лицо своей племянницы, разглядывая ее с таким же пристальным вниманием, как до того чешую. Черные как смоль волосы не грех было помыть. Тень от волос ложилась на переносицу. Кожа у нее была лоснящаяся, неровная и покрытая пятнами. Рубашка провисла, когда она нагнулась вперед, открыв взгляду верх черного лифчика с полукружиями грудей над ним. Жизнь била из нее ключом, как назойливый запах.

Хэт помахала перед его глазами ладошкой, как это делали ее братья, и Морган раздраженно отпрянул назад.

– Извини, – сказала она, – у тебя был такой странный вид! Как будто ты принимал мысленные волны или что-то типа того.

– Нужно хоть немного расширить твой словарь. Морган передал перо, или чешую, или бог его знает что такое, Мариан. Та была явно поражена, но не так растеряна, как он.

– Ты читай, читай! – пробурчала Хэт.

Он углубился в чтение, а Мариан тем временем попросила Хэтэуэй описать предмет, который она еле видела. Морган прочел размышления Хэт об инопланетянах, о том, как она нашла Стивена, как они вместе рисовали – и об их ссоре, из-за которой она решила уйти из пещеры.

Он бросил взгляд на картину с изображением чумы. Издали краски немного сливались, но ему удалось разглядеть радужные мазки там, где Хэт соскребла со стены изображения сов, которых Стивен винил во всех несчастьях. Затем Морган разложил перед собой ее эскизы и встал на колени, рассматривая их. В принципе, любой биолог мог бы выдвинуть гипотезы об окружающей среде и эволюционных процессах, способных произвести на свет подобных существ. И в принципе, сказал себе Морган, во время Хэллоуина он видел и более странных тварей.

Хэт подползла к нему на коленях.

– Я не знала, что мне делать. Ведь внизу есть и другие люди, которые, как и Стивен, потеряли родных или друзей, погибших от укусов этих мошек. Я знаю, что я была не в себе и бредила, но меня действительно покусало несколько букашек, и я помню, как совы окружали меня и сажали на меня насекомых. – Она сделала небольшую паузу. – Может, я должна больше думать о людях, которые умерли, может, я слегка свихнулась, но я помню, что они были очень нежные. Я чувствовала, что они не хотят, чтобы я умерла. То есть у меня нет никаких оснований так думать… Возможно, это просто из-за того, как они меня подняли. Я уверена, что они подняли меня, но я даже не почувствовала, как меня поднимают, наверняка они сделали это очень осторожно…

– Вполне вероятно, – сказала Мариан, – что в дополнительных укусах было какое-то противоядие или сыворотка, без которых ты бы умерла.

На лице Хэт была написана такая благодарность, что Морган не смог заставить себя напомнить ей о Сент-Джоне Эмрисе и прочих, которые навеки сгинули во тьме. Несмотря на внешние воинственность и цинизм, в его племяннице по-прежнему жила детская вера в доброту высших сил.

Хэт прикусила губу.

– Но почему они спасли именно меня?

– Быть может, из-за твоей молодости, – сказала Мариан. – Или из-за ребенка, которого ты ждешь. Никто из детей на корабле не умер. А может, из-за этого… – Мариан махнула в сторону разноцветной стены. – Насколько я знаю, это уникальное достижение.

– Ух ты! – сказала Хэт, подняв лицо к потолку. – Спасибо, ребята. Что бы вы там себе ни думали, я вам правда благодарна.

Морган не смог сдержать улыбки, представив, как инопланетные переводчики станут переводить эту фразу. Хотя – почему бы и нет? Возможно, инопланетяне вовсе не такие загадочные и непостижимые, раз они достаточно небрежны, что теряют свои перья там, где их могут найти, и достаточно благородны, чтобы уберечь беременную девочку и еще не рожденного ребенка от смерти.

– Как бы там ни было, – сказала Мариан, держа чешую, как перо, – если техника рисования и раскраски действительно важна, возможно, как своего рода интерфейс, будет просто преступно, если Хэтэуэй не продолжит свою работу, причем преступно не только с научной точки зрения, но и с дипломатической. Ведь мы должны установить контакт с этими существами… – Морган протянул ей эскизы; она отмахнулась от них. – Нарисуй их, моя дорогая. Вот здесь.

Морган наблюдал за тем, как Хэтэуэй работает пальцами и ладонями, за ее сильными, решительными движениями. Все происшедшее за последнее время наводило на мысль, что они способны изменять окружающую среду.

– Мой Бог! – воскликнула Мариан, когда рисунок обрел форму. – Бладдеуд. Уэльская легенда, – пояснила она. – Женщина цветов. Хэт оглянулась.

– Вы хотите сказать, что они прилетали на Землю раньше?

– Нет, конечно, – раздраженно ответила Мариан. – Я просто вспомнила об этом при виде… – Она помедлила немного и закончила: – …ее вида.

– Готово! – сказала чуть позже Хэт, бухнувшись на колени и устремив глаза на большую голубую фигуру инопланетянина; отсветы от картины придавали ее лицу холодноватый оттенок. – Мне очень жаль, что я могу нарисовать только половину его… или ее… но, насколько я помню, нижнюю часть я просто не видела. – Она глубоко вздохнула, – И что мы теперь будем делать?

– Я ни за что не хотела бы причинить зло таким прекрасным… людям, – проговорила Мариан.

Хэт перевела взгляд с лица Мариан на Моргана.

– Значит, решено, – сказала она и стала собирать письма. Морган потянул последний листок к себе. Бумагу они, правда, не порвали, но Хэт, забирая листок, сердито нахмурилась. – Положу их обратно, туда, где они были спрятаны. Может, Стивен и проболтается, но сейчас его никто не станет слушать. Я попробую порисовать внизу – посмотрим, получится ли что-нибудь. А не получится, тоща мы расскажем про картины, не упоминая про сов. Если вы правы и самое главное – это рисунки, мы тем более не должны выдавать сов, пока они сами не решат объявиться. Может, они нарушили какой-нибудь из своих законов, когда помогли мне, и мы не должны этого разглашать.

– Хэт! – сказал Морган. – Стивен, по-видимому, не говорил тебе, что тоже видел инопланетян. Наш отряд потерял четырех человек в неосвещенной зоне корабля. Стивен был единственным свидетелем, и, судя по его словам, инопланетяне сперва отравили их каким-то газом, а потом забрали. – Хэт открыла рот. – Он видел большую тень с неровными краями. У нас не было причин не верить ему. Он явно был в шоке, а сержант Лоуэлл умеет проявить настойчивость.

По спине у Моргана вновь побежали мурашки при воспоминании о том допросе.

– Значит, это они его избили! – возмущенно воскликнула Хэт.

– Он пытался сбежать, – будто оправдываясь, сказал Морган. – Ребята немного переборщили… Но Эй Джи его и пальцем не тронул. Он очень искусно умеет вести допросы.

– Стивен был весь в синяках!

– Он был единственным свидетелем исчезновения, а возможно, и гибели, четырех человек. А правду говорить не хотел.

– Мужики все решают кулаками, – посетовала Хэт.

– Хэт! – начал было Морган. Но как объяснить, что порой применение физической силы может быть оправданно? Это ведь не просто избиение… Хотя, пожалуй, она права. Разницы нет никакой. В любом случае, человека избили.

– Вот видишь? Я права! – с вызовом сказала Хэт.

– Говорите, неосвещенная зона, – вмешалась Мариан Уэст, прикрыв свои маленькие глазки рукой. – Я могла бы сказать, что почти все наши горючие вещества были потрачены во время эпидемии в изоляторах, но…

– Но мы их синтезировали! – сказала Хэт.

На сей раз Мариан не рассердилась, что ее перебили, а просто кивнула и продолжила свою мысль:

– Метанол и масло для ламп. Мы синтезировали и то, и другое.

– Если бы корабль, или совы, или кто-то еще не хотели, чтобы мы проникли в неосвещенные места, – тут же подхватил ее мысль Морган, – они не стали бы воспроизводить горючее для ламп. В конце концов, инопланетяне очень ловко отрезали нам всякую возможность контакта с Землей и лишили нас возможности полагаться на приборы.

– Может, что-то изменилось? – Хэт сложила руки на груди. – Может, корабль теперь хочет, чтобы мы спустились вниз? Вдруг найдем тех пропавших парней… Послушайте! Вы поверили мне насчет Стивена. Почему вы не хотите верить мне, когда я говорю о них?

Мариан чуть склонила голову и с любопытством посмотрела на девушку.

– Насколько я помню, ты сама сомневалась и не знала, что делать. Объект нашей дилеммы освободил нас от принятия решения, скрывшись в неизвестном направлении. Но сейчас перед нами более важная дилемма – и в данном случае, должна признаться, я чувствую себя куда более неуверенно. У меня более чем восьмидесятилетний опыт общения с человечеством, – сказала она, бросив взгляд на стену. – Но с этими… людьми – никакого.

– Я не хочу, чтобы на них охотились, – медленно промолвил Морган. – Это слишком опасно, как для людей, так и для инопланетян. Стивен говорит, что кто-то из этой группы с капитаном то ли коснулся чего-то, то ли что-то пнул ногой. Хотя, возможно, все это произошло оттого, что они были вооружены. Я считаю, что мы обязаны предупредить людей об опасности…

– Бог ты мой! Будто они не знают! Слушай, если мы скажем об этом и люди решат, что инопланетяне похищают людей и насылают на них букашек, здесь начнется такой дурдом! Люди взбесятся и будут охотиться за инопланетянами по всему кораблю. Я в жизни не рассказала бы тебе про сов, если бы могла подумать, что ты желаешь им зла!

– Эй Джи Лоуэлл никогда не потеряет головы.

– Да, ты восхищаешься этим типом, но мне плевать! – воскликнула Хэтэуэй. – Вполне хватит и одного психа!

Она собрала письма, эскизы и перо в одну кучку и с трудом поднялась на ноги, беспомощно глядя на них обоих и понимая, что в любом уголке пещеры она будет на виду.

Помолчав немного, Мариан сказала:

– Конечно, мы можем лишь гадать, и все-таки факты остаются фактами. У нас есть чешуя, которая могла появиться откуда угодно, хоть из стены, как насекомые. У нас есть описания и рисунки, хотя Хэтэуэй сама признается, что была больна, когда видела – или могла видеть – инопланетян. Стоит ли поднимать тревогу только на основании этих фактов? Я склонна согласиться с предложением Хэтэуэй. Пускай она оставит чешую и эскизы здесь, а мы попытаемся сделать все возможное, чтобы никто из людей не пострадал из-за собственного невежества. Но факты, я думаю, надо сохранить в тайне. Пока.

Хэтэуэй спрятала в тайнике свои сокровища, а Морган помог Мариан встать, что она перенесла с вежливо скрываемым раздражением и величием королевы. Но когда он отпустил ее, женщина слегка покачнулась, и что-то, лежавшее в кармане шерстяной юбки, стукнуло Моргана по бедру. Вес этого “чего-то”, его холодное – даже сквозь ткань – стальное прикосновение было знакомо Моргану с юности. Мариан почувствовала, как он напрягся, и застыла на минуту, взвешивая ответы на незаданные вопросы. Потом откинула голову назад и спокойно сказала:

– Это на случай, если придется убеждать молодых, а не стариков. Я участвовала в соревнованиях по метанию ножа сорок лет назад. – Она помолчала. – Никто, в конце концов, не заподозрит в этом старую беспомощную даму.

Хэт прикрыла свой тайник и неловко встала, с вызовом поглядев в их сторону, чтобы они не вздумали отпускать замечания насчет ее неуклюжести.

Мариан сжала руку Моргана,

– Я ей не скажу, – прошептала она. – А вы?

36. Стивен

Он совершенно сознательно не стал осторожничать, входя в подземелье Аида. Не пытался перешагнуть через толстые перепутанные корневища на полу, а спотыкался о них, как споткнулся во тьме тот военный перед тем, как погасла свеча и во тьме послышались тихие шорохи и скребущие звуки. Стивен нагнулся, поставил лампу, подождал, пока огонек успокоится, и приготовился залечь в засаде. Если они появятся прямо сейчас, он их поймает. Он заставит их ответить на его вопросы.

Итак, он нагнулся, споткнулся, поставил на пол лампу и приготовился ждать.

Огонек горел ровно, не колеблясь.

Стивен пнул ногой перевитые корневища. ,Он пинал их все сильнее и сильнее, пока мелкие кусочки не полетели во тьму.

В оглушающей недвижной тишине огонек лампы дрогнул от его движений, но потом выпрямился и не потух.

– Я здесь! – крикнул Стивен. – Придите и возьмите меня!

Ни звука в ответ. Ни шороха. Огонек снова колыхнулся и стал гореть чуть ниже, понемножку спускаясь по фитилю. Стивен пнул лампу ногой, и она полетела во тьму, описав дугу и разбрызгивая горящее масло. Лужица возле его ботинка ненадолго вспыхнула и начала гаснуть. Стивен тяжело и часто дышал. Внутри у него все кипело от страха и злости.

– Придите и возьмите меня!

Тьма презрела его крик. Пролитое масло понемногу выгорело, и лишь слабые блики плясали на осколках разбитого стекла.

Стивен зажег свечу и собрал остатки разбитой лампы, которые сумел найти.

– Трусы несчастные!.. Ничего, я подожду.

Он разбил свой лагерь на длинном винтовом пандусе, поднявшись к стене на целый виток. Соорудил из остатков лампы подставку с фитилем. На какое-то время у него есть свет. Лучше не думать о том, что будет, когда света не станет. Когда не станет – тогда и решит, что делать. Можно уйти еще дальше, куда-нибудь туда, где никто о нем не слышал. Куда-нибудь туда, где он завоюет симпатии людей и убедит их, что он не такой, как им наговорили. Удалось же это Джейкобу, усердному и набожному прихожанину, блестящему студенту, который убил человека, когда ему было тринадцать.

Но Джейкоб хорошо изучил людей. Он знал: главное искусство заключается в том, чтобы понять, что им надо, чтобы они поверили в его добропорядочность, и поступать соответствующим образом. Джейкоб не любил людей – и не боялся их. Стивен боялся людей и поэтому изучил леса и горы – и бежал в них. Он не Джейкоб. Он не сумеет заставить других увидеть его таким, как ему бы хотелось. Они видели в нем то, что хотели сами: оленя – или злодея. Сидя при свете единственной свечи, Стивен содрогнулся, вспомнив пулю охотника, смыкающееся кольцо склонившихся над ним людей – и ее глаза. Он увидел себя в окружении не четырех человек, а сотен, и застонал от жгучей боли в желудке.

Встав на четвереньки, Стивен отполз к своей подкладке от спального мешка и лег на живот, чтобы уменьшить мучительные спазмы.

“Что бы ты сказала мне сейчас, Флер?” Ее саван был уже почти пустым. Он так жаждал в последний раз ощутить ее близость, что лег на могильный холмик, почувствовав, как ее хрупкие кости подались под его весом. Она почти уже растаяла, ушла. Тело, которое он украл – первая в его жизни вещь, которую он украл, чтобы сохранить, – разлагалось на молекулы. Именно это чувство в большей степени, чем страх, что девушка приведет сюда людей, погнало его прочь из пещеры. Он не хотел быть там, когда Флер исчезнет навеки.

Что ему было нужно, так это место вроде пещеры Хэтэуэй. Место, о котором никто не знает. Место, куда никто не ходит, – с водой, имбирным хлебом, светом и стеной для рисования, чтобы не приходилось оттуда уходить и чтобы к нему никогда никто не пришел. Он мысленно представил себе карту лабиринтов и пещер в стенах корабля. Зарыться в нору и жить, словно заяц или суслик, в безопасности, подальше от людей. Хотя безопасность эта будет весьма относительной, поскольку в его пещеру в любой момент могут прорыть туннель, но если у него будет целая система пещер и туннелей, и если они не будут связаны между собой, и если он тщательно спланирует пути отступления… А выходить можно по ночам, В стенах сделать смотровые глазки и наблюдать за ними, чтобы его не застали врасплох. И может быть – всего лишь может быть! – он сумеет найти других людей… Но Стивен тут же отогнал эту мысль. Стоит одному человеку узнать – и он вечно будет жить под угрозой мучений иди предательства. Единственный человек, которому он доверял, была Флер.

“Ты не доверял мне, – сказал ее голос. – Ты просто думаешь, что я наконец умерла, и теперь твою тайну никто не узнает”.

– Господи! – прошептал Стивен, прижав руки к ушам. “Нет, ты не сходишь с ума, – ответила она на мелькнувшую у него смутную мысль. – Бедный Стивен!”

Он откатился от ее голоса, свернувшись клубком, чтобы унять боль в животе. И она умолкла. Потом, когда спазмы в желудке наконец утихли, Стивен внушил себе, что просто вспомнил ее голос, а не слышал его.

Он снова улегся на подкладке спального мешка – и вдруг вспомнил, что, скатившись с нее, почувствовал, как что-то оторвалось от его головы, точно старый засохший пластырь. Придвинув к себе лампу, он осторожно наклонил ее, стараясь поднести ее к подкладке как можно ближе, не пролив масла. Там ничего не было, ни пятен, ни серых волокон. Стивен ощупал лицо – оно тоже было чистым, только подернутым тонкой пленкой из засохших слез и слюны. Он поднял подкладку от мешка – она подалась без всяких усилий. На всякий случай Стивен постелил целлофановую простыню.

И тем не менее, когда он уснул, голос вернулся. Стивен пробудился где-то в середине диалога, когда она говорила ему: “Ты должен!”, а он отвечал: “Нет, я никому ничего не должен!” Таких разговоров у них было много. Она вечно твердила ему, что он должен сделать, а он вечно с ней спорил. Даже если он был не прав, ему не хотелось ей уступать. “Открой глаза, Стивен!” – сказала она. “Зачем?” “Затем, что я так хочу”.

Он увидел что-то голубое, переливающееся, как листва или вода. Чешуйки-перья были словно листья, каждая сама по себе, но переливались они, как вода, как единая поверхность.

Инстинкт бывшего лесного жителя заставил его замереть.

“Хорошо, Стивен, – мягко сказала она. – Хорошо”.

Стивен бросил косой взгляд через плечо, откуда, казалось, доносился этот голос.

“Ты же знаешь, что меня тут нет”, – сказала она.

Их было четверо. Они были мельче, чем он ожидал, судя по рисункам Хэт. Ростом не больше человека, только пропорции непривычные. Голова и плечи огромные, словно каждый из них был одет в широкий плащ с капюшоном, а нижняя часть тел покрыта более мелкими чешуйками-перьями. Широкие трехпалые ступни с длинными загнутыми ногтями или когтями. Глаза как у ночных птиц, подумал Стивен, рассматривая их взглядом жителя лесных чащоб. Как и люди, они находились вне своей привычной окружающей среды, но, как и люди, несли на себе ее отпечаток. Зрение было важнее для них, чем слух; глаза огромные – а ушей практически не видно. Ртов, кстати, тоже, с изумлением заметил Стивен.

Словно прочитав его мысли, двое инопланетян, стоявшие ближе, чуть нагнулись вперед, и среди внезапно раздвинувшихся на груди перьев у каждого из них появилось треугольное отверстие. Оттуда, будто бледный червяк, высунулась гибкая розовая трубочка.

Даже во сне Стивена охватило такое отвращение, что он отпрянул, чувствуя, как волосы на шее встали дыбом. “Не будь ребенком, Стивен!” – сказала Адриен. Он отпрянул еще дальше, освободился от ее голоса, и она замолчала – и осталась только тьма.

“Это просто кошмарный сон”, – сказал он сам себе. Во тьме раздались шорох и пощелкивание, а потом стало тихо – до того, как Стивен успел проснуться настолько, чтобы отличить сон от яви. Сердце колотилось так, что все тело сотрясала дрожь. Он прислушивался к тишине с таким же болезненно напряженным вниманием, как в ту первую ночь в лесу, когда ему было тринадцать и он сбежал, прихватив с собой потрепанный спальный мешок и духовое ружье, служившее его единственной защитой от первобытных страхов. Перепуганный как крысенок мальчишка, для которого медленный восход солнца был спасением – но и пыткой одновременно, поскольку ожидание было невыносимо долгим. Постепенно синеющее черное небо с проступающими на нем размытыми пятнами облаков. Первый луч солнца на верхушках секвой – высоко-высоко, как на поверхности озера с точки зрения утопленника. Он промерз до самых костей, так, что, казалось, они затрещат при малейшем движении. Костер погас, потому что он слишком боялся темноты и не мог поддерживать огонь. “И слава богу”, – подумал Стивен-взрослый. Ведь тогда он ничего не знал. Не знал, каково это – стоять на выжженной дотла земле на следующий день после лесного пожара, ощущая жар под ботинками и уколы летающего в воздухе горящего пепла. Не знал, каково это – видеть, как ветеран-пожарник без стеснения рыдает над детской застежкой от ремня. Не знал, как тускло светит солнце сквозь дым пожарища.

“И ты еще считаешь себя трусом!” – прошептала Флер в самое ухо. Она и при жизни ему это говорила… Стивен проснулся, весь дрожа после жары, обдававшей его во сне. Голова сползла с защитного целлофана и лежала на жесткой подушке из камня. Стивен выругал себя за то, что отдал девушке свой спальный мешок и не забрал его, когда уходил. Бессмысленный приступ благородства, желание доказать, что он не такой подонок, как она думает. Навыки лесного жителя подсказывали, что лежать без движения нельзя. Нужно шевелиться. Хотя больше всего ему хотелось свернуться в клубок и замереть.

Стивен осторожно приподнял голову – все нормально, ничего его не удерживало. Нашел лампу и зажег ее ледяными руками. Тусклый свет озарил картину наверху, которой раньше там не было – поросшие мхом стволы, высокий папоротник и белые, как жемчужинки, ягоды. Он с трудом вылез из подкладки от спального мешка и, не спуская со стены глаз, поднял лампу как можно выше. Солнечный свет позолотил верхушки секвой – а над ними виднелось облако, тоже отливавшее золотистым оттенком. Стивен положил на стену ладонь и оперся на нее всем телом, скорбя о потере, ненавидя людей, которые прогнали его из родной чащобы, и ненавидя себя за то, что позволил себя прогнать.

– Что вы со мной делаете, черт подери? – прошептал он, но не услышал ответа.

“Значит, снова сбежишь?” – спросил его голос Флер.

Стивен вздрогнул, резко отдернул ладонь и развернулся. Свет от лампы струился вдоль стены. Было тихо. Потирая саднящую ладонь, Стивен встал на колени и поставил лампу. “Значит, я снова сбегу? Но куда?” Обратно в пещеры, где его ждут не дождутся? Черта с два! Он останется здесь. В следующий раз он будет наготове, когда они появятся. Больше его врасплох не застанут.

Он сел, скрестив ноги, на целлофановую подстилку и уставился на стену.

“Свет! – подумал он. – Пожалуйста, свет!”

Ничего. Стивен с облегчением улыбнулся и откинулся назад. Его рука упала вниз, коснувшись краем ладони аргиллита, – и он застыл. Сразу вспомнилось, как что-то удерживало его, когда он пытался поднять голову в прошлый раз, и как его словно ужалило в ладонь… Он чуть было не отдернул руку, но заставил себя сдержаться. Сердце у него забилось сильнее.

“Свет!” – подумал он.

Свет!

И тут он закрыл глаза и представил стену, сквозь которую струится свет, словно сквозь мозаичные окна собора.

И свет пришел к нему.

37. Софи

Розамонда Колби появилась в лаборатории патологии после того, как погас свет. Мариан, Хэтэуэй, Морган и Софи играли в покер на рабочем столе при свете самодельной настенной лампы. Карты времен Второй мировой войны принадлежали Мариан. Как предположила Хэтэуэй, Мариан знала каждую вмятинку на этих картах; ей явно не составляло труда понять, что за расклад у кого на руках, и сражение за победу происходило в основном между Мариан и Морганом. Мариан научилась этому во время войны и отточила свою технику во время игр не на жизнь, а на смерть в доме престарелых, в то время как Морган был настоящей акулой картежной игры (латиноамериканец с невинной физиономией), который научился играть, извлекая уроки из своих побед и поражений. Хэтэуэй и Софи продули им такую сумму, какая вполне могла бы привлечь внимание Международного финансового фонда. Как выразился Морган, играть на гроши в покер высокого класса не имело никакого смысла.

Розамонда объявила о своем присутствии тихим восклицанием: “Боже мой!” Кое-как остриженные волосы, бесформенная одежда и невинный беззащитный взгляд делали ее похожей на беспризорного ребенка.

– Как чудесно! – сказала она, переступив порог. – Я знала, что у вас есть свет, но…

Они вмонтировали над рабочим столом пять стеклянных бутылок с отрезанными горлышками, обрамив их ободками, синтезированными кораблем, так что свет от горящего масла мерцал и струился вниз. Морган с Мариан обменялись взглядом, заключив таким образом перемирие, и положили карты на стол рубашками кверху.

– У нас в Эревоне ничего подобного нет. Они считают, что мы не должны изменять наше окружение. – Розамонда подняла руку и провела пальцем по ободку. Свет от лампы заиграл на четырех филигранных серебряных колечках, украшавших ее пальцы. – Я дизайнер по интерьеру. Я могла бы что-нибудь из них сделать… – Она глубоко вздохнула. – Но я не за этим сюда пришла. Я Розамонда Колби. Вы, наверное, знаете, – она искоса глянула на Софи, – что со мной случилось перед тем, как я покинула Землю… из-за чего я ее покинула… Но я…

– Вы – та самая молодая женщина, на которую, как утверждают, напал Стивен Купер, – сказала Мариан.

Розамонда Колби благодарно вздохнула, повернувшись к ней.

– Да. Он действительно на меня напал. Но это было не изнасилование. Я знаю… моя сестра сказала… Я просила ее не говорить. Она любит все драматизировать.

– Так чего же вы тогда хотите? – вмешалась Хэтэуэй. Розамонда посмотрела на Хэт, стоявшую с непримиримым видом в своей клетчатой рубашке.

– Я… Я хотела прийти к вам без Эйлиш и остальных… чтобы самой во всем разобраться. Это очень трудно сделать, когда все на тебя давят… – Она обвела их взглядом, остановив его на Моргане.

Он нервно кашлянул, явно не понимая, что же ему сказать.

– Вы пришли сюда в темноте? – спросил он.

– Да. Розамонда тихо рассмеялась. – Вы думаете, я сумасшедшая? После того случая я была так напугана… почти парализована страхом. Хотя я не из тех, кого легко испугать. Я люблю ужастики, люблю триллеры… – Хэтэуэй закатила глаза, изображая крайнюю степень презрения. – Но, как ни странно, то, что я его увидела, мне помогло. Единственное, чего я безумно боялась, все-таки произошло. Хуже уже некуда. И… Я ведь даже не разглядела его как следует. Я давала полиции описание, но это словно была не я, а кто-то другой. Когда я думала о нем, он казался мне безликим злом. Я чувствовала, как он меня толкает… душит… но я не видела его лица. И тут вдруг увидела. Он всего лишь человек. – Она посмотрела по очереди на Моргана, Софи и Мариан, словно умоляя их понять ее. – Всего лишь человек, который так поразился, когда увидел меня… и в то же время почти обрадовался… словно я была для него таким же нескончаемым кошмаром, как и он для меня. Я могла бы поговорить с ним. Я так и сделала бы, если бы не Эйлиш и остальные…

– Значит, вы хотите поговорить со Стивеном? – сказала Хэтэузй, и голос ее, по контрасту с голосом Розамонды, прозвучал бесстрастно и резко.

Розамонда вздрогнула.

– Я знаю, что это звучит глупо и наивно… На Земле у меня никогда не было бы такой возможности. Но я просто хочу знать, зачем он это сделал.

– Боюсь, нам неизвестно, где он, – растерянно проговорил Морган. – Его не видели в лагере вот уже несколько дней.

– Но вы знали его! – воскликнула она, подняв глаза. – Мне сказали, что вы его знали…

– Я видела его, – ответила Софи. – Какое-то время он жил в нашем лагере. Хэтэуэй тоже встречалась с ним пару раз. – Розамонда бросила на Хэт быстрый взгляд и снова отвела глаза. – А Морган и Мариан, по-моему, вообще ни разу с ним не разговаривали.

Розамонда тихо вздохнула, потом выпрямилась и отвернулась, превратившись в силуэт на фоне залитой мерцающим светом стены.

– Тогда мне остается только ждать, пока его поймают. Она постояла еще минутку и ушла, потупив голову и путаясь в складках широкой юбки.

Хэтэуэй проводила ее мрачным взглядом.

– Зуб даю, она пришла не одна! – заявила девушка и крадучись пошла за Розамондой в темный и запутанный лабиринт массива.

Вскоре она вернулась, презрительно усмехаясь.

– Она села на камень и стала хныкать, пока кто-то не спросил ее, что случилось. Тогда она заявила, что хочет поговорить с Викторией. Короче, он повел ее к Виктории. Вот сучка! – от души выругалась Хэт.

Мариан положила руки на карты – покалеченную поверх здоровой.

– Любопытно. Должна признаться, я не уверена: то ли это искреннее, хотя и глупое, желание примириться с собой и со своим обидчиком, то ли искусно разыгранный спектакль с целью пробудить в нас жалость и выведать, где находится мистер Купер. И насколько на Розамонду влияют те, кто стоит у нее за спиной… – Она повернулась к Хэтэуэй. – Думаю, твоя осторожность оправданна. Остается только надеяться, что к тому времени, когда Стивен объявится, ответственные элементы в этом лагере победят. Так должно быть. Люди, которые бегают взад-вперед и выкрикивают лозунги, как правило, быстро выдыхаются. Кишка у них тонка для долгих дистанций. – Мариан взяла в руки карту, закрывая эту тему. – Еще разок, доктор Морган?

Утром к ним пришла Виктория. Вид у нее был усталый и несчастный.

– Розамонда Колби решила выдвинуть обвинение против Стивена Купера, – сказала она вместо приветствия.

Хэт, стоявшая к ней спиной и фильтровавшая химикаты, процедила:

– Сучка!

– Она предоставила нам всю необходимую информацию, и мы начали его искать. Поскольку объявлено официальное расследование, будьте готовы показать под присягой и при свидетелях, что вы действительно не знаете, где он. – Виктория помолчала немного и спросила: – Что скажешь, Хэтэуэй?

– Запросто! – не поворачиваясь, заявила Хэт. – Да я хоть на голову встану голышом и пропою американский гимн, если хотите.

– Должна ли я предупредить тебя об ответственности за дачу ложных показаний? – терпеливо проговорила Виктория.

– Надеюсь, это сделает законный адвокат Хэт, – ответил Морган.

Виктория смерила молодого ученого взглядом.

– Я не забыла о вашем требовании. И я не меньше вашего хочу защитить Хэт. В лагере бушуют страсти. Грядет первый судебный процесс в рамках нашей зарождающейся юридической системы. Но, к сожалению, поскольку преступление было совершено на Земле и все улики и архивные записи находятся там, очень многое будет зависеть от аргументов.

– Обе мисс Колби, без сомнения, это прекрасно осознают, – сказал Морган. – К нам вчера приходила младшая сестра и выразила желание поговорить с Купером.

– Она хочет “понять”! – саркастически заметила Хэт, повернувшись к Виктории.

Виктория задумалась, подыскивая слова.

– Подобное желание не так уж необычно для жертвы насилия. Я попрошу адвоката мисс Колби объяснить ей, что, если она не будет соблюдать установленную законом процедуру, она рискует восстановить судей против себя и они не смогут вынести справедливый приговор. Вопрос сейчас не только в том, признают Стивена Купера виновным или нет. Это будет суд над всем нашим обществом.

– Самые вопиющие судебные ошибки совершались тогда, когда правосудие оказывалось под влиянием политики, авантюризма или предубеждений, – заметила Мариан.

– Я понимаю, – сухо проговорила Виктория. – Я…

– Виктория! – На пороге появилась девочка-подросток, одна из гонцов Доминика. – Вы могли бы прийти? Дело срочное. И вам, Софи, тоже не помешало бы… Доминик говорит, вы с ними знакомы.

– А в чем дело?

– Женщины. Они не пускают скаутов в свою пещеру. Стоило им выйти из лабиринтов массива, как до них донеслись крики и пение. У входа в женский туннель толпились более дюжины скаутов в зеленых рубашках, трое военных из спецотряда, Арпад, Доминик и несколько других членов комитета. Перед ними стояли женщины – человек сорок, если не больше. Они стояли рядами, держась за руки и закрывая вход в туннель, раскачивались в такт мелодии и пели: “Мы не сдвинемся с места! Не сдвинемся с места”. Их почти радостное пение казалось контрастным аккомпанементом голосу Мэгги, которая сердито кричала:

– Мы не позволим вам сюда войти! Вы – волки, которые гонятся за отбившимся от стаи волком! Вам придется поверить нам на слово, что этого человека у нас нет!

Несколько женщин сновали между рядами, дергали своих товарок за руки и яростно спорили. То одна, то другая из поющих ненадолго прекращали петь, отвечая на аргументы несогласных, но их соседки тут же смыкали ряды и продолжали раскачиваться в такт. Люди в лагере побросали работу и, привлеченные необычным зрелищем, начали стягиваться ко входу в женскую пещеру.

Увидев Викторию и Софи, Арпад облегченно вздохнул. “Ну да, мы же разумные женщины”, – с долей цинизма подумала Софи.

Мэгги испепелила их взглядом, в то время как Ханна, к удивлению Софи, улыбнулась горькой улыбкой. Рядом с ними стояли две бывшие сотрудницы полиции, Астарта и Лилиан, а также крепко сбитая чернокожая женщина, которую Софи раньше не видела. Чернокожая с жаром сказала:

– Вы не имеете законного права настаивать на проведении обыска в нашей пещере!

– Ваше заявление о том, что это ваша частная собственность, противоречит Монреальскому соглашению, – возразил ей мужчина среднего возраста. – Там как раз подчеркивается, что ни национальные сообщества, ни иные группы или индивидуумы не имеют права присваивать себе какую-либо часть корабля.

– Мы ваше драгоценное соглашение не подписывали, ясно? – заявила Мэгги с усилившимся от волнения акцентом. – Без приглашения в наш дом никто не войдет! А вы от нас приглашения дождетесь, когда рак на горе свистнет. Вы что, правда думаете, что мы будем сидеть, как гусыни, и позволим вам расхаживать по нашей пещере?

– Нет, но мы надеялись, что вы проявите благоразумие и поможете нам поймать опасного преступника.

– Против Стивена Купера выдвинуты обвинения, но его не судили и не приговаривали, Лоренс, – сказала Виктория. – Вы прекрасно знаете, что человек считается невиновным, пока суд не докажет обратное. Мы хотим, чтобы он предстал перед законным и справедливым судом. Меня зовут Виктория Монсеррат, – добавила она, обращаясь к чернокожей. – Я специалист по международному праву.

– Аманда Самнер, – представилась женщина, энергично тряхнув руку Виктории. – Общественный защитник из Филадельфии. Если ваш мистер Купер нуждается в адвокате, он может рассчитывать на меня. Насколько я понимаю, вы принимали участие в составлении Монреальского соглашения. В этом документе есть несколько очень серьезных упущений, особенно по части прав личности. Я предлагаю вам прекратить поиски – и не только в нашей пещере, но и в остальных тоже, – пока мы не решим эту проблему.

Одна из несогласных вышла вперед – строгая на вид женщина лет тридцати. Софи знала, что ее зовут Хелен и что она взяла с собой дочь.

– Они всего лишь хотят убедиться, что мы не прячем беглеца. Откуда им знать: а вдруг он взял в заложники кого-нибудь из наших детей и вынуждает нас покрывать его?

– Ты просто насмотрелась всякой голливудской дряни, – ввернула Мэгги.