/ Language: Русский / Genre:love_history / Series: Стрела амура

Неблагоразумная леди

Элинор Смит

Молодая романистка Пруденс знакомится с известным поэтом и путешественником лордом Даммлером. Он не признает женщин-писательниц, но, прочитав книги Пруденс, изменяет свое мнение и, восхищаясь самими произведениями, начинает восхищаться и их очаровательным автором…

Элинор Смит

Неблагоразумная леди

Глава 1

В семействе Маллоу частенько шутили, что, назвав дочь Пруденс-Благоразумной, попали в самую точку.

— Ты маленькое благоразумное создание, — бывало, говаривал отец, когда она возвращалась из лавки с мотком шерсти, чтобы связать себе теплый свитер на зиму.

— Ах, до чего же верно мы тебя назвали Пруденс, — со смехом вторила мать, когда дочка отказывалась ехать на пикник, потому что на небе собирались тучи.

— А это моя маленькая благоразумная Пруденс, — так обычно представлял дочь отец.

Такого рода шутки укрепляли мнение, что слово «Пруденс», которое само по себе означает «благоразумие», о чем можно узнать в словаре, было создано специально для мисс Маллоу.

Увы, эта хваленая добродетель не была семейным свойством и не распространялась на родителей. Отец вечно испытывал нехватку средств и был начисто лишен хозяйской сметки, а потому имение пришлось заложить, а мать — и это было прискорбной недальновидностью — не удосужилась родить наследника мужеского пола, дабы спасти остатки былой роскоши после кончины супруга. В результате все перешло к родственнику, а недальновидная вдова в сорок четыре года оказалась у разбитого корыта с дочкой на выданье и с доходом в двести фунтов в год — вот и вся назначенная вдовья часть. Ясное дело, на такие скудные доходы не проживешь, и ей поневоле пришлось бы тратить основной капитал, чтобы не влачить жалкое существование. Но если мать не понимала, что сулит им будущее, то Пруденс смотрела на это дело вполне реалистично. Поэтому, когда мистер Элмтри, вдовый мамин брат, предложил им крышу над головой, они не заставили себя долго упрашивать.

Впрочем, мать предвидела уйму неприятных последствий такого гостеприимства, в чем, надо сказать, не ошиблась. По ее словам, брат был изрядным чудаком, занудой и скаредой, и это оказалось не преувеличением. Предоставив им кров и пищу, он ожидал, что они взвалят на свои плечи роли экономок, хозяек, кухарок, что каждая проявит себя как и швец и жнец, что обе станут свидетельницами его щедрот и, самое ужасное, его горячими почитательницами. Кларенс был художником, не очень даровитым, но весьма плодовитым. Он писал портреты мало кому известных в свете персон и сверх того каждую весну делал по три пейзажа Ричмонд-парка. Денег за свои труды Кларенс не брал, будучи джентльменом, да и никто ему их не предлагал, но к своей работе относился весьма серьезно. По десятку раз на дню он заставлял сестру и племянницу восхищаться его пастельными картинками, выискивая в них характер, мастерство, чувство и прочие достоинства, которых начисто не было.

Обеим леди Маллоу вменялось в обязанность выступать в роли дуэний в тех случаях, когда Кларенс писал портреты дам. Он был глубоко уверен, что все вокруг строят козни, дабы уловить в силки его самого и его две тысячи фунтов годового дохода. И если модель была в возрасте от семи до семидесяти, настаивал, чтобы либо сестра, либо племянница непременно присутствовали во время сеанса. Можно только гадать, не это ли было главным мотивом его великодушного приглашения родственницам поселиться у него на Гросвенор-сквер. Сверх того от них требовалось постоянно расхваливать его мастерство, в чем, надо сказать, он им немало помогал.

— Здесь я кладу мазок охры, чтобы дать тень под носом, — пояснял он. — Вы где-нибудь видели подобное? — А поскольку ни мать, ни дочь в живописи не разбирались, им ничего не оставалось, как согласно кивать. — Осмелюсь утверждать, что это полностью мое открытие. Что-то не слышал, чтобы Лоуренс или там кто другой делали так же. Уж Ромней, во всяком случае, ничего подобного не умеет. У него все физиономии розовые. Никакого выражения. Лица совершенно невыразительные. А как я наложил тень на глаза, видели? Этому я научился у Леонардо. Не буду хвастать попусту, это не мое изобретение. Такие глаза у Моны Лизы.

Пруденс с недоумением вглядывалась в два агата на плоском розовом овале и нехотя поддакивала.

— Ах, как мило! Совсем как у Моны Лизы.

— Ну, не совсем, конечно, — возражал Кларенс, оставляя надежду, что все же он не до конца лишен скромности; однако тут же продолжал, ничтоже сумняшеся: — Мне кажется, что я немного обошел да Винчи. Не заметили, он не прописал ресницы. У меня есть хорошая гравюра Моны Лизы в мастерской. Посмотрите и увидите: про ресницы он забыл. Уж не знаю, как с ним такое приключилось. И на старуху бывает проруха. Я читал где-то, что он три года писал свою Джоконду, а вот ресницы у него из головы выскочили. Я же наведу длинные ресницы на портрете миссис Херинг, и для этого мне не понадобятся три года. Мне за глаза хватает трех дней. Работай я пять дней в неделю, чего не могу себе позволить, я делал бы по восемьдесят семь таких портретов в год. Не вижу, чтобы Лоуренс выдавал восемьдесят семь таких портретов в год.

— Таких, конечно, нет, — выдавила из себя Пруденс, за что получила одобрительную улыбку и снисходительный кивок дяди.

— Нет, пару приемов Лоуренс мог бы взять у меня, но он безнадежно испорчен вниманием публики. Эта его выставка в Сомерсет-Хаус плачевна. Я краснел за бедного парня. Подумать только, как все в один голос нахваливают его за портретное сходство. Леди Кассел он нарисовал бородавку на носу. Да может ли человек, считающий себя художником, выписывать подобное! Но он напрочь лишен тонкости. Красивый портрет у него выходит, только если ему позирует красавица.

В чем, в чем, а в рисовании бородавок мистера Элмтри обвинить никто не мог. Да что бородавки — ни морщинки, ни седого волоска на его портретах отыскать было невозможно. Он на свой манер подслащивал пилюлю своим моделям. Кто бы ни позировал ему, даже будь у портретируемого дряблое, все в старческих пятнах и морщинах лицо, из-под кисти мистера Элмтри оно выходило гладким и розовым. Если, паче чаяния, у позирующего лицо было узкое или вытянутое, он его округлял или ужимал, а если у оригинала в возрасте за шестьдесят явно пробивалась седина, на картине его модная прическа отливала голубоватым или пурпурным оттенком. У мистера Элмтри был подлинный талант по части исправления формы носа, увеличения глаз, а уж что касается зубов, тут он мог переплюнуть любого дантиста: уж если он разрешал модели улыбнуться, зубы у нее вызывали зависть своей ослепительной белизной. Как правило, модель он писал в ракурсе Моны Лизы и с тем же выражением лица.

После десятка сеансов Пруденс все это изрядно надоело, и она стала приносить книгу, чтобы украдкой читать.

— А ты, я вижу, благоразумна под стать своему имени, — с усмешкой бросил Кларенс, заметив ее шалости. — Ни минуты без дела, так надо понимать? Только, боюсь, ты попусту портишь глаза над этими плевыми романчиками. Сегодня все юные леди упиваются этим чтивом. Я так ничего не читаю. В книжках нет никакого толку. Пустая трата времени. Не лучше ли смотреть, как я накладываю немного желтого на розовое, чтобы дать оранжевый тон игривым ленточкам миссис Херинг? Я все время думаю, как это Тициан добивался такого оранжевого тона? Да Винчи, так тот понятия не имел об оранжевых тонах. Синее и белое, тут он мастер, но об оранжевом знать не знал…

Чтение, ежеминутно прерываемое требованиями воздать должное успешному продвижению портрета, оказалось делом сложным, и Пруденс попробовала вместо этого писать письма. Она полагала, что это несколько сдержит словоизвержения дяди, но тот тут же заметил, что коль скоро она так любит скрести пером по бумаге, то не лучше ли не тратить попусту время на письма, а иметь за это достойное вознаграждение. Вознаграждение в виде ответа на письмо он в расчет не принимал.

— Если ты так любишь писать, я могу переговорить с моим приятелем мистером Халкомбом. Он как раз по литературной части. Отличный человек, пишет историю Суссекса, никто ее прочесть не может. Он говорил, что ему нужен переписчик. На ловца и зверь бежит. Будет тебе что писать, еще и на булавки заработаешь. Сразу двух зайцев убьешь. В твоем положении без гроша в кармане есть о чем подумать. Не вечно же о тебе дяде заботиться.

Работа не очень привлекала Пруденс, но перспектива заработка показалась соблазнительной, и она согласилась. Как выяснилось, мистер Халкомб удосужился написать всего три главы по десять страничек каждая, и она осилила их за три дня. Однако начало было положено, и мистер Халкомб обещал поговорить со своим издателем на предмет переписки рукописей других авторов. Вскоре Пруденс была полностью загружена работой, что ей понравилось, особенно когда попадались романы. Ее живо интересовали судьбы героинь, попадавших, казалось бы, в безнадежные ситуации. Она читала и переписывала с большим интересом, живо интересуясь развитием сюжетов.

А потом Пруденс принялась выдумывать собственные персонажи и проводить их через различные перипетии. Однажды она закончила свои занятия раньше обычного и сидела в студии делая вид, что пишет, как всегда, для заработка, что в глазах дяди должно было выглядеть занятием похвальным, на самом же деле принялась писать собственное произведение. С этого момента всякий раз, когда заказная работа ей надоедала, она писала собственное сочинение.

На сороковом портрете оно было закончено, переписано прекрасным каллиграфическим почерком и отдано на суд мистеру Марри. Пруденс встречалась с издателем, когда отдавала ему переписанные рукописи или брала очередные заказы, и у него сложилось самое благоприятное о ней впечатление. Поэтому, когда она со смущенным видом вручила ему свои опус, он прочитал его без всякой предвзятости. Произведение Пруденс было совсем не в духе модных романов: тогда господствовал романтический стиль В. Скотта1. (1 Скотт Вальтер (1771–1832) — английский писатель.) У Пруденс не было вождей кланов, рыцарских поединков и даже привычной любовной линии, но налицо были живые разговорные интонации, услышанные и переплавленные в письменную форму человеком с чутким ухом и живым умом. И Марри решил рискнуть выпустить книгу небольшим тиражом с не очень дорогой рекламой, рассчитывая на некоторую прибыль в недалеком будущем.

На широкий круг почитателей, вроде тех, какие были тогда у мисс Верней или Скотта, а уж тем более у любимца читающей публики лорда Даммлера, Марри не надеялся и, надо сказать, в своем суждении не ошибся. Книга мисс Маллоу продавалась поначалу со скрипом, но все же продавалась. А когда на следующий год вышел ее второй роман и пошел успешнее, Марри переиздал первую книгу. Ко дню своего двадцатичетырехлетия Пруденс опубликовала третий роман и почувствовала себя уверенно. Она нашла свое место под солнцем. К сожалению, под кровлей дядюшки Кларенса. Доходы за книги были, разумеется, более чем скромные и не позволяли надеяться на перемену в судьбе девушки, однако, если ее общественное положение и заставляло желать лучшего, а частная жизнь отличалась монотонностью, работа компенсировала все недостатки. Словом, Пруденс могла только радоваться такому повороту судьбы, да и дядюшка Кларенс стал относиться к многообещающей писательнице гораздо лучше, чем к нахлебнице.

Если ее и посещали по ночам сомнения, то Пруденс их легко рассеивала своим благоразумием. Она, дескать, уже не юная девочка, не богатая, не красавица и не замужем. Что ж, видно, на роду у нее написано быть старой девой. На нет и суда нет. С этим можно смириться. Надежды встретить достойного молодого человека и выйти за него замуж, которыми поначалу, приехав в Лондон, она себя тешила, постепенно угасали, а за четыре года от них и вовсе следа не осталось, или так, во всяком случае, она думала. На следующее утро после дня рождения Пруденс закрутила черные локоны и впервые в жизни натянула чепчик. Чепец был прелестный — с голубыми ленточками в тон глазам, но чепец есть чепец, он служил знаком того, что отныне и до конца дней на этом пиру жизни ей отведена незавидная роль синего чулка.

— О, Пру! — всплеснула руками мама, увидев дочь в новом обличье, — ты еще так молода! Ну, скажи ты ей, Кларенс, что все это глупости.

Кларенс и сам хотел сказать нечто подобное, тем паче что племянница поступила по-своему, не спросив у него совета, но его непробиваемый эгоизм восторжествовал и на этот раз. Мысль иметь в доме писательницу тешила его самолюбие. К тому же родственницы вернули его дому уют, нарушенный смертью жены. Не менее соблазнительно было всегда иметь под рукой модели для портретов и поклонниц его таланта. А слышать вопросы о том, что происходит в мире, когда он возвращается с прогулки? А восторги по поводу его обновок, не говоря уже о ловких ручках, всегда готовых перешить на них, если нужно, пуговицы. Да и кто, наконец, откажется от такой замечательной хозяйки, как его сестрица Уилма, способная из выдаваемых им скромных средств вести дом? Нет, все это дорогого стоило.

— Что ты говоришь, — весело возразил он. — Наша Пруденс знает, что делает. Недаром ее назвали Пруденс-Благоразумная. Одной быть лучше. Зачем ей какой-то глупый муж, который свяжет ее по рукам и ногам?

«Это уж точно, — заметила про себя Пруденс. — Мне и тебя за глаза хватает».

— К тому же он наложит лапу на ее заработки, — продолжил дядя. — Нет, не говори, она знает, что делает, надев чепчик. А уж как в нем смотрится, прямо загляденье! Сегодйя, дорогая Пру, в одиннадцать должна прийти мисс Седжмаер. Не принести ли тебе твою работу в студию, чтобы побыть с нами? Она одна как перст, бедняжка, и готова положить глаз на любого мужчину. Эта дамочка спит и видит, как бы перебраться сюда со своими пожитками. Месяца два делает намеки, что приняла бы предложение. А я делаю вид, что ничего не понимаю. С такими, как она, это лучший способ. Но вот написать ее портрет я взялся. Руки у нее прелестные. Попрошу ее сложить их как Мона Лиза.

— Да ей всего двадцать четыре года, — напомнила миссис Маллоу.

— Чушь! Все тридцать с гаком. Она красит волосы. Они у нее совершенно седые.

— Да я о Пруденс говорю.

— А, о Пруденс? Ей точно двадцать четыре. Кто ж говорит. Нет ничего более вульгарного, чем дама в летах, охотящаяся на мужчин. Делает из себя посмешище. Разве не благоразумнее надеть чепец и думать забыть обо всех этих благоглупостях? Ну не благоразумна ли наша Благоразумница? — И Кларенс посмотрел на своих родственниц, ожидая восхищения его остроумием.

Уилма и Пруденс изобразили на лицах дежурные улыбки и принялись за яйца всмятку.

Глава 2

Единственно, что нового привнесло в жизнь мисс Маллоу облачение в чепец, так это то, что она стала думать о замужестве больше, чем раньше. Достойное решение отложить всякие планы о супружестве не мешало ей, как прежде, витать в облаках в дневное время, но теперь эти мечтания стали совсем неуправляемыми и далекими от всякой реальности. Она давала волю своему воображению, и в этих видениях ее преследовали набобы, чужеземные генералы, красавцы-моты, ученые и спортсмены. В один особенно ужасный день, когда струи дождя скатывались по стеклам студии Кларенса, наполненной запахами красок, ей даже приснилось, что она стала объектом поклонения самого лорда Даммлера. В своем лице он соединял всех ее воображаемых воздыхателей. Лорд — а точней маркиз — был интеллектуалом и поэтом, авантюристом, спортсменом и первым красавцем Англии.

Первой звездой он стал с выходом в свет год назад «Песен с чужбины». По вступлении во владение титулом со всеми его привилегиями и вотчиной, что случилось за два с половиной года до этого, первое, что он сделал, было не немедленное вступление в права владельца Лонгборн-абби, этой самой вотчиной, имением скончавшегося дяди, и не вхождение в палату пэров или, на худой конец, выгодная женитьба, нет, он взошел на борт первого же судна, отплывающего из Англии, и на целых три года пустился в кругосветное путешествие. Он побывал в землях, малознакомых европейцам, — в Греции, Турции, Египте, пересек бескрайние просторы России, оттуда добрался до Китая, из Китая на шхуне отплыл на Тихоокеанские острова. Вернулся он через Америку, пройдя и южную, и северную части континента, если верить его «Песням», и прибыл в Англию, пересекши Атлантический океан. Покинув родину неизвестным юным аристократом, Даммлер вернулся живой легендой. Первый сборник «Песен» ходил по рукам его друзей еще за полгода до его триумфального возвращения, так что, когда он ступил на берег туманного Альбиона, все сливки общества пришли его встречать.

В сущности, «Песни с чужбины» представляли собой новеллы, облеченные в стихотворную форму, — поэтическое изложение отдельных эпизодов из путешествия поэта. Героем «Песен» был человек по имени Эндрю Марвелмен, в котором читающая публика вскоре признала самого Аллана Даммлера. Такому отождествлению способствовало не только портретное, но и биографическое сходство — юный аристократ, на плечи которого внезапно легло бремя долга и богатство. Тайной, особо привлекавшей читателей, было внезапное бегство героя в момент разительной перемены в его судьбе, когда, казалось бы, у него не было никаких причин покидать родину. Хотя в «Песнях» об этом нигде прямо не говорилось, создавалось впечатление, что отъезд был связан с некоей дамой. Впрочем, знатных дам и женщин всех слоев и характеров, так же как всевозможных разбойников, интриг и опасностей, в книге хватало с лихвой. Гарем красавиц сменяли царицы и индийские княжны, по мере того как герой попадал в самые невероятные ситуации, путешествуя из одной экзотической страны в другую, претерпевая кораблекрушения, чудом спасаясь от гибели, преследуемый то тиграми, то мусульманами, то казаками, то индейцами. Однако самое главное и опасное приключение ожидало Даммлера на родине, когда он попал в объятия светского общества. Как сказал один остроумный аристократ, все мужчины Англии ревновали поэта, а все женщины были без ума от него, на что Даммлер не без скромности заметил, что это явное преувеличение и речь может идти лишь о тех мужчинах и женщинах, которые умеют читать.

Такой ореол экстравагантности в сочетании с высоким титулом и богатством делал Даммлера завидным женихом даже без славы путешественника и поэта, но именно поэзия и окружающие его личность слухи подготовили почву для его триумфального возвращения на родину и способствовали его исключительной популярности. В тот вечер, когда он впервые появился на балу у принцессы Ливен и поклонился хозяйке, в зале было слышно, как пролетает муха. Все глаза были устремлены на него, присутствующие затаив дыхание замерли в ожидании и старались не упустить ни одного его слова, ни одного движения.

Даммлер был высокого роста, спортивного сложения, широкоплечий, поджарый. Действительно человек, закаленный постоянными лишениями. Любовные приключения и суровые Испытания наложили на его лицо некоторую печать пресыщенности, что в сочетании с продубленной солнцем и ветрами кожей, к счастью, не позволяло назвать его красавчиком. Лишь к одному общество не могло подготовиться, и это был настоящий шок: левый глаз Даммлера закрывала черная повязка, что, однако, по всеобщему мнению, скорее усиливало, а не умаляло его чары. Словом, все были сражены наповал. Сразу же нашлось немало подражателей его манере одеваться, растягивать слова, пожимать плечами и взмахивать руками, хотя, надо воздать им должное, никто все же не рискнул надеть черную повязку на здоровый глаз или покалечить один из них, дабы носить ее с полным правом. В этом он оказался неподражаемым. Принцесса сразу спросила его о повязке.

— Когда я в каноэ спасался бегством от индейцев, мадам, индейская стрела задела глаз, — улыбнувшись, ответил Даммлер. — Увы, я не спас девушку, ради которой бежал, но спас глаз. Через пару месяцев повязку можно будет снять.

— Ради бога, не торопитесь с этим, — посоветовала принцесса. — Позвольте нам привыкнуть к одному столь опасному глазу, прежде чем встретиться с двумя.

— Вы очень любезны, принцесса, но подумать только, двумя глазами я лицезрел бы вас в два раза лучше! — При этом он окинул принцессу восхищенным взглядом.

— А вы за словом в карман не лезете, с вами надо держать ухо востро, милорд, — со смехом бросила принцесса, совершенно им очарованная.

— Вы абсолютно правы, только никому не говорите, не то всех дам распугаете, — также смеясь, ответил он и тут же был окружен хороводом светских красавиц.

Подобного ажиотажа свет не видывал с того дня, когда принц Уэльский принимал в Карлтон-Хаус короля Франции Людовика. Началось столпотворение, грозившее перейти в настоящую давку. Хозяйке пришлось спешно спасать гостя в частных апартаментах и запереть двери, чтобы он не лишился своих кудрей и не остался в чем мать родила под напором возбужденных поклонниц, готовых растерзать его на куски от необузданного желания приобщиться к кумиру.

— Я-то полагал, что вернулся в цивилизованную страну, — сказал Даммлер принцессе, что она тут же передала ожидающей публике, — а оказывается, попал к дикарям. Надо было предупредить меня, принцесса, я бы захватил мои пистолеты.

Свет, разумеется, более всего интересовался матримониальной проблемой: кому выпадет счастье стать пассией поэта, а сам Даммлер только подливал масла в огонь, появляясь то с одной какой-нибудь знатной наследницей, то с другой. Слухи, впрочем ничем не подтверждаемые, приписывали ему тайную связь с некоей замужней дамой или вдовушкой. Только какая женщина, нашедшая место в сердце такого льва, могла бы сохранить эту тайну? Она известила бы о ней со всех крыш. Кое-кто из представительниц слабого пола хвастал тем, что стреножил его, но Даммлер в таких случаях лишь снисходительно улыбался в ответ на вопросы и говорил:

— Весьма возможно, правда, я не запомнил имя дамы, с которой был вчера вечером.

Вскоре, однако, всем стало ясно, что если его и привлекают красавицы, то вполне определенного сорта. Его часто видели в обществе роскошной блондинки предосудительного поведения. Цвет ее волос, представляющий нечто среднее между золотом и серебром, выглядел чудом алхимии, а фаэтон, на котором она появлялась в парке, везла под стать ее дивным локонам пара белоснежных кобыл из королевских конюшен Ганновера. Еще она была знаменита тем, что появлялась каждый раз в новом наряде с новыми бриллиантами.

«Песни с чужбины» были у всех на устах, красовались во всех витринах книжных лавок и на полках каждого приличного дома; слава Даммлера росла, и оставалось только дивиться, как может человек держаться на такой головокружительной высоте. Между тем сам он вел себя с веселой снисходительностью и терпимостью, хотя чувствовалось, что все это ему начинает изрядно надоедать и он явно старается появляться в свете как можно реже. Даммлер, чтобы передохнуть от бремени назойливой славы, принял приглашение лорда Малверна и его очаровательной молодой жены Констанц погостить в их поместье в Файнфилдзе. Даже ближайшие друзья графини Малверн не дерзали утверждать, что имя Констанц, что означает верность, постоянство, соответствует ее натуре. Похождения этой графини были широко известны. И все решили, что она надумала включить Даммлера в длинный список своих поклонников. Сама Констанц, естественно, не утруждала себя опровержениями таких сплетен.

Вскоре до Лондона стали доходить слухи о безудержных оргиях и всяких неприличиях, творящихся в поместье, о дуэли между Даммлером и Малверном из-за графини.

— Даммлер ни в какой связи с ней не состоит, — едко комментировала эти слухи принцесса Ливен. — Малверн готов убить всякого, кто не волочится за его женушкой.

Имя Даммлера в его отсутствие трепали еще больше, чем в бытность его в Лондоне. Когда же он вернулся в столицу, то привез с собой новую часть «Песен с чужбины», написанных еще во время путешествий, а теперь подготовленных к печати. В них описывался период возвращения на родину с заходом в Южную Америку, плавания на судне в компании юных послушниц и распущенной команды. «Песни» имели сногсшибательный успех. Мисс Маллоу, подобно всем образованным людям, у кого нашлась лишняя гинея, тоже выбралась в город, чтобы приобрести эту книжку, которую с удовольствием прочла.

Внимательно изучая стихи Даммлера, она лишний раз удивилась тому, что кто-то читает ее скучные романы с персонажами, занудными, как ее дядюшка Кларенс, которого она мимоходом превратила в леди, пишущую слабую музыку; та все время сравнивала свои опусы с произведениями Баха, и никак не меньше.

Пруденс и Даммлер жили и творили в одном городе, печатались у одного и того же издателя, и читатели у них были общие; однако их жизни двигались в параллельных плоскостях, не пересекаясь. Лорд Даммлер постоянно присутствовал в мыслях мисс Маллоу, но он знать не знал о ее существовании. Правда, как-то их общий издатель мистер Марри рассказал ему о ней.

— Вы не читали эти романы, Даммлер? — спросил он его однажды, показав на книги мисс Маллоу, оказавшиеся на его столе.

— Я не читаю романов, — ответил тот, — разве только Скотта. — И даже не взглянул на три голубеньких томика с золотым тиснением.

— Если уж говорить о Скотте, то это вам, конечно, не понравится. Здесь быт, тихая семейная жизнь, хотя и весьма колоритная. Кстати, Скотт отзывается о них с одобрением. Но ладно, пока вы здесь, хочу вас развлечь. На следующей неделе в отеле «Пултни» обед в честь Вордсворта1. (1 Вордсворт Уильям (1770–1850) — английский поэт-романтик, представитель «озерной школы».) Я бы хотел, чтобы лучшие мои авторы пришли и оказали ему честь своим присутствием. Придете?

— Нет.

— Господи, Даммлер, что вам стоит? Подумаешь, обед, а так ваше отсутствие бросится в глаза.

— Я уже обещал этот вечер моей тете, леди Мелвин.

— Но она же поймет.

— Думаю, Вордсворт тоже поймет, хотя, судя по тому, что он пишет, кое-кто может в этом сомневаться. Передайте ему мои лучшие пожелания.

— Зайдите после обеда, когда будет обмен речами.

Даммлер удивленно уставился на Марри здоровым глазом:

— Что вы говорите? Вынудить себя несколько часов сидеть на жестком стуле и выслушивать хвалебные речи в честь господина Вордсворта? Вы рехнулись, Джон. Просто спятили.

— Ну, так после выступлений. Приходите часов в десять. Просто повидать Вордсворта и поздороваться.

— Ну ладно. Так и быть. Если окажусь в той стороне.

Особое приглашение на то же событие мистер Марри послал и мисс Маллоу. Он знал, в каких невеселых условиях живет его автор, и хотел хоть как-то скрасить ее будни. Пруденс была вне себя от радости и пять дней до вечера суетилась, делая новый наряд и предвкушая, каких знаменитостей она там встретит. Это был ее первый выход в литературный мир, и она с нетерпением его ждала, надеясь познакомиться с другими писателями. Марри предупредил ее, что там обязательно будет Фанни Верней, и выразил надежду, что это знакомство окажется для Пруденс интересным. Мисс Верней была в то время первой женщиной-писательницей. Пруденс казалось, что она достигла высоты своей славы. Мысль о том, что в «Пултни» может приехать и лорд Даммлер, просто не приходила ей в голову.

Тот тоже не мог и подумать, что их встреча окажется для него важной. Марри познакомил их в тот самый момент, когда Даммлер уже убегал. Ни Марри, ни Вордсворт о его поспешном уходе особенно не печалились. Как только он появился в «Пултни», все внимание перешло к нему. Понадобилось шесть дюжих лакеев, чтобы пробить Вордсворту дорогу сквозь толпу поклонников и поклонниц, окруживших Даммлера. Они обменялись рукопожатиями и парой слов, не расслышанных во всеобщем шуме.

— А вот с кем, Даммлер, вам стоит познакомиться, — остановил Марри направившегося к выходу поэта. Пруденс как раз подвернулась под руку: она проскользнула сквозь толпу, чтобы взглянуть на знаменитость. — Мисс Маллоу, одна из моих авторов, подающих большие надежды.

— Очень рад познакомиться, — протянул в свойственной ему певучей манере Даммлер, отвесив Пруденс глубокий поклон и улыбнувшись ей, отчего та пару дней не могла сесть за работу.

Она чуть не забыла, поклониться в ответ и стояла взирая на поэта с благоговением, словно хотела навсегда сохранить в памяти каждую его черту. Она даже представить себе не могла, что подобное совершенство могло обитать в этом бренном мире.

Привыкший к подобной реакции представительниц женского пола, Даммлер вынужден был взять инициативу на себя и потому спросил:

— Что вы пишете, мисс Маллоу, романы или стихи?

— Стихи, — проговорила она, вовсе не желая ввести его в заблуждение, а просто потому, что не понимала, что отвечает.

— Надеюсь в ближайшее время ознакомиться с ними, — сказал он и поспешно откланялся.

После этой встречи мечтания Пруденс приобрели особый характер. Герой, которого она привыкла видеть на гравюрах, на картинках в журналах и витринах книжных лавок, обрел плоть и кровь, черты реального человека. В три часа утра, когда она лежала в постели без сна и живо вспоминала каждую мелочь знаменательного события, до нее вдруг дошло, что она ни слова не сказала в похвалу творчества Даммлера, не догадалась подарить ему свои книги, что надо было бы сделать, поскольку он сам выразил желание их прочитать. Она тут же встала, зажгла свечу и подписала ему свои книжки. Уголок первого томика немного погнулся, потому что как-то она уронила его на пол, но дефект был незаметным. Пруденс некоторое время раздумывала, что бы написать, и остановилась на достаточно формальной фразе: «Лорду Даммлеру от мисс Маллоу с наилучшими пожеланиями». Она держала в руках книгу, которая скоро будет в его руках. Слова и идеи, зародившиеся в ее мозгу, пройдут перед его глазами и войдут в его мозг. Это уже было настолько интимно, что об этом и помыслить было трудно. Пруденс так и заснула, размышляя о том, как он воспримет ее книгу. Проснулась она с головной болью и сразу отослала все три томика мистеру Марри с просьбой передать их лорду Даммлеру. На следующее утро, когда Даммлер пришел в издательскую контору к мистеру Марри, тот передал ему три книги мисс Маллоу.

— Ах, как мило с ее стороны! — с кривой улыбкой бросил Даммлер. — Вероятно, теперь ожидается, что я лично навещу ее и поблагодарю.

— Достаточно будет и записки.

— Не буду давать подобные авансы. Вы сами поблагодарите ее от моего имени, Марри.

Марри улыбнулся, уловки Даммлера не были для него новостью. А через полчаса Даммлер сидел в салоне леди Мелвин и выслушивал упреки за то, что так рано сбежал вчера вечером.

— В знак примирения я принес тебе кое-что, — сказал он, передавая ей томики мисс Маллоу. — Это автор Марри, которой он протежирует. Спасибо ему, что предупредил меня.

— Мисс Маллоу, — прочитала леди Мелвин на обложке. — Не слышала о такой. Она хорошенькая?

— Отнюдь.

— Какая она из себя?

— Хоть убей, не помню. Но, думаю, если бы была хорошенькая, я запомнил бы. Ах да, вспомнил, на ней был чепец.

— А, старая дева!

Даммлер кивнул и начал перемывать чьи-то косточки.

Глава 3

— Ну и вид у тебя, Пруденс. Будто на воду возили, — игриво бросил Кларенс, что объяснялось ее вчерашним присутствием на съезде именитых гостей. А как вытянулась физиономия у позировавшего ему сэра Алфреда, когда Кларенс упомянул как бы между прочим, что его племянница вчера познакомилась с Даммлером и сказала, что он славный парень. Пруденс была его племянницей, когда делала успехи, и дочерью Уилмы, когда дела ее шли так себе. — Вот что значит таскаться по всяким светским компаниям. Так ты, значит, видела лорда Даммлера? Ты, стало быть, тоже чепчики в воздух бросала вместе со всеми девицами?

Пруденс кисло улыбнулась, но ничего не сказала.

— Наша благоразумная Пруденс слишком благоразумна для этого, — вставила заезженную шутку госпожа Маллоу.

— Вот что мне в голову пришло, Пру, — продолжал Кларенс, — раз уж ты стала такой знаменитой, что вращаешься в светском обществе, надо бы написать твой портрет.

— Куда еще, — заметила Пруденс, — вы и так уже три моих портрета написали.

— Не будь такой скромницей, Пру. Мне это — одно удовольствие. Сидя, в три четверти. Как Мона Лиза. А в руках — перо или на коленях — книга, чтобы подчеркнуть твое призвание. — В этом было что-то новое. Перо в руке — это просто откровение, а уж о книге и говорить нечего: такое введение символа в картину открывало перед Кларенсом новые горизонты. — Я вставлю сэру Алфреду цветок в петлицу, — добавил он, лучезарно улыбаясь, явно представив, какие возможности откроет ему этот ход. — Он же у нас известный мастер цветоводства. Выращивает цветы в ящичках. Это у него называется оранжерейное хозяйство. Вот так-так. Что-то не припомню, чтобы сэр Лоуренс делал что-нибудь подобное. Не удивлюсь, если он тут же возьмет это на вооружение, как только услышит о моем изобретении. Так что не вздумай говорить об этом с Лоуренсом, коль скоро пересечешься с ним, — предостерег он племянницу, видимо полагая, что отныне она только и будет проводить вечера в разных светских компаниях.

Пруденс в голову бы не пришло рассказывать что-нибудь подобное сэру Лоуренсу или кому другому, а вот сам Кларенс только об этом и говорил всякому встречному-поперечному. Миссис Херинг пришлось вернуть свой портрет, чтобы Кларенс прописал у нее в руках пышное перо, символ «ее высокопарных наперсниц», как выразился дядюшка. Мистер Элмтри загорелся желанием добавить символ и к портрету в три четверти мистера Арнприора, что сох у стены его мастерской, хотя никак не мог решиться нарисовать у него в руках рыбу, поскольку единственной страстью мистера Арнприора была рыбалка. День не прошел даром, так как Кларенс вспомнил о книге из библиотеки Пруденс. Он понял, что ему надо нарисовать обложку «Совершенного рыболова» Уолтона и как-то умудриться подвесить ее в воздухе около фигуры мистера Арнприора, учитывая, что ни стола, ни какой иной подставки в композиции не было. Фон дядюшка Кларенс по установленному обычаю выписывал широкой кистью в один плотный синий цвет, если модель была светловолосой, и желтый, когда портретируемые были преклонного возраста, с голубоватыми или седыми волосами.

Присутствие Пруденс во время сеанса с сэром Алфредом не требовалось, так что на ближайшие три дня она могла распоряжаться собой, как ей угодно. Молодая писательница была приятно удивлена, когда на следующий день после именитого обеда ей нанесла визит мисс Верней и пригласила ее назавтра покататься с нею в карете. Во время этой прогулки мисс Верней пригласила Пруденс заглянуть к ее «милой приятельнице» леди Мелвин — одному из столпов общества.

Представьте себе радость Пруденс, когда, войдя в салон леди Мелвин, она увидела на столике томик своего романа. Леди Мелвин оказалась высокой, красивой женщиной средних лет, острой на язык и неглупой. Пруденс нашла ее весьма интересной особой, хотя и не очень симпатичной.

— Так это вы мисс Маллоу? — проговорила леди Мелвин, пристально разглядывая Пруденс и найдя ее несколько старомодной. — Я думала, вы старше. В ваших, книгах такая проницательность. И вы остры на язык, дорогая. Мне это нравится. Все наши писательницы такие елейные. Я, конечно, не имею в виду вас, Фанни. Ради бога, не смотрите на меня так. Я не о вас и не о мадам де Сталь — это никак не ее случай, au contraire1. Все утро читала «Композицию», — кстати, странное название для романа, мисс Маллоу. Мало что говорящее, не находите?

1 Напротив (фp.). (Здесь и далее примеч. пер.)

— «Композиция» становится интереснее по мере чтения, — ответила Пруденс. — Вы, полагаю, одолели только первую часть?

— Так оно и есть. Я читаю медленно, но мне книга очень нравится. — Леди Мелвин взяла книжку со столика, чтобы продемонстрировать, как далеко она продвинулась в чтении. — Я дошла до того места, где у племянницы голова идет кругом от вечного музицирования тетушки.

Пруденс заметила помятый краешек обложки, совсем как на том экземпляре, который она подарила Даммлеру. Поэтому из любопытства открыла книжку и с удивлением обнаружила на форзаце собственноручную дарственную надпись. Леди Мелвин, заметив ее удивление, объяснила:

— Мне ее вчера дал почитать Даммлер. Эту книгу он особенно рекомендовал.

— Не может быть, — проговорила Пруденс. — Так она ему понравилась? — Разумеется, ей было ясно, что он и не думал ее читать. Ведь она только вчера отослала книги Марри. Это было как пощечина.

— Не сомневаюсь.

— Странно. Он читает как машина? Вечером в понедельник он об этой книге даже не знал, а Марри я отослала ее во вторник, то есть в тот же день он дал ее вам.

— Кота в мешке не утаишь, — рассмеялась леди Мелвин. — Рано или поздно все всплывет. Вообще-то Даммлер романов не читает. Философия, история, всякие серьезные вещи — дело другое. А романы — дамское чтиво.

— Судя по его стихам, о его тяге к философии, истории и другим серьезным вещам говорить трудно, — проронила Пруденс, с трудом скрывая разочарование. — Если уж на то пошло, его «Песни с чужбины» — самый фантастический роман в стихах. В моем, по крайней мере, все правдоподобно.

Леди Мелвин была восхищена. Ей и без того хотелось как-нибудь уколоть Даммлера, а тут Пруденс протянула ей шпильку.

— Так вам его опусы не нравятся?

На самом деле Пруденс была в восторге от «Песен» Даммлера со всеми их невероятными и захватывающими приключениями, но вся их прелесть, конечно, заключалась в герое и знании того, кто за ним стоит.

— Да нет, нравятся, — уклончиво ответила она, — там все так романтично.

— Наповал убили! Вот уж воистину похвала хуже хулы! — восхищенно воскликнула леди Мелвин, стараясь всячески подхлестнуть Пруденс на дальнейшие высказывания. — И что вам больше всего показалось неправдоподобным?

— А вам кажется правдоподобным, что он единолично спасает трех девиц от банды охотников за скальпами и в тот же вечер как ни в чем не бывало присутствует на балу в крупном городе и заводит интрижку с супругой губернатора?

— Но эта история с индейцами — чистейшая правда. Он как раз тогда чуть глаза не лишился, — возразила леди Мелвин.

— Готова поверить, что и на балу он побывал, и даже что у него был роман с губернаторшей, только, согласитесь, не слишком ли много приключений за один день?

Фанни Верней с присущим ей тактом не стала критиковать известного писателя.

— Здесь все дело в законах повествования, мисс Маллоу. Разумеется, события не совершаются вот так, одно за другим, но, чтобы держать нас в напряжении, Даммлер ведет нас от приключения к приключению, не останавливаясь на скучных подробностях путешествия. Кстати, а вы над чем собираетесь работать в ближайшее время?

— Мой следующий сюжет — в Риме, — кратко ответила Пруденс. — А коль скоро у Даммлера сцена — весь мир, я непременно запущу мою героиню в космос, где для пущей увлекательности она встретится со всевозможными инопланетными существами; это сейчас модно. Ей предстоит с утра пораньше отправиться из Плимута на воздушном шаре, приземлиться, вернее, прилуниться и сразиться на Луне с двадцатью тысячью невероятных существ, к обеду освободить из темницы заложников, успеть проникнуть в тайны долголетия и вернуться к вечернему чаю у принца Уэльского. Я не намерена тянуть кота за хвост.

Леди Мелвин прыснула от смеха, а Фанни Верней, нахмурившись, проговорила:

— Странные шутки, мисс Маллоу. — Она решила свернуть разговор, пока не поздно, и увести свою неуправляемую знакомую.

Вскоре они покинули гостиную леди Мелвин, и Пруденс поняла, что писательница не на шутку рассердилась. О следующих прогулках больше не было речи.

В тот же вечер Пруденс перечитала «Песни с чужбины» и в каждой строчке нашла чудовищные неувязки. Все повествование было нелепым от начала и до конца, каждое приключение доводилось до абсурда. На всю эту бесконечную череду фантасмагорических событий, по сюжету укладывающихся в два года, не хватило бы двух жизней. Читая, Пруденс не могла сдержать восхищенную улыбку.

На следующий день она приступила к новой книге, забыв о грезах. С дядюшкой Кларенсом, однако, было несколько сложнее; он загорелся желанием написать ее очередной портрет, так что три следующих дня ей пришлось высиживать в его мастерской с книгой на коленях и загадочной как у Моны Лизы, улыбкой на устах. Какое уж тут писание! Впрочем, Пруденс сумела использовать это время не без пользы, обдумывая сюжет и персонажей. В промежутках между поддакиванием дядюшке, уверяющему, что он, несомненно, заткнул всех за пояс, дерзнув ввести в портрет книжку, — причем не какую-нибудь, а ее, Пруденс (название книги четко прочитывалось на портрете), — она окончательно обдумала образ героини и дала ей имя Пейшнс-Терпение.

— Да Винчи, — менторским тоном говорил между тем дядюшка Кларенс, — ни за что не выписал бы с такой четкостью название книги. Куда там! Он и про ресницы-то запамятовал. А у меня, посмотри, готический шрифт, совсем как на обложке твоего романа.

Наконец портрет был закончен и приставлен для просыхания к стене рядом с миссис Херинг с ее пером и сэром Алфредом — с цветком. Отличить Пруденс не составляло труда. Она была в чепце.

Следующей жертвой дядюшки Кларенса был восьмилетний мальчик, так что Пруденс освободилась от роли дуэньи. Она сидела в кабинете, предоставленном ей дядюшкой на следующий день по выходе ее первой книги. Успех для дядюшки Кларенса был все. После того как Пруденс познакомилась с Даммлером, он заговорил о том, что в кабинете племянницы надо сделать книжные полки для ее книг. В данный же момент единственным атрибутом, позволявшим назвать отведенную ей комнату кабинетом, был письменный стол с письменными принадлежностями.

Каково же было удивление Пруденс, когда в дверь кабинета просунулась служанка и сообщила, что к ней пожаловали гости.

— Мистер Марри и джентльмен, — многозначительно пояснила Роза. — На глазу у него черная повязка, мисс. А уж какой красавчик! Уж не тот ли это самый поэт?

Судя по описаниям, Роза была недалека от истины, и Пруденс почувствовала, как у нее затряслись поджилки. Он пришел лично поблагодарить ее за книгу!

Увы, Пруденс льстила себе. Приход поэта (а с Марри действительно явился Даммлер) объяснялся гораздо прозаичнее. Он наткнулся на издателя в центре города, хотел поболтать с ним, а когда Марри сказал, что ему надо на минутку забежать к мисс Маллоу, увязался за ним. Даммлер даже не понял, о ком идет речь, пока Марри не объяснил. Но Даммлер был человек воспитанный, и, когда Пруденс на подгибающихся коленях вышла к гостям в гостиную, он мило заговорил с ней и поблагодарил за подаренные книги. Пруденс была очарована его величием. Разумеется, и намека не последовало на предмет того, как он обошелся с ее подарком. Она вообще почти не произнесла ни слова, решив про себя, что он сочтет ее глупышкой.

Мистер Марри дал ей подписать кое-какие бумаги, что она и сделала, почти не видя собственной подписи, не говоря уже о подписываемом тексте.

— Мисс Маллоу человек доверчивый, Джон, — пошутил Даммлер, видя, как она не глядя подписывает документ, на что Марри тоже произнес что-то шутливое; однако она оба замечания оставила без ответа, поскольку просто их не услышала.

Одна мысль не давала ей покоя. Она не похвалила Даммлера. И попыталась исправить положение.

— Я прочла все ваши поэмы от корки до корки, — с трудом выдавила Пруденс. — И они мне страшно понравились.

— Благодарю, мэм, — отозвался Даммлер, а так как за этим ничего не последовало, из чистой вежливости вставил: — Я тоже прочитал вашу книгу, и она мне очень понравилась. Мы, писатели, должны горой стоять друг за друга и хвалить друг друга, правда ведь?

— Разумеется, — согласилась она, а про себя подумала, что он говорит неправду. Но как красиво ее говорит!

Пруденс понимала, что этот визит — прекрасный шанс произвести на него хорошее впечатление, а она его упускает. Но как ни пыталась, ей не удалось выдавить из себя что-нибудь приличествующее обстоятельствам. Уж если не везет, так не везет.

Услышав от служанки, кто к ним нагрянул, в салон, запыхавшись, вбежал дядюшка Кларенс. В руке у него была белая тряпка, которой он стирал краску с рук.

— Лорд Даммлер, какая честь! — дрожащим от восторга голосом пропел он, не дожидаясь, когда их представят друг другу. — Племянница столько о вас говорила. — Он схватил Даммлера за руку и горячо ее пожал.

— Это мой дядя, мистер Элмтри, — в отчаянии проговорила Пруденс, и это были ее последние слова, потому что больше она не смогла вставить ни полслова до самого ухода гостей.

Дядюшка до небес превозносил творения Даммлера, которых не читал. Шекспир, Милтон — что все они по сравнению с ним? С лорда Даммлера он перескочил на произведения племянницы. Их он тоже не читал, но назвал единственными произведениями, которые могут стоять рядом с гением Даммлера.

— Я скуп на похвалы, — добавил он с серьезным видом. — Вообще-то я о книгах редко отзываюсь. Да и читаю в год по чайной ложке. Но такие книги, как те, что пишете вы оба, эти книги читать — одно удовольствие. Да, да, «Песни с чужбины» я прочту от корки до корки. Перечитаю, я хотел сказать, — поспешно поправился он, заметив, как у лорда Даммлера отвисла челюсть.

Поэт легким кивком дал понять Марри, что им пора откланяться. Пруденс от всего происходящего готова была сквозь землю провалиться и потому даже не попыталась удержать их.

— А стаканчик вина? — бодро воскликнул дядюшка Кларенс. — Окажите мне честь, выпейте стаканчик вина перед уходом. — Не оставляя пути к отступлению, он дернул сонетку и велел служанке принести вина.

Воспользовавшись моментом, Кларенс сел на своего любимого конька.

— Вы интересуетесь искусством, ваше сиятельство? — обратился он к Даммлеру.

— Очень даже, — живо отозвался тот, надеясь, что если в литературе дядюшка Кларенс оказался профаном, то, может, в изящных искусствах разбирается и им будет о чем поговорить. — Я видел прекрасные вещи в Греции.

— Ах, эта Греция, она вся набита мраморными обломками! — бросил Кларенс, одним словом перечеркивая все классическое наследие.

Даммлер пристально посмотрел на него, и на лице у него появилась улыбка.

— Вы полагаете? — переспросил он своим певучим голосом.

— Битый мрамор, и только. Сами, наверное, видели эту каменоломню, что умудрился вывезти лорд Элгин. Курам на смех. Этот человек, должно быть, немного повредился в уме от старости. Я не об этом. Когда я говорю об искусстве, первым делом я имею в виду живопись.

— Ах, живопись! Я несколько лет провел в Италии. Что говорить, Рим, конечно, стоит посмотреть. Да и Флоренцию…

Но дядюшку Кларенса ничем нельзя было пронять.

— А с Моной Лизой вы знакомы?

— Да, — ответил Даммлер, у которого все еще теплилась надежда, что сейчас он услышит некие эзотерические тайны или предания о прославленной картине.

— Она принадлежит кисти Леонардо да Винчи, — с видом человека, сделавшего великое открытие, сообщил дядюшка Кларенс.

На лице Даммлера снова появилась улыбка, а в глазах сверкнули огоньки.

— Я слыхивал об этом, — кивнул он, ожидая продолжения.

— Кажется, наш гость торопится, — заметила Пруденс.

— Вовсе нет, — возразил Даммлер.

— Торопится?! Да ты что! Мы же говорим об искусстве. А вот, кстати, и вино. Что за удовольствие сидеть и беседовать с культурным человеком, интересующимся не только политикой и ценами на пшеницу.

— Вы начали говорить о Моне Лизе, — напомнил Даммлер дядюшке Кларенсу.

Марри с сочувствием посмотрел на Пруденс и взял бокал вина.

— О ней самой и говорил. Дивная картина эта Мона Лиза. Джоконда, как называют ее итальяшки. — Мисс Маллоу готова была сквозь землю провалиться, но пол под ней был крепкий. — И как да Винчи хитро посадил ее — чтобы в фас не писать? Это же так трудно в таком ракурсе. Ведь тогда надо принимать в расчет всякие там перспективные сокращения и все такое прочее. Это не каждому под силу.

И поясной портрет он не просто так выбрал. Это легче. Никаких тебе проблем с пропорциями. Ведь если вы пишете портрет во весь рост, сколько мороки с соотношениями частей! Замучаешься. А он пошел, так сказать, по пути наименьшего сопротивления. И овцы целы, и волки сыты. Я и сам частенько предпочитаю эту позу. Особенно когда надо побыстрее закончить.

— Так вы и сами пишете, мистер Элмтри? Неужели? — с явным интересом спросил Даммлер.

— Мажу немного. По-любительски, знаете ли. Не как профессионал, упаси боже. Ну так же, как вы пишете стишки. Для собственного удовольствия.

— Именно, именно, — поддакнул первый поэт Англии.

— Совсем недавно я написал портрет племянницы. Как раз в духе Моны Лизы. Только, само собой, про ресницы я не забыл…

И он пустился говорить о своем новаторстве — о введении в сюжет символа, о том, что Лоуренс лопнет от зависти, о неимоверной работоспособности — восьмидесяти портретах в год. Всю эту чушь Кларенс изливал на гостей, пока Марри, наконец, не увел Даммлера, который явно не хотел уходить.

— Поболтать с таким человеком стоит любого курорта, — заявил он по дороге к карете. — Я-то, грешным делом, считал, что традиционный тип английского чудака давно перевелся, и вот тебе, он тут во плоти и живет себе на Гросвенор-сквер.

А в этот момент в гостиной дядюшка Кларенс говорил бедной Пруденс:

— А что? Он, похоже, славный человек, этот твой новый ухажер.

— Никакой он не ухажер, — засмущалась Пруденс и совсем расстроилась.

— Ну ты у нас и ловка! Загарпунить маркиза. Это надо же! Конечно, не ухажер. Вот будет что рассказать миссис Херинг и сэру Алфреду.

— Лучше бы не рассказывали…

— Что ты говоришь. Мне не стыдно о нем рассказывать. Солидный человек. Знаток искусства. Надо будет закинуть удочку на предмет его портрета. Может, он согласится мне позировать?

— Ради бога, дядюшка, не вздумайте приставать к нему с этим.

— Я смог бы писать его со следующего понедельника между сеансами с близняшками Перди и миссис Малгроув. В три дня уложился бы. С ним никаких проблем. Красивее его и не надо делать. А ресницы у него… Повязка, конечно, портит дело, да я ее не буду рисовать…

Мистер Элмтри никак не мог понять, с какой стати племянница стала глупо хихикать, однако великодушно приписал это удаче с Даммлером: не каждый же день удается заполучить такого кавалера. Он только огорчился, что забыл взять адрес лорда Даммлера, чтобы сделать ему столь лестное предложение позировать. Пруденс не стала ему говорить, что это легко узнать через издателя Марри, и разговор на этом закончился.

Глава 4

Следующая неделя прошла спокойно, так что мисс Маллоу смогла перевести дух после бурной светской жизни. Она сидела дома, работала; ходила с Кларенсом и матерью на прескучнейший обед и на концерт с пожилыми знакомыми дядюшки.

Лорда Даммлера чествовал принц-регент в Карлтон-Хаус, а когда он вернулся домой, то обнаружил у себя в спальне молодую особу, пробравшуюся туда и поджидавшую его прихода; ему предложили написать комедию для представления в «Друри-Лейн»; он выиграл тысячу фунтов в фараон; завел интрижку с леди Маргарет Халстон; некая девица, наслышанная о его репутации, но не о его передвижениях, подала на него иск о его причастности к рождению у нее ребенка, что имело место в то время, когда он находился в Америке… Словом, для него неделя тоже прошла спокойно.

В пятницу Даммлер заехал к леди Мелвин, чтобы отправиться с нею на раут, который с удовольствием манкировал бы. Тетка уже ждала его, готовая к выходу: на ней высился невероятный пурпурный тюрбан, и вся она искрилась от бриллиантов.

— Ты прямо ходячая витрина, Хет, — съязвил Даммлер.

— Вообще-то я так плохо оделась потому, что весь день читала вторую книгу этой мисс Маллоу, которую ты мне посоветовал прочитать. Вот только что отложила «Кошку в саду».

— Звучит чудовищно интересно, — пропел Даммлер, прикрыв зевоту. — Так это про домашних животных?

— Нет, дорогой, речь идет о двуногой кошке. О такой же старой деве вроде меня, которая, притаившись в саду, видит много такого, чего ей видеть не следовало бы, и обо всем этом рассказывает.

— Чего тоже делать не надо бы. Трудно представить, что подобные легкомысленные вещи выходят из-под пера мисс Маллоу.

— Ты просто ее не знаешь, — рассмеялась леди Мелвин.

— Откуда мне ее знать? — парировал Даммлер. — Только не говори, что ты с ней знакома.

— Я действительно познакомилась с ней. Ее привела на прошлой неделе Фанни Верней, и все время дулась на свою протеже за ее дерзости.

— У меня такое впечатление, что мы говорим о двух разных особах. Моя мисс Маллоу не способна не то чтобы на дерзости, а даже на банальности.

— Может, в глаза тебе и не способна, а вот за глаза она тебя по косточкам разложила.

— Не может быть! — искренне изумился Даммлер. — И что же она обо мне говорила? Мы же, в сущности, не знакомы. Что дурного она может наплести обо мне?

— Она высказалась критично не о тебе, а о твоем творчестве.

— Но мне припоминается, что она пела дифирамбы моим «Песням».

— А ты как-нибудь спроси ее, что она о них на самом деле думает.

— Я тебя спрашиваю, Хетти. Что она обо мне говорила?

— Ах как мы вскинулись! Погладили против шерстки! Коллеге-писательнице и слова сказать нельзя против твоих творений, так, что ли? Да и ничего уж такого она не сказала. Просто заметила, что трудно представить, как можно в один день спасти девушку и спастись самому от индейцев, а потом как ни в чем не бывало явиться на бал да еще развлекаться с женой губернатора. Между нами говоря, она попала в яблочко, разве не правда?

Даммлер пожал плечами:

— Я же не романист, чтобы следить за временем. Я поэт. А что еще она говорила?

— Ей не нравится, что ты весь мир превратил в задник для своих сцен. Она пообещала в следующем романе отправить свою героиню в космос, чтобы заткнуть тебя за пояс по части всяких чудес.

— Что ж, пусть попробует себя на этом поприще. Я не описывал моих путешествий на звезды. А она пишет в таком духе?

Леди Мелвин весело рассмеялась:

— Ничего подобного. Это она так развлекалась. А в своих книгах мисс Маллоу целиком на грешной земле. И это у нее здорово получается. Возьми почитай.

— Я не читаю романов.

— А ты почитай. Готова спорить, что не пожалеешь.

Он взял в руки «Композицию» и перелистал.

— Что ж, пожалуй. Посмотрю как-нибудь перед сном. Надеюсь, быстрее засну.

— Вот и посмотрим, — с иронией бросила мисс Мелвин. — Кстати, на случай, если вам придется еще раз увидеться. Она знает, что ты дал мне ее книги — в тот самый день, как она тебе их прислала, так что не опростоволосься!

Даммлер потеребил свою глазную повязку.

— Уж не оттого ли она разъярилась? Я ей сказал, что мне ее книга очень понравилась.

— Так ты ее еще раз видел? — Леди Мелвин, естественно, не льстила себя надеждой руководить романтическими похождениями своего племянника, но искренне интересовалась его делами.

— На прошлой неделе. И нашел ее невероятно скучной. Слова из нее не выжмешь. Зато ее дядюшка прямо находка.

Хетти пыталась вытянуть из него больше информации, видя по его улыбке, что он чего-то недоговаривает, но Даммлер не стал потворствовать ее праздному любопытству.

Раут оказался скучным, и лорд Даммлер первым сбежал с него, дав дурной пример другим гостям. Он поехал в клуб, где оставил за карточным столом половину суммы, выигранной на прошлой неделе. Оттуда отправился домой, и, когда уже собрался выйти из экипажа, рука его наткнулась на три тоненьких томика мисс Маллоу. Пожав плечами, Даммлер прихватил их с собой.

Время было не позднее. Отхлебнув немного эля, он открыл первый томик и стал его листать, задерживаясь то там, то сям. Некоторые удачные фразы и описания показались ему забавными, и он стал читать с самого начала. В отличие от тетушки Даммлер читал быстро. Было уже довольно поздно, когда он наконец решил отправиться спать. За это время он одолел уже вторую книгу. А с утра, до завтрака, успел дочитать и третью, и его можно было смело внести в растущий список поклонников творчества мисс Маллоу.

Если бы ему заранее сказали, что это роман о молоденькой старой деве и ее занудной тетушке, проживающих в тихом местечке, где нет никаких романтических персонажей, кроме провинциальных соседей, он не раскрыл бы книгу. И тем не менее, несмотря на то, что в романе, в сущности, почти ничего не происходило, он продолжал читать страницу за страницей, пытаясь узнать все о чувствах и мыслях самых обыкновенных людей. Все было удивительно реалистично, а в этом, как он понимал, и заключалась вся соль. И духа не было тех невероятных приключений, о которых писал он. Одна ужасающая голая правда, но это была литература. Даммлер некоторое время сидел и размышлял над этим, и чем больше сравнивал писание чопорной старой девы со своими поэмами, тем большее испытывал недовольство собой.

Теперь, когда он познакомился с дядюшкой мисс Маллоу, он легко признал его в музицирующей даме из «Композиции». Даммлер искренне восхищался тем, как писательница превратила все в пародию; и это скучная дама, у которой, казалось, никогда на устах не было улыбки. Конечно, она прекрасно знала, что старый чудак в жизни не прочел ни книги. О ком же она писала во втором своем романе? Теперь он не сомневался, что прототип — лицо реальное, и горел желанием познакомиться с ним.

Утомленный чтением, к вечеру Даммлер отправился на званый обед, где его посадили рядом с Молчуньей-Джесси, известнейшей в Лондоне болтушкой. Он с улыбкой представил, что могла бы сделать из нее мисс Маллоу. Поскольку Молчунья не умолкала ни на секунду, он мог не обременять себя заботой о поддержании разговора и потому опять стал думать о мисс Маллоу и по внезапному душевному движению решил, что непременно нанесет ей визит, увезет ее от напыщенного дядюшки и попробует вызвать на откровенность. Ему казалось, что это будет сделать очень легко. А свет! Только представить себе, какие пересуды начнутся, когда его увидят вместе с неизвестной молоденькой старой девой! От одной этой мысли он пришел в восторг.

Проснувшись на следующее утро, Даммлер вспомнил о своей идее и решил осуществить ее, не откладывая в долгий ящик. И первым делом отправиться к мисс Маллоу. Не без удивления он заметил, что немного волнуется. Вот так дела! Он тертый калач, с принцами и принцессами на дружеской ноге, привык флиртовать с герцогинями и графинями и никогда не испытывал беспокойства! А тут идет к никому не известной девице и весь как на иголках! Даммлер вдруг понял, что это она будет оценивать его, как преспокойным образом оценивала своего дядюшку, и ничтоже сумняшеся заявит, что он не стоит и ломаного гроша. Что ей придет в голову написать о нем, Даммлере, если она решит ввести его в один из своих романов? «Джентльмен, бросивший к своим стопам все общество с помощью повязки на глазу и посредственных виршей…»

Нет, что-нибудь похлеще.

Когда же Даммлер действительно встретился с живой писательницей, его волнение перешло с него на нее. Она встретила его с нескрываемым изумлением, впрочем, это не помешало ей предупредить лакея, чтоб тот не говорил мистеру Элмтри о приходе гостя. Не менее, чем он, она не хотела, чтобы недержание речи, которым страдал дядюшка, испортило их встречу. Ее матушка, женщина тонкая, хотя и недалекая, посидела с ними минут десять, и Даммлер повторил свое приглашение покататься в карете.

— Я позабочусь о вашей дочери, мэм, — заверил лорд Даммлер миссис Маллоу.

— Пруденс и сама может о себе позаботиться. Благоразумия ей не занимать, — откликнулась миссис Маллоу.

— Имя как нельзя лучше подходит ей, — ввернул Даммлер.

Пруденс бросила на него пристальный взгляд. Только сейчас до нее дошло, что он также состоит из плоти и крови. Может, из всех комбинаций плоти и крови эта самая лучшая, как ни спорь, и все же лорд Даммлер смертен, как все создания Божьи. И вдруг ее благоговение перед ним развеялось, словно облако на ветру.

— Боюсь, эту банальность вы слышали тысячи раз, — сказал он уже у двери.

— Я привыкла.

— К тому же она не соответствует истине, — продолжил он, подавая ей руку, чтобы помочь сесть в карету.

В таком могучем экипаже мисс Маллоу не доводилось ездить. У отца была небольшая двуколка, а у дядюшки Кларенса — старый скрипучий тарантас; он на нем ездил добрые двадцать лет. Это же была великолепная карета, с ярким гербом на дверце, вся отделанная серебряными позументами, а внутри — сиденья и подушки, покрытые настоящей тигровой шкурой.

— Ах, какая дикость! — со смехом воскликнула Пруденс.

И мгновенно карета превратилась в безвкусицу.

— Мне, видно, тоже не хватает благоразумия. Следовало положить шкуры под ноги.

— Вы полагаете, что ходить по ним достойнее, чем сидеть на них?

В этих словах не было ровным счетом ничего обидного, так, обычные замечания, высказанные исключительно для того, чтобы заполнить паузу перед отправлением в путь, но Даммлер вдруг почувствовал, что снова попал впросак. И тогда он спросил:

— Разве не коварство — так поступить с бедным мистером Элмтри?

Она с удивлением посмотрела на него. Неужели он считает себя обиженным тем, что она велела служанке не говорить о его приходе дядюшке Кларенсу? Может, дядюшка и мог бы отреагировать на это таким образом, но чтобы лорд Даммлер принял подобное на свой счет, это было выше ее разумения.

— Что я такое сказал, мэм, на сей раз, что вызвало ваш гнев? — спросил он. — Кажется, я во всем соблюдаю приличия. Это вы поступили с ним коварно в «Композиции».

— Так вы хотите сказать, что прочитали ее?

— Разумеется, как только мне удалось вырвать книгу из рук Хетти. Я ей дал почитать, — добавил он, не считая это ложью.

— Ах, это. Но дядюшка никогда об этом не узнает, даже если ненароком прочитает ее. Но вы-то как догадались? Я же превратила его в женщину, это любого проведет. Даже мама не догадалась.

— Я все понял сразу. Бах — это Мона Лиза, а барочный контрапункт — тот же ракурс. Вот аналогию забытым ресницам вы, насколько понимаю, не нашли.

Конечно, смеяться над дядюшкой Кларенсом было дурно, но в то же время как приятно было слышать, что есть кто-то, кто все понял и не осудил ее.

Пруденс не могла сдержать улыбку.

— Не нашла, как ни билась. И символам тоже. Это его последнее откровение.

— Лоуренс может его украсть, — напомнил Даммлер, приподнимая бровь и улыбаясь с заговорщицким видом.

— И присвоить. Точно. Он на все горазд. Лоуренс стал делать блики на носах, как только такой мазок изобрел дядюшка Кларенс.

— Несчастный плагиатор! За ним нужен глаз да глаз, а то, чего доброго, начнет писать свои модели в три четверти и со сложенными на груди руками. Я в восторге от ваших книг. Вы настоящий мастер слова.

Пруденс вспыхнула от удовольствия, но возразила:

— Простите, это вас считают истинным художником.

— Пустое. Уж вы-то мне этого не говорите, мисс Маллоу. Вы же сами считаете мою поэзию трескотней.

— Что вы говорите! Ваши «Письма» прекрасны. Я без ума от них.

— Я слышал другое, — проговорил он, погрозив ей пальцем. — Теперь вы знаменитость, так что следите за тем, что говорите. Всюду есть уши и длинные языки. Так мне, например, известно, что мисс Верней дулась на ваши выходки, а лорду Даммлеру досталось на орехи. Впрочем, поделом, надо сказать. Многие ваши замечания были по существу.

— Но я не хотела…

— Отправлять вашу героиню в космос, потому что я сделал сценой для своих историй весь мир? Не оправдывайтесь. У Хетти, конечно, язык без костей, но она никогда не лжет.

— Я… я это так… развлекалась.

— Теперь-то, познакомившись с вами, я и сам знаю. Я хочу сказать, узнав вас немного. — Ему хотелось бы узнать ее лучше. Она так отличалась от всех, кого он видел по возвращении в Англию. — Расскажите мне о «Кошке в саду». Кто она?

— Она, как вы, наверное, уже сами догадываетесь, проникнув в мою кухню, — мужчина, старый мистер Паркер, всюду сующий свой нос. Он был нашим соседом в Кенте. Уже немолодой холостяк — удивительно, что такие типы почему-то не имеют репутации злобных зануд, какими принято считать нас, старых дев, а на самом деле они ничем не лучше. Он всегда подсматривал из-за живой изгороди, когда ко мне кто-нибудь приходил.

— Так вы Эмилия? Вот уж не догадался бы.

Эмилия была очаровательной девушкой, которую Пруденс наделила многими своими чертами.

— Нет, я придумала ее, — ответила она, вспомнив, что Эмилию изобразила красавицей. — Я как бы увидела ее образ глазами завистливого холостяка и составила его из искаженных впечатлений Паркера.

— Мне бы в жизни не сделать ничего подобного.

— Но вы же придумали добрую половину своих приключений, разве не так? Большая часть из них не могла происходить в реальности.

— Они случались если не со мной, так с другими. Действительно, кое-что я слышал из чужих уст и использовал, но чтобы полностью придумать… у меня на это фантазии не хватило бы.

Пруденс посмотрела на него с недоверием:

— Судя по вашим поэтическим рассказам, у вас проблем с воображением нет.

— За Марвелмена я держусь только из-за имени. Он вовсе не я. Все эти песни были написаны исключительно тогда, когда хотелось скоротать скучные вечера. Если уж на то пошло, скучно может быть как от одиночества, так и среди черни.

Они въехали в парк, и один вид кареты лорда Даммлера произвел сенсацию. Его сразу узнали, и каждый второй экипаж останавливался, чтобы поприветствовать поэта. По тому, как Даммлер улыбался и отвечал на приветствия, трудно было предположить, что ему скучно. Пруденс совершенно не было скучно. В жизни у нее не было такого счастливого дня. Даммлер представлял ее некоторым светским знаменитостям, но чаще просто обменивался с приветствовавшими его парой слов, и они ехали дальше.

Возбуждение спало, когда они выехали на дорогу в Челси, и разговор возобновился.

Они долго катались, беседуя о творчестве, о путешествиях Даммлера, но очень мало о Пруденс. Когда они вернулись, прощаясь, он сказал:

— Надеюсь, в следующий раз будем говорить о вас, мисс Маллоу. Я все время только и говорил о себе, а это не лучший способ узнать что-нибудь о вас. До завтра?

Пруденс кивнула и вошла в дом. Она шла как в бреду, находясь где-то между небом и землей, однако дядюшка быстро вернул ее на землю, спросив о новом кавалере.

— Я сразу понял, что он неравнодушен к тебе. Это было видно по глазам — то бишь по глазу. Не забыть не рисовать эту его повязку. Всем парень хорош, если бы не эта черная повязка. И что он рассказывал о себе?

— Он высоко оценил твое творчество, дядя.

— Ты это правда? Хотя странно было бы, если бы он ничего не сказал об этом, при дворе все обо мне перешептываются. Сэр Алфред непременно рассказывал там о моих символах. А он при дворе бывает. Стало быть, он хочет взглянуть на мои работы? Я не имею ничего против, если он заглянет в мою мастерскую, ведь он, по существу, член нашей семьи. Так когда он будет у нас?

— Думаю, скоро, — благоразумно ответила Пруденс.

— Если он объявится, когда я буду работать в мастерской, не бойся послать за мной. Я же сейчас пишу этих близнецов. Могу на минутку прервать сеанс. А то и сама приведи его. Пусть посмотрит, как позируют. — И это он сказал о человеке, портреты которого писали величайшие живописцы Европы и который знал о позе Моны Лизы не хуже его.

Пруденс прикусила губу. Перлы дядюшки Кларенса, которые она давно уже с трудом переносила, вдруг снова показались ей забавными, потому что сейчас она посмотрела на них глазами Даммлера.

— Не следует относиться к визитам лорда Даммлера столь серьезно, — вставила миссис Маллоу. — Это всего лишь дань вежливости; ведь они оба пишущие люди.

— Что ты мне говоришь! Он по уши влюблен в нее. Я уже говорил об этом миссис Херинг. Она позеленела от зависти. Кстати, миссис Херинг хочет, чтоб вы с ним как-нибудь заглянули к ней, Пру, когда вам нечего будет делать.

— Что вы говорите, дядюшка! Что, если бы он услышал? Я бы со стыда сквозь землю провалилась.

— Уж очень ты скромная, моя дорогая. Такому человеку, как Даммлер, нужны какие-то авансы. А то он может и на попятную пойти…

Дядюшке Кларенсу все было яснее ясного. А что он вбивал себе в голову, нельзя было выбить из него никоим образом.

Глава 5

На следующий день Даммлер, как и обещал, явился к Пруденс, которая уже ждала его с мантильей в руках, чтобы сразу уехать, не подвергая его двусмысленным шуткам дядюшки. Они не поехали в парк, а направились в сторону Харроу. На этот раз Даммлер хотел как можно больше узнать о мисс Маллоу, но сама Пруденс считала, что ее однообразная жизнь не представляет интереса. Когда он носился по всем океанам под парусами, она сидела на заднем дворике с книжкой или работала в кабинете. Его рассказы о встречах с королями, вождями и императорами были неизмеримо интереснее ее визитов к больным подругам с миской крепкого бульона или шитья нижних юбок, так что снова рассказывал он, а она слушала.

Это была их вторая совместная прогулка, но они как-то быстро подружились, и Пруденс даже отважилась на нескромный вопрос:

— Так что же вас подвигло на кругосветное путешествие? В «Песнях» есть смутные намеки, но толком ничего не сказано.

— Причина такова, что о ней не стоит и говорить. Она не для печати.

— Какая-то связь? — не сдавалась Пруденс. Ей уже доводилось слышать кое о чем.

— Ммм. Мне это чести не делает, а даме и того меньше. А почему вы уехали из Кента?

Она рассказала ему об этом в нескольких словах. Так уж у них повелось. На его вопрос можно было ответить в двух словах, а ответы на ее вопрос всегда таили в себе что-то неожиданное и интересное. И ей обо всем хотелось узнать.

— Она англичанка? — спросила Пруденс, пытаясь вызвать его на откровенность. Он уже рассказывал ей о романах с русской и индианкой.

— Да, и к тому же замужняя женщина, соседка моего дяди. — Даммлер снова попытался перевести разговор на ее жизнь. — А как вы начали писать?

История о том, как она стала переписчицей, была неинтересной, и ее можно было изложить двумя фразами.

— А какая она была, эта замужняя женщина? — не сдавалась Пруденс.

— Сейчас я сказал бы: ничего особенного. Зрелая женщина — около тридцати, весьма привлекательная своей зрелостью для такого юнца, каким был я. Учтите, что я только вышел из Кембриджа. Совсем неоперившийся птенец.

— Она вас просветила, так надо понимать?

— И далась вам эта история! В ней нет ничего привлекательного. Ну, раз вы так хотите, то слушайте, мое дело предупредить вас. Она была любовницей моего дяди. Он был вдовцом, и она была вдовой. Она жила в одном из его поместий, и об их связи знали все, кроме меня. Когда он был на одре смерти, она навещала его каждый день, беседовала с ним, а вечерами беседовала со мной.

Даммлер помолчал, и Пруденс вставила:

— В этом нет ничего плохого.

Он бросил на нее взгляд:

— Мы занимались не только беседами. Вы же сами понимаете, как бывает в таких случаях. Впрочем, о чем я, вы, наверное, не знаете. Но так бывает почти всегда. Под руководством такой опытной женщины, как подруга моего дяди, все происходит в мгновение ока. Я влюбился в нее через пару дней или минут. Тут же предложил ей руку и сердце, а она рассмеялась мне в лицо.

— Вы просили руки такой женщины?

— Я был молод и настолько глуп, что сам не могу этому поверить. Я ни в чем не разбирался, но у нее было больше здравого смысла. Ий не хотелось попасть в полную зависимость от юного ревнивого безумца. Мое предложение ее до смерти напугало. Она нашла утешение в объятиях местного трактирщика, а я с разбитым сердцем не знал, куда деться. — Даммлер грустно улыбнулся над собственной глупостью, но вид у него при этом был такой, словно он до сих пор жалел о ее отказе. — А о себе вы ни гугу. Из вас слова клещами не вытянешь. Ну, хоть что-нибудь поведайте о ваших поклонниках. Уверен, что у вас их были толпы.

Мисс Маллоу не чувствовала себя такой уж дряхлой, но ей показалось, что Даммлер считает ее старше, чем она есть. Она стала вспоминать об увлечениях юности. Был только мистер Спрингер, которого она буквально боготворила без всякой надежды на взаимность. Это был первый жених в округе; она отлично знала его мать, и Пруденс принялась рассказывать романтическую историю, весьма расплывчатую, но из которой вырисовывалась не столь безнадежная картина.

— Так почему вы не вышли за него замуж? — спросил Даммлер, когда она закончила свое повествование.

— Сама не знаю, — ответила она, улыбаясь при мысли, как легко она могла добиться его руки, если бы действительно проявила инициативу.

— Вы никогда не жалели о том, что не вышли замуж? — Ясно было, что сейчас, в ее-то годы, он даже мысль о ее возможном браке считает неуместной. Конечно, этот чепец…

— Нет, что вы. У меня есть книги, и я счастлива.

— И мы все, конечно. Я просто счастлив, что вы указали мистеру Спрингеру на дверь. Я его знавал, и он мне всегда казался самонадеянным наглецом.

— Вы знали его? — воскликнула Пруденс в изумлении, только сейчас вспомнив, что Роналд Спрингер учился в Кембридже приблизительно в то же время, что и Даммлер.

— Да. Он был в том же колледже. Не на том же отделении, но я его достаточно хорошо знал. Напыщенный осёл. Всегда получал одни пятерки по всем предметам. Но он вроде не так уж стар. Где-то моего возраста.

— Ну да, а мне лет семьдесят пять, — фыркнула она.

— Ах, черт, язык мой — враг мой. Вечно я что-нибудь ляпну такое… — Он закрыл лицо руками и сделал виноватую мину. — Прощаете? — с наигранно умоляющим видом бросил Даммлер.

Она рассмеялась, но некоторая неловкость осталась, и он попытался развеять ее.

— У меня такое впечатление, что вы на своем заднем дворике умудрились узнать о жизни больше, чем я со всеми моими путешествиями. В ваших книгах больше смысла, чем в любом философском трактате.

Она хотела возразить на столь явную лесть, но была побеждена изысканностью его манер, и вскоре никакого осадка не осталось.

К вящему восхищению дядюшки Кларенса и миссис Маллоу, лорд Даммлер снова появился через три дня и пригласил Пруденс покататься в карете. Пруденс с досадой надела ту же шляпку с лентами и темно-синюю мантилью — все такое стародевичье — чего удивляться, что он принимает ее за пожилую незамужнюю даму. Это расстраивало ее даже больше, чем глупые шуточки дядюшки Кларенса.

— Так вы опять едете вместе, — сияя от удовольствия и потирая руки, сказал дядюшка Кларенс. — Вы так разгоните всех ее поклонников, — добавил он.

Пруденс не могла припомнить, чтобы у нее были поклонники, и дядюшка знал это не хуже нее.

— Я наживу себе кучу врагов, — любезно ввернул лорд Даммлер.

— Это верно. Они ревнивы как тысяча чертей. Впрочем, и поделом им.

— Господи, дядюшка, о чем вы говорите?! — воскликнула Пруденс, лихорадочно завязывая ленточки.

— Ну, уж поклонника от постороннего человека я еще могу отличить, — смеясь, заметил дядюшка Кларенс. — Она у нас такая скромница!

Даммлер слушал это с нескрываемым удивлением и, как только они сели в карету и отъехали, спросил:

— Ваш дядюшка правда считает, что мы влюбленные?

Пруденс собственными руками задушила бы дядюшку Кларенса, но постаралась свести все к шутке.

— Никто не может переступить порог нашего дома, чтобы не подпасть под мои чары. Всякий, кто пришел в гости ко мне, по убеждениям дядюшки, припрятал в кармане обручальное кольцо и ждет момента, чтобы надеть мне его на палец. Только вы-то знаете, какая я скромница. Держу руки в кармане. Мистер Марри также был на подозрении, пока не обмолвился о своих четверых детишках. Это единственное, что спасло его от алтаря.

Поскольку Даммлер давно вывел дядюшку Кларенса в разряд чудаков, он с легкостью принял такое объяснение. Чтобы окончательно закрыть тему, Пруденс заявила, что собирается сегодня заглянуть в лавки, потому что ей нужна новая шляпка.

— Всеми руками за! — весело отозвался он.

— А что, эта так плоха? — рассмеялась она, удивляясь, как ей легко с ним.

Он бросил на нее взгляд и рассмеялся:

— В этой шляпке вид у вас, мисс Маллоу… э-э-э… несколько эксцентрический. Я, конечно, понимаю, что это специально, чтобы отпугивать сонм поклонников, но с первой нашей прогулки меня подмывало предложить вам нечто новенькое. Едем к мадемуазель Фанко на Кондуит-стрит. Решено. Там покупают все мои… э-э-э… знакомые.

— Не уверена, что это то, что мне надо, — возразила она.

— Боитесь, что будете выглядеть слишком легкомысленно? Уверяю, не будете. Мне не хотелось бы, чтобы вас принимали за синий чулок, тем более что я надеюсь быть часто в вашем обществе и по возможности не во владениях вашего дядюшки.

Пруденс совсем растаяла. Да и как она могла устоять? Скажи ей Даммлер, что надо сменить весь ее гардероб, она сделала бы это не задумываясь.

— Ну что ж, мадемуазель Фанко так мадемуазель Фанко.

Они развернулись и поехали на Кондуит-стрит.

Мисс Маллоу обычно покупала шляпки и прочие необходимые предметы туалета (к роскоши она не привыкла) на распродаже в Пантеон-базар. Несмотря на то, что они жили в Лондоне уже несколько лет, она ли разу не заходила в модные лавки; ей даже в голову не приходило, что подобные бутики существуют в торговых центрах. Кругом лакированное красное дерево, бархат, а продавщицы своим, видом не уступают молодым светским дамам.

— Добрый день, Фанни, — с порога приветствовал хозяйку лорд Даммлер.

— Bonjour, лорд Даммлер, — приветствовала его Фанни. Она улыбнулась ему, и эта улыбка показалась Пруденс верхом неприличия — игривый взгляд сквозь густые ресницы, губы приоткрыты…

— Моей… кузине нужна новая шляпка. Что-нибудь самое модное.

Фанни мельком окинула Пруденс взглядом, не проявив особого интереса.

— Bien entendue1. (1 Ну конечно (фр.) Сюда, мадемуазель.

— Нет, нет, Фанни, ради бога, без примерочной. Я хочу видеть, что она выбирает. Принесите шляпки сюда.

Фанни снова улыбнулась и поплыла по магазину, покачивая бедрами, отчего Пруденс почувствовала стыд за то, что она принадлежит к женскому полу. Отвернувшись, она стала смотреть в витринное окно, чтобы не видеть, как Даммлер ест глазами Фанни. Через минуту Фанни вернулась с полной охапкой шляпок, явно замысленных и сотворенных на небесах. Да и о шляпках ли шла речь, — это были сады в миниатюре; шелковые розы благоухали на клумбах нежнейшей зелени, окаймленных узкими лентами.

— Как насчет этой? — спросил Даммлер, выбирая простую соломенную шляпку темно-желтого цвета с нежными бутонами между полями и верхом. — Примерьте ее, мисс Маллоу.

Пруденс примерила, и шляпка показалась ей столь восхитительной, что она решила купить ее, даже если она стоит две или три гинеи. Фанни что-то пробубнила, и Пруденс послышалось «пять», но она, вероятно, плохо расслышала.

— Ну как, берете только одну? — спросил Даммлер.

Неужели кто-то покупает больше одной? Даммлер еще не закончил вопрос, а в руке у него уже была вторая, еще более восхитительная шляпка из лаковой соломки, цвета морской волны, с парусиновой лентой по краю, а с ленты на поля свешивалась ярко-алая роза. Выглядело это сооружение соблазнительно. Пруденс померила и ее.

— Просто прелесть, не правда ли, Фанни? — спросил Даммлер.

— Прекрасно. Очаровательно. Возьмете, мадемуазель?

Пруденс была так ошеломлена, что даже слова сказать не могла. В этой шляпке она выглядела так, как всегда мечтала: изысканной, немного взбалмошной и почти красивой.

— Я беру ее, — наконец проговорила она, даже не поинтересовавшись, сколько шляпка стоит.

— Наденьте ее прямо сейчас, — предложил Даммлер. — Бросьте старую шляпку в корзину, Фанни. Или вы хотите взять ее с собой, мисс Маллоу?

Пруденс не совсем потеряла голову. Она решила не выкидывать старую шляпку, но с несвойственным ей легкомыслием взяла и простую шляпку из соломки, и вторую, цвета волны и попросила прислать счет на Гросвенор-сквер.

— Прекрасные приобретения, — поздравил ее лорд Даммлер. — Итак, куда едем, чтоб показаться в обновке? Не рискнуть ли в парк?

Пруденс готова была пойти на такой риск, но опасалась, что Даммлер шутит. Они проехали по Бонд-стрит, но Пруденс не отважилась выйти из кареты и прогуляться, чтобы покрасоваться в новой шляпке.

Она чувствовала, что если головы представителей мужской половины оборачивались на них, то они, так или иначе, смотрели и на нее, а не только на ее спутника. Про женщин говорить нечего, те, разумеется, видели только Даммлера.

— Теперь ваши ухажеры вцепятся друг другу в глотку, — подтрунивал он над ней. — Кларенсу придется забаррикадировать двери.

В следующую поездку, а их прогулки приобрели регулярный характер, Пруденс надела простую соломенную шляпку. Пришедший на следующий день счет был умопомрачительным, но и шляпки дорогого стоили. Кое-какие деньги благодаря экономной жизни у нее имелись, так что долговая яма ей не грозила.

Даммлер склонил голову набок и воскликнул:

— Шик! Если так пойдет и дальше, все решат, что вы мое новое увлечение. — Это замечание сопровождалось смехом, должным подчеркнуть понятную им обоим смехотворность самой такой идеи.

Пруденс подхватила смех, но смеялась не столь искренне, как он. Она легко выпорхнула из дома, хотя его шутка задела ее за живое.

По мере углубления их знакомства менялись и их отношения. Даммлер и с самого начала не проявлял к ней особого благоговения. Сперва он оценил книги мисс Маллоу и ее ум. Затем его восхитил ее здравый взгляд на вещи, острый язык и умение не подавать виду, что его былые (и нынешние) любовные истории, которые он так колоритно ей описывал, шокируют ее. Когда же она стала надевать новые шляпки, он нашел, что она очень миловидна, хотя и несколько старомодна. Они часами могли беседовать и веселиться. Но если бы кто-нибудь сказал ему; что они идеальная пара, Даммлер был бы потрясен.

Многие друзья спрашивали его, как зовут его новую пассию, и каждый раз он отмахивался, говоря, что это чисто профессиональное знакомство.

— Это новая писательница, открытая Марри; она сейчас очень модная, — объяснял он.

На самом деле и Марри стал относиться к ней с еще большим вниманием, после того как Даммлер заинтересовался ею.

— Значит, вы прочитали ее замечательные книги? И правильно сделали. Я так от них в восторге.

Подобные отзывы служили гораздо большей рекламой и книгам, и их автору, чем сотни менее восторженных поклонников. Романы мисс Маллоу занимали первые места в списках самых разбираемых книг в публичных библиотеках, и многие дамы с охотой приобретали ее томики.

Однажды, выходя из дома Хетти, лорд Даммлер столкнулся с одним знакомым. Это был мистер Севилья, набоб, с которым у Хетти были дружеские отношения. Даммлер подумал, что у тети странный вкус.

— О, Даммлер, как поживаете? — спросил Севилья.

— Великолепно. Что новенького?

— Да так, ничего особенного. Кстати, кто эта новая прелестная девочка, с которой вас видят в последние дни?

— Вы говорите о мисс Маллоу? И никакая она не девочка, она леди. Это чисто профессиональное знакомство — она романистка. Удивительная умница.

— Ах, вон оно что. Значит, она не ваша новая пассия?

— Откуда вы взяли! Нет, конечно. Наверное, вы видели меня с Сайбл. Вы ведь были в опере вчера вечером. — Лорд Даммлер проводил с мисс Маллоу дни, но вечерами встречался со своими старыми приятелями.

— Да, я видел вас, но с каких пор вы ограничились одной?

— О, Сайбл, она даст фору двум.

— Что правда, то правда. Сайбл стоит того. Действительно, славная малышка. Так вы говорите, эта мисс Маллоу писательница?

— Да… — Даммлер назвал ее книги. — Замечательная женщина. Лучшая писательница наших дней.

— Хотелось бы с ней познакомиться.

— Как-нибудь устрою, — пообещал Даммлер, но про себя подумал, что этому не бывать.

Глава 6

Наконец настал день, когда Пруденс получила приглашение на светский раут. Оно пришло от леди Мелвин, всегда охотно приглашающей в свой салон новые таланты. На эти приемы съезжалось вдвое больше гостей, чем могли принять ее комнаты. Пруденс была в ажиотаже; к тому же с этим приглашением не все было просто. На карточке стояло только ее имя; леди Мелвин не была знакома с ее матерью и дядюшкой. Она, конечно, не маленький ребенок, но ехать одной, без сопровождения, на такое важное светское событие было немного страшно. Что, если она приедет и, кроме хозяйки, не увидит ни одного знакомого лица? Да и саму хозяйку вдруг не узнает? Она вообще удивилась, что леди Мелвин запомнила ее имя. Тут, конечно, не обошлось без Даммлера. Был и еще один щепетильный момент: мать и дядюшка Кларенс были уверены, что она едет с Даммлером. Ей не хотелось их разубеждать; чего доброго, они решили бы, что ей лучше остаться дома, а то и того хуже: дядюшка с радостью предложит свои услуги в качестве сопровождающего лица,

Даммлер, насколько ей было известно, должен был написать пьесу для «Друри-Лейн» и заходил не так часто, как прежде. Настал день бала, и, хотя Пруденс послала свое согласие посетить его, да и новое платье было готово, она была вся как на иголках и боялась, как бы в самый ответственный момент у нее не разболелась голова. Пробило три часа. Никакая работа, разумеется, не шла на ум, и она сидела одна в своем кабинете, украшенном не только книжными полками, но и портретами знаменитых писателей. Пока Пруденс предавалась светской жизни, дядюшка Кларенс не терял времени даром. На восточной стене висели Шекспир и Милтон, в проеме между окнами — Аристотель; все взирали на нее с загадочными улыбками, витающими в уголках губ; все были изображены по пояс со сложенными руками, перо или книга символизировали их творческое призвание. Изобретательность дядюшки Кларенса вложила в руку Шекспира свечу, что, несомненно, должно было означать драму как приложение его гения. Пруденс смотрела как раз на эту свечу, когда служанка сообщила, что пришел лорд Даммлер. Маркиз уже стоял у нее за спиной, он вообще мало внимания уделял формальностям.

— Благодарю, — бросил он через плечо Розе, входя в кабинет. — Помешал гению в трудах? Надо поставить на стол блюдо с яблоками, чтобы запускать ими во всяких непрошеных гостей вроде меня, вламывающихся без приглашения и нарушающих ваш покой. Мне удалиться? Могу вернуться попозже, только скажите, когда именно.

— Что вы, входите. Я сегодня впала в идиотизм. Совсем не работается.

— Вот и я тоже. Потому и пришел к вам.

— Быть того не может. Что-то не ладится с пьесой? Вы же говорили, что все идет как по маслу.

— Все так и было. Пока эта взбалмошная девчонка, моя героиня, совсем не одолела меня. Она по замыслу должна стать наложницей Могола, но вбила себе в голову, что она реальная, и мне с ней не совладать.

— Но это же замечательно! Когда у меня такое бывает, я знаю, что на правильном пути. Отпустите вожжи. Ваша героиня лучше вас знает, что делать.

— Но у меня свой план, о котором она ни черта не знает. — Он сел, закинув ногу на ногу. Даммлер, как всегда, был одет с иголочки, и Пруденс вдруг застыдилась своего бомбазинового платья. — Ее зовут Шилла. Ее продали Моголу в нежном возрасте; ей было всего восемь лет. На Востоке это обычное дело. Сейчас ей шестнадцать; всеми правдами и неправдами она до сих пор умудрялась уклоняться от его поползновений, но он полон решимости сделать ее своей.

— И такое поставят на сцене, милорд? Я даже не думала, что у вас такой рискованный сюжет.

— И напрасно! — Он склонил голову набок и расхохотался. — Мисс Маллоу, вас зовут Пруденс-Благоразумная, а не Ханжа. Это комедия, но в самом лучшем классическом духе, все интересное происходит за сценой. Или вы думали, что там будут твориться всякие непотребства?

Пруденс не знала, куда деться от смущения, но старалась не подать виду; как и все леди, воспитанные в строгости, она хотела казаться более опытной, чем, была на самом деле.

— Видите ли, — продолжал лорд Даммлер, — Шилла притворяется больной, чтобы хоть как-то сдержать его страсть, уповая невесть на какой случай, но я сами знаю, как ее спасти. Только беда не приходит одна. Эта глупышка влюбилась в него. И что прикажете мне с ней делать?

— А что она сама вам говорит?

— Стыдно признаться, но она вознамерилась бежать под покровом ночи в духе самых низкопробных романчиков. Она, кажется, вообразила, что он пустится за ней в погоню и сделает ее первой женой.

— Отличный план. Дамам это понравится, что бы ни говорили об этом джентльмены. Им по душе грубая сила и коварные замыслы мужчин, но, раз Шилла что-то вбила себе в голову, она это сделает как пить дать.

— Вам не кажется этот ход несколько тривиальным?

— Отнюдь. Вы облечете все это в дивную поэтическую форму, и публика примет сюжет как нечто совершенно новое.

— На Востоке так не бывает, — с сомнением покачал головой лорд Даммлер.

— А кто, кроме вас это знает?

— Только вы. Могу я положиться на вашу скромность?

— Будьте уверены, я об этом никому не скажу.

— Что ж, в таком случае побег так побег. Вы мне очень помогли. А у вас что за беды? Если все дело в упрямстве вашего героя, я живо его обломаю.

— Да нет, не в том дело. Просто у меня паршивое настроение.

Лорд Даммлер оглядел комнату и только сейчас рассмотрел портреты кисти дядюшки Кларенса.

— Боже милостивый! Чему тут удивляться, если вы строчки выжать не можете в такой картинной галерее! Работы мистера Элмтри, если не ошибаюсь? Это кто?

— Что за невежество! — рассмеялась Пруденс. — Не узнаете Шекспира? Пусть вас не вводят в заблуждение эти пышные локоны. Дядюшке кажется несносным изображать его с высоким лбом.

— Меня ввела в заблуждение свеча. Но о том, что она должна означать, спрашивать не буду. А тот, другой господин?

— Милтон, разумеется. Очень похож, только дядюшка слегка укоротил ему нос. А тот, что в ночном халате, — это Аристотель.

— Они все как близнецы-братья, не кажется вам?

— Что вы говорите! У Шекспира усы!

— И все же их легко принять за братьев.

— У всех, кого пишет дядюшка, есть известное сходство. Просто надо тренировать глаз, чтобы видеть различия. Вы и сами будете на них похожи, когда он до вас доберется. Не век же вам увиливать.

— Вы делаете мне честь, но я всегда буду выделяться черной повязкой.

— Ну и глупец! — рассмеялась Пруденс. — Неужели вы надеетесь, что он нарисует нечто столь уникальное? У вас будут такие же два круглых уголька вместо глаз, как у всех нас.

Лорд Даммлер улыбнулся:

— И напрасно вы думаете, что я этим огорчен. Повязке скоро конец.

— Если честно, она вам идет. Мне так она ужасно нравится.

— Вы ставите меня в неловкое положение, — кисло улыбнулся Даммлер.

— О чем вы? Вы просто придираетесь ко мне, вот и все.

— Что вы. Просто я надеялся, что мы с вами сделаем обмен — ваш чепец на мою повязку. И прямо сегодня — к балу. А моя повязка пусть еще немного побудет на мне.

— О, вы едете на бал? — воскликнула Пруденс, радуясь про себя. Ей очень хотелось, чтобы хоть одна близкая душа была там.

— Я думал, мы вместе едем. Но это с моей стороны было несколько самонадеянно. У вас, должно быть, иные планы?

— Нет, нет, — поспешно бросила она и улыбнулась так, чтобы причин для обиды не было ни у него, ни у нее.

— Мне следовало сказать вам заранее. Я хотел сам привезти приглашение и обо всем договориться, но я заработался, а Хетти, как вижу, сделала все неуклюже. Впрочем, это не важно; вы не очень знакомы с ее окружением, так что сегодня я буду вашим кавалером.

От такой галантности ее девичье сердце совсем растаяло. Между ними не было никакого флирта. Отношения у них с самого начала сложились чисто дружеские, но сердце не камень, и Пруденс почувствовала, что от подобных слов пульс у нее убыстряется.

— Я уже решила ехать одна, так что буду рада, если мы поедем вместе.

— Репутация превыше всего, мисс Пруденс Маллоу. Явись вы на бал в одиночестве, на вас положили бы глаз не лучшие представители общества. У Хетти собираются самые разные люди. С бору по сосенке. Пара отпрысков королевской фамилии бок о бок с набобами и прочими парвеню.

— У меня такой вызывающий вид? Я-то полагала, мой чепец — лучшая защита.

— Но Вы же не собираетесь отправляться на светский раут в чепце? — Он бросил взгляд на чепец, в котором она была.

— А в чем же еще?

— Боже упаси! Что касается вашего вопроса, то нет, конечно, вовсе у вас не вызывающий вид. Просто всякая новая леди, появившаяся на балу, становится объектом пристального внимания всякой шушеры. Люди приличные ждут, когда их предстают, а шушера слетается, как мухи на мед.

Пруденс рассмеялась, считая, что она не девочка и к тому же не настолько привлекательна, чтобы на нее набрасывались все, кому не лень.

— Я их буду держать на расстоянии и представлю вас исключительно епископам и вегетарианцам. — Лорд Даммлер встал. — Я отнял у вас уйму времени своими глупостями. Заеду в восемь. Пока! — Он поднял руку в знак прощания и ушел.

К Пруденс вернулось желание писать. Она не вставала из-за стола до обеда. За обедом сообщила матери и дядюшке, что ее «кавалер», как называл Кларенс Даммлера, заедет за ней в восемь, даже не упомянув о возникших затруднениях.

Кларенс не мог пропустить выезд племянницы на бал к графине в сопровождении маркиза и нарядился по такому случаю в черные атласные бриджи и белые шелковые чулки.

— Они смотрятся прекрасной парочкой, — заявил он сестре. — Жаль, что он одноглазый, но я не буду рисовать эту повязку. Я вижу, Пру сняла свой чепец. Он должен сообразить, что она делает ему авансы. Я напишу ее без чепца. Вообще глупо было напяливать его. Уж как я ее просил не делать этого, но разве этих девчонок переспоришь? Итак, Уилма, чем займемся? Пикет или в дурачка? Мы не играли в дурачка уже целую неделю.

Мисс Маллоу прекрасно знала, какой ажиотаж вызывает появление Даммлера в его роскошном экипаже, но не была готова к тому, что часть всеобщего внимания достанется и ей. Выглядела она в своем новом зеленом платье очень изысканно, но, даже будь Пруденс дурнушкой, все смотрели бы на нее с нескрываемым интересом из-за ее спутника. Любая женщина, с которой лорд Даммлер появлялся в свете, становилась объектом критических взглядов мужчин и ревнивых женщин. Он всячески пытался оградить ее от навязчивых молодых людей, но, как только начались танцы, они разъединились: Пруденс с готовностью принимала приглашения любого мужчины и была искренне благодарна каждому. Два-три раза Даммлер делал попытку подойти к ней, как только смолкала музыка, чтобы перехватить Пруденс из рук ее партнеров.

— Ни в коем случае не поощряйте старого Малмфилда, — предостерег он ее в первый раз. — Этот за каждой юбкой увивается.

— Он же мне в отцы годится.

— А его любовница годится вам в дочери. Ваша единственная защита от его посягательств — ваш приличный возраст.

— Не думаю, что в мои двадцать четыре года я старовата для человека под пятьдесят, — засмеялась Пруденс. — А его нынешняя подруга, должно быть, малолетний ребенок?

— Я думал, вы намного старше, — искренне удивился Даммлер, внимательно ее разглядывая.

— Благодарю. Боюсь, уговаривая меня снять чепец, вы имели в виду, что мне следует надеть тюрбан.

— То есть вы моложе меня? — проговорил он, явно пораженный этим фактом.

— Вы никогда мне не говорили, сколько вам лет.

— Бог ты мой, а я-то считал вас намного старше. Какой же я глупец! Мне и в голову не приходило, что вам чуть за двадцать. Но вы действительно кажетесь такой зрелой… и такой очаровательной. Ах, черт! Сюда идет Кларенс.

Пруденс решила, что на их голову свалился дядюшка Кларенс.

— Какой Кларенс? — переспросила она, глядя на приближающегося к ним краснолицего господина с головой, напоминающей ананас.

— Герцог Кларенс, мисс Маллоу, брат принца Уэльского. Тот, что служил на флоте.

— Ага! Новая красотка, Даммлер? — раздался грубоватый голос герцога.

Даммлер представил Пруденс герцогу, и, как только вновь загремела музыка, тот, не спросив согласия, потащил ее на начинающуюся кадриль. Танцор из него был никудышный, он неумолчно болтал, вернее, кричал на весь зал, а по окончании кадрили заставил Пруденс выпить несколько бокалов вина. Даммлер с хмурым видом перехватил их в буфетной.

— Симпатичная девушка, — прокричал герцог. — Она при деньгах?

— Ни су за душой, — ответил Даммлер, с делано грустным видом качая головой.

— У этих симпатичных всегда с деньгами худо. Жаль. — И Кларенс без дальнейших слов удалился.

— У него размолвка с миссис Джордан. Вот он и ищет, не подвернется ли где состояние, — объяснил Даммлер.

— Я вижу, что вы старательно пытаетесь отогнать его от меня. Уж несколько су у меня за душой имеется, — пошутила Пруденс.

— Ему нескольких су недостаточно, чтобы содержать всю эту ораву. Десяток, по приблизительному подсчету, только от Джордан.

— Лично мне кажется, что и пяти за глаза хватит, — ответила Пруденс. — Должен же быть разумный предел внебрачных детей даже для герцога королевских кровей.

В этот момент к ним подошла леди Мелвин, и Даммлер поведал ей о знакомстве Пруденс с герцогом Кларейсом и о ее шутке на его счет. Леди Мелвин, отойдя от них, тут же поделилась ею с мистером Джеймисоном, и вскоре едкие слова мисс Маллоу обошли все общество и были признаны лучшей остротой вечера по той простой причине, что это давало всем хоть какой-то повод обсуждать новое увлечение лорда Даммлера. За вечер Пруденс довелось повидать немало леди и джентльменов из верхов общества. За ужином один молодой человек, который приглашал ее на танец, но получил отказ, потому что все танцы у Пруденс были уже заняты, оказался их соседом по столу. Даммлер вспомнил, что этот молодой человек хотел познакомиться с мисс Маллоу, и не порадовался такому соседству, поскольку он принадлежал к типу людей, вертящихся в свете, которым, в силу их богатства и определенного лоска, все двери были открыты, но от которых он хотел бы держать Пруденс как можно дальше. Даммлер представил его Пруденс, но достаточно сухо, явно не выказывая желание поддерживать беседу. Пруденс поведение Даммлера показалось странным, и, чтобы загладить неловкое впечатление, она сама заговорила с молодым человеком:

— Ваша фамилия Севилья, как город в Испании?

— Верно. Так этот город называют по-английски. Но я не испанец, как сами видите. — И действительно, он был смуглый, но не более чем Даммлер или любой английский джентльмен, занимающийся спортом и много времени бывающий на свежем воздухе. Ему было где-то под тридцать; высокий, с черными глазами, он не отличался особой красотой.

— Интересное это дело — происхождение имен. Моя собственная фамилия Маллоу — это название травы.

— Вас интересуют слова? Да, вы ведь писательница. Даммлер говорил, что вы пишете хорошие романы.

Они немного поговорили, и Пруденс решила, что между ними мало общего. Мнение мистера Севильи было несколько иное: мисс Маллоу относилась к тому типу образованных леди, общество которых могло бы придать ему особый шарм в глазах света. Перед тем как все встали из-за стола, он спросил Пруденс, нельзя ли ему нанести ей визит. Пруденс согласилась, решив про себя, что это не более чем дань вежливости и что они никогда не встретятся.

Была одна дама, с которой Даммлер хотел познакомить мисс Маллоу, а именно с леди Джесси по прозвищу Молчунья. Ему было любопытно посмотреть, как у Пруденс глаза полезут на лоб, когда на нее обрушится поток слов. Перед самым уходом он все-таки познакомил их.

— Милочка, как же я рада познакомиться с вами, — затараторила Молчунья. — Я видела, как вас чуть не угробил наш Билли-Матрос, я говорю о Кларенсе. Вот старый осел! Как вы могли позволить ему танцевать с ней, Даммлер? Кстати, вы слышали? Эта мисс Уикхам показала ему ручкой. Потому он и явился сюда. Ищет новое состояние. Не понимаю, о чем думает парламент? Могли бы повысить ему содержание. Ведь он так много сделал для страны. Я хочу сказать, что кто-нибудь из его отпрысков обязательно выйдет талантом в мать, верно ведь? Дороти само очарование. Она так талантлива.

Все только и говорят о вас, мисс Маллоу. И как же это умно — поставить черту на пяти. У вас очень широкие взгляды, но ведь вы писательница. Ваш брат всегда склонен к свободным нравам. Я восторгаюсь писателями. Хотите, пришлю вам приглашение в Олмак? Там такие славные вечера, да вы и сами знаете. Собираются только сливки. Хетти говорит, что вы в вашей следующей книжке собираетесь отправить героиню на Луну. Непременно прочту. Кстати, я придумала название. Хетти сказала, что с названиями у вас затор. «Девушка на Луне» — вот как вы ее назовете. Ну не замечательное ли название? Вроде «Человека на Луне». Как твоя пьеса, Даммлер?

Даммлер слишком хорошо знал леди Джесси, чтобы пытаться вставить слово. Просто подождал, когда та сама все выложит про его пьесу. И Молчунья, разумеется, это сделала.

Когда она наконец отошла от них, Даммлер вопрошающе посмотрел на мисс Маллоу.

— Я несколько недель ждал, что вы скажете о ней.

— Вам бы хотелось услышать от меня меткое словечко, чтобы разнести по всему свету? Не дождетесь. Вы собираетесь в Олмак?

— Не исключено.

После успеха Пруденс на этом балу приглашение в Олмак, о котором еще несколько месяцев назад она могла только мечтать, было не так уж важно. Олмак был чопорным аристократическим клубом, но там собирались все сливки общества. Попасть туда было уделом немногих, так что получить приглашение в Олмак кое-что значило.

По дороге к дому мистера Кларенса Даммлер сказал:

— С тех пор как я предоставил Шиллу самой себе, пьеса пошла легче. Надо прислушиваться к вашим замечаниям. Завтра ни ногой из дома, поработаю.

Пруденс истолковала эти слова на свой лад в том смысле, что завтра они не увидятся, и сообщила, что тоже собирается поработать.

— Как вам бал? — поинтересовался Даммлер, подавая руку, чтобы помочь ей выйти из кареты.

— Мне ужасно понравилось.

— Вы рады, что я уговорил вас снять чепец?

— Очень рада. — Она зевнула, глаза у нее слипались. Пруденс не привыкла бодрствовать в три часа утра.

— Я вижу, мисс Маллоу, столь позднее время для вас непривычно. Осторожно, не то ваш дядюшка завтра заставит вас позировать, чтобы написать круги под глазами.

— Ну что вы, его талант в том, чтобы замазывать изъяны. Он хочет теперь написать меня без чепца. Спокойной ночи, лорд Даммлер. Спасибо вам за все.

— И вам тоже, мисс Маллоу.

Он повернулся и сбежал по ступенькам, перепрыгивая через две, затем сел в карету и помахал ей рукой. Это была прекраснейшая ночь, и все же, когда он уехал, Пруденс почувствовала какое-то разочарование. А чего, собственно, она ожидала? Даммлер вел себя как истинный джентльмен. Вот именно. Наверное, он не вел бы себя так, если бы относился к ней не просто по-дружески. Вот так он мог помахать рукой, прощаясь с мужчиной, с которым проводил время. «Что за глупые мысли, мисс Пруденс? — упрекнула она себя. — Вспомни, во имя какой добродетели тебя назвали таким именем».

Глава 7

Племянница Кларенса поднялась в глазах дяди на новую высоту, когда выяснилось, что она танцевала кадриль с герцогом Кларенсом. Теперь ей было милостиво позволено разжигать камин в кабинете, когда ей заблагорассудится. Пруденс надеялась, что дядюшкина щедрость не иссякнет к осени. Сейчас в мае в этом не было нужды. Теперь ей надо было заручиться его согласием на целый ряд новых предприятий, которые ради нее хотел осуществить лорд Даммлер. Он заявил, что они и так потратили уйму времени на загородные поездки и что пора приступить к исследованию Лондона. Речь шла не о развлекательных посещениях цирка или Музея восковых фигур мадам Тюссо, а о самом, так сказать, чреве Лондона. В один прекрасный день они совершили прогулку по самым ужасным трущобам в Истсайде, затем познакомились с окраинами среднего класса в таких местечках, как Ганстаун. Пруденс заметила, что Даммлер делает какие-то записи, словно это серьезная научная экспедиция. Она спросила его об этом, полагая, что он делает записи в чисто литературных целях.

— Скоро мне придется занять место в палате лордов, — объяснил он. — Я покинул страну совсем юным и мало что знаю о ней. Какая польза выслушивать занудные статистические выкладки политиков? Надо самому входить в дело.

Пруденс удивилась, с какой стати он и ее привлек к этим изысканиям, но, поскольку времяпрепровождение с лордом Даммлером ей нравилось, промолчала. Сам он как-то заметил, что такие поездки дадут ей немало материала для ее романов. Пруденс считала, что вид трущоб едва ли подвигнет ее на описание жизни бедняков; она вовсе не собиралась расширять область своих литературных интересов и заниматься физиологическими очерками, но отказываться от поездок с ним ей не хотелось, и она согласилась с Даммлером.

Он каждый раз находил новое место. Это были улицы, о которых она знала лишь понаслышке и которые вряд ли когда-либо посетила бы по собственной воле. Как-то они, прихватив корзинки с фруктами, посетили обитателей Бедлама. Пруденс была потрясена, увидев, в каких условиях существуют несчастные душевнобольные.

— Поверить не могу, что человеческие существа могут влачить столь жалкое существование, — призналась она Даммлеру, когда они покинули обитель скорби.

— Равно как и тому, что они безумны. Впрочем, если даже они переступили порог этого заведения в здравом рассудке, они в мгновение ока утратили бы его. И разве делается что-либо, чтобы помочь им?

— Но я не думаю, что они излечимы.

— Не все из них повредились умом. Разве вы не слышали о людях, у которых на время помрачается сознание, а потом разум возвращается к ним? Мне так приходилось слышать. Но если такое случается с представителями нашего класса, их отдают в частные лечебницы и нередко возвращают к нормальной жизни. Если же несчастный из бедняков, то его бросают в Бедлам навсегда.

— И ничего нельзя изменить?

— Мне или нам одним это не под силу. Это уже дело политическое. Проблемы такого масштаба могут быть решены только усилиями всего общества, что, собственно, и есть политика. Ньюгейтская тюрьма еще ужаснее, но туда я вас не повезу.

— А вы собираетесь туда?

— Да, время от времени я ее посещаю.

— Но зачем вы подвергаете себя такому ужасу?

— Я много колесил по белому свету, а сейчас хочу знать, как живут простые англичане. Мы, писатели, должны знать такие вещи.

— Да. — Пруденс жила уже четыре года в Лондоне и не видела ничего, кроме знакомых дядюшки Кларенса и лавочников. Она не могла не согласиться, что эти поездки очень обогатили ее жизненный опыт, даже если она и никогда об этом не напишет.

— Завтра я собираюсь в Джейн-Шорз, — сказал Даммлер. — Не хотите поехать? Это, конечно, тоже не большое развлечение, но писательнице увидеть не помешает.

Пруденс решила, что приют для падших женщин ей интереснее, чем Бедлам, и с готовностью согласилась поехать. Даммлер объяснил ей, что этот приют специализируется на юных незамужних матерях.

Внешне здание из красного кирпича выглядело вполне прилично, но внутри все было крайне строго. Когда Даммлер и Пруденс приехали, юные женщины в платьях мышиного цвета с широкими передниками собирались в домовую церковь, и они пошли с ними. Пруденс была потрясена: она ожидала увидеть грубоватых, наглых женщин, а эти пятнадцати-шестнадцатилетние создания больше походили на послушниц, чем на проституток.

Проповедь звучала чудовищно: священник обличал этих девочек в «плотских грехах», как будто перед ним сидели закоренелые шлюхи. Пруденс подмывало встать и урезонить проповедника. Бросив взгляд на Даммлера, она заметила, что тот стиснул руки и сжал губы. Посещение приюта было более обстоятельное, чем Бедлама. Они осмотрели дортуар, где спали молодые женщины; узкие кровати напоминали батоны, выложенные в хлебной лавке. Видели девушек за работой: те убирали помещения, мыли полы, готовили пищу на кухне, шили. Наблюдали их за трапезой…

Закончив свою инспекцию, они зашли в контору, к доктору Малрони, тому самому священнику, который параллельно занимал должность начальника приюта, где выпили чаю из серебряного чайника в чашках из прозрачного китайского фарфора, что как небо и земля отличалось от трапезы приютских подопечных. Даммлер задавал много вопросов, в основном касающихся финансирования приюта, и Пруденс была поражена его практичностью.

— А что вы предпринимаете для подготовки этих женщин к жизни вне стен приюта? — спросил он. — Если они выйдут отсюда, не овладев каким-нибудь мастерством, они все равно рано или поздно окажутся на панели.

— Вы были в церкви, милорд. Они посещают службы трижды в день плюс по воскресеньям или за проступки читают Библию. Мы надеемся поднять их нравственность, пробудив в них страх вечной кары, если они снова вступят на путь порока, — ответил священник.

— Лучше бы научить их умению вести честную жизнь.

— Каждую девушку мы снабжаем экземпляром Священного Писания.

— Ясное дело, она может продать его, но что ей делать на следующий день, когда кончатся деньги?

Доктор Малрони недоуменно посмотрел на Даммлера:

— Но мы не выгоняем их на улицу. Обычно мы пристраиваем их в приличные дома в качестве домашней прислуги. Но эти девицы далеко не ангелы, и содержание каждой из них обходится городу в двадцать пять фунтов в год, мы рады сбыть их в любые руки…

— Этот человек полнейший осел, — заявил Даммлер, когда они покинули приют. — Подумать только, так говорить об этих несчастных! Господи, вы же видели, что все они малолетки. На таком месте должен быть человек, у которого есть хоть капля сострадания и понимания. Нет, я позабочусь, чтобы его ноги здесь больше не было!

— Но вы не можете выгнать его, Даммлер. Вы же просто посетитель, не более.

— То есть как это не могу? Это в ведении Лукаса. Я с ним поговорю. Теперь я понял, какого рода благотворительностью хотел бы заниматься. Сумасшедших, конечно, жалко, а добрая половина тех, кто заполняет камеры в Ньюгейте, виновны не более, чем мы с вами. Но вот эти девушки вызывают у меня живейшую симпатию. Согласитесь, сердце разрывается при взгляде на них. Они же сами дети, а должны родить детей. Сейчас самое время успеть их удержать, чтобы они окончательно не сбились с пути истинного. И при этом мы, англичане, считаем себя очень прогрессивными. Но в самых захудалых странах Востока я не видел того, что сегодня видел в этом приюте. Да, вот проект, которым я могу заниматься с энтузиазмом.

Дня через два Даммлер спросил Пруденс, что она делает с доходами от своих книг.

— Покупаю шляпки, — ответила она.

— Нет, я серьезно. — Вопрос был немного странным, хотя Даммлер явно задавал его, не желая ее оскорбить.

— Как что делаю? Оплачиваю счета. Немного откладываю, если удается. Я планирую куда-нибудь съездить летом с мамой. С тех пор как мы переехали в Лондон, мы никуда не ездили, только раз на пару недель в Кент к знакомым.

Даммлер какое-то время молчал, явно озадаченный ее ответом.

— Не хотите ли вы сказать, что зарабатываете писанием на жизнь? — наконец спросил он.

— Дабы поддерживать тело и душу? — с наигранным трагизмом проговорила она. — Нет, мы сводили концы с концами и до того, как я стала немного зарабатывать на романах, хотя эти доходы, должна признаться, весьма уместны. Когда папа умер, нам досталось не бог весть что, я вам говорила.

— А ваш дядюшка мистер Элмтри? Дом у него далеко не бедный.

— Он был очень добр к нам. Если бы не он, нам пришлось бы снимать какое-нибудь жалкое жилье.

— А я-то думал… я считал, что вы при деньгах. Ну и осел же я. Никогда не думаю о таких вещах. А вы ничего не сказали и позволили мне отвезти вас к Фанни и ввести в жуткие расходы с этими дорогими шляпками!

— Не такие уж они дорогие…

— Не обманывайте меня с этими шляпками. Я у них старый клиент. Я хочу сделать непристойное предложение. Можете взять на изготовку свой ридикюль, чтобы поколотить меня. Я хочу заплатить за них.

— Не говорите глупости!

— Какие тут глупости, если я был таким идиотом, что притащил вас в самый дорогой дамский магазин в Лондоне?

— Давайте больше не будем об этом говорить, — решительным тоном заявила Пруденс.

Он больше не заикнулся об этом, но почувствовал себя последним глупцом во всем королевстве. И вдвойне за то, что вообще заговорил на эту тему.

— Но зачем все-таки вы задали этот вопрос? — спросила Пруденс, чтобы прервать наступившее молчание.

— Я подумал, что вы могли бы присоединиться к моему проекту.

— К какому проекту?

— Приют для незамужних матерей. Я же говорил вам, куда хотел бы вложить мои заработки.

— А я-то решила, что ваши заработки тоже уходят на Фанни, раз вам известны тамошние цены.

— Нет, за свои удовольствия я плачу из собственного кармана.

— Если ваши заработки не из вашего кармана, то что в этом кармане?

— Аристократ, дорогая мисс Маллоу, не работает ради денег. Это ниже нашего достоинства. Мы, лорды, слишком надменны, чтобы зарабатывать на хлеб насущный. Позор за заработанные в поте лица деньги может быть смыт только вкладыванием их в благотворительные дела.

— Я никогда не думала об этом в таком ключе, — призналась Пруденс.

— Может, и не думали, а писали. У вас есть такая леди Элисон де Берлингтон, помните? Невежда, у который дом набит книгами, чтобы скрыть это невежество; а ваш Сидни Гринхэм — полупростак, полусвинья, который запрещает подавать к столу свинину, потому что начинал на колбасной фабрике. Скрывать правду на каждом повороте, потому что правда постыдна. Словом, мне нельзя иметь честно заработанный доход, и я решил отдать деньги тем, кто мне дорог — падшим женщинам.

Он говорил об этом шутливым тоном, но Пруденс понимала, что он серьезно хочет помочь несчастным девушкам, и была им восхищена.

— А где вы собираете открыть свой приют Магдалины — здесь или в Гэмпшире?

— Я остановил выбор на Гэмпшире, неподалеку от аббатства, что позволит мне лично держать все в поле зрения. Я имею в виду содержание приюта — финансовую сторону, обслуживающий персонал и, главное, дальнейшую судьбу девушек после того, как они покидают приют.

— Я вспомнила о Малрони. Вы виделись с этим человеком — Лукасом, кажется? — он должен был убрать его?

— Малрони уже собирает пожитки. Мы отправили его на повышение в очаровательный богатый городишко, где он не сможет натворить много бед. Там он не дерзнет запугивать своими проповедями и библейскими чтениями сквайров с заплывшими жиром мозгами.

— Вы говорите о приюте в Гэмпшире, что позволит вам лично блюсти его. Надо это понимать так, что вы вскоре собираетесь вернуться в Лонгборн-абби?

— Да, по окончании театрального сезона непременно вернусь.

— О, — только и сказала Пруденс, стараясь не выказать разочарования.

— В Лондон я буду наведываться частенько. Я собираюсь занять свое место в палате лордов.

— Итак, нам следует ожидать явления нового лорда Даммлера. А как с поэтом?

— Ему придется работать не покладая рук для того, чтобы содержать женщин. Я говорю о приютских насельницах, — закончил он, вскинув брови.

— Ясно, — кивнула Пруденс, — с таким сонмом женщин всех сортов вам работы хватит.

— На вас время у меня найдется, — с улыбкой бросил Даммлер. — И потом вы как-нибудь посетите меня в Лонгборн-абби.

Пруденс пришлось смириться с неизбежным и довольствоваться таким утешением.

Глава 8

Мистер Севилья зашел к Пруденс через два дня после бала, но не застал ее, потому что она поехала на прогулку с Даммлером. Он явился еще через два дня, и на сей раз она была дома. Севилья пригласил ее покататься по парку. Это было не так восхитительно, как поездки с Даммлером, но все же лучше, чем сидеть дома с Кларенсом.

Севилья не был серьезным человеком; Пруденс поняла это через четверть часа. Говорил он только о балах и светской жизни, о лошадях и моде, сплетничал о знакомых. Ему, вероятно, и в голову не приходило, что с дамой можно разговаривать о чем-то более существенном.

Пруденс все это не нравилось.

— Лорд Даммлер пишет новую пьесу, — попыталась сменить она тему.

— Вы с Даммлером не разлей вода, — заметил Севилья.

— Мы с ним друзья. Мы же писатели…

— Профессиональные дела? Общие интересы, так сказать.

— Не только. Мы друзья.

— Он не ваш любовник?

Прямота вопроса ее шокировала.

— О чем вы, мистер Севилья?! Конечно нет. Как вы могли такое предположить?

— Я не хотел вас обидеть, мисс Маллоу. Уверяю вас, у меня и мысли не было вас обидеть. Но вы не семилетняя девочка, а его похождения ни для кого не секрет. Он вам не пара. Совсем не пара.

Пруденс некоторое время молчала.

— Вижу, что я ранил ваши чувства, чего менее всего хотел, — поторопился оправдаться Севилья. — Мне самому это и в голову бы не пришло, не говори об этом все кругом. Я не задал бы такой вопрос, если бы хоть на минуту поверил в подобное сам. Но в таких делах лучше спросить, чем не спросить. Мужчины в этих вопросах очень щепетильны.

Бедная Пруденс, выросшая в глухом захолустье и не привычная к условностям света, приняла слова Севильи за чистую монету, то есть поняла их как искреннее беспокойство порядочного человека о ее репутации, тогда как его беспокоила совсем иная проблема. Он просто опасался вторгаться в чужие владения. После этого разговор принял более дружеский характер, и, когда Севилья распрощался с ней у порога дома дядюшки Кларенса, она пришла к мнению, что, хотя эти светские люди говорят вещи на грани приличия, в глубине души они моралисты.

На следующий день Севилья прислал ей букет, что польстило ее самолюбию; не менее приятно ей было получить и записку, в которой он приглашал ее пойти через два дня в оперу. Пруденс уже почувствовала вкус к светской жизни и потому ответила согласием.

Перед ее отъездом в театр дядюшка Кларенс протянул ей обтянутый черной кожей ларчик.

— Я хочу, чтобы ты надела украшение моей покойной супруги, да будет земля ей пухом, — сказал он.

Пруденс с благодарностью приняла и тут же надела ожерелье из мелких, с рисовое зернышко, но настоящих, как он уверил ее, бриллиантов.

— Ничто так не украшает леди, как бриллианты! — воскликнул дядюшка, отступая на шаг, чтобы полюбоваться ожерельем. — Даммлер пожалеет, что потерял тебя. Его уже два дня не видно.

— Но мы с ним остались друзьями, как это и было…

— Ох уж эта мне тихоня! — проговорил дядюшка Кларенс. — А сама между тем хочешь, чтоб он умер от ревности, отправляясь в оперу с другим мужчиной. Хотя, как знать, может, ты и права и все будет по-твоему. Севилья, конечно, ничего, но он без титула. Мистер Севилья, и все, хоть это и имя города. Не город же назван в честь него. Но ты у нас прямо картинка. Сегодня ты всех убьешь в украшениях Анны.

— Придется, дядюшка, написать меня в них, — пошутила Пруденс.

— Бриллианты, не напишешь, — со всей серьезностью заметил он. — Блеск жемчуга можно передать мазком белого, а вот сверкание бриллианта непередаваемо. Никому из старых мастеров это не удавалось. Как невозможно изобразить на холсте и воду…

Севилья снял на сезон ложу на шесть человек, но они там оказались вдвоем. Пруденс думала, что она одна из его гостей, и была удивлена и даже встревожена, когда никого там не обнаружила. Но поскольку не заметила ни одного осуждающего взгляда, успокоилась. Кое-кто раскланивался с Севильей, кто-то улыбался и кланялся ей.

Во время перерыва она увидела Даммлера с большой компанией; одной из женщин он явно уделял особое внимание. Это была красивая молодая особа в платье из шифона и в бриллиантах, с пышными волосами неестественного, но очень красивого оттенка. Она смотрела только на Даммлера. Впрочем, оба были явно поглощены друг другом. Пруденс знала со слов самого Даммлера, что тот ведет бурную светскую жизнь помимо их дневных прогулок, но, кроме бала у Хетти, она никогда не видела его в этой ипостаси.

— Вижу, ваш приятель Даммлер сегодня здесь, — бросил Севилья, заметив ее взгляд.

— Да. А кто эта леди с ним, вы знаете?

— Одна из белокурых птиц, та или иная, не важно, — небрежно сообщил он, оценивающим взглядом посмотрев через лорнет на спутницу Даммлера и стараясь не показать Пруденс, что он проявляет интерес к Сайбл, которую сразу узнал.

— Но не из лебяжьего рода, надеюсь, — отозвалась Пруденс, недоумевая, каким красителем девушка добилась такого удивительного цвета волос.

Севилья громко расхохотался. Она с удивлением посмотрела на него и не поняла, в чем дело.

— Однако вы уж скажете, мисс Маллоу, как припечатаете! Но в самую точку. Ну и оригинал же вы!

Сама Пруденс не видела в своих словах ничего достойного внимания и с недоумением выслушивала восхищенные возгласы целой компании джентльменов, которые заглянули к ним в ложу и которым Севилья передал ее слова. Все нашли их настоящим перлом острословия.

Неожиданное нашествие в их ложу не ускользнуло от внимания общества. Леди Мелвин, одна из присутствующих в ложе Даммлера, указала ему на их ложу, но, когда он бросил взгляд в их сторону, Пруденс оживленно разговаривала с гостями.

— Если меня не обманывает зрение, это мисс Маллоу с нашим набобом, — сказала Хетти, направляя лорнет на ложу Севильи. — Совершенно верно. Как же она мила, когда улыбается! И в окружении этих старых ловеласов. Это все дружки Севильи. Странная компания для мисс Маллоу, что и говорить. Высоко же она взлетела.

— О, да там и Барримор. Однако. Еще не хватало, чтобы Севилья познакомил ее с ним, — нахмурившись, пробормотал Даммлер.

— Может, стоит тебе навестить их до конца антракта?

— Еще чего! Ты хочешь, чтобы я придал всей этой сцене некоторую респектабельность? Боюсь, это будет иметь обратное действие.

— Твоя правда. И вообще, от добра добра не ищут. Бежать от одной звезды к другой. Кому это понравится. Сайбл, во всяком случае, от этого в восторге не будет.

— Мисс Маллоу не то же, что… — Он перевел взгляд на свою яркую спутницу, которая капризно надула губки, недовольная тем, что он отвлекся от нее.

— Лучше придумай, что скажешь, когда увидишь ее. Думай, голова.

— Благодарю за совет, — бросил Даммлер, еще раз взглянув на противоположную ложу, и повернулся к своей белокурой красавице.

Перед сном Пруденс устроила ревизию своего душевного хозяйства. Проведя несколько часов в веселой компании Севильи, она тут же забыла о нем, и все ее мысли сосредоточились на другом. Ее чувства к Даммлеру начинали выходить за разумные пределы. Однако Даммлер, очевидно, предпочитает непревзойденных красавиц типа той, что она видела сегодня в театре. Недаром весь свет только и говорит о том, что женщины от него без ума. Как может она даже в мыслях позволить себе надеяться, что он испытывает к ней нечто большее, чем чисто дружеские чувства? Об этом не может быть речи, и все было ясно с самого начала.

На следующий день Пруденс снова была осчастливлена визитом Даммлера. За окном моросило, и она решила, что прогулки сегодня не будет.

— С головой в работе? — проговорил он, видя, что она сидит за столом и пальцы у нее в чернилах. — Сколько бы дитя ни резвилось, а чуть простынет след последнего гостя, сразу за работу. Глядя на вас, я думаю, что и мне надо научиться такой усидчивости.

— Не все же повесничать, — ответила она, состроив мину, ни на йоту, по ее мнению, не выходившую за рамки чисто платонических отношений.

— Вы на полпути в ад, миледи, — парировал Даммлер, погрозив ей пальцем и широко улыбаясь. — Якшаться с набобами, как бы на бобах не остаться, а?

— Что я слышу? Мы предпочитаем говорить то, что не можем написать.

— И поем то, что не можем высказать.

— Как поживает Шилла? Погоня в самом разгаре?

Он сел, небрежно развалившись в кресле, чего, подумалось ей, не сделал бы, если бы хотел произвести впечатление на понравившуюся ему женщину.

— Напрасно мы вообще дали ей волю и позволили бежать. Она теперь оказалась в караване с безрассудными людьми, а как Уиллсу вывести на сцену дюжину верблюдов, ума не приложу.

— Но самое интересное будет за сценой, не так ли?

— Черт побери, должно же что-то и на сцене происходить. Она стала такой бесстыдной, что любое ее движение — верх неприличия, но нельзя же два часа показывать на сцене, как Могол заламывает руки и воет от злости. Видно, придется возвращать ее в гарем и начинать все сначала. Но как-нибудь я перенесу ее в роман и дам ей разгуляться во всю прыть. Я слишком полюбил ее, чтобы так просто от нее отказаться.

— Это, простите, вторжение на мою территорию. Смотрите, а то я введу Кларенса в пьесу или поэму.

— Отличная идея, но вы заговариваете мне зубы, а я к вам с нотой. Да-да, с обличительной нотой, мисс Неблагоразумная. И не делайте большие глаза, милочка, вам это не поможет. Вам, должно быть, и самой известно, что вчера в опере вы наделали немало шума, и весь Лондон только и судачит о вас.

— Что вы такое говорите? — произнесла Пруденс, радуясь, что он был невольным свидетелем ее звездного часа.

— И я — я пал жертвой вашего змеиного язычка. Моя белокурая приятельница вне себя от бешенства: она больше всего на свете гордится своими белокурыми локонами. Можете быть уверены, до ее ушей дошла ваша острота.

— Какая острота? Что я такое сказала? Я только…

— Я прекрасно знаю, что вы сказали и что хотели сказать.

— Я только хотела сказать, что она красит волосы.

Даммлер выпрямился и пристально посмотрел на нее.

— Не заговаривайте мне зубы, я вас насквозь вижу, — сухо проговорил он. — Вы это сказали очень тонко, не спорю, но вы назвали ее птицей низкого полета. Мы все знаем, что к чему, но стараемся соблюдать приличия. Есть вещи, которые в приличном обществе не называют своими именами. Белокурая красавица — это титул наподобие принцессы или проститутки; скорее в последнем значении, если вы улавливаете, что я имею в виду.

Пруденс была потрясена услышанным, но попыталась не показать виду, поскольку давно уже решила быть на уровне своих новых знакомых. Однако потрясение было слишком сильным, чтобы его удалось скрыть.

— Понимаю, — сказала она.

— Я вас разочаровал?

— Что вы! — воскликнула она. — С какой стати?

— Что правда, то правда. Я никогда не уверял вас, что я святой. Ах, Пруденс, и зачем я вас повстречал? Из-за вас у меня пробуждается совесть. А я думал, что разделался с этой химерой. Я чувствую себя таким же мерзавцем, как в юности, когда однажды напился, а мама два часа плакала.

— Но я-то не плачу, — рассмеялась она, видя его детское отчаяние, а также радуясь отчасти из-за того, что он нечаянно назвал ее по имени. — Я только удивлена, что вы появляетесь в общественном месте с такой женщиной.

— Все так делают. Половина женщин вчера в опере была из их числа. Лично я не считаю, что они менее респектабельны, чем замужние женщины, изменяющие мужьям. Они, по крайней мере, не лицемерят. Да моя белокурая красавица многим даст фору. Любовники у нее из самого высшего общества, и всегда только один, в отличие от замужних матрон, у которых их всегда два, если не три или четыре. Нет уж, лучше иметь дело с белокурой красавицей, чем с замужней женщиной. Это вне всякого сомнения. Можете не согласиться с моей логикой, но опровергнуть мои доводы вы не сможете.

— Я и не собираюсь. В ваших словах есть смысл, но, мне кажется, предосудительны всякие отношения подобного рода. Вы строите приют для падших женщин и в то же время способствуете их падению. Вот воистину правая рука не ведает, что творит левая…

— Пруденс, мы говорим о совершенно разных вещах. Эти несчастные девочки — несовершеннолетние, даже не понимающие, во что их ввергают… А моя белокурая красавица — куртизанка, любовница джентльменов; это совершенно другая история. Они прекрасно знают, что делают, и сознательно выбирают такую жизнь, потому что не хотят работать. Они любят праздность и роскошь, и у них есть красивое тело, которым все это можно купить, и они им торгуют. Это чисто деловое предприятие.

— Ладно, готова уступить, прежде чем вы убедите меня, что я последняя негодяйка, потому что не хочу продавать свое тело, чтобы помочь дядюшке оплачивать счета.

— Ну нет, так далеко я не захожу, — откликнулся Даммлер, закидывая голову и заливаясь смехом. — Нет, подумать только: я пришел, чтобы читать вам лекцию! Надо же договориться до такого: я пытаюсь подбить вас пойти на панель. Мы — леди Мелвин и я — не одобряем вашей интрижки с набобом.

— А что, мистер Севилья и вправду так богат?

— Денежный мешок. Дядя из Ист-индской компании приказал долго жить и оставил ему, ни много ни мало, миллион.

— Лично я не имею ничего против этого. Или вы отвергаете деньги?

— Что вы, я их бесконечно люблю, но… — Пруденс смотрела на него, ожидая продолжения. — Этот ваш мистер Севилья… э-э-э… большой любитель женщин. Определенного сорта.

— Того сорта, что называют белокурыми красавицами?

— И этих в том числе. И еще тех, что носят титулы графинь, а еще более — баронесс. Все считают, что он искатель титула, что позволило бы ему запросто войти в мир аристократии. Он не может смотреть на вас как на возможную жену; сейчас он озабочен отношениями с баронессой Макфей, а для развлечения ему нужна интрижка на стороне. Господи, почему я чувствую себя как мальчишка, пытаясь объяснить вам эти вещи?

— Мне кажется, вы плохо о нем думаете. Он совсем не такой. У него, я бы сказала, повышенное чувство приличия.

— Это вы про кого? Про Севилью? Да у него не больше нравственности, чем у кролика.

— Как вы можете так говорить? Он же ваш друг. Это ведь вы меня с ним познакомили.

— Именно потому я и беспокоюсь. Мне и в голову не приходило, что он может заинтересоваться вами. Вы совсем не в его вкусе, или ему захотелось примазаться к писательской братии. Может, он решил, что это придаст некоторую недостающую ему интеллигентность. Черт его знает, зачем ему это. Но с вами он держится в рамках приличия?

— Ну разумеется. Он любит светские сплетни, но, уверяю вас, ко мне он относится не как к какой-то распущенной девке.

— Боже милостивый, вы неправильно поняли меня. Это же надо! Чтобы мисс Маллоу говорила о себе как о распущенной девке! В общем, чего-то ему от вас надо, но, вероятно, это не совсем то, о чем я подумал. И вот еще, мне очень не нравится, с какими людьми он вас знакомит. Я бы предпочел, чтобы вы с ним не встречались или, на худой конец, не встречались наедине. Не помешала бы приличная супружеская чета или что-нибудь в этом роде.

— Мне он не так уж и нравится. Не думаю, что мы с ним будем часто видеться. У нас с ним мало общего.

— Если старина Бенедикт начнет забываться, кликните меня, и я прилечу на всех парусах и спасу вас. Обещайте, Пруденс.

— Обещаю. — Она повела плечами и, к собственному неудовольствию, поймала себя на том, что скопировала жест Даммлера.

— Вечные заботы с вашим братом. Кто бы мог подумать, что мне придется вести себя с вами как беспокойному дядюшке с зеленой племянницей, засидевшейся в девках. — Пруденс внутренне дернулась от этих слов, хотя внешне ничем себя не выдала. И то спасибо, что он наконец уразумел, что она не мужчина. — Вам всего двадцать четыре, и, полагаю, вы больше не старая дева, чему виной я сам: это я уговорил вас снять чепец. Умоляю, мисс Маллоу, наденьте его снова и постарайтесь выглядеть на все сорок, чтобы я перестал изводиться из-за вас.

— А вы не изводитесь. У меня есть родня, чтобы постоять за меня. Занимайтесь своей Шиллой и Моголом. Когда мы увидим ее на сцене?

— Боюсь, не в этот сезон. Я и половины не написал. — Он встал. — Я ухожу, мисс Маллоу. Позвольте заглянуть к вам завтра. Хочу, чтобы вы взглянули на Шиллу и высказали свои соображения на ее счет. Я ничье мнение не ценю так высоко, как ваше.

— С удовольствием, — ответила польщенная Пруденс. Если его безответственные слова унизили ее как женщину, то комплимент Даммлера-поэта был елеем на рану.

Глава 9

На следующее утро Пруденс получила две записки; одна из них — от Севильи — сопровождалась фиалками, о которых Пруденс говорила ему как о своих любимых цветах. Севилья приглашал ее на прогулку. Но поскольку Пруденс уже договорилась увидеться с Даммлером, она не могла принять приглашение Севильи. Второе послание пришло в конверте с гербом. Открыв конверт, она обнаружила листок с наспех написанными строчками:

«Мисс Маллоу, увы, я не смогу сегодня привезти к Вам Шиллу. У нее другие планы, и мы не вправе пытаться перечить ей.

До скорого.

Пруденс, будьте благоразумны по отношению к С.

Даммлер.»

Пруденс почувствовала острое разочарование и еще раз перечитала записку, надеясь найти в ней скрытый комплимент или оскорбление. Тон был насмешливый, но это в его духе. Вероятно, какое-то дело не позволило ему приехать. Странно, что он не написал, что заставило его изменить свои планы. Если бы она писала записку, в которой сообщала, что не может приехать, как договорились, то непременно объяснила бы причину. Хотя есть ли такие веские причины, из-за которых она не смогла бы встретиться с Даммлером, если бы они об этом договорились? Подозрение перешло в ревность, и вскоре ее стала мучить мысль о том, что под Шиллой надо понимать белокурую красавицу. Тогда понятно, почему он не дал никаких объяснений. Хорошая приятельница джентльмена должна с первого взгляда понять, что он имеет в виду, и не удивляться. Взгляд Пруденс упал на букетик фиалок, присланный Севильей. Даммлеру и в голову не приходило послать ей цветы. Почему она должна торчать дома, когда он развлекается? Она взяла ручку и написала Севилье, что принимает его приглашение. Прогулка по парку — такое удовольствие, и она это делает вовсе не из желания досадить Даммлеру. И ничего в этом предосудительного нет; к тому же она надеялась, что встретит там Даммлера с его белокурой красавицей.

Мистер Севилья явился ровно в три с большим букетом. Чувство юмора не изменило Пруденс; забавно было получить второй букет за день, но она не моргнув глазом с удовольствием приняла розы.

— Я вижу, вы держите мои фиалки у сердца, — пошутил Севилья, посмотрев ей в глаза.

«Пруденс, будьте благоразумны по отношению к С», — мелькнуло у нее в голове.

— Фиалки принято носить в лацкане жакетки, и левая сторона удобнее правой.

— Какие же счастливые эти фиалки, — произнес Севилья со вздохом, пристально глядя на них, а может, на грудь под ними.

— Так мы идем, мистер Севилья?

— Разумеется. Здесь у вас в доме по-человечески не поговоришь. — Кларенс, прослышав, что мистер Севилья богат как Крез, был уже тут как тут.

— Дядюшка любит знакомиться с моими друзьями, — объяснила Пруденс.

— Это вполне естественно. И я ему явно не неприятен, — заявил Севилья предельно лаконично.

— Вы ему даже очень понравились, — заверила его Пруденс.

— И все же вам, я смотрю, не сладко жить под его кровлей, не имея собственного места, чтобы принимать друзей по своему усмотрению. Вы вращаетесь в литературных кругах, и у вас, конечно, особая потребность в личной жизни.

— Иногда мне кажется, что я писала бы лучше, если бы у меня было свое жилье, но после смерти отца мы с мамой оказались в стесненном положении.

— Тем более печально, что все упирается только в деньги.

— Но деньги важная вещь, особенно когда их нет.

— Леди вашего сорта не должна испытывать материальной нужды. Вы должны хорошо одеваться, иметь ювелирные украшения. — Пруденс посмотрела на свое зеленое платье и решила, что это замечание неуместно. — Я говорю о настоящих бриллиантах, а не тех маковых зернышках, что были на вас вчера в опере.

— Я не так уж мечтаю о бриллиантах, прекрасно моту обойтись и без них.

— Разве вам никогда не хотелось наряжаться в шелка и драгоценности?

— Иногда, конечно, хотелось бы, — честно призналась Пруденс, и перед глазами у нее мелькнули шифон и бриллианты белокурой красавицы.

— Вам бы это придало блеска, мисс Маллоу. У вас есть шарм — свой, особый. Это ваша литературная репутация и острый ум. Вы умеете вставить в разговор одно слово и тем придать ему блеск и остроумие. Это дороже всякого бриллианта. Что бриллианты! Их можно купить, а остроумие — это нечто врожденное, как титул.

— Или деньги, — со смехом подхватила Пруденс, подумав, что вообще-то Севилья не такой уж плохой.

— Да-да, верно, как деньги. Но их можно добывать разными способами.

— Конечно, тяжелым трудом, например.

— Привлекательная женщина не должна зарабатывать на жизнь тяжелым трудом. Любой состоятельный мужчина готов с радостью поделиться с ней. — Севилья взял ее руку, затянутую перчаткой. Пруденс не знала, что и думать, но решила проявить в данном случае благоразумие и, отдернув руку, отодвинулась от него.

— Какой знатный фаэтон, — сказала она, указывая на элегантный экипаж, управляемый энергичной дамой. Она внимательно присмотрелась, рассчитывая узнать в ней белокурую приятельницу Даммлера, но поняла, что ошиблась.

— Вам хотелось бы иметь подобный экипаж?

— Еще бы, — ответила она, — да и кто бы этого не хотел?

— У нас с вами общие вкусы, — проговорил Севилья, радуясь тому, что все идет, как ему хотелось.

— Может, выйдем и пройдемся пешком? — предложила Пруденс, когда они въехали в парк, и их коляска вдруг показалась ей тесной.

Набоб явно готов был потакать любой ее прихоти. Ему польстило, когда он заметил, что на них смотрят. Мисс Маллоу становилась модной в свете, больше, разумеется, своим знакомством с Даммлером, нежели своими произведениями, и Севилья был, не единственным джентльменом, устремившим на нее свой взоры! Сам он особого интереса не вызывал.

И ему нужна была любовница, благодаря которой он выделился бы из общего стада; эти взгляды лишний раз убедили его в том, что, выбрав мисс Маллоу в качестве объекта своих вожделений, он не ошибся. И уж мисс Маллоу — это не какая-нибудь дама легкого поведения, а восходящая звезда на литературном горизонте. Будучи писательницей, а посему женщиной достаточно свободных взглядов, она не должна была шокироваться идеей связи вне аналоя, хотя в глубине души Севилья полагал, что он будет у нее первым. Конечно, дядя и мамаша создавали известные трудности, но и невооруженным взглядом было видно, что дядюшку, этого старого шута, она на дух не переносит, что же касается мамаши, то ее можно купить с потрохами. Девочка, понятно, обойдется ему в копеечку. Бриллианты и элегантный выезд — это только цветочки. Надо дать ей встать на ноги и научить принимать друзей. Только, само собой, не Даммлера. Тут Севилья был неколебим.

Перед тем как вернуться домой, он пригласил Пруденс на следующий вечер в театр, но она больше не осмеливалась появляться на публике в его компании и сослалась на то, что вечер у нее занят. Севилья посчитал это за нормальную женскую игру и решил, что пора выказать свою щедрость.

На следующее утро принесли очередной букет цветов, в котором среди стеблей прятался ларчик, обтянутый синим бархатом. Пораженная, мисс Маллоу с недоумением разглядывала играющие всеми цветами радуги бриллианты. Присмотревшись, она увидела великолепное колье. Сначала она решила, что здесь какая-то ошибка и что ларчик попал в букет случайно. Она бросилась к матери, чтобы решить, не следует ли ей сейчас же сходить в цветочную лавку и вернуть его.

По такому случаю был вызван дядюшка Кларенс: нужен был мужской совет.

— С каких это пор бриллианты водятся в цветочных лавках? — резонно заметил он.

— Может, они должны были положить их в другой букет? — высказала предположение Пруденс. — Кому-то в качестве свадебного подарка или что-нибудь в этом роде. Вы не сходите со мной, дядюшка? Я боюсь идти одна с такой дорогой вещью, а посылать с нарочным опасно.

— Твое объяснение вполне правдоподобно, — согласилась миссис Маллоу, с любовью поглаживая ожерелье.

В это время Пруденс открыла визитку, приложенную к букету, и с изумлением прочитала написанное там. Мистер Севилья долго ломал голову над тем, как позолотить пилюлю и придать своему двусмысленному подарку благопристойный вид. В записке было написано:

«Примите это маленькое ожерелье как знак моего уважения и искренности моих намерений».

Пруденс передала записку матери.

— Это не ошибка, — сказала она. — Ожерелье прислал мистер Севилья.

Не успела миссис Маллоу прочитать записку, как дядюшка Кларенс вырвал карточку у нее из рук.

— «В знак моего уважения и искренности моих намерений», — прочитал Кларенс. — Вот что он пишет. Севилья хочет взять Пруденс в жены.

— Но я не собираюсь идти за него, — возмутилась Пруденс.

— Ты не собираешься? Помилуй, о чем ты? — парировал Кларенс. — Он отличный парень. Знает всех и каждого. И как это нам в голову взбрело подозревать его в дурных намерениях? Да он не осмелился бы оскорбить Пруденс. Ему прекрасно известно, в каких я отношениях с сэром Алфредом и лордом Даммлером. А Даммлеру это будет урок: нечего ходить вокруг да около, как кот вокруг сметаны. Вот и увели у него невесту из-под самого носа. И поделом.

— Дядюшка, не нужны мне ни Севилья, ни его бриллианты.

Но Кларенс не слушал.

— Подожди, как заговорит миссис Херинг. Она уже просохла. Завтра же самолично отвезу ей ее портрет и расскажу, за кого выходит моя племянница. Настоящие бриллианты, — заметил он, раскрывая бархатный ларчик. — Ах, какая жалость, что их невозможно написать. Обязательно сделаю портрет Севильи. Нужно придумать, какой символ ему подходит. Кусочек готического собора или Альказара? Можно было бы написать его в одеянии испанского гранда, но Лоуренс всегда наряжает свои персонажи в характерные костюмы. Нет уж, не буду потакать его дурным вкусам. Севилья будет у меня в современном платье на фоне Альказара, а в руке — слиток золота. Золото выходит замечательно.

— Я верну ожерелье, — повторила Пруденс. Миссис Маллоу не знала, что и сказать.

— Очень жаль, Пруденс. Неужели он тебе ни чуточки не нравится? По-моему, он такой благородный, веселый и добрый. Не поступай поспешно…

— Я не продаюсь, мама.

Кларенс рассмотрел бриллианты на свет и пробормотал себе под нос:

— В них есть желтый и оранжевый лучи. Никогда не пробовал писать бриллианты желтым и оранжевым. А еще голубой, зеленый и фиолетовый. Радуга, да и только. Пойдем в мастерскую, Пру. Я напишу тебя с бриллиантовым ожерельем, а позади Севилья — я говорю о городе.

— Я верну их. — Пруденс вырвала у него ожерелье.

— Ты с ума сошла, Пру. В жизни у тебя больше таких не будет. Этот человек богат, как Крез. Тебе не придется больше писать. Портить глаза над листом бумаги… Ты будешь ездить по балам, коронациям и Испании.

— Он не знатного происхождения, дядюшка, — напомнила ему Пруденс, чтобы как-то скрасить свой отказ.

— А я уверен, что он из маркизов или что-нибудь в этом роде, как там у них в Испании называется? Просто так в честь города не называют. Проведете медовый месяц в Севилье, увидишь этот город. Сейчас я не сомневаюсь, что в нем есть что-то испанское. Глаза черные, и весь из себя смуглый.

— О каком медовом месяце вы говорите!

— А если и нет, — продолжал свое дядюшка Кларенс, — то что ему стоит купить титул. Все продается и покупается, были бы карманы набиты золотом. Это каждый дурак знает. Захочет — и «сэр» у него в кармане, а то и «лорд».

— Я сейчас же верну ожерелье, — проговорила Пруденс и направилась к двери.

Мать бросилась за ней:

— Он же сегодня должен приехать. Подожди, что он сам скажет, Пру. Остынь и подумай. Не глупи. Где твое благоразумие?

— Сейчас я, как никогда, благоразумна, мама. Я не собираюсь выходить за мистера Севилью. Даже речи об этом не может быть. Я не испытываю к нему никаких чувств.

— Дорогая, неужели ты надеешься выйти замуж за Даммлера? Но это же просто немыслимо. Он относится к тебе чисто по-дружески. Это же ясно как день.

Пруденс смутилась. Ей в голову не приходило, что мать может читать ее мысли.

— Я тоже отношусь к нему как к другу, — ответила она.

— Боюсь, не совсем, — мягко заметила мать. — Не подумай, что я давлю на тебя. Сама мысль об этом была бы мне оскорбительна. Ты уже не девочка и сама можешь решать за себя. Я только прошу — не торопись. Подумай. Что может быть лучше независимости, когда не надо заботиться о завтрашнем дне? Сейчас у нас все как нельзя лучше, но Кларенс не вечен. Рано или поздно все отойдет его сыну Джорджу, и вряд ли он возьмет на себя такую обузу.

Пруденс не изменила своего решения, но согласилась подумать. Все, что говорила мать, было правдой. Впереди маячил призрак нищеты. Все могло измениться, прими она предложение джентльмена, который не был ей несимпатичен и который мог дать ей все, что она пожелает. Но цена слишком высокая. О какой независимости может идти речь, если она будет связана по рукам и ногам? Это, собственно, была единственная причина ее нежелания выходить за мистера Севилью.

Мистер Севилья приехал после полудня, и, чтобы избавить его от поздравлений дядюшки Кларенса, она схватила накидку и вышла с ним на улицу.

— Вы получили мой маленький подарок? — спросил Севилья, как только коляска отъехала.

Ожерелье было у нее в ридикюле.

— Я не могу принять его, мистер Севилья.

— Это безделушка. Когда мы решим дело к нашему взаимному согласию, я подарю вам настоящее ожерелье. Я не нищий, мисс Маллоу, и не скупердяй.

— Я это знаю, мистер Севилья. Вы человек щедрый. Но мы не подходим друг другу.

— Я понимаю, что я не такой умный, как вы, но вы сможете развить меня, если захотите. Мы будем счастливы вдвоем. Хорошая квартирка — а если хотите, дом — в центре Лондона или за городом. Все будет в вашем распоряжении.

Пруденс вздохнула про себя, но стояла на своем.

— Нет, спасибо. Я действительно испытываю к вам чисто дружеские чувства. О более близких отношениях я не помышляла.

— Если дело в деньгах…

— Дело совсем не в этом. Я знаю, что вы богаты и щедры.

— Мы можем договориться о сумме. Лучше все обговорить и уладить заранее.

— Пожалуйста, не будем об этом. Это напоминает какой-то базар. Торг здесь неуместен. Я польщена — вы делаете мне честь, — но я не могу принять ваше предложение.

— Я буду с вас пылинки сдувать…

— Это не совсем то, о чем я мечтаю. — Пруденс достала из ридикюля бархатный ларчик и отдала его Севилье.

— Оставьте его у себя! — воскликнул Севилья. — Я еще не потерял надежду. Я вас так легко не оставлю. Я легко не сдаюсь.

— Нет, нет, возьмите, как я могу его оставить, если не собираюсь за вас замуж? — возразила Пруденс, сунув ларчик ему в руки.

Пруденс смотрела на ларчик и не могла видеть выражения лица мистера Севильи при слове «замуж». Он же едва поверил своим ушам. О браке и речи не шло. Что она вбила себе в голову? Неужели решила, что он может жениться на безродной женщине, не имеющей никаких светских связей? Он подумал, уж не смеется ли над ним мисс Маллоу, но, когда она подняла глаза, он увидел чистый, невинный взгляд, и все его подозрения рассеялись. Ему стало не по себе, и он возблагодарил фортуну, что ему повезло и он умудрился выпутаться из этого щекотливого положения. Подумать только, как все обернулось бы, прими она его предложение! Он взял ларчик и молча сунул в карман.

— Вы, наверное, хотите домой? — спросил он через некоторое время.

Пруденс кивнула.

— Мне очень жаль, — сказала она, выходя из коляски. — Надеюсь, мы останемся друзьями?

— Вам следует быть более разборчивой при выборе друзей, мисс Маллоу, — отважился дать ей совет Севилья. Подумать только, она просто ничего не поняла. Какой же простушкой надо быть, чтобы не понять смысл его предложения. И это дама, которая флиртует с самим Даммлером и записными светскими хлыщами. Кто бы мог подумать, что в этих делах она невиннее младенца.

— Я более чем разборчива, мистер Севилья, — не моргнув глазом ответила Пруденс. — До свидания.

Севилья не стал провожать ее до дверей, хотя вышел, чтобы помочь ей сойти с коляски. Проводив ее взглядом, он еще раз возблагодарил Провидение за столь счастливый конец.

Пруденс сразу же направилась к себе в комнату. Ей хотелось прилечь и подумать, правильно ли она поступила, но, увы, ее уже поджидали Кларенс с матерью. Они заставили ее рассказать все со всеми подробностями и только вздыхали и укоряли ее за совершенную глупость. Чтобы отделаться от них, она сказала, что решила не выходить замуж, а жить своей жизнью и что ей надо работать.

— Надеюсь, твоя дочь знает, что делает, — заявил Кларенс сестре. Отказав набобу, на сегодняшний день она не была его племянницей.

Закрыв за собой дверь, Пруденс с облегчением вздохнула. Что за милое прибежище ее кабинет! Шекспир, Милтон и Аристотель с молчаливым укором взирали на нее и улыбались загадочной улыбкой, но она, будто не замечая их, достала рукопись.

Прошло добрых четверть часа, прежде чем Пруденс смогла успокоиться и приняться за работу. Однако вскоре ей помешали. Впрочем, к немалой ее радости. В дверь постучали, и на пороге безо всякого предупреждения появился Даммлер.

— Добрый день, мисс Маллоу, — весело улыбаясь, произнес он. — Мы с Шиллой приносим нижайшие извинения за то, что не пришли в прошлый раз, но у нас были на то серьезные причины.

Пруденс подумала, что Даммлер нашел правильное слово «извинения», поскольку причиной, по ее мнению, была белокурая красавица.

— Но прежде чем сообщить хорошую новость, начну с плохой, — проговорил Даммлер, придав лицу свирепое выражение, совершенно не соответствующее развязному тону. — До меня дошли слухи, что вы не вняли моим предостережениям. Вы снова встречались с нашим набобом. Не отпирайтесь! — Он игриво погрозил ей пальцем. — Кататься по парку в его обществе да еще фривольно держать его под руку! Придется мне с вами и Шиллой быть построже. Вам дай палец, вы откусите и руку. Все вы девушки одним миром мазаны.

— Говорите, что вам угодно, но вы несправедливы к мистеру Севилье.

— Ах, несправедлив? Он так приударил за вами, что о его намерениях не приходится гадать…

— Каждый судит в меру своей испорченности, лорд Даммлер, — сердито парировала Пруденс.

— Ага, попал в самую точку! Сии небесные кущи, полагаю, украшены с легкой руки нашего набоба, или я не прав? — воскликнул Даммлер, глядя на вазы с цветами, стоящие в кабинете. — Когда мужчина засыпает вас цветами, самое время проявить бдительность. Ничего хорошего у него на уме нет. Дальше браслет с бриллиантами, а там — и какая женщина устоит перед бриллиантами? — любовное гнездышко и выезд в парк в роскошной карете с парой гнедых. Уж не прячете ли вы ненароком бриллиантовый браслет в рукаве, а? — Даммлер взял ее за руку и посмотрел на запястье, изображая из себя сыщика.

— Попали, как говорится, пальцем в небо. Может, вы и специалист по этим делам, но в данном случае не там ищите бриллианты. Это было ожерелье, а не браслет. Но мистер Севилья не столь низок, как вы с вашими интрижками.

— Вы шутите. Неужели он посмел…

— Посмел, и еще как! Он предложил мне руку и сердце.

— Пруденс! — Это был крик страсти, хотя и непонятно какой. Даммлер пристально посмотрел на нее, думая, что она шутит, но лицо ее было серьезно. — Милая моя, уж не хотите ли вы сказать, что обвели набоба вокруг своего запачканного чернилами пальца! Что скажет Хетти! Итак, вы обвенчаны и отреклись от постыдного звания старой девы?

— Я не вижу в нем ничего постыдного и не собираюсь отрекаться от него, как вам, я вижу, хотелось бы.

— Но не отвергли же вы его?

— Я не приняла его лестного предложения.

— Пруденс, вы дура! У вас была бы обеспеченная жизнь.

— И ты, Брут!

— Вы хотите сказать, что я говорю как Кларенс? Но он же прав. Вы действительно как сыр в масле катались бы. Хотя, хоть убейте, не могу поверить, что он имел в виду законный брак. Вы уверены, что все правильно поняли?

— Несомненно, а вот вы своим сомнением унижаете меня.

— Да плевать на меня. Главное, что подумают все.

— Как, скажите на милость, я могла принять его предложение, если он такой нестоящий?

— Но если он и в самом деле имел в виду брак, то это все меняет.

— Вы сами называли его ослом.

— Но, заметьте, очень богатым ослом. Мне и самому надо было догадаться по тому, с каким пиететом он относился к вам, что в голове у него не морганатический брак. Но у вас-то что на уме? Уж не за титулом ли вы гонитесь? Почему вы ему отказали?

— Я не люблю его.

— Любовь! Да что такое любовь? Все только и говорят о ней, но существует ли она в реальности? Я не встречал ни одного мужчины, который был бы увлечен больше двух дней одним и тем же предметом нежной страсти, как, впрочем, и ни одной женщины.

— Странно слышать подобное от великого романтика западного мира.

— Романтика, поэзия — это все совсем другое. Это область воображения, в которой мы с вами подвизаемся на пару, каждый на свой лад. Чего проще — любить выдуманный персонаж. Я боготворю Шиллу — был влюблен в нее целую неделю — это для меня новый рекорд. Мы можем создать их такими, какими хотели бы видеть своих идеальных возлюбленных, выбросив всю скуку и изъяны обыденной жизни. Они действуют по нашему мановению, а если мы хотим от них безумия страсти, мы и это можем позволить, зная, что одним росчерком пера можем привести их в чувство. Какое это имеет отношение к любви?

— Мы смотрим на это разными глазами. Я понимаю любовь совсем по-другому.

— И как же?

— Заботиться о ком-либо больше, чем о самой себе.

— Но это не любовь, — это инстинкт, или преданность, или что-то в этом роде; собственно, другое проявление любви к себе. Дети — частица нас самих. А я говорю о любви между мужчиной и женщиной.

— И я о том же.

— В таком случае вы говорите ерунду и, полагаю, сами прекрасно это понимаете, не то не рдели бы как красна девица. Хотя я никогда не понимал женщин. Одно я знаю точно: когда они говорят о любви, они хотят, чтобы вы возили их к их подругам, или покупали им новые украшения, или содержали их. Они всегда чего-то от вас хотят.

— Если женщине нравится мужчина, она берет от него то, что он предлагает. Но я не считаю, что это все имеет какое-либо отношение к любви.

— Вы либо очень глупы, либо слишком мудры. Никак не пойму, что именно. Что же касается Севильи, то здесь у нас с ним общие взгляды. Так он преподнес вам бриллианты, не так ли?

— Да, и я их не приняла. Я не считаю их проявлением любви.

— Не так уж вы разбираетесь в этом предмете, как говорите. Кого вы любили? Этого осла Спрингера, да и его не настолько, чтобы решиться соединить с ним свою жизнь. И не мне принимать уроки любви от ста… хм… от собрата по перу.

— Это не урок, а мнение. Причем продуманное.

— Прошу прощения, мэм. Вы, как всегда, вывели меня на чистую воду. Однако перейдем к хорошей вести. Вы совсем сбили меня с толку своим триумфом над набобом. Речь о другом триумфе. Вашем литературном триумфе.

— Как, вы были у Марри? — Пруденс подумала о новом издании своих книг, так удачно разошедшихся.

— Нет, это Марри зашел ко мне вчера с доктором Ашингтоном на буксире. Вот почему я не смог зайти к вам, как обещал.

— Ашингтон из «Блэквудз мэгэзин»? Он собирается писать о ваших «Песнях»?

— Да, но для вас не это хорошая новость. Он собирается писать о ваших книгах. Он готовит статью о молодых женщинах-писательницах. Вы будете представлять писательниц, я — поэтов, Шеридан — драматургов, хотя молодым его уже не назовешь, но он лучший из живущих ныне драматургов, каких можно сыскать. Хант и Хэзлит — тандем эссеистов. Так что мы в хорошей компании.

— Обо мне? Но он знать меня не знает. Я не отношусь к серьезным авторам.

— Так же как и я, но они хотят сделать нас серьезными, подняв вокруг нас шумиху. В нашей писанине они выищут уйму философских, политических и религиозных вещей, так что мы сами будем только диву даваться. Уверяю вас, когда он пообщается с вами, вы в его глазах станете циником, а сейчас вы ведете себя как истинный романтик.

— А вы моралистом, хотя считаете себя циником.

— Он хочет познакомиться с вами. Я для того и забежал, чтобы договориться с вами, как это лучше сделать. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

— Вы просто ошеломили меня. Он что, правда придет сюда?

— Конечно, если вы не возражаете. Я приведу его и представлю вам, а потом тихо удалюсь, чтобы он в тиши и покое парил вам мозги. Только не знакомьте его с Кларенсом, не то он быстро выведет вас на чистую воду и поймет, что вы за фрукт.

— Ушам своим не верю. Доктор Ашингтон? Какой он из себя? Старый?

— Старая калоша. Слишком стар, чтобы вы могли его обаять. Лучше полагайтесь не на свои голубые глазки, а на ваше умение быть хорошим собеседником. Не говорите с ним о Скотте; а если хотите умаслить его, то он поклонник Колриджа и Саути1, (1 Колридж Сэмюэл Тейлор (1772–1834), Саути Роберт (1774–1843) — английские поэты, представители «озерной школы».) хотя ума не приложу, как в нем уживается эта парочка. Впрочем, раз ему интересна наша писанина, в нем, вероятно, есть католический душок. А может, это «Блэквудз» натравил его на нас, чтоб стряхнуть с него нафталин. Он же классицист. Подумать только, мисс Маллоу, мы будем причислены к сонму бессмертных под одной обложкой, каково, а?

— Нет, поверить не могу. Доктор Ашингтон — «Блэквудз мэгэзин» — прямо сон наяву.

— Вам снятся такие триумфы, не правда ли? А проснувшись, вы размышляете, стоит ли принимать предложение набоба. Ловкость рук и никакого мошенничества. Я никак не приду в себя от этой новости. Она почище статьи Ашингтона. Просто дух не могу перевести. Так как насчет завтрашнего визита с доктором Ашингтоном?

— В любое время, когда ему удобно. А когда же я увижу вашу Шиллу?

— Завтра я подкину ее Ашингтону, а через денек, надеюсь, вы соблаговолите просмотреть ее. И скажите, не слишком ли она рискованная. Хотя, надо заметить, Шилла на глазах цивилизуется. Взялась за ваши романы. Она уже заговорила со мной о браке.

— То бишь с Моголом?

— Да нет, от него она давно уже сбежала и теперь связалась с каким-то нечестивцем из каравана, я же говорил. Теперь пристает ко мне, чтобы я сделал его переодетым принцем или чем-нибудь в этом роде. — Даммлер рассмеялся и вышел из кабинета.

Хетти пришла в восторг от новости, принесенной Даммлером, хотя с трудом могла поверить, что мисс Маллоу сумела загнать Севилью в ловушку.

— Быть того не может. Всюду говорят, что он нацелился на Бесплодную — баронессу Макфей. Она проводила в могилу уже двух супругов, от которых не имела наследников, потому и прозвана Бесплодной. Имея такую невесту на примете, Севилья мог искать в лице мисс Маллоу подругу жизни, но никак не законную жену.

— Да нет, предложение по всей форме, как она сказала мне. Остается надеяться, что наша леди может отличить одно от другого. Она странное сочетание невинности и опытности. Но как бы там ни было, уверяет, что Севилья все время вел себя с ней исключительно пристойно и с должным почтением, чего от него нельзя было бы ожидать, вынашивай он планы сделать ее своей любовницей. Кроме того, она по характеру не из тех, кто готов быть наложницей набоба.

Леди Мелвин задумалась.

— Я вспомнила ее каламбур в опере насчет твоей белокурой красавицы. Беседа у них явно была фривольной, коль скоро они обсуждали подобные темы. А насчет того, что есть предел для числа незаконнорожденных детей, — это тоже ее шуточка. Лично я опустила бы планку еще ниже, а я себя наивной не считаю.

— Но это же шутка, Хетти. Она вечно шутит. Она живой, веселый человек, и эта ее живость порой тянет ее за язык, и она может сказать нечто из ряда вон выходящее. Я и сам, бывает, несдержан на язык.

— Ну а уж ты у нас невинен как дитя! Все ясно. Она невинна как лорд Даммлер. Словом, тертый калач. Тогда она хорошая пара Севилье. Вот только не сходится. Почему она его отвергла, если, конечно, речь шла о замужестве?

— Она его не любит.

— Если это единственная причина, то это невинность самой высшей пробы, выше некуда, если угодно.

— Но это угодно ей, — ответил Даммлер, и по его довольному выражению Хетти показалось, что это угодно и ему.

Глава 10

В том, что состояние Севильи пущено по ветру, было отчасти забыто, когда лорд Даммлер вернулся, а Пруденс сказала, что о ней будет написано в знаменитом журнале; она снова стала племянницей Кларенса и снова па щите.

— Значит, скоро будем читать о тебе в «Морнинг обсервер»? — с глуповатой улыбкой спросил дядюшка.

— Не в газете, дядюшка. А в литературном журнале. Называется «Блэквудз».

— «Обсервер» перепечатает и уделит колонку-другую. Как же они могут пропустить такое? Сегодня твое имя в газете — завтра, смотришь, твой портрет в витрине книжной лавки, как Даммлера.

— Это не такой журнал — не массовый, понимаешь, но очень престижный в литературных кругах. Его читают другие писатели и культурные люди, но до портретов далеко.

— Вечно ты принижаешь себя, Пру, — подтрунил над племянницей Кларенс. — Ты и о Севилье, и о Даммлере говоришь, что они только твои друзья, а они посылают тебе бриллианты и делают предложения.

— Только мистер Севилья.

— Даммлер поймет намек и пошевелит мозгами. Надеюсь, ты ему рассказала?

— Да, упомянула.

— Это было благоразумно, Пруденс, — бросил он заезжую шутку Уилме, и та улыбнулась.

— Так, так, значит, мы должны готовиться к важной встрече? Как нам лучше нарядиться к приему доктора Ашингтона?

Пруденс резануло слово «мы».

— Я думаю надеть чепец. Даммлер говорит, что он пожилой господин, — в известных пределах, разумеется.

— Нам лучше просто поздороваться с ним, и все, — заметила Уилма брату. Она поняла, как нервничает Пруденс, боясь неуклюжего вмешательства дяди. — Поздороваемся и оставим их беседовать. Они должны говорить о литературе. А мы в ней не разбираемся.

— Последнее время я много читал, а потом, прихвачу «Бэквудз ревью». Ну и название придумали, прости господи.

Миссис Маллоу покачала головой, а Пруденс тихо охнула.

— Одевайся как обычно, это вполне нормально. Событие не такое, чтобы специально наряжаться.

— Ну я все равно оденусь как для приема. Суеты будет достаточно, а мои старые атласные бриджи жмут. Так ты хочешь надеть свой чепец на встречу с доктором, да? Ах ты, озорница, не понимаю, чего ради ты его вообще снимала. Что может быть более к лицу юной девушке. Конечно, всякие там цветные ленточки не помешают. Мне так чепец нравится больше всего.

Пруденс поняла, что ни чепец, ни платье в данном случае не имели значения. До тех пор пока она приносила в дом отблеск славы и богатства, все ей сходило с рук. Она даже не удивилась бы, если бы на полу в кабинете у нее появился ковер. У нее и сейчас была вытертая до основы циновка, но в сочетании с книжными полками и портретами она выглядела убого.

На следующий день явился Даммлер, но без Ашингтона. Кларенс, миссис Маллоу и Пруденс удивились, что он один.

— У Ашингтона деловая встреча, но скоро он объявится. Я пошел вперед, чтобы предупредить вас и познакомить, когда он придет. Вижу, вы надели ваш чепец, чтобы произвести на него впечатление солидностью и серьезностью? — язвительно заметил он Пруденс.

— Ей чепец очень идет, — тут же вмешался Кларенс. — Я ей все время об этом говорю.

— Это я сбиваю ее с толку и уговариваю снять его, — с улыбкой заметил Даммлер.

— Да нет, я ей все время говорю, что в чепце она выглядит старше своих лет, — не моргнув глазом подхватил Кларенс.

— Как дела на поприще живописи, мистер Элмтри? — спросил Даммлер с лукавой улыбкой.

— Открыл новый способ писать бриллианты, — с серьезным видом сообщил Кларенс. — Совсем не как Рубенс и все эти старые мастера, которые писали их как прозрачное стекло мазками белого и голубого. И не как гранат или изумруд. Это призма — вот что такое алмаз. Все цвета радуги. Я открыл это, рассматривая ожерелье племянницы на свет. Вы слышали о том, что Севилья подарил ей?

Даммлер молча кивнул.

— Он прислал ей ларчик с ожерельем из бриллиантов — крупные, с яйцо, — только он ей не по душе — иностранец, сами понимаете. С этими иностранцами всегда что-то не так, согласитесь. Конечно, она его отвергла, этого беднягу, ну да оправится.

Это было явное доказательство, что Хетти ошибается. Даммлер с облегчением услышал подтверждение.

— А вот, кажется, и доктор Ашингтон, — с несказанной радостью объявила Пруденс.

Доктора впустили и представили мисс Маллоу. Даммлер откланялся, а Кларенс и миссис Маллоу ушли к себе, чтобы дать гостю поговорить с Пруденс. Ашингтон выглядел настоящим интеллектуалом, чуть не эстетом. Высокий, тощий, со впалыми щеками и блестящими проницательными глазами. Он был шатеном с начинающей пробиваться сединой. На взгляд Пруденс, ему можно было дать лет сорок.

Когда они остались одни, он проговорил:

— Никак не ожидал, что вы так молоды. Судя по вашим книгам, можно было дать вам гораздо больше, во всяком случае, в книгах чувствуется зрелость. Я ни в коем случае не хочу сказать, что они старомодны.

— Мне двадцать четыре года.

— Для такого возраста вы достигли немалого. Три книги издали и пишете четвертую, как сказал мне Даммлер.

— Да, сейчас я работаю над новым романом.

— Прекрасно, прекрасно. О, я против того, чтобы книги пекли как блины, на манер Скотта. А вот по книге в год — это то, что нужно. Это поддерживает тонус и наращивает мастерство. В ваших книгах я вижу постоянное совершенствование и рост профессионального уровня.

— Спасибо, — отозвалась Пруденс, не совсем понимая, что он имеет в виду. — Я удивилась, когда мне сказали, что вы хотите писать обо мне. Не ожидала внимания к своей особе со стороны такого знаменитого журнала.

Такая наивная лесть пришлась как нельзя кстати.

— Признаюсь, я не был знаком с вашим творчеством. Это Даммлер указал мне на ваши книги. Вы же понимаете, в свет выходит столько романов, и книги, написанные женщинами, воспринимают по большей части как развлекательные, не более.

Поскольку сама Пруденс так и относилась к своим книгам, она не нашлась что сказать.

— Спасибо, — повторила она и вспомнила о его словах насчет Даммлера. Выходит, это Даммлер сказал ему о ней и этим интервью она обязана ему?

Они стали говорить о ее книгах. Ашингтон спросил ее о главной теме ее творчества, тогда как ее, на самом деле, заботили только фабула и характеры. Они решили, что ее тема, ни много ни мало, жизненная ткань английского среднего класса и то, чем она держится. Затем он стал расспрашивать ее, что она думает о госпоже Уоллстоункрафт и феминизме.

— Я совсем не знакома с ее трудами, — призналась Пруденс. — Я немного читала ее «Обоснование прав женщин», но не считаю себя феминисткой.

— Значит, вы не поборница высшего образования для женщин?

— Боже упаси! Я лично пять лет училась в семинарии. Если некоторые женщины хотят получить его и это не мешает им жить и исполнять свои обязанности, хотя, честно говоря, лично я не думаю, что латынь и греческий настолько уж интересны женщинам. — Про себя она подумала, что и мужчинам не стоит тратить годы на изучение этих мертвых языков, но вовремя спохватилась и не сказала этого. Доктор чуть не в каждую фразу вставлял латинскую цитату, к чему восстанавливать его против себя?

Ашингтон снисходительно улыбнулся:

— Как вижу, вас не особенно интересуют более широкие проблемы — война, политика, экономика, революционные движения западного общества.

— Мой мир достаточно маленький. Я часто слышу, что писателю лучше писать о том, что он хорошо знает, а моя жизнь довольно замкнутая. Но я пишу для женщин — женщин интересует дом, общество в узком смысле круга друзей и соседей, а юных женщин — как выйти замуж. Это и есть моя тема. Другие проблемы я предоставляю мужчинам.

Она говорила простые истины. Когда Ашингтон расспрашивал о ее отношении к «революционным движениям» и «либеральным настроениям», она его почти не понимала. Пруденс писала о людях — о том, что у них на сердце и на уме, как об этом писали Шекспир и другие писатели. Ее ответы нравились Ашингтону. Это позволяло ему легко признавать ее достижения, не боясь, что он имеет дело с феминисткой и интеллектуал кой. Феминизм он ненавидел всеми фибрами души. В этом отношении доктор был весь во власти условностей; его страшили женщины, посягающие на привилегии мужчин, и он всей душой ратовал за то, чтобы женщины оставались у домашнего очага.

Он готов был признать, что мисс Маллоу пишет довольно живо. У нее явно не было особых претензий, и это ему также нравилось. Ему нравилось, что она живет со своей родней как истинная христианка, что носит чепец, скромна и с почтением относится к нему. Ему понравились и ее голубые глаза, и стройная фигура, что, впрочем, было уже из другой оперы. Он пробыл у нее два часа, пил с ней чай и остался о ней высокого мнения. Столь высокого, что на следующий день вернулся с дополнительными вопросами и приглашением пожаловать к нему и его матери на чашку чая в воскресенье. Пруденс с радостью приняла приглашение, ни на миг не заподозрив, что за этим строгим фасадом сердце — еще далеко не старое — бьется чуть быстрее.

Утром в воскресенье забежал Даммлер; он хотел расспросить Пруденс об интервью, а заодно принес наконец Шиллу, которую забыл захватить с собой, когда привел Ашингтона.

— Ну и как прошло с доктором? — спросил он.

— По-моему, неплохо, — доложила Пруденс. Явились Кларенс и миссис Маллоу.

— Да не слушайте ее, — вмешался Кларенс, — вечно она принижает себя. Он тут так веселился. Дважды пришлось греть чайник. Мы с трудом выставили его.

— Могу себе представить, — подхватил Даммлер, вопросительно глядя на Пруденс.

— А на следующий день явился снова, — продолжал Кларенс. — Хочет познакомить ее со своей матерью. Могу вас уверить, еще до конца недели объявится снова. — Это был тонкий намек Даммлеру, что у того появился еще один соперник.

— Еще один поклонник, мисс Маллоу? — подмигнув, спросил Даммлер.

— Ясное дело, он без ума от Пру. Тут и думать нечего, — безапелляционным тоном заявил дядюшка Кларенс.

— Лорду Даммлеру все это неинтересно, Кларенс, — вставила миссис Маллоу, чтобы унять брата.

— Что вы, что вы, еще как интересно! — весело проговорил Даммлер. — Я пришел специально, чтобы узнать, как все прошло, и рад, что все так удачно обернулось. — В глазах у него играли бесенята. — А еще я пришел для того, чтобы вы просмотрели первый акт моей пьесы, — сообщил он и встал, чтобы отдать рукопись Пруденс.

— Вы можете пойти в кабинет, — заметил Кларенс. Пруденс удивилась, что дядя сам предложил избавить их от своего присутствия, пока не поняла, что он собрался пойти с ними, чтобы похвастать перед Даммлером портретами и книжными полками. — Мы специально выделили эту комнатенку под кабинет для племянницы, — пояснил он. — Укромное место для работы. Чтоб никто, не мешал.

— Очень мило. Уютно, — оценил Даммлер, хотя от него ожидалось больших изъявлений восторга. ~- Хорошо, когда есть стол, на котором можно писать.

— И славная компания из писательской братии, — показал на стену Кларенс. — Моя работа.

— Узнаю манеру. Я уже говорил вашей племяннице, что они мне очень нравятся. Замечательно.

— Есть здесь и лампа, и подсвечник на случай, если ей захочется работать по ночам.

— Здесь ей не страшны ни дождь, ни пекло, — поддержал художника Даммлер, глядя поверх его головы, чтобы убедиться в наличии кровли, должной спасти Пруденс от других напастей. — Ну, мисс Маллоу, в таком раю только ленивый не будет писать.

— В чем, в чем, а в лени ее не упрекнешь. Она все время бумагу марает, если, разумеется, не витает в облаках.

— Не люблю попусту время терять, — проговорила Пруденс. — Кстати, вот сейчас я как раз его теряю. Покажите вашу рукопись, Даммлер.

До Кларенса наконец дошел намек, и он удалился, задержавшись на пороге, чтобы полюбоваться племянницей в компании со знаменитым пэром и поэтом в уютном гнездышке. Ему даже захотелось запечатлеть эту сцену для потомков — кабинет, книги, письменный стол, поэт, племянница — все, все, — но миг прошел, и он отправился к сэру Алфреду, чтобы поведать ему все перипетии дня.

— Берите стул и присаживайтесь, Даммлер, — пригласила Пруденс. — Мы здесь за роскошью не гонимся. Стены, пол, окна — все, что полагается.

— Ваши успехи ударили дядюшке в голову, — заметил Даммлер, усаживаясь и закидывая ногу на ногу.

— Не сомневаюсь. Когда он увидит в витрине книжной лавки мой портрет, он подарит мне бриллиантовое колье. Жаль, что он не может написать его.

— Вы не в таком восторге от его работы, как он от вашей. Вы забыли о трюке с призмой.

— Верно, совсем выскочило из головы.

— А теперь выкладывайте, как вам удалось соблазнить доктора? Все до мелочей.

— Секрет прост. Сидите, кивайте и поддакивайте, а он уж откроет в вас фонтан мудрости. Только вообразите, Даммлер, оказывается, у меня есть тема. А я-то и не знала, пока он мне все не растолковал.

— Как вижу, чепец пришелся в самый раз, и голубые очи тоже. Конечно, еще ваше умение гладить по шерстке. Сдается мне, шерстка у него заблестела с самого начала.

— Если гладить с умом — и замурлыкает.

По лицу Даммлера пробежала тень, но он тут же заулыбался.

— Так что у вас за тема? Это я на случай, если он спросит меня.

— Одно дело кивать и поддакивать, совсем другое — объяснять. Хотите верьте, хотите нет, но она затрагивает саму сущность бытия. Ни больше ни меньше; не какие-то там расхожие идейки. Это Вордсворт может довольствоваться трюизмом вроде того, что, дескать, природа лучший учитель, а Даммлер проповедовать жизнь действия; когда открываешь мои тома — копай глубже и ищи вечные истины.

— Он плут под стать вам, мисс Маллоу. Что бы он там ни плел, ваша тема — здравый смысл. Вы выводите на сцену ложные человеческие претензии и осмеиваете их.

— По правде говоря, он сыпал латынью, так что, может, я не все поняла…

— Но вы ему понравились? Он о вас напишет?

— Насколько я поняла, это я вам обязана его интересом ко мне. Не отрицайте, он вытащил кота из мешка. Так что большое вам спасибо.

— Он спросил меня, кого я считаю лучшим прозаиком за последние два года, и я назвал вас.

— Он не считает, что в романе, написанном женщиной, можно найти что-либо серьезное.

— Кто же еще откроет нам душевные движения женщины? Мужчине это не под силу. А вот, дева благоразумная, взгляните на другую сторону жизни. — Даммлер протянул ей рукопись.

Она открыла ее и просмотрела первую страницу.

— Боже милостивый, мои невинные глаза! Вы просто шокируете меня. Что за язык! «Чувственное тело», «сладострастные изгибы», «полные губы», «очи, полные любви» — а это всего лишь описание вашей Шиллы? Что будет, когда эта дива откроет свои полные губки — я заранее трепещу.

— Черт побери, это я такое понаписал? Она изменилась. Претерпела полную метаморфозу. Я переделаю эту первую страницу. Пропустите это и переходите к диалогу. Это же ремарки для Уиллса.

— Я знаю только одну даму, подходящую под описание. Хотя, впрочем, о чем я? Шилла же восточная женщина — черноволосая!

Пруденс пролистала рукопись, не поднимая головы и не видя усмешки Даммлера.

— По части приличий она не очень воспитана, так, кажется? «Она лежала на оттомане с томным видом». Что-то гаремное, непристойное. Что она делает на этом турке? Очень распущенная девица.

— Не оттоман, а оттоманка. Это не турок, а род дивана без спинки, вроде особо изогнутой кровати, но без балдахина. Я такую привез с Востока.

— Не сомневаюсь. Судя по всему, это для нее лучшее место, но не помешает балдахин, если она и дальше собирается вести себя в таком духе. И не забудьте закрыть занавески, перед тем как поднимется занавес, — добавила Пруденс, с интересом читая текст и улыбаясь. — Мне она стала больше нравиться. Теперь я немного с ней познакомилась. Не такая уж Шилла наглая… У нее есть чувство юмора, как вижу.

— Нет, конечно. Я исправлю. Шилла становится все больше похожей на англичанку. Скоро придется обрядить ее в жакет и длинное платье.

— Похоже на то. Придется вам выдать их, чтобы прикрыть эти сладострастные изгибы.

— Пожалейте мужскую половину зрителей. Но меня больше интересует ваше мнение об интонации, о строе ее мыслей. Есть в этом женственность? Мужчине это не дано знать.

— Лично я не вижу разницы между мышлением женщины и мужчины. Все мы люди. Мы, может, по-разному выражаемся. Но все мы хотим одного и того же, и, если не считать некоторых условностей, причем, должна заметить, как правило, к выгоде мужчин, мы мыслим совершенно одинаково.

— Я оставляю рукопись вам. Это первый акт. Я с головой ушел во второй, так что в данный момент она мне не нужна. Просмотрите эти жуткие ремарки в первом акте, если хотите, но постарайтесь увидеть ее более… — Он встал и поднял руки вверх в знак полной сдачи.

— То бишь менее смахивающей на белокурую красавицу? — быстро закончила за него Пруденс.

— Змея подколодная! — бросил он. — Но она и не должна быть похожей на синий чулок. Об этом и речи не может быть. — Даммлер взял цилиндр и трость. — Когда я познакомлюсь с вашей новой книгой?

— Когда она выйдет.

— Значит, у вас нет проблем с персонажами, меняющимися по ходу дела?

— Разумеется, нет. Им не свойственно менять внешность или линию поведения. Они, конечно, не всегда поступают так, как я хочу, но всегда остаются самими собой. Не меняются и не восстают против меня без всякой причины, ломая всю сюжетную линию.

— Мне такое как-то не приходило в голову, но это моя первая попытка рассмотреть характер в развитии. В «Песнях» персонажи появляются и исчезают стремительно, сообразно поворотам судьбы Марвелмена; ведь он единственная постоянная фигура в этом калейдоскопе событий; и он, само собой, изменениям не подлежит. Я заберу Шиллу через пару дней. Будьте к ней снисходительны.

— Вы все еще любите ее?

— Влюбляюсь все больше. — Даммлер поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Пруденс села и прочла не отрываясь весь первый акт. Он был великолепно написан — ярко, энергично, как все, что делал Даммлер, однако вставшие перед ним сложности бросались в глаза. Вначале Шилла предстает совершенно диким существом, а по мере развития сюжета превращается в довольно обыкновенную светскую девушку. Первые страницы требовали серьезной доработки, но пьеса станет сенсацией.

Глава 11

В воскресенье Пруденс навестила мистера Ашингтона и познакомилась с его больной матерью, которая явно души не чаяла в сыне.

— Лоуренс говорил, что вы писательница, — с подчеркнутым уважением произнесла она, хотя не приходилось сомневаться, что эта женщина знакома со многими писателями.

— Да, мэм, я пишу романы.

— И очень хорошие, — заметил доктор Ашингтон. — Для женщины, разумеется. Я принесу ее книги, мама, ты почитаешь. Ты же любишь хорошие женские романы.

— Я читала все книги мисс Верней. Замечательные рассказы. Кстати, Лоуренс написал замечательную статью о вас, мисс Маллоу…

— Может, вы, мисс Маллоу, хотели бы просмотреть статью до ее выхода? — предложил Ашингтон.

Он дал Пруденс экземпляр статьи, и, придя домой, она тут же ее прочла.

Ничего оскорбительного в ней не было, но, дочитав до конца, она почувствовала разочарование. Можно было подумать, что Ашингтон рецензирует детские книжки. Тон был снисходительный. Оказывается, пишет она «очень хорошо для леди», «не вдаваясь в серьезные общественные проблемы», «умеет точно выразить свою мысль», «описывает то, что хорошо знает и делает» и «хорошо владеет словом». Если бы Пруденс пришлось прочитать эту статью, не зная, о ком она, ей вряд ли захотелось бы побежать покупать книги этого автора. Пруденс была убита. Она дала почитать статью Кларенсу и матери, но те высказали совершенно противоположное мнение. Статья привела их в восторг, они поздравляли Пруденс с успехом, радуясь, что ее представят читающей публике.

Все ее горести развеялись на следующий день, когда доктор Ашингтон пришел за своей статьей и пригласил ее отобедать у него в компании с Колриджем и мисс Верней.

— Пора вам познакомиться с другими писателями вашего поколения. Нельзя творить в вакууме.

— Я уже знакома с мисс Верней, — заметила Пруденс.

— Неужели? — Видно было, что он искренне удивился. Ему хотелось самому познакомить их. Он остался на чай и потряс Кларенса и миссис Маллоу разговорами о философии и истории, наполовину сдобренными латынью. Гёте и Кант не сходили у него с языка и звучали так же запросто, как какие-нибудь Смит, Браун или Джоунс. Он рассказал о редчайших книгах, которые имелись в его библиотеке в единственном экземпляре. А библиотека критика, по его признанию, насчитывала пять тысяч книг.

Пруденс получила приглашение взглянуть на библиотеку, чтобы убедиться, какие премудрости сокрыты в кожаных переплетах с тиснеными названиями. Он продемонстрировал ей три тома, но, поскольку они были на греческом, латинском и русском, ей ничего не оставалось, как восхититься великолепной печатью и выразить сожаление, что она не знает эти языки.

— Женщине незачем забивать голову подобными вещами, — снисходительно улыбнулся Ашингтон, и они отправились в столовую выпить шерри и отведать вместе с миссис Ашингтон остывшие макароны.

Когда Пруденс пришла домой, ей сказали, что заходил Даммлер и забрал свою рукопись.

— Он поговорит с тобой о ней в следующий раз, — сообщил Кларенс. — Ему не терпится узнать твое мнение. Я сказал, что ему стоило бы отдать рукопись на рецензию Ашингтону. Уж он-то разберется, что там что, но Даммлер стал отнекиваться. Он был как на иголках и тут же убежал.

— Он сказал, когда зайдет? — спросила Пруденс.

— Нет, но, по-видимому, объявится попозже или завтра. Мы малость поболтали о Гёте и Канте, но он тут же улетел. — У Пруденс чуть глаза на лоб не вылезли, и она пожалела, что не осталась дома, вместо того чтобы глотать пыль и мудрость в библиотеке доктора Ашингтона.

— Вот что я подумал, Пру, — бросил Кларенс. — Не сделать ли тебе еще одну полку в библиотеке? Эти две, как я вижу, ты уже заполнила, а в доме найдется еще добрая дюжина книг, которые можно туда поставить. У меня есть Библия, еще от Анны остался словарь, не говоря уж о «Блэквудз мэгэзин», который я выписал. Будет на что ссылаться.

— Вы выписали «Блэквудз мэгэзин», дядюшка?

— А ты как думала? Я несколько запустил чтение, но, если на то пошло, что может быть лучше хорошей книги? Там упоминают обо всех книгах и еще о каждой что-то пишут. Само собой, когда я буду писать доктора Ашингтона, я вложу ему в руку томик. Это ж надо, сколько книг читает этот человек! Уму непостижимо.

Через два дня, в тот самый день, когда у доктора Ашингтона был назначен званый обед, в свет вышел номер «Блэквудз мэгэзин» со статьей, и Ашингтон сам принес его Пруденс. Он застал ее за работой без чепца и с удивлением посмотрел на нее:

— Простите, мисс Маллоу, я застал вас en desabille1, (1 Неприбранная (фр.) но мы уже друзья, и вам незачем краснеть.

Она с недоумением посмотрела на него, а он как пришел, так и стоял словно столб, глядя на ее милое личико.

— Вы же без чепца, — пояснил он.

— Ах да, я часто работаю без него. «Особенно когда жду лорда Даммлера», — про себя

подумала она. Его не было уже несколько дней.

— Я оставлю дверь открытой, — сказал доктор Ашингтон.

Пруденс поняла, что он поражен, что она не зовет мать, чтобы та посидела с ними в кабинете. И хотя дверь была нараспашку, в комнате, как показалось Пруденс, было, как никогда, душно.

— Знаете, что я принес? — спросил Ашингтон, протягивая ей журнал. — Тут о вас.

Она взяла номер и поблагодарила его.

— Я забежал, чтобы занести журнал и заодно сказать, что карета дядюшки Кларенса может не ждать вас. Я сам с удовольствием провожу вас до дому по окончании вечера. Вы услышите интересные разговоры. Колридж — хороший собеседник, а Даммлер всегда остроумен.

— Даммлер будет? — спросила она. Поскольку он давно не заходил, она толком не знала, будет ли и он.

— Он не присылал записки до вчерашнего дня. Даммлер в этих делах не очень обязательный. Если бы он не принял приглашение, мне пришлось бы кого-то позвать для ровного счета. К счастью, всегда можно позвать какого-нибудь писателя в последнюю минуту. Многие рады были бы получить мое приглашение в последний момент и не сочли бы это за оскорбление.

— Не сомневаюсь…

— Итак, покидаю вас, чтобы вы насладились статьей. До вечера. Жду вас у себя.

Улыбка его была теплее обычной, и Пруденс заподозрила, что все эти знаки внимания великого человека неспроста. Однако сейчас ей больше всего хотелось заглянуть в журнал и посмотреть, насколько слова, прочитанные ею в рукописи, отличаются от вышедших из-под печатного станка, и она тут же забыла о своих подозрениях. Пруденс перечитала статью и отложила журнал без улыбки, но и не хмурясь.

В своих апартаментах в Олбани Даммлер в это время тоже был погружен в чтение нового номера журнала. Сначала он прочитал ту часть литературного обозрения, что посвящалась ему; прочитав, пожал плечами и перешел к статье о мисс Маллоу. Он начал читать с улыбкой, но улыбка быстро угасла, и он нахмурил брови. По мере чтения раздражение сменил гнев; дочитав до конца, он отшвырнул журнал со словами:

— Свинья!

В таком состоянии духа Даммлер отправился к Ашингтону, и настроение его не улучшилось, когда он увидел, что Пруденс уже там, сидит между доктором Ашингтоном и его матерью, и те обращаются с ней как с членом семьи. Сидит с таким видом, будто ее не оскорбила галиматья, написанная о ней Ашингтоном, мало того, улыбается и внимает каждому слову старого болвана, словно перед ней Соломон, изрекающий высшую мудрость. Последней каплей для Даммлера были чепец и бабушкино платье, делавшие Пруденс сорокалетней матроной. Она специально вырядилась для этого напыщенного осла! Он готов был вытрясти из нее душу.

— А, лорд Даммлер, мы как раз обсуждаем последний номер «Блэквудз мэгэзин», — приветствовал поэта хозяин.

— Неужели нет темы поинтереснее? — с невинной улыбкой спросил Даммлер, кланяясь обществу. Все были уже в сборе. Он явился последним.

Ашингтон прищурился:

— Я полагаю, мистер Колридж и мисс Верней — люди достаточно широких взглядов, чтобы проявлять интерес к тому, что пишут другие, — возразил он.

— Вы уверены? — бросил Даммлер и сел на свободное место. — Вы слишком многого требуете от людей, доктор. Судя по вашей статье, вы полагаете, что дам могут интересовать только кухня да тряпки.

— Скажете же, Даммлер! Вы несправедливы ко мне. Их могут глубоко интересовать и общественные проблемы, и человеческие отношения. Они понимают в этом не меньше нашего.

— Думаю, лучше многих из нас, — насмешливо заметил Даммлер. — Но раз уж вы заговорили о журнальном обзоре, давайте спросим мисс Маллоу, что она об этом думает.

— Мне очень понравилось, — искренне ответила Пруденс.

— Статья вполне положительная, — подхватила мисс Верней. — Вы справедливо отмечаете мастерство мисс Маллоу, доктор Ашингтон.

— Точно так же можно хвалить хорошего плотника, — парировал Даммлер, — но мисс Маллоу не плотник и не изготовляет красивые столы и стулья. Мастерство писателя — это шлифовка алмазов. Вы забыли о качестве самого камня, Ашингтон.

— Не могу согласиться с вами, Даммлер, — вмешался Колридж зычным голосом, величественный, как статуя. — Мастерство для писателя — это все. То, о чем я пишу, не у всех вызывает восторг, а вот как я пишу, привлекает к моим творениям широкую публику.

— Но женщины-писательницы не затрагивают серьезных проблем, они просто рассказывают какую-нибудь историю, — возразил Ашингтон.

— А как же насчет темы? — спросил Даммлер, глядя на Пруденс, которая бросила на него укоризненный взгляд.

Увидев ее взгляд, он немного сбавил тон, но тут заметил, что Ашингтон похлопывает ее по ладони и она вполне спокойно реагирует на этот покровительственный жест. Он резко встал, прервав на полуслове мистера Пити, который начал излагать ему свое мнение о последней сессии парламента, и направился к Пруденс.

— Я так и не услышал, Пруденс, вашего мнения о моем первом акте, — заговорил он, как бы невзначай назвав ее по имени, что бывало, только когда они оказывались одни.

— Пойду узнаю, что там с обедом, — извинился Ашингтон, отходя, хотя явно был недоволен вмешательством Даммлера. — Вас это место интересует, не так ли, милорд?

— Вы, как всегда, прозорливы, доктор, — холодно улыбнулся Даммлер и сел рядом с Пруденс.

— Мое мнение о вашем первом акте, Даммлер, думаю, вам известно. Какая муха вас укусила?

— Я говорю о Шилле и ее Моголе.

— Я понимаю, о чем вы, и, надеюсь, вы понимаете, о чем я.

— Какая скука нам предстоит, — не отвечая на ее вопрос, заявил Даммлер, окинув презрительным взглядом собрание. — Колридж, только и ждущий подходящего момента, чтобы прочесть нам лекцию о его новых литературных теориях двадцатилетней давности, и эта долгоносая мисс Верней, льнущая к любому, кто, по ее мнению, может быть для нее полезен. А что касается вас с Ашингтоном…

— Тише. Его мать может нас услышать.

— Пусть себе слушает. Мне не нравится, что вы так виляете хвостом. Это отвратительно!

К счастью, в этот момент всех пригласили в столовую. Ашингтон подошел к Пруденс и предложил ей руку; Даммлеру ничего не оставалось, как вести с трудом передвигающуюся миссис Ашингтон. Мистер Пити подхватил ее под другую руку, так что мисс Гимбл, бессловесной родственнице Ашингтонов, пришлось идти в столовую а одиночестве.

За столом завязалась литературная беседа. Колридж долго рассказывал о том, как они с Вордсвортом пришли к идее писать в более современной реалистической манере, чем то было принято, когда они начинали свое творчество. Речь его была одобрительно принята мисс Верней, постаравшейся уравновесить свой восторг замечанием, что Даммлер сделал еще один шаг вперед в своих «Песнях с чужбины».

Однако на этом мирный ход событий был нарушен.

Когда принесли второе блюдо, Ашингтон тщательно выбрал из него самые лучшие креветки и положил их на тарелку мисс Маллоу. Увидев столь явное ухаживание, Даммлер взбесился, хотя на сей раз зашел с другой стороны.

— Что вы думаете о Шелли? — спросил он Ашингтона, зная, что для того это имя все равно что красная тряпка для быка.

— Негодяй и жулик! — рявкнул критик. — Если бы он не сбежал, его упрятали бы за решетку. Соблазнитель юных девушек и наглый проповедник атеизма и анархии… Вы, полагаю, одобряете его, ваше сиятельство?

— Мне он ужасно нравится, — ответил Даммлер с вызовом.

— Что же вам так в нем нравится — отрицание бытия Божия или проповедь свободной любви?

— О, если вы об этом, то, разумеется, атеизм. Я и сам, слава богу, атеист. — В единственном глазу Даммлера сверкнул огонек.

Пруденс вздрогнула, мисс Верней нервно рассмеялась. Остальные застыли, как в немой сцене.

— Вы противоречите сами себе, — заметил Ашингтон, оправившись от потрясения.

— Хорошо, что вы это увидели, — рассмеялся Даммлер. — Но я говорил о нем как о поэте, чьи моральные качества нас не касаются. Особенно же меня восхищают его оды. В поэзии, в отличие от романа, словесное мастерство важнее всего. Он истинный поэт.

Ашингтон было взорвался, но опять ситуацию спас Колридж. Приняв менторскую позу, он снова прочитал лекцию о своих литературных взглядах. Затем перешел к своим литературоведческим мнениям, утверждая, что Шекспир не писал свои пьесы. Он читал цикл лекций о Шекспире и Милтоне в Философском обществе и сейчас был готов обрушить их на головы почтенной публики.

— Достаточно посмотреть на его происхождение, чтобы понять, что такой человек не мог их создать, — заявил он. — Вы только подумайте — браконьер, распутник, идиот.

— А откуда вы взяли, что он идиот? — поинтересовался Даммлер, растягивая на свой лад слова.

Прерывать Колриджа считалось дурным тоном. Тот бросил взгляд на поэта и продолжил:

— Подобные вещи могли написать такие люди, как Бекон или Марлоу…

— Но Бекон уж точно был идиотом, — снова перебил его Даммлер. — Верить в философский камень! Годами занимался этим. Что касается распутства, то Донн, сами знаете, был далеко не ангел, хотя его проповеди — дело другое; то же можно сказать и о Фоме Аквинском, и об апостоле Павле, да о любом великом писателе.

— Ваша приверженность распущенности всем хорошо известна, — заметил Ашингтон, с победоносным видом посмотрев на Пруденс, — хотя можно быть распутником, не будучи поэтом, и поэтом, не будучи распутником.

— А то и тем и другим, как Уильям Шекспир.

— Шекспир не является автором приписываемых ему пьес, — резюмировал Колридж. — Как я говорил в своей лекции 1811 года…

— И непрерывно повторяете с тех пор, — подхватил Даммлер.

Колридж посмотрел на него как на червяка:

— Среди интеллектуалов давно принято считать, что он не мог написать ничего подобного.

Пруденс с трудом сдержалась, чтобы не улыбнуться, но физиономии прочих литературных деятелей были мрачнее тучи, так что и она поневоле стала серьезной.

— Что же касается бесспорности этих творений, — продолжал свое Колридж, — то я твердо убежден, что Милтон на голову выше Шекспира.

— Эта труба иерихонская? — пренебрежительно отмахнулся Даммлер. — Эта пуританская святоша?

— Не следует путать его жизнь и его творчество, — возразил Колридж.

— Все мы люди, все мы человеки. И все человеческие пороки нам не чужды. Ведь кое-кто путает личную жизнь Шекспира с его творчеством.

— Кто бы ни был автором этих пьес, — вмешалась Фанни Верней, — это был гигант. Видели «Короля Лира» Кина? — Ей удалось загасить разгорающийся пожар, и до конца обеда все опять шло гладко.

Пруденс восхитилась, как легко мисс Верней внесла мир и покой. Сама она чувствовала, что весь сыр-бор разгорелся из-за нее. Даммлер и Ашингтон вели себя словно два пса, грызущиеся из-за кости, и, подобно псам, совсем забыли о предмете грызни. Будь Пруденс более светской дамой, она тоже придумала бы, как привнести мир, но тихая домашняя жизнь у дядюшки Кларенса не способствовала развитию дипломатических талантов, которые у нее, несомненно, были, и потому она внутренне холодела от ужаса, ожидая скандала.

Через полчаса джентльмены присоединились к дамам в салоне. Но поскольку вечер оборачивался скукой, вскоре гости начали шумно прощаться и благодарить за прием.

— Я провожу вас, Пруденс, — предложил Даммлер.

— Я обещал отвезти мисс Маллоу домой, — с видом победителя заявил Ашингтон.

— Не стоит надолго оставлять вашу матушку, — нашелся Даммлер.

— Она не одна. Мисс Гимбл живет у нас, чтобы присматривать за ней.

— Какой смысл попусту гонять лошадей? Мне известно, где живет Пруденс, и я все равно проезжаю мимо ее дома.

— А я доставлю ее до дверей, — не отступал Ашин-гтон. — И зайду, чтобы поприветствовать мистера Элмтри и вашу милую матушку, мисс Маллоу, если не поздно. Поехали?

— Решайте, Пруденс, — поставил Даммлер ее перед выбором.

— Доктор Ашингтон еще днем предложил довезти меня до дому, — сообщила она, подставляя Ашингтону локоть и с извиняющимся видом улыбаясь Даммлеру.

— Тогда до завтра, — бросил Даммлер и, повернувшись к мисс Верней, с индифферентным видом предложил подвезти ее.

Ашингтон не пошел с Пруденс в дом, у него и намерения такого не было, поскольку он знал, что там его подкараулит дядюшка Кларенс и предложит ему стаканчик вина. Он говорил об этом с единственной целью — досадить Даммлеру и утвердить свое право на мисс Маллоу. Пруденс видела, как два джентльмена пикировались весь вечер, и извинилась за поведение своего приятеля.

— Боюсь, лорд Даммлер был сегодня в дурном настроении. Не знаю, что с ним такое. Я его впервые вижу таким.

— Что вы, это для него типично. Все эти славословия по поводу его претенциозной поэзии вскружили ему голову. Я не писал бы о нем, если бы «Блэквудз» не заказал мне статью. А Даммлер, как всегда, немного перебрал. Иначе и не знаю, как объяснить его поведение.

— Я не заметила, чтобы он особенно налегал на вино, — постаралась сгладить положение Пруденс.

— Наверно, он пришел уже в хорошем состоянии. Он с самого начала стал на всех набрасываться. Я бы не советовал вам слишком много общаться с ним. Он ведет себя очень фамильярно, называет вас по имени.

Вечер, от которого Пруденс столько ожидала, был вконец испорчен. Даммлер вел себя вызывающе, и, главное, непонятно почему. С чего он так взъелся на Ашингтона? Ей пришла в голову странная мысль, что он ревновал ее. Он вел себя как потерявший голову влюбленный, что было совершенно непонятно. Ведь ясно как Божий день, что он не мог ревновать Ашингтона к ней как к женщине, поскольку он посчитал ее сумасшедшей за то, что она не приняла предложение Севильи. Но было, разумеется, еще какое-то объяснение, которое ей не терпелось узнать. Он сказал, что зайдет завтра. Пруденс вся была как на иголках. Она тоже выложит ему все, что думает об этом спектакле, который он устроил.

Глава 12

Утром Даммлер не пришел. Он был зол на Пруденс и на себя за свое глупое поведение и потому не сдержал обещания. Черт с ней, решил он и сделал попытку вернуться к рассеянному образу жизни, который прекратил после того, как она преподала ему урок о любви и добре. Что она обо всем этом знала, глупая девчонка, которая так легко попалась на крючок этого зануды-докторишки?

Вместо Даммлера явился Ашингтон. Поводом ему послужила книга, перевод Вергилия на английский, к которой Пруденс выказала живой интерес. Он сказал, что она может вернуть ее, когда прочитает, но был и другой повод. Ашингтон должен был выступать в этот вечер в лекционном зале и хотел, чтобы Пруденс пришла его послушать.

— Надеюсь, вам это будет интересно — речь пойдет об упадке драмы. От Аристофана и Марлоу нас отделяет бездна. Подумать только, что пишут такие горе-писатели, как Даммлер и ему подобные. Гаремы. Восток. Полагаю, вы не пойдете смотреть такое?

— В этот сезон его не ставят.

— Разве? А я-то надеялся… Хотя все и так знают. Сплошное насилие и разврат. Все это надо запретить. Они с Шелли два сапога пара — атеисты.

Пруденс не горела желанием идти на лекцию, но Кларенс пригласил на вечер своих дружков перекинуться в карты, так что уж лучше лекция: по крайней мере, если это и не развлечение, то хоть какая-то польза.

Дядюшка Кларенс расстроился, что племянницы не будет вечером, однако готов был смириться с этим, раз она будет в такой знатной компании. Имена Колридж, Берией и Ашингтон звучали в этот вечер в его доме чаще, чем черви, пики, трефы и бубны. Что же касается лекции, то, вероятно, эти знаменитости там и были, но Пруденс видела только Ашингтона. Она сидела одна в первом ряду полупустого зала на бескомпромиссно жестком стуле. Лекция была скучной и ужасно долгой. Ашингтон знал огромное число пьес и драматургов и, судя по всему, готов был о каждой и каждом подробно рассказывать слушателям. Он не пропустил ни одного автора, писавшего на любом языке, от древних греков до Шеридана. Лекция началась полдевятого, полдвенадцатого он еще и не думал закругляться, однако, прежде чем глаза у Пруденс окончательно закрылись, он поклонился аплодирующей публике и подошел к ней за своей долей восторгов.

Не было даже легкой закуски, чтобы воздать ей за ее подвижническое бдение. «Домой и в постельку», — так с улыбкой заявил ей Ашингтон. Как он вообще еще дышал после этого марафона, оставалось загадкой.

Его громыхающая коляска ехала по ночным улицам, тщательно минуя все места развлечений, направляясь на Гросвенор-сквер. Кругом оживленно сновали кареты, люди встречались и обсуждали, где еще повеселиться, прежде чем отправиться «домой и в постельку». Пруденс почувствовала острую зависть. Что она делает с этим пожилым человеком? Ведь она могла бы быть сейчас в театре или опере. Уж лучше компания Севильи. Впереди улицу переходила шумная компания одетых в черные вечерние костюмы мужчин и в нарядные платья женщин, одна из которых была, как показалось Пруденс, «белокурой красавицей».

— Уж не Даммлер ли там? — бросил Ашингтон, выглядывая в окно кареты.

На взгляд Пруденс, это были самые интересные слова, произнесенные за весь вечер. Она бросила взгляд в окно. Даммлера увидеть было несложно благодаря его черной повязке. Правда, Пруденс подумала, что узнала бы его и по походке. Она внимательно рассмотрела даму, с которой он шел. Это была не белокурая красавица, а рыжеволосая, но того же сорта.

Ашингтон опустил окно и громко приветствовал Даммлера, чтобы привлечь его внимание.

— Добрый вечер, милорд.

— Добрый вечер, доктор, — произнес Даммлер таким добродушным тоном, что Пруденс подумала, уж не навеселе ли он.

Взгляд Даммлера скользнул на другое окно, и улыбка застыла у него на губах.

— Мисс Маллоу была на моей лекции о драме, — пояснил Ашингтон, — жаль, вас не было.

Даммлер молча смотрел на Пруденс. Ашингтон поднял окно, и карета двинулась дальше.

На следующий день Даммлер все-таки исполнил обещание и пришел к Пруденс. Повязки не было, глаз был цел и невредим, а на уголке брови и под ней виднелись едва заметные шрамы. Он вошел с сердитым видом и даже не улыбнулся.

— О, лорд Даммлер, вы сняли повязку! — воскликнула Пруденс. — Без нее вы отлично смотритесь.

— Ах, я уже лорд Даммлер? — светским тоном отозвался он. — Это, надо понимать, идет рука об руку с чепцом и этим занудой-доктором?

— Входите! — пригласила Пруденс, оглядев прихожую, чтобы убедиться, что их никто не слушает.

Он вошел и с грохотом захлопнул за собой дверь.

— Конспектируете лекцию доктора Ашингтона, надо полагать?

— Нет, пытаюсь выяснить, есть ли в Корнуэле живые изгороди. Моя героиня отправилась туда в гости, а я там не бывала. Не могу описать тамошние сельские места. Вы бывали в Корнуэле?

— Кажется, был, но, может, это мое воображение, как все, о чем я пишу. Лучше спросите своего ментора.

— Даммлер, бога ради, сядьте и перестаньте так смотреть на меня. Вы что, не в духе?

— Отчего это я не в духе? — закричал он, не присаживаясь на предложенный стул. — Вы вырядились в платье бабушки, натянули чепец, ведете себя как старая чопорная дева, и все, чтобы понравиться этому старому ослу Ашингтону?

— Ну и что из того?

— Господи, я с трудом сдержался, чтобы не надавать вам оплеух. Чтоб ему провалиться! Он пишет о ваших книгах так, как если бы вы были школьницей и писали сочинение про свой сад. А вы при этом улыбаетесь и ведете себя как светская дама. Он ни черта в вашем творчестве не смыслит. Он считает, что это… — Даммлер воздел руки вверх, — любовные историйки или бытовые комедии. Черт побери, Пру, где ваш острый язычок? А вы восседаете у его ног, будто это божество какое-то!

— Но я действительно пишу любовные истории и бытовые комедии. А он читает греческие трагедии и философию. У него пять тысяч книг.

— И он знает каждую наизусть плюс имя и дату, чтобы вгонять в сон слушателей и делать вид, будто у него есть свои собственные мысли.

— Вы несправедливы к нему. Он действительно очень образован. Он говорит на шести языках.

— И ни на одном путного слова сказать не может.

— И что вы на него взъелись? Я говорю о вчерашнем, то есть позавчерашнем, обеде. Как можно так себя вести?

— Ага, вот и дошли. Он вам, полагаю, наговорил вчера с три короба. Он ведь нарочно привлек ко мне ваше внимание.

— Он остановил карету, чтобы поздороваться с вами. И это говорит в его пользу.

— В его пользу? Это уж точно. Он все сделал специально, чтобы выставить меня в дурацком виде. Такой шанс он не мог упустить.

— Конечно, вы ведете себя неразумно, шляетесь навеселе и… и прочее, а он виноват!

— Вот-вот. И прочее! Как же было ему упустить возможность выставить меня в таком виде.

— И в такой огненной компании, — ввернула Пруденс, рассмеявшись.

Даммлер пристально посмотрел ей в глаза и тоже рассмеялся.

— Пруденс Маллоу… вы с вашим чепцом и ханжеским видом… Вы корчили из себя чопорную даму. И все ради чего? Чтобы умаслить этого старого сухаря?

— Откуда вы взяли? Я действительно высокого мнения о мистере Ашингтоне.

— Высокого мнения о том, что он мог сделать для вас, да?

— Что вы обо мне думаете? Мне и в голову не приходило умасливать его, чтобы он написал обо мне хвалебную статью. Это просто ужасно!

— Но не будете же вы уверять меня, что принимаете все эти его напыщенные разговоры за чистую монету и считаете его ученым. Вы только посмотрите, кого он пригласил на обед. Эту рассохшуюся колымагу Колриджа и дребезжащую Верней.

— И лорда Даммлера, — напомнила Пруденс.

— Я пришел только потому, что должны были прийти вы. Пока он не проговорился об этом, я не собирался к нему.

— А вы соизволили ответить в последнюю минуту, что тоже к хорошим манерам не отнесешь.

— Он, видать, представил вам полный список моих достоинств. И тем не менее, Пруденс, не пытайтесь говорить мне, что он вам нравится.

— Я уважаю его. Он знает обо всем неизмеримо больше меня, — я о литературе.

— На шести языках, два из которых мертвые, а остальные четыре испускают дух от малейшего его прикосновения. Я тоже говорю на шести языках, но не замечал, чтобы вы относились ко мне с подобным уважением.

— Вы? На шести языках? И на каких же, скажите, именно?

— На английском, французском, немецком, испанском, итальянском и русском, и немножко на хинди и китайском, правда, не более дюжины фраз на каждом. Причем мертвые я не считаю.

— А я и не знала. Какая же я глупая по сравнению с вами обоими.

— Как? Ушам своим не верю! Я со своими шестью языками сподобился быть причислен к высям, в которых парит Ашингтон? Надо было давно сказать. Кстати, моя библиотека насчитывает где-то десять тысяч томов. Что, я поднимаюсь рангом выше?

— Дядюшка Кларенс поговаривает о новой книжной полке, — скромно вставила Пруденс. — Для «Бэквудз ревью».

— Не смейтесь. Он так его назвал? Я очень ценю вашего дядюшку. Когда он напишет мой портрет?

— Только намекните и назначьте любые три удобных для вас дня. Теперь без повязки вообще никаких проблем, — весело рассмеялась Пруденс.

Как же хорошо ей было с Даммлером. Он мог рвать и метать от злости, но в конце она могла смело сказать, что думает.

— Вы правда атеист? — вдруг спросила она.

— Не могу похвастать, что хожу в церковь каждое воскресенье, но в Бога верую. Спросите, зачем я нес всю эту чушь? Да чтобы довести до белого каления этого старого осла Ашингтона.

— Почему вас так вывел из себя его прием?

— Первой каплей была эта статья о вас, а дальше больше: когда я увидел, как вы оба спелись. Боюсь, Кларенс оказался прав: старому ослу и пальцем шевелить не надо, чтобы окрутить вас.

— Слушайте больше дядюшку Кларенса! Любой джентльмен становится у него кандидатом в женихи при первом же визите и страстным ухажером — при втором.

— Кем же он в таком случае считает меня?

— Во всем, разумеется, виновата я сама. Из-за моей застенчивости и нерешительности я не даю вам авансов, необходимых для любого мужчины, чтобы поощрить его.

— Значит, мне надо держать ушки на макушке, если у меня возникнут матримониальные планы относительно вас? — с былой непосредственностью рассмеялся Даммлер.

— И все же вы мне так и не сказали, за что так взъелись на Ашингтона? На предложение господина Севильи вы совсем не отреагировали. А разве их можно сравнивать? Если Ашингтон и испытывает ко мне симпатию, то он неизмеримо выше Севильи во всех отношениях, кроме разве что денег.

— Я с этим абсолютно не согласен. Вы Севилье по-настоящему нравитесь. Он вас на руках носил бы, ублажал бы любое ваше желание. От вас же ему надо всего ничего: вы должны привлекать к себе взгляды и говорить всякие умные вещи, чтобы все видели, какая у него умная женщина. Ашингтон же совсем из другого теста. Ему хочется, чтобы вы боготворили его, а он в результате сделает из вас переписчицу.

— Он, конечно, самовлюбленный, кто без греха, но не думаю, чтобы ему пришло в голову использовать мое время для переписки его статей. Он считает, что я хорошо пишу книги.

— Хорошо для женщины. Кстати, как вам понравилась Шилла? Не правда ли, она очаровательна. Мне она нравится все больше и больше.

— Стоило мне преодолеть первые страницы, где она принимает самые развратные позы на этой самой оттоманке, как я стала относиться к ней гораздо лучше. Хотя и вся первая часть серьезно переделана. Вы сделали вашу героиню совсем англичанкой, так что даже не знаю, как вам удастся выдать ее за дитя Востока. Что если повернуть дело так, что это английская сирота, волей судьбы очутившаяся в Турции?

— А что, хорошая мысль! Я вам рассказывал о ее последней выходке?

Пруденс покачала головой.

— Она разделалась со своим принцем, жалким в общем-то типом. Не успел я водрузить корону на его голову, как она о нем забыла, и сейчас голову ей вскружил факир, который появился, когда караван дошел до Константинополя. Он намного старше ее и отпетый мошенник. Забивает ей голову всякой духовной дребеденью, а сам смотрит только, как добраться до ее плоти.

— Ах, скотина! Но чем быть для каждого встречного горячительной закуской, по ее собственному выражению, лучше уж принц. А не могли бы вы найти ей что-нибудь более диетическое, вроде куриного бульона…

— Э, чего я только не пробовал, — покачал головой Даммлер. — По-моему, корень всех бед в моем решении выпустить ее из гарема. А это целиком и полностью ваша ошибка. Я только доверился вашей интуиции.

— Я подозревала, что буду без вины виновата. Вообще не пойму, зачем вы все еще носитесь с ней? После того как она согласилась на факира, любой здравомыслящий человек вправе отвернуться от нее.

— Вся беда в том, что, когда дело касается женщин, здравомыслие изменяет мне. Я собираюсь уехать на время и взять Шиллу с собой, чтобы немного ее образумить.

— Это обычно помогает?

— Еще как. Уиллс планирует поставить ее в осеннем сезоне, а конца еще не видно. В Лондоне все отвлекает.

— Так вы собираетесь к себе в Лонгборн-абби?

— Нет, Малверны приглашают к себе в Файнфилдз. Я там в прошлый раз закончил последнюю часть своих «Песен».

— Понятно. — Всем было известно, что там он не только писал стихи. Даже до Пруденс доходили слухи о его увлечении леди Малверн. — Вы не боитесь, что и там вас будут отвлекать?

— Так точно, мамочка. Но я не буду много пить и поздно вставать. Как я понимаю, вы имеете в виду графиню? Видите ли, Пруденс, слухи о моих порочащих связях сильно преувеличены. Не такой уж я черт, как меня малюют.

— Это не мое дело. Какое я имею право вмешиваться…

— Вот именно, как и не имеете права смотреть на меня словно на призрак, как это было вчера вечером. Это было ужасно.

— Я просто удивилась. Все было так неожиданно. К тому же я очень устала.

— Я тоже. Если на то пошло, то сразу отправился домой спать. Один. — На последнем слове он сделал особое ударение.

— Даммлер! — воскликнула Пруденс, чувствуя, что краснеет. — Зачем вы мне это говорите? Это просто неприлично. — Она невольно покосилась на дверь. Не менее неприлично было находиться с ним здесь наедине — в чепце или без оного.

— Примечание об одиночестве лишает мои слова всякого подозрения в неприличии, — с улыбкой проговорил он, также поглядев на дверь.

— Именно это и придает им безнравственный смысл. И вы это прекрасно понимаете. Об этом вообще не надо было говорить.

— Вероятно, эта тема всплыла у меня в сознании, и я хотел снять все сомнения. Словом, это примечание сорвалось с языка случайно, а виной тому вы. Мы уже давно пришли к выводу, Пруденс, что вы та еще штучка. Будь вы хоть наполовину столь благоразумны, как прикидываетесь, вы не осудили бы мои невинные слова.

— Я была благоразумной девой, то есть вполне благопристойной, — поправилась Пруденс, видя появившуюся у него на лице ироничную улыбку, — пока не познакомилась с вами. Это вы с вашими гаремными девицами и всякого рода двусмысленностями вконец меня испортили.

— Я не сказал бы, что вы испорченная, — серьезным тоном возразил Даммлер.

Но Даммлер есть Даммлер, и долго оставаться серьезным было выше его сил. Через минуту он снова стал подтрунивать над ней.

— Сколько раз я намекал вам, что вы теряете чувство меры, и не я ли предупреждал вас об опасности преподношения цветов и бриллиантов?

— Но не вы ли вносили в мой кабинет больше неприятностей, чем выносили?

— За Ашингтона прошу прощения. Не стоило приводить к вам это ходячее занудство.

— Он из самых непредосудительных людей, с которыми вы меня познакомили.

— Не знаю, такой ли уж он непредосудительный.

— Если через пару лет вы встретите меня под руку с каким-либо джентльменом в качестве «белокурой красавицы», буду надеяться, вы испытаете чувство вины.

— Нет более грязной формы шантажа, чем взывать к чувствам! — воскликнул Даммлер. — Но если уж на то пошло, то вы мне были бы милее в таком качестве, чем в качестве миссис Ашингтон. Мне отвратительна сама мысль, что вы можете зарыть себя заживо в могилу и лишиться хотя бы временного счастья.

— Боюсь, наши представления о счастье столь же различны, как и о любви.

— Вы возвращаете меня к более благопристойному понятию любви. Вы и Шилла. Что вы говорили, я помню; она же поведает мне свои взгляды в Файнфилдзе.

— И леди Малверн.

— И лорд Малверн. Снова ваше пуританство показывает свои рожки. Мне лучше удалиться, пока вы не заставили меня дать обет целомудрия типа священника или монахини. Смогу я увидеть вас еще разок до отъезда? Скажем, завтра?…

— Конечно.

— Хорошо, буду завтра утром. Послушный, как щенок.

Пруденс покачала головой. Что поделаешь с этим Даммлером? Вечно он шутит. Так они и расстались, помирившись, и Пруденс с некоторой горечью подумала, как ей будет не хватать его ребячливых проказ. Она оглядела свой кабинет. Удивительно, каким разным он бывает в зависимости от того, кто его посещает. Как сжимается при широко распахнутой двери до размеров тюремной камеры, когда ее навещает Ашингтон, и как расширяется до размеров вселенной, когда в него входит Даммлер и закрывает за собой дверь. Она так и не могла решить, как понимать этот его последний визит. Причина его гнева так и не стала ей более понятной. Он явно терпеть не мог Ашингтона; но она и сама не могла без содрогания вспомнить о нем и его лекций, и теперь его ученость не производила на нее былого впечатления. Почему, если он так много знает, с ним так смертельно скучно? Хотя, конечно, с кем не будет скучно после Даймлера?

Глава 13

Даммлер очень хотел навестить Пруденс перед отъездом в Файнфилдз. Чтобы развлечь ее, он даже написал хартию с обязательством благопристойно вести себя в поместье своих друзей — не пить, не играть в азартные игры и прочее и прочее; аналогичное обязательство он хотел взять и с нее, Даммлер отправлялся к ней с этой распиской в кармане, но по дороге должен был заехать по делам к Марри, где задержался дольше, чем рассчитывал. Было уже время обеда, и к Пруденс он явно опоздал, но, поскольку она не очень настаивала на конкретном времени, отправился с Марри в клуб. Пруденс напрасно ждала его, пытаясь работать; через каждые десять минут она поглядывала на часы и ругала себя за напрасные ожидания. Он, конечно, не заедет. Даммлер и раньше ее обманывал, и она напоминала себе, как он уверял ее, что прочитал ее книги, тогда как она прекрасно знала, что он отдал их Хетти. Что же касается его уверений в том, что в Файнфилдзе он собирается только работать над пьесой, то им грош цена. С какой стати ему ехать работать в этот Файнфилдз, если у него есть более спокойное место, где ему никто бы не мешал.

Ее позвали обедать, а когда она вставала из-за стола, принесли записку. Сердце у нее учащенно забилось и тут же сжалось, когда она увидела паучьи каракули доктора Ашингтона.

— И какой из твоих ухажеров прислал эту любовную записку? — поинтересовался дядюшка Кларенс.

— Это не любовная записка, дядюшка. Это от доктора Ашингтона.

— Хочет написать еще одну статью о тебе?

— Нет. Странное послание. Он хочет встретиться со мной у Хатчарда. Что бы это значило, не пойму?

— Лорд Даммлер еще не объявлялся, — напомнила ей миссис Маллоу.

— Он обещал забежать с утра. Странно, что он не пришел, но в записке Ашингтона речь о чем-то очень важном. Думаю, мне надо пойти. Да и, надеюсь, я обернусь до прихода Даммлера.

— Мы попросим его подождать, — успокоил ее Кларенс. — Посмотрит, наконец, мою мастерскую.

Пруденс, не закончив обеда, поехала к Хатчарду в дядюшкиной коляске, которая всегда была в ее распоряжении, если дело касалось ее знатных знакомых. Доктор Ашингтон ждал ее у входа в лавку и попросил не отпускать коляску.

— Мисс Маллоу, как мило с вашей стороны приехать. — Ашингтон взял ее под руку и ввел внутрь лавки.

— Что вам нужно, доктор? Зачем вы меня вызвали? Я горю от любопытства.

— Не надо было мне тревожить вас. Чувствую себя виноватым, но, надеюсь, вы поможете найти выход из этого затруднения.

— Буду счастлива, если это в моих силах.

— Видите ли, дело в том, что я привез маму выбрать книги, а ей стало плохо. Она редко выходит из дому, и это ей оказалось не под силу.

— О, ей плохо? Надеюсь, она не упала.

— Нет, все не так уж страшно. Просто слабость, но дело в том, что у меня важная встреча. И я не могу отвезти ее домой. Ее неожиданное недомогание нарушило все планы.

Пруденс только поняла, что у него важное свидание, а пока она все это обдумывала, увидела миссис Ашингтон: та сидела в кресле и перелистывала томик, который держала в руках. Пруденс подумала, что Ашингтон мог отправить мать в наемной коляске, но, в общем, особенно не была шокирована. Ашингтон сделал ей добро, и она безо всякого раздражения согласилась доставить миссис Ашингтон домой, решив, что обернется за четверть часа и успеет до прихода Даммлера, что, собственно, только ее и беспокоило.

— Я собирался заехать к вам, — сказал Ашингтон. — Так что теперь не придется тратить время. — Он протянул ей толстую рукопись. — Это заметки по моей лекции. Она вам, надеюсь, понравилась.

— Да, она мне много дала, — поздравила Пруденс его не в первый, но, как надеялась, в последний раз.

Она решила, что эти заметки предназначены ей на просмотр, и с тяжелым сердцем взяла рукопись.

— Вы очень ко мне добры. Думаю, это прольет дополнительный свет на проблему. Она должна выйти в следующем номере журнала.

— Понятно. Замечательно.

Почему ему так не терпится? Ей было бы удобнее прочитать его заметки в журнале, чем в рукописи.

— Я опять полагаюсь на вашу доброту. Не будете ли вы столь добры оказать мне любезность?

— Простите, не поняла.

— Эту рукопись надо переписать. Она в совершенном беспорядке, но вы, не сомневаюсь, разберетесь. Вы умная девочка.

— Вы хотите, чтобы я переписала рукопись? — переспросила Пруденс, чувствуя, как в ней поднимается злость. Мало того что он попросил сопровождать его мать в качестве прислуги, но еще и хочет сделать из нее переписчицу.

— Если вы будете столь любезны. Это многое даст вашему образованию. Здесь масса полезного материала. Вам это не помешает.

— Не сомневаюсь, — проговорила она. — Но, боюсь, мне это не под силу. — И она вернула ему рукопись.

Доктор Ашингтон явно не понял.

— Не сегодня, конечно, не сегодня, мисс Маллоу. День-два. Время терпит. Можете не торопиться. Работайте в свое удовольствие. Это вам небольшой отдых от писания романчиков. — Он протянул ей рукопись обратно.

Пруденс решительно оттолкнула его руку. В глазах ее загорелся воинственный огонь, не заметить который было невозможно.

— Я больше не занимаюсь перепиской, доктор Ашингтон. Уже несколько лет. — Она как-то говорила ему, что зарабатывала перепиской. — У меня есть знакомые, которые переписывают рукописи по четыре пенса за страницу. Если вам нужно…

Ашингтон был вне себя от негодования.

— И это благодарность за все мои труды!

— В качестве благодарности за все, что вы сделали для меня, я отвезу вашу мать домой.

Она села в коляску без его помощи, и лошади тронулись.

— Как это мило с вашей стороны, дорогая, — произнесла миссис Ашингтон, не слышавшая их разговора. — Лоуренс это оценит. Ему нельзя пропустить эту встречу. Ему надо подстричься, вечером у него выступление в Философском обществе.

— Так доктор Ашингтон должен пойти постричься? — уточнила Пруденс спокойным голосом, хотя все внутри у нее клокотало.

— Да, он стрижется у Роланда. У него всегда очередь, договориться так трудно, но это того стоит. Это маэстро. Если бы он не поехал сегодня, ему пришлось бы ждать два, а то и три дня. Разве он иначе попросил бы вас о такой услуге, вы же его знаете, он такой щепетильный.

— О да, я ценю его щепетильность, — бросила иронично Пруденс, хотя ее ирония не дошла до миссис Ашингтон.

Она отвезла женщину до дому и, только сдав ее на руки мисс Гимбл, дала волю своему негодованию. В дом Пруденс вошла с пылающим от гнева лицом.

Даммлер обогнал ее на четверть часа. Он приехал на Гросвенор-сквер прямо из клуба, где обедал с Марри. Кларенс доложил ему о записке и о том, что Пруденс срочно вызвана на встречу с какой-то знаменитостью. Единственное, на что отреагировал Даммлер, было имя Ашингтон. Он сидел как на углях; хартия была забыта, и четверть часа показались ему целой вечностью.

Когда Пруденс вошла, он встал и с подчеркнутой вежливостью проговорил:

— Быстро же вы обернулись. Нам всем здесь не терпится узнать, зачем он вас вызывал. Непонятно, почему он не привез сию личность сюда?

Пруденс все еще внутренне кипела, но не настолько, чтобы признаться в унизительной правде.

— Действительно, встреча была краткой. Его матери стало плохо. Очень плохо.

— К счастью, он доктор, — вставил Кларенс. — Знает шесть языков. Ему лучше знать, как поступать.

— Это уж точно, — бросил Даммлер. — Вызвать на помощь женщину, которая владеет всего одним языком.

— Но почему он позвал тебя? — удивилась миссис Маллоу. — Уж доктор, верно…

— Доктора вызовут, — не вдаваясь в подробности, отрезала Пруденс. — Я отвезла ее домой.

— Но почему вы? — спросил Даммлер. — Я полагаю, вы поехали с ними в экипаже. Женщина в таком случае весьма, конечно, полезна, но мне казалось, мисс Гимбл…

— Мисс Гимбл в данный момент заботится о ней.

— Странно все это, — протянул Кларенс, однако тут же нашел нужное объяснение. — А что, Пруденс ему чуть не родственница. Миссис Ашингтон в ней души не чает.

Последовали разглагольствования на эту тему, пока им не положил конец Даммлер.

— Вы не покажете мне этот отрывок из Руссо, мисс Маллоу, о котором мы вчера говорили? А то у меня мало времени.

Миссис Маллоу заподозрила, что здесь не все чисто, но их уединения в кабинете Пруденс давно вошли в обычай, и она не стала протестовать. Миссис Маллоу не знала, как вести себя с дочерью, ставшей взрослой и почти знаменитой.

Пруденс и глазом не моргнув направилась в кабинет со своим коварным приятелем, чтобы показать ему место в книге, которой у нее никогда не было.

— Слава богу, дядюшка не знает, что у вас библиотека в десять тысяч томов, — ехидно бросила она. — А еще лучше, что он не знает, что у меня в жизни не было Руссо. Лучше скажите, зачем вы решили сбежать сюда, в кабинет?

— Чтобы повидаться с вами перед отъездом. — Пруденс не стала объяснять, что в гостиной она была столь же зрима, как и в кабинете. — Почему Кларенс сказал, что вы чуть не родственница Ашингтона? Что, доктор решил вас удочерить? — язвительно спросил он.

— Вы же понимаете, что он имел в виду не это.

— Ага, стало быть, речь о браке, так надо понимать?

— Это именно то, что имел в виду дядюшка… — Она остановилась на полуслове.

— Дорогая моя, почему вы прикусили язык? Я горю от любопытства. Что там произошло на самом деле? Было бы свинством звать вас только ради того, чтобы вы отвозили домой его мать, хотя, впрочем, он мог в таких крайних обстоятельствах и голову потерять.

— Никаких крайних обстоятельств не было. И головы он не терял. Ни единого волоска. Он попросил меня переписать его рукопись — заметки о лекции. Так что вы были правы. Вы его насквозь видели. Я не хотела вам говорить, но сейчас, кажется, лопну от злости.

На лице Даммлера появилась торжествующая улыбка.

— Так. Что-то не вижу кипы бумаг в ваших руках.

— Пусть скажет спасибо, что я не пустила их по ветру прямо на Бонд-стрит… — Говоря это, Пруденс ходила из угла в угол, не в силах успокоиться.

— Это я во всем виноват. Привез его на вашу невинную голову, думая, что от него вам будет польза.

— Как вы могли знать, что это за птица? С мужчинами он такое себе не позволит. Понимает, что с ними такие шутки не пройдут.

— Сядьте! — воскликнул Даммлер, хватая ее за руку, когда она в очередной раз пронеслась мимо него. — Хватит о докторе. Слишком много чести. Мне уже надо бежать.

Пруденс села на стул рядом, все еще тяжело дыша.

— Кстати, как насчет вашей работы? — спросил Даммлер, чтобы сменить тему. — Вы, кажется, уже с головой ушли в нее. Я понимаю, что тема — статья особая, о ней в двух словах не скажешь, а вот сюжет, персонажи…

Пруденс передернула плечами, чтобы отделаться от раздражения:

— Это рассказ о девушке, считающей, что она влюблена в молодого красавца повесу, потому что природа наделила его ровными зубами и пышными локонами и потому что все девушки в округе в него влюблены. И вдруг в один прекрасный момент она осознает, что все это время по-настоящему любила совсем другого, человека не столь блистательного, но более достойного…

— Стало быть, вашу героиню на мякине, то бишь на зубах и локонах, не проведешь. Ей подавай плохие зубы и лысину?

— Вечно вы все осмеете. Мой второй герой не так уж плох. Зубы как зубы, а волосы как волосы, черные. К десятой главе читатель должен быть очарован его сияющей улыбкой и черными кудрями, а моя героиня должна сделать максимум усилий, чтобы представить его совсем похожим на первого, но наделенным всякими добродетелями. Одной внешности недостаточно.

Даммлер внимательно слушал и кивал.

— Послушайте, Пру, у вас есть какой-то конкретный прообраз с ровными зубами и волнистыми локонами?

— О чем вы говорите? Я не пишу о реальных людях.

— А кошка в саду, а тетушка Кларенс, композитор?

— Знаете, о чем я вдруг подумала? — неожиданно сменила тему Пруденс. — Я подумала, что его матери вовсе не стало плохо, иначе с какой стати ему таскать с собой рукопись?

— Меня бы это ни капельки не удивило, — подхватил Даммлер, радуясь любому поводу очернить Ашингтона, хотя вопрос Пруденс прервал ход его мыслей.

Пруденс находилась в таком настроении, что приготовленная Даммлером хартия была не к месту, он ее так и не достал из кармана. Визит получился не таким, каким Даммлер его представлял, хотя он был рад, что Пруденс так разозлилась на Ашингтона.

— Итак, пока вы будете открывать глаза вашей героине на величие плохих зубов и волос, я постараюсь уговорить Шиллу вернуться к принцу или Моголу. Хотел бы я знать, понравился бы ей ваш герой?

— Спросим ее, когда Пейшнс-Терпение выйдет. Так я назвала героиню и роман.

— Пейшнс-Терпение? Полагаю, мы прочтем, что имя дано ей в соответствии с ее характером?

— Может, кое-что я и позаимствовала из своей жизни. Подумайте, всю жизнь слышать одно и то же; не мудрено, что я решила извлечь из моего имени какую-то пользу. Но она — не я.

— Ясное дело, в печатной реинкарнации вы будете мужчиной — это же ваш метод, не правда ли? Если я прочитаю о молодом человеке, на которого насела пожилая критикесса, то сразу пойму, что к чему.

— Не бойтесь. Не прочитаете. Я выкину его из головы, как он того и заслуживает. Дурную траву с поля вон!

— Что ж, а я хочу где-нибудь через недельку разделаться с первым актом. — Даммлер снова вспомнил о лежащей в кармане хартии и подумал, не самое ли время вытащить ее. — Мне нужны деньги на мой филантропический проект. Вчера вечером я вообще из дома не выходил и набросал вчерне второй акт.

Это уже второй раз он как бы мимоходом намекал на благопристойность своего времяпрепровождения, и Пруденс не удержалась, чтобы не вставить ему шпильку:

— Я тоже вчера не била баклуши. Но почему-то не хвастаюсь этим.

— Бессердечная особа! Вы подняли шум на весь свет, когда я фланировал по улицам. Неужели у вас доброго слова не найдется, когда налицо признаки нравственного прогресса?

— Никакого шума я не поднимала. И не приписывайте мне роль стража порядка.

— А я-то льстил себя надеждой, что вас порадуют мои успехи. Никто еще не беспокоился о моем моральном облике.

— Побойтесь Бога! Ваша мать два часа лила слезы, когда вы напились.

— Но ее уже десять лет как нет на свете. А отца все пятнадцать. Пить я начал с младых ногтей. Я же круглый сирота. Неужели вы не можете погладить меня по головке и благословить, или для того, чтобы вызвать у вас сострадание, мне надо свалиться на пол и отдать богу душу?

— Еще чего не хватало! Бедный мальчик. — Пруденс протянула руку и погладила его по голове, действительно испытывая острую жалость к нему, несмотря на его наглые домогательства сочувствия. — А если хорошо поработаете над Шиллой, куплю вам засахаренные сливы, а то и мороженое.

— И как вы меня терпите? — заметил он. — Интересно, Кларенс не мог бы меня усыновить? Я стал бы вам хорошим братиком.

Пруденс почувствовала отчаяние. Из женщины-друга она перешла в категорию сердобольной женщины, чтобы кончить его сестрой!

— Попались! Признайте, все эти хитроумные стратагемы для того, чтобы захватить мой роскошный кабинет, — рассмеялась она, дабы скрыть смущение.

— Отнюдь! Дядюшка сделал бы мне другой. И там было бы больше книжных полок. Вы же забыли, что в качестве приданого я принес бы десять тысяч томов.

— И оттоманку! Хотя таким языческим аксессуарам не место на Гросвенор-сквер!

— Но этому аксессуару язычества здесь самое место. Впрочем, сдаюсь. Я, кажется, поторопился, заманивая вас сюда. Мне лучше удариться в бега, пока дядюшка Кларенс не заглянул в замочную скважину, чтобы посмотреть, не удосужился ли я надеть вам кольцо на палец. — Говоря это, он поднялся и направился к двери. — Итак, не забудьте, мы договорились серьезно трудиться всю предстоящую неделю. До следующего обмена мнениями, — бросил он на прощание и улыбнулся немного грустной улыбкой, словно ему не хотелось уходить.

Пруденс осталась одна и погрузилась в размышления об этом визите. Ей даже в голову не приходило, что Даммлер так одинок. Может, этим и объясняется его нежелание ехать в Лонгборн? Какая радость жить в замке, где нет ни одной души, кроме слуг? У него и правда никого нет, если говорить о семейных узах, кроме Хетти. Уж не потому ли он часто бывает у них? Здесь ему что-то напоминает семейный очаг? Забавно, что дядюшка Кларенс явно ему симпатичен, только чего уж тут забавного, если в ней он видит сестру? Их дружба началась с общих писательских интересов, и до чего теперь дело дошло? До братских отношений! Понятно теперь, почему он спокойно отнесся к предложению Севильи. О да, многое становится понятным. Кроме одного: что ей делать с ее любовью к этому самозваному брату?

Глава 14

Даммлер отбыл в Файнфилдз с Шиллой и леди Малверн (и лордом Малверном), а Пруденс осталась дома с дядюшкой Кларенсом и матерью. Они не переписывались, и, когда через неделю к ним зашла Фанни Верней и пригласила ее нанести вместе визит к леди Мелвин, Пруденс с радостью согласилась. Она надеялась услышать от леди Мелвин о том, как продвигается пьеса Даммлера, но главное — когда он возвращается.

Однако ее надеждам не суждено было сбыться, а то, что ей довелось услышать, вконец ее разочаровало. Пьеса застопорилась из-за того, что многое его отвлекало, и он сообщил тетке, что задержится еще на неделю-другую.

— Вы думаете, что, уезжая, он имел в виду работу? — насмешливо спросила мисс Верней.

— Не задавайте неприличных вопросов, Фанни, — парировала леди Мелвин, с улыбкой посмотрев на Пруденс. Она так и не могла понять эту девушку. Даммлер частенько говорил, что она сама невинность, но, похоже, второй такой многоопытной бестии во всем Лондоне не найти! Она же ревнует, хотя и пытается тщательно это скрыть. — Он взял с собой рукопись; во всяком случае, так мне сказал.

— С чего бы этот покров тайны вокруг поездки? Хотя зачем им там посторонние. — заметила мисс Верней.

— Даммлер стал скрывать свои амурные дела; теперь он предпочитает носить маску респектабельности. Он больше не делится со мной своими любовными похождениями. Иногда я даже думаю, уж не собирается ли он жениться. Он просил меня писать ему о всех светских новостях — о рождениях, кончинах, браках и прочем. Уж не ждет ли он известий о разводе этой ужасной леди Маргарет?

— Или кончина лорда Шелхерста? — вставила Фанни со смехом.

Имена ничего не говорили Пруденс, однако смысл был ясен. Не моргнув глазом она заметила:

— Может, его интересуют рождения?

— Вы ужасное чудовище, мисс Маллоу! — радостно воскликнула леди Мелвин. В глубине души она терпеть не могла ханжей в юбке и с циничной мисс Маллоу чувствовала себя в своей тарелке. — Не думаю, чтобы он женился на женщине вроде леди Маргарет или Шелхерст, — рассудительным тоном продолжила она. — Одно дело — флирт, другое — брак. Когда мужчина типа Даммлера решает остепениться, в качестве жены он видит миленькую дочку герцога с богатым приданым. Нет, тут не матримониальные планы, иначе он отправился бы в Лонгборн-абби, чтобы привести там все в порядок. Мне он говорил, что именно потому и не едет туда, что в аббатстве у него дел по горло и на пьесу не будет времени.

Это был новый удар для Пруденс. Ей как-то в голову не приходило, что Даммлеру подавай высокородную и богатую невесту. А она ревновала его к белокурым красоткам, которых, на самом деле, стоило только пожалеть. Естественно, если он женится, то на титуле и деньгах.

Этот визит глубоко расстроил Пруденс, и даже работа над романом не могла отвлечь ее от грустных мыслей. Без духа озорства, привносимого Даммлером, ее чистенький кабинет казался ей унылой монашеской кельей. Она пользовалась любым предлогом, чтобы поменьше там бывать. Через два дня она решила выехать в центр с матерью. Пруденс льстила себя надеждой, что дядюшкина коляска будет в ее распоряжении, но обманулась в своих ожиданиях. Целых девять дней без знаменитостей, если не считать писательницы, которую Кларенс не знал и которая не показалась ему достойной почтения, привели к тому, что коляска оказалась занятой, простаивая в каретном сарае.

Новый «Бэквудз ревью» валялся на столе неразрезанным. Третья книжная полка в кабинете племянницы так и не была повешена.

— Странно, куда это запропастился доктор Ашингтон? — много раз на дню вздыхал дядюшка. Он стал вспоминать счастливые дни визитов маркиза де Севильи. — Этот испанский гранд, который засыпал тебя цветами и бриллиантами, ты о нем что-нибудь слышала, Пру?

— Ничего. Я его не видела с тех пор.

— В «Обсервер» я читал, что он вступил в клуб «Четырех коней». Он делает блестящую светскую карьеру. Не такая была бы тебе плохая пара. Мне кажется, твоя дочь, Уилма, немного поспешила, отказав ему.

Пруденс тяжело вздохнула, а миссис Маллоу спросила ее, чтобы прервать брата:

— Лорд Даммлер должен уже скоро вернуться, Пруденс, не так ли?

— Нет, он задерживается в Файнфилдзе.

— Полагаю, он много трудится над пьесой, — сказала она.

— Скорее много играет, — поправил Кларенс. Он досадовал, что так и не изобразил его на холсте. Трижды делал Даммлеру намеки, и трижды его намек был оставлен без внимания под предлогом работы, однако работа не мешала ему вечно сидеть с Пруденс и смеяться, отвлекая ее от писания. — Я рад, что он перестал одолевать Пру. Только и знает что брать ее книги дважды на дню. Кстати, Пру, он взял эту французскую книжку с собой? — сердито спросил он.

— Нет, — заверила его Пруденс, пряча улыбку. Да и как он мог взять то, чего не было.

— А мне так сдается, что у тебя полки полупустые, а были все сплошь заставлены. Мы тут хотели повесить третью, но теперь в этом нет необходимости. А у доктора Ашиштона в библиотеке пять тысяч томов. — Кларенс запомнил эту цифру и часто повторял ее в кругу друзей; правда, она могла колебаться от пяти тысяч до пятисот тысяч, что для него было, в общем, одинаково в силу своей впечатляющей неисчислимости. Доктор Ашингтон, находившийся в Лондоне и упоминаемый в газетах, которое можно было реально показать миссис Херинг и сэру Алфреду, всплывал в сознании Кларенса чаще, чем отсутствующий Даммлер. А звание доктора, хотя и не вводило его в разряд пэров, было для него столь же звучно, как герцогское, и не менее ценное. — Он интересный человек. Нанесла бы им визит, узнала бы, как его мать поживает. Она всегда хорошо относилась к тебе, Пру. Наверное, ее недомогание не позволяет ему навестить нас. В «Обсервер» я прочел, что сегодня вечером он читает лекцию о Платоне, Аристотеле к других итальянцах. Ты туда собираешься, надо полагать?

— Нет, не собираюсь.

— Если надумаешь, коляска в твоем распоряжении. И Уилма с удовольствием к тебе присоединится. Она же такими вещами очень интересуется.

Пруденс и миссис Маллоу молча переглянулись.

— Мне хотелось бы поехать в город, чтобы выбрать раму для портрета, — сообщила миссис Маллоу, рассчитывая выбить из Кларенса хотя бы слугу в качестве сопровождающего.

— Ах, если вы за тем собрались в город, я пошлю с вами парнишку, пусть несет ее, — успокоил их Кларенс.

У входа в багетную мастерскую Пруденс столкнулась с леди Мелвин и остановилась поболтать с ней, После обмена формальными любезностями она спросила, что нового слышно о Даммлере. Хетти была единственным связующим звеном, и Пруденс считала, что в ее вопросе нет ничего неприличного.

— Не так-то он часто мне пишет, этот несносный мальчишка. Хотя мы-то знаем, что его там удерживает. — Ни Хетти, ни Пруденс не подразумевали, что этой причиной может быть работа над пьесой. Поэтому леди Мелвин сменила тему: — Скажите, дорогая, Севилья все еще осаждает вас? Даммлер говорил мне о его предложении.

Какое это было искушение — ответить Хетти, что так оно и есть, в надежде, что это дойдет до Файнфилдза, но Пруденс предпочла довольствоваться полуправдой.

— Я не принимаю его приглашений о встрече, — что было правдой и ложью одновременно, поскольку никаких предложений не было и в помине.

— Не мне судить об этом, но в нем что-то есть. Слышали, его приняли в клуб «Четырех коней»? Оно, конечно, понятно, он купил этих жеребцов серой масти у Алванли за тысячу фунтов. Впрочем, Севилья не плохой наездник, как мне говорил Даммлер.

Пруденс подняла глаза и увидела приближающуюся к ним высокую фигуру Севильи. Ее охватили стыд и чувство вины — сейчас ее выведут на чистую воду, и она предстанет лгуньей. Пруденс не сомневалась, что Севилья не остановится, а пройдет мимо, отчужденно поклонившись. Чтобы Хетти не подумала, что у нее с ним такие холодные отношения, она по-приятельски помахала ему рукой.

— Вас можно поздравить, мистер Севилья. Я слышала, вас приняли в клуб «Четырех коней». Где же ваша клубная форма?

Севилья остановился и улыбнулся:

— У нас сегодня не клубный день. Мы встречаемся по четвергам на Джордж-стрит, на Ганновер-сквер, а оттуда едем верхом на Виндмилл. Как у вас дела, мисс Маллоу? Я не видел вас с…

— Так вы выезжаете с Ганновер-сквер? — перебила его Пруденс, чтобы не дать ему сказать, с каких пор они не виделись. — Надо как-нибудь на вас полюбоваться. Никогда не видела выезд клуба. Говорят, впечатляющее зрелище.

— Да, думаю, это так.

Севилья был удивлен такой переменой в Пруденс. Прямо чуть не в объятия бросается. Он подумал, что она, вероятно, пожалела о своем отказе. Этот фамильярный тон навел его на мысль, что Пруденс с самого начала знала, что он не имел в виду брак. Она просто проехалась на нем, развлеклась за его счет. Он все время считал, что она не такая уж невинная штучка. Только Пруденс опоздала — переговоры о заключении брака с Бесплодной баронессой подходили к благополучному финалу, не говоря уже о более приятной интрижке с очаровательной танцовщицей из Ковент-Гарден.

— В следующий четверг буду на площади. Вспомните обо мне, — сказала Пруденс, чтобы поддержать видимость добрых отношений.

— В ближайший четверг меня не будет. Завтра я еду на неделю в Бат.

— О, я не бывала в Бате. Надо как-нибудь тоже съездить. Там хорошо? Или скучно?

«Нет, она просто вешается на шею. Это не намек, а предложение».

— Там тихо. Но каждый сам себе находит развлечение.

— Ну вы это умеете.

— От скуки, думаю, не умру, — бросил Севилья и повернулся к Хетти переброситься с ней парой слов.

Радуясь, что она так ловко вышла из положения, Пруденс помахала им рукой и ушла с таким видом, будто у нее уйма дел. Найдя наемную коляску, она погрузила на нее купленную раму и повезла ее домой показать Кларенсу.

— Мисс Маллоу само очарование; жаль, что она отвергла вас, — заметила между тем леди Мелвин. — Хотя ходят слухи, что вскоре вы объявите о браке с особой более важной.

Это было первое указание на то, что мисс Маллоу рассказала о его предложении постороннему лицу. До сих пор Севилья был уверен, что поскольку она якобы неправильно его поняла, то и не делилась этим ни с кем. Старушка баронесса умрет от ярости, если до нее дойдут эти слухи. Он не знал, что сказать — отрицать, что он сделал ей предложение по всей форме, было бы не по-джентльменски, а признать — навлечь на себя беду.

— Я не думал, что она об этом кому-нибудь расскажет, — уклончиво бросил он.

— Нет, честно говоря, она рассказала об этом только Даммлеру, и то под большим секретом. А он сообщил об этом только мне, взяв с меня клятву не переносить дальше. Но для вас ведь это не секрет, так что никому никакого убытка.

— Она так и сказала, что я сделал ей предложение? Ха-ха, кто будет перечить даме, так ведь? Только не разносите это дальше. Баронесса, как вам известно, восприняла бы это без особого удовольствия.

Эти двусмысленные слова только подтвердили подозрения леди Мелвин.

— Ах вы, этакий негодник, сударь! Так вы обманывали бедную девушку?

— Обманывал ее? Если кто здесь кого и обманывал, то еще надо разобраться, кого винить.

Он откланялся, довольный тем, как выкрутился, ничего не сказав конкретно. Но его слова пали на благодатную почву.

Мисс Маллоу была не семилетний ребенок и не могла не знать о том, что Севилья добивается брака с баронессой. Об этом всему городу известно. Ясное дело, Севилья предлагал содержание, а она решила обратить это в формальное предложение с одной целью — заставить Даммлера ревновать. Однако и штучка же эта мисс Маллоу! И все это под маской невинности! А эти шуточки о планке в пять незаконных детей, о белокурой красавице и о рождениях, которыми якобы интересуется Даммлер. Самой Хетти это все нравилось. Однако, вернувшись домой, она тут же написала длинное письмо Даммлеру, в котором изложила всю эту историю, сдобрив ее собственными домыслами и сплетнями, потом отложила написанное и тут же забыла о нем. А через пару дней от епископа Майкла ушла жена, о чем она написала Даммлеру новое письмо, а собираясь отправить его, наткнулась на предыдущее и тоже сунула его в конверт.

«Наша невинная Пруденс всех нас водила за нос, — писала она. — Предложение Севильи было формальным, но не в той форме, о которой она тебе поведала. Он предлагал ей стать его любовницей, что я тебе и говорила. А теперь, кажется, пожалела, что отказала, и сегодня на Бонд-стрит просто вешалась ему на шею. А он не знает, как от нее отделаться, и едет в Бат (надо полагать, со своей новой пассией). Вот будет потеха, если мисс М. последует туда за ним! Впрочем, может, я и ошибаюсь, мне кажется, у нее есть кто-то еще. Словом, она времени даром не теряет. Мисс Маллоу просила меня написать тебе, что недовольна твоими «отвлечениями», мешающими тебе работать над пьесой. Что бы это она имела в виду, как ты думаешь?»

Перечитав письмо, перед тем как запечатать конверт, леди Мелвин усмехнулась, довольная тем, что доставит племяннику удовольствие. Он всегда смеялся, рассказывая об очередном слове или поступке мисс Маллоу.

Пруденс вернулась домой сама не своя. И кабинет, и весь Лондон вдруг опостылели ей. Книга не продвигалась, и ей захотелось сменить обстановку. Даммлеру нужны были для работы тишина и покой, а ей хотелось шумных каникул и полного безделья. Брайтон, куда скоро по окончании театрального сезона начнет стекаться весь свет, был ей не по карману. В голову ей пришел Бат, о котором упомянул Севилья. Мама совсем расклеилась, и месяц на водах был бы ей кстати.

Единственное, что останавливало ее, — это присутствие в Бате Севильи. Ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она приехала туда специально из-за него, что было бы, впрочем, простительно, учитывая слишком теплую встречу на Бонд-стрит. Но Севилья едет туда завтра и пробудет там неделю. Пока она будет все устраивать, заказывать комнату через бюро, собираться в поездку, пройдет неделя. Раньше им все равно не выбраться. К тому же этого времени с лихвой хватит, чтобы Даммлер определился с приездом, хотя к ее планам это не имеет никакого отношения. Пусть он там развлекается и отвлекается, как ему заблагорассудится. При чем здесь она?

Дома Пруденс обсудила эту тему с матерью; опасение вызывало только возможное нежелание Кларенса дать им лошадей на такое дальнее путешествие. Однако, к немалому их удивлению, эта идея вернула Пруденс благорасположение дядюшки. Причиной тому была, вероятно, форма, в которую она ее облекла.

— Я тут говорила с мистером Севильей сегодня, дядюшка, — умно начала Пруденс.

— С Севильей? Неужели? Прекрасно! Надеюсь, ты была с ним мягка? Рад, что наш маркиз продолжает волочиться за тобой. Итак, Севилья снова оказывает тебе милости? Рад слышать, рад слышать.

— Он едет в Бат, — продолжила Пруденс. — Он очень хвалил этот курорт. И мне самой захотелось туда съездить. И тебе, мама, воды не помешали бы.

Миссис Маллоу порадовалась тому, что мысли дочери отвратились от лорда Даммлера; возможность побывать на целебных водах также была соблазнительна. Но более всего ее порадовало возобновление отношений дочери с мистером Севильей. Насчет его знатности она не обманывалась.

— Ах, ты с Севильей в Бат едешь? — дал, как всегда, волю воображению Кларенс, готовя сюжет для миссис Херинг.

— Вовсе не с мистером Севильей, дядюшка, — поправила Пруденс. — Он уезжает завтра. А я хотела бы поехать немного позже.

— Но вам, значит, понадобится экипаж. Хорошо, что я велел конюшему Джону отскрести и почистить карету. Наймем еще лошадей, и поедете на четверне по всем правилам. Пусть Севилья не думает, что мы лыком шиты.

— Я еду не ради мистера Севильи, — на всякий случай уточнила Пруденс. — Это не его идея, а моя.

— Проснулась, милая. Все-таки недаром тебя назвали Пруденс-Благоразумной. Вполне благоразумно вернуть его. Хотя не думаю, что ты свалишься на него как снег на голову. Он будет только рад. — Еще несколько рассуждений, и оказывалось, что это Севилья едет за ней, но на неделю раньше.

Для кого-то месяц отпуска в Бате, может, и было обычным делом, но для мисс и миссис Маллоу, которые ни разу не ночевали вне дома мистера Элмтри, если не считать двухнедельной поездки к знакомым в Кент, это было серьезное предприятие. Начались многочисленные визиты в бюро путешествий, чтобы подробно разузнать, где они могут остановиться, следует ли брать свое белье и посуду, будет ли на месте прислуга и тысяча всяких мелочей. На эту уйму дел не хватило недели, но, так или иначе, забрезжил наконец свет в конце тоннеля, и отъезд стал реальным.

Пруденс непременно хотела узнать перед отъездом, когда Даммлер намерен вернуться в Лондон. Кроме того, ей нужно было сказать кому-то, кого он знал и кого непременно навестит по возвращении, куда она уехала. Не то чтобы Пруденс думала, что он тут же во весь опор поскачет в Бат, просто ей хотелось, чтобы он знал, где она, на случай если окажется в тех краях. Леди Мелвин отпадала: не настолько близко они были знакомы, чтобы нанести ей непрошеный визит. Более подходящей фигурой был Марри, их общий издатель. Надо сообщить ему о своем отъезде. Кроме того, если Пруденс лично навестит его, он может сообщить ей что-нибудь о Даммлере. За день до отъезда она зашла в его контору, и он сам заговорил с ней о знаменитейшем поэте, но, увы, не знал, когда тот возвращается.

А между тем и сам Даммлер не ведал, когда покинет Файнфилдз. Он поехал туда с благими намерениями покинуть на время суетный Лондон и с головой уйти в работу над пьесой. Первые два дня прошли замечательно. Шилла легко и даже с радостью согласилась уйти от своего факира. Даммлер прекрасно понимал, какие сплетни вызовет его поездка в Файнфилдз, но на самом деле его отношения с леди Малверн были совсем не такими, как о них сплетничали. У нее был возлюбленный из ближайших соседей, который не блистал в свете и не отличался знатностью, и потому она с удовольствием поддерживала мнение о более яркой связи, чем это было на самом деле. Даммлеру же было безразлично, что о нем будут думать светские кумушки; к тому же это давало ему возможность отделываться от одолевающих его других представительниц слабого пола. В Файнфилдзе все встречались только за столом, и полчаса после обеда Даммлеру с леди Малверн приходилось изображать флирт под носом у лорда Малверна, который возненавидел бы любого мужчину, если бы тот с первого взгляда не влюбился в его супругу.

По утрам Даммлер писал, днем ездил верхом или охотился, потому что был слишком непоседлив, чтобы проводить за столом целый день, а вечером снова работал. Однако через два плодотворных дня работа застопорилась. Шилла, расставшись с факиром, наотрез отказалась вернуться к принцу или Моголу. Даммлер принудил-таки ее вернуться сначала к первому, а потом ко второму, но вытянуть из нее хоть одно путное слово не смог, как ни бился. Представить же героиню, с кислым видом играющую на сцене «Друри-Лейн» на протяжении двух актов, было невозможно; публика такого не потерпела бы. Даммлеру не хватало рядом мисс Маллоу. Он давно уже понял, что в его Шилле много черт от Пруденс. Что бы Пруденс делала в такой ситуации? Она отставила своего лицемерного доктора точно так же, как Шилла факира. Он и сам не мог сказать, послужила ли история с Ашингто-ном поводом для этой коллизии. Скорее всего, да, и в данном случае он думал о докторе даже с благодарностью.

Сидя за письменным столом в стиле Людовика XV] в необъятном кабинете лорда Малверна, предоставленного хозяином в его полное распоряжение, Даммлер ловил себя на том, что думает о мисс Маллоу гораздо больше, чем о пьесе. Да, они на глазах сближались; он, в самом деле, придал Шилле многие черты Пруденс. Такой же острый язычок, та же непорочность в слишком порочной для них среде, хотя Пруденс в этом ни за что не призналась бы. Их многочисленные разговоры всплывали в его голове. Перестань обманывать себя, говорил себе Даммлер; Шилла не кто иная, как Пруденс. Дай ей ее голову и посмотри, что из этого выйдет. Героиня мисс Маллоу — кем бы она ни была — не сидела бы сложа руки, она не отвергла бы поклонника, не имея в виду кого-то другого, лучшего. Нужен новый персонаж, достойный Шиллы-Пруденс. Но почему в сознании у него при этом всплыл он сам в образе своего литературного двойника Марвелмена? Почему именно себя он хотел вывести во втором акте в качестве героя — спасителя Шиллы? Интересно, одобрила бы этот поворот Пруденс?

Даммлер посмотрел в большое зеркало в золоченой раме на стене кабинета, и первое, что бросилось ему в глаза, — это его собственная черная прядь волос, спускающаяся на лоб. И тут же вспомнил героя Пруденс «с прекрасными зубами и волнистыми черными локонами», которого к десятой главе она собиралась сменить не на «столь блистательного, но более достойного». Модный черный камзол от Вестона прекрасно сидел на нем. Идеально завязанный галстук был непорочной белизны. Даже в уединении кабинета он был тщательно побрит.

— А ты, однако, осел! — бросил Даммлер своему отражению в зеркале.

Шилла отошла куда-то в сторону, и сейчас все его мысли сосредоточились на себе и Пруденс. И мысли эти были неутешительными. Ведь в нем нет ни одной черты, делающей его достойным в ее глазах! Женщины и непристойные разговоры, одобрительные суждения о намерениях Севильи, идиотские нападки на Ашингтона — ревнивые, бестактные. Как это до него не дошло, когда ему хотелось задушить Ашингтона, что он любит Пруденс? В последний раз, когда они виделись, это ему впервые пришло в голову. Так безобразно вести себя! Скулить, как жалкий пес, и вымаливать сочувствие, рассказывая о жалких попытках измениться — и еще приплести сиротство! Каким же глупцом надо быть! Это же придумать надо — такими недостойными уловками пытаться снискать ее симпатию. Только ее не проведешь. «Прошлый вечер я тоже провела дома, но не хвастаюсь этим».

Итак, осел он последний, влюбленный в недотрогу да еще завидного ума, как последний дурак делал все, чтобы отвратить ее от себя. Теперь придется сделать настоящее сальто-мортале, чтобы завоевать ее. Даммлер размышлял целый день и в итоге ввел в пьесу Марвелмена, подумав, что надо только не забыть сказать Уиллсу, чтобы не вздумал надевать тому, кто будет исполнять его роль, черную повязку на глаз. Он с головой ушел в работу, кое-что стало получаться, но часто его отвлекали беспокойные мысли, ничего общего с пьесой не имевшие. Он оттягивал отъезд в Лондон, надеясь закончить пьесу и высвободить время для сердечных дел.

На вторую неделю пребывания Даммлера в Файнфилдзе прибыл его поверенный и сообщил, что нашел подходящее помещение для задуманного им приюта Магдалины, и Даммлер на несколько дней уехал, желая своими глазами посмотреть на место, а поскольку это было неподалеку от Лонгборн-абби, он заехал и туда с целью навести там порядок. Ему не хотелось, чтобы к их приезду там все было в запустении. Размечтался! Он уже считал, что все решено и Пруденс примет его предложение.

И тут пришло письмо от Хетти, которое разрушило все его планы.

Глава 15

Письмо пришло утром. Глянув на дату, Даммлер увидел, что оно написано несколько дней назад. Легкомысленная Хетти, верная себе, ждала, что письмо доставят добрые феи. Он начал читать со все большим интересом, поскольку в конце страницы увидел имя Пру. Даммлер глазам своим не верил — перечитал дважды, затем в третий раз, чтобы удостовериться, что не ошибся. Увы, легко было поверить, что предложение Севильи никакого отношения к брачным узам не имело, несмотря на восторженные уверения Кларенса. На Кларенса, конечно, полагаться не стоило, но ведь и Пруденс приняла все за чистую монету. Дальнейший рассказ Хетти поверг Даммлера в ужас. Итак, она все-таки решила остановить выбор на Севилье? И кто, как не он, Даммлер, всячески подбивал ее на это?! Но ведь ничего глупее быть не может! «Вешалась ему на шею» звучало ужасно и совсем не вязалось с ней. Он не мог представить Пруденс настолько потерявшей чувство собственного достоинства. Вспомнить только, как она взбесилась, когда Ашингтон унизил ее профессиональную гордость. Какие глупости он наговорил ей в тот день, когда они об этом спорили. На худой конец, ему легче было представить ее любовницей Севильи, чем женой Ашингтона. Конечно, свое безумие Пруденс свалит на него. Хотя она явно считала, что Севилья предлагал ей настоящий брак.

Даммлер перечитал письмо в четвертый раз. Севилья отправлялся в Бат со своей новой пассией (вероятно), так что в данный момент Пруденс в безопасности. Но Даммлер понял, что с такой занозой в сердце никакая работа в голову ему все равно не полезет. Приказав слуге быстро собраться, он распрощался с Малвернами и помчался в Лондон. Прибыл он после полудня и сразу направился к Хетти.

— Как надо понимать твое письмо, Хетти? — спросил он.

Она написала его несколько дней назад, потому с трудом могла вспомнить, о чем оно.

— Это ты о том, где про епископа Майкла?

— Нет, про Пруденс Маллоу.

— А, о мисс Маллоу и Севилье! Потрясающе, правда? Надо же, такая невинная на вид и такая расчетливая. Я от нее без ума. Если она так уж хочет найти богатого любовника, я ей могу помочь.

Хетти остолбенела, видя, как у Даммлера вытянулась физиономия и он чуть не набросился на нее с кулаками.

— Какая она к черту расчетливая! Она невинна как овечка. И если Севилья хоть пальцем тронет ее, я его убью!

— Даммлер! Что за дурь ты вбил себе в голову?! Он никогда и не предлагал ей настоящий брак, и она прекрасно это знает. Она так говорила, чтобы произвести впечатление на тебя, и, как вижу, это подействовало.

— Она этого не знает! Он разносит эту байку по городу?

— О чем ты? Севилья до смерти боится, как бы слухи не дошли до баронессы. Но если бы ты видел, как мисс Маллоу кокетничала с ним на Бонд-стрит, ты усомнился бы в ее невинности. Чего только она не наговорила ему: и комплименты, и обещание непременно прийти полюбоваться на кавалькаду членов клуба «Четырех коней», и достаточно откровенные намеки, чтобы он взял ее с собой в Бат. У меня что, ушей нет? Это же происходило на моих глазах.

Даммлер презрительно улыбнулся, не разжимая кулаки.

— Это я во всем виноват. Она едет в Бат?

— Думаю, да. Ни его, ни мисс Маллоу я не видела с того дня. А все эти вопросы и просьба передать ее недовольство тем, что ты тратишь время на графиню?.. И как это тебя угораздило пообещать ей быть пай-мальчиком?

— Лучше скажи, как тебе в голову пришло говорить ей, что я не пай-мальчик. Полагаю, ты донесла ей, что я и строчки не написал? И она решила, что это из-за леди Малверн?

— Да так считают все, кто знает, куда ты поехал. А разве это неправда?

— Конечно нет. Флирт с миссис Малверн — негласное условие, на котором лорд Малверн принимает в свой дом друзей. Я работал, Хетт.

— Даммлер, уж не хочешь ли ты сказать, что влюблен в мисс Маллоу?

— Откуда ты взяла?

— Не лги! Я по глазам вижу. И ты и она лопаетесь от ревности, а чего стоят все эти ее послания тебе! О, до меня дошло: она просила передать тебе, что едет в Бат с Севильей, чтобы заставить тебя вернуться. Нет, ну и умна! И главное, все идет как она задумала.

— Наконец хоть слышу от тебя что-то приятное. Так она ревновала?

— Еще как, только всеми способами пыталась не показать этого. Так она что, твоя любовница?

— Нет, но скоро будет моей женой, — твердо заявил Даммлер.

Он с решительным видом вышел из дома тетки и приказал ехать на Гросвенор-сквер. А Хетти так и осталась сидеть на софе с открытым ртом, пытаясь понять, не ослышалась ли она.

На Гросвенор-сквер Даммлеру сообщили, что мисс Маллоу нет и не будет, что она уехала в Бат. Он попросил позвать мистера Элмтри, который в это время писал портрет мистера Сайкса, пивовара. Мистер Элмтри с делано недовольным видом, а внутренне ликуя, оторвался от работы.

— Это лорд Даммлер, маркиз, ну, вы знаете, тот, что пишет cтихи. Большой друг, моей племянницы. Он был в гостях у одного знатного лица, а сейчас заехал к племяннице, он всегда навещает ее, когда в городе. Он к ней не равнодушен.

Возвращение Даммлера в город да еще этот визит на Гросвенор-сквер вновь превращали его в глазах Кларенса в выгодную партию.

— Так-так, надо было мне сразу понять. Раз он хочет поговорить со мной, сейчас самое время предложить ему позировать. Мы все с ним никак не сговоримся о времени, у меня работы по горло. Этот Лоуренс пишет только членов королевской семьи, а всех остальных перекладывает на мои плечи.

Говоря это, он долго вытирал руки, чтобы Даммлер понял, как он занят. Рабочий халат как знак принадлежности к цеху художников Кларенс не стал снимать, извинившись, однако, за это перед Даммлером.

— Вы застали меня в разгар работы, лорд Даммлер. Я сейчас делаю портрет мистера Сайкса, известного пивовара. У него красное лицо, но я пройдусь белым, и будет ничего. В конце сеансов у него будет вполне благопристойный вид, он может не волноваться за свою внешность. А в качестве символа я нарисую ему пучок ячменя. Стакан с элем в руке — это не то. А ячменные колоски совсем как ежевика — никому в голову не придет связывать их с пивом…

— Я хотел разузнать у вас, где Пруденс, — нетерпеливо перебил его Даммлер. — Мне сказали, что она уехала в Бат.

— Так оно и есть. Эту идею подал ей Севилья. Они сегодня выехали — в карете, запряженной четверкой. Переночуют в Ридинге и утром отправятся дальше.

Даммлер считал, что Кларенс не может не знать, едет ли Пруденс в одной карете с Севильей и не с ним ли остановится в гостинице.

— Кто едет с ней? — спросил он.

— С ней, разумеется, ее мать. Не может же она пускаться в такое путешествие одна.

— А Севилья в их экипаже или они в его?

— Нет, нет! Он выехал несколькими днями раньше. Он ждет ее там. А как ваши творческие успехи в Файнфилдзе?

— Так она не с Севильей?

— Нет, он выехал раньше. Она встретится с ним в Бате. Он очень хотел, чтобы она поехала.

— Вы мне уже говорили. У вас есть ее адрес?

— Да. Она остановится в Лаура-Плейс. У меня где-то записано.

Однако, где именно, Кларенс не мог вспомнить. Ни в салоне, ни в мастерской отыскать адрес ему не удалось.

На помощь пришел дворецкий. Он записал адрес на почтовом конверте. Его тут же переписали и вручили Даммлеру.

От Кларенса не ускользнуло, что Даммлер весь как на иголках, и он тут же сделал вывод, что причиной тому ревность. Он это понял сразу, но хранить такое знание при себе было выше его сил.

— Вы поедете за ними? — поинтересовался он.

— Да, я сейчас же еду. Так вы говорите, они остановятся в Ридинге? Вы знаете, в какой гостинице?

— Они переночуют в Ридинге, а в девять утра выедут. В Ридинге вы их не успеете перехватить.

— Если они там остановятся на ночь, то успею. В какой гостинице, знаете?

Оказалось, что гостиницу Кларенс не знает, как и дворецкий, писать туда все равно не было смысла, но, кажется, она говорила о «Джордже».

— Вы думаете гнать всю ночь? — полюбопытствовал Кларенс, восхищенный такой решительностью.

— Конечно.

— Что ж. Вижу, вам не терпится их нагнать. Севилья останется с носом, если утром вы увидитесь с ней. Настоящий маркиз… — Единственная ценность испанского титула для дядюшки Кларенса заключалась в том, что дело касалось замужества Пруденс, а здесь он был непробиваем: самым великолепным был тот, кто предложит руку его племяннице.

— Черт с ним, с маркизом, — резко бросил Даммлер, поворачиваясь к выходу с цилиндром в руке, который он в спешке так и не отдал дворецкому.

— Вы правда хотите предложить ей руку? — не унимался Кларенс, идя за ним в прихожую.

— Совершенно определенно. Руку и сердце.

— Так-так, теперь буду знать, что сказать Ашингтону, если, чего доброго, он заглянет.

— А этот напыщенный индюк все еще захаживает? — вспыхнул Даммлер.

— Он просто преследует ее, — ответил Кларенс ничтоже сумняшеся, ссылаясь на события двухнедельной давности. — Впрочем, Пру дала ему от ворот поворот. Теперь ее осаждает Севилья. Вам надо беречься испанца. В этих иностранцах всегда что-то такое, сами понимаете.

Даммлер вернулся к себе, сменил карету на более легкий экипаж со свежими лошадьми, рассчитывая скакать без остановки и быть в Ридинге где-то за полночь. Пообедав холодной телятиной, он отправился в путь в семь вечера, совсем разбитый путешествием из Файнфилдза и с чувством тревоги. В Ридинг он приехал в полночь. В гостиницу «Джордж» вошел, едва держась на ногах от усталости. До утра Пруденс он все равно увидеть не мог и клял себя за то, что несся как угорелый. Расписываясь в книге приезжих, Даммлер поинтересовался, здесь ли она, и нашел там ее и миссис Маллоу. Увидев их подписи, он приободрился, но вдруг чуть выше он увидел менее приятную четкую подпись — «Р. Дж. Севилья, эскв.».

Кровь в его жилах закипела; тяжело задышав, он обратился к клерку:

— Я тут вижу имя моей знакомой, мисс Маллоу, не скажете ее номер?

— Боюсь, не могу помочь вам, мистер… — Клерк бросил взгляд в книгу. — Лорд Даммлер! — воскликнул он. — О… в таком случае, конечно. Мисс Маллоу остановилась в комнатах в конце восточного крыла, второй этаж.

— А мистер Севилья? Я и его заметил среди приезжих. Это тоже… мой приятель.

— Его комната рядом с комнатой мисс Маллоу.

— Очень удобно, — проговорил Даммлер, стараясь быть спокойным, и стал подниматься по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, а поднявшись на второй этаж, устремился к последней двери в восточном крыле.

Глава 16

Как ни странно, Пруденс была вовсе не против того, чтобы дядюшка Кларенс и мать думали, будто она торопится в Бат, чтобы застать там Севилью. Если бы они укоряли ее за то, что она не может выбить из головы лорда Даммлера, она переживала бы, а шутки насчет Севильи ее совсем не трогали.

Выехав из Лондона в девять утра, они с матерью чувствовали себя счастливчиками в старом, скрипучем рыдване, запряженном четверкой быстроногих лошадей. Впереди четыре недели на модном курорте в выгодно снятых из Лондона комнатах. Б таком приятном расположении духа они прибыли в Ридинг и подъехали к «Джорджу» прямо к обеду.

Обедали они по-королевски. Заказали две перемены блюд и бутылочку вина. Пруденс взяла омара, миссис Маллоу решила не отставать и попросила блюдо устриц, хотя запах у них был подозрительный; но поскольку у Кларенса устриц на столе не бывало, они для нее были в новинку, она заверяла дочь, что устрицы ей очень нравятся. Однако уже к десерту почувствовала себя плохо, а когда Пруденс с трудом довела ее до постели, миссис Маллоу решила, что умирает. Вернее, она хотела бы умереть, чтобы прекратить мучения — каждая мышца и каждая косточка у нее нестерпимо ныли.

Пруденс перепугалась не на шутку и бросилась вниз на поиски врача.

— К нам иногда в случае необходимости наведывается доктор Малкахи, — сказал ей клерк, с подчеркнуто старательным видом разыскивая в бумагах нужный адрес.

— Пошлите за ним! — потребовала Пруденс. — Сейчас же!

— Мы не посылаем за врачом. Вы это должны сделать сами, мэм, — ответил клерк.

— Но я не могу оставить маму. Ей очень плохо.

— Надо полагать, у вас есть прислуга, — возразил клерк. Он не привык, чтобы в отеле останавливались молодые особы без сопровождения.

— Да, да, — краснея, бросила Пруденс и стала подниматься по лестнице, когда до нее дошло, что для такого дела подойдет их кучер по имени Дженкинс. Она попросила найти его.

Клерк поднял брови, но написал записку и вызвал посыльного, наказав ему помочь молодой… леди. Назвать ее просто женщиной он не решился; в Пруденс было что-то такое, что заставляло его проявить почтительность. Пруденс бросилась наверх к матери, которая стонала от боли. Ей казалось, что прошла уже вечность, а доктора все не было. Наконец у Пруденс лопнуло терпение, и она снова побежала вниз. Их кучер только что вернулся, но один. Доктор уехал в Бат отдохнуть.

— Что мне делать? — воскликнула Пруденс. — Ума не приложу. Разве в Ридинге нет другого врача?

В это время открылась дверь в отдельный кабинет ресторана, и на пороге появился высокий господин, одетый с иголочки. При виде мисс Маллоу он хотел ретироваться и закрыть дверь, но, заметив, в каком волнении она пребывает, решительно направился к ней.

— Мисс Маллоу, дорогая мисс Маллоу, что у вас случилось? — с искренним участием спросил мистер Севилья. Он также остановился на ночь в «Джордже», возвращаясь из Бата в Лондон.

— Мистер Севилья! Как я рада! — воскликнула Пруденс.

Он испугался, что она сейчас бросится ему на грудь и расплачется. У Севильи мелькнула мысль, что все это специально подстроено, чтобы поймать его в сети, но вид взволнованной Пруденс развеял его подозрения.

Пруденс объяснила ему, что произошло, прерывая свою путаную речь рыданиями.

— Эй вы, дубина! — возмущенно обратился Севилья к клерку. — Вы отлично знаете, что в отеле остановился доктор Найтон. Немедленно пошлите за ним!

Клерк, видя, что у Пруденс такие «знакомства» (или на его языке «связи», что означало высоких покровителей), мгновенно переменился.

— Он просил не беспокоить его, — пробормотал Клерк, готовый, однако, бежать в его номер по первому приказанию.

— Немедленно вызови его, болван! — закричал Севилья. — Скажи, это я его прошу.

— Слушаюсь, сэр, — чуть не до земли поклонился клерк и опрометью бросился наверх.

Севилья и мисс Маллоу поднялись в комнату больной. Через три минуты появился доктор Найтон со своим профессиональным чемоданчиком. Он дал бедной миссис Маллоу спасительные микстуры, препровождая их успокоительными словами.

— Сегодня это не первый случай, — сообщил он. — Что-то не то подали на обед. По-видимому, несвежие устрицы. Ваша мать ела устрицы, мисс Маллоу?

— Да.

— Все ясно. Они и есть источник зла. Миссис Дакрес тоже имела неосторожность отведать их, хотя у них был странный привкус, и она одолела только парочку. Ей было не так плохо, как вашей маме. Я уже сказал хозяину, чтобы он вычеркнул устрицы из меню. Не бойтесь, мы быстро поставим вашу матушку на ноги. Я пропишу ей рвотные капли.

Началась обычная суматоха. Доктор послал за своим слугой, и тот принес еще микстуры. Мисс Маллоу хлопотала у постели больной, а потом пошла в смежную комнату, чтобы поговорить с мистером Севильей и поблагодарить его за доктора Найтона.

Наконец больной сделали все, что нужно, очистили желудок, дали успокоительное. Было уже около десяти, когда доктора Найтона вызвали к другой больной, также имевшей неосторожность отведать злосчастные устрицы, до того как их вычеркнули из меню.

— Я еще разок загляну к вашей матушке до отъезда, — пообещал он.

— Большое спасибо, доктор, — искренне поблагодарила его Пруденс. — Просто ума не приложу, что бы мы без вас делали. Не забудьте прислать счет. — Она стала записывать их адрес в Бате.

— Для меня высокая честь помочь автору «Композиции» и других книг, — ответил доктор. — Я читал все ваши произведения, и они мне очень нравятся. Открою вам один секрет. Принцу Уэльскому ваши книги тоже очень нравятся, и он хотел бы, чтобы вы посетили его. Их ему рекомендовала его мать, королева Шарлотта. Она дает ваши книги читать своим дочерям. Не так-то легко найти подходящий роман для юных леди, чтобы при этом его еще и приятно было читать, — рассмеялся он. — Не удивлюсь, если вам будет дано высочайшее соизволение следующую книгу посвятить принцу. А вместо счета, я попросил бы вас по возвращении в Лондон надписать мне автограф на моем экземпляре.

— С радостью сделаю это, — отозвалась растроганная Пруденс. Принц Уэльский, королева Шарлотта! Подумать только, королевская семья читает ее романы. И они им нравятся!

Найтон откланялся, и Пруденс вернулась к Севилье.

— Боже мой, какая честь. Ничего подобного я и ожидать не могла.

— По заслугам и честь, — галантно поклонившись, сказал Севилья и на минуту пожалел, что связался с танцовщицей. Мисс Маллоу, как он убедился, шла в гору.

— Что вы! О таком я и мечтать не могла. Посвятить книгу принцу-регенту! Разве это не высокая честь?

— Вы очень скромны. Доктор Ашингтон высоко отозвался о ваших произведениях в своем замечательном литературном обзоре в журнале.

Пруденс улыбнулась:

— Хватит о моих делах. Надо идти к маме. Даже не знаю, как вас отблагодарить, господин Севилья. Без вас я просто не знала бы, что делать. Подумать только, Все это время врач был в гостинице, а этот клерк и словом не обмолвился. Ведь мама могла умереть!

— Я собираюсь серьезно переговорить с хозяином. Кормить испорченными продуктами и при этом палец о палец не ударить, чтобы помочь клиентам. Вы должны принять оскорбленный вид, мисс Маллоу, и мы добьемся, чтобы с вас, как минимум, ничего не взяли за гостиницу.

— Мне такое и в голову не приходило, — призналась Пруденс, однако сочла эту идею вполне разумной.

— Это, правда, не в вашем стиле, — заметил Севилья. Глядя на ее усталое, немного осунувшееся личико, он поверил, что все так, как она говорит. Удивительное создание, сидит с ним в спальне одна и ведет себя так, будто они в толпе на балу. Последние подозрения, что все это хитроумные действия интриганки, задумавшей заманить его в свои сети, окончательно развеялись. — Но я сейчас же спускаюсь вниз и поговорю с хозяином. Не стесняйтесь с этим прохвостом, требуйте чего угодно. Вам придется провести здесь несколько дней за их счет. Миссис Маллоу должна немного окрепнуть. А я до отъезда, после того как Найтон еще раз посмотрит ее, проверю, чтоб все было в порядке. А теперь позвольте откланяться, мэм.

Пробило одиннадцать, затем полдвенадцатого, а доктора все не было. Заглянул Севилья и спросил, приходил ли тот.

— Нет еще, а у меня просто глаза слипаются. Может, он и не придет?

— Раз обещал, обязательно придет. Я прикажу принести вам чашку чаю, чтоб вы не заснули, — пообещал Севилья и отправился распорядиться.

Когда он вернулся, как раз пришел Найтон и нашел миссис Маллоу в значительно лучшем состоянии.

— Несколько дней она будет еще слабой. Я бы посоветовал вам пару дней не трогаться с места. Я завтра уезжаю, но дам вам адрес местного врача. Сошлитесь на меня, и он немедленно явится по первому вашему приглашению.

— Благодарю. Вы так добры. — Что значит быть заметной персоной. Пруденс поразилась, как все переменилось. А быть заметной персоной, которая могла угрожать хозяину гостиницы судебным преследованием, вообще нечто особенное. «Чашка чаю» оказалась настоящим пиршеством, им принесли все, что было в гостинице, за исключением морепродуктов: мясо и сыры, хлеб, фрукты и сладости.

— Да это же целый обед! — рассмеялась Пруденс. — Господа, разделите его со мной, прошу вас.

Найтон взял чашку чаю. И Севилья тоже присел за столик, а когда через некоторое время Найтон ушел к миссис Дакрес, Севилья не счел за неприличие посидеть с мисс Маллоу. Бывают обстоятельства, когда барьеры, установленные в обществе, вдруг рушатся. К тому же миссис Маллоу была за дверью. Севилья предложил открыть дверь, но Пруденс возразила, боясь потревожить сон матери.

Когда раздался стук в дверь, ни Пруденс, ни Севилья не вскочили в смущении со своих мест. Они полагали, что это Найтон или кто-то из гостиничного персонала.

— Войдите! — крикнула Пруденс, и в комнату влетел Даммлер. Вид у него был ужасен.

— Какое уютное гнездышко! — прошипел он. Севилья вскочил на ноги.

— Я только собирался уходить, — проговорил он, пятясь к двери.

Даммлер загородил ему дорогу.

— Сначала я хочу кое-что сказать вам.

— Что вы здесь делаете, Даммлер? — вскричала Пруденс, оправившись от его неожиданного вторжения.

— Меня больше интересует, что он здесь делает? — перебил ее Даммлер, кивая на Севилью.

— Он мне помогал. Случилось нечто ужасное…

— Позвольте объяснить… — начал Севилья, видя по выражению лица Даммлера, что у того гораздо более серьезные отношения с мисс Маллоу, чем он думал.

— И постарайтесь сделать это как можно лучше, — процедил Даммлер сквозь стиснутые зубы.

— Здесь больная, — начал Севилья, указывая рукой на дверь в соседнюю комнату.

— Странный способ отмечать подобное событие, — парировал Даммлер, косясь на полный поднос закусок.

— Там мама, — пояснила Пруденс.

— И что же? — Даммлер повысил голос.

— Она отравилась устрицами, и ей стало плохо, — подхватил Севилья.

— Это отнюдь не объясняет лично ваше присутствие в комнате мисс Маллоу в такое время! — выпалил Даммлер, грозно наступая на Севилью.

— Но он помог мне! — воскликнула Пруденс, бросаясь между ними.

Это позволило Севилье добраться до двери.

— Мисс Маллоу все вам объяснит, — бросил он.

— Сначала я с вами разделаюсь! — взорвался Даммлер и, оттолкнув Пруденс, схватил Севилью за плечо.

— Да как вы смеете! — возмутилась Пруденс. — Устраивать скандал, когда мама лежит больная в соседней комнате. Да какое вы имеете право вторгаться сюда и бесчинствовать? Подумать только! Вы!

Даммлер обернулся к ней, кипя от злости.

— Мисс Маллоу все объяснит, — повторил Севилья и выскочил из комнаты.

Закрыв на засов дверь в свою комнату, он приник ухом к смежной стене, чтобы слышать, что там происходит.

— Я требую, чтобы вы мне все объяснили, Пруденс! — заявил Даммлер.

— Ах, вы требуете? — обрушилась она на него, сверкая глазами. — Одно объяснение, как вижу, вам уже пришло в голову. Именно того рода, что и можно было ожидать от человека с такими моральными устоями, как вы. А объяснение в том, что мама чуть не умерла, и непременно бы умерла, если бы мистер Севилья не вызвал врача. Он проявил себя добрым и заботливым человеком, как всегда. Он настоящий джентльмен, достойный высших оценок.

— Но с какой стати вы оказались соседями в гостинице?

— Я не знаю, как он оказался здесь. Скорее всего, он остановился здесь по дороге из Бата, но я рада, что он оказался тут. Без него просто не знаю, что я делала бы.

— А я знаю, почему вы здесь вместе. Вы вместе едете.

— Совершенно верно. В разных направлениях.

— Вы едете в Бат с ним?

— Я? Спасибо, что сказали. Лучше скажите, что вас оторвало от вашей любовницы?

— Леди Малверн не моя любовница.

— Бросьте, весь Лондон это знает. Вы меня за дурочку принимаете?

— Нет, за хладнокровную и хитрую интриганку.

— Все, хватит! Уходите отсюда. Немедленно, не то позову на помощь.

— Севилья предлагал вам не брак, а содержание, разве не так?

— Нет, не так.

— Именно так, и вы пожалели, что отказали ему.

— Неужели вы считаете, что джентльмен не может предложить мне выйти за него замуж?

— Он так же хотел жениться на вас, как полететь на Луну. Всему Лондону известно, что он сделал предложение баронессе Макфей.

— Но мне он сделал его раньше.

— Это было предложение стать его любовницей. С чего бы все эти цветы и бриллианты? Он сделал вам предложение по всей форме: «Не окажете ли вы мне честь стать моей женой?» Да или нет?

— Да. Нет, я не помню. Не помню, как он это сказал. Да и зачем мне это помнить?

— Однако вы помните, как зазывали его на Бонд-стрит? Как говорили, что были бы счастливы поехать с ним в Бат? Это не выпало из вашей привередливой памяти?

— С памятью у меня все в порядке, лорд Даммлер. Я прекрасно помню эту встречу с Севильей на Бонд-стрит. Как прекрасно помню, что встретила как-то вечером и вас там же — навеселе и с повисшей у вас на руке рыжекудрой красавицей. И как видела вас в опере с белокурой красавицей. И хотя не была в Файнфилдзе, не сомневаюсь, для вас столь же привлекательны и брюнетки. Тут, ясное дело, не до работы.

— Я работал как проклятый.

— Понятно, когда любовь к одной превращается в каторгу, надо найти другую женщину. Вы скоро станете потасканным и перейдете на седовласых дам, как принц Уэльский.

— Не пытайтесь выпутываться за счет моего прошлого.

— Прошлого? Вы путаетесь во временах, милорд.

— Но вы были в спальне один на один с этим негодяем Севильей в полночь!

— Даже если бы я была с ним в постели, это не вашего ума дело! Какое право вы имеете врываться в чужую комнату и еще требовать объяснений? Я и сейчас в полночь нахожусь в спальне один на один с вами, но, уверяю вас, не собираюсь терять честь.

— Начнем с того, что нельзя потерять то, чего нет.

— Это вам нечего терять. А теперь оставьте меня в покое.

— Оставлю, а вашему любовнику скажите, что завтра я его вызову. Это еще не конец.

— Если вы полезете к мистеру Севилье со своими абсурдными обвинениями, я…

— Убьете меня? Ради бога. Только сначала я доставлю себе удовольствие всадить ему пулю в лоб.

Даммлер повернулся и вышел, спокойно закрыв за собой дверь. Пруденс рухнула в кресло и расплакалась от всех бед, обрушившихся на нее.

Севилья, услышав все это, был в шоке. Даммлер поклялся убить его, и все это по недоразумению. Он сидел на краю постели, схватившись руками за голову, снова припомнил весь разговор и стал думать, как выйти из положения. Спасибо еще, что коварная бестия действительно считает, что он предлагал ей замужество. Он должен убедить Даммлера в том же. Что он наговорил леди Мелвин? Кажется, намекал на правду, но определенно ничего не утверждал. Надо ехать к ней и объяснить, что она неправильно его поняла. Даммлер не может вызвать его на дуэль за то, что он сделал мисс Маллоу предложение по всей форме. Какое в этом может быть оскорбление? Это в ее пользу; вот только что будет, если об этом узнает баронесса? Потом эта сумасшедшая ночь. Надо разыскать Найтона, пусть расскажет Даммлеру, как плоха была миссис Маллоу. Не мог же он флиртовать с мисс Маллоу под боком больной матери. Не такой же он мерзавец.

Инстинкт самосохранения подсказывал Севилье, что лучше унести ноги подобру-поздорову. Сесть прямо сейчас в карету и ехать в Лондон. Пусть Даммлер остынет. Мисс Маллоу, если она не старая гусыня, погладит его по шерстке и ублажит. Он явно сходит по ней с ума. Ей ничего не стоит женить его на себе, если она хоть наполовину так умна, как о ней говорят. Но с какой стати Даммлер тогда завел роман с леди Малверн, если он так влюблен в мисс Маллоу? Через полчаса Севилья принял окончательное решение. Он напишет Найтону и сообщит, что приехал Даммлер и беспокоится о здоровье миссис Маллоу. Найтон напишет, что бедная дама была действительно недалека от смерти; затем он напишет мисс Маллоу в таком уважительном тоне, что Даммлер поймет, что у него не было никаких предосудительных намерений на ее счет. Бегло упомянет их былые взаимоотношения… «Хотя вы и отклонили мое предложение стать моей женой, надеюсь, мы навсегда останемся друзьями». Что-нибудь в этом роде. Она обязательно покажет его письмо Даммлеру. Не хватало только, чтобы все газеты растрезвонили о его дуэли с лордом Даммлером. Даже представить невозможно, что будет, если это дойдет до баронессы. Если засветло выехать, к тому моменту, когда Даммлер узнает о его отъезде, он будет уже на полпути к Лондону.

Сказано — сделано. Осуществив этот план, Севилья спас свой лоб от дыры.

Глава 17

Когда на следующее утро Даммлер постучал к Севилье, того уже не было. Он постучал к мисс Маллоу, чтобы проверить, не уехала ли и она, и застал у нее доктора Найтона; тот давал ей инструкции в отношении матери.

— Севилья написал мне, что вы здесь, — сказал доктор Найтон. — Вчера он так помог мисс Маллоу. Представляете, этот болван в регистратуре не позвал меня, а заставил бедную мисс Маллоу посылать в город за врачом. Не знаю, как и объяснить подобную глупость. Я просил не беспокоить меня, но мне и в голову не могло прийти, что он поймет меня так буквально. Несчастный случай разве может иметь к этому отношение? Я только что говорил мисс Маллоу, что ей нельзя ехать с матерью хотя бы день-другой.

Найтон вскоре откланялся, а Даммлер, внешне немного успокоившийся, но все еще внутренне кипевший, заявил:

— Ваш дружок сбежал. Вы что, предупредили Севилью, что я собираюсь вызвать его?

— Напрасно думаете, что он вас испугался, — с негодованием ответила Пруденс. — Я получила от него записку. Вы найдете его в Лондоне, если хотите сделать из себя дурака и испортить мою репутацию.

— И вы еще говорите о репутации!

— А вы считаете, что, если вызовете на дуэль мистера Севилью, тем самым не подтвердите, что у меня с ним была предосудительная связь?

Эта мысль уже приходила в голову Даммлеру, и он пожалел о своей несдержанности, но, бросив вызов Севилье, уже не мог пойти на попятную. К тому же его подозрения еще не развеялись.

— Не обязательно упоминать имена. А если кто что и заподозрит, так Севилье это будет уроком, чтобы он к вам не приближался и не делал двусмысленных предложений.

— К вашему сведению, лорд Даммлер, предложение Севильи было не того рода, что вы думаете. Смотрите сами, — Она передала ему записку. — Он недвусмысленно пишет, что, хотя я и отказалась быть его женой, он льстит себя надеждой, что мы останемся друзьями. Думаю, тут он прав.

Даммлер прочитал записку и почувствовал себя последним дураком. Это все Хетти с ее глупыми домыслами; это она все на свете перепутала.

— Это не оправдывает тот факт, что он был здесь вчера ночью, — пробормотал Даммлер, пытаясь выпутаться из этого глупого положения.

— Что касается вчерашнего, то я предпочла бы не говорить об этом. А сейчас мне надо к маме.

— Как она? Ей лучше? С ней будет все в порядке?

— Однако повышенные голоса в смежной комнате ей не на пользу.

— Ах, простите меня, Пруденс. Это я во всем виноват. Я ошибался.

— Подобные ошибки свойственны тем, кто судит других по своим меркам, — холодно заметила Пруденс. — Когда в голове нет ничего, кроме распутства, не мудрено, что и другим приписывают то же.

Даммлер не знал, как ему быть. Он хотел как-то оправдаться и не знал, как это сделать, а уйти, оставив Пруденс в таком настроении, тоже не мог.

— Так вы едете в Бат?

— Через пару дней.

— Я готов остаться здесь с вами, чтобы помочь.

— Ах, как благородно! Но я предпочла бы обойтись без таких компрометирующих спутников, чтобы пережить мой отказ от предложения со стороны достойного человека.

Даммлер насупился, но смолчал.

— Я хотел оказать вам услугу, — только и сказал он.

— Боюсь, это медвежья услуга, — бросила Пруденс.

— В таком случае мне лучше удалиться, — наконец не выдержал Даммлер. — Желаю вам всего лучшего, мэм!

Пруденс молча кивнула, и он вышел. Она вспомнила, что так и не спросила его, какими ветрами его занесло сюда. И почему он так взбесился, застав ее с Севильей? Ведь он вел себя как мальчишка, ревнивый, несдержанный мальчишка. А с чего такая ревность, если он в грош ее не ставит? Да она и сама недалеко от него ушла — ревновала к леди Малверн и всем его интрижкам. Пруденс не могла сказать, кто из них вел себя глупее, хотя для отчаяния причин не было. До него явно начинает доходить, что он любит ее больше, чем сестру.

Итак, они с матерью остались одни, и, несмотря на услужливость персонала отеля, два дня до отъезда в Бат тянулись как неделя. Три случая отравления пищей попали в местную прессу. Некоторый интерес вызвало сообщение о пребывании в гостинице знаменитого доктора Найтона; почти сенсацией была заметка в выходящем в Бате журнале о том, что и лорд Даммлер, одно упоминание о котором всегда вызывало ажиотаж, приезжал туда же, чтобы повидаться с какой-то молодой писательницей. Газетчики отыскали эту писательницу в «Джордже», взяли у нее короткое интервью, в котором она сообщила, что едет в Бат и что работает над новой книгой. Интервью было опубликовано в Бате и вызвало всеобщий интерес.

Знаменитости в Бате бывали не так часто, так что даже звезды не первой величины становились событием. Любопытство публики было подхлестнуто упоминанием о письме принца Уэльского к Пруденс, в котором он тепло высказывался о ее творчестве и приглашал в Карлтон-Хаус по возвращении в Лондон. В итоге через несколько дней пребывания в Бате ее лично посетил мистер Кинг и пригласил расписаться в книге почетных гостей в зале для питья вод, а также посетить местные собрания. Не прошла и неделя, как Пруденс стала местной знаменитостью. Когда они с матерью каждое утро приходили в зал для питья вод, это вызывало всеобщее оживление. Книги ее были выставлены в витринах книжных лавок, а затем в окне местной библиотеки появился и ее портрет; на нем она была изображена в окружении многочисленных почитателей в тот момент, когда расписывалась в книге почетных гостей.

Пруденс была слишком занята, чтобы писать обо всем этом дядюшке Кларенсу, но живо представляла себе, как он радовался бы. Впрочем, было кому сообщить о ее светских успехах и кроме нее. Миссис Маллоу, которая часто оставалась дома, когда Пруденс посещала невинные светские развлечения, не требующие обязательного сопровождения, не забывала извещать брата о новых успехах дочери и прилагала к письмам вырезки из газет.

Когда эти известия достигли Лондона, Кларенс решил, что нельзя упускать такие возможности, и выехал в своем экипаже, наняв дополнительную пару лошадей, желая прибыть в Бат во всем великолепии и не уронить честь племянницы в глазах публики. Он так торопился, что даже не забежал перед отъездом к миссис Херинг и сэру Алфреду, чтобы сообщить им о своей поездке.

— Значит, Пруденс, о тебе весь Бат говорит. Ах ты, шалунья! — с восторгом приветствовал он ее. На ее челе он узрел сияние письма из Карлтон-Хаус, а в ее очах — портрет в витрине. — Ты совсем вознеслась, — добавил он. — Скоро не станешь узнавать родного дядю. Это же надо — за столько дней ни единой строчки! Ну конечно, дела, дела. Мне ли этого не знать? У меня и у самого вечно дел по горло. Все мы заняты. Я написал всех Чилтернов, но из-за этих дел всего раз побывал на натуре в Ричмонд-парке.

— Что делается в Лондоне, дядюшка? — поинтересовалась Пруденс, мыслями улетая в Лондон, где, как она полагала, был сейчас Даммлер, хотя от него самого вестей не было.

— Все горят желанием послушать о твоих успехах. Меня целыми днями одолевали визитеры с поздравлениями.

Пруденс интерпретировала его слова как то, что он целыми днями бегал по знакомым и рассказывал о ней, и слабо улыбнулась.

— Так ты, Уилма, отравилась устрицами? — пожурил Кларенс сестру. — Я вот никогда не ем устриц. Нормальный человек такую гадость есть не станет. Это чайки пусть их едят, а на моем столе им не место. От одного их вида с души воротит. Но Найтон тебя спас. Как разумно было, Пру, послать за ним в Лондон.

— Он просто оказался в гостинице. Нам ужасно повезло.

Конечно, хорошо, что он случайно оказался в гостинице, но было бы гораздо лучше, если бы за ним специально послали в Лондон, и Кларенс быстро перевернул всю историю на свой лад.

— Это хорошо, что он так быстро прибыл. Я ему об этом непременно скажу. Вернусь в Лондон и попрошу его проверить у меня легкие.

— А что у тебя с легкими, Кларенс? — спросила миссис Маллоу.

— Немного побаливают, — сообщил он, живо представив себе физиономию мистера Макги, когда тот увидит коляску Найтона у его дверей. — Впрочем, воды мне помогут. Завтра же все вместе отправимся в зал для питья вод. Наверное, все будут на тебя смотреть. Представляю, какой будет ажиотаж: все глаза глядят на тебя, все просят подписать твои книги.

— Так оно и есть, — подтвердила Уилма.

— Тебе одно беспокойство. Одно беспокойство, — произнес Кларенс с чувством глубокого удовлетворения. — Пойдем пораньше. Я хочу по дороге взглянуть на портрет Пру в витрине. Ты мне эту картинку так и не описала, Уилма. Она хорошо нарисована? Небось наша Пру изображена в профиль? И как? Насколько я знаю, эти ребята никогда не рисуют в анфас, их смущает трудный ракурс. А уж ресницы…

— Я очень похожа, — сказала Пруденс. — Я изображена сидящей за столом в зале для питья целебных вод, кто-то опрокидывает мой стакан, а кто-то вскарабкивается на мой стул.

— Ах вон оно как, — улыбаясь, проговорил Кларенс, — я бы их за пояс заткнул.

— Да нет, все не так плохо. Это же карикатурное изображение. Там всегда все преувеличивают. Я им благодарна, что они попросили меня расписаться в книге.

— Ты у нас известная скромница. Лично я терпеть не могу, когда ко мне лезут, — заявил он, на самом деле чуть не лопаясь от радости. Следующей его песней было: — А где Даммлер? Я-то думал, он здесь, с вами. Что-то не вижу у тебя кольца на руке.

— Кольца? — встревожено переспросила Пруденс. Она боялась, что он потребует объяснений на предмет отсутствия Севильи, но портрет в витрине, как видно, отвлек дядюшку от этой темы. А то, что он вдруг решил, что Даммлер должен сделать ей предложение, повергло ее в шок.

— Но ведь он помчался вслед за тобой, чтобы окольцевать тебя, разве не так?

— Но он здесь не был. Он сюда не приезжал. Ты, наверно, вычитал, что он был в гостинице в Ридинге… — Ей было тягостно вспоминать о его появлении в «Джордже». Она-то считала, что он объявился там по чистой случайности.

— Вычитал? Да он сам говорил мне в день вашего отъезда, что будет гнать лошадей всю ночь, чтобы перехватить тебя в Ридинге.

— Как? Он заходил в день отъезда? — воскликнула Пруденс, пытаясь понять, где тут правда, а где вымысел.

— Он был просто не в себе. Весь кипел от ревности. Ну к этому, как его — Барселоне, Мадриду…

— Откуда он узнал, что Севилья поехал в Бат? В Файнфилдзе ему, ясно, никто не докладывал.

— Мне как-то не пришло в голову спросить его, откуда он это знает, но ему все было известно.

— Уж не вы ли, дядюшка, и доложили ему?

— Не помню. — Впервые в жизни Кларенс сослался на свое незнание. — Но он знал, это точно. Я дал ему твой адрес, а он сказал, что будет ехать без остановки и догонит вас. То, что ты поехала с Севильей, явно взбесило его.

— Но при чем тут Севилья? Он уже уехал из Бата, когда мы туда поехали.

— Ну и хитрущая же ты, однако! Играешь ими, как тебе заблагорассудится.

Пруденс не стала разубеждать Кларенса, поскольку сама дала ему повод так думать, но ей сейчас хотелось узнать все о Даммлере.

— Так Даммлер решил, что я поехала с Севильей?

— Нет, я сказал ему, что ты поехала с матерью и на четверке лошадей. — Четверка, разумеется, волновала Кларенса больше. О ней он, конечно, упомянул как о главном факте. — Он страшно заревновал. «Я ему нос разобью», — кричал он. Он готов был рвать и метать от злости.

Эта картина явно была плодом дядюшкиного воображения, и не стоило принимать ее за чистую монету.

— А где он сейчас? — продолжил Кларенс. — Поехал в свое аббатство, чтобы подготовить там все для свадьбы, где же еще.

За кого только из ее знакомых дядюшка уже не выдавал племянницу, так что все это можно было пропустить мимо ушей.

— Никакой свадьбы не будет.

— Ты отвергла его? — спросил Кларенс разочарованно. — А по мне так он отличный жених.

— Он не делал мне предложение.

— Как всегда, скромничаешь. Но разве этого надо стесняться? Маркиз и, насколько я слышал, славный стихоплет. Хотя оно, конечно, понятно; теперь, когда ты приглашена в Карлтон-Хаус, что тебе одноглазый поэтишка? По такому случаю они могут и внести изменения в положение о королевских браках. Только актерки и паписты не должны и близко подходить ко дворцу. Герцог Кларенс всегда был не равнодушен к тебе…

Мать и дочь переглянулись, и Пруденс вздохнула. Дядюшка Кларенс неисправим. Толку от него никакого. Она поспешила удалиться, пока он не выдал ее за кого-нибудь еще из королевской семьи.

Единственное, что Пруденс уяснила, так это то, что Даммлер действительно был на Гросвенор-сквер, но что именно он говорил, навсегда останется тайной. Вместе с тем тот факт, что он заезжал к ним, заставил ее задуматься. Он явился в «Джордж» специально, чтобы повидаться с ней, и если был у дядюшки Кларенса днем, то, выходит, действительно полночи скакал без остановки. А потом эта безобразная сцена ревности. Она надеялась вскоре увидеться с ним, но. прошло десять дней, а от него не было ни слуху ни духу.

А дни проходили весело. Пруденс стала знаменитостью, ее приглашали во все дома. У нее появились постоянные поклонники, приглашающие ее на прогулки в коляске, пешком и сопутствующие ей на балах. Это были в основном отставные военные и вдовцы, но их было много. И еще — не забавно ли? — как снег на голову свалился Роналд Спрингер. Годами она вздыхала о нем, а теперь, когда забыла его, он всем своим видом показывает, что увлечен ею. Не было дня, чтобы он под тем или иным предлогом не заглянул к ним. Теперь, когда Пруденс вращалась среди таких светских людей, как Даммлер и Севилья, его скромная провинциальная элегантность ее не прельщала. Ничего романтического от ее отношения к нему у нее не осталось; скорее ей просто льстил его интерес. Она вспоминала с улыбкой, что Даммлер всегда отзывался о нем критически. Напряженная светская жизнь требовала обновления гардероба. Пруденс стала объектом подражания для батской светской молодежи. Если на воскресную службу она надевала к своему желтому платью из тафты шляпку с зелеными ленточками, можно было ожидать, что в понедельник в витрине ателье появится похожий гарнитур. Прикрепив однажды к зонтику от солнца букетик цветов, она на следующий день с удовольствием наблюдала аналогичные букетики на зонтиках многих прогуливающихся дам. Окрыленная таким успехом, Пруденс отважилась на большее. Ее наряды, оставаясь, впрочем, в рамках приличия, стали немного более фривольными, более смелыми и декольтированными чуть больше принятого. Полковник Бересдорф даже позволил себе комплимент на тему ее плеч, что они, дескать, «как у Венеры Милосской». Чтобы как-то ответить на частые приглашения, Пруденс открыла нечто вроде салона, куда приглашалась избранная публика и где говорили о литературе. Пару раз она рискнула даже появиться в обществе без матери, в сопровождении мужчин. Для этой цели Пруденс, конечно, выбрала достаточно пожилого поклонника, чтобы в зародыше погасить возможные сплетни о легкомысленном поведении, хотя Спрингеру это не понравилось. Впрочем, свои визиты он не прекратил.

Правда, некоторые блюстительницы нравов посмотрели на это косо. Говорили, что графиня Клефская, считавшаяся столпом приличий, отозвалась о ее подвигах неодобрительно. Еще двадцать лет назад она была в этой области беспрекословной судьей, но за это время нравы несколько изменились, и от ее суждений стало отдавать нафталином. Тем не менее графиня не утратила своей позиции, и никто не осмеливался входить с нею в конфликт. Узнав о неблагосклонном отзыве графини, Пруденс сократила выходы без сопровождения матери. Но напрямую графиня не высказывалась. Ей нравилось, когда к ним наезжали знатные люди, и до тех пор, пока мисс Маллоу не выходила за общепринятые рамки, графиня предпочитала быть к ней снисходительной. Она только наблюдала и ждала.

Да, Бат оказался гораздо милее, чем Пруденс могла ожидать, и тем не менее она с удовольствием обошлась бы без этого внимания и вернулась бы в свой уютный кабинет, если бы Даммлер посещал ее, как раньше. Мысль же о том, что она упустила шанс на что-то большее, удручала ее. Десять дней прошло, и молчание Даммлера стало пугать Пруденс.

По утрам Кларенс отправлялся в зал для питья целебных вод, где Пруденс встречали с неизменным ажиотажем, и проходил мимо витрины, где был выставлен ее портрет.

— Сегодня вечером в Верхнем зале дают концерт, — заметил он, оторвавшись от газеты.

— Да, но будет только итальянский певец, — добавила миссис Маллоу. — Едва ли тебе это понравится.

— Почему же? Итальянцы лучшие певцы. Конечно, мы пойдем.

Кларенс купил новый камзол, предвкушая посещения Карлтон-Хаус в будущем, и ему не терпелось покрасоваться в нем. Он приобрел три билета заранее, чтобы у них были лучшие места. Уилма не хотела идти, но Пруденс понимала, что от дядюшки так просто не отделаешься, и на концерт она пошла с удовольствием.

Однако только она села на свое место, как в зал вошла графиня Клефская под руку с высоким молодым человеком. Они заняли места в другом конце зала. Это был лорд Даммлер, и если он и посмотрел в сторону сцены, то лишь мельком. Всю первую половину концерта Даммлер смотрел в сторону Пруденс, так что, в конце концов, она не могла сделать вид, будто не замечает его.

Глава 18

Пруденс боялась антракта и надеялась, что его не будет. Итальянец вызвал бурные аплодисменты. Даммлер все так же не отрывал глаз от нее и лишь в конце каждого номера слегка хлопал в ладоши, даже не глядя на сцену. Дядюшка заказал столик в антракте, и миссис Маллоу пошла под руку с Кларенсом выпить чашку чаю. Сейчас Даммлер подойдет. Что-нибудь скажет — что именно, Пруденс не могла вообразить. Наверное, представит их графине Клефской. Они не встречались, но Пруденс знала графиню в лицо. И что Даммлер делает в компании этой ханжи?

Он не подошел. Она не стала рыскать по залу в поисках его, однако, когда они снова заняли свои места, он издали поклонился им.

Всю вторую часть концерта Даммлер смотрел на сцену. Лишь раз десять повернул голову в сторону Пруденс, что от нее не ускользнуло, хотя она не смотрела в его сторону. Когда публика стала расходиться, Даммлер не попался им на глаза, и Пруденс поехала домой со смешанными чувствами. К счастью, Кларенс вообще не заметил его. Не придется выслушивать, что он специально приехал в Бат, чтобы на ней жениться. И все же зачем он приехал?

Покинув Пруденс в «Джордже», Даммлер вне себя от ярости уехал в Лондон. Первым делом он заехал к тетке и рассказал ей, что она ошиблась в отношении Севильи и характера его предложения Пруденс.

— Знаю, — ответила Хетти. — Он был у меня. Какой ужас эта история с ее матерью. Он мне рассказал, что, к счастью, оказался там и привел им доктора Найтона. Подумать только, что они себе позволяют в этих гостиницах! Как себя чувствует миссис Маллоу?

— С ней все в порядке. Что еще сказал Севилья?

— Я была к нему несправедлива. Он очень расстроен, что Пруденс отвергла его. Он, надо понимать, хотел сделать новую попытку. Севилья считает, что ее невинность очень мила и заставляет относиться к ней с должным уважением. Я, правда, так и не уразумела, как эти белокурые красавицы… да ладно. Он говорил очень искренне и просил держать его в курсе. Кстати, что еще ты можешь сообщить?

— Через пару дней они едут в Бат.

— А еще?

— Я еще мне дали отставку.

— Глупец! Она отставила тебя? Да что она о себе думает, эта девчонка!

— У меня не было возможности сделать ей предложение. Она такое наговорила мне, впрочем, я того заслужил, Хетти. Моя праздность, распущенность, пьянство…

— Да о чем ты? Ты выпиваешь, дай бог, бутылку вина в день. А другие…

— Я сам наговорил ей черт-те что, потому что застал у нее Севилью.

— И она была с Севильей?

— Бога ради, Хетти, не начинай снова про Севилью! Я еще готов убить его. А это ей несносно. Она о нем высокого мнения. Достойный во всех отношениях джентльмен.

— Записной хлыщ.

— Мы судим его по своим меркам. — Даммлер горько усмехнулся и мрачно уставился себе под ноги.

— Тебе надо влюбиться, и жизнь снова станет прекрасной.

— Хетти, что ты несешь, не видишь разве, что я и так влюблен?

— Новая любовь разгоняет мрачную тень предыдущей.

— Оставьте мне хотя бы тень.

— Помилуй, Даммлер, каким ты стал занудой. Лучше скажи, что ты собираешься делать? Или так и будешь предаваться скорби и жалеть себя? Станешь методистом и забудешь о вине, женщинах и песнях?

— Тебе бы только все превратить в комедию. Беседы с Пруденс о книгах и прочих вещах доставляли мне самое большое удовольствие. Я сделаю еще одну попытку исправиться. — Даммлер внимательно посмотрел на нее, но глаза его смеялись. — Засим позволь откланяться, Хетти, — с подчеркнутой вежливостью проговорил он.

— Как же ты собираешься исправляться, если вся жизнь зависит от этого?

— Именно так и потому это возможно. — Он помахал рукой и вышел.

Даммлер решил серьезно пересмотреть свою жизнь. Он перестал видеться со светскими повесами, полдня работал, обедал с чопорными аристократами и страшно скучал. Однако он не обманывал себя, что скука одолевает его из-за маленькой леди с пронзительными фиалковыми глазами.

Целую неделю он был образцом благопристойности, но бесцельность его подвигов скоро стала ему в тягость. Пру в Бате. Она все равно не знает, как он изменился. Никто ей не сообщит, что лорд Даммлер по шесть часов в день сидит за письменным столом, пытаясь работать, а обедает со своим издателем. Нет, надо ехать в Бат и там, на месте, вновь снискать ее милость, продемонстрировав свои успехи на поприще самоусовершенствования.

Он остановил свой выбор на вдовствующей графине Клефской, кузине своей покойной матери. Первая дама в Бате, чопорная блюстительница нравов, она славилась безупречной репутацией. А он со своей репутацией был для нее воплощением греха, и если она примет его, то исключительно в том случае, если сочтет, что спасает его от адского проклятия.

Графиня приняла его, предварительно прочитав нескончаемую лекцию по поводу дошедших до нее слухов относительно его предосудительного поведения. К счастью, дошло до нее не так уж много. Нос у нее походил на клюв попугая, она была рослая как гренадер, а голосом вышла в сержанта. Нарумяненные дряблые щеки так и ходили, пока она отчитывала его. Выслушивать все это было бы выше его сил, если бы не желание убедить Пруденс, что он вовсе не такой уж моральный урод. Концерт итальянского тенора был первым его выходом в батское общество. Все было вполне терпимо, потому что Пруденс была там и видела его, хотя делала вид, что не видит.

На следующее утро, к великому изумлению Даммлера, сон его, самый крепкий к утру, был нарушен собственноличным явлением графини.

— Уже десять, Аллан, — возвестила она.

— Десять? — тупо повторил он, пытаясь сообразить, что бы могло означать это магическое число.

— Служба в одиннадцать, — сообщила графиня.

— Служба? — с тревогой переспросил он.

— Служба, — повторила она, нацелив на него свой клюв. — Надеюсь, ты посещаешь церковь по воскресным дням?

— О да, конечно, — промямлил Даммлер. Боже праведный, во что он влип? Еще немного, и она отправит его в воскресную школу.

— Велю принести какао и тост. Позавтракаем потом.

— Спасибо, — проговорил Даммлер упавшим голосом, а когда она вышла, накрылся подушкой и хохотал до тех пор, пока не пришел лакей узнать, не заболел ли он.

— Мое лучшее выходное платье, Скримптон. Я иду в церковь.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — откликнулся слуга не моргнув глазом.

Без пяти одиннадцать маркиз Даммлер и графиня Клефская вызвали своим появлением некоторое волнение батской паствы, среди которой была и мисс Маллоу, взиравшая на них как на парочку тигров или слонов. Кларенс толкнул ее локтем в бок и кивнул с видом прозорливца, словно говоря, дескать, вот и он, снова выслеживает тебя. Мать тоже бросила на нее взгляд, но постаралась сдержать улыбку.

Пруденс снова решила, что после службы он подойдет к ней, но публика, выяснив, кто е графиней, жаждала познакомиться со знаменитостью.

— Подождем немного, пока все разойдутся, и поздороваемся с лордом Даммлером, — предложил Кларенс.

Однако племянница сделала все наоборот. Потащила его в карету и повезла домой, не дав никому взглянуть на его новый камзол.

— Что ж, он знает, где мы остановились. Я дал ему ваш адрес, когда он заходил к нам в Лондоне. Увидим его еще до вечера.

Когда же Даммлер так и не объявился, Кларенс заявил, что он, должно быть, гнал лошадей всю ночь и решил выспаться, чтобы Пруденс не видела его таким измотанным. Значит, зайдет завтра.

Даммлер хотел посетить их сразу же после службы, но у графини были свои планы. Она пригласила на завтрак настоятеля Батского аббатства и небольшое число избранных, желая представить лорда Даммлера и направить его стопы на путь праведности. А после завтрака потребовала, чтобы он сопровождал ее и ее вдовую подругу семидесяти лет на лоно природы. К шести они вернулись в Бат, где предстоял сытный обед, после которого отправились на заседание религиозного общества. К одиннадцати Даммлер уже думал только о том, как бы добраться до постели. У него было такое ощущение, будто он совершил путешествие в Америку и обратно.

В понедельник с утра он и графиня посетили зал для питья вод, дабы подкрепить силы на трудовую неделю.

Глаза Даммлера сразу остановились на группе, в которой витийствовал Кларенс. Он с улыбкой поклонился ему и сел с графиней, чтобы отведать целебной воды. Вскоре к ним присоединились знакомые, и Даммлер чинно вел с ними разговоры. Пруденс ни разу за все время их пребывания в зале не увидела улыбки на его лице. Господи, как он выдерживает эту скуку, а к нам не подходит, пронеслось у нее в голове. Через полчаса она сказала дядюшке, что им пора уходить, но, чтобы выйти из зала, им предстояло пройти мимо столика вдовствующей графини. Когда они проходили, Даммлер встал, поклонился дамам и пожал руку мистеру Элмтри, спросив их разрешения познакомить их со своей кузиной, на что получил согласие.

Вдовствующая графиня подняла лорнет и внимательно рассмотрела всю троицу, словно перед ней были наколотые на картон экзотические бабочки, затем величественно произнесла:

— Весьма польщена.

Это относилось к миссис Маллоу и Пруденс. Кларенсу же она снисходительно подала три пальца. Графиня явно была в хорошем расположении духа.

Они уже собрались уходить — приглашение за стол графини не последовало, — когда с другого конца зала к ним поспешно приблизился другой джентльмен, приблизительно того же возраста и роста, что Даммлер, но более худощавый и светловолосый. При виде молодого человека на лице графини Клефской появилась благосклонная улыбка.

— А, господин Спрингер, — пробасила она, протягивая ему все четыре пальца. — Даммлер, здесь кое-кто тебя знает. Это твой товарищ. Вот тебе и компания, а то ты с нами, стариками, совсем извелся.

Однокашники обменялись приличествующими случаю словами, что зрителям должно было показаться встречей добрых друзей. Миссис и мисс Маллоу и мистер Элмтри откланялись и удалились.

— Вижу, вам не терпится тоже уйти, господин Спрингер, — игривым тоном проговорила вдовствующая графиня. — Не будем удерживать вас, но рады будем видеть вас у себя.

Спрингер откланялся и оставил Даммлера в затруднительном положении: на пути к мисс Маллоу появилось одним препятствием больше — соперник, пользующийся преимуществом давнего знакомства, и человек с незапятнанной репутацией.

Он повернулся к графине:

— Мистер Спрингер, насколько понимаю, поклонник мисс Маллоу?

— Да, его часто с ней видят. Он обычно провожает ее домой из зала вод. Честно говоря, я желаю ему успеха. Сейчас, когда я с ней лично познакомилась, она мне показалась милой девушкой. По крайней мере, не наглая. Может, чуть-чуть ветреная, но не распущенная.

— Но о помолвке речь еще не идет? — забеспокоился Даммлер.

— Это дело решенное. История романтическая. Они же были друзьями еще в Кенте. А когда такие друзья снова встречаются через много лет, нередко дружба переходит в нечто иное. Думаю, если она выложит свои карты, он будет ее.

Эта идея настолько взволновала Даммлера, что он решил на время расстаться с маской респектабельного скучного джентльмена. В этот же день он явился к Пруденс, которую застал чуть ли не за завтраком, и пригласил ее на прогулку.

К огорчению Пруденс, она уже обещала Спрингеру поехать с ним.

— Сегодня я занята, — сдавленным голосом сообщила она.

— Заняты? — переспросил он упавшим голосом. — Понимаю. Что ж, прощайте.

— Нет-нет. До четырех я свободна. А сейчас чуть больше двух. До четырех у нас есть время.

В углу одобрительно кивал и улыбался Кларенс; миссис Маллоу хмурила брови в другом углу. А кабинета для уединенной беседы о литературе здесь не было, и положение казалось безвыходным.

— Может, немного прокатимся? — предложил Даммлер, понимая глупость своего предложения, поскольку Пруденс в четыре должна была поехать кататься.

— Прекрасная мысль, — подхватила она и пошла за шляпкой.

Обоим было что сказать друг другу, но вместо этого они обменивались пустыми фразами — говорили о погоде, о видах окрестностей Бата, о здоровье.

Четверть часа прошло в таких разговорах. Они выехали на Милсом-стрит, и Даммлер предложил немного пройтись. Поездка явно не удалась, и он боялся, что придется возвращаться ни с чем. Ей пора было на свидание со Спрингером, но спросить прямо об этом ему не хотелось.

Они проходили мимо библиотеки, и Даммлер остановился, чтобы посмотреть на портрет Пруденс в витрине.

— Вашему дядюшке это очень понравится. Можете рассчитывать на новую полку.

— Какой там! Вы же у меня забрали все книги, так что мне и двух более чем достаточно.

— Это я забрал все ваши книги? — подхватил Даммлер, радуясь, что удалось вернуть шутливый тон их бесед.

— А кто же? И это с вашими-то десятью тысячами томов. Постыдились бы!

Перед витриной, где были выставлены три романа мисс Маллоу, стояли люди. Одна дама, которую привлекла внешность Даммлера, сообразила, что рядом с ним стоит мисс Маллоу. Она только что купила «Кошку в саду» и с извинением попросила ее автограф.

— Я читала все ваши книги, мисс Маллоу, и они мне очень нравятся.

— Спасибо, вы очень добры, — проговорила Пруденс, подписывая книгу.

— Удивительно, что вы приехали работать в Бат. После Лондона жизнь здесь вам, наверно, кажется очень однообразной. Правда, я слышала, что к нам приехал и лорд Даммлер, только мне не верится.

Пруденс повернулась к Даммлеру, желая представить его, но он слегка покачал головой.

— Действительно, что его может привлечь сюда? — продолжала дама. — Ни гаремов, ни индийских княжон. — Она поблагодарила мисс Маллоу и отошла.

— Велико падение сильных, — продекламировал Даммлер.

— Это все из-за повязки. Без нее она вас не узнала, — утешила его Пруденс.

— Но сказала, как припечатала. Гаремы, индийские княжны… Только она ошибается — я же здесь, в этом царстве скуки.

— Почему же вы здесь, если это царство скуки?

— А вы как думаете? — спросил он, пристально посмотрев на Пруденс, отчего та уставилась на портрет.

— Вы остановились у графини Клефской, да?

— Да, она моя кузина. Весьма респектабельная кузина.

— Она наводит ужас на весь Бат. Впрочем, вы, должно быть, не очень водитесь с ее кругом.

— Что вы! Я от них без ума.

— Вы ни на йоту не меняетесь! — со смехом воскликнула Пруденс, качая головой и радуясь, что он опять тот же Даммлер, которого она знала.

— Что вы, Пруденс, изменился, и еще как. Просто мне надо выпустить немного пара, попробуйте, побудьте в компании моей кузины с мое. — Он произнес это очень серьезным тоном, так что Пруденс внимательно посмотрела на него.

Они вернулись в карету, и Пруденс решилась заговорить на тему, волнующую их обоих, — о том, что произошло в Ридинге.

— Вы видели в Лондоне мистера Севилью? — спросила она, чтобы начать разговор.

— Нет, но знаю, что он был с визитом у Хетти. Рассказал, что сделал вам предложение. Я был не прав по отношению к нему.

— Но самому ему вы это не сказали?

— Я это говорю вам, что важнее. Я вел себя как последний идиот и хочу извиниться за это.

— Верно, вы вели себя отвратительно, — согласилась она.

Даммлер ничего не ответил, но про себя решил продолжить самосовершенствование.

Пруденс надеялась, что он наконец объяснит причины своего поведения. Разумеется, причина была одна — ревность, а ревность коренилась в его любви к ней. Она подождала, когда он сам скажет об этом, но он промолчал.

— О, это сэр Генри Миллер, — проговорила она, кивая человеку, с которым поравнялся экипаж. — Он приехал сюда, чтобы приготовить дом для своей любовницы, актрисы из Ковент-Гардена. Вы, несомненно, ее знаете. Ее зовут Ивонн Дюпюи, хотя на самом деле она родом из Корнуолла. Самой ее еще нет.

Брошенный Пруденс камешек в его огород рассердил Даммлера, который из кожи вон лез, чтобы стать респектабельным.

— Мне странно слышать подобные вещи от вас, Пруденс. Такие вещи приличная девушка не обсуждает с джентльменом.

Пруденс сначала ушам своим не поверила, затем бросила насмешливо:

— Говорят, леопард не меняет пятен, Даммлер. Скажите, как путешественник, правда ли это или вы исключение из правил? Вы не были столь щепетильны в выборе тем для разговоров с приличной девушкой.

— Не укоряйте меня моим прошлым. Я пытаюсь исправиться…

— В поведении или разговорах?

— И в том и в другом.

— Но для писателей нет запретных тем, как говаривала ваша приятельница Молчунья Джесси. Признайтесь, вы изнываете от скуки в этом благопристойном Бате и мечтаете лишь об одном, как бы сбежать в Лондон к вашей белокурой красавице.

— Я покончил с ней.

— Она страдает, наверное?

Она видела, что он едва сдерживается, чтобы не взорваться. Но это ее не остановило.

— Нет, она нашла другого покровителя, некоего барона.

— Меня очень интересует, на случай если придется писать об этом, как расстаются с белокурыми красавицами? Им назначают ренту или просто перепродают следующему богатому воздыхателю?

— Пруденс! — воскликнул он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Или она получает поденно — за день и ночь?

— Вам эта информация ни к чему, если только вы не собираетесь полностью изменить свою тему.

— Как знать. Севилья предлагал честный брак, но возможность стать его содержанкой еще не потеряна.

— Не смешно, Пруденс, — бросил он, сверкнув глазами.

Довольная, что достала его, Пруденс весело закончила:

— А я думала, смешно.

— Нашли, над чем смеяться. И прекратите эти разговоры.

— А я-то считала, что вы высокого мнения о древнейшей профессии. Вы же говорили, что эти жрицы любви лучше вечно интригующих жен.

— Но вы еще не жена.

— И едва ли буду таковой в ближайшем будущем, — парировала она, хотя в глубине души испугалась, как бы он не подхватил эту тему, но Даммлер почему-то явно обрадовался. Он не знал, как далеко зашли отношения Пруденс со Спрингером, однако был доволен и тем, что о браке пока речь не шла.

— Моя тетя говорила, что вы часто видитесь с Роналдом Спрингером, — проговорил он как бы невзначай.

Разочарованная его нежеланием развивать эту тему, она ответила:

— Да, мы снова дружим, как в былые времена. Видимся чуть не ежедневно. Кстати, не пора ли возвращаться? Сколько времени?

— Где-то половина десятой главы, — ответил Даммлер, не глядя на часы.

Она с изумлением посмотрела на него:

— По Гринвичу это сколько?

— Полчетвертого. Я отвезу вас домой.

Он попросил разрешения заехать на следующий день с тетей, и Пруденс согласилась. Она вернулась домой в расстроенных чувствах. Даммлер признался, что приехал из-за нее, но никакого предложения не последовало. Что он задумал?

Глава 19

На следующий день Даммлер приехал с графиней. Представив их снова, он сел рядом со столпом. Вдовствующая графиня приступила к разведке, чтобы убедиться, не совершила ли она ошибку, посетив людей, живущих в сдаваемом жилье.

— Даммлер сказал, что вы пишете, — произнесла она укоризненным тоном, глядя на Пруденс через лорнет.

— Верно, мэм, пишу — романы.

— Полагаю, это готические романы.

— Нет, скорее современные реалистические.

— Я не читаю романов, — произнесла она и обратилась к миссис Маллоу: — Я слышала, вы были больны.

Миссис Маллоу поведала историю своей болезни, и графиня сочувственно покачала головой.

— В гостиницах нельзя есть. Во время поездок вообще не следует есть.

— Лорд Даммлер счел бы это трудноисполнимым правилом в своих кругосветных путешествиях, — заметила Пруденс, раздраженная ее назидательным тоном.

— Ему и не стоило пускаться в эти путешествия, — услышала она в ответ, словно это было самоочевидной истиной.

— Найтон сделал все для моей сестры, — вмешался Кларенс, лишь бы вставить в разговор знаменитое имя. — Он явился по первому зову.

— У вас был Найтон? — спросила графиня и одобрительно кивнула. Ее холодность сразу сократилась ровно на одну десятую, хотя ничего напоминающего улыбку не появилось на ее оранжевых щеках.

— Я всегда пользуюсь услугами Найтона. Если что-то со здоровьем, — добавил Кларенс.

— Я дам вам адрес моего доктора здесь, в Бате, — сказала графиня. — Не забудь напомнить мне, Даммлер. Вы поклонник искусства, мистер Элмтри, не правда ли? — спросила она, что свидетельствовало — перед визитом она навела справки о каждом.

— Да, я пишу картины. Перед приездом сюда сделал портреты всего семейства Чилтернов. Всех семерых. А здесь я льщу себя надеждой написать местные пейзажи.

— Тогда непременно поезжайте в Бичер-Хилл, — посоветовала графиня. — Там замечательные места.

Кларенс отложил в памяти название местности, чтобы не забыть упомянуть о нем в первом же письме сэру Алфреду, заметив, разумеется, что его порекомендовала ему сама графиня Клефская.

— Вообще я пишу портреты, но каждую весну пробую свои силы на натуре.

Графиня одобрительно отозвалась о его любви к природе.

— Это очень разумно, — заметила она и поинтересовалась, какого рода портреты он делает.

— Без лишней лести должен сказать, хорошие. Лорд Даммлер может подтвердить, что я не преувеличиваю.

— Да, да, замечательные, — с готовностью подтвердил Даммлер. — В духе Моны Лизы, кузина.

— Мне это нравится, — отозвалась та. — Сейчас так принято наряжать людей в фантастические наряды, не то это древние греки, не то нимфы, и писать их в самых невероятных позах. Филипс и Ромней всегда умудряются вырядить свои персонажи в смешные одеяния.

— Да Ромней в живописи ничего не смыслил, — горячо поддержал Кларенс. — Он умер, вы сами знаете. Конечно, о покойных не принято говорить плохо, но в живописи он ничего не смыслил.

— Ромней написал меня, — сообщила графиня и подняла клюв вверх в знак неодобрения.

— Как вы могли подпустить его к себе? Могу поспорить, он написал вас совершеннейшим гренадером с горбатым носом.

Пруденс, услышав дядюшкины слова, затаила дыхание и с тревогой посмотрела на гостью. На ее бело-оранжевом лице она с изумлением увидела все признаки улыбки. Затем перевела взгляд на Даммлера. Тот сидел как аршин проглотив, но в глазах его она заметила бегающие искорки.

— Мистер Элмтри, кузина, отлично написал бы ваш портрет, совершенное подобие.

— Поздно с меня портреты писать, — пробасила графиня, однако далеко не безапелляционно.

— Что за ерунда! — возразил Кларенс. — Я из вас картинку сделал бы. Кто, как не я, передаст этот оранжевый цвет на ваших щеках, а с носом никаких проблем. Носы — это по моей части.

Однако его нетактичность была встречена весьма благосклонно; морщинистые руки вдовствующей графини потянулись к тюрбану.

— Вообще-то почему бы и не сделать новый портрет? Я никогда не считала этот портрет Ромнея самым удачным.

— Уверяю вас, кузина, мистер Элмтри преуспеет лучше, — заметил Даммлер, бросив косой взгляд на Пруденс, которая незаметно покачала головой.

— Краски у меня с собой, — мгновенно подхватил Кларенс. — Сочту за честь сразиться с такой невероятной моделью.

Однако графиня и это восприняла как несомненный комплимент, не истолковав выражение «невероятная модель» негативно.

— Я обдумаю это, — пообещала она и согласилась выпить чашку чаю, а когда они с Даммлером собрались уходить, заметила: — Пригласите как-нибудь мисс Маллоу на прогулку, Даммлер. — Она сочла мисс Маллоу вполне приличной девушкой.

Никто из присутствующих, даже Кларенс, не счел уместным заикнуться, что Даммлер уже не раз выезжал с ней на прогулки.

— Она с удовольствием примет приглашение, — только и сказал он. — Она так много работает.

Пруденс ни разу с момента приезда в Бат не села за стол и, уж во всяком случае, не работала при нем. По дороге домой графиня сказала Даммлеру:

— Очень приятно, что у тебя в Лондоне есть вполне приличные друзья. Миссис Маллоу не очень разговорчива, зато мистер Элмтри совершенно очарователен, да и девушка ничего. Она во всем слушает дядю, а это в наши дни уже нечто. Сейчас с приездом дяди и она немного остепенится, а то одно время взяла манеру выходить в свет без сопровождения матери. Думаю, дядя положит этому конец.

— Да, она очень почитает дядю, — не краснея, солгал племянник.

Графиня предложила Даммлеру покататься с Пруденс, и он решил на следующий же день осуществить это предложение, но, увы, графиня имела относительно него совсем другие планы. Она решила сделать новую драпировку для пурпурного салона, и он ей потребовался для выбора нужной материи. В лавке они пробыли час с четвертью и, когда вышли, наконец, на улицу, увидели Пруденс в коляске с Роналдом Спрингером. Пруденс дружески помахала им рукой.

— А, это Спрингер с молодой Маллоу, — увидела их и графиня. — Пожалуй, тебе не стоит приглашать ее на прогулку. Спрингер может это истолковать неправильно.

Это было последней каплей. На следующий день рано утром Даммлер был у дверей Пруденс, но услышал, что она уехала на весь день посмотреть замок Блез со Спрингером и компанией молодых людей.

Помощь явилась с неожиданной стороны. Вдовствующая графиня решила устроить вечеринку в честь своего именитого гостя и по случаю обновления драпировки. Даммлеру было разрешено пригласить несколько гостей до семидесяти лет, и он, ничтоже сумняшеся, тут же послал записку миссис и мисс Маллоу и мистеру Элмтри. К сожалению, вдовствующая графиня пригласила Спрингера, но тут уж ничего нельзя было поделать. Праздник должен был состояться через три дня, и за этот промежуток времени Даммлер лишь дважды удосужился видеть мисс Маллоу, да и то мельком в зале для питья вод.

Графиня готовилась к важнейшему, по ее признанию, событию в своей жизни, которое она называла вавилонским столпотворением. Все разговоры были только об этом.

— Нынешняя распущенная молодежь называет это вечеринкой или раутом, — объясняла она Даммлеру. — Сам знаешь, карты, разговоры для цивилизованных членов общества и маленький танцевальный зал на откуп юным дикарям. Я приглашу скрипача.

— Наверное, еще не помешает пианист, — намекнул Даммлер.

— Что ты говоришь, Аллан! Ни в коем случае. Только старые добрые контрдансы, как у папы.

— Но в наши дни, дорогая кузина…

— Скрипка, — непререкаемым басом закончила она это обсуждение.

И действительно был приглашен скрипач. Меню тоже было выдержано в старом добром вкусе и в аскетическом духе.

Прохладительные напитки: оршад, лимонад, пунш. О шампанском не было и речи. Что касается закусок, то эта часть угощений отличалась завидной скромностью. Никаких омаров, устриц и даже холодной птицы.

Скудость всего события с лихвой возмещалась до смешного раздутыми формальностями. Гости должны были явиться в строгих одеяниях, как на светский прием, хозяева, то бишь вдовствующая графиня и маркиз Даммлер, должны были встречать гостей у двери, после того как дворецкий громко провозглашал их имена и титулы. Графиня подготовила специальные списки для светской колонки в «Бат джорнал» и гоняла Даммлера из конца в конец города с нелепыми поручениями. Он же тешил себя только одной мыслью: что на вечеринку явится Пруденс и увидит его в новом свете — безупречно респектабельным, серьезным и основательным.

Вечер «столпотворения» наконец настал. Графиня была одета в черное строгое платье, оживляемое серыми воланами кружев и камеей. Даммлер с величественно-непроницаемым видом стоял около графини в дверях в большой салон; на нем были шелковые бриджи и черный камзол. Большинство гостей, такие же реликты прошлой эпохи, как и сама вдовствующая графиня, не видели ничего необычного в торжественной процессии, но и Спрингер, и мисс Маллоу были ошеломлены. Пруденс с изумлением взирала на Даммлера, который участвовал в этом шутовском хороводе; он стоял рядом со своей пожилой родственницей, здоровался за руку с ковыляющими подагриками. Она помнила его весело улыбающимся и светски обходительным в опере, на балу у Хетти и на тысяче разных светских сборищ, о которых он сам ей рассказывал. Она глазам своим не верила: неужели это один и тот же человек? Поскольку в приглашении требовался строгий наряд для приемов, она надела новое бледно-лиловое платье с большим декольте и лилиями на корсаже. Графиня, глянув на ее обнаженные плечи, перевела лорнет на Даммлера, словно спрашивая его: «Это еще что такое?»

Заметив ее взгляд, Пруденс тоже недоуменно посмотрела на Даммлера. При первой же возможности она ему сказала:

— Надо было предупредить меня, что это траурный прием, я надела бы все черное, как все. Я чувствую себя здесь белой вороной.

— Моя кузина, конечно, человек старомодный, но даже она едва ли ожидала, чтобы на такое «столпотворение» молодая женщина явилась вся в черном.

— Скорее кладбище столпов, — ввернула Пруденс, оглядывая зал, где все сидели словно воды в рот набрав. Никто не играл в карты, не танцевал.

— Вы выглядите очаровательно, Пруденс. — Даммлер одобрительно осмотрел ее наряд.

— О, благодарю. Здесь, в Бате, мои плечи пользуются особым вниманием, хотя я предпочла бы накинуть шаль, желательно черную.

Даммлер постарался не показать виду, что задет за живое.

— И кто конкретно в Бате проявляет к вам особое внимание?

— Джентльмены, — как ни в чем не бывало сообщила она. — Что-то не припомню комплиментов от дам.

— По всей видимости, дамы, одевающиеся нескромно, сами напрашиваются на подобные дерзости, — уже едва сдерживаясь, заметил он.

Пруденс опешила. Ее платье было очень красивое и вовсе не нескромное.

— Вам не угодишь, милорд, — проговорила она, когда к ней вернулся дар речи. — Сначала вы укоряли меня за то, что я ношу бабушкины наряды, теперь недовольны этим платьем. Вот уж не ожидала.

— Я недоволен, что некоторые джентльмены позволяют себе такие дерзости и что вы их поощряете.

— Никаких дерзостей в мой адрес я не поощряю, — с негодованием произнесла Пруденс и отошла в сторону.

К ней тут же подошел Спрингер, и Даммлер услышал, как он ей сказал:

— Вы потрясающе выглядите, мисс Маллоу. У вас такое чудное платье.

И этого было достаточно, чтобы он разозлился. Даммлер поспешил за ними и после сложных маневров вокруг двух стульев оказался рядом с Пруденс.

— Простите меня за глупые слова, — произнес он с виноватым видом. — У меня совсем нервы расшалились.

— И не мудрено, — заметила она, — если вы так проводите время. — Пруденс оглядела чопорное сборище, именуемое вечеринкой, и вдруг рассмеялась при мысли о том, как нелепо пребывание здесь Даммлера. — Можно говорить вслух или лучше перейти на шепот? — спросила она.

— Говорить можете, смеяться нет — только улыбаться.

— Какая жалость, что дядюшка Кларенс не захватил с собой краски и кисти. Это же такой паноптикум! Лучших моделей не найти. Ни один мускул на лице не дрогнет.

— Может, это и не очень веселая вечеринка, но зато весьма респектабельная, — заметил он.

— Разве одно обязательно исключает другое?

— Боюсь, в доме моей кузины это так. Давайте потанцуем.

— Давайте, если это дает возможность сбежать с этих поминок. Но не можем же мы сбежать вдвоем. Надо спросить разрешение и пригласить других.

— Сейчас спрошу у графини.

Графиня милостиво объявила начало танцев для молодежи, и Пруденс отправилась с Даммлером в самый крошечный зальчик, в котором ей когда-либо приходилось танцевать. Даммлер взял ее под руку, бросив ревнивый взгляд на Спрингера, следовавшего по пятам.

— Если сюда набьется больше шести пар, — заметила Пруденс, — танцы превратятся в нечто неприличное.

— Лично я на это надеюсь, — сорвалось у Даммлера.

— Длительное воздержание ударило вам в голову. К концу вечера вы начнете щипать своих вдовствующих старушек и запускать пальцы за корсеты.

Для Даммлера это было уж слишком. Сегодня он старался, чтобы таких легкомысленных разговоров не было. Зная за собой склонность к подобной фривольности, Даммлер боялся, что поддастся заданному Пруденс тону, потому сухо возразил:

— Надеюсь, этого не будет. Мы должны открыть бал.

Контрданс не позволял разговаривать, а через некоторое время они обменялись партнерами. Спрингер занял место Даммлера. Ей повезло больше, чем Даммлеру, которому досталась в партнерши мисс Миллиган, посещающая местную женскую семинарию. Она поведала ему затасканную историю о девочке, которая врала всем, что в школе ее бьют. Затем они снова поменялись партнерами, а после третьего танца скрипач объявил перерыв и потребовал стакан убийственного на вид напитка, оказавшегося лимонадом. Даммлер пробрался к Пруденс.

— Повеселились? — спросил он.

— Как и вы с мисс Миллиган? Судя по выражению вашего лица, она рассказывала вам про «врунью»?

— Прискорбная история, — постарался он сохранять избранную линию поведения.

Пруденс же хотелось немного развлечься, чтобы как-то сгладить скуку чопорного приема, и она пыталась придумать что-нибудь для затравки.

— Это совсем не похоже на ваше времяпрепровождение в Лондоне, — сказала она.

Это было не совсем удачное начало, потому что именно подобные темы он старался избегать.

— Да общество не такое смешанное, — осторожно согласился он.

— Можно себе представить. И как вас угораздило попасть в такую историю? Вы прямо как рыба на песке.

— Я думаю, джентльмен умеет себя правильно вести при любых обстоятельствах.

— Я с вами согласна, но не уверена, что вы продержитесь. Какая-нибудь пьяная история или вульгарная девица разрядили бы атмосферу, не правда ли?

— Не понимаю, откуда вы взяли, что я не люблю респектабельное общество.

— Боже мой, Даммлер, да что это на вас нашло? — уже с искренним беспокойством воскликнула Пруденс. — Еще немного, и вы будете уверять меня, что никаких других развлечений не знаете.

— Уверяю вас, мне никуда не хочется, — проговорил он с пылом, который мог послужить некоторой разгадкой его странных поступков. По его взгляду и интонации можно было понять, почему ему здесь нравится.

— И выпить вам, кроме оршада, ничего не хочется? — язвительно ввернула она, взяв из его рук стакан с напитком, отдающим миндалем.

В этот момент к ним подошли Спрингер с мисс Миллиган, нарушив их многообещающий диалог.

— Отличный пунш, — заявила мисс Миллиган, желая польстить хозяину. — Полагаю, ваша тетя капнула сюда вина.

— Разве что капнула, — согласился Даммлер.

— Великолепно. Как прекрасно побыть в таком обществе. Бат за эти дни прямо ожил. Жаль, я не могу побыть здесь допоздна. Завтра с утра мне надо быть на занятиях. В полдевятого, как обычно. Ни сна, ни отдыха. Придется уехать пораньше.

— Вас кто-то отвезет, мэм? — поинтересовался Спрингер, решив воспользоваться возможностью покинуть эту веселую вечеринку.

— Графиня Клсфская отвезет меня в своем экипаже. Она такая добрая.

— Я могу подвезти вас. Я сам покину собрание рано.

Через некоторое время скрипач взмахнул смычком, и танцы возобновились. Съезды в доме вдовствующей графини не затягивались за полночь. Мисс Миллиган, говоря о том, что собирается уехать пораньше, имела в виду одиннадцать часов, но, поскольку именно в это время гостей пригласили на скромную закуску, она осталась еще на полчаса.

— Позвольте отвезти вас домой, мисс Маллоу, — предложил Спрингер.

— Мисс Маллоу едет с матерью, — напомнил Даммлер.

— Спасибо за предложение, Роналд, — отозвалась Пруденс. — Я подожду маму.

Спрингер должен был развезти по домам еще двух дам, и потому откланялся. Вечеринка шла на убыль.

— У вашего приятеля странные понятия — он почему-то вбил себе в голову, что должен отвезти вас домой, — негромко проворчал Даммлер.

— Вы могли бы сами предложить мне это часа два назад, и я поехала бы с вами, — ответила Пруденс.

Эти слова немного успокоили его, и он более миролюбиво спросил:

— Что, все было так скучно?

— Нет, Даммлер. Ужасно. И еще ужасней говорить вам об этом, хотя с вами мне притворяться незачем.

— Зато я был с вами целый вечер. Этим все окупается сторицей.

«Ах, как мило это у него получилось», — подумала про себя Пруденс.

— А кто вам мешает быть со мной сколько вам угодно? При этом с такой строгой охраной, чтобы я не докучала вам моими вольными разговорами и не соблазняла фривольными нарядами. В следующий раз обязательно пригласите в качестве сопровождения вашу тетушку и прихватите епископа с парочкой судей. Уж кто-кто, а графиня будет держать меня в узде.

Даммлер хотел ответить ей в том же тоне, а еще лучше — заключить ее в объятия и поцеловать в смеющийся ротик. И когда она научилась так флиртовать?

— Если моей кузины достаточно, чтобы держать вас в ежовых рукавицах, то мне требуется целая армия церковнослужителей и стражей закона.

— Вы решили жить по новым меркам, так надо понимать?

— Совершенно верно.

— И полны решимости не сходить со стези праведности?

— Воистину.

— Тем хуже, — бросила она и присоединилась к Кларенсу и матери.

А Даммлер с изумлением, смешанным с восхищением, смотрел ей вслед. Она явно провоцирует его. Только дудки! Ей не сбить его с избранного пути.

А на другом конце салона Пруденс тоже размышляла над превращением Даммлера. Он стал олицетворением чопорного английского аристократа. Куда делись былая легкость и веселость духа? Пруденс просто не узнавала его. Краем глаза она заметила, как он смотрит на нее страстным взглядом. Но почему же держится так отчужденно? Если он готов предложить ей руку и сердце, то почему не делает этого?

Пока молодежь отплясывала контрданс, Элмтри и вдовствующая графиня немало преуспели в продолжение знакомства. Оба находили друг в друге все больше общего, и взаимная симпатия только усиливалась. Кларенс получил высочайшее соизволение написать портрет графини, и не откладывая дела в долгий ящик они решили первый из трех сеансов начать завтра же с утра пораньше. Пруденс испугалась, что ей будет отведена роль надзирательницы, а в довершение всех бед сеанс должен был проходить в доме графини.

— Я хотела бы быть в углу, — высказала свое пожелание графиня. — Лучше всего, пурпурный зал с портретом папы на заднем фоне.

— В качестве символа можно найти что-нибудь получше, — возразил Кларенс. — Скажем, геральдическую эмблему или родовой герб. А комната совсем не нужна. С вашими яркими красками вам больше подходит синяя драпировка. Синяя драпировка и оранжевые щеки! И герб в качестве символа!

Графиня подумала и решила, что в этом есть свой шик. Они, так сказать, ударили по рукам, но, когда Кларенс сообщил, что на днях собирается в Бичер-Хилл на пленер, графиню озарило.

— Гейнсборо! — воскликнула она.

— Что-что?

— Вы напишете меня в окружении природы, как Гейнсборо написал мою мать.

— К оранжевым краскам лица не хуже синего подойдет зеленый фон, — согласился Кларенс. И действительно, под его рукой зеленые деревья, кусты и травы слились бы в цельный зеленый задник. Итак, было решено, что зелень Бичер-Хилла послужит необходимым фоном для завтрашнего сеанса.

— Вы едете со мной, Даммлер, — безапелляционным тоном заявила графиня.

— А почему бы нам не поехать туда всем вместе и заодно не устроить славный пикник? — подал он встречное предложение, желая заручиться присутствием Пруденс.

Миссис Маллоу поспешно отказалась, а Пруденс согласилась, и следующим довольно хмурым утром все отправились в Бичер-Хилл рисовать солнечную натуру.

Глава 20

Графиня оказалась идеальной натурщицей. Она спрашивала Кларенса про каждый мазок, оценила охристые тени и сложность рисования в ракурсе. Руки у нее мгновенно приняли нужное положение безо всяких указаний Кларенса. Словом, все у них шло так замечательно, что Даммлер отважился сказать тетушке, что они с мисс Маллоу погуляют до завтрака.

— Ступайте, ступайте, — тут же согласилась графиня. — А то вы только мешаете мистеру Элмтри своей болтовней. Труд художника требует тишины и покоя.

— Надо же, как спелись, — заметил Даммлер, когда он и Пруденс отошли от них. — Вчера кузина говорила, что собирается осенью в Лондон. И мистер Элмтри тут не последний пунктик.

— Что вы говорите?! Придется мне взять дядюшку под свою опеку. До сих пор не приходилось ограждать его от посягательств титулованных вдовушек. Впрочем, он может огорчить ее. Я слышала из его собственных уст, что он хотел бы купить домик в Бате.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мы нежданно-негаданно поспособствовали такому единению душ?

— Поживем, увидим. Главное, как графиня воспримет дядюшкин шедевр. Вдруг ей не понравятся нос картошкой и фигура как у воздушной феи.

— Она утешится лицезрением фамильного герба.

— Это тоже бабушка надвое сказала. Кларенсу еще не приходилось писать геральдического льва, стоящего на задних лапах. Как бы он не превратил его в котенка. А потом — единорог! Он же обязательно напишет его без рога. — Говоря это, Пруденс зашла за колючий кустарник.

Даммлер заметил, что им было бы благоразумнее не уходить из поля зрения графини и Кларенса.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Моя тетушка — оплот благопристойности, — пояснил Даммлер, желая, на самом деле, указать ей на свое новое отношение к соблюдению приличий.

Пруденс это показалось смешным, раньше они никогда не стесняли себя подобными условностями.

— Вижу, общение со святошами сильно подействовало на вас, — рассмеялась она. — Не удивлюсь, если в конце следующей воскресной службы вы вызовитесь почитать нам из Писания.

Она двинулась дальше, удаляясь из поля зрения дядюшки, а Даммлер решительно последовал за ней, поклявшись, тем не менее, скрупулезно блюсти все приличия.

— Если так будет и дальше продолжаться, — не унималась Пруденс, — друзья в Лондоне в вас разочаруются. — Этот новый Даммлер нравился ей меньше старого, и она решила вернуть его на прежнюю колею.

— Я с такими друзьями знаться не хочу, — упорствовал он.

— Не хотите знаться? — воскликнула она. — И со мной тоже?

Даммлер резко остановился и пристально посмотрел на нее:

— Я из кожи вон лезу, чтобы стать респектабельным джентльменом, а вы, Пруденс, мне в этом не очень помогаете.

Она надула губки.

— Раньше вы со мной в таком назидательном тоне не разговаривали. И почему вам надо меняться?

— Чтобы понравиться вам. С какой стати, вы думаете, я сижу в этой дыре, вращаюсь в обществе графини и ее подагриков, таскаюсь на их собрания, если не ради того, чтобы понравиться вам?

— Понравиться мне? Но я ничего подобного не делаю. И от вас не требую.

— Но я должен искупить прошлое.

— Но вам придется искупать и будущее, если вы собираетесь продолжать в подобном духе. Вы как чумы боитесь смеха, шуток и всего прочего.

— Особенно всего прочего. — Искушение было слишком велико. Он схватил ее сначала за руки, потом за талию и хотел поцеловать.

В свои двадцать четыре года Пруденс еще ни разу не была в объятиях мужчины. Ее никто еще не целовал. Она хотела всего лишь вернуть Даммлеру былую естественность; такого результата Пруденс не ожидала и резко оттолкнула его.

— Зачем вы меня дразните, если не хотите, чтобы я отвечал. Я совсем недавно вступил на путь благопристойного поведения, и мне трудно сопротивляться искушениям. Вы смеетесь надо мной, Пруденс. Все эти платья со смелым вырезом и легкомысленные речи. Если хотите, чтобы я вел себя прилично, не провоцируйте меня.

— Я вас не провоцирую, — с негодованием возразила она.

— Вы только этим и занимаетесь с самого моего приезда. Я приехал полный решимости стать добропорядочным и положительным, чтобы понравиться вам. Я и дня не выдержал бы здесь, если бы не желание понравиться вам. А вы! Вы все время пытаетесь сбить меня с пути истинного и доказываете, какой я негодный человек.

— Ничего подобного!

— Не отрицайте, это так и есть. Иначе вы не злились бы.

— Но откуда мне было знать, почему вы ведете себя так, что я вас не узнаю. Вы же мне ничего не говорили.

— А вы, зная меня лучше, чем я сам, не могли догадаться? Зачем, по-вашему, я примчался в Ридинг и вел себя как последний идиот перед вами и Севильей, весь кипя от ревности, если бы не любил вас?

Пруденс открыла рот, чтобы сказать что-то, затем закрыла и, наконец, выдавила:

— Но почему вы не сказали тогда же?

— Вы дали мне понять, что я вам не нужен. Я предложил сопровождать вас в Бат, но вы сказали, что не желаете быть в столь компрометирующем обществе, поэтому я решил перемениться и сделаться достойным вашего общества. Но теперь с этим покончено. Я не святой и никогда им не стану, раз вы на каждом шагу насмехаетесь над всеми моими усилиями исправиться. Я не нравился вам в прежнем виде и не нравлюсь в новом. Вам надо только мучить меня. Если вы начинаете флиртовать, то и флиртуйте до конца, а не ведите себя как старая ханжа, как только я реагирую на ваше заигрывание.

— Но я не флиртую!

— Значит, умело играете. Известно, как называют девушек, которые заводят мужчин, а когда дело принимает серьезный оборот, тут же в кусты. Не буду шокировать ваш невинный слух, но вы скоро сами услышите это от какой-нибудь очередной жертвы.

— С какой стати вы говорите это, если я в ваших глазах потеряла всякое представление о приличиях?

— Можете говорить что угодно, мисс Маллоу, но придется вам все выслушать до конца. Вы все время знали, что я собой представляю. Может, я и глупец, но не лицемер.

— Вы им и не были, пока не стали корчить из себя праведника. Подумать только! И вы — вы читаете мне нравоучения!

— Мы поменялись ролями, так, что ли?

— Я никогда не читала вам нравоучений, хотя вы того и заслуживали.

— Да вы только этим и занимались. Вы постоянно тыкали меня носом в мой позор, а сами сидели поджав губы и потешались надо мной. Только всему приходит конец. Больше я не доставлю вам такого удовольствия.

Раздался резкий удар грома, и небо разрезала молния. За этими зловещими знамениями разразился ливень. Прения пришлось прекратить, и они бросились бежать к карете. В присутствии графини и дядюшки Кларенса дальнейшие выяснения отношений были немыслимы. Было решено продолжить сеанс в доме графини, а Пруденс сдавленным голосом попросила отвезти ее в Лаура-Плейс.

Она не сомневалась, что окончательно потеряла Даммлера. Ей припомнились его обвинения, и, хотя они злили ее, она не могла не признать, что в них была доля истины. Приехав в Бат, он действительно вел себя прилично во всех отношениях, а она все время смеялась над ним. И чем положительнее он становился, тем больше она старалась сбить его с толку. А он делал это из любви к ней и сам в этом признался, а она не сумела воспользоваться этим. Разве он не прав, что она флиртовала с ним, хотя куда ей в этом до него? Как она могла вот так стоять и слушать его объяснение в любви и, по существу, прогнать его? Всему приходит конец.

Даммлер вернулся на Пултни-стрит не менее расстроенный. Как всегда, он слишком много говорил, был слишком нетерпелив — словом, опять вел себя глупо. Может, его обвинения и были отчасти справедливы, но разве так можно говорить с рассерженной женщиной? Он взвалил на себя груз не по себе, и умная Пруденс раскусила его и поняла, что все это игра и сплошные претензии, на которые не стоит обращать внимания. Он ей нравился таким, какой он есть, и надо быть самим собой. Не может же он всю жизнь корчить из себя кого-то другого.

Даммлер отправился в город, заказал послать шесть дюжин алых роз на Лаура-Плейс в тот же день и дюжину дюжин на следующий, а сам отправился в аббатство за фамильным обручальным кольцом. Потом вернулся в дом графини, уселся в пурпурном салоне и стал смотреть в окно, за которым лил дождь.

Первые шесть дюжин алых роз были доставлены на Лаура-Плейс и произвели там всеобщее оживление.

— На сей раз он все делает как положено, — прокомментировал Кларенс. — К вечеру он будет здесь, даже если ему придется гнать лошадей всю ночь.

— Он же живет на Пултни-стрит, — напомнила ему Пруденс.

— А, верно. Значит, будет с минуты на минуту. Пруденс смотрела на разбухшую от дождя землю и сомневалась, что Даммлер приедет сегодня. И не ошиблась. Это было для нее маленьким напоминанием. Когда джентльмен начинает засыпать вас цветами и бриллиантами, не жди добра. Она тщательно просмотрела цветы в поисках бриллиантов, но ничего не обнаружила. Он хочет дать ей понять, что за такое легкомысленное поведение единственное, чего она заслуживает, — это быть его любовницей; но не этого Пруденс ожидала. И не в этом было дело. Ее интересовало одно: когда он явится собственной персоной. А когда на следующее утро принесли дюжину дюжин алых роз, миссис Маллоу не на шутку встревожилась.

— Что он хочет этим сказать? — обратилась она с вопросом к дочери. — Все это так странно и выглядит как шутка.

— Это и есть шутка, мама, — подтвердила Пруденс.

Миссис Маллоу с удивлением посмотрела на улыбающуюся дочь и, хотя сама не видела во всем этом ничего смешного, кроме неудобств, связанных с тем, что дом завален цветами и их некуда девать, порадовалась.

В три часа вернулся со второго сеанса Кларенс с холстом, записанным на две трети. На нем проступала курносая Мона Лиза с оранжевыми щеками, ярко пылающими на сплошном зеленом фоне. Оставалось сделать герб и пару завершающих штрихов. С ним пришел Даммлер.

Пруденс, стоя за огромным букетом роз, спросила, нравится ли графине портрет.

— Очень нравится, — заверил ее Кларенс. — Видел я этот портрет Ромнея. Жалкая мазня. Она там вылитый попугай. О, да мы тут утопаем в цветах. Вижу, вижу. Что, Мадрид в городе?

— Ты хочешь сказать Севилья? — поправила миссис Маллоу.

— Ну да, этот испанец, который не отстает от Пруденс.

— Нет, дядюшка, эти цветы прислал Даммлер, — пояснила Пруденс. — Такое изобилие — это уже потеря чувства меры, — продолжала она, глядя на маркиза.

Тот старался делать вид, что это его не касается, но в глазах его читался вопрос и беспокойство.

— Полагаю, на сей раз мы понимаем, что это значит, так? — с одобрительной улыбкой заявил Кларенс.

По загоревшимся щекам Пруденс и беспокойному взгляду Даммлера миссис Маллоу поняла, что впервые Кларенс оказался прав, и она стала думать, как оставить молодых наедине в этом тесном помещении.

— О, Кларенс, можешь себе представить, кто приехал? — смело солгала она. — Миссис Херинг.

— Быть того не может! Я только утром получил от нее весточку. Она, бедняга, свалилась с гриппом. Я ей напишу, чтобы она непременно вызвала Найтона. Он обязательно посетит ее.

— Я о другой миссис Херинг. Ее золовке — старшей миссис Херинг. Она остановилась около нас. Надо обязательно навестить ее.

— Обязательно зайдем вечерком и поприветствуем ее.

— Пойдем сейчас, Кларенс, — настаивала Уилма, многозначительно глядя на дочь, которая закусила губу и едва заметно кивнула ей. — Здесь нет кабинета, чтобы Пруденс могла поболтать с лордом Даммлером о литературе. Пойдем?

— Я всегда с удовольствием слушаю, когда говорят о книгах. Я им не мешаю.

— Но она ждет нас, Кларенс, — настойчиво уговаривала его миссис Маллоу, затем взяла под руку, предложив захватить с собой недоделанный портрет графини Клефской.

Кларенс, Уилма и портрет графини удалились в коридор, и Уилма тихо закрыла за собой дверь.

— Ваша мама проявила удивительную тонкость, — проговорил Даммлер с натянутой улыбкой.

— Дядюшка так долго не мог уловить намека, потому что существует только один старший мистер Херинг — холостяк.

— В таком случае визит к миссис Херинг будет недолгим.

— Боюсь, что так, — согласилась Пруденс, с беспокойством поглядывая на дверь; она не была уверена, что матери удастся надолго удержать дядю подальше от дома. Ему непременно захочется присутствовать при предложении, хотя он и не успел одеться по такому торжественному случаю.

Ее волнение передалось Даммлеру. Он поднялся со своего места и подошел к Пруденс.

— Благодарю за розы, Даммлер. Я целый час проверяла все букеты в поисках бриллиантов. Вы про них забыли?

— Бриллиант в данный момент, как мне известно, на пути из Лонгборна.

— Как, всего один?

— Один. Не хочу развращать вас. Если все будет хорошо, подарю еще один на пятидесятилетний юбилей.

— Хмм… Мне приходилось видеть как-то в опере одну особу с платиновыми волосами; на ней был не один…

— Но у нее не было бриллианта на пальце.

— Честно говоря, на палец я не обратила внимания. Оно понадобилось для других выдающихся анатомических частей. Палец просто выпал из поля зрения.

— Дорогая, как же мне тебя не хватало, — произнес Даммлер, поднимая Пруденс с места.

Пруденс смутилась и, чтобы не выдать волнения, отвернулась к окну.

— Кажется, опять дождь, — произнесла она.

— Да, дорогая. Время в Файнфилдзе прошло впустую. Лондон без тебя оказался пустыней, а о Бате и говорить нечего, сколько я ни пытался измениться.

— Боюсь, к вечеру надолго зарядит, — протянула Пруденс, с деланным вниманием глядя на небо.

— Пруденс, почему ты смотришь в окно и делаешь вид, будто не замечаешь, что я называю тебя дорогой. Я жду, когда ты отреагируешь на это, чтобы объяснить все относительно моих намерений.

Сердце у нее забилось, она взволнованно посмотрела на него и смущенно проговорила:

— Я заметила.

Он обнял ее за шею, ладони у него были теплые и крепкие.

— Итак, Пруденс, никаких нравоучений? — весело обратился он к ней, и глаза у него заблестели.

— Сам ты ханжа! Давай твою оттоманку, и я покажу, кто из нас ханжа.

— Прекрати, Пруденс, смотреть на меня так своими голубыми глазами, а то сейчас зацелую тебя до смерти.

— Что за романтическая смерть! — воскликнула она, театрально раскрывая глаза, словно умирающая дива на сцене.

Даммлер потянулся к ней, но она отстранилась.

— Я немного встревожена этим цветочным изобилием. И пока не услышала сакраментальную формулу. «Мисс Маллоу, сделайте мне честь» — так она начинается, — напомнила она.

— Благоразумие до последнего вздоха? Нет, больше свободы я вам с Шиллой не дам. Ей место в гареме, а тебе — в Лонгборн-абби.

— Я полагала, что аббатство было любовным гнездышком и раньше. Особенно Лонгборн-абби.

— Змея подколодная!

— Если речь идет о приложении к уютному домашнему очагу и живописным уголкам в парке, это не по мне.

— Ты выйдешь за меня замуж, Пруденс Маллоу, с красотами или без оных.

Даммлер привлек любимую к себе и поцеловал со страстью поэта, впервые по-настоящему влюбленного.

Через некоторое время они сидели на диване; Даммлер обнимал Пруденс за плечи, и миссис Херинг и прочие родственники совсем вылетели у них из головы.

— Когда ты меня полюбила? — спросил он.

— Когда прочитала «Песни с чужбины». Чем я отличаюсь от прочих твоих поклонниц?

— Еще до того, как мы познакомились? Так все же причиной были не прекрасные зубы и вьющийся локон? А я считал, что я герой номер один, который развенчивается в десятой главе.

— Какое самомнение! Можно подумать, что я пустила бы тебя в мою книгу. А когда ты понял, что я не мужчина, не сестра и что жизнь без моего змеиного язычка тебе не в радость?

— Только когда уехал. В Лондоне я постоянно думал о тебе и радовался, только когда бывал с тобой, но я не понял, что это любовь. Я был счастлив с Шиллой в Файнфилдзе. Поначалу она вела себя замечательно. Разделалась со своим религиозным лицемером, как я и велел ей, как только он потребовал, чтобы она переписала его проповедь.

— Это ты Ашингтона припомнил?

— Кого же еще? Я терпеть его не мог. Но это зато открыло мне, что ты и есть Шилла, хотя я понял это, лишь когда стал искать для нее достойного любви героя. Я вдруг понял, что им могу быть только я сам и хочу быть с ней. Мы долго говорили, и я убедил ее, что только английский аристократ — а именно лорд Марвелмен — может спасти ее, так что, в конце концов, глаза у нее сделались большими, голубыми, и тут я все понял. Господи, каким глупцом я был все эти три месяца, Пру! Ну почему ты мне не сказала, что я тебя люблю? Голову даю на отсечение, ты это понимала.

— Да нет же. Когда ты стал навязывать мне Севилью, я не могла представить, что тебя тянет к классическому треугольнику.

— Да что Севилья, я же знал, что ты его не любишь. Он мог владеть разве что твоим телом.

— И ты не имел ничего против этого? — В голосе ее послышалась обида.

— Сейчас — да. А кто тот тип, что восхищался твоими плечами? Если эта змея Спрингер…

— Ты прихватил дуэльные пистолеты?

— Да я его голыми руками придушу! И всех тех, кто позволяет смотреть на тебя слишком пристально.

— Да почти все мои поклонники в Бате смотрят на меня слишком пристально по причине близорукости, свойственной в преклонном возрасте.

— Не отговаривайся, Пруденс. Ты и сама хороша. А эти старые развалины хуже всех. Я сначала не видел, как ты красива. Видишь ли, для меня это был особый опыт — влюбиться в женщину «шиворот навыворот», так сказать, изнутри; потому-то я и не сразу сообразил, что это любовь. Ты же сама знаешь, как я в былые времена смотрел на это. Меня соблазняло все чрезмерное, роскошные формы…

— Мог бы и не напоминать мне об этом, Даммлер. Никогда. Я думаю, ты и сейчас к ним не равнодушен.

— Нет, теперь мне нужна только ты. Я достаточно покуролесил по всему миру и теперь о многом жалею, но что было, то было. Да и как я могу думать о чем-то другом, когда каждый встречный мужчина влюбляется в тебя. У меня вообще времени на страсти не осталось — одна ревность. Разве что несколько минут в день на любовь к тебе.

Послышался шум у двери, и вошли Кларенс и миссис Маллоу.

— Чушь какая-то, — сообщил мистер Элмтри. — Никакой миссис Херинг и в помине здесь нет. Уилма таскала меня вверх-вниз, а там даже помещение никто не сдает. — Он остановился. По тому, как близко друг к другу сидели Пруденс и Даммлер, держась за руки, он понял, что в его отсутствие произошло что-то важное. — Что тут такое происходит? — подозрительно поинтересовался он.

— Лорд Даммлер попросил меня выйти за него замуж, дядюшка, — сообщила Пруденс.

— Я же говорил, что его надо немного поощрить, — заметил Кларенс, широко улыбаясь.

— Вот этого она и не делала, — голосом обвинителя изрек Даммлер.

— Она вечно раздумывает. Конечно, речь шла о королевском… впрочем, о чем тут говорить. Итак, ты теперь Пруденс Мерриман, маркиза Даммлер, так надо понимать? — Он с особым удовольствием произнес титул, словно примериваясь к нему. — А имя как было по тебе, так и останется. Не кажется тебе, Уилма, что она выглядит довольной?

Уилма радостно улыбнулась и обняла сначала дочь, потом не без смущения Даммлера.

Видя ее смущение, Даммлер сам обнял ее и проговорил:

— Вас я тоже люблю.

— Пруденс Мерриман — Благоразумная и Веселая — что ж, оба имени подходят тебе, — продолжил Кларенс.

— Еще одно имя, которому придется соответствовать, — со вздохом проговорила Пруденс.

— И титул, — вставил дядюшка Кларенс. — Настоящий титул, не какие-то там заграничные, как у Севильи, да, Аллан? — обратился он к Даммлеру, у которого от такой фамильярности брови полезли на лоб. — Я из тебя с племянницей сделаю картинку. Можешь не бояться. А этот шрам на брови я уберу. Чуть зачерню бровь, и шрама как не бывало. Так что не бойся, уродом не будешь.

Пруденс открыла было рот, но Даммлер остановил ее взглядом.

— А вы не можете и мою жену изобразить не такой ведьмой, дядя? — спросил он игривым тоном.

— Вот правильно, привыкай. «Моя жена». Отлично, Аллан. И «дяде» — придется приучиться к этому. А Пруденс я нарисую, как полагается. Будет как новенькая. Что ж, я хоть и не любитель писать письма, придется сообщить об этом событии миссис Херинг и сэру Алфреду. Они будут рады узнать, что все так хорошо закончилось. — Он встал и обратился к сестре: — Пойдем, Уилма. Можем оставить на минутку эту парочку. Ты знаешь Пруденс, в благоразумии ей не откажешь.

Они вышли, и Даммлер повернулся к невесте:

— Ну и оригинал наш Кларенс, да?

— Когда мы перестанем жить сообразно нашей веселой фамилии, мы пригласим его в Лонгборн-абби, чтобы он скрасил нашу жизнь. Он всегда был добр ко мне, Даммлер. Надеюсь, ты не испытываешь к нему неприязни…

— Неприязни? Да я в восторге от него! Я и женюсь на тебе наполовину из-за него. А теперь не смейся, Пру. Если ты такая естественная, спроси, в чем вторая половина.

— Надеюсь, ты все равно скажешь.

— Скажу, конечно. Я не умею держать язык за зубами. Мне понадобится секретарша, когда я начну серьезно работать. Я хочу ввести тебя в мою пьесу для «Друри-Лейн». Нет, серьезно…

— Вот что я скажу тебе, Аллан Мерриман. Изволь жить по своему имени. И не пытайся быть слишком серьезным.

— Но я хочу сказать тебе вторую половину. Я люблю тебя, Пруденс.

— И попробуй перестать. Я залью все твои рукописи чернилами. Так что знай, какая я коварная и хитрая. Я собираюсь держать тебя в ежовых рукавицах.

— Это очень благоразумно, Пруденс. Недаром тебе дали это имя.