/ / Language: Русский / Genre:antique_myths / Series: Сказки и мифы народов Востока

Сказки и предания алтайских тувинцев

Эрика Таубе

Книга представляет собой публикацию сказок и преданий тувинцев, живущих на Алтае, — одной из народностей МНР, собранных известной исследовательницей из ГДР Э. Таубе. Часть из них была издана ею в ГДР, другие переведены по ее рукописи. Авторизованный перевод выполнен Б. Е. Чистовой. Сказки сопровождаются вступительной статьей и примечаниями. Рассчитана на взрослого читателя.

сказки и мифы народов востока

СЕРИЯ ОСНОВАНА В 1964 г.

Сказки и предания алтайских тувинцев

Собраны ЭРИКОЙ ТАУБЕ

Предисловие

Тем, что сказки алтайских тувинцев впервые публикуются здесь на русском языке, а многие из них публикуются впервые, и тем, что их вообще удалось собрать, мы обязаны чистому случаю — брошенному вскользь в разговоре со мной замечанию одного студента-германиста из МНР [1]. Говорили мы, кажется, об ориентации двери юрты, и он сказал: «У нас это не так, как у монголов». Оказалось, что он не монгол, а представитель тюркоязычного национального меньшинства в МНР — тувинцев. Я пыталась найти о них сведения в литературе и, обратившись к труду «Philologiae Turcicae Fundamenla», изданному в 1959 и 1964 гг. и представляющему собой обширный свод сведений о языках и литературах тюркоязычных народов, нашла в нем лапидарную фразу: «Вне Танну-Тувы (ныне Тувинская АССР. — Э. Т.) сойоны [2] встречаются отдельными, разрозненными группами, расселенными по всему монгольскому аймаку Кобдо, который находится на крайнем северо-западе МНР, во Внешней Монголии, а кроме того, западнее его, в бывшем аймаке Чинг Сэдкилту, от Алтая до Тарбагатая, живет „Семь знамен урянхайцев“, подвергающихся там сильной монголизации» [3]. Эта информация основана на сообщениях таких известных русских путешественников и ученых, как Г. Н. Потанин, В. Ф. Ладыгин и Г. Е. Грум-Гржимайло; в них содержится, разумеется, несколько больше сведений об этой тувинской группе на Алтае, еще и сегодня говорящей на своем родном (тюркском) языке, но в целом к середине XX в. в нашем распоряжении были о ней только самые скудные данные. Так, ленинградский тюрколог и этнограф Л. П. Потапов, специально занимающийся тюркоязычными народами Сибири и больше всего тувинцами и алтайцами, констатировал в своей вышедшей в 1969 г. в Москве монографии «Очерки народного быта тувинцев»: «К сожалению, в течение примерно ста лет у алтайских урянхайцев (т. е. алтайских тувинцев. — Э. Т.) не было исследователей, особенно этнографов, что весьма отрицательно сказалось на выяснении их исторического прошлого и современного состояния. Известно, что в составе алтайских урянхайцев в верховьях Кобдо проживает группа тувинцев, именуемая окружающим населением урянхайцами-мончак. Эта группа в какой-то степени сохранила свой родной тувинский (тюркский) язык. В свое время она была отмечена Г. Н. Потаниным под названием „кукчулутуны“» (с. 78).

Упомянутый мною знаменательный разговор состоялся осенью 1965 г., и я с помощью Чинагийн Галсана, того самого студента-германиста, учившегося в Лейпциге, начала проникать в основы его родного языка. Счастливому случаю было угодно, чтобы через несколько месяцев я получила возможность впервые побывать в Монголии. Я решила использовать свою научную командировку для того, чтобы посетить эту сохранившую свое тюркоязычие тувинскую группу на западе Монгольской Народной Республики и собрать материал, который мог бы помочь как языковым, так и Фольклористическим исследованиям. Моя рабочая программа была одобрена, и благодаря поддержке моих уважаемых монгольских коллег, и в первую очередь тогдашнего ректора Государственного монгольского университета (позже заместителя председателя Совета Министров МНР), профессора, доктора Д. Цэвэгмида и руководителя кафедры монгольского языка и литературы М.-Ш. Гаадамба я смогла в середине июля 1966 г. отправиться в Баян-Улэгэйский аймак к живущим там в гомоне Цэнгэл тувинцам, у которых я пробыла до середины сентября и начала сбор народной поэзии. После этой поездки были еще две: двухмесячная в 1967 г. и трехнедельная в 1969 г. После тринадцатилетнего перерыва, в 1982 г., я снова смогла поехать на три недели к «моим» тувинцам, а в 1985 г. я еще раз побывала у них, прожив с ними две недели, но уже не на Алтае, а у двух больших групп тувинцев, которые за последние 15 лет покинули Алтай и поселились в центральных районах страны, и этой последней поездкой я также обязана в первую очередь проф. Д. Цэвэгмиду.

Прежде чем рассказать подробно о собирательской работе, об условиях полевой работы среди тувинцев Цэнгэла, необходимо сказать несколько слов о тувинской группе, от которой получены тексты предлагаемого издания.

Кроме Советского Союза тувинцы живут в Монгольской и Китайской народных республиках, большая часть их — на Алтае. Между местом их расселения и территорией Тувинской АССР расположена полоса земли, населенная монголами — потомками различных монгольских родов, издавна живших на этой территории. Тувинцы, живущие на Алтае, появляются в научной литературе под различными названиями: урянхайцы, алтайские урянхайцы, кокчулутуны, мончаки, сойоны, мончак-урянхайцы, кобдинские урянхайцы, кобдинские тувинцы, алтайские тувинцы, чему есть свои причины (о них речь пойдет ниже), но множество названий привело к путанице и неточностям. Поэтому необходимо кратко остановиться на причине этих различий в терминологии.

Самоназвание всех тувинцев Цэнгэла и вообще Алтая — дыва (об этом сообщает уже Г. Н. Потанин), в то время как тувинцы Советского Союза называют себя тыва — от этого этнонима произведено понятие «тувинцы», и он получил международную известность как название территориального района — Тува. Алтайские дыва делят себя по территориальному признаку на «тувинцев алтайского направления» (алдай джюктюнг дывазы), живущих южнее Алтайского хребта, на территории, принадлежащей Китайской Народной Республике [пров. А-Шань с центром А-эр- тай (= Алтай)], и на «тувинцев хомдуского направления» [Хомду джюктюнг дывазы; Хомду — это тувинское название реки Ховд (Кобдо)], живущих севернее Алтайского хребта, в верховьях р. Хомду, на монгольской территории. Тувинцев из Тувинской АССР они называют «тангды-тувинцами» (пшнгды дывалар), т. е. «те, кто живет около гор Танну-Ола». Очевидно, на основе былой принадлежности к разным племенам тувинцы сомона Цэнгэл делятся на самых среди них распространенных гёк-монджаков («голубые монджаки», «голубые шнуры» или «голубые ленты») и сойанов, которые, в свою очередь, делятся на ак-сойанов («белые сойаны») и хара- сойанов («черные сойаны»). В сомоне Цэнгэл все эти группы говорят по-тувински с известными диалектальными различиями и небольшим преобладанием монголизмов в словарном запасе хара-сойанов. Эти самоназвания лежат в основе некоторых встречающихся в литературе названий — «сойан» и «мончак», и еще «кокчулутун», что восходит к монгольскому переводу хох чулуугпан тувинского гёк монджак, означающему «те, что с голубыми камнями», что предположительно можно отнести к прикрепленным на их головных уборах шнурам из бирюзовых бус. Как это ни удивительно, более общий этноним — «дыва» еще не встречается в ранних сообщениях.

В путевых записках и в научной литературе все тувинцы, в том числе и южносибирские, встречаются сначала под названием «урянхай», данным им их монгольскими соседями. Так, Г. Н. Потанин, первым сообщивший о тувинцах на Алтае [4], называет их урянхайцами, и в соответствии с этим первое монографическое исследование тувинского языка, которым мы обязаны хакасскому ученому Н. Ф. Катанову, содержащее много больше, чем просто языковой материал, в том числе и сказки, называется «Опыт исследования урянхайского языка с указанием главнейших родственных отношений его к другим языкам тюркского корня» (Казань, 1903). Но урянхайцами называли не только тюркоязычные, но и монголоязычные группы. В своих «Очерках Северо-Западной Монголии» (вып. 2, с. 1—46) Потанин рассматривает по отдельности тюркоязычные и монголоязычные народы Северо-Западной Монголии и называет урянхайцев и в той и в другой группе. Возможно, Потанин сознательно избегал понятий «тюркоплеменной» и «монголоплеменной», так как это подняло бы сложные вопросы, для решения которых тогда, а отчасти еще и теперь не хватает материала, ведь в былое время какие-то небольшие группы часто отделялись от крупных единств, присоединялись к другим, а иногда, конечно, и смешивались с ними. Язык же, на котором говорили в определенное время, напротив, всегда был ясным дифференцирующим признаком.

Иные замечания Потанина особенно интересны для решения проблемы этнической принадлежности. Например, о причисляемых сегодня обычно к монгольским народам мянгатах он говорит, что «мингиты считают себя частью народа тангну- урянхай», т. е. частью тувинцев, живущих севернее Танну-Ола. А о монголоязычных урянхайцах у него говорится, что они — «те монгольские колена, которые, по-видимому, еще недавно принадлежали к урянхайскому народу и говорят теперь по- монгольски» (с. 7). В сознании тувинцев сомона Цэнгэл представление о первоначальном тюркоязычии урянхайцев, говорящих сегодня по-монгольски, было живо и через сотню лет, когда я в конце 60-х годов вела среди них мои полевые исследования. Они четко отличают себя, тюркоязычных дыва, от монголоязычных урянхайцев, живущих дальше на восток и юго-восток от них, по ту сторону Цэнгэл-Хайр- ханского хребта, но считают урянхайцев родственной им этнической группой, сохранившей с ними много общего в культуре и прежде всего в нравах и обычаях; их шаманы до последнего времени, по крайней мере до середины нашего столетия, камлали на тувинском языке; то же сообщил Потанин о монголизированных в языковом отношении уже в его время дархатах (Потанин Г. И. Очерки. Вып. 4, с. 22). По всей вероятности, именно на этом первоначальном языковом, культурном и, конечно, этническом единстве и основано употребляемое монголами и для тюркоязычных и для монголоязычных групп общее название — «урянхайцы». А все это не исключает того, что среди монголоязычных урянхайцев находятся и некоторые монгольские по происхождению группы населения [5].

Во время своего путешествия 1876–1877 гг. Потанин затронул лишь крайний юго-восток района, расположенного в самом западном выступе сегодняшней МНР, где давно уже живут тувинцы, говорящие только на тувинском языке (глагол дывалаар), а именно район Цэнгэла в верхнем течении р. Ховд, между горами Цэнгэл- Хайрхан (3943 м над уровнем моря) и Таван Богд (4356 м). Понятие «кокчулутун» (то же, что по-тувински гёк монджак) употреблялось, очевидно, Потаниным в основном для обозначения всех тувинцев, живущих по верхнему течению р. Ховд (Потанин Г. Н. Очерки. Вып. 2, с. 7 и сл.).

Сойанов (у Потанина — сойоны) этого района он упоминает только однажды (на с. 10): «Кроме того, на Ак-Коле (имеется в виду Ак-Хем, монг. Цагаан-Гол.—Э. Т.) помещают поколение сойон, которое делится на две кости: сары-сойон и кара-тешь». Объяснение простое: он не объездил этот чисто тюркоязычный район, а, наверное, встретился в районе Даян-нуур только с представителями гёк-монджаков,

пастбища которых (особенно летние стоянки) и до сегодняшнего дня находятся в этом районе и на север от него, у р. Харааты (или Харангыты). Потанин подчеркивает, что своими глазами видел мало «урянхайцев»: «Мне не удалось много видеть этот народ» (Потанин Г. Н. Очерки. Вып. 2, с. 7). И еще в 1926 г. Г. Е. Грум- Гржимайло пишет о «кокчулутунах»: «В этнографическом отношении они по-прежнему нам почти неизвестны» [6].

Лишь много позже название «урянхайцы» было и в научной литературе последовательно заменено в соответствии с их самоназванием на «тувинцы».

Л. П. Потапов, который ввиду недостаточного еще тогда материала («…в нашем распоряжении мало данных») лишь бегло касается тувинцев на Алтае в своей книге «Очерки народного быта тувинцев» (с. 78), называет их всех алтайскими тувинцами (в прежней терминологии — алтайские урянхайцы). Этим названием он объединяет, правда, группы, говорящие и на монгольском языке, и на языке тувинском, исходя, таким образом, из их общего происхождения. Но это название не относится у него к тем урянхайцам монгольского происхождения, которых на монгольском языке при более тонкой терминологической дифференциации называют — отличая их от алтай урианхай (алтайских урянхайцев) — урианхан или халх урианхай [7].

Тувинский ученый Д. А. Монгуш справедливо указывает на то, что при выпадении этих атрибутивных компонентов халх и алтай — а это происходит, очевидно, довольно часто — расширяется значение понятия «урянхай», что очень затрудняет проникновение в ситуацию (Монгуш Д. А. О языке тувинцев, с. 130).

Исследованная мной группа тувинцев, давшая мне этнографический материал и большую часть моего фольклорного материала, относится к тувинцам Алтая, алтайским тувинцам; я называю ее, как и сами они теперь, тувинцами сомона Цэнгэл (кратко: цэнгэлские тувинцы). Такое название этнически характеризует их как тувинцев и вместе с тем дает возможность точной локализации в замкнутом районе, окруженном со всех сторон горными хребтами с царящей над ним горой Цэнгэл- Хайрхан, давшей название одноименному сомону (суму) и существовавшей еще до него примерно в тех же пределах территориально-административной единице. К тувинцам сомона Цэнгэл относится наиболее многочисленная группа гёк-монджаков, а кроме того, группы ак-сойанов и хара-сойанов, в конце 60-х годов насчитывающие всего 2400 человек. Название «кобдинские тувинцы» [8] (у Потанина — кобдинские урянхайцы), охватывающее всех тувинцев, живущих в Монголии севернее Алтайского хребта, по всему течению р. Ховд, в аймаках Баян-Улэгэй и Кобдо, нельзя признать удачным для исследованной мною группы, так как пока имеется большое собрание этнографического материала только о тувинцах сомона Цэнгал, а не о тувинцах аймака Кобдо. Это значит, что в нашем распоряжении нет надежных данных, которые помогли бы уже теперь установить, составляют ли все тувинские группы на западе Монголии этнографическое и языковое единство. По всей вероятности, тувинцы аймака Кобдо, живущие среди монголов, испытали гораздо большее влияние монгольского языка и, возможно, даже быта, чем тувинцы сомона Цэнгэл.

В предлагаемом издании большинство сказок принадлежит тувинцам сомона Цэнгэл и небольшая часть — тем тувинцам, которые родились в районе южнее Алтайского хребта, жили там и в разное время перебрались из КНР на территорию МНР, в Цэнгэл, последние из них — вследствие «культурной революции» в Китае. В их числе — два моих лучших исполнителя, Байынбурээд и Б. Устээн. По некоторым сообщениям, там живут в районах рек Ханас и Хава около 2000 тувинцев, сохранивших в определенной мере свою культуру. Постоянные контакты между тувинцами района Цэнгэла и тувинцами, живущими в КНР, несмотря на существующие уже государственные границы, сохранялись до середины нашего века. Судя по текстам, между обеими группами почти нет никаких языковых различий.

Мне, правда, мало известно о нынешней ситуации. Но из-за этих постоянных контактов и общего языка не кажется уже удивительным, что сказки обеих групп отчетливо принадлежат одной и, по существу, единой традиции. Поэтому сказки нашего собрания можно рассматривать как общее достояние живущих на Алтае тувинцев. Даже в тех случаях, когда место фиксации находится вне Цэнгэла и даже вне Алтая, как, например, в Улэгэе — центре Баян-Улэгэйского аймака, в Улан-Баторе или Маркклееберге под Лейпцигом, а также в других аймаках МНР, где сегодня имеются более или менее крупные группы еще недавно живших в сомоне Цэнгэл тувинцев, информаторы неизменно родом с Алтая.

В конце 60-х годов в районе Цэнгэла тувинцы во всем сохраняли свою культуру. В какой-то мере монгольское и в незначительной степени казахское влияние отразилось прежде всего на материальной культуре. Хотя в Цэнгэле тувинцы живут в непосредственном контакте с казахским населением, браки между тувинцами и казахами пока встречаются редко; хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать их. В Цэнгэле живет несколько монголов, приехавших сюда вслед за женами или мужьями, поэтому здесь практически нет условий для смешанных браков этих двух этносов. Иное дело, когда молодые тувинцы отправляются получать образование в другие районы страны, часто они там и остаются. Но и там браки между тувинцами и монголами встречаются пока очень редко.

Языковое влияние сказывается прежде всего на словарном составе, в последнее время особенно на современной терминологии. Но все это остается в рамках того, что наблюдается сейчас во всем мире, так что о языковой монголизации не может быть и речи. Изменения, происшедшие за прошлое десятилетие в области культуры, ясно ощущавшиеся мной в 1982 г., не влияние другого этноса, а общее влияние современности в международном масштабе, ведущее к заметным изменениям жизненных условий: регулярными стали теперь контакты с центром аймака и всей страной, увеличился приток промышленных товаров, появились новые виды деятельности, обычным делом стало получать образование вне первоначальной территории, за пределами собственной общности, и тем самым начинается ломка традиционных социальных структур.

Иначе обстоит дело с тувинцами, покинувшими за последние 15 лет свои родные места на Алтае и поселившимися главным образом среди монголов Центральной и Северной Монголии; к ним относится почти половина тех, кого я застала в конце 60-х годов в Цэнгэле. Там, где они поселились небольшими группами в несколько семейств, или на окраинах городских селений монгольское влияние и вообще влияние современности чрезвычайно велико. Дети, увидевшие свет на новой родине, по словам информантов, уже не владеют тувинским как родным языком, так как даже в семьях говорят уже по-монгольски. Можно встретить полный отказ от традиционного образа жизни, т. е. многие живут оседло и занимаются нетрадиционными профессиями, и по сравнению с жизнью в юрте на пастбищах изменилось соответственно очень многое.

Даже и там, где переселенцы из Цэнгэла живут большими группами, по 50 и лее юрт, в составе кооператива, работая скотоводами и доярками, как, например, в Заамаре (Центральный аймак) и Зуун-Бурэне (Селенгинский аймак), где мне случилось проводить полевые исследования осенью 1985 г., монгольское влияние явно ощущается в различных областях их традиционной культуры: ориентировка юрт на юг, отказ or легкой тувинской юрты из ивняка без опорных шестов, монгольские имена и т. п.

Причины отказа от традиционной утвари различны: климатические, — например, непригодны и губительны при высоких летних температурах их кожаные сосуды для приготовления и хранения жидких молочных продуктов; географические — характер местности позволяет перевозку тяжелых юрт монгольского типа; отчасти и субъективные причины — иные изменения основаны, как мне говорили тувинцы, на стремлении жить в новом окружении вместе с другими, а стало быть, так, как другие. Но тувинский язык в таких семьях и при межсемейном общении служит еще единственным средством коммуникации, — правда, словарь явно обогащен монголизмами. Родившиеся здесь дети говорят на тувинском языке, на праздниках поют старинные песни. Рассказывая о том, как хорошо они живут в новом окружении, они подчеркивают, что здесь даже с руководством кооператива они говорят по-тувински, в сомоне Цэнгэл как деловым языком нужно было обязательно пользоваться казахским. Так как тувинцы из Цэнгэла внесли в работу кооператива некоторые методы переработки молока, неизвестные монголам, и так как они, кроме того, считаются работящими и прилежными, они пользуются доброй славой и большим уважением в кооперативах новой родины среди своих монгольских соседей, их часто привлекают к руководству кооперативами, среди них много заслуженных работников и депутатов в масштабе аймака и даже страны.

Летом 1986 г. в одном из писем мне сообщили, что переселение из Цэнгэла прекратилось, что основная часть находящихся там к этому времени тувинцев останется в своем родном районе, где теперь будут, пожалуй, все условия для сохранения их языка и многих обычаев и устных преданий.

Сомон Цэнгэл расположен в Баян-Улэгэйском аймаке и занимает самый крайний западный кончик МНР. Природная среда — горная степь с разнообразной растительностью, холодными реками, высокими горными хребтами, иным летним утром покрытыми снегом, относительно коротким жарким летом с холодными ночами и долгой малоснежной зимой с температурой, падающей иногда до —50 градусов по Цельсию. В Цэнгэле есть горы высотою до 4000 м. как, например, особо почитаемая жителями Цэнгэла, покрытая вечным снегом Цэнгэл-Хайрхан (по-тувински Харлыг хааркан), или даже еще более высокие, почти на тысячу метров превосходящие саянские вершины. Район сомона Цэнгэл расположен по верхнему течению р. Кобдо и ее притокам — Ак-хем (монг. Цагаан-гол), Харааты, или Харангыты (монг. Харган- тын-гол), и Годан. Горы на границе с Китайской Народной Республикой покрыты густым лесом, в центральной же части сомона и к северу от него лесов гораздо меньше, и только в долине Кобдо прибрежные полосы вдоль реки покрыты лиственницей и ивняком. Для природы юга сомона характерны два кобдоских озера, Хогон- нуур и Хоргон-нуур (тув. Годан-хёл и Хураан-хёл), и оз. Хар-нуур (тув. Хара-хёл).

Центр сомона одновременно является и центром кооператива «Алтайн оргил» («Вершины Алтая»). В конце 60-х годов четвертая из семи бригад кооператива состояла главным образом из строительных рабочих, сплавщиков и земледельцев — тувинцев и казахов. Шестую также составляли тувинцы (хара-сойаны) и казахи, но в две бригады входили только тувинцы: во вторую — гёк-монджаки и ак-сойаны, в седьмую — только гёк-монджаки. Обе эти бригады почти целиком скотоводческие, так как основным занятием тувинцев Цэнгэла по-прежнему остается скотоводство, которое требует здесь кочевого образа жизни, смены пастбищ в течение года. Но в глаза бросаются существенные перемены. Мы становимся свидетелями зарождения оседлости. Часть населения по характеру своей работы уже привязана к постоянному местожительству, к центру сомона (учителя, врачи и ветеринары, рабочие деревообрабатывающих артелей и артелей по обработке кожи, плотники, строители, служащие управления и других общественных учреждений). Но частично и те, кому поручена работа в стадах, прежде всего доярки со своими семьями, на зимние месяцы возвращаются в центр сомона. Только за четыре года, с 1966 по 1969-й, мне привелось наблюдать значительное увеличение числа постоянных жилищ типа бревенчатых домов. Заметно выросло за это время и число общественных зданий, чаще всего построенных из глиняных кирпичей и покрытых штукатуркой [9]. К началу 80-х годов картина еще более изменилась: участки оседлых — ансамбль из юрты и бревенчатой избы, иногда и с хозяйственными пристройками — обнесены сегодня забором; кирпичных домов, в том числе трехэтажных, стало гораздо больше.

Вторым важным занятием тувинцев-мужчин является охота, так как колхоз взял на себя обязательство заготовлять ежегодно большое количество меховых шкурок. А ведь скотоводство и охота суть два традиционных компонента, составляющих жизненную основу рассматриваемой тувинской группы. Наряду с этими основными занятиями вплоть до начала нашего столетия понемногу — в соответствии с географическими и климатическими условиями — занимались и земледелием, что нашло отражение и в народной поэзии — в песнях и сказках. Одно время — возможно, под влиянием утверждавшегося на рубеже столетий ламаизма — от земледелия и вовсе отказались, но начиная с 50-х годов им стали снова заниматься. Сообщение Потанина о том, что «урянхайцы вовсе не занимаются хлебопашеством» (Потанин Г. Н. Очерки. Вып. 2, с. 36), относится не к тувинцам района Цэнгэла, а к живущим на юго-восток от них монголоязычным урянхайцам.

Не только материальная культура, но и нравы и обычаи, да и весь мир представлений, в различной степени нашедшие отражение в сказках алтайских тувинцев и в других жанрах их народного творчества, во многом соответствуют тому, что сохранилось у них до второй половины нашего столетия, когда глубокие изменения, начавшиеся в 20-х годах в МНР, стали ощущаться более явственно и в этом удаленном от центра районе. И сегодня еще тувинцы Цэнгэла в большинстве своем живут в решетчатых юртах, крытых войлоком, в этом легко транспортабельном жилище с деревянным остовом, который легко сложить и быстро установить на новом месте, что с точки зрения кочевого скотоводства, несомненно, является идеальным типом жилья. Правда, уже в давнее время существовали постоянные места, где селились в определенное время года, — зимние стоянки, чаще всего в горах, в защищенных местах; там стояли бревенчатые строения, и каменные или деревянные ограды давали приют в непогоду хотя бы мелкому скоту (овцам и козам).

По разбросанным в сказках упоминаниям юрты и составляющих ее частей можно легко составить себе представление о ее устройстве, которое мало в чем изменилось и до сегодняшнего дня. Верхушку юрты образует дымовой круг, в котором «девятикратно перекрещиваются» шесть жердей, — такая типичная конструкция описана в сказке о Хан Тёгюсвеке (№ 17). В этот круг вставлены жерди крыши, нижние концы которых прикрепляются к расходящимся ножницами верхушкам жердей решетчатых стен.

Этот остов покрыт большими кусками войлока, в сказках иногда «такими, что могли бы покрыть весь свет». Войлок, прикрывающий дымовое отверстие, служит защитой от дождя, сырости и ночных холодов и может откидываться днем и в хорошую погоду. В одной сказке жена героя с помощью волшебства заставляет непрошеного похотливого хана провести всю ночь, закрывая это отверстие.

Сегодня дверь деревянная, а прежде вход в юрту прикрывался войлочным матом, укрепленным на перекладине; часто в сказке мощь (или слабость) героя определяется тем, с какой силой он откидывает, входя в юрту, войлок.

Напротив двери в юрте расположено почетное место (дёр), где стоят большие, ярко расписанные или украшенные серебром сундуки, в которых хранятся одежда, меха и другие ценности. Там, «наверху», сидят обычно старшие члены семьи (в первую очередь мужчины) и самые почетные гости; в сказке там отводят обычно место богатырям. Справа от почетного места находится мужская половина. Здесь хранятся седла и сбруя, оружие и силки, а в непогоду здесь же располагаются только что родившиеся животные. На правой стороне, у самой двери, часто находится и сшитый из окуренной кожи мешок (гёеээр), в котором сквашивается ячье, овечье и козье молоко в напоминающий кумыс (приготовляемый из молока кобылиц) хойт- пак, из которого изготовляется масло. Из хойтпака путем дистилляции перегоняют водку (арагы), остаток прессуют и измельчают, превращая его в сушеный творог (ааршы).

Слева от почетного места, ближе к двери, размещается посуда и пища, на жердях решетчатых стен юрты развешаны куски мяса. На этой стороне стоит и деревянная кровать (сегодня в каждой юрте две-три металлические кровати). Обращенная к центру юрты боковая стенка кровати, пестро расписанная, доходит чуть не до самого пола, так что под ней, как об этом часто говорится в сказках, легко можно вырыть яму и спрятать в ней человека. Эта сторона юрты считается женской.

В центре юрты, под дымовым отверстием, находится очаг. Когда-то он состоял, как и сегодня еще, когда размещаются под открытым небом, например во время охоты, из трех очаговых камней, в сказках под ними, покидая стоянку, оставляли известия о себе или пищу. Позже, вплоть до нашего столетия, над очагом стоял еще и железный таган, на его четырех подпорках помещался котел. Впоследствии были введены закрытые очаги, значительно уменьшившие опасность пожара, но и здесь, как и по всей Монголии, это наталкивалось на сопротивление многих стариков, не желавших запирать почитаемый тувинцами огонь очага «в темницу».

Отсюда видно, сколь непосредственно связаны с повседневной жизнью древние анимистические религиозные представления, согласно которым все существующее на свете является одушевленным и весь мир населен множеством добрых и еще большим числом злых духов. Из этих представлений можно вывести и различные формы почитания таких местных божеств, как горы, реки и источники. Во многих сказках говорится о том, что герой скачет на «свою» большую гору, как делал это Чингисхан перед важными битвами, а в сказке «Шаралдай Мерген с конем в желтых яблоках» (№ 11) и ее вариантах эти духи-хранители активно вмешиваются в события. Об этой одушевленности, которой наделены все предметы и животные, свидетельствует и то, что иной раз герой заклинает лошадь, аркан и стрелу, подув на них. И сегодня еще при игре в кости принято заклинать игральную кость, подув на нее [10], чтобы она выпала желанным образом.

В обрядах, которые и ныне еще в ходу у тувинцев, многое объясняется этим мировоззрением, и иной обряд, ставший сегодня уже непонятным, становится понятен, если взглянуть на него с этой точки зрения. Анимизм лежит и в основе шаманистского миросозерцания, которое еще и в нашем столетии долго продолжало играть доминирующую роль в религиозных представлениях алтайских тувинцев. Различные местные духи-хозяева вовлекались шаманом в ритуалы при осуществлении им роли посредника между миром людей имиром духов.

К особо почитаемым местным духам-хозяевам принадлежит и хозяин того места, где ставится юрта (тув. хонаш), где к веревке, натянутой меж колышков, привязан молодняк, где находится коновязь, а в теплое время выполняется множество хозяйственных работ: забой скота и переработка продуктов животноводства, обработка мехов и кож, изготовление кожаных веревок, арканов и пут для стреноживания лошадей, чистка и изготовление оружия, взбивание шерсти и производство войлока, ссучивание нитей и веревок из шерсти и из волос яка, изготовление нитей из жил, шитье одежды, которая раньше изготовлялась чаще всего из шкур, и многое другое; здесь же играют в кости дети, а старшие присаживаются поболтать.

Этому духу-хозяину Бай Хонашу каждое утро приносится жертва разбрызгиванием первого сваренного чая с молоком, равно как и огню очага, который, когда им не пользуются, старательно сохраняют, прикрыв пеплом. Если же по недосмотру огню давали погаснуть и таким образом отнимали у духа-хозяина его жилье, то это был грех, который обязательно навлекал несчастье, как это и происходит, например, в сказках «Бёген Сагаан Тоолай» и «Хевис Сююдюр» (№ 5, 7).

Наряду с войлочной юртой сказки называют и другие виды шатров — хадгыыр и джадыр, обычно крытые корой. Хадгыыр, напоминающий чум, представляет собой тип шатра, распространенного прежде всего у тувинцев зоны тайги, живущих охотой, а также и у многих других сибирских народов, который крыт вместо войлока (для его изготовления необходимо животноводство) корой березы или лиственницы.

Доказательства того, что тувинцам Цэнгэла хадгыыр был тоже известен, можно найти не только в их сказках (например, № 12, 39 и др.) или воспоминаниях стариков, но и в обычае, согласно которому молодожены, прежде чем поселиться в юрте, должны были определенный срок прожить вместе в хадгыыре. В сказках хадгыыр и джадыр, удлиненный тип шатра с коньком, служат жилищем бедняков или чудовища женского пола — джелбеге, причем иногда говорится и о том, что ее жилище находится под землей. При этом приходят на ум землянки с выстроенным над ними деревянным помостом, которые были обнаружены в результате археологических раскопок в районе, относящемся ныне к Монголии.

И сегодня еще мужчины, уезжающие летом на охоту, отсутствуют много дней, иногда даже недель — срок, вполне достаточный для того, чтобы оставшиеся дома женщины, как они это обещают в сказке «Хан с двенадцатью женами» (№ 21, версия сказки о царе Салтане), имели достаточно времени, чтобы сшить одежду и шапочки.

При описании охоты в сказке можно найти некоторые архаические моменты, например коллективную охоту, когда кого-то, чаще всего младшего или слабейшего, оставляют на стоянке заботиться об очаге и еде, но за это его наделяют равной со всеми долей охотничьей добычи (ср. сказки № 19 и 20). Этот обычай и сегодня еще существует в сомоне Цэнгэл, и я сама наблюдала его однажды в действии несколько дней, когда вместе с другими участвовала в охоте на сурков.

После долгого отсутствия мужчины возвращаются, их седельные ремешки еле стягивают шкурки и убитую дичь — такая сцена часто встречается в сказках, например в № 10,— и лошади иногда так нагружены, что сам охотник едва помещается в седле.

В сказках праздничные состязания — борьба, стрельба из лука (в том числе стрельба по ремням) и скачки — играют большую роль, чем каждодневные дела. Часто им отводится главное место в повествовании, они обеспечивают движение сюжета, особенно в богатырских сказках. Такие игры распространены и очень популярны у всех центральноазиатских — в широком смысле — народов, их можно увидеть и сегодня в МНР во время национального праздника наадама, и не только в столице, где состязаются лучшие в стране, но и в центрах всех аймаков и сомонов. В сказках такие состязания связаны обычно со сватовством.

В некоторых сказках можно найти отражение старинного обычая: при сватовстве отец молодого человека передавал родителям избранной невесты подарки; обычно это происходило, особенно в малозажиточных семьях, за много лет до свадьбы, часто еще тогда, когда будущие супруги были детьми. Прообразом шкатулочки, которая во многих сказках (например, № 2, 24) избирается героем в качестве награды за спасение ребенка чудесного существа и помогает ему впоследствии обрести красивую жену, богатую юрту и многочисленные стада, является, несомненно, шкатулка, которую дарили в семье каждой дочери; в ней хранились ее пуповина и несколько украшений, и туда же мать девушки укладывала подаренный сватом хадак — длинный шалеподобный шелковый платок — в знак того, что сватовство принято.

Мы знаем, что и у тувинцев существовало представление, согласно которому через изображение человека, его волосы (ср. сказки типа АТ 465 и нашу № 26) и его имя можно повлиять и воздействовать на их носителя, на чем основан целый ряд табу. Этим можно, очевидно, объяснить и значение такой шкатулки, которая первоначально считалась, возможно, чем-то вроде вместилища души девушки, овладение ею означало и обретение девушки. В некоторых районах подарки при сватовстве принимала мать, и это указывает на то, что ей принадлежало решающее слово. Особенно ясно это из сказок, где мнение отца и матери о новом зяте и отношение к нему резко расходятся, как, например, в № 19 и 20. В обеих этих сказках, по всей видимости, сохранилось воспоминание о матрилокальном браке, существование которого у древних тувинцев допускает Л. П. Потапов: после свадьбы жених переселяется к жене. Это нашло отражение в сохранившемся до недавнего времени обычае: юрту со всем ее содержимым невеста получала в качестве приданого от своих родителей и родственников. Стало быть, и после возникновения патрилокального брака (невеста переселяется к жениху), что также нашло отражение в большинстве сказок, содержащих этот сюжет, отдельные старые обычаи сохранялись и после ликвидации тех институтов, которыми они были сначала порождены.

Для тувинцев дети — самое ценное из того, что у них есть, и в сказке в соответствии с этим тоже всегда подчеркивается, что ребенок — это лучшее, что может пожелать себе человек, и нет ничего необычного в том, чтобы усыновить ребенка, даже если это лисенок или лягушка (№ 20, 47), ибо бездетность и одиночество — большое несчастье в старости (см. № 14, 21) даже по экономическим причинам, так как еще и до сегодняшнего дня само собой разумеется, что родители в старости живут у одного из своих детей, который содержит их и заботится о них, а ему помогают и все другие братья и сестры.

Этому соответствуег и отношение к детям, которое показалось примечательным и Менхен-Хельфену, путешествовавшему по Туве в конце 20-х годов (MSnchen- Helfen О. Reise, с. 80), и на меня оно тоже произвело большое впечатление. Почти за шесть месяцев, которые я прожила среди тувинцев в их юртах, принимая участие в их жизни, я ни разу не видела, чтобы ударили ребенка. Существует множество защитных обрядов и табу, чтобы уберечь ребенка от всего злого. Очень важен при этом выбор имени: имя может заключать в себе пожелание или предзнаменование для его носителя. Это тоже находит отражение в сказках, в которых часто много места отведено описанию обстоятельств, связанных с наречением имени (ср., например, № 12, 13), ибо герой, как таковой, может начать действовать только после того, как будет наречен именем.

Внешне жизнь тувинцев в Цэнгэле и сегодня еще намного суровее, чем наша, и многое из того, что для нас является уже безусловным, им еще незнакомо. Именно поэтому помимо твердо установленных календарных праздников, чаще всего связанных со скотоводством, они пользуются любым событием в жизни человека или общины, чтобы устроить празднество. И многие сказки, в которых происходят благоприятные события, заканчиваются праздником с обилием еды и питья.

Останавливаясь на отдельных примерах, я старалась показать, что в сказках, как и в других формах народной поэзии, мы находим отражение типичного быта, нравов и обычаев, и в первую очередь религиозных представлений. В них содержится информация не только об известном, но порой о давно уже забытом, но иногда они помогают понять явления, которые еще можно наблюдать, однако уже трудно объяснить. Стало быть, сказки — это не только драгоценные свидетельства древней культуры, мышления и художественного восприятия алтайских тувинцев и их предков; наряду с курганами, обелисками, каменными бабами и наскальными рисунками, сохранившимися на территории сомона Цэнгэл, они являются источниками исторических исследований, и ценность их особенно велика, так как тувинцы не имели в прошлом письменности! [11].

Исследование истории тувинцев началось довольно поздно по сравнению с изучением истории других народов Азии, а систематическое изучение их литературы, которая до установления в Туве Советской власти (а у тувинцев МНР, по существу, и до сегодняшнего дня) ограничивалась лишь устной традицией народной поэзии, началось только в первой половине нашего столетия. А эти исследования чрезвычайно важны, так как, кроме древнетюркских надписей на камнях (известны как «Енисейские надписи») и письменных сообщений чужеземцев (монголов, китайцев и др.), У тувинцев не существует никаких своих письменных источников, так что сегодня перед археологами, этнографами, фольклористами и историками стоит общая задача — помочь исследованию исторического прошлого тувинского народа.

Тувинцы Советского Союза только в 1930 г. при активном участии советских ученых, и прежде всего А. А. Пальмбаха, получили собственную письменность (базировавшуюся на латинском алфавите, а с 1940 г. — на кириллице), и это явилось исходной точкой развития в Туве современной литературы и науки и открыло самому тувинскому народу возможность овладения культурным наследием, его творческого применения и развития.

Изучение тувинского фольклора велось сначала на основе материала из Южной Сибири, так как образцы устного фольклора тувинцев Алтая впервые были записаны лишь в 1966 г. Но хотя систематическое исследование тувинской народной литературы началось относительно поздно, собирание и научные занятия тувинским фольклором предпринимались еще в прошлом веке, когда основатель русской тюркологии В. В. Радлов в 1861 г. записал в Кара Холе (ныне район Бай-Тайги) четыре песни и две сказки («Пагай Чюрю» и «Кюджюттюм Модун»), которые были опубликованы в Петербурге в 1866 г. в первой части его десятитомного издания «Образцов народной литературы тюркских племен» (с. 424 и 429).

Через 15 лет после него русский ученый и путешественник-исследователь Г. Н. Потанин проследовал его маршрутом в Северо-Западную Монголию через район поселения тувинцев и записал там около 25 сказок и несколько космогонических легенд и сказаний. Среди его материалов есть краткие редакции нескольких известнейших героических эпических поэм, как, например: «Танаа-Херел», «Эртинэ-Мерген» и «Кангывай-Мерген», а также варианты некоторых весьма распространенных сегодня волшебных и бытовых сказок, таких, ка:. «Богатый Боралдай», «Тюмендей с тысячью рыже-золотых лошадей» (варианты № 22, 23), «Оскюс-оол» (ср. первую часть № 2 и № 24). Его записки в качестве этнографического материала были изданы вместе с другими материалами его путешествий в Санкт-Петербурге под названием «Очерки северо-западной Монголии» (вып. 2 — 1881 г. и вып. 4 —1883 г.).

Через десятилетие в Туву приехал Н. Ф. Катанов. Сам представитель соседнего с тувинцами южносибирского народа хакасов, он считается одним из отцов современной, богатой традициями советской тюркологии и вместе с тем первым настоящим исследователем Тувы. «Как известно, до Н. Ф. Катанова, — пишет тувинский ученый Д. С. Куулар, — в ориенталистике о тувинцах говорили лишь как о неизученном и загадочном этнографическом памятнике» [12].

Подобно тому как Радлов использовал свой этнографический материал и в языковом отношении для своего основополагающего «Опыта словаря тюркских наречий», интересы Катанова и его труды тоже были ориентированы на исследование языка, этнографии и фольклора тувинцев. Среди 1410 произведений различных жанров тувинского фольклора, переведенных Катановым на русский язык и опубликованных в IX томе уже упоминавшегося компендиума Радлова, есть 12 волшебных и бытовых сказок (среди них варианты наших сказок № 22, 23, 31, 39, 62), две грубоватые сказки-анекдоты и пять этиологических сказок (похожих на наши сказки о тарбагане — № 50, 51), — правда, в очень кратком изложении, одним-двумя предложениями, просто указывающем на наличие таких сказок. Большая часть этих сказок была уже опубликована в 1903 г. в Казани самим Катановым в его «Опыте исследования урянхайского языка», первом обширном труде о тувинцах, в библиографическом указателе которого среди прочих работ содержится 84 публикации с данными о тувинцах.

Еще одним сборником тувинских сказок мы обязаны сосланному в Сибирь революционеру Ф. Я. Кону [13], который участвовал в 1902–1903 гг. в одной из научных экспедиций в район «Урянха», т. е. в Туву, организованной Восточно-Сибирским отделом Русского географического общества. Он опубликовал восемь из собранных им сказок (среди них варианты сказок № 8, 9, 10 — сказка о молодце Хайтыкаре и № 11 — сказка про царя Черни), а четыре остались еще в рукописи. Я получила возможность познакомиться с его сказками лишь после составления комментариев.

Первые записи тувинских сказок носят почти сплошь конспективный характер, частично — как у Потанина и Кона — они имеются лишь в русском переводе, а не на языке оригинала. По этой причине, как пишет о записях сказок сам Потанин, они представят интерес главным образом для этнографа и исследователя мифологии — как свидетельства древнего миропонимания, для фольклориста же их интерес будет лишь относительным, ибо ему важны художественные особенности, которые, конечно, теряются при таком методе записывания. Но и они дают по крайней мере доказательства существования и характера сюжетов, из которых что-то могло бы пропасть в быстротекущем процессе формирования из племен народностей, сопровождающемся отмиранием того или иного диалекта, если бы мы стали ждать, пока найдутся лингвисты, знающие все эти диалекты и языки, способные сделать аутентичные записи [14]: (А сам Потанин собрал сказки всех населявших алтайский район народностей — и тюркских и монгольских.) Нечего и говорить о том, сколь справедлива была такая точка зрения.

И действительно, сопоставление записей Радлова, Потанина и Катанова с записями, сделанными через сто лет, свидетельствует о живучести традиционной народной поэзии в этой части Центральной Азии.

Вновь образцы тувинской народной литературы начали собирать и публиковать лишь после долгого перерыва. Уже в 1921 г., когда была основана Тувинская Народная Республика, в принципе были созданы благоприятные условия для интенсивного занятия фольклором тувинцев, но продолжение собирательской и публикаторской деятельности тормозилось из-за отсутствия национальной письменности, которая была создана лишь в 1930 г. Только тогда получила реальную почву и широкий размах интенсивная собирательская работа, проводимая прежде всего национальными кадрами. Систематическое собирание, издание и исследование устного народного творчества с самого начала направлялось Тувинской революционно-народной партией (ТРНП), которая сознательно использовала добрые традиции культуры тувинского народа в борьбе с пережитками феодализма и призвала к использованию резервов, таящихся в народной поэзии. Формировавшееся в то время первое поколение тувинских писателей принимало активное участие в собирательской деятельности и нашло в тувинском фольклоре немало важных импульсов для своей творческой работы.

В самой Туве первое издание тувинских тоол (сказок, сказаний), содержащее две бытовые сказки и два героических сказания, вышло в 1938 г. Через год в сборнике тувинских поэтов было опубликовано еще одно героическое сказание, а в 1941 г. вышло самое обширное из тувинских героических сказаний в журнале «Заря революции» («Револустунг херели»), органе Комитета по делам культуры при Совете Министров Тувинской Народной Республики, в первом номере которого была' опубликована статья со ссылкой на резолюцию X съезда ТРНП, где не только говорилось о смысле и значении сохранения всех произведений и жанров литературы, которая до сих пор существовала лишь в устной традиции, но и были даны конкретные указания и руководство к собирательской деятельности. А так как национальная письменная литература тогда еще отсутствовала, первые публикации тувинского фольклора вместе с переводами с русского языка стали первыми образцами художественной литературы на тувинском языке. Может быть, это и явилось одной из причин глубокой народности современной тувинской литературы, тесной связи ее создателей с народом.

В 1944 г. начался новый этап в исследовании культуры Тувы. Теперь гораздо больше молодых тувинцев получало образование в вузах и университетах Советского Союза. Наблюдался заметный подъем работы научно-исследовательских учреждений в области языка, истории, археологии и этнографии, литературы и фольклора. Организационным центром научной работы по собиранию и публикации тувинского фольклора стал основанный в 1945 г. Тувинский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории (ТНИИЯЛИ). Сотрудники сектора литературы и фольклора выезжали на полевые исследования, разыскивали сказителей и записывали их репертуар. Кроме того, этот сектор организовал актив собирателей из местной интеллигенции и учащихся и стал практиковать магнитофонную запись.

С 1947 г. институт в Кызыле издал — почти с равными промежутками — одиннадцать выпусков сказок и героических сказаний (тыва тоолдар) на тувинском и четыре — на русском языке, в том числе три выпуска записей из репертуара очень известных тогда рассказчиков (О. Ч. Чанчы-хоо, 1895–1962; О. Н. Мангнай, 1892–1968; Т. X. Баазангай). Кроме того, в 1979 г. вышло издание «Кангывай Мерген» для детей и в 1983 г. — героический эпос (маадырлыг тоол) «Бора шокар аъттыг Боролдай» сказителя X. С. Монгуша, запись О. К.-Ч. Дарыма [15]. В рукописном фонде сектора литературы и фольклора ТНИИЯЛИ хранится сегодня обширный материал по всем жанрам народного творчества, из сказок — намного больше того, что уже опубликовано. Исследование этого материала советскими учеными, прежде всего тувинскими, дополняет данные этнографических и археологических исследований, китайские и монгольские письменные источники и труды европейских путешественников и восточных авторов и будет способствовать написанию истории тувинского народа.

Наряду с несколькими научными статьями и исследованием Л. В. Гребнева о героическом эпосе тувинцев было разработано первое монографическое исследование о тувинской сказке — диссертация И. А. Вчерашней.

В настоящее время фольклористы Тувинской АССР работают над задачей, которую они поставили перед собой к 40-летию создания тувинского шрифта и 25-летию основания ТНИИЯЛИ: над совершенствованием научно-методической и организационной основы собирания традиционного и послереволюционного фольклора, над систематическим изданием сборников фольклора и над завершением монографического описания всех жанров тувинского фольклора, их поэтики, социального содержания и соотношения с художественной литературой.

Но пока упомянутые сборники и исследования не охватили сказочного репертуара и вообще фольклора алтайских тувинцев. Поэтому значительный научный интерес имеют записи и публикации фольклора, еще бытующего у тувинцев сомона Цэнгэл в МНР. Это и было главной целью моих полевых исследований, первого этапа на пути к выполнению этой задачи. И то, что среди моих информаторов были тувинцы, живущие по ту сторону Алтайского хребта, что от них были записаны образцы устного народного творчества и этой группы и сборник, таким образом, может представить сказки алтайских тувинцев в целом, создает более прочную основу для рассмотрения их на фоне сказок тувинцев Южной Сибири.

Вскоре после начала собирательской работы мне стало ясно, что тот фольклор, который бытовал еще здесь в народе, не только будет интересен исследователю, но и принесет радость всем тем, кто испытывает живой интерес к жизни, мышлению и чувствам других народов.

Результатом моей в общей сложности почти шестимесячной полевой работы [16] кроме этнографического материала, часть которого уже обнародована в ряде статей, были записи 120 песен (ыр), 17 шаманских заклинаний, 50 благословений (алгыш) и восхвалений (мактаар), около 800 пословиц (джечен сёс) и загадок (дывызык) и 90 сказок (тоол), историй (тёёкю) и мифов (домак).

Первыми из этого материала были опубликованы тексты трех этиологических мифов о тарбагане с переводом в исследовательской статье. Затем единым изданием были опубликованы песни, собранные во время первых экспедиций в 1966–1969 гг. с исследованием о текстах, мелодии, функции совместного пения и т. п. и комментарием к отдельным песням. Сначала в 1977 г. я опубликовала 26 сказок и один зачин сказки в немецком переводе. Хотя это издание и предназначено для детей, тексты не подвергались искажающей обработке и могут быть использованы с научной целью. Лишь в нескольких случаях было чуть смягчено грубое или неприличное выражение. Через год, в 1978 г., вышел еще один сборник тувинских народных сказок в международной серии «Сказки народов мира» издательства Akademie-Verlag в Берлине (ТаuЬе Е. Tuwinische Volksrtmrchen). Он явился первым и пока единственным отдельным изданием тувинских сказок на немецком языке и вообще первым сборником, в котором представлены вместе сказки тувинцев Южной Сибири и алтайских тувинцев с подробным фольклористическим комментарием.

В этот сборник вошло 38 сказок тувинцев, живущих в Тувинской АССР, которые были уже опубликованы раньше на тувинском или русском языке, и вместе с «Хвалой Алтаю», с которой многие рассказчики начинают свое исполнение, еще 33 сказки и предания алтайских тувинцев, собранные мною (восемь из них совпадают с изданием 1977 г.). Различным аспектам сказочной традиции был посвящен за это время ряд статей, а в связи с переводом всего фольклорного материала на немецкий язык были разработаны принципы полного глоссария к ним, так как имеющихся тувинско-русских словарей оказалось недостаточно для работы с фольклорными текстами этого диалекта.

Предлагаемый сборник включает в себя все сказки алтайских тувинцев, уже изданные на немецком языке, а также и еще не публиковавшиеся сказки. Таким образом, это самое полное на сегодняшний день издание сказочного фонда данной тувинской группы, вобравшее в себя большую часть моей коллекции. Не включены в него лишь часть вариантов и некоторые тексты из материала 1985 г.

Несколько слов о том, как и в каких условиях велись до сих пор полевые работы и как был собран этот фонд сказок.

Самые первые тексты моей коллекции тувинского фольклора — три варианта сказки о тарабагане и легенда о Манджын Богде (№ 67), как это ни странно, были записаны не на Алтае, а еще в 1965 г. в нашем доме в Маррклеберге, предместье Лейпцига, на магнитофонную пленку, сразу после того, как выяснилось, что Чина- гийн Галсан — тувинец по рождению. Полевые исследования начались через год, в середине июля 1966 г. После перелета из Улан-Батора через Кобдо в Улэгэй мы продолжили нашу поездку оттуда на ГАЗ-69. Нас было трое: кроме меня прикрепленный в помощь мне молодой романист из Монгольского государственного университета Ц. Сухбаатар и Чинагийн Галсан, тот самый студент-германист, ставший за это время другом нашей семьи. Он ехал на каникулы домой, в Цэнгэл, и сопровождал меня в это первое лето, а также в трех моих следующих поездках. Мы поехали не прямо в сомон Цэнгэл, а сначала через Цагаан-нуур к оз. Адаг-нуур, где в это время стояли юрты родителей Галсана и семьи его старшей сестры.

Мы пробыли там три дня, и я вела в это время этнографические записи и имела полную возможность познакомиться с особенностями жизни в юрте, что было нетрудно. Существенным для моей работы оказалось то, что мы встретили там тувинского учителя, назвавшего нам ряд лиц, которые могли пригодиться нам как сказители и информанты. 27 июля 1966 г. мы добрались до Цэнгэла и сначала остановились на три дня в доме для приезжающих, пока родители Галсана не прибыли со своей юртой в Цэнгэл, где их средний сын жил со своей семьей примерно в четырех километрах от центра, на другом берегу р. Ховд. По моей просьбе мы перебрались из дома для приезжающих в этот аил, который красиво раскинулся в 150–200 м от реки, на плоской равнине с разбросанными по ней редкими отдельными тополями, старыми лиственницами и ивняком. Он и стал нашим приютом на ближайшие два месяца. 28 июля мы начали работу. Приданный в помощь мне Ц. Сухбаатар, не знавший тувинского языка, занимался прежде всего организационной работой: его обязанностью было обеспечивать нам электрический ток, от которого мы еще зависели в 1966 г., когда мне приходилось работать с неудобным и непрактичным в этих условиях магнитофоном марки «Смарагд», так как другого у меня не было. Ц. Сухбаатар доставал верховую лошадь для приезда к нам в центр того или иного сказителя, он хлопотал в таких случаях об освобождении сказителя от работы, организовывал покупку нескольких овец из отары кооператива, чтобы мы могли вносить свою лепту в каждодневные трапезы. Галсан взял на себя необходимые записи текстов (преимущественно песен, пословиц и загадок).

Трудно переоценить помощь, которую оказал в моих полевых исследованиях и особенно в контактах с исполнителями Галсан, пожертвовавший для этого своими летними студенческими каникулами. Отец Галсана, Шыныкбай, был одним из самых почитаемых стариков этой тувинской группы. И то, что я жила в его юрте и чувствовала себя там в известной мере членом семьи, а его сын сопровождал меня, открывало мне — даже при и без того безграничном гостеприимстве тувинцев — не только все двери, но и сердца людей.

Для многих я была не столько «доктором из далекой страны», сколько «девушкой из аила Шыныкбая», т. е. своей. Так было и во всех последующих поездках, когда я приезжала к ним уже как старая знакомая: в 1967 и в 1982 гг., когда я в отпускное время продолжала мою собирательскую деятельность за собственный счет, и в 1969 г., когда я снова приехала в командировку в МНР и Галсан официально был придан мне в помощь из университета, и в 1985 г., когда я без Галсана, но зато впервые имея постоянно в своем распоряжении джип, приехала к двум группам переселившихся тувинцев и могла теперь навестить тех, которые во время моих первых экспедиций еще были детьми, в их собственных юртах. Всегда и везде я встречала сердечный прием.

На второе лето в некоторых юртах меня угощали не только традиционной едой, но и рыбными и овощными консервами, которые месяцами хранили для этой цели, и не только моя «матушка Балсын», которая приняла меня как дочь, но и некоторые другие женщины пекли для меня в казанах на очаге хлеб наподобие лепешек, так как хотели угостить чем-то привычным для меня. Случалось, что кто-нибудь клал мне горстку лесных ягод на тетрадку, когда я, сидя за юртой, вносила в нее дополнения к моим записям, или маленькие мальчики приносили, нанизав на ивовый прут, пойманных ими в р. Хомду рыб — и все потому, что распространился слух, что у нас в далеком «Германе» едят иначе: гораздо меньше, чем здесь, мяса, зато много овощей. Когда я приехала в Цэнгэл в 1969 г., в нашу юрту пришел старик, от которого раньше я записала множество загадок и пословиц. Поздоровавшись со мной так, как полагается старикам, и «поцеловав» меня, он сказал со слезами: «Ах, дитя мое! Мне уже семьдесят лет, и не думал уж я, что еще тебя увижу!» Для моих тувинских друзей было большой радостью, что я, вернувшись через тринадцать лет, привезла с собой сына, и тут оказалось, что есть уже несколько детей, носящих мое имя. Уже в 1966 г. именем «Эрика» назвали мальчика, родившегося в наше отсутствие. И когда я через несколько дней после нашего возвращения намекнула на то, что мое имя — женское и мальчика лучше бы назвать Эрик или Эрих, его бабушка, давшая ему имя, сказала, что безразлично, какое оно — мужское или женское, «главное, чтобы у него было твое имя». В 1985 г. я встретила еще одного старика, который напомнил своей жене: «Это та самая желтая девчушка из аила Шыныкбая, которая приходила тогда в нашу юрту». Во время всех моих приездов, кроме 1985 г., я жила с тувинцами в их юртах, выполняла многие неизбежные ежедневные работы, не страшась непривычного, деля с ними их быт, их радости и трудности. Таким образом я искала и нашла непосредственную близость с местными жителями, и тувинцы Цэнгэла приняли меня. И можно ли было желать лучших предпосылок для работы?

В 1966 г. мы начали искать непосредственный контакт с двадцатью указанными нам сказителями. За время нашего пребывания в Цэнгэле число их возросло до двадцати семи, но вследствие нашей зависимости от электрического тока мы сосредоточились сначала только на тех, кто жил в то лето в центре Цэнгэла или в непосредственной близости от него. Обычно мы ехали верхом к юрте рассказчика или туда, где он в то время находился, прихватив с собой обычные подарки — сладости из ГДР для детей, кое-какие полезные мелочи для взрослых, нюхательный табак для стариков, — чтобы познакомиться, намекнуть о цели нашего прибытия и только потом наконец высказать нашу просьбу.

Мы делали себе заметки об их репертуаре и старались побудить их исполнить что-нибудь из него и по возможности договориться о времени встречи. В мои последующие приезды, когда со мной был магнитофон с питанием от батареек, мы уже могли вести записи сразу на месте, что, конечно, было намного благоприятнее.

Такие посещения юрт были более или менее продолжительными, редко они укладывались в один-два часа, чаще же продолжались и полдня, и даже дольше. После обязательного чая с молоком, без которого никто еще не покидал юрту, и поданного к нему сушеного творога, боорсака (тесто, обжаренное в кипящем жире), ломтей подсушенных сливок и сладостей, часто варили еще и мясо (пару раз наш визит стоил жизни барану) и подавали арагы (молочная водка). Только после общих бесед о том о сем мы излагали свою просьбу. И тут выяснялось, что лишь немногие исполнители были сразу же готовы рассказать что-либо. Самой распространенной реакцией было: Билвес мен, уруум — «Я ничего не знаю, дитя мое!» А некоторые говорил и: «Ну что мы, бедные тувинцы, можем рассказать!»— и разговор опять уходил в сторону, пока мы не возвращались снова к нашей теме. И это могло повторяться не раз и не два, пока намеченный нами исполнитель не говорил, что когда-то он слышал что-то и может нам это рассказать. В случае удачи он усаживался, откашливался и говорил: Джэээ — амды бир тоол аайтып бээр мен — «Ну ладно, сейчас я расскажу вам сказку…»

Одновременно с налаживанием прямых контактов мы просили известить о наших намерениях некоторых рассказчиков, живших далеко, и с разрешения руководства кооператива стали приглашать по одному в центр тех, кто жил в десятках километров от него.

В первый год нашего пребывания в Цэнгэле сама возможность магнитофонной записи зависела от взаимодействия множества совершенно разных лиц. Кроме нас обязательно должны были присутствовать: сторож кооператива, распоряжавшийся ключом от клуба, «красного уголка», в котором можно было включить магнитофон в электрическую сеть; ответственный за электростанцию, обеспечивавший на время записи производство электрического тока; служащий почты и телеграфа, где мы оставляли тяжелый магнитофон, чтобы не возить его на лошади десять километров до центра и обратно, и, наконец, сказитель.

Часто один из них отсутствовал в назначенное время, два раза случилось так, что сказитель вообще не явился, а уехал на длительную охоту, но это ведь были исключения. Как бы то ни было, а мне пришлось для начала привыкнуть к тому, что представления о времени в Центральной Европе и Цэнгэле сильно отличаются и здесь еще не наступила диктатура часовой стрелки. Собственно говоря, в этом и состояла единственная трудность. Был даже такой момент, когда я стала сомневаться в успехе моего предприятия. Но потом я отбросила иные представления, возникшие за письменным столом, приспособилась к реальной ситуации и согласовывала с ней свои задачи. К счастью, я вовремя поняла, что работать иначе было бы невозможно, и тогда я вновь обрела необходимые мне спокойствие и внутреннее равновесие.

Были, конечно, и другие трудности. Дважды выходил из строя магнитофон. Ц. Сухбаатару удалось починить его на радиостанции в Улэгэе, но всякий раз — от одного почтового автобуса до другого — это обходилось в несколько дней. На это время останавливалась наша работа со сказителями, и не всегда была возможность договориться о новом сроке. Например, сплавщик Джаб именно в эти дни приезжал на один день в кооперативный центр, возвращаясь вверх по реке к кобдоским озерам, а на следующее утро вместе с другими сплавщиками он ускакал дальше; другой должен был после назначенного времени отправляться со своей бригадой на сенокос. Один сказитель заболел. Погонщика верблюдов Хойтювека отозвали срочно к табуну, когда он успел рассказать только первую часть «Эргил-сола» (№ 2, вариант № 3), а когда летом 1969 г. мы поехали верхом к его аилу, чтобы записать сказку До конца, на р. Годан было такое наводнение, что мы не рискнули переехать через нее на наших лошадях. Мы видели юрты на том берегу и перекликались, приветствуя друг друга, но этому варианту Эргил-сола суждено было остаться фрагментом, ибо, когда после тринадцатилетнего перерыва, вызванного непреодолимыми для меня бюрократическими барьерами, я наконец опять попала в сомон Цэнгэл, М. Хойгювека уже не было в живых; он умер за три недели до моего приезда.

Но, несмотря на подобное вмешательство не зависящих от нас сил и другие объективные трудности, в основном работа протекала гладко, и я с благодарностью могу признать, что не только все, хоть как-то участвовавшие в этой работе, но и руководящие кадры администрации кооператива и сомона оказывали мне всяческую поддержку: предоставляли в мое распоряжение джип или лошадей или освобождали сказителей на время записи от работы.

Наша работа в 1966 г. стала общественным событием в центре Цэнгэла и его кооператива. Уже утром, когда мы только еще ожидали открытия «красного уголка», к нам подходил то один, то другой житель сомона, чтобы завязать разговор или просто, как это было прежде всего с детьми, поглядеть на нас. Каждый, у кого было дело в сомоне, заходил в течение дня — кто надолго, кто на короткое время — в наше помещение или просто прижимался лицом к окошку. Недалеко от нас как раз строился новый, большой клуб, и работавшие на строительстве мужчины, женщины и молодежь приходили к нам в перерыв и были нашими постоянными гостями. Некоторые дети стояли иногда часами и слушали. Их всех интересовали не только сказки, которые тут можно было услышать в столь неурочное время — летом и среди дня, но и наш магнитофон, который чудесным образом удерживал и передавал человеческий голос, и наверняка уж и совсем непохожая на них женщина — ведь я была первой европейкой, приехавшей в Цэнгэл.

Сначала многим все равно было непонятно, для чего кто-то из далекого «Германа» проделал к ним долгий путь, чтобы записать то, что рассказывают друг другу тувинцы и чего нет даже в книгах. Сначала это чуть не стало даже нашей главной трудностью. Стереотип билвес мен («я ничего не знаю») прежде всего объяснялся тем, что люди, к которым я обращалась, были твердо убеждены в моем интересе лишь к сказкам из книжек, т. е. к монгольским сказкам (все тувинцы в Цэнгэле говорят и по-монгольски: молодые, уже посещавшие школу, — довольно хорошо, некоторые старики, никогда не покидавшие родной алтайской области, — чуть-чуть). То, что передавалось только изустно, они вовсе не считали столь важным, чтобы это могло заинтересовать меня. Может быть, известную роль сыграло здесь то обстоятельство, что по причине их малочисленности и рассредоточенности тувинцы в МНР не считаются национальным меньшинством, как казахи, поэтому тувинские дети не имели возможности учиться на своем родном языке. Им приходилось выбирать казахскую или монгольскую школу, причем в основном предпочтение отдавалось последней.

Нам удалось постепенно развеять это сомнение в ценности для других их собственного народного творчества, и в этом отношении в следующие приезды нам уже было намного легче. Первоначальная сдержанность со временем отступила и сменилась куда большей готовностью рассказать нам то, что еще сохранилось. Позже были даже такие случаи, когда кое-кто сам приходил к нам и предлагал что-нибудь рассказать. Так было, например, со столяром Джоксумом. В 1982 г. в юрте брата Ч. Галсана, где я жила во время этого приезда со своим сыном Яшей, появились два старика и спросили, где «ящичек»— имелся в виду кассетный магнитофон, они хотели спеть мне кое-что. Увы, в этот день у меня поднялась температура, и сын самостоятельно отправился в отдаленный аил к одному сказителю, прихватив с собой, конечно, магнитофон. Оба старика были очень разочарованы тем, что я записала их тексты только от руки и что им не удалось после записи услышать свои голоса из «ящичка», — они проделали на своих лошадях долгий путь через горы, и им необходимо было возвратиться в тот же день.

На второй год, в 1967 г., учитель П. Дживаа дал мне переписать тетрадку с пословицами и загадками, из которых я заимствовала около 150 неизвестных мне единиц.

Летом 1969 г. нам сказали, что многие старшеклассники завели тетрадки-песенники, и мы нашли в таких тетрадях еще не записанные нами тексты. Один из учителей дал домашнее задание каждому ученику записать по тувинской сказке (конечно, на монгольском языке); результатами этого опыта были, правда, лишь краткие варианты уже имевшихся сюжетов. Все эти свидетельства собственной инициативы тувинского населения не только принесли пользу моему собранию, но и доставляли мне огромную радость.

В два моих последних приезда, в 1982 и 1985 гг., к тому благоприятному обстоятельству, что я уже побывала раньше в большинстве аилов и юрт, добавился и еще один момент, быстро рассеявший последние следы сдержанности: я привезла с собой фотографии, сделанные в прошлые приезды, и некоторые свои иллюстрированные публикации. Все сгрудились вокруг них, и прежде всего женщины, которые вообще- то в беседах вели себя сначала довольно сдержанно. «Смотри-ка, желтый Дюпор!»; «А тут старшая сестра Балсын!»; «А это кто же?»; «Гупан, добрый наш!»; «Пха!»— так и жужжало все вокруг. Иногда мне даже удавалось помочь в идентификации той или иной личности, особенно на фотографиях детей, которые тем временем давно уже стали взрослыми. Тогда раздавались слова признания: «Пха, она знает наших лучше, чем мы сами!» И сразу же завязывался разговор. Сейчас это было особенно важно, так как я приезжала на относительно короткое время и сокращение вводного церемониала оставляло мне больше времени на опросы и записи. И те, кто «что-то знает», быстрее и охотнее делились своими знаниями.

Уже в первый год нашей работы в живом интересе к ней местного населения открылась еще одна особо важная сторона: постоянное присутствие при наших записях в «красном уголке» семи-восьми лиц заменяло исполнителям публику, большинству из них необходимую. Кроме того, оно смягчало непривычную для исполнителя очень скучную по сравнению с вечерним сидением в юрте атмосферу маленькой комнатки клуба. Комната была светлая, уставленная мебелью, немыслимой в юрте. Исполнитель сидел на стуле, что было ему крайне непривычно, и поэтому, конечно, неудобно, перед аппаратом, которого он никогда раньше не видел, в технике которого ему чудилось что-то неладное и таинственное. И, несмотря на постоянное движение — приход и уход публики, было, несомненно, много положительного в том, что таким образом сказитель был все время окружен знакомыми. Во все последующие годы ситуация во время записывания или полностью, или частично — если это происходило днем, то хотя бы в пространственном отношении — соответствовала привычному для сказителей ритуалу исполнения фольклора. Кто хоть раз наблюдал настроение при свободном рассказывании в юрте, тот поймет, что записывание сказок в нетипичных обстоятельствах вроде тех, в которых это происходило в первое лето в Цэнгэле, лишь скудное, вынужденное решение и в некоторых случаях может даже отрицательно повлиять на результат, так как вся обстановка и настроение рассказчика очень важны для самого процесса рассказывания и определяют, насколько удастся рассказ. Правда, в 1966 г. мы и в таких условиях записывали Байынбурээда, одного из известнейших рассказчиков Цэнгэла, и эти записи — из лучших в моем собрании.

Обычно же сказки рассказывают в юрте по вечерам, особенно в длинные зимние вечера. В очаге горит огонь, в котле кипятится молоко вечерней дойки или варится мясо. Сидя вокруг очага, едят и пьют. Одна-единственная свеча освещает лица, и помещение кажется еще меньше, чем оно есть на самом деле. И только когда все насытятся, отставят в сторону блюдо для мяса, а пиалы с арагы по крайней мере один раз обойдут круг, рассказчик произнесет свое многозначительное: Джэээ — омды… — «Ну, вот…» Все смолкает. Может быть, какая-то женщина скажет еще что-нибудь ребенку, понизив голос. Все напряженно прислушиваются. Рассказчик сидит на почетном месте в типичной для мужчин позе — скрестив под собой ноги или выставив правую ногу и положив на колено правую ладонь. Старшие дети сидят на кроватях или лежат на животах, оперев подбородки о ладони. Младшие сидят на коленях матери или бабушки, прижимаясь к ним. Старшие мужчины тоже сидят на почетном месте, прислонясь спинами к деревянным сундукам или передним спинкам кроватей. Снаружи слышны еще шаги, кто-то входит, здоровается почти беззвучно, садится. Быстро передают друг другу, что будет рассказываться.

Сказки рассказывают, а старики часто и напевают их, особенно богатырские и волшебные. Рассказчик чуть раскачивает из стороны в сторону верхнюю часть тела или сильно подрагивает плечами, производя движения, напоминающие танцевальный стиль, характерный в Западной Монголии. Одни сильно зажмуривают глаза, и создается впечатление, что они полностью погрузились в мир своих героев. Другие наблюдают за реакцией своих слушателей и сопровождают свое исполнение поясняющими жестами или время от времени вставляют объяснение от себя. Кто-то очень собран и серьезен, только в комичных местах прозвучит иногда легкий смех. Некоторые рассказывают очень живо и сами от души веселятся, изображая забавные сцены — когда, например, герой в конце скачек хочет остановить свою лошадь, но делает это неправильно, и поэтому она продолжает тащить его за собой. От их темперамента зависит и то, как они попивают арагы. Например, Байынбурээд, когда он в 1967 г. рассказывал в юрте, почти ничего не пил. Д. Дагва, напротив, под конец был почти пьян. И позже, при письменной фиксации его текстов с магнитофонной ленты, обнаружилось, что он в конце сказки перепутал имена. Рассказчик он довольно живой. Он стал исполнять нам сказку «Хевис Сююдюр» однажды после обеда, когда кроме нас присутствовали только женщины и дети из двух наших юрт. Не прошло и десяти минут после начала рассказа, как он прервал его, сказав: «Дети, я ведь не бесчувственный какой, мне нужны слушатели!» Тогда кто-то поскакал в соседний аил и вернулся с несколькими мужчинами. Этот эпизод показывает, на кого ориентирует рассказчик свое повествование — явно не на часть сообщества и отнюдь не на детей, а на всех членов общества в целом и даже прежде всего на взрослых. Этот пример показывает и то, что отчетливо прослеживается всегда: исполнение фольклора не просто что-то вроде развлечения для уже присутствующих, а более серьезное событие, которое притягивает к себе людей из ближнего окружения и даже издалека.

Во время исполнения слушатели не соблюдают полной тишины. Они достают себе из тарелок лепешки, сушеный творог и сахар, хозяйка время от времени наполняет пиалы, из рук в руки передается фляжечка с нюхательным табаком. Слушатели живо реагируют на описываемые события. Раздаются восклицания, выражающие сожаление и сочувствие, когда герой начинает отставать, радость и удовлетворение, когда он все-таки оказывается победителем, смех и легкие насмешки, когда он ведет себя глупо и неловко, и слова отвращения и презрения в адрес злонамеренного хана или коварных братьев. Слушатели сопереживают, они радуются и страдают вместе со своими героями. И всегда испытывают облегчение, когда счастливым образом преодолены все препятствия. В известной мере они переносят события сказки на свою собственную жизненную сферу. И это является доказательством того, насколько они, хоть и бессознательно, идентифицируют себя с образами сказок. Когда герой побеждает мангыса, обязательно говорится: «Ну и задал же он ему!» Когда братья Бёген Сагаан Тоолая (№ 5) готовят гибель своему младшему брату, мать Галсана взволнованно воскликнула: «Как только представлю себе, что мой Гагаа мог бы так дурно обойтись с моим Джурук-уваа! О мой богатый Алтай!» Иногда кто-нибудь вмешивается, считая, что какой-то эпизод рассказан неверно, какая-то картина не так изображена, неправильно названо имя. В одном случае этим и кончается, в другом — вспыхивает спор со ссылками на других рассказчиков: «Тогда, в моем детстве, такой-то рассказывал именно так».

Во время моих поездок число лиц, о которых мне говорили, что они могут что- то рассказать, и лиц, от которых я уже кое-что записала, возросло до 52, не считая тех, от кого я записала песни, загадки, пословицы и шаманские заклинания. С восемью из них нам так и не удалось встретиться. Сомон Цэнгэл с севера на юг тянется примерно на 240 км. Наибольшее расстояние в направлении с востока на запад — около 120 км. Не все аилы достижимы на моторном транспорте. Мы ездили на джипе и на грузовиках, даже на грузовиках, полных дров, но чаще всего на лошадях. И когда с первого раза мы не заставали в далеком аиле исполнителя, уехавшего на несколько дней, нам не всегда удавалось поехать туда еще раз.

В ноябре 1985 г. сильные снегопады положили конец дальнейшим поездкам в горы. Кое-какие встречи не дали положительного результата, в 37 случаях нам что- нибудь рассказали. (К ним следует добавить еще Джучаша, четырех с половиной лет от роду, старшего сына учителя Баатыра, который рассказал нам две крохотные сказки, когда мы в 1967 г. были в гостях в юрте его родителей. Чувствовалось, что у него что-то на уме, и наконец его мать сказала, что и он хочет рассказать что-нибудь «своей старшей сестре Рийке», т. е. Эрике. Я дала ему микрофон, и он начал рассказывать прерывающимся от волнения голосом. Никогда мне не забыть, как потом, широко открыв огромные сияющие глаза, он слушал собственный голос и все спрашивал, пригодится ли мне то, что он рассказал.)

37 моих исполнителей (среди них 9 женщин), из которых кое-кто уже в пенсионном возрасте, можно классифицировать следующим образом: 15 пастухов (один из них, бывший шаман, занимался еще и кузнечным делом), 3 столяра, 6 доярок, 2 мастера молокозавода, 1 сплавщик, 1 полевая сторожиха, 1 охотник (бывший лама), 1 учитель, 1 студент, 3 ученика, 1 старик (когда-то был один из самых богатых людей Цэнгэла), 2 «домашние хозяйки». Следует также заметить, что деятельность тувинских женщин и сегодня еще скорее можно сравнить с работой альпийских пастушек, чем с тем, что мы понимаем обычно под понятием «домашняя хозяйка», а все названные мужчины хотя бы частично или время от времени занимаются работами, типичными для скотоводов-кочевников, и охотой.

Дифференциация исполнителей по возрасту тоже очень показательна: до 20 лет (кроме маленького Джучаша)— 3; 30–40 лет — 3; 40–50 лет — 6; 50–60 лет — 8; 60–70 лет — 7; свыше 70—7. В Тувинской АССР положение очень сходное: возраст 96 информантов фольклорной экспедиции лета 1967 г. был от 40 до 86 лет [17]. В районе Монгун-Тайги, расположенном на юго-западе Тувинской АССР, отделенном от остальной территории Тувы труднопроходимыми горными хребтами, напротив, есть хорошие знатоки фольклора и в младшем поколении и даже дети дошкольного возраста пробуют свои силы в речитативно-напевном исполнении его [18].

Состав моих исполнителей показывает, сколь важны были регулярные поездки, для того чтобы успеть сохранить то, что еще можно было зафиксировать и что теперь уже потеряно, так как многих из обнаруженных нами сказителей сегодня уже чет в живых. Всякая задержка, отодвигавшая следующую поездку за эти тринадцать лет — с 1969 по 1982 г., означала невозвратимую потерю.

Только семь из моих рассказчиков первых трех лет какое-то время жили вне сомона Цэнгэл и перемещались по Монголии. Двое — родом из области, которая находится по ту сторону монгольской границы, на территории КНР. Один из них, Байынбурээд, переселился сюда еще в 1927 г. из местности Сундарыг вследствие военных столкновений между казахами и китайцами. Б. Усгээн, напротив, оставил КНР позже, спасаясь от «культурной революции».

Никто из них не является профессиональным сказителем, т. е. зарабатывающим на жизнь исполнением фольклора. По словам местных жителей, таких среди тувинцев Цэнгэла никогда и не было. И все же они, конечно, отличаются друг от друга различным поведением при исполнении сказок и художественным качеством исполнения. Иные из их числа рассказывают нам то, что когда-то слыхали и сохранили в памяти, они стараются передать как можно добросовестнее содержание, так, будто беседуют с вами о каком-то событии. Вне семейного круга они вообще не рассказывают, да и нам рассказали что-то только потому, что мы их об этом попросили.

Есть и другие, которые рассказывают более часто и уже славятся как знатоки сказок, и исполнение их отличается от упомянутого выше тем, что они употребляют при исполнении стилистические средства, например общие места или аллитерационный стих. По способу выражения и его зрелости они немногим отличаются от известных сказителей. Так, в сказках столяра Джоксума (№ 9 и вар. к № 5, 8 и 10), который, по собственному признанию, всегда в дни новогоднего праздника рассказывает сказки жителям своего аила, очень хороши образные выражения, но в фабуле его сказок есть пробелы и слабые места, — возможно, дело в возрасте рассказчика. Варианты таких исполнителей обычно короче, чем варианты широко известных сказителей (тоолучу), которые и сами себя в отличие от предыдущих осознают сказителями, хотя и они из присущей им от природы скромности, как, например, Байын- бурээд или Б. Семби, не сразу обнаруживают свои таланты. Что же касается способа изложения и передачи текста, они считаются знатоками. Их тексты, главным образом волшебные и богатырские сказки, относительно длинны, как правило, они их напевают, и время исполнения определяется тем, приходится ли оно на длинные зимние или более короткие летние вечера. В большинстве случаев традиция перенята тоже от известного рассказчика, нередко от отца, от которого сказка была воспринята давно, еще в детстве. Но и другие исполнители часто могли указать, от кого именно они усвоили рассказанную нам сказку.

Большой опыт и натренированность в рассказывании сказок, а также индивидуальный талант проявляются в уверенном владении сюжетом и традиционными художественными средствами. Рассказчик не привязан строго к какому-то определенному тексту [19]. Но он придерживается твердых правил и законов. Интересно сообщение А. К. Калзана о его наблюдениях в самом близком к сомону Цэнгэл районе Тувинской АССР — Монгун-Тайге, где молодые рассказчики, особенно дети знатоков сказок, по возможности избегают исполнять что-либо в присутствии родителей, но не потому, что это им запрещено, а из-за требования рассказывать правильно и, без искажений [20]. Мне приходилось и у пожилых людей наблюдать последствия того же требования ничего не искажать при рассказывании сказок. Например, дважды запись не могла состояться, так как в первый раз сказитель не мог точно вспомнить имени героя, а во второй — исполнительница забыла кличку его коня (ср.: Taube Е. Zur urspriinglich magischen Funktion). Опустить имя было явно нельзя, в то время как сокращение сюжета — скажем, по причинам отсутствия времени — оказывалось вполне возможным.

Сюжет и постоянный запас формул и стихов являются в известной мере тем материалом, из которого рассказчик, используя свои знания о строении и характере сказки вообще (как, например, троичность, гиперболы, нарастание действия или качеств) при всяком новом исполнении именно этой своей сказки, а не какой-либо другой, вновь создает ее в соответствии с данными условиями и обстоятельствами. Я, правда, убеждена, что хороший рассказчик, если он расстроен, вообще не расскажет ничего; и все-таки следует сказать, что физическое и психическое состояние и внешние обстоятельства, как, например, отведенное исполнителю время или ограничение его, спокойствие или помехи во время рассказа, состав публики и степень ее внимания, являются решающими факторами того, каким будет художественный результат.

Из разговоров после исполнения сказок следовало, что какой-то слушатель уже слыхал эту сказку один или несколько раз от того же исполнителя, который в прошлый раз выпустил тот или иной мотив или целый эпизод, а иногда и сам исполнитель высказывался в таком роде, и эта вариативность каждой сказки — даже в репертуаре одного сказителя — и есть в конце концов одна из причин того, что отдельные, особенно любимые сказки имеют множество вариантов.

Первое время я стремилась записать как можно больше различных сказок, чтобы получить представление о циркуляции сказочных сюжетов в среде тувинцев, и поэтому сначала я отказалась от записывания вариантов уже имевшихся у нас сказок. Позже мы записывали и варианты самых распространенных сказок, например пять вариантов «Бёген Сагаан Тоолая» (№ 5, 6), по четыре — «Паавылдай Баатыра с конем леопардовой масти» (№ 8—10) и «Хитрого лисенка» (№ 47–49), по два — «Мальчика с тысячью буланых лошадей» (№ 22, 23) и «Юноши с собакой, кошкой и рыбой» (№ 24, 25). В 1982 и 1985 гг. к уже имеющимся в собрании сказкам добавились еще и новые варианты.

В настоящий сборник включены и некоторые из вариантов излюбленных сюжетов, чтобы дать представление о характере вариантности и сохранить хоть какое-то соответствие реальному составу устной традиции.

После того как материал был просмотрен и приведен в порядок, мне показалось, что было бы особенно интересно сделать несколько записей одной сказки от одного и того же сказителя через определенные промежутки времени. Это позволило бы понять многое в бытовании сказки вообще. Но, к сожалению, мне не дано было реализовать это намерение; как я уже писала выше, после тринадцатилетнего перерыва я уже не застала в живых лучших моих сказителей.

В наших алтайско-тувинских сказках текст в большинстве случаев основан на магнитофонной записи. Но, конечно, случалось и так, что мы слышали чье-нибудь исполнение там, где не было возможности использовать магнитофон, работавший от электрической сети, или там, где мы, не рассчитывая на «улов», не имели его при себе. Так случилось, например, в 1966 г. в центре аймака Улэгэй, куда мы поехали только для того, чтобы купить книги. В юрте родственников Галсана нам встретилась женщина по имени А. Бааяа, которая на наш вопрос о сказках неожиданно ответила: «Грудь моя полна ими» — и сразу же начала рассказывать. В таких случаях мы просили рассказывать помедленнее, чтобы Галсан успел записывать вслед за исполнителем. Но это мешало свободному течению речи рассказчика, мы давали ему спокойно рассказать, записывая лишь опорные места, а после исполнения сказки Галсан записывал все и лишь в отдельных случаях — на следующий день, опираясь па заметки, сделанные во время рассказа и фиксировавшие имена, специальные понятия, удачные или оригинальные сюжетные повороты и выражения, образные сравнения, формулы и т. п., как на остов, красную нить развития действия. У сказок, записанных таким образом, названо в комментариях имя сказителя. С большим промежутком записаны были только № 19 и балладоподобная легенда «Балджын Хээр» № 77).

При расшифровке магнитофонных записей 1966 г. обнаружилось, что колебания в напряжении электрического тока, произведенного специально для нас, отразились на качестве звука, но только запись «Балджын Хээра» оказалась непригодной. Ч. Галсан записал этот текст, связав воспоминания об исполнении Байынбурээда с воспоминаниями своего детства, когда он не раз слышал эту историю. У меня было

много случаев убедиться, насколько близки Галсану традиции его народа. Но иногда в нем просыпался студент-германист, которому хотелось немножко приукрасить текст, когда рассказ казался ему слишком простым, И нелегко было убедить его в том, что тот хорош именно такой, каков он есть. От природы он наделен большими способностями рассказчика, которые, несомненно, были разбужены и активизированы его участием в собирательской работе, новой встречей с устными традициями его народа в столь концентрированной форме. (Примечательно, что Ч, Галсан в это же время начал писать рассказы, по большей части на немецком языке, и за это время вышло по сборнику его рассказов — на немецком и монгольском языках [21]; по языку и стилю эти рассказы несут на себе явный отпечаток фольклора алтайских тувинцев.)

В текстах сказителя всегда переплетены друг с другом традиционное и индивидуальное. Индивидуальный, творческий элемент весьма силен в этой редакции «Балджын Хээра».

К полевой работе примыкало переписывание текстов с магнитофонной пленки, что Ч. Галсан взял в основном на себя, а в 1985 г. к нему присоединился и его племянник Гагаагийн Золбаяр (студент-монголист).

Сказочный репертуар алтайских тувинцев содержит все главные виды сказок, встречающихся в фольклоре самых разных народов: сказки о животных, волшебные, богатырские, бытовые, этиологические сказки, сказки о глупом чудище, сказки- анекдоты и сказки-легенды, кумулятивные сказки и небылицы. У различных народов количественное соотношение сказок разного вида не всегда одинаково. А в нашем конкретном случае можно наблюдать и четкую разницу в относительной частотности распространения отдельных видов сказок у тувинцев Тувинской АССР, как можно судить по опубликованному материалу, и у тувинцев Алтая.

И рассматривать эти группы сказок мы будем не в хронологической последовательности — от более древних по происхождению к более поздним, как это принято, а в соответствии с их значением в повествовательной традиции, как это выявилось на основе собранного материала и впечатлений, полученных б ходе полевых исследований, — начиная с малых форм, а затем переходя к неразрывно связанным друг с другом волшебным и богатырским сказкам.

Относительно слабо представлены сказки о животных, — может быть, и потому, что с ними еще не связано никаких дидактических целей (см. ниже). В них действуют животные, наделенные человеческими свойствами, отношения которых друг с другом построены по модели человеческого общества. Появляются в таких сказках и люди, но как фигуры второстепенные. Если в сказках о животных часто в аллегорической форме отражена социальная ситуация, то в тех немногих сказках о животных, которые удалось записать от алтайских тувинцев, социальному аспекту отведена, пожалуй, крайне незначительная роль. Хотя и в них присутствует тема борьбы слабых с сильными, но более существенной представляется мне мифологическая подоплека. Выбор животных довольно узок и соответствует природной и экономической среде. На стороне слабых, которые, однако, проявляют отвагу и находят выход из любого положения, маленький бычок-ячок, козленок, ягненок, птичка, тарбаган и особенно часто лисенок; сильных представляют волк, медведь, человек и старуха- джелбеге — мифологическое чудовище, особенно часто фигурирующее в волшебных и богатырских сказках.

Два животных выступают как бы центральными фигурами — лисенок и тарбаган. Лисенок, почти всегда наделенный в сказке этой уменьшительной формой имени (по-тувински дилгижек, дилгижек-оол), хитер и лукав и использует эти свои качества против превосходящих его силой зверей, человека или джелбеге (ср. ниже). Но иногда он оказывается и полезным человеку, и не только в сказках о животных, но и в варианте сказки «Кот в сапогах» (КНМ 214, АТ 545В), где он воздает юноше за спасение своей жизни тем, что помогает ему жениться на красивой и богатой невесте (ср. русскую сказку «Козьма Скоробогатый»). Хитрости лисенка по отношению к волку, медведю и джелбеге, по нашему ощущению, обман и коварство, и все- таки лисенок не несет за это наказания, и на его стороне остаются симпатии рассказчика и слушателей. Сказки этого типа распространены и популярны во всей Средней Азии и до Ладака и Тибета, где, правда, у оседлых тибетских групп роль лисенка часто отводится зайцу. Это отличие в функции лисицы, например, в немецкой (да и в русской) сказке и во всем немецком языковом ареале, где слово «лисица» до сих пор имеет негативное значение как синоним злокозненной хитрости, объясняется разной экономической основой. Для оседлых крестьян лиса — вредитель, наносящий урон домашней птице и крольчатнику. А для кочевых скотоводов лиса — в отличие от волка и медведя — не представляет собой никакой опасности. Для охотников она не только дичь и по крайней мере полезный объект охоты, но — при их тесной связи с природой — еще как бы и достойный противник, хитрость которого они ценят, так как она бросает им вызов; во всяком случае, лиса — это ценный дар природы, и к ней относятся уважительно. Поэтому отношение к лисе у охотничьих народов и не может быть таким, как у оседлых крестьян.

Плутовские рассказы имеют тенденцию к образованию циклических структур. Таким образом, и отдельные эпизоды о хитрых проделках лисенка у алтайских тувинцев связываются друг с другом, образуя нечто вроде цикла. Совершенно то же встречаем мы в Ладаке, что доказывают записи миссионера из гернгутеров А. X. Франке (1901 г.). А так как культура Ладака, как и культура алтайских тувинцев, во многом обнаруживает весьма архаичные черты, можно предположить, что здесь мы имеем дело с древними, автохтонными преданиями центральноазиатского ареала в более широком смысле, которые, может быть, указывают на то, что существовал животный эпос, складывавшийся вокруг образа лисы (см. ниже) [22].

В то время как в сказках о животных из Тувы отчетливо прослеживаются социально-критические и явно сатирические черты и есть уже тенденция к басням о животных, в аналогичных тувинских сказках о животных с Алтая не найти ничего подобного. Здесь определяющую духовную основу составляют анимистические представления, которые были живы до недавнего времени и нашли свое отражение во множестве соблюдающихся еще и теперь табу и обычаев, большинство из которых связано с охотой.

В сказках о животных тувинцев Алтая оживает целый мир, в нем животные воспринимаются как создания, во всем равные людям, и человеческие представления ориентируют их жизнь на жизнь людей: звери живут в юртах, лисенок пасет коз, тарбаган принимает участие в состязаниях, архара волнует исход этих состязаний и т. п.; мы видим мир, в котором нет разделения живых существ. Распад этого единого мира и является, пожалуй, предметом сказок этиологического характера, группирующихся вокруг тарбагана; нам рассказали много их вариантов (ср. № 50–52). Тарбаган, стрелок, равный во всем человеку, терпит поражение в состязании, и это поражение можно истолковать как символ последовавшего за ним подчинения зверей человеку, ибо с этих пор будут сохнуть толстые губы тарбагана на седельных ремешках охотника, и еще один намек на охотничий обычай: рога архара будут сохнуть в горных ущельях. Теперь это уже мир человека и мир зверей, на которых можно охотиться, они перестали жить вместе и уже не находятся на одной и той же ступени.

К мифологическим временам возвращают нас и другие сказки этиологического характера, объясняющие отдельные природные явления или свойства животных В них находит отражение исключительно тонкий дар наблюдательности и точное знание животного с его специфическими особенностями и привычками. Из мифологического мира и образ Сардакбана — разновидность культурного героя; предания о нем широко известны всем народам, живущим на Алтае. У меня нет сведений о том, какую роль играет Сардакбан в устной традиции тувинцев китайского района, но в представлениях тувинцев сомона Цэнгэл на территории Монголии он тесно связан со многими примечательными географическими точками этого района, и особенно с расположенными по течению р. Кобдо (Ховд), выше Верблюжьей Шеи (подробнее об этом см. в коммент. к № 61).

А короткие предания с исторической подоплекой — собственно, не сказки, а скорее легенды, группирующиеся вокруг фигур Амурсаны (по-тувински Амырсанаа, № 72), последнего ойротского князя, потерпевшего поражение в восстании против господства маньчжурской династии в Китае в 1757 г., Шапкана Прекрасного (Джа- агай Шапкан, № 70) и Арвыйанга (№ 74), — переносят нас в относительно недавние времена.

Краткость этих рассказов и гомогенность традиции, на основе которой они возникают здесь в качестве отдельных рассказов без особых вариантов, могут создать впечатление, что они не играют большой роли в устном репертуаре. На деле же именно эти три имени встречаются в рассказах стариков настолько часто, что их нельзя не причислить к основному фонду устной традиции. He только эти связанные с историей, но и основывающиеся на мифологии этиологические сюжеты рассматривались и отчасти продолжают еще рассматриваться тувинцами как подлинные события, что выражается и в том, что их часто определяют термином тёёкю — «история».

Так называемые бытовые сказки, которые в репертуаре из Тувинской АССР отражают феодально-патриархальный уклад старинной Тувы с отчетливыми признаками классовой дифференциации, вплоть до непримиримых классовых противоречий, и содержат более или менее сильно выраженные элементы социальной критики, в корпусе сказок алтайских тувинцев почти полностью отсутствуют. Они представлены лишь несколькими номерами, в которых есть только намек на классовые противоречия. В сказке «Хараат Хаан и Джечен Хаан» (№ 39) разногласия двух ханов составляют фон одного из вариантов сюжета о мудрой девушке. В сказке «Совет отца» (№ 40) преподносится в форме рассказа общеизвестный тезис об опытности стариков.

Как ни удивительно, но по этой причине отсутствуют и столь характерные для сказок из Тувы мотивы о бедном сироте, которому приходится наниматься на работу к богачу и подвергаться там всевозможным гонениям, мотивы жестокого в социальном отношении хана, шамана-обманщика, и нет даже таких сказочных формул, родившихся, несомненно, на социальной основе, как: «когда хан приказывает, простой человек должен идти». Иначе, чем в некоторых монгольских вариантах, выглядят и сказки, в которых хан или богач, считающий себя очень умным, посрамляется и выставляется на осмеяние намного превосходящей его своим умом девушки из простого народа, в тувинской же сказке с Алтая хан стремится найти такую мудрость в девушке, ибо она должна стать главным качеством его будущей снохи. И совершенно неважно, что мудрая девушка оказывается дочерью самого бедного из его подданных.

В репертуаре тувинских сказок большое место принадлежит волшебным сказкам. Они являются наиболее древними литературными свидетельствами и, возможно, уходят своими корнями во времена первобытной общности. По своей мировоззренческой основе и по сюжетному содержанию к ним очень близки богатырские сказки, в центре которых героические походы и приключения богатыря с целью завоевать невесту или восстановить нарушенный врагом порядок.

Так как богатырские сказки образуют в фольклоре тюркских и монгольских народов Центральной Азии весьма характерную группу с рядом известных особенностей, фольклористы обычно, игнорируя их общность с волшебными сказками, рассматривают их раздельно. Сами тувинцы их не различают. В этих сказках как бы отражена борьба человека с еще не познанными им природными силами, коренящимися в древних мифологических представлениях. Человек и зверь живут в отношениях равноправного партнерства, помогают друг другу, вступают в связь. А так как не существует фантазии, независимой от реального мира, фантастические образы тувинской сказки, будучи производными от силы человеческого воображения, все- таки как-то связаны с реальным миром. В соответствии с тем, что в древних тувинских народных верованиях, основанных на шаманистских представлениях, мир наполнен множеством духов, прежде всего злых, и в тувинской сказке мы встречаем ряд злых по свой сути, враждебных человеку существ. Наряду с албысами, которые, очевидно, мыслятся как нечто вроде эльфов степи, мучащих человека и наносящих ему вред, чаще всего встречается шулмус, или шулбус; как правило, это существо женского пола, уродливое и часто одноглазое, но иногда оно принимает обличье красавицы и заманивает мужчин, обманывая их и ввергая в пучину несчастий. Оно связано с другими злыми духами, с которыми общается, приняв обличье серо-синего волка; с целью превращения оно обычно вываливается в золе, а опасаться ему должно (освященного) огня (ср. № 28, 35).

Еще одна часто встречающаяся в волшебных и богатырских сказках волшебная женская фигура — джелбеге, известная в Туве как чылбыга. В ней есть что-то общее с ведьмой немецких сказок, главная ее особенность в том, что она высасывает кровь человека и даже заглатывает его. Чаще всего ее жертвами становятся молодые женщины и дети. Живет она как человек, часто вместе с семью своими детьми, в юрте, или джадыре, или в жилище, вырытом в земле. Ее внешние признаки — уродство: уши — такие длинные, что на одном она лежит, а другим прикрывается; груди — иногда такие длинные, что она может перебрасывать их через плечо. Она обманывает свои жертвы стереотипной формулой: «Когда я лежу, я не могу встать, когда я стою, я не могу лечь». Эту же формулу мы встречаем и в киргизских и в казахских сказках, где она вложена в уста Джалмауыз-Кемпир, или Джалмавыз- Калпыр. В древнейшие времена относит нас миф о сожравшей всё джелбеге; на помощь в борьбе с ней земные существа призывают тридцать три гурмусту (ср. № 60). Это пристрастие к проглатыванию всего подряд и поиски спасения на дне озера — два мифических мотива, сохравнившиеся и в волшебных сказках (ср. № 22, 23). Первое письменное упоминание имени джелбеге имеется в «Диване» Махмуда Кашгарского (1072 г.), и там оно выглядит так: yeti basky yel Ьõкã. В словаре этот термин переведен как «семиглавая демоническая змея». Можно предположить, что джелбеге тувинских сказок Алтая восходит к этой демонической фигуре, причем семь детей джелбеге выглядят трансформацией ее семи голов.

В отличие от джелбеге — сказочного образа, специфичного для тюркских народов, окружающих Алтай, и Средней Азии [23],— две другие фигуры встречаются и в монгольском фольклоре: Эрлик (Хаан), называемый иногда Эрлик Номун Хаан (это монгольская калька титула «царь закона, владыка веры», относящегося к древнеиндийскому владыке царства мертвых — Яме), или Эрлик Ловун Хаан, и мангыс. Эрлик — властитель нижнего мира. К нему попадают души умерших. Он посылает за ними своих гонцов и судит их по прожитой ими жизни и совершенным ими делам, тщательно взвешивая добро и зло. Теперь воздается за все: супруги, которые в мире людей спали, «не обратившись друг к другую в царстве Эрлика непрерывно ищут и не находят друг друга; у того, кто при жизни скупился на еду своим братьям и сестрам, в котле теперь одна кость. Зато многодетным матерям оказываются все почести (ср. № 3). При допросе мертвых зеркало показывает Эрлику, правду ли они говорят или лгут. Но в сказках он чаще всего выступает не в этой своей первоначальной функции, а просто как враг людей. И тогда он в сказке уже не всеведущее божество, а может быть обманут человеком, как и все персонажи сказки, враждебные человеку, и как злые духи в древних верованиях. Вполне возможно, что в образе Эрлика, которого идентифицируют с вышеупомянутым Ямой древнеиндийской мифологии, в фольклоре алтайских тувинцев слились буддийские влияния и более древние представления саяно-алтайских народов о некоем персонаже потустороннего мира, партнере-противнике Творца и вообще доброго начала.

Мангыс тувинских волшебных и богатырских сказок — это некий великан, который в соответствии со своими размерами является обладателем необычайной силы и может заглатывать целые стада животных и группы людей. Он тоже, в сущности, живет как человек, берет в жены женщин и умеет все, чего можно ожидать от богатыря: скачет на охоту, борется и стреляет. Иногда у него много голов и вместо ногтей ножи или напильники, поэтому его трудно победить в бою, и удается это лишь тогда, когда противник уничтожит его жизненный дух (одну из его душ), который хранится где-то за пределами его тела. При изображении бор|>бы, даже если противник тоже человек, в сказке можно найти интересные отражения древних представлений, связанных с верой в существование души человека или даже двух — внутренней, которая остается у человека, и внешней, которая может покидать тело и странствовать. Иногда вместилище внешней души — птица, чаще — нож героя с желтой рукояткой, и я сама имела возможность наблюдать, что к ножу, который всегда при себе у каждого мужчины, отношение особое: в принципе его никогда никому не дают (например, когда едят мясо), в особенности женщине, а если уж и дают кому-нибудь, то это служит доказательством особого доверия и уважения.

По представлениям алтайских тувинцев, вообще нет постоянного, определенного места, которое было бы вместилищем души. Она может находиться в живом существе или вне его. Пока ее не уничтожишь, нельзя убить человека или чудовище, которому она принадлежит, это существо бессмертно. Если душа находится в человеке, она может покинуть тело в тот момент, когда человека убивают, но чтобы действовать как и прежде, ей необходимо вернуться в тело. Этим и объясняется то, что противника рубят на части, чтобы, так сказать, лишить душу ее вместилища; чтобы оживить вновь убитого, необходимо собрать и сложить все его кости, что является довольно распространенным мотивом сказок. Мотив превращения, принятия другого облика указывает, очевидно, еще и на представление о двух душах, бытующее, например, у монголов и китайцев.

Функция мангыса как мужского противника героя может переходить в сказке к враждебному хану, которого иногда называют Хараат Хааном или Харааты (Харага- ты) Хааном — имя, выражающее нечто злое, что прямо и выражено в форме „Харагаты Хаан с черными (т. е. злыми) мыслями“. В этом нашли отражение те изменения в человеческом мышлении, которые произошли в связи с изменением человеческого общества. Как результат прогресса в процессе познания, представления об отрицательных и положительных силах постепенно перемещаются от уровня маги- ко-мифологического к уровню общественной реальности, а это развитие вызвало и возникновение бытовой сказки с ее социально-критическими мотивами, что по всем признакам еще не произошло у алтайских тувинцев.

Итак, сверхъестественные герои из персонификаций непознанных естественных сил или тех или иных воздействующих факторов становятся персонификациями познаваемых или уже познанных сил. Особенно отчетливо это видно там, где в вариантах сказок одинакового типа выступают в одной и той же функции в одной и той же сказке мангыс и хан; и это иногда особенно заметно при сравнении тувинских сказок Алтая и Тувинской АССР.

Хан в роли противника выступает в сказке еще и в другой функции, нежели та, где он, подобно мангысу, нападает на страну героя и уводит его людей, а именно в функции отца невесты, которой добивается герой. В этом случае он требует доказательств искусства в трех состязаниях — стрельбе из лука, борьбе и конских скачках, а кроме того, и выполнения трудных задач, основная цель которых — погубить героя и избавиться от нежеланного жениха. Так как герой выполняет все его требования, он в соответствии с существующими нормами вынужден отдать ему дочь и даже может, как в сказке „Отгек Джуман“ (№ 19), умереть с горя от сознания, что был так несправедлив к зятю. Но и при такой функции хана в сказке мифологическая подоплека этого персонажа часто отчетливо выражена в его имени: Ай Хаан (Хаан-Луна), Хюн Хаан (Хаан-Солнце), Темир Хаан (Железный Хаан). Первоначально первые две фигуры, очевидно, воспринимались как персонификации небесных светил, каковыми они выступают еще и сегодня в мифах, а Темир Хаан, в соответствии с некоторыми преданиями (например, кумандинцев), может быть, воспринимается как сын бога Неба.

Совершенно отличный от описанного выше образа мангыс встречается в сказках типа нашей № 31 и в ее вариантах из Тувы, имеющих много общего со сказками о глупом чертей Здесь он в основном выглядит как фигура человекоподобная, у него отсутствуют многие черты мангыса из волшебных и богатырских сказок. От его силы мало толку, так как она выступает в союзе с глупостью. То, что он может быть заменен зверем (ср. „Старик и тигр“ — Тувинские народные сказки. Кызыл, 1954, с. 38), подчеркивает более близкий зооморфному характер мангыса в этой группе тувинских сказок. В отличие от богатырских сказок он здесь по своей сути скорее напоминает джелбеге.

Образы довольно многих отрицательных персонажей тувинской сказки можно объяснить, исходя из тяжелых условий жизни народа в прошлом, которые еще усугублялись особенно неблагоприятными природными условиями, а от них, как и от болезней и других бед, им почти невозможно было защититься.

Даже хозяин высшего мира Гурмусту, дочь которого часто выходит замуж за героя сказки, не всегда относится к нему дружелюбно. К добрым фигурам и помощникам относятся живущий на дне озер, часто змееподобный князь этого нижнего водяного мира Лузут Хаан, его дети в образе людей или змей, мифическая птица Хан Херети и другие звери — собака, кошка, лиса и, конечно, лошадь, так как они знают, что такое благодарность, и за добро воздают добром.

Избавив от смерти сына Лузут Хаана, встреченного им в облике змеи, или его дочь в облике рыбы, герой получает красный ларец и с ним в жены дочь Лузут Хаана, которая впоследствии благодаря своей магической силе помогает ему выполнять различные трудные задачи и избегать опасностей, остаться целым и невредимым и в конце концов выйти победителем из всех испытаний.

Иногда в качестве советчика и помощника героя выступает седобородый старик, пастух (чаще всего телятник) хана или старая женщина, они дают ему советы и помогают завладеть волшебными предметами, и прежде всего оружием, которые полезны ему и приносят ему счастье.

Образ Белого старика, который отчетливо определяется в алтайско-тувинских сказках как хозяин Алтая (ср. № 11), распространён по всей Северной, Центральной и Восточной Азии. У монголов он — Цагаан Овгон, у тибетцев — Сгам-по дкар-по, или Ми-цэ-рин, у китайцев — Шоу син, у наси — Первый предок. В Сибири ему соответствуют Байанай, покровитель охотников и рыбаков у якутов, или Бай Байана, которого буряты чтут как божество тайги и хозяина дичи, и тунгусы тоже представляют себе хозяина тайги и дичи в образе белобородого старика. Эта фигура, заимствованная ламаизмом, занимает, однако, в его пантеоне последнее место и в ламаистских мистериях цам в северных районах его распространения деградировала до некоего подобия шута, что говорит о том, что Белый старик ведет свое происхождение из пантеона „черной веры“ — шаманизма. В широком смысле его можно понимать как некую персонификацию родовой территории и ниспосылателя благодати и благосостояния, поэтому в сказке он выступает как помощник и охранитель всего доброго.

Героем волшебной сказки выступает мальчик или юноша и в случае, если вообще что-то говорится о его происхождении, — сын простых, часто старых людей или хана. В отличие от сказок Тувы, где круглый сирота Оскюс-оол является центральной фигурой волшебных и бытовых сказок, сказочный герой алтайских тувинцев относительно редко изображается сиротой (№ 11). Трижды его зовут Эрген-оол („Сирота“, № 3, 36) или Эргил-оол (№ 2), ив сказке говорится: „Никто не знает, вырос ли он из земли или упал с неба“. Позже его конь нарекает его именем „Эргил-оол, отец которого — небо, а мать — земля“, и объедает пушок с его головы, что равнозначно первой стрижке ребенка, связанной с наречением имени. Это обстоятельство позволяет предположить, что постричь первые волосы больше некому, и поэтому многие исследователи видят в образе „сироты“ из сказки нечто вроде первого человека или основателя рода. Иногда герой появляется сначала в зверином обличье, как в сказке „Лягушонок“ (№ 20). В богатырской сказке с его рождением связаны порой фантастические обстоятельства: мать забеременела, так как съела грудинку кобылы („Бай Назар“, № 14), или он рождается тогда, когда родители его — уже глубокие старики. Еще в раннем детстве у него проявляются сверхъестественные способности, он растет быстрее, чем обычные дети, становится богатырем. Потом он показан как умелый и рачительный человек, который охотится и заботится о своем стаде так, как это принято у аратов. Даже если к имени его добавлен титул „хан“, нет и следа того, чтобы он противопоставлял себя своим людям, своему народу, который, впрочем, упоминается лишь тогда, когда его угоняют враги, освобождают или возвращают домой, в остальном ему не отводится никакой роли. Герой действует всегда во благо своих людей, за установление или возвращение мирного порядка. Одолевая все препятствия и всех противников, он выполняет под конец то, что было его задачей, то, за что он взялся, чего от него требовали или что было поставлено ему как условие. И он преодолевает трудности и побеждает врагов не только своим мужеством, упорством (то, что уж начато, должно быть доведено до конца), умением и владением всеми мужскими навыками, но и магическими средствами, с помощью различных помощников.

Самый главный среди этих помощников во многих сказках — конь героя. Лук героя необычайно тяжел и крепок, а стрела его никогда не минует цели, так что охотничья добыча навалена грудами; конь его быстрее ветра и может покрывать расстояние лишь за малую часть отведенного на него времени. Он — верный друг героя, часто даже умнее его (иногда он подвергает его испытанию и корит потом за недостаток ума), он обладает даром провидения и в самых опасных ситуациях спасает своего хозяина, активно вмешиваясь в события. Такая роль коня, основывающаяся, конечно, на его значении в повседневной жизни скотоводов-кочевников, влечет за собой восторженное описание его свойств и красоты его тела — куда более пышное, чем описание женщины, и эта черта тоже роднит тувинскую сказку с монгольской.

Бели герой волшебной сказки может иной раз обойтись без коня, то в богатырской сказке — нет. Конь — неизменный, верный спутник богатыря в его героических походах, предпринятых для того, чтобы отомстить за несправедливость, отвоевать имущество, похищенное в его отсутствие, и вновь завоевать угнанный скот и людей (здесь мы, пожалуй, имеем дело с отражением былых межплеменных междоусобиц) или завоевать женщину, ради которой он не только участвует в трех состязаниях — борьбе, стрельбе из лука и конных скачках, — но и успешно выполняет трудные задачи (реминисценции к экзогамному браку и умыканию невесты). И все это совершается при самой активной помощи известных уже нам сверхъестественных помощников. В этом отношении волшебные и богатырские сказки не отличаются друг от друга. К тому же отдельные комплексы мотивов, сюжетные линии, связанные между собой в богатырской сказке, легко сочетаются с комплексами мотивов, типичными для волшебной сказки (например, спасение змеи и награда змеиного князя), делая невозможным четкое разделение этих двух категорий сказок. И в той и в другой случается, что имя, давшее название сказке, является именем не героя, а его отца, часто не играющего в сказке почти никакой роли (например, № 14, 24 и 27). Можно сказать только очень приблизительно, что в волшебных сказках центр тяжести лежит скорее на фантастических элементах, а в богатырской сказке — на героических подвигах, причем иногда здесь можно наблюдать что-то вроде рыцарского духа, благородства (ср. № 7), отличающегося от обычного поведения героя. И это сближает богатырскую сказку с героическим эпосом, делая ее как бы переходной формой к нему.

Порой в богатырских сказках на значительном участке повествования главной фигурой становится девушка или женщина, как в нашей сказке „Шаралдай Мер- ген“ (№ 11). Здесь это сестра героя, выказавшая себя умной и находчивой. С помощью магии она обретает большую физическую силу („Не я стреляю — стреляет мой брат Шаралдай!“), позволяющую ей вступить в поединок под видом мужчины. И вообще женщина в тувинской сказке чаще всего изображается умной и рассудительной, и ей выказывается большое уважение, что тоже является отражением реальной жизни.

Сказки о животных и бытовые сказки, сказки о глупом мангысе и часть волшебных сказок представляют собой малые формы тувинской сказки — в некоторых из них действует мало персонажей, они построены просто, без особых художественных средств. В отличие от них некоторые волшебные сказки и особенно богатырские являют совершенно иную картину: большинство их значительно больше по размеру, в них действует много персонажей, иногда в некоторых эпизодах действие удаляется от главной линии повествования.

По содержанию и композиции эти сказки — самые богатые и сложные среди тувинских сказок Алтая. Хотя герой описан иногда весьма подробно, но по своей сути он остается еще типом. Начальную индивидуализацию можно обнаружить в характеристике его чувств к ближним: у него не просто есть сестра, а он любит ее, „как свет своих очей и кровь своей груди“. Я говорила уже об особенностях его рождения и о магическом росте. Он сам силен и не нуждается, в сущности, в помощи. Его имя и кличка его богатырского коня часто скреплены аллитерацией, например: Пар шоокар аыптыг Паавылдай Баатыр (Паавылдай Баатыр с конем леопардовой масти) или Сарыг шоокар аыптыг Шаралдай Мерген (Шаралдай Мерген с конем в желтых яблоках). Отдельные участки текста тоже могут объединяться аллитерацией.

Такую поэтическую форму — аллитерацию в сочетании с параллелизмом — можно обнаружить по меньшей мере в различных формулах, которые можно подразделить на три вида. За почти обязательным у сказителей Цэнгэла восклицанием джэээ амды, которое должно привлечь внимание присутствующих к тому, что сейчас начнется сказка, следует формульный зачин. В нем выражено неопределенное указание на „давнее время“, что должно свидетельствовать о древнем происхождении сказки, подкрепленном перечислением того, что именно совершалось тогда, когда возник мир, когда ковыль-трава и деревья были такой-то высоты; к этому иногда примыкает и столь же неопределенное указание на место событий. В волшебных и богатырских сказках события всегда разыгрываются на фоне знакомого, типичного пейзажа горных степей и лесистых гор, но никогда нельзя точно определить местность, как, например, в некоторых дунганских сказках, возникших на китайских территориях (Дунг НС, с. 14) или в сказках Непала [24], где иногда весьма конкретно названо место действия. Столь же неопределенно и время действия. Даже когда упоминается Чингисхан, нельзя принимать это за конкретное историческое приурочение, а, как это видно из контекста, следует понимать лишь как указание на далекое мифологическое время. И, несмотря на это, жизнь охотников и скотоводов, открывающаяся в сказке, в своих основных чертах напоминает тот традиционный образ жизни, который до недавнего времени сохранялся у тувинцев сомона Цэнгэл. Здесь еще относительно стабильны формулы зачина богатырских и многих волшебных сказок, простейшие из которых; „В давнее время…“, „В самое давнее из давних времен…“, „Во времена давно прошедшие…“, в то время как в сказках из Тувы, как утверждает И. А. Вчерашняя, они сейчас исчезают или полностью отсутствуют.

Столь же постоянны, но менее дифференцированны заключительные формулы. В основном они относятся к радостному пиршеству, которым счастливо завершается сказка, или характеризуют мирную и богатую жизнь, которая началась теперь для героя и его близких: „Арагы капал с его бороды, жир капал с его пальцев — так счастливо стал он теперь жить“ или „… и жил в мире и счастье“.

Третью группу формул я называю описательными. Они изображают одними и теми же словами или же очень сходными сочетаниями слов определенную, стереотипную ситуацию, определенный предмет или определенный ход действия в самых разных, но преимущественно богатырских сказках, что можно сравнить с ирландскими сагами или похожими повторениями у Гомера. Они употребляются рассказчиком для описания богатырской внешности героя, превосходных качеств его коня, красоты его одежды или изысканности его седла и сбруи и процесса взнуздания коня, для изображения того, как конь его покрывает расстояния, как сам герой ест и спит, как прекрасна его жена и как умело готовит она пищу, как герой входит в юрту, натягивает лук, в них содержатся сведения о том, по каким признакам еще издали можно узнать мангыса, как условливаются богатыри о поединке, как князю змей волей-неволей приходится отдать ларец, которого добивается герой, как просыпается герой утром в волшебным образом появившейся юрте и о многом другом… Владея обширным репертуаром таких формул, относящихся к типичным сказочным ситуациям, сказитель имеет в своем распоряжении важнейший строительный материал, и отчасти этим можно объяснить феномен рассказчиков, знающих много очень обширных сюжетов.

Формулы всегда организованы ритмически, как стих, для этого употребляются два уже называвшихся выше стилистических приема народной поэзии, типичные и для других тюркских и монгольских народов.

Первый прием — это аллитерация, связывающая одинаковым звучанием не только начальные слоги двух или нескольких строк, но и повторяющиеся внутри стихотворной строки:

джылдык джернен джыъдын алыр
айлык джернен айладып билир
На расстоянии года почуять его запах,
На расстоянии месяца узнать заранее,
ырджызын экээп ырладып
довшуурджузун экээп довшуурладып
Он привел своего певца и велел ему петь.
Он привел своего довшуриста и велел ему играть.

Второй поэтический прием — синтаксический параллелизм, заключающийся в том, что две, а иногда и большее число синтаксических единиц строятся параллельно, как в приведенном выше примере, причем, подчеркнутая агглютинирующим характером языка, может возникнуть конечная рифма. И хотя рифмованные строки могут встретиться иногда в богатырских сказках и вне формул, именно формулы наиболее наглядно и ясно демонстрируют особенности народной поэзии.

В этих описательных формулах, состоящих обычно из двух параллельных частей, часто можно встретить гиперболу, с помощью которой рассказчик конкретизирует величину, красоту и силу героя и его коня (например, часто называется точное число людей, необходимых для того, чтобы поднять седло или помочь герою сесть на коня). Примечательно, что в таких случаях гипербола почти всегда нисходящая,т. е. в противоположность европейской сказке первое число или вообще первый компонент параллелизма больше, чем второй (ср. выше, первый пример). Подобное же явление можно наблюдать и в некоторых песнях из репертуара тувинцев Цэнгэла.

Наиболее часто употребляемые числительные, как и в сказках других народов, — семь (у джелбеге семь детей, у стариков семь желтых коз, семь звездочетов должны отыскать дерево Бум и др.) и три (богатырь сражается с тремя противниками, например с тремя братьями Гургулдаями, он должен выиграть три состязания, трое калек собираются, чтобы жить вместе и компенсировать друг другу недостающие органы чувств и члены, герою нужно исполнить три трудные задачи, три брата или зятя отправляются, чтобы вернуть утраченное). У хорошего рассказчика при троекратном повторении все происходит, как и первый раз, но с повышением напряжения и достигает наивысшей точки в поворотном пункте, который наступает в третий раз.

К художественным средствам тувинских сказок Алтая следует отнести обильно употребляемые стереотипные epitheta ornantia, например: нож с желтой рукояткой, желто-крапчатый или черно-крапчатый лук, высота в семьдесят саженей, огонь без дыма, плечи, данные родителями, рожденный мужем (+ имя) и многие другие. Рассказчик пересыпает свой текст афоризмами и пословицами, которыми богат тувинский язык, и широко пользуется изысканными, образными сравнениями. Наиболее велика концентрация этих художественных средств в богатырских сказках.

Наконец, к художественным средствам сказителя следует отнести и то, как он преподносит свой сюжет. Я уже упоминала, что алтайские тувинцы исполняют сказки так, как обычно исполняют только героический эпос, — поют их. Подобное известно и у алтайцев, у которых даже есть специальное название для таких поющихся сказок — кай чёрчёк. Такое исполнение обычно сравнивается с речитативом. Но лишь условно можно отнести это к исполнителям наших сказок. Они используют определенные мелодии, состоящие из двух фраз, в соответствии с ними делится на части и текст, а мелодии поочередно повторяются. В мелодии можно отметить вариации темы, причина которых — в вариациях числа слогов и, стало быть, в различной длине сегментов текста. Возможно, например, повторение отдельных звуковых рядов, прежде чем будет пропет завершающий звуковой ряд. Сегменты текста, ложащиеся на две фразы мелодии там, где имеется синтаксический параллелизм, соответствуют двум стихотворным строчкам. Если речь идет о прозе, они являются частями предложения. Так как членение сложноподчиненного предложения происходит не вполне произвольно, а по синтаксическим группам, то получаются отрезки текста различной длины. Если числа их слогов недостаточно для полной фразы, текст может быть дополнен семантически не значащими слогами (у Байынбурээда это часто лай — лай — лай — лай) или вопросительным эмес бе! („не так ли это было?“) и т. п., причем не исключено известное эмоциональное содержание иных вставок. Подобным же образом ради сохранения поэтической формы могут придумываться слова похожего звучания, но не имеющие семантического значения, и с их помощью может осуществляться аллитерация.

По моим наблюдениям, совпадающим, с наблюдениями Л. К. Калзана в районе Монгун-Тайги, в процессе исполнения могут в зависимости от содержания сменять друг друга две-три разные мелодии, что непосредственно связано с тем, о чем в данный момент повествует сказка. Так, например, мелодия меняется, когда рассказывается о том, что герой отправляется на опасные подвиги. И хотя мелодии отдельных сказителей отличаются друг от друга, они звучат в одной тональности и имеют сходные признаки. Вот, например, основная мелодия Байынбурээда, состоящая из двух музыкальных фраз.

Первая фраза:

Вторая фраза:

Звуки, заключенные в скобки, в зависимости от текста могут выпасть. Вместо четверти могут быть две восьмые.

Вот некоторые допустимые вариации.

К первой музыкальной фразе:

или:

или:

Ко второй музыкальной фразе:

или:

или:

К этому примыкают вариации третьего и четвертого (или пятого и шестого), 1 актов, которые могут соответствовать вариациям двух последних тактов первой музыкальной фразы.

Мелодия расчленяет и прозаический текст [25]. Исполнители поют по-разному. Иногда они, как Байынбурээд, начинают отдельные фразы мелодии громким голосом, но уже на втором слоге снижают интенсивность и к концу, особенно если еще и добавлены незначащие слоги, могут перейти на бормотание. Притом первый слог первой фразы мелодии несет на себе основное ударение. Хотя вторая фраза и начинается с отчетливо ударного слога, но по сравнению с первой ударение это более слабое. Такая техника позволяет исполнять на одном дыхании довольно длинные пассажи одной музыкальной фразы — в 13, 17 или в 21 слог. Очень редко случается, чтобы исполнитель сделал второй вдох до конца музыкальной фразы. Ударение первого слога и первого тона мелодии повторяется всякий раз в начале новой фразы. Это создает слегка варьируемый, но в принципе постоянный ритм, и исполнение длинных сюжетных пассажей напоминает поэтому бесконечную песню.

Некоторые сказители, как, например, М. Хойтювек или Д. Дагва, начинали исполнение в целом относительно однообразно и размеренно, но потом могли намного повысить интенсивность пения и его выразительность. Они могли, например, ради отчетливого выделения прямой речи из остального текста повысить голос и скорее говорить, чем петь, и тем самым внести в исполнение больше движения и напряжения и добиться драматического эффекта. М. Хойтювек начинал свое исполнение и новые куски текста восклицанием ааалаяниий, напоминающим начальный запев киргизского шаманского камлания, призывающего духов-помощников [26].

Язык сказок обнаруживает некоторые архаичные элементы, в том числе слова, уже исчезнувшие из современного языка [27] или обозначающие предметы, сегодня уже вышедшие из употребления, и часто даже старые люди не могут оказать помощи в индентификации понятий. Создается такое впечатление, что отдельные слова представляют более древнюю языковую ступень. Так, например, сохранился старотюркский начальный б [тувинскому мёге соответствует алтайско-тувинское бёге(н),] и благодаря этому оказалось, что тексты алтайских тувинцев чрезвычайно ценны и для языковедческих исследований.

Весьма образному способу выражения противостоит относительно скупая языковая форма. Часто в предложении отсутствует подлежащее или дополнение в винительном падеже и иногда в столь длинных пассажах, что в переводе приходилось их компенсировать. А с другой стороны, характерно постоянное возвращение к предыдущему предложению вроде: „После того как (герой) сделал то-то и то-то, он ускакал. А когда он ускакал и ехал, ехал, конь его остановился. После того как он остановился, он сказал…“ Эти постоянные повторения в переводе не всегда сохранены, чтобы не утомлять читателя, и передаются часто соответствующими по смыслу союзами: „тогда“, „потом“, „тем временем“ и др. Стереотипное деп дур [ „сказал (он)“] в конце прямой речи, лишь очень редко сменяющееся в текстах сурап дур [ „спросил (он)“], по той же причине переводилось расширенным рядом синонимов.

Описания чувств и состояния души действующих лиц, как те, что встречаются в опубликованных сказках Тувинской АССР и, может быть, являются результатом обработки („спросил он грубо“…», «сердито сказал Алдын Дангына…», «он стонал и плакал»), в повествовательном фольклоре тувинцев Алтая совершенно не приняты.

Наконец, некоторые сказители при упоминании имени героя или клички его коня употребляют не просто основную форму имени, а добавляют к ней притяжательное местоимение второго лица: «твой Паавылдай», «твой конь леопардовой масти». Такое необычное для нас употребление этой формы передается местоимением «наш». А может быть, эта форма объясняется тем, что сказитель обращается со своим рассказом в первую очередь не к слушателям, а к духу-хозяину сказки — тоол- дунг ээзи, кому «принадлежит» не только сама сказка (тоол), а также выступающие в ней персонажи, в том числе и кони (подробнее об этом см.: Taube Е. Zur urspriinglich magischen Funktion).

Это главные случаи «вмешательства», которые мы сочли неизбежными. В целом перевод выполнялся очень близко к оригиналу, чтобы сохранить звучание и стиль сказки или сказителя, насколько это возможно. Мы старались сохранить и приблизить к оригиналу передачу образных выражений и пословиц даже тогда, когда в русском языке были для них подходящие эквиваленты, чтобы не нарушать первоначальной природной и культурной среды, в которой создавались те или иные образы, сравнения и пр. В некоторых случаях мы отказались по этой причине от русской идиоматики и русского словоупотребления.

Выпущены также возникающие при исполнении сказки слоги, не несущие семантической нагрузки; вследствие этого пропадает стихотворное членение и текст выглядит как сплошная проза, чем он, по сути дела, и является. Ритм, возникающий при «пении» сказки, все равно невозможно сохранить целиком вследствие совершенно иной системы строения индоевропейских языков, но мы старались передать общий характер напевности и ритмику сказочного повествования, хотя и понимали, что большая разница между живым исполнением, воспринимаемым на слух, и письменной фиксацией текста для чтения все равно неизбежно таит в себе какие- то потери сказочной субстанции. Уменьшить эти потери, насколько это возможно, и было нашим главным стремлением в работе над переводом.

В текстах выделялись как стихи в основном только вводные и конечные формулы, а описательные формулы, которые благодаря их параллельному строению и так воспринимаются как стихи, специально не выделялись.

При сравнении сказок этих двух тувинских групп (в Тувинской АССР и на Алтае) заметны различия — и небольшие и значительные. Мы уже говорили о некоторых из них, касаясь персонажей, формул, частотности определенных сказок. Но есть, кроме того, еще и различия в языке и характере изложения. Сказки, опубликованные в Тувинской АССР, даже когда не указано, что они подверглись обработке, производят впечатление более олитературенных, чем сказки с Алтая, в том виде, как они были нам рассказаны. Тут необходимо учесть замечание тувинского фольклориста А. К. Калзана: «С популяризацией произведений народного творчества дело обстоит у нас довольно благополучно. Но есть в этой области и немало недостатков. Мы еще не выработали четких требований к текстологической работе фольклористов и критериев обработки произведений, бытующих в устной традиции, для популярных изданий. Нередко в этом причина ошибок субъективного характера при подготовке текстов к печати» [28]. Может быть, содержания эти ошибки касаются меньше, хотя не исключено, что в отдельных случаях одна сказка дополнялась и приукрашивалась элементами из ее вариантов. Языка и стиля сглаживание коснулось, по-видимому, сильнее. Например, бросается в глаза, что определенные словесные повторы (не формулы!) встречаются здесь реже, чем в текстах с Алтая; что в противоположность крайней скромности словаря многих собранных нами сказок здесь мы встречаемся с большой словарной вариативностью, которая, может быть, еще более усилена в переводе на русский язык и в любом случае свидетельствует о влиянии литературного образования [29].

Может быть, обработка выразилась и в том, что в сказках (прежде всего о животных и в бытовых) в интересах идеологии и педагогики сильнее, чем в устном варианте, подчеркиваются определенные моменты социальной критики или гуманистические высказывания или такие высказывания вводятся в сказку там, где их вовсе и не было, что можно, например, предположить при сравнении сказки «Чижик» [30] с ее алтайско-тувинским вариантом «Серая птичка с шишкой на груди» (№ 54). Если в последней все, кто отказал в помощи птичке, наказаны ветром небесным, то к варианту из Тувы добавлена мораль, совершенно чуждая текстам с Алтая.

Но отчасти различия могут быть и в самом материале, и тоща они объективны по своей природе. Это касается, например, различия доли сказок о животных и бытовых сказок в репертуарах Тувы и Алтая. Но и здесь необходимо упомянуть еще о возможности некоторых субъективных факторов.

Во-первых, это условия работы. Для издания сказок Тувинской АССР можно было выбрать сказки и их варианты из куда более богатого фонда, который сложился в результате многолетней, регулярной, интенсивной и систематической деятельности многих людей. Коллективы фольклорных экспедиций обычно состояли из четырех-пяти человек. Материал же с Алтая — результат короткой, шестимесячной полевой работы в более чем скромных условиях. И все-таки, пожалуй, можно считать, что нашим собранием охвачен основной репертуар типов и мотивов; это показали полевые исследования двух последних экспедиционных сезонов, результатом которых было много вариантов уже записанных сказок, но относительно мало новых ее типов; о том же говорит и рассмотрение сказок в контексте центральноазиатской сказочной традиции. И поэтому можно считать, что предлагаемый сборник сказок вполне представляет основной фонд сказок алтайских тувинцев.

Во-вторых, во всем, что касается сказок из Тувы, я могла опираться только на уже опубликованный материал, так как пока у меня не было возможности работать в Тувинской АССР, познакомиться с записями рукописного фонда Тувинского науч- но-исследовательского института языка, литературы и истории (ТНИИЯЛИ) или услышать тамошних сказителей. Поэтому я не могу с уверенностью судить о том, соответствует ли соотношение отдельных групп опубликованных сказок из Тувы их фактическому месту в устной традиции, или же издатели стремились соблюсти соотношение, привычное для сказочных изданий других народов. Правда, я познакомилась с авторефератом И. А. Вчерашней «Тувинские народные сказки», в котором рассматриваются четыре группы тувинских сказок Южной Сибири: волшебные, богатырские, бытовые и о животных, причем автор указывает на большое значение волшебных и особенно богатырских сказок, но при этом подчеркивает, что «довольно большое место» занимают и сказки о животных. А то, что она пишет о сказках бытовых, не дает никаких оснований утверждать, будто они слабо представлены в общем сказочном репертуаре по сравнению со сказками волшебными и богатырскими, как это отчетливо видно на фольклоре алтайских тувинцев. Поэтому можно предположить, что у тувинцев Южной Сибири и алтайских тувинцев объективно существуют немалые различия в формировании бытовых сказок и есть определенная разница в корпусе сказок о животных неэтиологического характера. Даже если принять во внимание экономические и бытовые особенности части тувинцев из Тувинской АССР, обусловленные их жизнью в районе тайги, то все равно можно сказать, что основа сказок обеих тувинских групп, как и их непосредственных соседей — тюркских и монгольских народов Центральной Азии, очень похожа: кочевое животноводство и охота и вытекающий отсюда специфический образ жизни. Стало быть, причины неодинакового развития отдельных категорий сказок в Туве и на Алтае в другом.

Для политической истории Центральной Азии характерны военные столкновения, народные движения и монгольское и китайское иго. Область Тувы никогда не оставалась в стороне, а всегда оказывалась вовлеченной в события. В XIII в. этот район попал в феодальную зависимость от Монголии, но отношения тувинцев с монголоязычными племенами начались, конечно, гораздо раньше. Через монголов, которые принесли в Туву и ламаизм, тувинцы познакомились со сборниками индийских и персидских сказок; они были не просто пассивно переняты, но и переделаны применительно к конкретной материальной и социальной ситуации, в них все больше и больше вносился тувинский колорит, и в результате они дошли до нас как новые, специфически тувинские сказки. Связь с китайскими сказками встречается относительно редко, несмотря на то что район Тувы с середины XVIII в. находился под властью маньчжурской династии в Китае. В отличие от этого контакты с русским населением, продолжающиеся в районе Тувы уже несколько столетий, не обошлись без влияния на сказки. Так, в тувинском фольклоре мы встречаемся с распространенным в русской сказке мотивом: юноша на своем коне возносится к окну принцессы, сидящей в высоком тереме. В сказке «Илья Мурмуич» Илья Муромец обрел типичные черты тувинского богатыря, а сказка «Иван» — тувинская редакция русской сказки об Иван-царевиче. Такое обогащение народной поэзии не было односторонним. В сказках, собранных у русских Сибири, можно найти много соответствий с живущими по соседству народами.

Те области Алтая, где живут еще и сегодня тюркоязычные, т. е. не монголизованные тувинцы, отличаются удаленностью, труднодоступностью и более суровыми условиями жизни, чем невысокогорные районы Монголии и Южной Сибири, и, может быть, потому этот район оказался на периферии главных военных и Исторических событий. Сравнительная застойность общественно-экономического развития в районе Монголии при режиме маньчжурской династии проявилась здесь наиболее сильно, и поэтому вследствие географической и этнической изоляции традиционная культура дольше сохранялась без серьезных чужеземных влияний. Можно наблюдать определенные параллели в культурной ситуации в районе Монгун-Тайги Тувинской АССР, также отдаленном, и в районе Цэнгэла. А так как и ламаизм пробовал энергично утвердиться здесь только к рубежу нашего столетия — слишком поздно для того, чтобы наложить свой отпечаток на культуру, влияние тех сказок, которые, возможно, попали в Центральную Азию вместе с буддизмом, оказалось тут меньшим, чем в Туве и у других народов Центральной Азии. А то, что бытовые сказки в районе Тувы встречаются гораздо чаще, чем на Алтае, и что в них отчетливо выступают социальные мотивы, можно, конечно, объяснить не только влиянием русского фольклора и воздействием революционного мышления, но и в большей степени тем фактом, что классовая дифференциация шагнула здесь куда дальше. Гнет местного господствующего класса усиливался здесь игом сменявших друг друга иноземцев и их связями со служителями ламаизма. Столетиями тяготело это невыносимое бремя над народом, постоянно нарастая к началу нашего столетия. В отрезанных горных долинах Алтая отрицательные последствия феодального и иноземного гнета, возможно, сказывались главным образом на отношениях тувинцев с внешним миром, на необходимости вносить известную дань, в то время как в пределах этнического единства жизнь коллектива определяли отношения доклассовых общественных формаций. Пережитки таких отношений существовали еще и в конце 60-х годов XX в., например в обычаях, связанных с охотой. И более широкое распространение в Туве сказок о животных, может быть, также обосновано той же исторической особенностью, так как именно этим сказкам свойственно в аллегорической форме вскрывать и бичевать недостатки.

Даже в волшебных и богатырских сказках из Тувы социальная дифференциация акцентируется много сильнее, чем у алтайских тувинцев, в сказке которых она безразлична сказителю или вовсе отсутствует. Например, конфликты, возникающие оттого, что кто-то овладевает чужой собственностью, похищает чужую жену, не хочет видеть кого-то своим зятем или игнорирует младшего зятя, выглядят в сказках алтайских тувинцев не как выражение социальной дифференциации, а как следствие общечеловеческих пороков, причем в двух последних случаях скорее всего могут еще найти отражение социальные различия. В соответствии с этим у алтайских тувинцев отсутствуют формулы, выражающие социальные противоречия, такие, как, например, обычно вкладываемое в уста хану: «Отрубить руки вместе с рукавами, голову вместе с шапкой» или: «Когда зовет хан, простой человек должен идти». Образ ламы встречается очень редко, а шаман, который у тувинцев Южной Сибири выступает чаще всего, судя по опубликованному материалу, как отрицательная фигура обманщика, у алтайских тувинцев в таком качестве вообще отсутствует.

В свете взаимосвязи общественной реальности и устного фольклора и в то же время доминирующей роли шаманизма в религиозно-духовной сфере кажется удивительным, что представители шаманизма не встречаются в сказках алтайских тувинцев. Шаманизм явно не воспринимается алтайскими тувинцами как нечто, заслуживающее критики и осмеяния, как отрицательный феномен. Он представлен в их сказках совершенно иным образом, как и в сказках других народов и районов мира.

Как известно, существует множество сказочных мотивов, в которых, считают исследователи, отразились шаманистские представления. Английский ученый

А. Хатто в своей работе «Shamanism and Epic Poetry in Northern Asia» обратил внимание на шаманистские элементы в эпической поэзии шумеров («Гильгамеш», «Лугалбанда») и в «Одиссее», и нельзя не видеть их в рунах «Калевалы» или «Слове о полку Иго реве» и связанных с этим сюжетом русских былинах (ср. превращение Волха/Вольги в волка, щуку и сокола). Богатырские сказки, предшественницы героического эпоса, составляют специфичную группу сказок именно в Сибири и на севере Центральной Азии, т. е. как раз в том районе, который считается классическим для шаманизма.

Довольно жесткая схема связывает содержание богатырских сказок с отдельными фазами шаманских ритуалов.

1. Случается несчастье.

2. Герой отправляется на поиски врага, чтобы победить и уничтожить его.

3. Преодолев множество препятствий и избежав множество опасностей — иногда и после временного поражения, он побеждает врага.

4. Герой возвращается, и восстанавливается первоначальное состояние.

Центральным элементом являются путешествия в потусторонний мир, посещение иных миров, где предстоит совершиться «подвигам». Герой заручается предварительно помощью местных духов, обзаводится чудесными помощниками. Совершенно очевидна параллель с шаманским ритуалом. На эту схему нанизываются мотивы и детали, которые следует понимать как отражение шаманистских представлений, и они, в свою очередь, подчеркивают связь богатырских сказок с шаманизмом. Назову лишь некоторые из них в том виде, как они встречаются в богатырских сказках алтайских тувинцев (подробный материал и этнографические параллели к нему содержатся в моей работе «South Siberian and Central Asian Hero Tales and Shamanistic Rituals»): чудесное рождение ребенка; его вместе с люлькой прячут в дупле дерева; он просыпается, «как будто возвратившись к жизни после смерти»; мифическая птица Хан Херети сначала заглатывает его, потом становится его чудесным помощником; вместо Хан Херети может выступать белый верблюд; герой «забывает» свою жену, встретив на своем пути другую; разрубленное на части тело героя должно быть снова собрано воедино; оживить его может только нетронутая девушка; временно умершего героя прячут в недоступном месте; герой преследует своего противника в облике различных, сменяющих друг друга животных; летя на птице Хан Херети, он кормит ее кусками своего собственного тела; часто в своем путешествии он попадает в водяной мир, где супружеская чета змей снабжает его чем- то, что придает ему силу; девушку, которой он добивается, называют джайаан («судьба», «предназначенная судьбой» — и точно так же называется дух-хранитель шамана). Эти мотивы появляются очень часто, и именно в той связи, в которой они наличествуют в шаманских ритуалах.

Все названные выше и многие другие мотивы имеют соответствия в шаманистских представлениях различных народов этого региона. Шаманизм алтайских тувинцев исследован еще недостаточно [31]. Но когда такие шаманистские мотивы встречаются в их сказках при отсутствии соответственных этнографических данных, можно по крайней мере предположить, что подобные представления, известные другим народам, не были чужды и алтайским тувинцам. Довольно часто можно найти этнографические соответствия у якутов, что особенно интересно, так как оба эти народа жили в этнической изоляции, способствовавшей относительно долгому сохранению у них древних элементов культуры.

В сказителе Байынбурээде мы видим воплощение единства шамана и сказителя, единства, которое, между прочим, отразилось в эвенкийском и других тунгусо-маньчжурских языках: слова, обозначающие «камлание» и «исполнение рапсодом героических песен», имеют один и тот же корень. Кроме того, встречаются одни и те же мелодии у шаманов и сказителей, на что указала Г. М. Василевич [32]. В Байынбурээде воплотилось также единство шамана и кузнеца, которое упоминается уже у древних китайских историков по отношению к «северным варварам» [33]. Из всего этого следует, что среди сказок алтайских тувинцев особенно ценными для изучения связи между сказками и шаманизмом во всех его аспектах являются именно богатырские сказки.

Так как связь определенных сказок с шаманистским ритуалом несомненна, необходимо хотя бы коротко коснуться культовой функции сказок и их исполнения.

Исполнение — по крайней мере более длинных сказок — сказитель всегда начинал с хвалы, обращенной к Алтаю. Это следует понимать таким образом, что рассказ его обращен и к Алтаю (а первоначально, очевидно, прежде всего к нему). Точно так же по вечерам на охотничьих стоянках сказки рассказывались для того, чтобы завоевать благосклонность духа-хозяина местности, где находились охотничьи угодья, и дичи, чтобы он посулил им на завтра богатую охотничью добычу. Совместное пение на празднествах тоже, считалось, должно доставить удовольствие сверхъестественным силам [34], и этим объясняется целый ряд правил и табу, которые точно соблюдаются вплоть до сегодняшнего дня: пение всегда начинают с определенной песни; твердо установлено, кто должен начать ее; по окончании каждой песни с жестом, которым обычно сопровождают простые благословения, восклицают: «Эх, празднуя, будем счастливы!» Не полагается, чтобы начинал песню тот, кто не сможет допеть ее до конца. Потому что, если бы не оказалось никого, знающего все строфы и стихи, песня получилась бы фрагментарной, а это все равно что принести негодный дар местным духам-хозяевам, т. е. оскорбить их. И, по-видимому, вообще не поют просто так, без причины, а только в определенных праздничных ситуациях. Расскажу об одном эпизоде, возможно доказывающем это: одна женщина во время моей экспедиции 1985 г. спела мне две песни и, когда я спросил ее, может ли она спеть еще что-нибудь, она ответила: «Хватит. Вот будет праздник, тогда я и спою». Это сразу вызывает ассоциации с некоторыми моментами, которые можно наблюдать и при рассказывании сказок. О том, что их рассказывают не просто так, а при соблюдении известных условий, уже упоминалось. В 1966 г. один старик прервал исполнение богатырской сказки («Джинге шилги аъттыг Шаралдай Баатыр»), едва начав ее, так как он не мог точно вспомнить некоторых подробностей. Если забудется имя того или иного сказочного персонажа, то этой причины уже достаточно, чтобы отказаться от рассказывания данной сказки. Может быть, в некоторых случаях, когда человек, указанный нам как сказитель, не хотел ничего рассказать, причина его отказа была в том, что он не хотел рассказывать сказки просто так, а не с собственной, первоначально магической целью (см.: Taube Е. Zur urspriinglich magischen Funktion… и приведенную там литературу). То, что М. Хойтювек был срочно отозван в свое стадо верблюдов, из-за чего его сказка «Эргил-оол» (№ 2) так и осталась незаконченной, было неизбежной необходимостью, но я не уверена, что необходимость вернуться к стаду не была желанным предлогом — если не для самого Хойтювека, то по крайней мере для его жены, так как женщины соблюдают заповеди и табу, унаследованные от предков, с куда большим пиететом, чем их мужья.

В оставшейся не рассказанной Хойтювеком части «Эргил-оола» герой отправляется в нижний мир, в царство Эрлик Хаана, где наблюдает картины, напоминающие ад Данте (ср. № 2). Хотя М. Хойтювек и сам назвал «Эргил-оола» в числе сказок, которые собирался нам рассказать — как человек, знавший свое дело, он считал сказки «Хан Тёгюсвек» и «Эргил-оол» важнейшими сюжетами тувинцев, — он все же сообщил нам, что сказку «Эргил-оол» можно рассказывать только зимними вечерами, а лучше, как убеждал его отец, и вовсе не рассказывать (точнее, только в редких случаях), так как негоже слушать истории о царстве мертвых. Поэтому я не исключаю, что перерыв в исполнении был желанным и избавил семью рассказчика от иных сомнений.

В. Я. Проппу принадлежит мысль о том, что сказки о животных тоже выполняли известную магическую функцию, в этой связи он упоминает индейцев-скиди Северной Америки, у которых сказки о хитроумном койоте рассказывались всегда перед тем, как надо было предпринять нечто, требующее ловкости и хитрости койота, чтобы эти качества животного перешли на рассказчика [35], а возможно, и на его слушателей. Мне не известно ничего похожего об алтайских тувинцах, но подобный магический аспект помог бы объяснить, почему среди так скудно представленных у них сказок о животных относительно много сказок о лисе и почему именно эти сказки, как в Ладаке, свободно и произвольно складываются в циклы. Ибо если предположить, что их рассказывали с той же целью, что и индейцы-скиди свои сказки о койотах, то было бы так понятно, что желаемое воздействие было тем сильнее, чем больше приводилось примеров хитроумия лисы. Во всяком случае, лиса играет роль и в обрядах обережения у алтайских тувинцев.

Известно, что эпосу о Гесере у монголов приписывалась определенная врачева- тельная роль. Может быть, считалось, что сила и непобедимость героя должны воздействовать на злых духов, вызвавших болезнь? Не рассказывались ли богатырские сказки и сказки вообще с целью укрепиться и устоять в мире, наполненном враждебными силами? Может быть, это было средство, доступное и «непосвященным», так как в шаманском ритуале можно обнаружить четкую «сюжетную организацию», по определению Е. С. Новик (Новик Е. С. Обряд и фольклор, с. 17), подобную той, которая есть и в повествовательном фольклоре?

Культовая функция рассказывания сказок — одна из многих древних черт сказок алтайских тувинцев; вплоть до нашего столетия такие черты можно было в изобилии наблюдать и в других областях их материальной, духовной и социальной культуры. Назову здесь лишь один удивительный феномен: за двумя исключениями, они для всех своих песен, исполняемых на тувинском языке, — мы записали их больше ста — употребляют одну и ту же мелодию. Эта мелодия представляет собой некий мелодический каркас, который при помощи нанизываемой на него гетерофонии, мелизмов и протяжности может с легкостью варьироваться в каждой отдельной песне. И особенности пения тоже можно считать архаичными [36]. Наконец, следует указать, что в песнях почти не сформировалась жанровая дифференциация.

Дифференциация повествовательного фольклора алтайских тувинцев тоже была, очевидно, весьма ограниченна. Они различают терминологически мифы (домак), исторические легенды и этиологические сказки (тёёкю/тююкю), употребляя, подобно южносибирским тувинцам и в противоположность монголам, для всех остальных сказок единое понятие «тоол» — будь то сказки о животных, волшебные, богатырские или редко встречающиеся у них бытовые сказки — независимо от того, идет ли речь о совсем коротких текстах или таких объемистых, как, например, наш «Хан Тёгюсвек» (№ 17). Такие слишком большие по европейским масштабам тексты фольклористы часто относят уже не к сказкам, а называют «малым эпосом» или «кратким эпосом», что мы встречаем, например, у ученого из КНР Ц. Ринчиндоржа, который подчеркивает их более древний и первоначальный характер по сравнению с героическим эпосом. Принадлежность таких крупных сказочных форм к сказке или эпосу проблематична, и это подтверждается тем, что для материалов из Тувы при обозначении одних и тех же сюжетов или произведений употребляются различные термины: наряду с «богатырской сказкой» и «богатырское сказание», и «героическое сказание», и даже «героический эпос».

Часто кроме разницы в объеме сказки тут нельзя даже обнаружить никаких существенных различий в содержании, художественной форме или идейной основе. По-видимому, у тувинцев не было необходимости по-разному обозначать различные виды сказок, хотя они и сознавали прекрасно разницу между сказкой о животных и богатырской сказкой, их объемом и построением. Очевидно, более существенным представлялось им все же их сходство, то, что было присуще различным видам сказок, и, может быть, следует искать это сходство в функции сказок. Исходя из общего термина «тоол», я считаю название «богатырская сказка» удачным для тех текстов, у которых много общего с героическим эпосом тюркских и монгольских народов. Они знаменуют переход к героическому эпосу, и их можно считать непосредственным предшественником героического эпоса (ср.: Новик Е. С. Обряд и фольклор, с. 224), сформировавшим основное сюжетное ядро эпоса тюркских и монгольских народов [37]. У алтайских тувинцев в силу всей их общественной ситуации еще не произошло формирование эпоса из богатырской сказки, оно только-только еще начиналось. Поэтому место их повествовательного фольклора и степень его развития определяются общим развитием традиционной культуры алтайских тувинцев, которая в целом носит более архаичный характер, чем культура многих тюркских и монгольских народов, у которых успели уже сложиться поздние «феодализованные» эпосы (термин С. Ю. Неклюдова) и такие большие эпические циклы, как «Манас», «Джангар» или как «Алпамыш», архаическую версию которого В. М. Жирмунский увидел в алтайской богатырской сказке «Алып-Манаш» [38].

М. П. Грязное обнаружил отражение центральных тем богатырских сказок и более поздних эпических песен тюрко-монгольских народов в изображениях на бронзовых бляшках V–III вв. до н. э., найденных при археологических раскопках в районе Ордоса и в Южной Сибири, — сцены охоты героя, единоборство, оживление героя при помощи женщины. Главным образом на материале бронзовых бляшек из района Ордоса Грязное приходит к выводу, что в ранней эпике роль богатырского коня была, возможно, гораздо важнее, чем в эпосах более позднего времени, а одно изображение выглядит прямо как иллюстрация к сцене борьбы из «Хевис Сююдюра» (№ 7), где богатырские кони активно вмешиваются в действие и способствуют тому, что события увенчиваются счастливым концом.

На основе исследований М. П. Грязнова можно предположить, что определенные сюжеты повествовательного фольклора Центральной Азии очень древнего происхождения. И в этом свете интересно, что сравнительное рассмотрение части предлагаемого собрания показало, что некоторые, самые распространенные у алтайских тувинцев сказки, как, например, «Бёген Сагаан Тоолай» (или «Бёген Ак Тоолай»), «Бай Назар» и «Шаралдай Мерген» (№ 5, 14, 11), встречаются прежде всего у тюркских народов и концентрируются на Алтае, вокруг него и западнее от него, т. е. скорее в западной части Внутренней Азии, причем монгольские варианты записаны от калмыков, бурят и монголов Ордосского района. «Паавылдай Баатыр» (№ 8), также весьма популярный, кажется, напротив, весьма распространен у тюркских и монгольских народов и локализуется на Алтае, в Южной Сибири и Северной Монголии. Поэтому и кажется иногда, что некоторые сюжеты имеют общие тюрко-монгольские корни, а другие принадлежат прежде всего тюркской среде. Примечательно и то, что множество этнографических параллелей с бурятами, живущими сейчас в большом отдалении от алтайских тувинцев, указывает на их более тесные отношения в прошлом и что археологические находки из Северо-Западной Монголии (Улангом) имеют соответствия в районе Ордоса.

Восточная граница ареала распространения некоторых характерных для алтайских тувинцев сюжетов явно соответствует условной линии, отделяющей различные типы каменных баб древнетюркского периода в Центральной Азии и Южной Сибири [39]. Эти беглые указания на возможность постановки интересных проблем, требующих более глубокого исследования сказок алтайских тувинцев, позволяют надеяться на то, что результат таких исследований, на задержку которых сетует Л. П. Потапов, помог бы осветить историческое прошлое алтайских тувинцев, а также внести ясность в некоторые проблемы фольклористики и этнографии. И представляется весьма удачным, что в основу такого изучения исследователь сможет положить предлагаемый настоящей книгой относительно полный материал, который удалось собрать на довольно замкнутом участке в четко ограниченное время.

Фольклор алтайских тувинцев сохранил древние представления и архаические черты их культуры в целом и сказок в частности. Разумеется, живущие на Алтае и в Западной Монголии народы и племена обменивались сказками. Алтайским тувинцам, несомненно, были известны сказки из восходящих к индийским прообразам книжных циклов о «Волшебном мертвеце» и хане Арджи Борджи — об этом свидетельствуют отдельные сюжеты. Но эти циклы не являются строгими переводами: взамен некоторых сюжетов они включают сюжеты центральноазиатского фольклорного фонда. Нельзя исключать возможности, что ряд распространенных у многих тюрко-монгольских и тибетских народов сказочных сюжетов, встречающихся также в письменных источниках, бытовал в Центральной Азии до их письменной фиксации. В связи с этим, а также учитывая архаичность культурных традиций алтайских тувинцев, не следует переоценивать влияние монгольских, буддийских сказок и письменных источников.

В памятниках народного творчества на протяжении столетий и даже тысячелетий концентрировался художественный опыт алтайских тувинцев и их далеких предков, кем бы они ни были. Благодаря своей тесной связи с жизнью людей они никогда не ощущались «устаревшими». Поэтому такие произведения, передаваемые из уст в уста, и до сегодняшнего дня сохранили свое место в духовной жизни алтайских тувинцев. И ныне эти сказки могут поведать нам о той общности, в которой они зародились, о ее особенностях в далекие времена, о ее жизни и культуре, основанной на древних традициях, а также о ее надеждах и мечтах, о стремлении к счастью и справедливости. Они являются ценным живым свидетельством прошлого этого маленького народа.

К сказкам можно отнести то, что однажды во время праздника сказал мой старый тувинский отец Шыныкбай о песнях: «Это все песни, которые когда-то создали бедные тувинцы. Это не мы их сочинили» — высказывание, в котором отразилось глубокое осознание своей связи с культурными традициями и ощущение истории своего народа. И когда тувинские сказители Алтая исполняют нам свои «черные слова из далекого прошлого» [40], нам не только приятно это, но и полезно прислушаться к ним, когда они повествуют о том, что и как было «давным-давно, в самое давнее из давних времен».

О характере перевода самое главное уже сказано выше. Русский перевод был выполнен на основе немецкого. Но чтобы избежать опасностей, которые всегда таит в себе вторичный перевод, переводчица, канд. филол. наук, доцент Б. Е. Чистова (Ленинград) работала в постоянном контакте со мной, и таким образом удалось сохранить максимальную близость к оригиналу, повествовательный стиль и художественные изобразительные средства тувинских сказителей Алтая. Слова, для которых в языке перевода не нашлось эквивалента, оставлены в форме оригинала и объяснены в словаре.

Чтобы более точно передать гармонию гласных тувинского языка в транскрипции, мы решили отказаться от практики употребления букв он у для передачи гласных как переднего, так и заднего ряда. У нас ё соответствует немецкому ö (тувинскому o); ю — немецкому ũ (тувинскому Y); э внутри слова соответствует немецкому ă; нг — немецкому ng (η в фонетич. транскрипции; тувинскому н); йо — русскому ё. От этого принципа мы отступаем только в начале слова. Долгие гласные переданы двойными гласными (аа, оо, ии, ыы, ээ, ёё, юю). Краткий звук э передается буквой е, как и в тувинском шрифте. Такая транскрипция использована лишь в словах и именах диалекта алтайских тувинцев. Тувинские слова, географические названия и собственные имена из Тувинской АССР, как и монгольские, передаются в написании, принятом уже в русском языке.

Эта книга не вышла бы без разносторонней дружеской поддержки коллег разных стран и национальностей. Я от всего сердца благодарю Чинагийн Галсана, которому я обязана знакомством с алтайскими тувинцами, успехом моих экспедиций и ценной информацией; моих монгольских коллег, способствовавших тому, что мои экспедиции могли состояться, и прежде всего профессоров Д. Цэвэгмида и Н. Соднома, М. Ш. Гаадаамба, Ц. Сухбаатара и Д. Ользийбаяра; моего мужа М. Таубе, принимавшего на себя во время моих экспедиций присмотр за детьми и домом и всегда относившегося к моей работе с участием и пониманием.

Я благодарна моим советским коллегам и друзьям, в особенности членам-корреспондентам АН СССР Б. Л. Рифтину и К. В. Чистову, вдохновившим меня на это издание, и дирекциям ленинградских отделений Института этнографии и Института востоковедения АН СССР, предоставившим мне возможность работать в городе на берегах Невы и оказывавшим мне всяческую поддержку; Л. П. Потапову, потратившему на меня много времени, поощрявшему мою работу и давшему мне много ценных советов; В. П. Дьяконовой, С. Ю. Неклюдову, помогавшим мне словом и делом; моим коллегам из Тувы и С. И. Вайнштейну, снабжавшим меня литературой из Кызыла; В. Л. Парисскому, который, несмотря на технические трудности во время ремонта в помещении фонда в ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, предоставил мне возможность ознакомиться с тувинскими публикациями, и еще многим коллегам из Ленинграда и Москвы.

От всего сердца я благодарю Б. Е. Чистову за ее тщательность и стремление вжиться при переводе в мир тувинской сказки, за наше доброе и взаимообогащающее сотрудничество.

И наконец, мысли мои с благодарностью обращаются к Алтаю, ко всем людям, которых я там встретила, — и тем, от которых я почерпнула фольклорный материал, и тем, кто просто тепло принял меня. Их всех я всегда буду помнить, любить и уважать, так как кроме песен и сказок они одарили меня еще очень и очень многим.

Работы Э. Таубе об алтайских тувинцах (в хронологическом порядке)

Kinderwiegen im Cengel-sum (West-Mongolei). — Mitteilungen des Institute fflr Orientforschung. [B.], 1967, 13, c. 199–206.

Drei tuwinische Varianten zur Sage von der Herkunft der Murmeltiere. — Studia Asiae. Festschrift fur Johannes Schubert. Pt. 1 (= Supplement to «Buddhist Yearly 1968»). Halle/Saale: Buddhist Centre, (1969), c. 263–275 [= Taube, 1968].

Mutter und Kind im Brauchtum der Tuwiner der Westmongolei. — Jahrbuch des Museums fiir Volkerkunde zu Leipzig. 1970, 27, c. 75–89.

Die Widerspiegelung religioser Vorstellungen im Alltagsbrauchtum der Tuwiner der Westmongolei. — Traditions religieuses et para-religieuses des peuples altaiques. Strasbourg, 1972, c. 119–138.

Batdzin-Her. Eine tuwinische Voiksuberlieferung aus der Westmongolei zur Entstehung zweier Musikinstrumente. — Wissenschafti. Zeitschrift der Martin-Luther-Universitat. Haile, 1973, 22 (Gesellschafts- und Sprachwissenschaftl. Reihe), c. 59–66.

Zum Problem der Ersatzworter im Tuwinischen des Cengel-sum. — Sprache, Geschichte und Kulttir der altaischen Voiker. B., 1974 (Schriften zur Geschichte und Kultur des Alten Orients. 5), c. 589–607.

Das Kastrierfest h i den Tuwinern des Cengel-sum. — Asien in Vergangenheit und Gegenwart. B., 1974 (Studien fiber Asien, Afrika und Lateinamerika. 16), c. 443–457.

Изучение фольклора у тувинцев МНР. — СЭ. 1975, № 5, с. 106–111.

Das leopardenscheckige Pferd. Marchen der Tuwiner. In der MVR gesammelt und nacherzahlt von E. Т. B., 1977 [= Taube, 1977].

Zur Jagd bei den Tuwinern des Cengel-sum in der Westmongolei. — Jahrbuch des Museums fiir Volkerkunde zu Leipzig. 1977, 31, c. 37–50.

Tuwinische Volksmarchen (ubersetzt una hg. von E. Т.). В., 1978 (Volksmarchen. Eine internationals Reihe) [= Taube, 1978].

War das Urbild des Gestiefelten Katers ein Fuchs? — Proceedings of the Cs6ma de Koros Memorial Symposium held at M3trafiired, Hungary. Budapest, 1978, c. 473–485.

Das Marchen von Bogen Sagln Tolaj und seine Beziehung zu einer Uberiieferung von der Herkunft der Cengel-Tuwiner. — Asienwissenschaftl. Beitrage. Johannes Schubert in memoriam. B., 1978, c. 139–168.

Uber das Sammeln von Volksdichtung unter den Tuwinern des Cengel-sum im Bajan- Olgij-Aimak der MVR. — Abhandlungen und Berichte des Staatl. Museums fur Volkerkunde Dresden. 1979, 37, c. 201–222.

Tuwinische Lieder. Volksdichtung aus der Westmongolei. Aufgezeichnet, iibertragen und hg. von E. T. Leipzig — Weimar, 1980 [= Taube, 1980].

Современное состояние традиционных форм быта и культуры цэнгэл ьских тувинцев. — Etnografia Polska. Wroclaw — Warszawa — Krakow— Gdansk, 1980, 24, c. 95—100.

Gemeinsamkeiten zentralasiatischer Nomadenlieder. — AOH. 1980, 34, c. 287–296.

Notizen zum Schamanismus bei den Tuwinern des Cengel-sum. — Jahrbuch des Museums fiir Volkerkunde zu Leipzig. 1981, 33, c. 43–69.

Anfange der Sesshaftwerdung bei den Tuwinern im Westen der MVR. — Die Nomaden in Geschichte und Gegenwart. B., 1981 (Veroffentlichungen des Museums fiir Volkerkunde Leipzig. 33), c. 97—108.

Die Tuwiner im Altai (MVR). — Kleine Beitrage des Museums fiir Volkerkunde Dresden. 1981, 4, c. 34–40.

Goldmadchen und Feueriunge. Zur Namensgebung bei den Tuwinern. — Kleine Beitrage des Museums fflr Volkerkunde Dresden. 1982, 5, c. 30–36.

Aspects and Results of Investigating Tuvinian Folklore. — The Arab World and Asia in Development and Change. B., 1983 (Studies of Asia, Africa and Latin America. 37), c. 267–277.

Einige Aspekte der Untersuchung tuwinischer Volksmarchen. — Beitrage zur Zentralasien- forscnung. Humboldt-Universitat Berlin. Berichte. 1983, 20/83, c. 90–99.

Relations between South Siberian and Central Asian Hero Tales and Shamanisdc Rituals. — Олон улсын монголч эрдэмтний IV их хурал (1982), III боть. Улаанбаа- тар, 1984, с. 165–171.

Zur Vergangenheit der Tuwiner des Cengel-sum nach ihrer miindlichen Uberlieferung. — KulturhTstorische Probieme Sud- und Zentralasiens, hrsg. von B.Brentjes und H.-J. Peuke. Halle, 1984, c. 143–156.

Die tuwinischen Personennamen unter historisch-ethnographischem Aspekt. — Beitrage zur Ononastik П. B., 1985 (Linguist. Studien, Reihe A, Arbeitsberichte. 129/11), c. 375–383.

Zur traditionellen Kleidung der Tuwiner des Cengel-sum. — Jahrbuch des Museums fur Volkerkunde zu Leipzig. Bd. 37, c. 99—127, табл. XV–XXVIII.

Von den Ratseln der Tuwiner im Altai. — Mitteilungen aus dem Museum fiir Volkerkunde.

Lpz., 1988, 52, c. 56–60.

Ergil-ool. Chan Togiisvek (Aufgezeichnet und aus dem Tuwinischen Qbersetzt von E. Taube). — Heldensagen aus alter Welt. B., 1988, c. 120–128, 224–257 (то же: Stuttgart, 1988) (= Heldensagen).

Zur Bedeutung von Sammlung und Publlkation tuwinischer Volksmarchen (Wolfgang- Steinitz-Gedachtnissymposium. B., 1984). (Im Druck).

Эпический фольклор тувинцев на Алтае в сравнительно-историческом аспекте. Материалы 29-й конференции ПИАК в Ташкенте. 1986 (в печати).

Der tol-Begriff und aie epische Dichtung der Tuwiner im Altai (Vortrage des 6. Epensymposiums des Sonderforschungsbereichs 12. Bonn, 1988, hrsg. von W. Heissig, Wiesbaden). (Im Druck).

Zur ursprfingiich magischen Funktion von Volksdichtung (Materialien der 31. PIAC.

Weimar, 1988). (Im Druck).

Der Igel in der Mythologie altaischer Vdlker Altaica Osloensia. Proceedings from the 32nd Meeting of the PIAC. Oslo, June 12–16, 1989. Ed. by Bemt Brendemoen. Oslo, 1991, c. 339–354;.

alajanij — alanij — a. Die Einleitungsformel eines altaituwinischen Erzahlers als etnnographische Quelle (Festschrift fur Andris Rdna-Tas. Budapest). (Im Druck). Sardaqban in den Uberlieferungen der Tuwiner im Altai (Materialien der 33. PIAC.

Budapest 1990). (Im Druck).

Die altaituwinische Version des Er-Tostiik-Stoffes im Verhaltnis zu den Versionen anderer Tiirkvolker (Materialien der 2. Deutschen Turkologenkonferenz. Rauischholzhausen. 1990). (Im Druck).

Следы сюжетов из «Джангара» среди тувинцев на Алтае. — Материалы международной научной конференции: «Джангар» и проблемы эпического творчества. Элиста (в печати).

Богатырские сказки

1. Хвала Алтаю

В стародавнее время,
Во времена, когда еще только возникал Алтай, —
Не то ли было это время,
Когда росла трава белая, как мягкая вата?
На северных склонах гор
Деревья росли, черные, как вода источников, —
Вот какие, говорят, были тогда времена!
На самые высокие вершины
Лег тогда первый лед.
В высоких скалах
Стали появляться ущелья.
Не в те ль времена было все это?
Могучий Алтай!
Когда одно за другим
Возникли дичь и птицы — эй!
И все живое — эй!
Возрадовались десять тысяч живых тварей
Своему Алтаю.
— Стал краше теперь золотой мир! —
Так радовались десять тысяч живых тварей.
Не в те ли времена было все это?
Пять видов животных стали домашним скотом [41].
И сами люди родились впервые.
Это было время,
Когда целиком раскрылся золотой мир.
А теперь перейдем-ка к тому, что касается человека.

2. Эргил-оол

Ааалаяний! Жил однажды маленький мальчик с серой лошадью-двухлеткой, с которой клочьями свисала прошлогодняя шерсть, маленький мальчик с кудлатыми волосами и зубками, как гниды.

Ааалаяний! День ото дня становился мальчик все больше похож на мужа: он рос, как трава, прибавлял в весе, как звери Алтая.

Ааалаяний! День ото дня он становился все более зрелым и разумным. Сделал себе лук из камыша, сделал себе стрелы из ковыля и пристрастился стрелять по ремням [42].

Ааалаяний! А потом он принялся стрелять вверх по взлетающим птицам и вниз по слетающим птицам.

Ааа! День ото дня мальчик все больше становился мужем, день ото дня мир становился все более прекрасным; ааа — каждый день он разбрызгивал жертвы своему великому Алтаю, привязывал жертвенные ленты к его деревьям и возносил ему молитвы. Как знать — вырос он из земли или упал с неба.

И еще была у него сине-серая лошадь-двухлетка, с которой клочьями свисала шерсть, оставшаяся с прошлого года.

Ааалаяний! На третий день прибывающего месяца он ушел молиться алтайскому небу, воскурив ему жертвы. А на четвертый день старого месяца он возвратился домой.

Ааалаяний! Сидел в один прекрасный день мальчик и размышлял: «Разве раньше не говорили: одна-единственная щепка еще не костер, один-единственный человек еще не аил». Поразмышлял так мальчик про себя, а потом поднялся на свой великий Алтай и решил отправиться куда-нибудь.

Ааа! В один прекрасный день взял он своего серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти и поехал без седла, устремив взгляд прямо на север; и, оказавшись довольно высоко, увидел он какое-то завихрение, столбом поднимавшееся к небу. Если подумать, что это пыль, то скорее это похоже на дым; а если подумать, что это дым, то скорее это все же похоже на пыль.

Увидев это завихрение, мальчик задумался: «Ну как же я выгляжу: конь, на котором я еду, без седла, в руке моей никакого оружия».

Ааалаяний! Поскакал мальчик дальше и приехал к жалкому джадыру из сена. Переночевал там и снова поскакал, не меняя направления. Так он и ехал, а когда поднялся на Серый Холм Договора, до которого добрался еще накануне, и оглянулся — столб дыма, тот, что он уже раньше видел, приблизился.

«Ааалаяний! Если мне туда не поехать, то кто-нибудь, кто видел меня, решит, конечно, что я испугался», — размышлял он. Но вознамерившись ехать туда, мальчик подумал: «Проклятие, когда ты таков, что сил еще не хватает, как же это тяжело!» Так сидел он, раздираемый противоречивыми мыслями, но, хоть и тяжело было, он все-таки решил наконец: «Нет, черт побери, пристало ли человеку бояться смерти? Чем бы все ни кончилось, поеду!» Сел он на своего сине-серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти и быстро поскакал к тому месту, где вздымался столб не то дыма, не то пыли. Когда мальчик скакал туда, его сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти вдруг остановился — а как ему было не остановиться?

Мальчик удивился, спешился, только взглянул на сине-серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти, как сине-серый двухлеток заговорил.

Ааа! Губы двухлетка, похожие на крышки казана, вытянулись, и он начал говорить:

— Ааа! Ты, мальчик с зубами, как гниды, и кудлатой головой,

о чем ты думаешь, куда направляется? — так спросила его лошадь.

— Ааа! Я еду туда, хочется мне посмотреть на это завихрение, похожее на пыль, если подумаешь, что это дым, и похоже на дым, если подумаешь, что это пыль.

— Ах, как ты можешь отправиться туда, ты, малыш из малышей, ты, мальчишечка, мясо которого еще не стало мясом, кровь которого еще не стала кровью, — так сказал сине-серый двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти.

Ааалаяний! Когда сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти сказал так, мальчик задумался и не знал уже, что ему делать.

— Ах, мой мальчик, — сказал сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти, — где же твое седло и сбруя, без них ты не сможешь скакать на мне. Где же твое оружие, без него ты не сможешь ведь схватить врага! Каково имя твоего отца, каково имя твоей матери? И какова кличка лошади, на которой ты едешь? И как зовут тебя самого? Какова цель, к которой ты стремишься? Где дорога, по которой ты отправишься? Если тебя спросят об этом, что же ты тогда ответишь?

Так сказал его конь, сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти.

«Ааалаяний! Тут и правда есть о чем подумать», — сообразил мальчик. Стал он размышлять, получил благословение от всех четырех копыт своего сине-серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти, расстелил полу своего халата и стал ему кланяться этот мальчик. Ааа — тут взглянул его сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти вверх и чихнул; потом взглянул вниз и чихнул; и из одной его ноздри выпало полное снаряжение коня — седло и сбруя, а из другой ноздри выпали стрелы и лук — полное снаряжение, необходимое для того, чтобы отправиться на место боя, сбросил мальчику его сине-серый двухлеток.

Ааалаяний! Мальчик вскочил, надел на своего сине-серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти седло, натянул туго двадцать пять подпруг, надел ему на голову недоуздок и узду — и все как раз подошло сине-серому двухлетку.

Ааа! Лук в черных пятнах, колчан со стрелами прикрепил он себе на бедро, и вооружение так подошло мальчику — ай-яй-яй-яй!

Ааалаяний! На голове мальчика еще был тот пушок, с которым родила его мать. Его кудлатая голова была все еще такой же, как и всегда. Ааа — сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти стал покусывать там и сям и съел весь пух с головы мальчика. А теперь сине-серому двухлетку с клочьями прошлогодней шерсти настала пора нарекать имена, и он обратился к своему мальчику:

— Теперь пришло нам время дать друг другу имена. И ты дай мне имя Сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти, одаренный при рождении двадцатью пятью умениями предсказывать будущее. А себя ты можешь назвать Эргил-оол, родившийся с зажатыми в кулаке кончиками сердец двадцати пяти настоящих мужчин из двадцати пяти разных краев, родившийся с зажатыми в кулаке кончиками сердец десяти настоящих мужчин из десяти разных краев, тот, отец которого — Небо, а мать — Земля. — Вот какое имя дал ему его Сине-серый двухлеток.

Ааалаяний! И сказал тогда мальчик:

— Получилось, кажется, очень метко! — и вскочил на своего сине-серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти, одаренного при рождении двадцатью пятью умениями предсказывать будущее, опоясался, надел лук и стрелы, и с этого дня родился он как славный герой.

Ааалаяний! Теперь пожелал он узнать, что же все-таки случилось, и отправился туда, где вздымалось что-то похожее на пыль, если подумать, не дым ли это, и похожее на дым, если подумать, не пыль ли это.

Ааа! Взобрался мальчик на холм, спешился, повел свою лошадь и, еще раз оглядев все вокруг, осторожно нагнулся над вдруг оказавшимся перед ним отвесным обрывом: он убедился в том, что это поднимался дым. И, приглядевшись повнимательней, он увидел, что приближается большой пожар.

Ааа! Увидел он пожар, и огонь стал пробиваться к нему, а перед языками пламени мчался большой змей в черных пятнах, кончик его хвоста уже кое-где обгорел. И подумал мальчик: ах вот ведь тоже бедняга этот змей, как ему приходится удирать! Спасу- ка я ему жизнь! И он вытянул из лука в черных пятнах украшенное черными пятнами волшебное средство, вызывающее дождь, обратился с заклинаниями к небу Алтая, вызвал снежную бурю, загасил пожар и засыпал змея черной легкой землей, наш мальчик.

«Ааа! Хоть это и был всего-навсего пожар, но ведь все-таки победил я врага, уничтожил зловредное существо», — думал мальчик, и постепенно мысли его успокоились. Он сел на серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти и опять поехал к своему джадыру из сена.

Ааалаяний! Проведя в нем вторую ночь, он утром опять вышел к покрытым снегом вершинам своего Алтая, воскурил Алтаю жертву и принес ему свои молитвы.

Ааа! Когда он снова огляделся, то увидел опять дым неподалеку от вчерашнего места и понял, что опять приближается пожар.

И снова поехал мальчик навстречу пожару. И, вглядевшись, увидел, что опять спасается от огня его вчерашний змей и кончик его хвоста уже кое-где обуглен.

«Ах, хоть это и червь земли, он ведь бежит, спасая свою жизнь, бедняга», — подумал мальчик, поднял змея тамарисковой рукоятью своей плетки и закинул его за семьдест горных гряд.

Ааа! Он опять отправился к своему джадыру из сена. И, скача на коне, Эргил-оол заметил, что тот самый змей в черных пятнах дожидается на дороге его возвращения. Подумал он: «Ну и ну, разве не забросил я его за семьдесят горных гряд? Что ему здесь надо?» — и сказал:

— Эй, я тебя убью, вот увидишь! — и схватил плетку с тамарисковой рукоятью, трижды обмотав вокруг запястья ее петлю, и уже хотел было ударить змея, но тот вдруг заговорил:

— Ааа! Мой Эргил-оол, не убивай меня! Я дожидаюсь тебя на твоем пути, потому что я из тех, кому ты помог. Я не собираюсь вредить тебе, — сказал змей.

— Ааа! Я очень спешу! Ну говори же скорей, что тебе надо сказать, выскажи то, что тебе надо высказать! — сказал он.

И когда Эргил-оол сказал это, змей ответил:

— Эй, Эргил-оол, мне хотелось бы, чтобы мы с тобой обменялись золотой клятвой и стали друзьями. Я — герой, отправившийся на войну с морем Узут. Там был один герой, которого звали Хаан на черном коне с белой звездой на лбу. Он был такой, что не хотел оставить ничего на всем большом Алтае. Ааа, сражаясь все время с этим ханом, я остался на свете совсем один и, когда не было уже никакой надежды, решил бежать, и тогда он послал за мной пламя и стал меня преследовать. Ты, Эргил-оол, спас мне жизнь. Как же мне расстаться с тобой? Пойдем вместе в мою юрту, в мою страну!

«Вот проклятие, как бы мне отделаться наконец от этого змея!» И наш Эргил-оол поднял его на рукоять своей плетки и снова закинул за семьдесят горных гряд.

Поехал он дальше, но тут остановился его Сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти, во времена прежнего хана назвавший себя сам Эрдинэ Гёк — Драгоценный Сине-серый. Наш Эргил-оол спешился, простер полу своего халата, снова получил благословение от всех четырех копыт коня и сказал:

— Мой Сине-серый с клочьями прошлогодней шерсти, что тебе известно? Видно ли тебе, что я умру, или видно, что вырасту?

Задавая коню эти вопросы, наш Эргил-оол держал простертой полу своего халата и молился стоя.

— Ах, этот твой змей не возвратится змеем, — сказал конь. — Ааа! Придет черноволосый юноша с широкой черной бородой и с лицом красным, как малина, и станет говорить с тобой. Будешь ли ты, дружелюбно выслушав его речь, отвечать ему по-хорошему? — вот что сказал конь.

Ааалаяний! Сел наш Эргил-оол снова на своего коня по кличке Эрдинэ Гёк и поехал. Навстречу ему показался всадник, который, увидев Эргил-оола, спрыгнул со своей лошади и, ведя ее под уздцы, подошел к нему. Поравнявшись с Эргил-оолом, он остановился.

Ааа! Наш Эргил-оол спросил сердито:

— Как тебя зовут? Где твоя земля? Мой путь не терпит задержки, до моей земли еще далеко. Если хочешь сказать что-нибудь, говори скорей!

— Я пустился в путь и жду Эргил-оола, чтобы встретиться с ним и сделать его своим старшим братом. Я тот, кто пришел, желая увидеть твое юное лицо, — сказал он. — Ааа, я господин всего живущего в море. Ну а где ваша земля, какова кличка вашего скакуна? Каково ваше собственное имя? Меня зовут Один из девяти героев-ленников Гесер Богды, — сказал он.

— Что касается моего скакуна, то его зовут Сине-серый двухлеток с клочьями прошлогодней шерсти, одаренный при рождении двадцатью пятью умениями предсказывать будущее. Что же до моего собственного имени, то зовут меня Эргил-оол, мать которого — Земля, отец которого — Небо, — сказал Эргил-оол.

— Ааа! Теперь я отправлюсь с вами, пойдем в мою юрту! — настойчиво просил тот.

И когда тот стал уж очень наседать, Эргил-оол сказал:

— Я приеду завтра! — И, узнав у него название местности, он сделал зарубку на солнце, забил колышек на луне, точно назначив день и месяц, и дал обещание тому человеку.

Оба они стали добрыми друзьями, наши герои, призвав на свои головы защиту Балджыр Бургана, на свои косы — защиту Гесер Богды, а на свои темечки — защиту Очир Бургана и дав друг другу золотую клятву.

Ааалаяний! Теперь наш Эргил-оол опять поехал к своему джадыру из сена, а наш юноша с обрамляющей его лицо черной бородой и лицом красным, как малина, повернул прямо на север и ускакал. Встав утром, наш Эргил-оол тотчас собрался и поехал прямо на север, вслед за своим добрым знакомцем.

И, скача по дороге, он вспомнил слова, сказанные ему накануне его добрым другом.

— Когда ты взберешься на большую и высокую гору Сюмбер, то увидишь тогда перед собой большое море, — сказал он. — Если ты, высоко подняв полы своего халата и закрыв глаза, прыгнешь на середину этого моря, то там окажется дом, сложенный из трех домов, вставленных друг в друга, к нему привязаны собаки Озер и Гозар. Как будто не видали они никогда человека, набросятся на тебя собаки Озер и Гозар. А ты, подумав о том, что эти собаки еще никогда не видали человека, — хлоп! — и опустишь полы своего халата, и обе собаки остановятся. Когда ты пройдешь в третью дверь, увидишь, что там на черном троне лежит и спит змей, черный, как коршун. Если ты скажешь: «Добрый друг, все ли у тебя мирно и благополучно?»— я, конечно, проснусь. Над этим змеем на троне в черных пятнах будет спать, свернувшись кольцами, змей в черных пятнах. Если ты поздороваешься с ним так: «Отец, все ли у вас мирно и благополучно?»— то поднимется и подойдет к тебе старик. А над ним на троне в бледных пятнах будет спать змея в светлых пятнах. Если ты обратишься к ней с приветствием: «Ну, матушка, все ли у вас мирно и благополучно?» — то встанет старая женщина и пойдет тебе навстречу.

Ааа! Все это он ему сказал. Ааалаяний — когда наш Эргил-оол поднялся теперь на ту высокую гору, он увидел, что там действительно раскинулось большое море. Ааа — прыгнул он в него с закрытыми глазами. Все, что тот сказал ему заранее, оказалось истинной правдой: две собаки, Озер и Гозар, появились и напали с двух сторон. Он подумал: эти собаки никогда еще не видели человека, и — хлоп! — опустил полы своего халата. И тогда обе наши собаки остановились. Когда он прошел и в третью дверь и, войдя, посмотрел — на нижнем троне в черных пятнах лежал, свернувшись в девять колец, большой черный змей. Он обратился к нему с приветствием:

— Добрый друг, все ли у тебя мирно и благополучно?

Тот ответил:

— Да, мирно и благополучно, добрый друг. А сам ты здоров ли и благополучен? — И подошел к нему его знакомец и пожал ему руку-

Ааа! Змея в черных пятнах на троне в черных пятнах он спросил:

— Эй, отец, живется ли вам мирно и благополучно?

И тот отвечал:

— О да, благополучно и мирно, сын мой. А сам ты благополучен ли и здоров? — И седоватый старик поднялся и пошел ему навстречу.

Теперь он спросил его мать о ее самочувствии. На троне с бледными пятнами лежала змея в бледных пятнах, и оттуда поднялась старуха с совсем белой головой:

— Ааа! Сын мой, здоров ли ты, благополучен ли? — спросила она.

Ааалаяний! Так приветствовал он своего отца, свою мать и доброго друга. Разожгли огонь без дыма, сварили чай без пара [43] и накормили Эргил-оола. Он насытил свой проголодавшийся желудок, отоспался за все недоспанное и был счастлив.

Ааа! Пришло время Эргил-оолу уезжать. Но до отъезда он сказал своему верному другу добрые слова:

— Ну вот и наступило время моего отъезда. Моя страна далеко, люди мои воинственны, я поеду, — сказал он.

Ааа! Тот ответил:

— Правильно, добрый друг.

И потом спросил родителей:

— Что же нам дать нашему другу?

— Возьмет ли он нужные ему вещи или возьмет скот и будет его содержать? — спросили они.

Ааа! Эргил-оол отвечал:

— На что мне скот, который надо содержать, и разве я не найду. нужных мне вещей? А вот если вы дадите мне тот золотой ларец, что стоит на ваших сундуках, его-то бы я взял. Это как раз то, что подойдет, ведь он займет немного места и на скаку его можно держать перед собой за пазухой.

— Ах, сын мой, ну подумай сам, как же мы можем его отдать тебе, как можем подарить именно этот ларец? — сказали они.

— Ну, раз так, то я вообще ничего не возьму! — сказал наш Эргил-оол, и рассердившись, он уже хотел было уйти, но тут они сказали:

— Ах, мой мальчик, оставайся. Мы дадим тебе ларец, а там уж будет видно.

И они взяли и подарили ему свой золотой ларец. Старик и старуха, плача одним глазом и смеясь другим, протянули ему ларец.

Ааа! Его добрый друг сказал:

— Ну вот, Эргил-оол, когда ты уже будешь в свой стране, подложи свое седло под подушку, возьми вместо одеяла войлочный чепрак и положи этот ларец, не заглядывая в него, рядом со своей подушкой. Потом ложись и приоткрой ларец, не заглядывая в него, ни в коем случае, открывая, не заглядывай в него!

Взяв ларец, Эргил-оол отправился в путь. Взобравшись на свою большую гору Сюмбер, он сел на Сине-серого двухлетка с клочьями прошлогодней шерсти и поскакал туда, где раньше жил. Сделав из своего седла подушку, а из войлочного чепрака — одеяло, он открыл крышку золотого ларца и лег спать. Ну и долго же спал он!

Вдруг в его сон ворвался какой-то шум, и он услыхал какие-то звонкие голоса. Удивился он: «Ну и ну, вот чудеса! Что бы это могло быть?» Открыл глаза наш Эргил-оол и поразился, увидав себя на кровати с восемью ножками; а когда встал, то увидел, что у казана на очаге хозяйничает фея, такая прекрасная, и от нее исходит такой яркий свет, что можно вдеть нитку в иголку, что можно при таком свете охранять лошадей.

Ну можно ли было нашему Эргил-оолу оставаться лежать, спрятавшись в своем укрытии! А когда он встал, чтобы одеться, раздался крик:

— Встает наш хан, добро пожаловать к нам!

Кто-то побежал и принес ему сапоги, другой бегом принес ему шубу. Они одели его, подняли, дали ему облегчиться и посадили его на ханский трон.

А выйдя из юрты, он увидел множество людей и юрты аила, стоящие одна рядом с другой. Земля и его величественный Алтай были полны людей и скота, а он был человеком, которому отныне на земле принадлежала власть надо всем и надо всяким.

3. Эрген-оол

Когда возникли земля и вселенная во всей своей красе.
Когда раскачивались молодые деревья
высотой в тридцать саженей
И трава осока высотой в три сажени,

жил тогда простой паренек по имени Эрген-оол. Однажды он поднялся на свою гору Сюмбер, чтобы поохотиться и добыть себе дичи. Настрелял он там самых красных соболей и самых синих бобров.

Ввечеру он вернулся в свою золотую, как дворец, белую юрту, сварил себе цветного красного чая своего бургана и выпил его. И заснул он крепким сном, а утром опять проверил свой скот и отправился на гору Сюмбер поохотиться. Оглянулся он и увидел, что от середины желтой степи Сарамбай движется большой красный огонь.

«Будь проклят тот, кто отнимает место у собственного отца! Что там за пожар?»— удивился он. Стал он заклинать погоду, вызвал большой дождь и загасил огонь.

Загасив огонь, он повернул к дому, и вдруг на дороге встретился ему короткий и толстый черный змей.

— Давай подружимся, добрый друг мой! — попросил он.

— Ах ты проклятый, отнявший место у собственного отца! Я рожден человеком и никогда еще не водил дружбы с гадами! Я рассеку тебя на куски, несчастный! — закричал он, занеся свою желтую плетку. Но не успел он опустить ее, как змей исчез.

Поехал он дальше и опять увидел короткого, толстого змея.

— Будем друзьями! — сказал тот. Но Эрген-оол опять повторил свое, и, как только он поднял плетку, змей снова исчез.

Поскакал он дальше, и вдруг его конь остановился. Соскочил Эрген-оол, простер по земле полу своего халата и испросил у него благословения. И молвил его конь:

— Стань другом короткого, толстого змея. — И опять, не успели они тронуться, появился короткий, толстый змей и заговорил:

— Добрый друг, давай подружимся!

— Сказать по правде, я до сих пор еще никогда не водил дружбы с червяком, да уж ладно, коли так!

И тут змей превратился в смуглого юношу с розовым лицом на синем коне. Стали они разговаривать, смеяться, а когда приехали к юрте, был устроен большой праздник. Сварили мясо семидесяти баранов, принесли семьдесят дажыыров, наполненных арагы, и стали пировать. А когда они пришли в себя, оказалось, что прошел целый месяц.

— Ну, добрый мой друг, настало время мне уезжать. До моей страны очень далеко. И вот что скажу я тебе на прощание. Приезжай в гости к нам в юрту. Если ты поедешь прямо на юг, то увидишь там большую черную гору. Когда ты поднимешься на ее вершину и поглядишь оттуда, то увидишь посреди озера стеклянный девятислойный дом. Это и есть мой родной дом. Когда ты доберешься к нему, то увидишь перед дверью двух львов. Входи без опаски! Как войдешь, увидишь двух орлов. И их не бойся! Когда одна твоя нога будет в юрте, а другая еще, снаружи, крикни: «Живете ли вы в мире и благополучии хан-отец? Живете ли вы в мире и благополучии ханша-мать? Друг мой! Явись в своем добром обличье!» А когда станешь отправляться домой, скажи: «Я возьму золотой ларец, обернутый в девять слоев хадака, что лежит у вас в сундуке». Если они не дадут его тебе, приведи меня за руку и скажи: «Я возьму моего доброго товарища!» — И, рассказав все это Эрген-оол у, он ускакал прочь.

Прошло несколько дней, и Эрген-оол решил поехать к своему товарищу. Скакал он, скакал. На вершине высокой горы огляделся и увидел на острове, посреди большого озера, большой, девятислойный дом.

Да, стал он дуть на своего коня Хан Шилги и превратил его в кремешок, сунул его в свое огниво и подумал: «Пойду-ка я к юрте моего доброго друга!»

Зажмурил он глаза и прыгнул с вершины высокой черной горы. Он услышал какой-то звук — плих-плюх — и почувствовал, что нога его уперлась во что-то. Открыв глаза, он увидел, что упал прямо перед стеклянным девятислойным домом. Не успел он коснуться земли, как на него напали два льва. Он стал отбиваться от них и кое-как проник в дверь. Тут напали на него два орла, и опять он едва от них отбился. Потом вступил он одной ногой в дом, а другую оставил снаружи и крикнул:

— Досточтимый хан-отец, живете ли вы в мире и благополучии? Досточтимая ханша-мать, живете ли вы в мире и благополучии? Мой добрый друг, явись в своем добром обличье!

Видит: лежат на трех постелях отец-змей в черных пятнах, мать-змея в светлых пятнах и тот его добрый друг — змей в желтых пятнах. И добрый его друг обернулся смуглым юношей с розовым лицом и подошел к нему.

Поднялись и подошли к нему отец и мать его друга. Сварили мясо девяноста баранов, принесли со всех сторон девяносто дажыыров арагы, устроили веселый праздник. А когда очнулись, оказалось, что прошел целый месяц. И тогда он сказал:

— Ну, досточтимые хан-отец и ханша-мать, и ты, друг-хан, теперь мне пора ехать!

— Что же ты возьмешь, мальчик? — спросили они.

— Если дадите, я взял бы золотой ларец, завернутый в девять слоев хадака, что лежит в сундуке.

— Да этого мы не можем отдать, мальчик! Возьми что-нибудь другое из скота или вещей!

— Ну ничего, если вы не можете это дать, я возьму с собой моего доброго товарища, — сказал Эрген-оол. Но когда он взял его за руку, те закричали:

— Ладно, бери себе ларец — вынули его и вручили ему. Он положил ларец за пазуху.

Но, выйдя, он не знал, как попасть теперь на вершину той горы. Подошел к нему человек и спросил:

— Ну что ты здесь стоишь, мой мальчик?

— Ах, я не знаю, как подняться на ту гору!

— Ну, коли так, закрой глаза и сядь мне на ладонь!

И когда он закрыл глаза и сел к нему на ладонь, дунул этот человек изо всех сил. И Эрген-оол взлетел и упал прямо на вершину той горы.

Своего коня Хан Шилги, обращенного им в кремешок, он снова вытащил из огнива, сел на него и поехал к своей юрте. Здесь он открыл свой ларец и заглянул в него, там лежали вырезанные из ушей метки [44] пяти видов скота, ножницы и игла.

— Ах, проклятие! Быть мне таким добрым другом и дать мне эдакую дребедень! Ну и дрянь же это!

С треском швырнул Эрген-оол ларец о край своей постели, да и заснул.

Назавтра, на заре, когда пришло время вставать и он отогнал свой долгий сон и проснулся, везде — ив юрте, и вокруг нее — кишело множество скота, а внутренность его юрты светилась.

«Что такое?»— Он осторожно огляделся и увидел, что девушка сияющей красоты уже сварила и остудила цветной красный чай его бургана.

И подумал тут Эрген-оол: «Что же мне теперь делать?» Ему было так стыдно, что он решил не вставать. Но наконец он не выдержал, сделал вид, что только-только проснулся, и вскочил. И тут же двое мужчин подали ему сапоги, украшенные узорами, двое мужчин набросили на плечи теплую шубу. Когда он вышел по малой нужде, кто-то крикнул:

— Ах, юноша, отдай половину твоего народа!

Как только он вернулся в юрту, ему принесли львиный трон о восьми ножках.

— Ах, отдай какую-нибудь часть этого народа! — молвила девушка, остудившая чай, и тут же большая часть его людей начала уходить.

Эрген-оол выпил чаю и пошел охотиться на свою гору Сюмбер. А в том краю жил хан по прозванию Харагаты Хаан с черными мыслями.

Этот хан отправился на охоту с тысячью воинами. Они подстрелили трех перепелов, но не нашли, на чем бы их зажарить.

Оглянулся хан и увидел посреди большой долины, рядом с высокой белой горой, черную реку — черную реку, окаймленную деревьями.

Послал он двух своих людей, дав им тех трех перепелов, и сказал:

— Отнесите их в большой лес у той белой горы, зажарьте и принесите обратно!

И они, привязав трех перепелов к своим седельным ремешкам, ускакали галопом. Но, прискакав туда, увидели: то, что они считали белой снежной горой, на самом деле белая юрта-дворец, а то, что они принимали за черный лес, пятнистый черный скот.

Подойдя к белой юрте-дворцу, они крикнули:

— Эй, попридержите-ка своих собак!

Тут кто-то выглянул в щель палатки, и два всадника, ослепленные сияющей красотой женщины, сползли с лошадей с правой стороны, а не с той, с какой положено. Потом они зашли в юрту и сказали:

— Харагаты Хаан с черными мыслями приказал нам то-то и то-то и велел: «Зажарьте трех перепелов и принесите их обратно». Можно зажарить их в вашей юрте?

— О, конечно, конечно, зажарьте их там у очага, — отвечала женщина.

Жаря перепелов, они не могли отвести глаз от этой красавицы и забыли про перепелов. А когда пришли в себя, был уже вечер. Взглянули — а от их перепелов остались лишь три круглых обуглившихся комочка. Оба заплакали. А жена Эрген-оола спросила их:

— Что вы плачете?

— Ах, теперь Харагаты Хаан с черными мыслями убьет нас!

— Ну полно, нечего плакать!

Отрезала она три куска от хвоста овцы, побрызгала на них молоком из своей груди, подула и дала им:

— Вот, возьмите, дайте ему и скажите: «Мы зажарили трех перепелов и принесли тебе».

Хан ел их и никак не мог съесть, и он и все его люди ели их целый месяц, да так и не доели. И подумал тут хан: «Так вот оно что! Убить, бы еще этих птиц, которых называют перепелами, и поесть бы их, вот это лакомство!»

И отправился опять на охоту. Он охотился с сотней воинов, и они убили трех перепелов. Но, съев их, он не насытился. И сказал хан:

— Приведите ко мне тех двух людей! Убейте их!

И когда хотели уже их убить, они сказали:

— Лошади, которую продают, раскрывают пасть — таков ведь обычай? А человеку, которого хотят убить, дают слово — ведь таков обычай, хан?

И спросил тогда хан:

— Ну, где это вы недавно зажарили трех перепелов?

— О, то, что вы считали белой горой, оказалось не чем иным, как белой юртой-дворцом, а то, что вы считали черным лесом, это был черный пятнистый скот. Мы пошли в юрту, чтоб зажарить перепелов. Но там мы не могли отвести глаз от сияющей красоты хозяйки юрты. И наши перепела сгорели, а хозяйка юрты отрезала три кусочка от хвоста овцы, побрызгала на них молоком из своей груди, подула и дала их нам, — рассказали они ему.

И тогда хан послал туда двух других своих людей. И они пошли туда, крикнули:

— Попридержите своих собак.

И вышла та женщина. Так сияла она красотой, что они зажмурили глаза и сползли с лошадей не с той стороны, с какой положено. Выпили они чаю, поскакали назад к хану и доложили ему:

— Да, все это правда.

Отослав тысячу своих воинов, хан один отправился к этой юрте. Подойдя к ней, он крикнул:

— Эй, попридержите своих собак!

А когда выглянула жена Эрген-оола, хан соскользнул на правый бок коня и еле удержался в седле, вцепившись в его гриву.

И хотел хан провести там ночь. Только женщина легла на кровать, как сказала:

— Ах, в старости человек становится забывчив! Я забыла прикрыть жар пеплом.

Тут воскликнул хан:

— Ну, чего уж там, я прикрою, — вскочил, и она заставила его до утра сражаться с пеплом. Ведь жена Эрген-оола была человеком, знавшим двадцать одно волшебство.

Назавтра хан опять остался ночевать. И, ложась на кровать, она воскликнула:

— Ах, моя забывчивость! Я не прикрыла войлоком дымовое отверстие!

— Я выйду, — сказал хан, — натяну войлок и вернусь.

Он пошел и, как только схватился за веревку на войлоке, так и приклеился к ней.

И, несмотря на все это, он остался еще на одну ночь.

— Ах, я не заперла дверь, придется нам спать с отпертой дверью, — сказала она, ложась в постель.

Хан сказал:

— Я пойду запру дверь и вернусь.

Пошел хан, но, прикоснувшись к двери, он приклеился к ней. Ну вот, на этот раз он переночевал, до рассвета колотясь о дверь.

Проведя так три дня, он собрался домой:

— Ладно, когда вернется ваш муж, скажите ему, пусть приедет к нашей юрте!

Через несколько дней возвратился с охоты Эрген-оол. Лег он вечером в постель, а жена и говорит ему:

— А теперь я хотела бы что-то рассказать, можно?

А он как закричит:

— Проклятие! Не хватало еще, чтобы женщина изрекала мне свои мудрости, — и толкнул ее хорошенько. Да так толкнул, что она упала с кровати. Но она опять легла на кровать и опять попросила разрешения что-то рассказать, и вновь он толкнул ее. Когда же она в третий раз попросила позволения что-то рассказать, разрешил он ей молвить слово.

Рассказала она ему все, что было в его отсутствие, и добавила:

— Это был Харагаты Хаан с черными мыслями. Он побился об заклад, что возьмет меня. Но это ему никак не удалось, и он хотел пригнать меня к себе красным огнем. Вы погасили этот огонь, и я стала вашей женой. Харагаты Хаан, полный черных мыслей, превращает место, которое он предлагает тебе, в ад, а еду, которой он угощает тебя, — в отраву.

На следующий же день Эрген-оол пустился в путь. Приблизившись к юрте того хана, привязал он своего коня Хан Шилги, а когда оглянулся, то увидел, что тот холкой достает до небесных облаков, а четырьмя ногами перекатывает валуны нижнего мира — так он стоял. Снял Эрген-оол с себя все мужское снаряжение, отнес его на солнечную сторону и прислонил к юрте; тут послышалось: крак- тарс — и юрта вся перекосилась. Затем он вошел, и ему сказали: «Сядь на львиный трон о восьми ножках!» Но он не стал садиться на него, прошел и сел рядом с ханом. Когда тот налил ему арагы, он сказал хану:

— Попробуйте сами!

Хан обмакнул в арагы свой палец и обжег его. И сказал тогда Эрген-оол:

— Место, которое вы предлагаете, — ад, а еда, которой вы угощаете, — отрава. Что вы за хан?

Разозлился хан:

— Относишься к тебе как к человеку, кормишь-поишь тебя, а ты не пьешь.

Тут выплеснул Эрген-оол арагы, и он спалил все на площади в семьдесят саженей.

И сказал тогда хан Эрген-оолу:

— Хорошо, побьемся трижды об заклад: на жену и скот другого!

Сначала Эрген-оол должен был спрятаться. Он пустил вскачь своего коня, приехал домой и, едва спрыгнув с коня, стал рыть под своей кроватью яму. А жена его и спрашивает:

— Что вы там делаете?

— О, я заключил пари с Харагаты Хааном с черными мыслями и теперь прячусь.

— Ну и глупец же вы, рыть под кроватью! — воскликнула она. — Садитесь! Уж я найду выход, когда приедет хан.

Когда она услыхала топот копыт ханского коня, она подула на Эрген-оола и превратила его в железный утюжок на длинной рукоятке и поставила его на огонь.

Хан искал-искал, ничего не нашел.

— Ладно уж, Эрген-оол, выходи, — крикнул он.

— Ну и слеп же этот хан, ну и дурак! — появился Эрген-оол.

— Да, это пари ты выиграл, — сказал хан.

Настала очередь хана прятаться.

— Он превратится в шерстинку дорогой скотины и повиснет под войлоком крыши своей юрты слева, — сказала Эрген-оолу жена.

Он пошел туда, поискал немного для виду в юрте, а потом вытянул из войлока крыши на левой стороне юрты один овечий волосок.

— Да, и это пари ты тоже выиграл, — сказал хан.

Теперь опять была очередь Эрген-оола прятаться, и его жена сказала ему:

— Сиди, пусть он приезжает!

Хан приехал, спешился. Тогда жена подула на Эрген-оола и превратила его в щипцы для очага. Не найдя его, хан закричал:

— Ладно, и это пари твое!

А Эрген-оол. сказал:

— Совсем ослеп этот хан! Ищет и даже не видит человека, сидящего здесь! — встал и подошел к нему.

— А теперь хан спрячется, превратившись в средний из трех стеблей камыша, посреди черного острова, севернее его юрты. И если сможешь, быстро сломи его! — сказала Эрген-оолу его жена.

Подойдя к трем стеблям камыша на острове, он воскликнул:

— Боже мой, какой красивый камыш! Возьму-ка я его на ручку к моему кнуту! — Но только он хотел сломить его, как перед ним возник хан и крикнул:

— Ради бога, ты сломаешь мне спину! Два пари уже твои!

Пришел Эрген-оол домой, и жена опять заставила его ждать прихода хана. А как только тот явился, она подула на мужа — и он превратился в ножницы для материи. И хан опять не мог найти его и сдался:

— Ладно, все три пари твои.

— Что ж это за хан — ничего он и угадать не может! — крикнул Эрген-оол и встал рядом с ним во весь рост.

— На этот раз хан пойдет и оборотится в пеструю желтую плетку у привязи его коня, — сказала жена.

Отправился туда Эрген-оол, поискал там-сям и сказал:

— Боже мой, какая красивая плетка! — И только он хотел схватить ее, как хан закричал:

— Ладно, ты выиграл все три пари. А раз ты такой молодой и умелый, пойди убей Эрлик Хаана и возвращайся! Сумеешь, так все — твое! — сказал хан.

— Когда-нибудь и молодой человек достигнет середины жизни, и подковы коня износятся на далеком пути! — изрекла жена. — Поезжай не раньше чем через два дня, — сказала она, — возьми с собой восемь мешков песка, семь бечевок из сухожилий, семь палок- кожемялок [45], один овечий хвост и отправляйся! — сказала она. —

Если ты отправишься прямо на юг, то увидишь, что по выжженному летнему пастбищу аила бегает черный песик. Подзови его, накорми овечьим хвостом, а потом скажи: «А теперь, братец, пойди в землю Эрлика и подожди там своего старшего брата!»— и, удавив его насмерть, отрежь ему хвост и засунь ему в пасть. Потом ты увидишь большую снежную гору, высыпь свой песок, и ты перейдешь через нее. Потом придут семеро мужчин, страдающих от чесотки, и спросят: «Почесаться нам о тебя или о твоего коня?» Дай им тогда семь палок-кожемялок. Потом придут семь женщин и спросят: «Вытянуть сухожилия у твоего коня или у тебя само- го?» Дай им семь бечевок из сухожилий, — так поучала его жена.

Провел он дома еще две ночи, затем взял с собой все это и отправился в путь. И по дороге с ним случилось все то, что предсказала ему жена. И он сделал все так, как она ему посоветовала.

Наконец он увидел по обе стороны большой крутой скалы двух людей — мужчину и женщину.

— Где ты? Где я? — кричали они все время друг другу.

— Что вы за люди? — спросил их Эрген-оол.

И они ответили:

— Ах, когда мы жили в стране людей, мы были мужем и женою, а спали, отвернувшись друг от друга, и, когда мы попали на тот свет, Эрлик Хаан наказал нас вот таким образом!

Пошел он дальше и увидел по обе стороны озера двух людей, мужчину и женщину, кричащих: «Где ты? Где я?»

Он спросил:

— Что вы за люди?

И они ответили:

— Ах, когда мы жили на земле людей, мы всегда плевали друг на друга. А теперь, когда мы попали в мир иной, вся наша слюна превратилась в озеро — так мы наказаны.

Пошел он еще дальше и увидел кипящий бронзовый котел с водой. Он спросил:

— Чей же это котел?

И услыхал ответ:

— Это котел человека, который был крайне скупым.

А котел кипел, и в нем была одна-единственная мозговая кость без мяса.

— Чей же это котел?

И ему ответили:

— Ах, когда его хозяин жил на белом свете, у него было всего в избытке. Это котел человека, у которого никогда не было еды для сестер и братьев.

Пошел он дальше и видит: какой-то человек ест листья чая величиной с монгольскую корову.

— Что ты за человек? — спросил он.

И тот ответил:

— Ах, когда я жил на белом свете, я выбрасывал чай, не выварив его хорошенько!

Двинулся он дальше, а к нему подошел юноша и сказал:

— Ну как, вы благополучно прибыли, старший брат?

— Да, хорошо, благополучно, — ответил Эрген-оол.

Это был, оказывается, его черный песик. Юноша привел его в свою юрту и спросил:

— Ну, скажи, братец, знаешь ли тайну Эрлик Хаана? А я знаю. Когда он говорит: «Я сплю, я сплю», значит, он не спит. А когда он говорит: «Я не сплю, я не сплю»— вот он как раз и заснет. Он заснет к утру.

Ну, пошел Эрген-оол в юрту Эрлик Хаана, а там сидели девять женщин. И спросил он Эрлик Хаана:

— Что за женщина сидит на самом почетном месте?

— Эта женщина, когда она жила на белом свете, родила девять сыновей, — ответил Эрлик Хаан. — Следующая за ней женщина родила восемь, следующая — семь, и так далее по порядку.

Эрген-оол остался там. Он все думал, как бы погубить жизненный дух хана, но не мог ничего придумать.

Тогда спросил он совета у Хан Шилги. И тот научил его:

— Ну, коли так, превратись в волосок от конского хвоста и ляг под войлочную крышу у хана. Как только он скажет: «Я не сплю, я не сплю», вскочи в его ноздрю и разорви нить его жизни!

Пришла ночь. Эрген-оол превратился в волосок и лежал под войлоком крыши и слышал, как Эрлик твердил: «Я сплю, я сплю». К утру он вдруг стал бормотать: «Я не сплю, я не сплю». Услыхав это, Эрген-оол проскочил в его ноздрю и оторвал кончик его сердца, а потом превратился в серого сокола величиной с быка и улетел. В пути он опять принял свой облик и пошел, и тут он увидел: бежит черная собака, один человек ведет ее на цепи, а другой погоняет. А значило это, что Эрлик убил Харагаты Хаана с черными мыслями и вот вел его. Ведь Эрлик Хаан — такое существо, что если он даже и умрет, то опять оживает и остается жив.

Так и выиграл Эрген-оол все пари и вернулся в свои земли. И стал он жить в мире и радости.

Арагы капал с его бороды,
Жир капал с пальцев —
Так счастливо зажил он с тех пор.

4. Зачин сказки

Ну, дети мои, сейчас я первым расскажу сказку.
Столько было темно-пятнистых коней, говорят,
Что они весь Алтай наполняли.
Столько было темных черногривых коней, говорят.
Что они весь Хангай наполняли.
Золотой источник и источник серебряный
Служили им водопоем, так ведь говорят!
А пестрая большая гора Сюмбер-Уула
Служила им заслоном, говорят.
Начал вертеться земной шар
И был сотворен Чингис Хаан, говорят.
Это было время, когда все тринадцать вершин Алтая
И весь мир были красы совершенной, говорят.
Рога горного козла доставали до неба, говорят,
Хвост верблюда доставал до земли.
Таким, говорят, было то время.
Была трава осока длиной в три сажени,
Были молодые деревья в тридцать саженей,
Это было время, когда как раз возник Золотой мир, говорят.
Это было время, когда жил истинный муж
По имени Бёген Сагаан Тоолай.
У хвоста лисы был тогда конец,
У хвоста коровы было тогда начало.
Была осока-трава длиною в три сажени,
Были молодые деревья в тридцать саженей,
Не счесть было черных деревьев,
Не найти конца текучих рек.
Были моря, прекрасные своими водами.
Это было время, когда сыны и дочери людские
Как раз начали счастливо и подолгу жить на свете.
Ведь так говорят, не так ли это было?
Уу-уу-уу-уу-ииий…
Это было время, когда они начали объезжать
Своих темно-пятнистых коней,
Которые весь Алтай наполняли,
Когда они начали охранять своих темных черногривых коней,
Которые весь Хангай наполняли,
Когда они пасли свой скот,
Охотились на свою дичь — не так ли это было?
Уу-уу-уу-уу-ииий…

Это было время, когда наш истинный муж утолял свою жажду водой золотого и серебряного источников и поднимался на свою большую пеструю гору Сюмбер. Он вытер свои пятнистые глаза хадаком, оглядел мир и сказал:

— Есть ли на свете враг скоту моему и мне самому?

Это был паренек, которого звали Бёген Сааган Тоолай.

5. Бёген Сагаан Тоолай

В давнее время.
Когда прославляли Чингис Хаана,
Когда возник весь мир,
Когда летал еще Хаан Гэрди,
Когда возникла земля,

тогда и случилось, говорят, что появился на свет рожденный быть мужем Бёген Сагаан Тоолай, так рассказывают.

С кудлатой головой,
С зубами, как гниды,
В коротком халате,
В стоптанных сапогах,
В меховой шубе,
Подпоясанной веревкой,
Наш храбрый мальчик
Бёген Сагаан Тоолай, дорогой.
Был тут как тут.

Только пронесся слух, что пришло время и родился дорогой наш храбрый мальчик, как на страну Бёген Сагаан Тоолая напал Хюрелдей Хаан. Как только до Хюрелдей Хаана дошла весть, что родился Бёген Сагаан Тоолай, он сказал:

— Захватим-ка его страну, пока он еще не стал мужчиной!

Собрал он десять тысяч своих воинов и обложил его. Собрал он шестьдесят тысяч своих воинов и окружил его. Они пришли, когда он лежал еще в люльке, — что же еще им оставалось делать! А оба его старших брата, несчастные, были как раз в это время на охоте. Как прослышали золовки, что идет на них за добычей Хюрелдей, завернули они Бёген Сагаан Тоолая в вату, чтобы не было на нем грязи, сунули ему вместо соски корень березы, чтобы не было на нем греха, а потом спрятали его в тополином дупле и ушли. Едва успели они это сделать, как явился Хюрелдей, захватил их и богатую добычу, не оставив ничего, ну, решительно ничего.

Забрал он всех буро-каурых лошадей, наполнявших ущелья,
Необъезженных каурых лошадей, наполнявших долины.
Им, бедным, обрезал хвосты он и гривы [46]
Сделал их своей добычей и ушел.
Вот как, рассказывают, дело было.
Эй-ей-ей-ей [47].
Уй-юй-юй-юй [48].
Когда пришел в себя Бёген Сагаан Тоолай,
Показалось ему, что после смерти он снова к жизни вернулся,
Что после долгого сна он очнулся.
Сказал он: боре— не было вокруг ни пылинки,
Сказал он: барс— ничего вокруг не было видно.

И вот лежал он нищий, совсем один. Потом сел, посмотрел туда-сюда и увидел круглый отпечаток стоявшей здесь прежде юрты, — казалось, огромнее юрты и быть не могло. Увидел он и следы, оставленные скотом, — никогда еще, казалось, многочисленнее стада и быть на свете не могло. Догадался он, что жеребцам-двух- леткам обстригли хвосты и гривы и увели их прямо на запад. Оглядел он хорошенько место, где стояла юрта, и заметил посредине четыре камня от очага — огромные, как четыре холма. «Для чего они тут?» — подумал он и отвалил один из камней. Взглянул и увидел под ним громадное огниво. Сдвинул он второй камень и нашел под ним моток веревки с плетеным серебряным концом длиною в три сажени. Он взял ее себе, а что было ему еще делать? Откатил он третий камень и нашел под ним серебряную палку длиною в шесть саженей. Что оставалось ему, как не колеблясь взять себе и ее. Сдвинул он наконец последний камень — под ним лежала его трубка с головкой из ивового дерева и его цветной синий табак. Что оставалось ему делать, как не колеблясь взять все это себе. Собрав свои вещи, он хорошенько огляделся, набил трубку с головкой из ивового дерева, закурил свой цветной синий табак, всадил в землю серебряную палку длиною в шесть саженей и снова уселся, оглядывая все вокруг. «Что же произошло?» — думал он, и, осмотрев все вокруг очень внимательно, он наконец понял:

«Вон оно что, враги разграбили мои владения и утащили добычу на запад!» Ведь он уже стал мужем, разум его созрел — как же ему было этого не понять? А если приглядеться хорошенько, было видно, что здесь жил народ, многочисленнее которого и быть не могло. Несчастный! Сидя здесь, он понял все,

— Вот безобразие! — воскликнул он. — Что же они, не знали, что ли, что я стану мужчиной? Я отомщу этой ненавистной стране и потребую свое добро обратно! Я обращу мою месть на эту проклятую страну!

Огляделся он вокруг и вдруг заметил, что на краю неба появилась серебряная подпорка.

«Что бы это значило?» — и, приглядевшись, понял, что это серебряная лестница, уходящая в небо. Взобрался он по ней и увидел золотую лестницу, уходящую в небо. «Что это со мной?»— подумал он, и, превратившись уже в мужа с созревшим разумом, понял он: «Мой народ стал добычей врагов, пришедших с запада, — это ясно. Но ведь известно, что мужчина может трижды испытать свои силы, — отправлюсь-ка я в путь!»

Бёген Сагаан Тоолай —
С кудлатой головой,
С зубами, как гниды,
В коротком халате,
В стоптанных сапогах.
Подпоясанный веревкой —

перекинул через плечо на спину свою серебряную палку длиною в шесть саженей, и, вглядевшись, вызнал он, что, обрезав жеребцам- двухлеткам хвосты и гривы, сложили из них враги на дороге оваа высотой с гору и двинулись дальше.

И сказал он:

— Ну не возмутительно ли это? Не потому ли они ограбили меня, что считали меня мертвым? Не потому ли они выразили свое презрение, что считали меня погибшим? Я это разузнаю!

Что ему еще оставалось делать, как не отправиться по их следу? Решил он это в своем сердце, хряснули его коренные зубы: таре, сошлись его брови: хюрс, и отправился он в погоню. В твердой почве утопали его ноги по щиколотку, в мягкой почве утопали они по колено. Так он шел, что казалось, будто годовой путь пре- вращаетя в путь месячный, казалось, будто месячный путь превращается в суточный путь, казалось, будто суточный путь превращается в путь однодневный, казалось, будто путь однодневный превращается в путь одного часа.

Эй, шел он, шел и наконец увидел — одними уголками глаз — крытую корой землянку. «Что за землянка?» — подумал он и, подойдя к ней, услыхал, как там разговаривали два человека:

— Не умер ли наш бедный младший брат Бёген Сагаан Тоолай в своей люльке? Не погиб ли он в своей колыбели? Пока мы сидим здесь оба, может быть, высохла уже грудь Бёген Сагаан Тоолая, может быть, кости его торчат из земли?

Заглянул он в землянку и увидел двух беседовавших друг с другом мужчин.

— Эй, что вы за люди? — спросил он их.

— Ах, Хюрелдей Хаан разграбил нашу страну. А мы отправились за ним. Семь лет мы безуспешно гнались за ним. А теперь вот сидим здесь в тоске, грязные и оборванные. Тут и умрем. Тогда только еще родился наш младший брат Бёген Сагаан Тоолай. Но он остался дома. Наверное, погиб и пропал. Нет у нас еды, чтобы идти дальше, и мы слишком устали, чтобы самим поохотиться. Потому и сидим здесь, готовясь к смерти, — таков был их ответ.

Услыхав это, Бёген Сагаан Тоолай спросил:

— А из какого вы хошуна? В каком вы жили хошуне?

— Да из какого же мы могли быть хошуна! Мы жили в хошуне «Четыре сумуна». Пришел хан Хюрелдей Мерген и поработил нас, как раз тогда, когда родился Бёген Сагаан Тоолай. Долго мы гнались за ним. А теперь вот сидим здесь, силы наши на исходе, а его мы так и не догнали!

О, как только Бёген Сагаан Тоолай услыхал это, скрипнули его коренные зубы: таре, сдвинулись его брови: хюрс, и опять сказал он:

— Вот безобразие! А вы что за люди?

— Мы — старшие братья героя по имени Бёген Сагаан Тоолай. Когда Хюрелдей угнал наш народ и наших родителей, мы бросились за ним вдогонку. А теперь сидим здесь, умирая с голода, а его так и не догнали!

Тут он вскочил, перекинул за спину свою украшенную серебром палку из сандалового дерева длиной в шесть саженей и сказал:

— Сидите здесь, я скоро вернусь!

Гнал он с горных вершин вниз, в степь, горных козлов и там убивал их, загонял он с равнин вверх на вершины гор горных козлов и убивал их, сложил из них целую гору и отдал ее своим братьям, сказав:

— Я — ваш Бёген Сагаан Тоолай! Я стал зрелым мужчиной. Моя рука достает до седельных ремешков [49], моя нога достает до стремени. Теперь-то я отомщу ненавистной мне стране! Уж утолю я там свою ненависть! А вы оставайтесь здесь до моего возвращения и ешьте понемногу, чтобы еды хватило вам надолго.

И еще настрелял он всевозможной дичи, сложил из нее высокий холм, отдал братьям и спросил их:

— В какую же мне сторону отправиться, братья?

— Ах, милый братец, — отвечали они, — откуда же нам знать, в какую тебе отправиться сторону? Идя по следу Хюрелдея, мы добрались сюда, но совсем сбились с пути!

— Вот беда, ну и глуп же я, что прошу у вас совета. Это мне следовало самому знать наперед!

И с этими словами он отправился на запад— могло ли быть иначе?

Рожденный мужем Бёген Сагаан Тоолай отправился на поиски своего врага, а было-то ему всего два-три года. Эй, шел он, шел, да и уперся в высокий завал деревьев, скатившихся с гор. «Как же мне пройти?» — подумал он. Где бы он ни искал, нигде не было прохода! Тут стал он своей серебряной палкой длиною в шесть саженей раскидывать в стороны деревья и проложил себе дорогу.

Но вскоре путь ему опять преградила высокая гора. «Как же мне взобраться на эту гору?» — подумал он. Хотел он взобраться на нее с помощью своей серебряной палки длиною в шесть саженей, но оказалось, что человеку вообще не под силу забраться на столь высокую гору. Тогда он стал своей серебряной палкой длиною в шесть саженей долбить в горе отверстие насквозь, проделал лаз и с трудом протиснулся сквозь него на другую сторону горы.

Но что это за огромное море? Там оказалось еще большое море! «Как же мне перебраться через него?» — подумал он. Но как ни велико море, люди же его переезжают! Схватился он обеими руками за свою серебряную палку длиною в шесть саженей и поплыл и таким образом перебрался. (Вот так и возник плот.)

Переплыл он это море и двинулся дальше,
Проходя годовой путь за месяц,
Проходя месячный путь за сутки,
Проходя суточный путь за полсуток.

И тут он увидел большую белую юрту-дворец, такую большую, что войлок ее крыши мог бы покрыть весь мир, а войлок ее стен мог бы покрыть всю землю. Он быстро вбежал в нее, оказалось, что это юрта Джее Мангная.

— Ого, Бёген Сагаан Тоолай, уж больно много ты о себе мнишь! Что ты тут шатаешься? Зря ты пришел, пошел прочь! — сказала жена Джее Мангная, стараясь вытолкнуть его — а что же ей было еще делать?

— Ах, беда какая! Пришел сирота в гости в вашу страну, а вы позволяете своим людям издеваться над ним! Вот уж безобразие!

Отвесил он женщине пощечину правой рукой и дал ей пощечину левой рукой, велел ей сесть, а сам занял почетное место в ее юрте. А потом сказал:

— Есть у тебя что-нибудь поесть, давай сюда!

Пока он сидел, она отрубила мясо от серого барана Борукчу, приготовила ему еду и наполнила пиалы. Да и что же ей было делать? Накормила она его, проводила к коню и отправила в путь.

— Куда ж мне теперь ехать? — спросил он.

— Поезжай на запад! — отвечала она. — Все равно тебе не проехать дальше страны Джее Мангная. Ох, как ты много о себе мнишь, сирота! Мы и не таких, как ты, видали!

Конечно, через полдня он, малый наш, добрался до страны Джее Мангная. Там стояла большая белая юрта. Войлок ее крыши мог бы покрыть весь мир, а войлок ее стен мог бы покрыть всю землю! Прислонил он к ней свою палку из сандалового дерева длиной в шесть саженей, но юрта от этого так накренилась, что он не мог бы в нее войти, даже если б и захотел.

— Да что же это за хан, если юрта у него что твой сарай — не может выдержать и одной палки!

Воткнул он свою палку на две сажени в землю и вошел в юрту.

И сказала ему жена Джее Мангная:

— Ой, беда, какое высокомерие! Зачем ты пришел, мой Бёген Сагаан Тоолай?

Он ответил:

— Эх, вот как ты говоришь с сиротой, пришедшим к вам в гости! Если ты уже приготовила что-нибудь поесть своему мужу, не дашь ли мне самого лучшего?

А она ему:

— О, как ты высоко летаешь! И не подумаю дать тебе самое лучшее из еды, приготовленной для моего мужа! Ступай-ка ты отсюда вон!

— Ой, — сказал он, — я человек, пришедший к вам в гости, и не мое ли право — отведать белого? [50]

— Эй-ей, подбери-ка свой зад да убирайся, ну и воображала же ты! — воскликнула женщина и ткнула его несколько раз кочергой и щипцами для очага.

— О, как это безобразно— прогонять гостя! Как это назвать: оскорблять меня, потерпевшего урон! — крикнул он и давай ее тузить. А что ему еще Оставалось?

— Ну и ловок ты, парень, — сказала она, приготовила еду без пара, разожгла огонь без дыма [51], положила в пиалы самое лучшее и подала ему.

Поев, он подошел к ней и спросил:

— Куда отправился Джее Мангнай?

— Он отправился охотиться на запад. Уж пора бы ему возвратиться.

— А каким путем он возвращается домой? — спросил Бёген Сагаан Тоолай.

И она ответила:

— Он идет по дороге, прорезанной в высокой, крутой горе, лежащей на запад отсюда.

Пошел Бёген Сагаан Тоолай к выходу из ложбины, подождал немного, и из нее появился старик со стоящей торчком черной бородой. Криво сидел он на своем рыжемордом четырехлетием коне Дёнен Галдыре, к седельным ремешкам была привязана его охотничья добыча. Бёген Сагаан Тоолай спокойно ждал на дороге. Даже не поздоровавшись с ним, Джее Мангнай заорал:

— Эй, что за нелепица! Послушай, ты испугаешь моего коня! Эй ты, чертов парень, бледный, как палка-кожемялка [52], отойди в сторону! Лошадь моя с норовом! — И с этими словами он хотел проехать мимо.

— Коли ты принял меня за мужчину, почему не дождался моего привета? Коли ты принял меня за ребенка, почему не поинтересовался моим именем и родителями? А еще насмехаешься — вот что плохо! — сказал Бёген Сагаан Тоолай, ударил его по голове серебряной палкой в шесть саженей и засунул его в тополиное дупло. Трижды потрепав Дёнен Галдыра по морде, он подтянул на нем седельные ремешки и отпустил его со словами: «Не растеряй свою поклажу! Довези ее до дома, старый одёр!»

А наш-то милый, чем больше он мерился с силами с Джее Мангнаем, тем больше в него вливалось сил, и наконец он победил его.

И отправился наш Бёген Сагаан Тоолай дальше на запад; когда ступал он по твердой почве, ноги его уходили в нее по щиколотку; когда ступал он по мягкой почве, ноги его уходили в нее по колено.

И так добрался он наконец до страны, где жил Хюрелдей Мерген. Стояла там белая юрта-дворец. Войлок ее крыши мог бы покрыть весь свет, войлок ее стен мог бы покрыть всю землю. Ни у кого на всем свете не было такой роскошной, словно дворец, юрты! А вокруг в несколько рядов стояли молодые сандаловые деревья. И рядами окружали ее старые сандаловые деревья и тополя. Раздвинул он молодые сандаловые деревья и прислонил свою палку к стене юрты, но та и не шелохнулась. «Вот прекрасная юрта!» — подумал он и положил свою сандаловую палку длиною в шесть саженей на крышу юрты, но она ничуть не прогнулась — так прочна была эта юрта!

— О, какая прекрасная, прочная юрта! — вскричал он, отогнул войлок двери, оперся о плечи героя, сидевшего у входа, наступил на голову героя, сидевшего посредине, и уселся на самом почетном месте, рядом с сидевшим там героем, скрестив под собой ноги, как положено.

Н-да, и сказала жена Хюрелдей Мергена:

— Что с тобой, ставший мужчиной? Бёген Сагаан Тоолай, да ты превратился в мужчину! Да ты молодец, милый мой!

— А куда же отправился наш друг, рожденный мужем? — спросил он, и она отвечала:

— Он отправился на охоту на запад.

— Когда же он вернется?

— Уж пора бы ему возвратиться. Сейчас он приедет, — ответила она. — Как пойдешь на запад, увидишь высокую, отвесную скалу. Вверху, на ее вершине, вырыта ложбина, да такая глубокая, что отсюда видны лишь головы всадников. Он приедет по этой дороге.

— Ах ты милая, а есть ли у тебя что поесть? — спросил он, и она ответила:

— Есть кое-что. Разве не сказано: «Настоящего мужчину нужно ценить»? Раз уж ты стал мужчиной — что же мне остается, как не угостить тебя? Настоящие мужчины, придите и дружески встретьте друг друга!

С этими словами налила она ему лучшее, что у нее было, из питья, наполнила пиалы лучшей едой, проявляя глубокое уважение, накормила Бёген Сагаан Тоолая и отпустила его.

И отправился Бёген Сагаан Тоолай спешно на запад, перекинув через плечо свою серебряную палку длиною в шесть саженей, — а что ему было еще делать? — уходя в твердую землю по щиколотку, а в мягкую — по колено.

— Гей, Хюрелдей Мерген, где ты, парень, разоривший мою землю, когда я был малым ребенком? Раз уж я не умер из-за тебя, хотел бы я встретиться с тобой в бою! — сказал он и двинулся в путь — а чего ему было еще делать?

Двинулся он в путь и увидел всадника на середине ложбины, вырубленной на вершине отвесной скалы. Стал он недвижно на его пути, уселся милый наш, опершись на свою серебряную палку длиною в шесть саженей. Поднялся тут сильный ветер. Прислушаешься раз — и кажется, что скачет он на расстоянии суток, прислушаешься другой раз — и кажется, что скачет он на расстоянии полусуток, — с таким шумом скакал он. Дыхание, вырывавшееся из его груди, становилось туманом, слюна, брызжущая из его рта, становилась градом — вот как он ехал. О, его дыхания не мог бы выдержать ни один человек!

И не похоже было, чтоб Бёген Сагаан Тоолай смог выдержать его. Он вогнал свою серебряную палку длиною в шесть саженей на три сажени в землю и стоял, крепко держась за нее, уйдя по щиколотку в твердую почву, — а что ему еще было делать? А храбрец с двенадцатью громами Алтая во рту все приближался. И оттого что он приближался, дыхание его чуть ли не валило с ног и отбрасывало в сторону Бёген Сагаан Тоолая, и устоял он лишь потому, что вбил глубоко в землю свою серебряную палку длиною в шесть саженей.

Эй, и вот тот разом выплыл из тумана. О ужас, лицо его, красное, как дерево мундузун, могло напугать и тысячу людей! А четыре его клыка отражали свет солнца и луны. Так и появился он, смельчак, державший во рту двенадцать лун, — могло ли быть иначе! И разве мог он не крикнуть, увидав Бёген Сагаан Тоолая, вцепившегося в свою палку, загнанную в землю на три сажени:

— Ну-ка прочь с моей дороги! Посторонись-ка, ты, слабак, бледный, как блеклая палка-кожемялка! Посторонись!

— Но я ведь мужчина — почему ж ты не берешь меня за плечи! Я ведь досточтимый человек — а ты не хватаешь меня за плечи? Что ты насмехаешься надо мной? Остановись, эй, ты! Ты еще со мной не поздоровался. Если уж тебя остановили, почему бы тебе не отнестись ко мне по-человечески? — сказал Бёген Сагаан Тоолай.

— Ой-ой, и на что только похожи твои стоптанные сапоги! На что похож твой короткий халат, лохматая голова, эти зубы, как гниды, эй ты, бездельник, подпоясанный веревкой, несчастный! Не тебе требовать, чтобы я с тобой здоровался! — ответил тот.

Когда Хюрелдей Мерген проезжал мимо него, Бёген Сагаан Тоолай сказал:

— Ну как, схватишь меня за плечи, как честный человек, или возьмешься за гибкий меч? Остановись же, Хюрелдей!

А тот сказал:

— Ну, коли так, ты, смотрю я, храбрец! Если хочешь биться со мной, давай спустимся в просторы мира, на гладь земли!

Что было делать нашим храбрецам? Они усмехнулись: хюрс- хюрс, засмеялись: тарс-тарс, сошли с коней и похлопали друг друга по плечам. Хюрелдей Мерген так привязал голову своего буланого четырехлетка поводьями к седлу, что он стоял твердо, как отвесная скала, он так связал ему ноги путами, что он стоял неподвижно, как глыба. Бёген Сагаан Тоолай, милый, вогнал свою палку длиною в шесть саженей на две сажени в землю и встал около нее.

— Эй, Бёген Сагаан Тоолай! Просто беда, до чего ты высокомерии! Ты что, приехал, чтобы сразиться со мной? =- спросил Хюрелдей Мерген.

— Как же мне с тобой не сражаться? Да, я приехал, чтобы драться с тобой! — отвечал Сагаан Тоолай.

И что же оставалось Хюрелдей Мергену, как не спросить:

— А чем же мы будем драться?

— Чем бы ни драться — мне все одно, — сказал Бёген Сагаан Тоолай.

Тогда Хюрелдей решил:

— Я буду драться плечами, данными мне отцом! — Как же могло быть иначе?

— Коли так, давай! — ответил Бёген Сагаан Тоолай, подвязал свои стоптанные сапоги, подпоясал свой короткий халат и начал свой танец орла [53]. Так как Хюрелдей Мерген родился первым, он вырвал гору, покрытую лесом, и ударил ею противника. Родившийся позже Бёген Сагаан Тоолай отломил кусок отвесной скалы и ударил ею. Оба храбреца бегали, перескакивая с одной горы на другую, и боролись. И когда, оба мужа сражались, гремела бронзовая скала: хюрс-харс, когда оба славных дрались, трещала высокая отвесная скала: тарс-тарс, так навсегда и осталось — иначе и быть не могло!

Что за силач был этот Хюрелдей Мерген! Он схватил Бёген Сагаан Тоолая и подкинул его к небу, но тот обернулся змеей, обвился вокруг него, а когда он захотел сбросить его в нижний мир, тот превратился в подпорку и лег поперек. А что касается силы, то похоже было, что Хюрелдея вообще не победить. Тут Хюрелдей Мерген крепко прижал Бёген Сагаан Тоолая к своей груди, широкой, как деревянный сундук абдыраа. Но когда он хотел опять свалить его, тот превратился в шест, и с ним ничего было не сделать. Ну как тут было не разогреться мышцам Хюрелдей Мергена!

Когда ж его мышцы разогрелись, они то тут, то там обжигали и опаляли тело Бёген Сагаан Тоолая, и у него уже не было сил победить Хюрелдей Мергена. И когда дело дошло до этого, вспомнил, конечно, Бёген Сагаан Тоолай, что у каждого человека есть свое Небо-Алтай.

— Наступило время, когда Хюрелдей Мерген умертвит своей силой меня, несчастного сироту, ставшего его добычей, — сказал он, оглянулся и восхвалил царство Алтая, взглянул вперед и восхвалил родную землю. Что еще ему оставалось?

И тут собрались черные облака Неба-Алтая — и не иначе как пошел снег с градом. Мышцы Хюрелдей Мергена, обжигавшие мышцы Бёген Сагаан Тоолая, конечно, охладились. И силы и мощь этого родившегося раньше борца уменьшились — могло ли быть иначе? Теперь разгорались мышцы рожденного позже Бёген Сагаан Тоолая — могло ли быть иначе? А милый наш, хоть и родился позже, схватил Хюрелдей Мергена за бедра. Но когда он бросил его вниз, тот повалился поперек, как палка, и все было напрасно. А когда он подбросил его кверху, тот превратился в змею и стал извиваться, и ничего нельзя было с ним сделать.

И когда так случилось, пошел сильный черный град, и боевая сила Хюрелдея уменьшилась — могло ли быть иначе? А мышцы Бёген Сагаан Тоолая разгорелась — эх-эх-эх! А когда дело пошло так, что было ему еще делать, как не свалить Хюрелдея, чтобы он превратился в красного человека нижнего мира? [54] Теперь он победил его и спросил:

— Эй, Хюрелдей Мерген, что мне теперь с тобой делать? Станем ли мы братьями и друзьями?

Когда Бёген Сагаан Тоолай сказал это, тот ответил:

— О горе! Будущим поколениям станут рассказывать историю о том, как я сдался мальчику-сироте Бёген Сагаан Тоолаю! Разве не родился я мужем? И в горе не стану я просить у тебя пощады. С тобой, Бёген Сагаан Тоолай, не стану я никогда брататься!

Выпил Бёген Сагаай Тоолай полную деревянную чашу крови из кончика сердца Хюрелдей Мергена, смолол его в каменной мельнице и засунул в яму глубиной в семь саженей. И ничего ему больше не оставалось, как уйти. Хюрелдея, рожденного мужем, Бёген Сагаан Тоолай покорил.

— О, у Бёген Сагаан Тоолая в стоптанных сапогах, коротком халате, с растрепанной головой я не стану просить пощады!

В ответ на это выпил Бёген Сагаан Тоолай всю кровь из кончика сердца Хюрелдей Мергена, уничтожил его, и вся земля и весь народ Хюрелдея стали его добычей. И ничего ему больше не оставалось, как вернуться домой.

Завладев народом Хюрелдей Мергена, он сказал:

— Где я провел длинную черту, там лежит ваш путь, а где я очертил кружок, сделайте привал на день!

Он поспешил в свою страну и по дороге посадил на коня обоих своих братьев. Приехав в свою землю, они снова сложили свой большой золотой оваа и пустили обильные воды целебного источника.

Чтобы определить место для юрты, они выстрелили вверх. Стрела Бёген Сагаан Тоолая покружилась и упала на правый край их стоянки. И точно там Бёген Сагаан Тоолай поставил свою юрту. Обоим его братьям выпал левый край, там они и соорудили свои юрты. Тут подошел и завоеванный им народ. Приведя в свою землю народы Хюрелдей Мергена, Джае Мангная и Джее Мангная, Бёген Сагаан Тоолай взял себе жену Хюрелдей Мергена и предался спокойной жизни. Его братья взяли жен Джае Мангная и Джее Мангная — как же было теперь трем братьям не зажить счастливо?

Ах, жил себе наш хороший так счастливо, да однажды пришли обе его золовки к своим мужьям:

— Этот Бёген Сагаан Тоолай берет большую долю скота! Лучших людей берет Бёген Сагаан Тоолай! Самое большое счастье достается на долю Бёген Сагаан Тоолая! А мы, бедные, не счастливы, что же это такое? Нельзя ли его сжить со света?

Посоветовавшись друг с другом, его золовки и решили:

— Можно ведь убить Бёген Сагаан Тоолая! Если мы положим конец счастью Бёген Сагаан Тоолая, то сами станем им наслаждаться!

Вот что, стало быть, постоянно злило золовок. Оба его старших брата, хороших, ушли по старой привычке на охоту, и они говорили это за их спинами. А когда оба брата, бедняги, вернулись с охоты, что еще оставалось делать их женам? Они наполнили пиалы и заговорили:

— Этот Бёген Сагаан Тоолай, он берет большую долю скота, ставит лучшую юрту, ест лучшие кушанья! Если он и дальше будет жить так, мы никогда не узнаем счастья. Сживем его со свету, и тогда будем пользоваться всем, — чего он нам не дает!

На эти слова золовок оба его брата отвечали:

— Нет, нам нельзя забывать наше прошлое и погубить нашего младшего, рожденного последним брата. Мы не можем сделать такое с нашим единственным младшим братом, благодаря ему мы нашли свое счастье.

Но золовки не отставали. В один прекрасный день они усадили обоих братьев, налили им арагы и вина, подали им по хадаку и пригнали из стада жеребцов-двухлеток с челками. И сказали:

— Ах, пока мы не убили этого Бёген Сагаан Тоолая, не будет нам счастья! Вот вам в подарок от нас хадак, вот наши жеребцы- двухлетки с челками на лбу. Пользуйтесь всем этим сколько захотите, а его, брата своего, убейте!

Сказали оба брата:

— Нет, вряд ли мы сможем! — На этом в первый раз и кончилось. Но они пришли и на следующий день, подарили хадаки с бурганом, пригнали своих серых коней, пришли к обоим братьям и стали их умолять, — иначе и быть не могло.

«О, до чего же глупые мы парни! Вчера они пришли и принесли хадаки, привели двух жеребцов-двухлеток с челкой на лбу. Сегодня это уже хадаки с бурганом и целый табун пригнанных серых коней. День ото дня все пуще!» — думали они. Но и в этот день братья не отважились и сказали:

— Эх, но мы ведь действительно не можем это сделать!

Возвратившись на третий день, золовки угостили обоих братьев, дали им по хадаку с бурганом, дали каждому по шубе, крытой шелком, пригнали целые стада скота и стали уговаривать:

— Если вы убьете Бёген Сагаан Тоолая сегодня ночью, видели, все эти вещи будут вашими. Пока жив Бёген Сагаан Тоолай, нам вообще не может быть счастья!

А так как подарков становилось с каждым днем все больше, братья дали провести себя и сказали:

— Ну ладно, так тому и быть! — Что им было еще делать! И они сказали:

— Мы не можем убить его. Разве мы сможем сделать это?

— Если вы согласитесь, мы и сами сделаем это, — сказали обе золовки братьям.

— Ну, если так, убивайте Бёген Сагаан Тоолая сами, на это уж мы согласны.

На четвертый день они разливали в юрте Бёген Сагаан Тоолая арагы и кумыс, празднично угощали Бёген Сагаан Тоолая и его супругу, подарили им своих иноходцев и шелковые одежды. Обе золовки притворялись и льстили: «Мой младший брат, моя золовушка!»

Устроили они пир, разливали арагы и вино, произносили застольные здравицы и льстивые речи. Так обманули они Бёген Сагаан Тоолая и опоили его.

Они подождали, пока оба, он и его жена, заснут. Тогда они украли его крепкий черный меч, закаленный кровью шестидесяти мужей, и привязали его поперек двери. Но они не унесли его серебряной палки длиною в шесть саженей — не смогли ее поднять. И сказали они братьям:

— Привяжите железный хёнек к хвосту строптивого необъезженного коня-двухлетка и гоните его с криком в загон. А мы будем кричать: «Ты мертвый иль живой? Разбой! Разбой!» После этого Бёген Сагаан Тоолай вскочит, это уж точно. А в тот момент, когда он выскочит, бедняга, разве не сделает свое дело крепкий черный меч, добрый, закаленный кровью шестидесяти мужей?

Так говорили обе золовки.

И когда он спал глубоким сном, его старшие братья привязали железный хёнек к хвосту строптивой необъезженной лошади и с криками ворвались в загон, перепугав весь скот. Обе его ничтожные золовки стояли уже наготове и закричали:

— Бёген Сагаан Тоолай, ты мертвый или живой? На нас напали, опять явился Хюрелдей Хаан, он грабит, выходи поскорей!

Бёген Сагаан Тоолай, спавший крепким сном, накинул шубу, подбитую мехом дикой лошади, ко, когда он выбегал, его крепкий черный меч, закаленный кровью шестидесяти мужей, отсек ему обе ноги по ягодицы, да так, что они отвалились. Было ясно, что оба его брата и золовки разграбили все вокруг. Пока он полз и скакал на руках, они все взяли и убежали.

Волочась грудью по земле, он пополз опять в свою юрту и схватил серебряную палку длиною в шесть саженей, так как увидал, что его не жеребившаяся три года белая кобылица, которую они захватили, как раз собирается убежать. Своей серебряной палкой длиною а шесть саженей он ударил по всем ее четырем ногам и удержал ее.

Оба его старших брата, алчущие захватить землю несчастного, коварно бросили его одного на покинутой кочевке, а сами снялись с места и откочевали. Ах, что же ему, неподвижному, было делать, как не остаться, страдая от боли, в своей стране. Как был, без ног, подтащил он все-таки белую кобылицу, не жеребившуюся три года. к подножию молодого сандалового дерева. Вернувшись к своей юрте, он увидел, что в очаге есть только одна искорка жару. Он взял эту искорку, разжег с помощью щепочек огонь, раздул его, зажарил кобылу, начиная от хвоста, чтобы как-то поддержать свою жизнь. А сам все думал: «Хоть я и лишался своих ног, но надо же как-то достать их!» Пополз на руках и принес обе свои ноги и положил их рядом с собой. А потом он лежал и кормился жареным мясом нежеребой кобылы. Как знать, сколько прошло дней и ночей. Он опять пришел в себя и увидел, что юркая желтая мышка гложет икру его отрезанной ноги.

«Хоть она и отрезана, но ведь это часть моего тела. Ну как не рассердиться на эту мышь!» — подумал он. Он кинул в мышку одной из лошадиных ног, и она упала с двумя оборванными лапами- иначе и быть не могло.

— Вот так-то! Иди по моим следам, следуй по моему пути! Раз ты грызла мое мясо, как же можно дать тебе спокойно жить, ах ты, несчастная мышь! — сказал он, усевшись у костра.

А в один прекрасный день появилась мышка, держа в пасти обе свои лапки. Приложив их к тому месту, откуда они были оторваны, она стала непрерывно глодать корень какой-то травы. Через три дня — смотри-ка! — обе лапки мыши были опять на месте.

«Оторванные лапки мыши приросли, оттого что она ела эту траву. Может быть, и мне удастся вылечиться таким образом?» — подумал он. Подполз он к корням, оставшимся от мышки, приложил к себе обе ноги и стал есть эти корни. И мясо его срослось, но кости никак не срастались.

«Ах, сколько же мне еще сидеть здесь в печали совсем одному!» — подумал он. Вырвал он деревце мандалаш и, продолжая лечиться, вырезал себе из него шоор и стал играть на нем. И теперь, когда он лечился, играя на своем шооре, ему казалось, что он уже не так одинок. Ему казалось, что он снова в своей семье, — столько радости доставлял ему шоор.

А кости его между тем не срастались, хотя обе ноги приросли. Но когда он пробовал ходить, он не мог сделать ни шагу. Мясо зажило, а кости не заживали. А как поглядеть, тело его было таким же, как прежде. Жил он все время тем, что жарил и ёл мясо кобылицы— а что ему было еще делать? И вдруг загремел голос:

— Пусть не смолкает напев твоего шоора, пусть он не смолкает! Продолжай играть!

Услыхав эти слова, он заиграл песню о коне Балджын Хээре [55],обежавшем вокруг озера Марга:

«Дёёрээ Мёнгюн [56], Дёёрээ Мёнгюн, о, как обежал ты четырехугольное озеро, ах, Дёёрээ Мёнгюн!» — играл он.

— О, как прекрасно звучит этот инструмент! Только пусть он не замолкает, пусть он не замолкает, пусть он не замолкает, я буду передвигаться по нему! — сказал голос.

Услыхав это, Бёген Сагаан Тоолай продолжал, конечно, играть. И вот появилось несчастное существо с высохшими черными глазами. Когда оно приблизилось, Бёген Сагаан Тоолай спросил:

— Ты кто такой?

— Меня зовут Шонанынг Шона Шилви.

— Что случилось с твоими глазами? Как ты попал сюда? — спросил Бёген Сагаан Тоолай.

— Ах, на меня напали и разграбили мою страну. Я пошел и отомстил. А когда я вернулся, оба моих старших брата возжаждали моей добычи. Они налили мне в глаза яда и ослепили меня. Отняв у меня все, они удалились, и тут я узнал, что такое нужда. Я бродил повсюду, нигде не находя себе места. Шел я, шел и вдруг услышал прекрасные звуки и пришел сюда на звуки твоего шоора.

— Увы, мне тоже навредили мои старшие братья. Возжаждав моей добычи, они лишили меня обеих ног и скрылись. Наши судьбы похожи, — сказал он, и стали они жить вместе, слепой и калека.

И вот сидели они однажды утром, жарили мясо кобылы и ели его, и вдруг по лесу с ревом пробежал олень.

— Послушай-ка, что там такое? — спросил Бёген Сагаан Тоолай. И сказал тогда Шонанынг Шона, могучий:

— Когда-то, когда я еще бродил повсюду, я слыхал однажды, что олень ревет не от боли. Я слыхал, что олень ревет перед смертью или перед несчастьем, угрожающим всей стране. Пойдем-ка поглядим!

— Я без ног, как тут поглядишь?

— Тогда я понесу тебя на спине! Ты хорошо мечешь палку?

— То, что я высмотрю глазами, уж не уйдет от меня — благодаря моей палке из сандалового дерева длиною в шесть саженей, — сказал Бёген Сагаан Тоолай. — Мои глаза еще остры. Была не била, возьми меня себе на спину! Пойдем к лесу и поглядим, что там!

Шонанынг Шона Шшгаи посадил Бёген Сагаан Тоолая себе на спину. И они отправились, волоча за собой палку из сандалового дерева длиною в шесть саженей. И увидали они человека без обеих рук, скакавшего по лесу на олене без седла. Сидя верхом на олене, он рвал зубами мясо с его шеи и спины. Ай, ну что же оставалось Бёген Сагаан Тоолаю, доброму герою, как не перебить оленю сандаловой палкой длиною в шесть саженей все четыре ноги? Когда безрукий спешился, они подошли к нему и спросили:

— Эй, ты кто таков?

— Я — Хёдээнинг Гёк Бёге.

— Что ты здесь делаешь?

— То есть как это: «Что ты делаешь?» — это говорите мне, ставшему чужой добычей! Однажды, когда я сам с добычей возвращался домой, мои братья возжаждали ее и отрубили мне обе руки. Они увезли за собой завоеванных мной людей. После того как они откочевали, я сел на спавшего оленя, а так как я был голоден и страдал от жажды, я рвал и ел его мясо.

— Ах, боже мой, как сходны наши судьбы! Собралось нас трое калек! — С этими словами они притащили оленя, разожгли костер из тополя и зажарили его. Так они и беседовали: «Ты кто такой? Кто я такой?» А что ж еще?

И сказал Хёдээнинг Гёк Бёге:

— Я никогда не упускаю того, что мне однажды попалось.

Шонанынг Шона Шилви сказал:

— Я много чего слыхал, так как я из вас самый старший. Слышал я, что в верхнем мире есть принцесса. Она может дать глаза слепому, может дать ноги безногому, может дать руки безрукому. Найдем ли мы волшебное средство, чтобы отправиться за ней туда?

Бёген Сагаан Тоолай ответил:

— Я могу обернуться соколом и полететь, а потом превратиться в иноходца. Этими двумя волшебствами я владею.

И когда он спросил: «Хёдээнинг Гёк Бёге, а у тебя какая волшебная сила?»— тот ответил:

— Я могу превратиться в синего волка и побежать. Если это не нужно, то никаким другим волшебством я не владею.

— Ну, коли так, отправляйся ты, Бёген Сагаан Тоолай! Если ты пригласишь сюда с неба младшую дочь Арыкча Хаана и доставишь ее сюда, мы получим волшебное зелье.

Бёген Сагаан Тоолай превратился в сокола и стал подниматься все выше по золотой лестнице неба. Когда он достиг верхнего мира, у Арыкча Хаана был в самом разгаре большой пир. Такой большой пир! Хороший наш отправился туда, превратился в черного иноходца — им, людям, он вообще не был виден. А там была одна подданная хана — старая женщина с одной-единственной осиротевшей дочерью… Три дня он бегал вокруг иноходью — что было ему еще делать? В черного иноходца превратился Бёген Сагаан Тоолай, а хан издал приказ: «Того, кто поймает нам этого черного иноходца, наградим мы землями и добром!»

Бегал Бёген Сагаан Тоолай иноходью туда-сюда, но не давал поймать себя людям хана. А среди его подданных была та старуха с единственной дочерью. И когда Бёген Сагаан Тоолай хорошенько рассмотрел дочь этой старой женщины, ему показалось, что она-то и есть та принцесса, которая может дать глаза слепому, ноги безногому и руки безрукому. Сколько людей старались окружить его — он им не давался. Прыгал то туда, то сюда и не давался. Но дочери той старой женщины в хадгыыре он дал поймать себя сразу же, как только она подошла к нему.

Когда единственная дочь старой женщины привела к хану черного иноходца, хан увел его и запер в стеклянном доме. В тот день Бёген Сагаан Тоолай был черным иноходцем, но, как только настала ночь, он превратился в сокола и насыпал под себя кучу конских яблок. Все думали, что это настоящий конь, и однажды разрешили младшей принцессе поскакать на нем.

Три дня она гоняла его иноходью по Всем окрестностям, а потом он унес ее, обманув десять тысяч охранявших ее воинов. Дыханием из своей груди напустил он черного тумана, чтобы они заблудились, а потом унес девушку вниз, в нижний мир, — ничего иного и быть не могло.

Десять тысяч воинов Арыкча Хаана искали ее в тумане до полного изнеможения. Но конечно, не смогли найти принцессу. Пока десять тысяч воинов Арыкча Хаана обшаривали верхний мир, Бёген Сагаан Тоолай прибыл уже в нижний мир.

Когда он принес принцессу в нижний мир, то, уж не знаю сколько дней, все трое — безглазый Шонанынг Шона Шилви, безрукий Хёдээнинг Гёк Бёге и безногий Бёген Сагаан Тоолай — не могли отвести глаз от ее красоты. Сидели они и смотрели на нее, а когда пришли в себя, огонь в их очаге погас. Когда они очнулись и хотели раздуть очаг, огня уже не было.

— Ой, теперь есть у нас прекрасная дочь хана, да нет огня! Теперь по нашей вине она умрет! Вот ведь такое несчастье! Что нам делать теперь, принцесса? Откуда взять нам огонь — спрашивали они принцессу, которую привели к себе. И она сказала:

— Эй, вот что я слышала однажды, Вы, несчастные, не можете никуда пойти: у одного из вас нет глаз, у другого — рук, у третьего — ног. Вы такие беспомощные! Но я кое-что слыхала: есть в нижнем мире старуха, которую называют джелбеге. Говорят, что ее огонь вообще никогда не гаснет. Я пойду туда, попрошу у старухи огня и вернусь. Слыхала я, что старуха-джелбеге очень опасна, что она пожирает мир. Очень коварная старуха! Но я уж как-ни- будь проберусь туда и возвращусь! А вы сидите здесь!

С этими словами принцесса ушла, и к тому времени, когда пришла к золотой лестнице неба, она успела все обдумать: «Я пришла к этим калекам и принесла им беду. Если б не я, эти несчастные калеки не упустили бы огонь. Сначала я снова зажгу их очаг, а уж потом вернусь домой!»

Огляделась она вокруг и увидела большое облако дыма, поднимавшееся к самому небу. Пошла она туда и увидела на земле бледную старуху с седой головой, которая спала, лежа на одном своем ухе и прикрывшись другим.

— Бабушка, бабушка! Что случилось? Здоровы ли вы?

— Я здорова, здорова, дитя мое. Ты откуда?

— Ах, дорогая бабушка, я сирота из верхнего мира. Спустившись в нижний мир, упустила свой огонь. Я пришла попросить у моей бабушки огня.

— Ах, милая моя девочка, йе-йе-йе, я не могу улечься, когда встану, и не могу встать, когда улягусь. Возьми там чуточку жара! — сказала она. Принцесса подошла, подставила свой подол и отгребла в сторону золу.

А старуха-джелбеге сказала:

— Уй, милая моя девочка, давай я тебе насыплю жару!

Она проколола подол халата, насыпала в него пепла, а потом жару и отпустила девушку. С жаром в подоле принцесса вернулась к калекам — а что ей еще оставалось? Она пришла, раздула им огонь, приготовила еду и села с ними.

А старуха-джелбеге решила съесть эту принцессу. Дорогу она отыскала по следам пепла, высыпавшегося из ее продырявленного подола. Пришла она туда и решила: «Выпью кровь этих калек и сожру их!» И после того как однажды пришла джелбеге, оказалось, что она полностью высосала кровь той прекрасной, сияющей принцессы. На следующий день с шумом встали все трое — безглазый, безрукий и безногий. А когда настало время готовить еду, они увидели, что принцесса сидит бездыханная и не говорит ни слова.

— Привезли мы себе такую красавицу, а с ней вон что случилось! Нет нам счастья! — сказал Бёген Сагаан Тоолай. А Шонанынг Шона Шилви, безглазый, слепой, сказал:

— Э, однажды я слышал что-то. Говорят, было существо, которое звали джелбеге. Оно вот так выпивало из человека кровь, а потом съедало его самого. Ох, наша принцесса принесла огонь от джелбеге, а теперь джелбеге пришла и высосала из нее кровь! Сегодня она пришла и выпила кровь, а теперь сожрет ее. Если она придет завтра, то съест всех нас! На тот случай, что она сегодня вернется, посадим нашу принцессу в юрте на самое почетное место и покараулим ее! — так он сказал.

— Ну, Хёдээнинг Гёк Бёге, а ты-то что умеешь?

— О, вообще не было еще случая, чтобы я выпустил что-нибудь, что мне попало в руки.

— Ты что, такой сильный? — спросил его Шонанынг Шона Шилви.

— О, если что-нибудь хоть на миг попадет мне, то я уже этого никогда не выпущу! — отвечал он. — Ну а теперь возьмемся за старуху-джелбеге, которая выпила кровь из нашей принцессы, — сказал Хёдээнинг Гёк Беге и уселся на пороге у двери. Шонанынг Шона Шилви сел по другую сторону. Бёген Сагаан Тоолай превратился в сокола и уселся наверху, у дымового круга. В час самого глубокого сна, о мой Гурмусту, явилась старуха, уши которой покрывали чуть ли не весь мир, — а иначе и быть не могло! Едва появилась она в дверном проеме, как тотчас же проглотила принцессу — ведь вчера она уже высосала из нее кровь! В тот момент, когда она уже глотала ее, Хёдээнинг Гёк Бёге ухватил ее за уши и уселся на нее верхом.

— Ну и могучая же ты бабища! Выплюнь ее, выплюнь ее! — закричал Хёдээнинг Гёк Бёге в отчаянии, что не успел помешать ей проглотить принцессу, и схватил ее за оба уха. Шонанынг Шона Шилви уселся ей на зад, а Бёген Сагаан Тоолай обхватил руками ее голову — а что им было еще делать?

— Выплюнь, выплюнь! — повторяли они.

И так и эдак заставляли они ее выплюнуть принцессу, но все было напрасно. И тут они поняли, что принцесса оказалась в мизинце джелбеге. Ведь это соловей сел на дымовой круг и запел: «Мизинец, мизинец!»

— Почему он пел «мизинец»? — удивились они и стали осматривать мизинец джелбеге. Тут-то они и поняли, что принцесса, проглоченная джелбеге, спряталась в мизинце ее ноги. Отрезали они его, освободили принцессу, и она опять была живой и такой же прекрасной и сияющей принцессой, что и прежде.

— Ну если ты на такое способна, то проглоти и Бёген Сагаан Тоолая! — закричали они и заставили ее проглотить его.

А потом она выплюнула его — и появился Бёген Сагаан Тоолай уже с целыми ногами.

Они заставили ее проглотить и Шонаныг Шона Шилви. Но, заставив ее проглотить его, они никак не могли добыть его обратно.

И опять прилетел соловей и запел: «Мизинчик на руке, мизинчик на руке!» — и тут они увидели, что он забрался в маленький палец ее руки. Они отрезали ей мизинец, заглянули в него, и — о чудо! — в него был втиснут Шонанынг Шона Шилви. И вышел оттуда с распрекраснейшими глазами.

Тогда Бёген Сагаан Тоолай и Шонанынг Шона Шилви схватили старуху-джелбеге за уши и заставили ее проглотить их безрукого товарища. И когда она выплюнула его, это был уже человек с настоящими, хорошими руками. Обрадовались они и закричали:

— Как прекрасно иметь руки! Как прекрасно иметь глаза! Как прекрасно иметь ноги!

Теперь наконец все были здоровы по-настоящему! И так как джелбеге излечила их, они отпустили ее восвояси, а сами устроили пир.

И сказала тут дочь Арыкча Хаана:

— Да, теперь вы все выздоровели, и я уже вернула вам свой долг — сделала для вас все, что могла. И вам не надо даже провожать меня домой. Воскурите Алтаю двенадцать жертв! А когда ваш можжевельник сгорит, я возвращусь к себе!

Они сложили большой золотой оваа, воскурили двенадцать жертв, прочли свои молитвы и принесли самые лучшие жертвы — а что им, трем прекрасным богатырям, еще оставалось делать?

Принцесса, милая, оборотилась к небу и полетела снова в верхний мир, в царство Алтая. А трое ее мужчин сидели такие счастливые: у безглазого снова появились глаза, у безногого — ноги, а у безрукого — руки.

— Что будем теперь делать? — стали они думать и рядить.

— Пойдем и объединим вместе три наших владения, которые были разграблены.

И они, все трое, пошли в разных направлениях :— а как же иначе?

Ах, дорогой мой, к тому времени, как эти трое разошлись в трех направлениях, трем их женам глубоко врезались в плечи веревки, на которых они носили корзины с навозом, а сами корзины натерли до ран их спины. На лопатках трех их лошадей могли наклеваться досыта три сороки, на их бедренных костях можно было повесить по ведру — такие они были истерзанные.

Три храбрых мужа прибыли, чтобы объединить три своих хошууна. И увидели они, что в ямках над глазами их лошадей вывелись птенцы, что меж их лопаток досыта наелись сороки, что на заострившихся бедрах висят ведра — вот в каком виде были их кони! А что было с тремя женами? Их спины натерли до ран корзины с навозом, в их плечи врезались веревки корзин. Они так исхудали, увидели они, что не могли даже встать без посторонней помощи.

Да, и тогда три храбрых мужа привели с трех разных сторон три своих хошууна. Поглаживая головы и Шеи своих лошадей, привезли они трех своих жен — вот как дело было. Три храбрых мужа гладили своих лошадей и гнали их туда, где они могли выпить чистой воды и поесть свежей травы. Они усадили своих жен, и каждый из них сказал:

— Радуйся своему счастью! Исцели свои израненные плечи!

А потом трое мужей сказали:

— Мы отомстим!

Каждый из них привез своих старших братьев и обеих золовок — всего их было двенадцать человек, — и, подвергнув мучениям, они бросили их в безлюдной степи, оставив им еды.

Тот, кому выкололи глаза, выколол глаза обоим своим старшим братьям. Тот, у кого были отрублены руки, отрубил своим старшим братьям руки. А Бёген Сагаан Тоолай, у которого отняли обе ноги, отрубил обоим своим старшим братьям ноги. Они отвезли этих двенадцать человек в безлюдную степь и оставили их там. Они сложили им запас еды и сослали их туда.

А потом они вернулись и пировали семь дней и ночей без передышки и шесть дней и ночей без перерыва.

А когда кончился их великий праздник, они опять пошли в степь навестить братьев; те уже лежали при смерти, погибали: они не нашли еды и ничего не ели. Когда они пришли туда и поглядели, те лежали и произносили свое последнее слово:

— Твоим потомкам я стану злым духом. А самому тебе, раз уж ты здесь, я стану тучей насекомых!

Наверное, потому в наше время стало так много комаров и мух.

6. Зр Агыын

С супругой Эрвен Джечеи,
С принцем Эрге Мёндюр,
С орлом Оле Барчин,
С псами по имени Гезер и Базар
Жил славный Эр Агыын.

Было у него два старших брата, оба бедняки. Да и у Эр Агьшна не водилось никакого богатства, кроме лошадей, принадлежавших стаду его жеребца Быстрого Гнедого. Но завистливые старшие братья хотели извести младшего брата. И для этого украли они меч Эр Агыына и привязали его поперек дверной рамы в его юрте.

К хвосту Быстрого Гнедого они привязали хёнек, набросали в него камней и погнали жеребца к юрте Эр Агыына. Поднялся дикий шум, тут и они закричали:

— К нам пришла война! Эр Агыын, ты мертвый или живой? Что ж ты лежишь да спишь?

Эр Агыын проснулся и выбежал из юрты, но тотчас же рухнул с обрезанными по бедра ногами.

А его братья уже сгоняли спешно верблюдов и лошадей, навьючивали животных, силой увели жену Эр Агыына, согнали весь народ и двинулись в путь. Но пока люди еще собирались и грузились, жена Эр Агыына волшебством поместила арагы из восьми дажыыров в один дажыыр и превратила мясо девяти баранов в мясо одного барана. И то и другое она положила в корыто, из которого поили Быстрого Гнедого, туда же сунула весточку: «Они похитили меня».

Придя в себя, Эр Агыын нашел все это возле себя. Девяносто дней питался он мясом девяти баранов, восемьдесят дней освежал его арагы из восьми дажыыров. Он сломал тополь, выдул из него сердцевину и вырезал себе шоор. Однажды, когда он сидел и играл на своем шооре. услыхал он голос: «Кто ты, мой добрый помощник, младший брат или мой старший брат? Если ты моложе меня, то будешь мне единственным младшим братом, а если ты старше меня, то будешь мне единственным старшим братом. Пусть не замолкает голос твоего шоора, пусть он не замолкает!» И к нему подошел слепой человек, на ощупь ища дорогу, падая и опять поднимаясь.

Они поздоровались и разговорились, и выяснилось, что и он тоже попавшее в беду создание: два его старших брата ослепили его. Они налили ему в глаза свинца, отняли у него скот и все имущество и бросили его в безлюдной земле. Имя его было Шону Шилби.

Пока они сидели так и Эр Агыын снова играл на своем шооре, опять раздался голос: «Кто ты, мой добрый помощник, младший брат или мой старший брат? Если ты моложе меня, то будь моим

единственным младшим братом; если ты старше меня, то будь моим единственным старшим братом. Пусть не замолкает голос твоего шоора, пусть он не замолкает!»

И к ним приблизился крепко привязанный к спине оленя человек без рук. Эр Агыын ударил своим мечом, олень упал.

— Дар ли это алтайской земли, что лежит подо мной, или это дар неба, что надо мной? — сказал человек, вырывая ртом куски мяса из спины оленя и поедая их.

Когда они разговорились, то оказалось, что и он попал в беду. Его старшие братья отрубили ему руки, привязали его к спине оленя и пустили в безлюдный край. Имя его было Хёдээнинг Гёге Харазы.

Позже к ним прибился еще один бесцельно блуждавший мальчик-сирота, и они заключили братский союз. Сирота заботился о своих братьях, он ловил им маленьких рыбок. Однажды в закинутую им рыболовную сеть попался золотой лебедь. Мальчик не решился убить его и рассказал о нем своим братьям.

Они сказали:

— Мы ведь едва не умираем с голоду! Перережь лебедю глотку и неси его сюда!

Мальчик вернулся. Но когда он хотел перерезать лебедю шею, тот заговорил:

— Сохрани мне жизнь! Я — единственная дочь владыки Неба, — и превратился в красивую девушку. И приняли они дочь владыки Неба в свое содружество, и теперь их в семье стало пятеро.

Трое старших братьев, отдохнув немного и подлечив свои раны, ходили на охоту, младший, как и раньше, ловил сетью мелкую рыбу, а девушка оставалась в юрте и вела хозяйство.

Однажды четыре брата поймали зайца. Они подарили его своей единственной младшей сестре, чтобы та не скучала. Как-то девушка заигралась с зайцем и забыла про огонь. Она очень испугалась, но вспомнила: разве не рассказывают, что у существ, которых называют джелбеге, всегда есть огонь? Она пошла вдоль большой реки, шла, шла и увидала дым, поднимающийся из крытого корой джадыра. Она вошла, а там жила старуха-джелбеге, на одном ухе лежала, а другим прикрывалась.

— Откуда ты, милое дитя? — спросила она, и девушка объяснила, что она вышла из дому, чтобы найти огонь.

Та сказала:

— Поешь немного, а потом возьми огонь и иди!

Она кликнула двух своих злых и уродливых собак — желтую и черную. Установила цинковый котел. Собаки отряхнулись, и в котел посыпалось столькой вшей, что он наполнился до краев. Их джелбеге и зажарила для девушки. Когда девушка поела, джелбеге исколола полу ее халата, насыпала в нее пепла, а сверху положила жару. Девушка побежала домой. Но там, где через проколотую полу халата просыпался, образуя след, пепел, появились на земле ростки молодых ив.

На следующий день, не успели братья отправиться на охоту, к юрте явилась старуха-джелбеге, прискакавшая по следу на пятнистой собаке, и сказала:

— Ну, где твои калеки? Где твой слепой? Несчастная, давай сюда твой мизинец!

Девушка испугалась и протянула ей мизинец. Джелбеге долго сосала его, а потом удалилась. Когда вернулись братья, то в лице девушки не было ни кровинки. И она не отвечала на их расспросы.

На следующий день, только ушли братья, опять появилась джелбеге, сказала те же слова, что и вчера, насосалась из другого пальца девушки и убежала. Вернувшись, братья увидели, что девушка еле жива. Теперь она наконец рассказала, что с ней случилось. Три брата спрятались, чтобы выследить джелбеге, и опять она появилась верхом на пятнистой собаке.

— Где слепой? — закричала она и тотчас проглотила девушку. Но не успела она и глазом моргнуть, как с трех сторон выскочили трое мужчин и схватили джелбеге.

— Если вы пощадите мою жизнь, — закричала джелбеге, — я тебя, безрукого, превращу в человека с обеими руками, тебя, безногого, в человека с ногами, тебя, безглазого, в человека с двумя глазами! Убедитесь сами, что я не лгу!

Ее вырвало, и выскочила единственная дочь небесного владыки — еще более прекрасная и цветущая, чем раньше.

— Как все-таки хорошо быть здоровой, — закричала она и отбежала в сторону.

Теперь они заставили ее проглотить Шону Шилби, и, когда она вернула его, тот воскликнул:

— Ай, как хорошо все-таки иметь два глаза!

От радости он пел и танцевал.

Когда и Хёдээнинг Гёге Харазы был проглочен и выплюнут джелбеге, он крикнул:

— О, чего все-таки стоят две руки!

И своими руками то валил он на землю лиственницу, то выдирал из земли другую и не мог нарадоваться.

Последним они дали ей проглотить Эр Агыына, но она не возвращала его— ни когда они скомандовали: «Готово!», ни когда отодрали ее за уши. Тогда они убили джелбеге и взрезали ей живот. А там уже сидел Эр Агыын с двумя ногами, из кончика его стрелы сыпались искры, а ствол дымился. Натянув лук, он как раз собирался прострелить дыру в животе джелбеге, чтобы выйти наружу.

7. Хевис Сююдюр

В стародавние времена.
Когда возник мир.
Когда, говорят, сложился мир земной,
В то время, когда появился на свет
Рожденный быть мужем Хевис Сююдюр,
Старшим братом которого был Алдыычы Мерген
На серо-белом коне,
Отцом которого был старец Агваан
С белой головою,
Жил тогда рожденный быть мужем
Алдыычы Мерген,
Местом дневного отдыха его
Был серый холм у дороги.
Приютом его
Была пестрая гора целебных источников.

Так как рожден он был мужем, он, конечно, отстреливал на пестрой горе целебных источников лучшую дичь. И если отправлялся он на охоту при молодом месяце, то возвращался, когда тот был уже старым. И тогда верхние его седельные ремешки [57] были натянуты до предела под тяжестью добычи, а нижние седельные ремешки обрывались, и добыча падала — могло ли быть иначе!

Кто знает, сколько лет он охотился так, но однажды, когда он вернулся с охоты домой, появился на свет рожденный мужем Хевис Сююдюр.

«Родился у меня младший брат — поддержка в старости, вот когда я наконец вкушу счастья!» — подумал Алдыычы Мерген и устроил праздник — иначе и быть не могло — на семь дней без роздыха. А отпировав шесть дней — ведь большой был пир, поехал он снова на охоту. Ведь к этому он привык сызмала, к этому лежало его сердце, и ничем его было не перебороть.

«Родился Хевис Сююдюр! Наконец и я узнал счастье! Родился мой младший брат! Поохочусь я теперь пять дней, да и вернусь домой» — так думал Алдыычы Мерген, отправляясь на охоту — иначе и быть не могло — на пеструю гору целебных источников. Но сколько ни гонялся за дичью наш герой, рожденный мужем, ничего в этот раз ему не попалось. И туда метал он свою палку, и сюда — ничего. Гнал он горную дичь вниз по склону и кидал в нее своей дубинкой — ничего; гнал он дичь со склонов вверх на гору и метал в нее палку — и снова ничего.

«Ну, значит, пришел мой смертный час», — решил он. И так как в этот день не было ему ни в чем удачи, вернулся он спешно к своему серому коню, владевшему даром провидения. Дыхание, вырывавшееся из груди коня, было словно черный туман; слезы, капавшие из его глаз, градом падали на землю — такой он был грустный!

— Эй, ты, коли хочешь проглотить своего собственного хозяина, сейчас самое время! Что ты видишь впереди? У меня ведь всегда была богатая добыча! Что же случилось на этот раз? — спрашивал он. В конце концов он нагнал осиротевшего детеныша архара, уложил его, а когда галопом прискакал с этой единственной добычей домой, то оказалось, что народ его захватили как добычу и не осталось там ни пылинки, ни соринки — вот что случилось.

«Ну, теперь я погиб», — решил Алдыычы Мерген. И он стал взбираться по золотой лестнице неба. И когда он поглядел оттуда во все стороны — эгей! — на дне одного очага клубилось что-то вроде тонкого дымка. Поскакал он туда во весь опор. А там, оказывается, оставалась его жена, отделившая себе табун длинногривого карего жеребца.

— Что случилось, что тут произошло? — спросил он.

И она ответила:

— Ах, нашу страну с боем покорил Гургулдай Хаан! Два-три дня я с трудом тащила на себе твоего младшего брата Хевис Сююдюра, а потом, завернув его в вату, чтобы не было на нем грязи, и сделав ему соску из березового корня, чтобы не было на нем греха, я спрятала его. А потом я и сама укрылась в горах и отстала от них. На хана по имени Гургулдай Хаан обычный человек и взглянуть не посмеет — такое это опасное существо! Я видела этого хана — от одного его вида, от его дыхания люди разбегаются. Потому-то я и скрылась с помощью хитрости и притворства, и мы остались целы. Теперь нам не жить — ни тебе, ни мне — в нашем почтенном возрасте. Не успел наш младший брат родиться, как нас завоевали. Не будет нам больше счастья!

— Ой-ой, коли так, не отправиться ли мне вслед за ним, чтобы отомстить! Как думаешь? — спросил он.

— Ах, глупости, никто еще не мог победить его, куда уж тебе, милый мой! Разве он не всемогущ? — отвечала она.

— Вот если Хевис Сююдюр умер в своей люльке, если он высох в своей колыбельке и если он не станет сражаться за нас — а ему этого не суметь — тогда нам обоим погибель! — сказала она.

— Ну что ты болтаешь! Маленький слизнячок! Как же ему не высохнуть, как ему выжить? Много же пройдет времени, пока он сможет принести мне счастье! Попробую-ка и пойду я сам! — решил Алдыычы Мерген.

— Вот глупости, ну что ты задаешься! Коли ты такой смелый, то не допустил бы, чтобы мы стали чужой добычей! Почему же мы сами не завладели ими, когда они напали на нас?

Так говорила жена Алдыычы Мергена.

Тем временем Хевис Сююдюр пришел в себя — он словно после смерти снова вернулся к жизни, как бы проснулся ото сна: пришел он, стало быть, в себя — и лежит один-одинешенек в безлюдном месте, вокруг ни пылинки, ни соринки.

— Что бы это значило? — спросил он и вскочил. Поглядел он туда, поглядел сюда, и стало ему ясно: была здесь обширная страна с юртами намного больше обычных, со стадами, в которых скота было поболее, чем обычно. Были здесь раньше большие реки, полные целебной воды, и высокие холмики-оваа, сложенные из золота. А теперь распались их оваа, высохли целебные реки и земля их потеряла все свои краски. И когда Хевис Сююдюр стоял их глядел туда-сюда, увидел он следы коней, больших, чем обычные кони. Здесь побывали люди повыше обычных людей, и они обрезали гривы [58] жеребятам и двухлеткам, украли их и скрылись. Продолжая оглядываться вокруг, увидел он большую синюю подпорку, уходящую прямо в небо.

— Что бы это значило? — спросил он, взобрался наверх по синей подпорке и стал оглядывать местность. И тут он увидел длинную тонкую ниточку дыма, поднимавшегося со дна далекого очага, — вот как!

«Что там за дым?» — подумал он, и когда, клонясь и шатаясь, добрался туда, то увидел в пещере в скалах шестистенную белую юрту. Пошел, поглядел, и оказалось, что это юрта его старшего брата Алдыычы Мергена. Навстречу ему вышла жена брата:

— Так ты пришел — не умер, не сгинул, младший брат мой! — воскликнула она.

Встретив его с почетом, она раздула огонь без дыма и приготовила еду без пара [59], наполнила пиалы и уселась.

— Ну что я за человек? Все время брожу с одного места на другое. А вы что за люди? — спрашивал он.

— Ах, милый мой братец! Когда ты только-только родился и лежал в своей люльке, напал на нас Гургулдай Хаан, разорил нас и уехал. Я оставила тебя, сделав соску из корня березы, чтобы не было на тебе греха, обернув тебя ватой, чтобы не было на тебе грязи. И вот вырос из тебя мужчина и пришел к нам! А теперь ты ведь выполнишь наше желание, правда? Гургулдай Хаан разграбил нашу страну, увез богатую добычу и был таков. А мы укрылись здесь.

— Ха, что вы там сказали, повторите-ка еще раз! — сказал Хевис Сююдюр.

— Когда ты был маленьким, явились люди Гургулдая и завоевали нас. И мы осиротели, брошенные всеми, не стало у нас ни семьи, ни родителей, — рассказывала она.

Тут затрещал его бронзовый лоб: трах, а коренные зубы щелкнули: крак.

— Повтори-ка свой рассказ еще раз, — сказал он и стал внимательно слушать.

— Ну что ты хочешь еще услышать! Мы стали чужой добычей! Гургулдай Хаан ограбил нас и был таков! А мы теперь не знаем, как и жить. Хорошо, что ты стал мужчиной. Давай решим с тобой, что нам делать!

— Коли так, то в этой сумасшедшей стране найду я свое отмщение! В этой ненавистной стране найду я свою ненависть! Можно мне уже отправляться, золовка?

— Ну, конечно, можно, — отвечала она.

И сказал он тогда:

— Здесь ли конь, на котором мне суждено ездить? Здесь ли оружие, которое мне суждено носить?

— Где им еще быть? Не торопись, братец! Раз ты стал мужем и пришел сюда, больше нам и желать нечего. Уж теперь-то мы, ставшие чужой добычей, победим когда бы то ни было! Ах, теперь, когда ты, возмужавший, вернулся к нам, никому уже не удастся покорить нас! — говорила она.

— Здесь ли конь, на котором мне суждено ездить? Здесь ли снаряжение, которое мне суждено носить? — спросил он у своей золовки.

Она отвечала:

— Эх-хе-хе! Нужное тебе снаряжение не в наших руках. Конь, на котором тебе суждено ездить, — рыжевато-буланый жеребенок пестрой кобылы-трехлетки, что спустится вместе с ним по золотой лестнице с неба на берег озера Марга. Если тебе удастся поймать его, когда он спустится и пойдет на водопой, то он и станет тем конем, на котором тебе суждено ездить!

— А как же мне поймать его, золовка?

Она ответила:

— Оборотись золотым клещом и спрячься в кустике джавшана, потом заговори аркан, которым станешь ловить своего коня, — шесть саженей его переднего конца должны быть плетеными, — лежи тихо и жди. Залечь надо на рассвете. Когда солнце поднимется высоко, сойдет к воде пестрая кобылица с рыжевато-буланым жеребенком.

Только он туда прыгнул, залег посредине озера, как тотчас спустилась к воде пестрая кобылица, ведя за собой рыжевато-буланого жеребенка. Напилась воды, а напившись, стала щипать траву. Подбежал рыжевато-буланый жеребенок и трижды обежал вокруг — молодой ведь, не станет скучать! — хотел побежать за матерью, да Хевис Сююдюр успел уже заговорить свой аркан и бросил его — иначе и быть не могло. «Если это скакун, предназначенный мне судьбой, тогда попади, не минуя всех его шести шейных позвонков!»— такими словами заговорил он аркан и бросил его, и он, конечно, охватил шею жеребенка, не минуя всех его шести позвонков.

Жеребенок протащил за собой Хевис Сююдюра по всему нижнему миру, не останавливаясь. Бежал он в горы — горы рушились, бежал он по степям — степи распадались. Горы становились степями, степи становились озерами — могло ли быть иначе? Беднягу Хевис Сююдюра так растрясло, что он лишился чувств. А когда пришел в себя, закричал:

— Уходит моя золотая жизнь! Ломаются мои бедра! Если ты конь, предназначенный мне судьбой, остановись!

И пока он упирался и дергал аркан, конь сказал:

— Если ты хозяин, назначенный мне судьбой, быстро яви мне приметы!

И тогда взял он двенадцать молний-стрел Алтая, свистнул и сотворил перед собой тройную радугу. Потом брызгнул слюной изо рта, и выгнулась на солнце тройная радуга. Тут жеребец остановился и сказал:

— Я думал, ты просто земной враг и разбойник. Потому-то я испугался и убежал.

Его белые, как алюминий, зубы лязгнули, его добрые мысли сверкнули в глазах, он остановился и заржал — тихо и сдержанно.

Теперь, когда оба героя познакомились, Хевис Сююдюр трижды погладил голову Дёнен Хулы, который превратился уже в четырехлетнего рыжевато-буланого жеребца. Дёнен Хула чихнул трижды и не сдвинулся с места. Хевис Сююдюр сделал ему из своего аркана с серебряным плетеным концом длиной в шесть саженей недоуздок, сел на него без седла и поехал — иначе и быть не могло — к старшему брату и золовке.

Подъехал. Вышла золовка из юрты и видит: прискакал Хевис Сююдюр, поймавший Дёнен Хулу.

«Ну, младший наш брат, разве сможет теперь кто-нибудь победить тебя!» — подумала она. И пока она стояла и радовалась, глядя на Хевис Сююдюра, возвратился Алдыычы Мерген с одним из своих табунов.

— Ах, — закричал он, — вернулся твой Гургулдай! Я умираю! Я погибаю! — С криком и визгом бросился он в юрту и забился под кровать.

Тут жена его сказала:

— Ах, да это не Гургулдай! Это твой брат Хевис Сююдюр! Теперь снова вспыхнет твой потухший было огонь и опять оживет твой погибший жизненный дух. Не умирай, не погибай! — И с этими словами она вытащила его.

Потом велела она Алдыычы Мергену сесть на почетное место, сказала: «Сиди!» — и выбежала из юрты, чтобы встретить Хевис Сююдюра.

Она почтительно взяла за повод его коня, перед юртой помогла спешиться младшему брату, привязала его коня к молодому сандаловому дереву так, чтобы на него падала тень старого сандала, и ввела младшего брата в юрту. Потом раздула она огонь без дыма, приготовила еду без пара, наполнила пиалы едой. Тогда Хевис Сююдюр спросил:

— Тот ли это конь, на котором мне суждено ездить?

И она отвечала:

— Да, тот самый, это и есть тот конь, на котором тебе суждено ездить. А сейчас ты получишь снаряжение, которое тебе предназначено.

Первым делом — иначе и быть не могло — накинула она на голову Дёнен Хулы серебряную уздечку, на трензельных кольцах которой с обеих сторон сиял свет солнца и луны.

— А теперь что? — спросил он.

Она сбила из шерсти столько ваты, что на нее могли бы улечься сорок человек, одним махом подняла на коня черное, как наковальня, седло, на котором могли бы одновременно ехать сорок человек. Она пригнала седло к спине коня, широкой, как Алтай. Взяла нагрудный ремень, сплетенный из шестидесяти ремешков и надела на его золотую грудь. Махнула рукой — и появился [60] гравированный нагрудный ремень из меди, и стянула она им грудь коня. Взяла его подхвостник, литой из сплава. Протянула гравированный подхвостник из меди и серебра под его хвостом. Так снарядила она статного его коня. А теперь — иначе и быть не могло — понадобилось снаряжение доблестного мужа.

Скинула она ему прочные и крепкие сапоги с загнутыми вверх носами, сшитые из кожи шестидесяти разных животных, и, когда он натянул их на обе ноги, она дала ему белые штаны богатыря, прочно сшитые из шкур белого архара и отороченные мехом джейрана, и велела ему натянуть их на соколиные колена — иначе и быть не могло. Она подала ему шубу, сшитую из шкур ста диких зверей, подобранных по цвету, и отороченную мехом джейрана, и она пришлась ему как раз по плечам. Скинула ему пояс, сшитый из собранной в складки шкуры трехлетнего архара, и опоясала им его бедра. Скинула она ему шапку с твердым дном, сшитую из собранных в складки шкур шестидесяти разных видов зверей и подбитую лапками семидесяти видов зверей, и подогнала ее по его черноволосой голове. Скинула она ему четырехгранную плетку, свитую и сплетенную из кожи быка-трехлетка, скрученную и связанную из кожи быка-четырехлетка, и накинула ее петлю на его запястье. На шапке его, говорят, был шарик, сплетенный из шестидесяти нитей. Спустила она из этого шарика шестьдесят красиво переплетенных золотых нитей и ими обвила его косу и украсила ему спину меж лопаток. Скинула она ему черный тангутский [61] лук, верх которого был украшен фигурками двух бодающихся горных козлов, и повесила его герою за спину так, что ок как раз уместился меж плеч. Скинула она ему колчан и стрелы, способные повергнуть скверных врагов, и повесила их ему наискосок на грудь — иначе и быть не могло.

Теперь наконец снаряжение славного мужа и коня стало, можно считать, полным. И сказала тогда золовка доброго героя:

— С таким снаряжением да при его-то храбрости ничто уже не сможет одолеть нашего мальчика! — И Хевис Сююдюр одним махом опрокинул поданную ею чашу.

Вскочил Хевис Сююдюр на коня Дёнен Хула и ускакал, чтобы отомстить врагу — а как же иначе? А золовка стояла и глядела ему вслед — ах, мой милый, нет, не победить его обычному человеку! А шарик из шестидесяти нитей казался вдали горой, покрытой лесом. Посмотрела она на его плечи — и показались они ей двумя горными хребтами. Посмотрела на его тело — и было оно как огромная гора.

— Ай, как может кто-нибудь победить такое создание? — сказала она Алдыычы Мергену. — Он отомстит за нас во что бы то ни стало. Ну, старик, уже по тому, как уезжает наш младший брат, видно, что он во что бы то ни стало отомстит и возвратится к нам.

— Ай-яй-яй, он ведь еще малыш, его мясо еще не стало мясом, его кровь еще не стала кровью. Ну разве он из тех, кто мог бы отомстить. Надо бы, наверное, мне! — говорил Алдыычы Мерген.

— Ах, какие у тебя честолюбивые мысли! Если так, почему ж ты давно уже не отомстил? Не надо таких слов! — говорила жена Алдыычы Мергену.

A-а, наш герой, рожденный мужем, был уже, конечно, на пути в ненавистную землю, где он надеялся остудить свою ненависть и отомстить за содеянное ему зло. Месячное расстояние он проезжал за сутки, суточное расстояние он проезжал за полсуток, так он гнал, сокращая расстояние между Алтаем и остальным миром, — а что же ему было еще делать?

Вот едет так наш герой, рожденный мужем, и видит: повалено множество деревьев, и все — с одной горы.

— Что это за дрова? Как же нам здесь проехать, почему здесь обрывается дорога? — спросил он.

— Я слыхал что-то в этом роде о землях двенадцатиглавого мангыса. Говорят, эти деревья пронзают людей, попавших в завал, и те погибают, — отвечал конь Дёнен Хула.

Хевис Сююдюр спросил:

— А что же нам теперь делать?

— Попытаться развалить эту кучу десятью стрелами из твоего колчана, — отвечал конь.

Взял он свой черный тангутский лук и натянул его. Когда он его натянул, лопатки его зашли одна за другую на три пяди, а когда уже со всех десяти его пальцев капала вода, он спустил стрелу. Ну и конечно, он развалил нагромождение стволов.

— Эй, а теперь что нам делать? — спросил он у Дёнен Хулы.

— Теперь быстро садись мне на спину, я перемахну через этот завал, — отвечал конь и в четыре-пять прыжков перескочил через разваленные стрелой стволы — а как же иначе? И лишь кое-где изранил кожу на коленях.

Поехал он дальше и приехал — могло ли быть иначе — к большой, высокой горе.

— Что это еще у тебя за гора? — спросил он коня.

— Это высокая гора мангыса.

— Ну а знаешь ли ты, как ее преодолеть?

— Если приблизиться к этой горе, то она опасна для ног и ступней так же, как напильники и ножи. Мы здесь погибнем и сгнием! Поробуй развалить стрелами и эту гору, — ответил Дёнен Хула.

Снял Хевис Сююдюр свой черный тангутский лук, натянул его, вложил стрелу из колчана, натянул тетиву и выстрелил так, что гора дала трещину от середины до краев, — а как же иначе? Раскололась гора и зияла.

— А теперь быстро садись мне на спину! — сказал Дёнен Хула.

Ну, как было Хевис Сююдюру не вскочить на Дёнен Хулу!

Прыгнул конь в расщелину между половинками расколотой горы, а когда он выпрыгивал из-за горы, ему кое-где опалило кожу на ногах, и она сморщилась — можно себе представить! «Ну и опасное же место! Удастся ли мне в конце концов одержать победу?» — подумал Хевис Сююдюр, — и когда его конь опустился, то — могло ли быть иначе — они оказались прямо на берегу гигантского моря.

— Н-да, как же нам переправиться через это море? — спросил, конечно, Хевис Сююдюр коня Дёнен Хулу.

— Здешнее море очень ядовито! Я слышал, оно разъедает все, что его коснется. Теперь правь мною так, чтобы я взмыл вверх и перескочил бы обратно через гору. А когда мы будем по ту сторону горы, выстрели из лука. Теперь ее яд, раз ты расколол гору стрелой, потерял свою силу, нам он уже не опасен, — сказал конь. — И еще не забудь, когда будешь по ту сторону горы, хорошенько стегни меня, чтобы я взвился повыше. Я постараюсь перескочить через море одним прыжком. Если мы опустимся не на середине — выберемся невредимыми!

И понесся он на Дёнен Хуле галопом назад за расколотую им гору; зубы его застучали: крак, брови его сдвинулись: трах; стеганул он хорошенько своего коня — а что же ему было еще делать! Чуть не перебил он ему бабку, чуть не разорвал ему рот до ушей, уж и стегал он его — ведь иначе бы ничего и не вышло! И когда они наконец оказались опять на берегу моря, у Дёнен Хулы появился нужный разбег, и он перескочил через море. Но пока он несся к дальнему берегу, взмах его ослаб, и он опустился у самой кромки воды — иначе и быть не могло! Коснувшись воды, потерял, конечно, Дёнен Хула половину своего хвоста; одно из его копыт наполовину сгорело, и под слоем рога осталось только красное мясо — могло ли быть иначе?

— О мой Гурмусту! Что за сила в этой воде! — сказал несчастный герой. Он скакал уже месяцы и годы без передышки и совсем обессилел. И, одолев подряд три тяжелых препятствия, он решился спросить Дёнен Хулу:

— Может быть, отдохнем теперь немного, а потом уже поскачем дальше! Какие нас ждут еще препятствия?

И его конь ответил:

— Не будет нам больше никаких препятствий! Теперь мы можем отдохнуть.

— Ну если так, я отдохну немного! — сказал Хевис Сююдюр.

Постелил он себе вместо постели сорокаслойную попону, подложил себе вместо подушки седло, черное, как наковальня, и заснул и отдыхал шесть дней без перерыва, семь суток подряд — могло ли быть иначе?

И пока он так спал семь дней подряд, увидел вдруг его конь на рассвете, что появился наш страшный двенадцатиглавый черный мангыс и, обнюхав все снизу доверху, почуял добычу.

Хевис Сююдюр спал как убитый. Ударил его конь по голове, чтоб разбудить, а весь его мозг и вытек! Ткнул конь его в живот — вывалились все его внутренности, а он так и не проснулся!

А двенадцатиглавый мангыс приближался.

Рванул Дёнен Хула голову вперед и оборвал поводья, рванул голову назад и порвал поводок. Ускакал он большими прыжками за горное седло и, когда остановился и поглядел из-за гор, увидел, что двенадцатиглавый приблизился и приготовился проглотить Хевис Сююдюра. Но тот не влез в его пасть. Он попробовал проглотить его с головы — она вошла только до ушей, а дальше никак. Хотел он проглотить его с туловища — оно тоже не влезало ему в пасть. И, увидев, что ему не проглотить Хевис Сююдюра, он уместил его меж своих двенадцати голов и помчался обратно в свою землю.

Тут опять, плача и причитая, появился из-за горы Дёнен Хула.

— Так вот оно то место, где ему суждено умереть! Ему, одолевшему столько страшных опасностей, пасть теперь, побежденным самым обычным созданием! Настал его смертный час! — причитая так, он бежал за ними, не спуская с обоих глаз, и проследил, как наш двенадцатиглавый мангыс унес его в свои края, как раз к месту своего полуденного отдыха.

А Дёнен Хула все думал: «Но ведь не таков Хевис Сююдюр. Что же он делает!» Он продолжал бежать за ними, плача и причитая, и все приглядывался. И вдруг Хевис Сююдюр проснулся, как будто его вернули к жизни из смерти, — так крепко он спал! — и увидел, где он лежит, и понял, что он стал жертвой двенадцатиглавого мангыса.

И подумал он: «Вот двенадцать голов двенадцатиглавого мангыса, и на средней — черная родинка. Не слыхал ли я как-то, что именно там и спрятан его жизненный дух?»

Взмахнул он своим острым черным мечом, закаленным кровью шестидесяти мужей, над средней из двенадцати голов и отрубил черную родинку — что он мог еще сделать? И мангыс, конечно, тут же рухнул и вытянулся во всю свою длину. А Хевис Сююдюр — могло ли быть иначе? — помчался к своему Дёнен Хуле.

— Так, только что уничтожил я этого мангыса, а теперь быстро смелем его в каменной мельнице, чтобы уже навсегда покончить с ним! — сказал он.

Ну и пришлось, конечно, Хевис Сююдюру скакать дальше. И далеко впереди, там, куда недостает силы зрения обоих глаз, показалась белая юрта-дворец. Войлок ее крыши мог бы покрыть весь мир, а войлок ее стен мог бы покрыть всю землю.

— Что это? — спросил герой у Дёнен Хулы, и тот отвечал:

— Я слыхал, что это юрта матери мангыса. Нет никого опаснее ее! Если нам удастся миновать ее, мы спасены, а если не удастся, мы останемся там навеки!

— А есть ли средство против этого? — спросил он Дёнен Хулу, и тот ответил:

— Это желтая старуха, она постоянно чешет себе живот палкой-кожемялкой [62]. Обмани эту старуху, как-нибудь хитростью вымани у нее эту палку и беги с ней, а я буду в полной готовности дожидаться тебя у входа!

— А как мы туда отправимся?

— Ты обернись лысым, а я прикинусь шатающимся от слабости, запаршивевшим жеребцом-двухлетком с клочьями зимней шерсти, — сказал Дёнен Хула.

Вскочил на него Хевис Сююдюр, и так они добрались туда.

Дёнен Хула, превратившись в жеребца-двухлетка со свалявшимися клочьями зимней шерсти на боках, шатаясь, пасся у юрты. Хевис Сююдюр, оборотившись лысым, вошел в юрту.

Там сидела белая старуха, такая толстая, что на нее невозможно было смотреть, и чесала свой жирный живот палкой-кожемялкой. В юрте ее было полно серебряных подпорок для подвешивания мяса. Видно, здесь собралось и скопилось все, что только можно было назвать маслом и жиром.

— Ну, откуда ты, сын мой? — спросила она.

— Я подданный Борукчу. У него исчезла верблюдица с надорванной ноздрей, и вот я уже три года ищу, да так и не нашел еще. Я погибаю, я так исхудал, что вот-вот умру. Я хочу есть и пить. Вы не видели такой верблюдицы, матушка? — спросил он — а что было ему еще делать?

— Ах ты бедняга! Ну и высокие же у тебя мысли, мой лысый! Я ведь не могу встать, когда лягу, не могу сесть, когда встану, так что уж спрашивать, видела ли я твою верблюдицу! Я, старуха, не могу ни жить, ни умереть. Слыхала я, что уши у лысого длинны, а глаза у него остры. Не знаешь ли ты, не стал ли уже мужчиной Хевис Сююдюр? Вот о чем хотела я спросить тебя! — говорила старуха.

— Ах, бабушка, ну откуда мне это знать, я ведь исхудал и обессилел! Ждать новостей от меня, три года искавшего верблюдицу с надорванной ноздрей, бегавшего повсюду в поисках ее! Да ведь это несусветная глупость, бабушка! Но до меня дошел слух. Однажды я слыхал, будто названный Хевис Сююдюром стал уже мужчиной. Говорили, что он пришел и стрелой разбил широкий завал из бревен. Я слыхал, что ему удалось одолеть отвесную гору, и еще слыхал я, что он перебрался через глубокие воды. И когда ему удалось совершить эти три подвига, явился двенадцатиглавый мангыс и завладел им. Вот что слыхал я, бабушка, — ответил он.

— Дорогой мой мальчик! Да будут благословенны речи твои! Что ты хочешь у меня взять, что хочешь поглядеть? — спросила она.

— Ах, не надо мне еды, не надо мне ничего из вещей, милая бабушка. Очень интересно мне только то, что лежит рядом с тобой, чем ты чешешь все время свой жирный живот, — твоя серебряная палка-кожемялка! Можно ее поглядеть? — отвечал он.

— Милый мой мальчик, это как раз то, до чего я никому не разрешаю дотронуться. Но ты произнес такие благословенные слова — что поделаешь! Погляди-ка на нее издали, да и уходи! — сказала старуха.

И, не двинувшись с места, она покрутила во все стороны серебряной палкой-кожемялкой, которой чесала свой жирный живот, так, что кругом засверкало. И воскликнул тут Хевис Сююдюр:

— О, эта палка-кожемялка моей бабушки! С тех пор как я рожден человеком, ничто меня так не интересовало! Она стоит куда больше, чем верблюдица с надорванной ноздрей! Ах, как прекрасна палка-кожемялка моей бабушки! Ах, бабушка, как она прекрасна!

А она все сидела и вертела кожемялку. Схватил он ее за один конец и выскочил из юрты. Прискакал Дёнен Хула и припал перед самой дверью юрты на колено — а то как же! Хевис Сююдюр вскочил ему на спину, и они умчались!

А старуха с криком и визгом ухватилась за хвост Дёнен Хулы — а то как же! Хвост Дёнен Хулы оборвался и упал на землю. А сам Дёнен Хула взмыл на вершину горы.

— Ах, что за чудесная палка-кожемялка! Ну-ка, испытаем ее волшебную силу! — И как только он ударил ею по отвесной скале, отвесной скалы не стало, она, конечно, развалилась, а палка разлетелась на кусочки — иначе и быть не могло!

— Ой, ну и опасная же это местность! — воскликнул Хевис Сююдюр и вырыл на дороге большую яму, в семьдесят саженей глубиной и выбрал из нее всю землю.

А когда он потом вернулся в юрту, то увидел, что жирная желтая старуха повесилась на своей распорке для подвешивания мяса.

— Отчего же она умерла? — спросил он себя. И, подумав хорошенько, понял, что она умерла как раз в то время, когда он уничтожил ее палку-кожемялку, в которой был ее жизненный дух.

Смолол он ее в каменной мельнице и развеял по ветру, и тут она сказала:

— Я буду опасным врагом твоим потомкам. Я напущу на них мух и оводов. — И сказав это, исчезла.

Поехал он теперь на север и увидел юрту больше всех Юрт, юрту больше всего на свете!

— Что это? — спросил он Дёнен Хулу.

— Это юрта двенадцатиглавого мангыса, — ответил тот.

Он поспешил к ней и вбежал в нее. А там была принцесса. Она раздула огонь без дыма, готовила еду без пара, наполняла пиалы — а то как же? Когда он сел на самом почетном месте, скрестив под собой ноги, она подошла и подала ему самую лучшую еду.

— Я прибыл в царство столь высокого хана и не вправе первым отведать самое лучшее. Сначала я должен капнуть едой в огонь, а уж потом вкусить ее, а то она мне не пойдет на пользу, — сказал он и капнул из поданной ему еды в огонь. Тут вспыхнул и побежал огромный огонь — иначе и быть не могло!

— Что же это ты даешь мне такую еду? — спросил он.

Оказывается, жена двенадцатиглавого мангыса подлила ему яду. Выплеснув все из пиалы, он рассек пополам жену двенадцатиглавого мангыса острым черным мечом, закаленным в крови шестидесяти мужей, — разве могло быть иначе?

Тут выскочил из нее мальчик-недоносок, ему было еще три месяца до рождения, и Хевис Сююдюр обхватил его и прижал к своей груди, огромной, как сундук. Но когда он бросил его оземь, мальчик превратился в подпорку юрты и встал торчком. Когда он подкинул его вверх, чтобы забросить на небо, тот стал змеей, начал извиваться и снова стоял стоймя — да иначе и быть не могло!

— Что за напасть! Неужели мне суждено погибнуть вот так, от комочка слизи, которому не хватает еще трех месяцев до рождения. Ведь сейчас мое время! — воскликнул Хевис Сююдюр. Но когда он прижал его к своей груди, огромной, как сундук, ему рук недостало, чтобы обхватить мальчика. «Швырну-ка я его на семь саженей в нижний мир», — подумал он, но, когда он свалил его на землю, тот превратился в подпорку юрты и устоял.

«И впрямь, безобразная история! Заброшу-ка я его в верхний мир», — подумал он. Но как только он подбросил его вверх, тот превратился в змею и стал извиваться. Комочек слизи, которому недоставало еще трех месяцев до рождения, обвился вокруг Хевис Сююдюра и был опять тут как тут — что ему еще оставалось!

«Искал я кое-кого получше, что это еще за важная фигура!» — и снова бросился на мальчика, которому не хватало трех месяцев до рождения, хватил его об угол, крепко прижал его опять к своей груди, широкой, как сундук. На этот раз он не бросал его ни вверх, ни вниз, просто запихнул его в нижний мир, бросил туда — а что же еще можно было сделать, мои дорогие? Выпил он миску крови из жилы его сердца, вытащил его внутренности и засунул его в яму глубиной в семь саженей, а потом пошел, собрал дров на поклажу десяти тысячам верблюдов, привез на своей лошади поклажу тысячи верблюдов, сложил из этих дров огромный костер и развеял на нем в дым недоноска — а что же было ему еще делать?

— Я стану злым духом твоим потомкам! А для тебя, бродящего здесь, я превращусь в мух и оводов, — вскричал тот и развеялся по воздуху.

Да, мои дорогие, вот так он расправился со страной главного мангыса.

— Ну а теперь что нам делать? — спросил он совета у Дёнен Хулы. И тот ответил:

— Теперь мы отправимся к Гургулдаю, который захватил нас как свою добычу!

И вот, уничтожив царство мангыса, он отправился на север — да иначе и быть не могло! Он ехал верхом. И тут перед ним оказались высочайшая из гор, глубочайшие из вод и густейший из лесов.

— Что это такое? — спросил он Дёнен Хулу. И тот ответил:

— Слыхал я, что такова природа той страны, которая станет тебе добычей! Через эту гору я могу перепрыгнуть. Этот бескрайний лес я могу вырубить. Эти глубокие воды я могу переплыть. Садись мне на спину и держись покрепче. Я перепрыгну через крутую гору! Я проберусь через бескрайний лес! Я пересеку глубокие воды! — сказал Дёнен Хула.

Хевис Сююдюр крепко сидел на коне, крепко держался за его подхвостный ремень, крепко вцепился в его нагрудный ремень. Помолился он, и отправились в путь — а что им еще оставалось?

Преодолели они и бескрайний лес, и крутую гору, перебрались и через глубокие воды.

Эй, и встретилась им белая юрта-дворец — войлок ее крыши мог бы покрыть весь мир, а войлок ее стен мог бы покрыть всю землю, и тогда Хевис Сююдюр спросил:

— Что это?

— Это юрта-дворец большого Гургулдая, — ответил конь.

Привязал герой коня к молодому сандаловому дереву в тени другого сандала, вбежал в юрту и поспешно сел у очага. О горе, тут заговорила жена большого Гургулдая:

— Хевис Сююдюр, бедняга, мясо твое еще не стало мясом, кровь твоя еще не стала кровью. А ты пришел в нашу юрту. Напрасно это! Отступись, пока еще не поздно!

Тут она принялась размахивать кочергой и щипцами для очага, согнала его с места — да иначе и быть не могло.

— И все-таки нечего насмехаться надо мной, юношей, который приехал в гости издалека! — воскликнул он, выбросил ее кочергу и щипцы и затолкал женщину под постель. Потом сел на самом почетном месте, скрестив под собой ноги. А что ему было еще делать?

— Если у тебя есть какая-нибудь еда, неси сюда! — велел он.

После того как он съел тазовую часть серого барана Боракчын

Хаана, она подала ему все лучшее, что у нее было, и отпустила его — что ж поделаешь?

Приехали они — да иначе и быть не могло — в страну среднего Гургулдая. Ах, дорогие, он и на этот раз привязал своего коня к молодому сандаловому дереву в тени старого сандала. Вбежал в юрту и, конечно, опять сел на самом почетном месте.

— О горе! Какое высокомерие, Хевис Сююдюр! Еще не пришло время сидеть тебе, скрестив, под собой ноги, на почетном месте. Если ты такой храбрый, как же могло случиться, что ты стал чужой добычей? Не лучше ли тебе отступиться и возвратиться домой, пока ты еще цел? — Такие веские слова сказала ему жена этого среднего Гургулдая.

— Ой, ай, почему ты насмехаешься надо мною, над тем, кто узнал столько страданий и явился к вам в гости? Подай мне хозяйскую еду, коли она готова. Почему ты оскорбляешь меня, брошенного всеми сироту, пришедшего к тебе в гости? И хоть уже готова еда, которую ты готовишь для своего мужа, ты даже не дала мне отведать лучшего куска. Если еда готова, подай же мне ее, милая старшая сестра, — сказал он.

— Вот горе, что за спесь! Вон! — заорала она, замахала деревянной лопатой для выгребания пепла и щипцами и давай его выталкивать — иначе и быть не могло!

— О, это действительно никуда не годится! Я ведь пришел в гости, а вовсе не для того, чтобы меня отсюда выгоняли, — сказал Хевис Сююдюр и запихнул ее под постель. А потом — что же было ему еще делать? — сел, скрестив под собой ноги, на самом почетном месте.

— А ты и впрямь парень, с которым нельзя не считаться, правда? — сказала женщина, вылезла, распрямилась, угостила его лучшим, что было у нее, и сказала:

— Храбрый богатырь! Иди же туда, куда хочешь, сын мой! — и отпустила его.

Вот едет он, и вдруг его зубы делают: крак, а бронзовый лоб: трах, и очень он разъярился, потому что наконец приехал туда, где ему надо было убивать. И направился он к юрте младшего Гургулдая. По твердой почве пустил он своего коня так, что ноги его уходили в землю по щиколотку, а по мягкой почве так пустил он своего коня, что ноги его уходили в землю по колено, а потом погнал его, и он помчался словно ветер. Поскакал он так, что разгорелось все пространство меж облаков небесных, и ни одна душа человеческая не посмела приблизиться к нему. И возникла вдруг перед ним большая, белая, как дворец, юрта — войлок ее крыши мог бы покрыть весь мир, а войлок ее стен мог бы покрыть весь свет. Доскакав до нее, Дёнен Хула покружил в нерешительности вокруг юрты и совсем смутился. Даже Хевис Сююдюр взволновался и остановился в полной нерешительности, что же ему предпринять. Но через некоторое время он все-таки сказал:

— Раз уж мы здесь, не будем терять присутствия духа! Соберем все свое мужество, бросимся туда!

И, услыхав это, сказал Дёнен Хула:

— Ладно, раз так, привяжи меня покрепче к молодому сандаловому дереву и поставь меня хорошенько в теплую тень старого сандалового дерева.

Хевис Сююдюр подбежал к нему и привязал его трижды к молодому сандаловому дереву в тройной тени старого сандала и подвязал ему назад голову. А потом Хевис Сююдюр откинул войлок над дверью юрты до высоты своих бедер. Опершись о плечи богатыря, сидевшего у самой двери, он прижал голову богатыря, сидевшего в середине, и уселся на самом почетном месте в благородной позе — а что же ему было еще делать?

Жена младшего Гургулдая сказала:

— Один мужчина предан другому. Относитесь друг к другу как друзья!

Сказав эти дружелюбные слова, она разожгла свой огонь без дыма и приготовила еду без пара. Она зажарила мясо серого барана Борукчу Хаана, дала ему от него курдюк и наполнила миски едой. Когда оба славных героя [63] были гостеприимно накормлены, Хевис Сююдюр вышел, чтобы пуститься в путь. Женщина помогла ему сесть на лошадь, поддержав его под руку, и сказала:

v — Один мужчина предан другому. Отнеситесь друг к другу как друзья и возвращайтесь! Не гонитесь слишком за местью!

Она трижды погладила его по голове и продолжала:

— Как раз сегодня он вернется с севера. Я слыхала, что его конь несется прямо над головами всадников — так высок его конь! Когда он возвращается с севера, он выбирает дорогу, вырубленную в отвесной скале. Уж близится время, когда он вернется.

С этими словами жена младшего Гургулдая отпустила Хевис Сююдюра в путь — а что же ей еще оставалось!

Они отправились к дороге, по которой должен был возвратиться младший Гургулдай. Пока они ждали, начался сильный снегопад и пошел град. Стали они думать да гадать, и им показалось, что слышно уже приближение младшего Гургулдая. И почудилось им, что приближается храбрый человек, слюна которого, вытекая изо рта, превращается в град, дыхание которого падает туманом, — человек, который свистит и держит в руках двенадцать молний Алтая. Прислушался Хевис Сююдюр, и показалось ему, что шум слышится с юга; прислушался еще раз, и показалось, что слышится он с севера. Но как бы то ни было, а приближался необычайно сильный герой! Подтянул Хевис Сююдюр еще раз шестидесятислойный нагрудный ремень Дёнен Хулы, вскочил на него и прислушался. Но как ни старался, никак ему уже было не удержаться наверху, он опять спешился и стоял, прислушиваясь, в конце дороги, и тут он понял по шуму, что тот уже довольно близко. Он приближался со свистом, с двенадцатью молниями Алтая в руке, и дыхание, вылетая из его рта, тотчас же превращалось в туман. Капельки слюны, падая с его губ, превращались в градины. И вот он уже совсем близко. Поднялся такой ветер, что обычному человеку было не удержаться на ногах. Крепко держась одной рукой за гриву своего коня, а другой цепляясь за седло, Хевис Сююдюр зорко оглядывал все вокруг. Ха, да вот он, этот превосходный муж! Он не знал, сколько прошло суток с тех пор, как показалась его голова и стал различим его затылок; он не знал, сколько прошло суток с тех пор, как показался его лоб. Ах, и пока он стоял так, в крайнем удивлении, через какое-то время появилась вся верхняя часть тела, и наконец стал виден и весь человек — прекрасный герой — могло ли быть иначе!

У него было молодое красное лицо, способное навести ужас на десять тысяч человек, черная борода, круглая, как дымовой круг, способная запугать шестьдесят человек, а от четырех его зубов-резцов шли радуги. Преградив ему путь, Хевис Сююдюр поздоровался с ним — могло ли быть иначе?

— Досточтимый герой, как твое здоровье?

— Ой, эй, Хевис Сююдюр, ты ли это? Мясо твое еще не стало мясом, кровь твоя еще не стала кровью! А высокомерие! Прямо беда! Ты что, пришел драться со мной? Отойди-ка в сторону да освободи мне дорогу! — ответил, конечно, Гургулдай.

— О, я собираюсь утолить свою ненависть на ненавистной мне земле, обрушить мою месть на эту проклятую землю. Ну что, хватило тебе, когда ты разграбил мою землю? Я пришел сражаться с тобой, и я не уйду. Хочешь испытать свои мужские плечи, нет? Хочешь биться гибким голубым [64], выкованным искусным мастером? Я все равно буду биться с тобой! — сказал Хевис Сююдюр.

— Раз ты явился сюда из упрямства, я стану биться с тобой и так и эдак, — ответил Гургулдай.

— А где мы станем мериться силами? — спросил Хевис Сююдюр.

— Полем битвы будет нам вся земная ширь и вся даль мира!

Эй, тут Хевис Сююдюр вскочил, конечно, на коня Дёнен Хулу, а младший Гургулдай — на своего коня. Так и ехали оба богатыря, улыбались: хюрс-хюрс, задевали друг друга плечом, смеялись: тарс-тарс и тыкали друг друга в бедра — так не терпелось им подраться!

Накойец-то оба приехали в мировую даль и земную ширь. Тут они немного поспорили, а потом накрепко подвязали своих коней Дёнен Хулу и Дёнен Галдара поводьями к седлу так, что они стояли неподвижно, как скала. Связали им ноги так крепко, что они стояли неподвижно, как сундук. Тут оба богатыря стукнули себя по своим соколиным коленям, как и полагается настоящим борцам, и стали драться. Они срывали горы вместе с лесом и били ими друг друга — а что им было еще делать? Рожденный ранее Гургулдай свалил, конечно, однажды Хевис Сююдюра. Но когда рожденный позже Хевис Сююдюр ударил Гургулдая горой, покрытой лесом, тот даже не почувствовал удара. Тогда они схватили по горе в каждую руку и стали драться, прыгая на вершинах гор и хватая друг друга.

Прыгая по заросшим лесом горам, дрались они друг с другом — что ж им еще оставалось? От борьбы этих двух богатырей, родившихся мужами, затрещала бронзовая скала: хюрс-харс, от драки этих двух молодых мужей зазвенела отвесная скала: тарс-турс — а иначе и быть не могло! Они дрались так, что степи стали озерами, а горы — степями. Пока они дрались друг с другом, конь Дёнен Хула испытал Гургулдая и обнаружил, что его жизненный дух спрятан в носу Дёнен Галдара.

И сказал Дёнен Хула:

— Пусть наши хозяева находят удовольствие в борьбе, а мы, два коня, тоже поищем удовольствия, потремся друг о друга!

И он погладил гриву и хвост Дёнен Галдара, но потом — никуда не денешься — сунул ему в нос камышинку. Дёнен Галдару стало щекотно, и он чихнул. И тогда, конечно, выскочил спрятанный в носу жизненный дух Гургулдая. А как только дух его выскочил, младший Гургулдай вмиг оказался побежденным Хевис Сююдюром.

И, победив его, сказал Хевис Сююдюр:

— Ну вот, был бы ты только теперь таким смелым! Ведь это ты пришел когда-то ограбить меня! А теперь, не стал ли ты теперь моей добычей? Коли ты такой храбрый, ешь теперь мое мясо, пей кровь из жилы, в которой сидит мой жизненный дух! — так издеваясь, он уселся на грудь Гургулдая, как на скамеечку, — могло ли быть иначе?

Оба коня стояли, наблюдая все это. Хевис Сююдюр, уж конечно, не выпустил бы никогда из своих рук младшего Гургулдая.

— Вместо того чтобы губить друг друга, не лучше ли было бы обоим храбрецам жить в согласии друг с другом? Тогда бы и мы, два коня, могли бы идти рядом. Разве это невозможно? Мы оба хотим попросить, чтобы оба они были живы! Пойдем вместе! Пусть и оба храбрых богатыря пойдут вместе!

С такими речами подошли Дёнен Хула и Дёнен Галдар с обеих сторон к двум храбрецам и молили их — и лучше они ничего не могли сделать!

Хевис Сююдюр, юноша, сначала жаждавший утолить свою ненависть, сказал:

— С тех пор как я стал человеком, не слыхал я еще таких речей от моего Дёнен Хулы. Его слово — слово справедливое. Согласен ли ты с этим, Гургулдай?

— Я согласен с этим! С тех пор как я стал человеком, мой конь Дёнен Галдар тоже никогда еще такого не говорил. Раз так, что ж поделаешь! Коли уж наши кони пришли, чтоб уговорить нас, станем друг другу братьями! Нашим коням хочется подружиться, как жеребцам-двухлеткам от одной кобылы. А раз так — ладно! Вкусим и мы счастья! — ответил Гургулдай Хевис Сююдюру и добавил: Решай ты! — А что же ему еще оставалось?

И сказал Хевис Сююдюр:

— Я согласен, если согласен и ты — хорошо! Если уж наши жеребцы так умоляли нас, не станем мы больше — ни ты, ни я — покушаться на жизнь друг друга. Ты отважно напал и разграбил меня… Я явился отомстить… А теперь пусть ни в одном из нас не будет ненависти к другому!

— Ладно, если ты того желаешь, так тому и быть! — отвечал другой.

И вскочили оба храбрых богатыря на ноги. Они смеялись: тарс- тарс, шептались друг с другом: тырс-тырс, гладили друг друга по голове, по шее и помирились. И кони их тоже ласкали друг друга. Потом поделили они между собой охотничью добычу, подвязали все к седельным ремешкам и поскакали как два брата в край младшего Гургулдая.

Из дичи младшего Гургулдая Хевис Сююдюр привязал себе то, что висело на его верхнем седельном ремешке, а то, что висело на нижнем седельном ремешке, привязал к своему седлу младший Гургулдай. А потом они отправились радостно в его землю — а как же иначе? Могло ли быть иначе? И вот они уже приближаются, радостно смеясь, к стране младшего Гургулдая.

Жена младшего Гургулдая выскочила из юрты.

— Вот возвращаются друзьями оба наших храбреца, — сказала она. Потом она наставила гору всевозможных блюд, собрала своих людей и приготовила все для праздничного пира — а как же иначе?

Оба богатыря приехали, конечно, друзьями и спешились. Много советников и подданных пришли и бросились на землю, изъявляя свое почтение. Поддерживая под мышки, ввели они обоих побратимов и усадили их рядом на самом почетном месте.

Ай, бог мой Гурмусту, шесть дней без перерыва, семь дней без остановки натягивали шесть джеле и к ним привязывали множество жеребцов, быстрых и подвижных, как рыбки. А потом устроили празднество: выпускали своих борцов биться друг с другом, пускали наперегонки своих быстрых лошадей, так вот и праздновали — можно себе представить!

Ох, дорогие мои, выпускали много десятков тысяч коней — иначе ведь и быть не могло. Дёнен Галдар, конь родившегося ранее младшего Гургулдая, пришел, конечно, первым. Четырехлеток родившегося позже Хевис Сююдюра пришел — иначе ведь и быть не могло — вторым. Иначе и быть не могло, что самый любимый борец Гургулдая занял первое место. А борец Хевис Сююдюра занял второе место. Радостно отпировав у Гургулдая, они решили соединить свои хошууны, забрали с собой людей младшего Гургулдая, и теперь Хевис Сююдюр устроил свой пир для людей Гургулдая. Привели туда людей Хевис Сююдюра и соединили оба хошууна. И опять устроили пир.

— Что же нам теперь делать? — спросил Хевис Сююдюр Гургулдая.

— Теперь праздник наш кончился, кончился пир. Но мы будем всегда счастливы, так как навсегда останемся братьями, — сказал Гургулдай.

Сложили они себе большой золотой холмик камней — оваа.
Пустили обильный поток целебных вод,
И в просторах мира,
Посреди земли,
Были они — так рассказывают — счастливы.

8. Паавылдай Баатыр с конем леопардовой масти (Вариант I)

Когда-то, в стародавнее время, жил один старый человек со своей женой в юрте, крытой корой. Кормились они кое-как, тем, что старик приносил с охоты. Когда старику исполнилось шестьдесят лет, а жена его приближалась к пятидесяти, у них наконец родился сын. И они сказали: «Пусть мальчика зовут Паавылдай Баатыр!»

Мальчику не было еще и трех лет, когда однажды отец его не вернулся с охоты, а когда ему исполнилось три года, он спросил как-то у матери:

— Где мой отец? Где мой скакун? Где вещи, которые принадлежат мне по праву?

— Твой отец уже приказал долго жить, сын мой. Коня, на котором тебе надлежит ездить, — трехлетнего жеребца леопардовой масти, сына кобылы в желтых яблоках, — ты найдешь на северо- западе. Будешь ездить на нем!

У мальчика была благородная, красивая мать, у него была черноглазая младшая сестра.

— Достань точно на западе свой золотой аркан и отправляйся в путь, — сказала его мать. Он достал золотой аркан. Подошел к конскому табуну, а там стоит конь леопардовой масти. Заклял он свой золотой аркан и набросил его на шею коня. И рванулся конь, и помчался, превращая горы в ровную степь, превращая равнины в пропасти, и поволок за собой мальчика.

Наконец мальчик крикнул: «Твой господин, которому пристало скакать на тебе, это я!» Он простер полу своего халата и поклонился коню, сложив руки у своего лба. И тут конь тихо заржал и остановился. И тогда он привел домой этого коня и крепко привязал поводья к седлу.

Придя к себе домой, он стал играть с мальчиками в бабки. Иначе и быть не могло — он выиграл. И сказали мальчики: «Ах ты мальчик, который научился всяким смешным пустякам! Ну и что с того, что ты победил нас, если ты не можешь даже найти костей своего отца!»

Мальчик опять спросил у своей матери:

— Где мой отец?

Она отвечала:

— Не знаю. Он ушел на северо-запад и не вернулся.

Говорят, вскоре воры увели кобылу в желтых яблоках, и мальчик отправился на поиски. В поисках кобылы в желтых яблоках он пришел туда, где какой-то человек нанизал все мясо кобылы на один-единственный вертел. Своего коня он привязал коротким недоуздком, а сам лежал себе и спал.

Паавылдай Баатыр закричал:

— Кто ты? Где то место, на котором ты умрешь? Поглядим. Он схватил желто-пятнистый лук и пошел на него.

— Ого, неужто до того уже дошло, что какой-то смуглый малыш вроде тебя, у которого и мясо еще не стало мясом, и кровь не стала кровью, и соки не стали соками, вызывает меня на бой? Я — Хёдээнинг Гёк Бёге, синий боец широкой земли! — крикнул тот ему в ответ.

На это Паавылдай Баатыр сказал:

— Эй, будешь бороться гибким голубым мечом, скованным искусным кузнецом? Или будешь бороться красными руками, данными тебе отцом и матерью?

— Ну ладно, раз уж ты такой парень, что не можешь сладить с собой, давай бороться нашими красными руками!

Так сказал тот и сорвал мясо кобылицы с вертела. Он разом проглотил его, выплевывая толстые кости изо рта, выталкивая тонкие кости из носа.

Боролись два мужа красными руками. Так боролись друг с другом, что гористая местность стала степью, степная — стала озером, что дни превратились в часы, а месяцы — в дни.

Наконец победил Паавылдай Баатыр; он связал противника, бросил его в яму глубиной в семьдесят саженей и прикрыл яму черным камнем величиной с юрту. Потом вернулся домой.

Отдохнул день-два и снова поскакал охотиться и искать кости своего отца.

— Не ходите прямо на запад! — велел он своей матери и младшей сестре, прежде чем уехать.

Зверей, которые были в горах, стрелял он, сгоняя их к реке, зверей, которые были на берегах, стрелял он, загоняя их на горы. И уже собирался было вернуться домой к матери и сестре.

А мать его тем временем говорит:

— Что же это он сделал? Он был такой странный! Давай-ка посмотрим! — И она пошла со своей дочерью на северо-запад. Пришли они к большому красному полю битвы, а там, в яме, вырытой в земле, лежит человек и издает глухие стоны.

— Кто ты такой?

— Я — Хёдээнинг Гёк Бёге!

И когда он добавил: «Я — тот, кто будет отцом безотчей, я — тот, кто будет супругом безмужней» — обе женщины сказали: «Мы тебя вытащим!»

Побежали они к своей юрте, поймали дикого черного жеребца и дикого верблюда Паавылдай Баатыра, чтобы с их помощью отвалить камень. Они обвязали камень веревкой и попробовали черного жеребца. Но силы его не хватило. Тогда они запрягли впереди верблюда. Стали они его понукать, а он закричал и лег, так ничего и не добившись. Они насыпали меж его задних ног раскаленные угли и стали раздувать их мехами, тогда он вскочил на ноги, рванулся и потащил за собой камень. Они принесли Хёдээнинг Гёк Бёге в свою юрту, дали ему целебного зелья и еды и стали его выхаживать.

Через семь дней вернулся сын домой. Они вырыли под кроватью яму и спрятали в ней Хёдээнинг Гёк Бёге. Мать пожевала красную нить, притворилась, что выплюнула кровь, легла и сказала: «У меня-боли в боку, достань мне легкое и сердце синей собаки, той, что живет прямо на север отсюда».

Поскакал Паавылдай Баатыр, поскакал, поскакал. В пути встретилась ему юрта. Мать и ребенок жили в ней — девочка и старуха.

— Пришел мой зять! — воскликнула старуха и стала угощать его.

Он рассказал ей, с какой целью отправился в путь.

Старуха спросила:

— Ах, сын мой, а верно ли, что мать твоя больна? Может быть, она просто проглотила красную нить, спряденную из девяти пучков пряжи?

Эти слова рассердили мальчика, и он, разозлившись, уехал.

— Будешь возвращаться, обязательно остановись у нас, прежде чем отправишься домой, — уговаривала его старуха.

Поскакал юноша в северном направлении. Его конь тихо заржал и остановился помочиться. «К чему бы это?» — подумал юноша, соскочил и испросил у своего коня благословение.

И сказал конь: «Мы приехали к мангысу, который проглотит тебя! Вынимай свои стрелы и лук!» А синяя собака уже широко разинула пасть и собиралась проглотить его. «Закляни синюю собаку и натяни желто-пятнистый лук до упора! Потом скажи: „Попади в верхний из шести ее шейных позвонков“ — и стреляй!» — шепнул ему конь.

Он сделал, как ему было велено, убил собаку и вырвал ее легкое и сердце.

По пути домой он остановился у той юрты. Старуха и ее дочь подменили его добычу: они сунули ему в сумку другое сердце, похожее на сердце синей собаки.

День и ночь, не давая себе отдыха, скакал юноша к матери. Она же тем временем якобы выздоровела.

— О, я опять здорова. Сын мой, вернувшийся таким усталым из дальних стран, возьми, попей мясного отвара!

Она дала ему поесть и сказала:

— «Пусть твой сон будет как можно более глубоким! Пусть твое счастье будет как можно более долгим»! — и прикрыла его.

Когда он заснул глубоким сном, она разбудила Хёдээнинг Гёк Бёге словами:

— Сделаешь ты это наконец?

Он ответил:

— Пока еще нет. Лучше я заберусь в свою яму.

Паавылдай Баатыр ничего этого не заметил. Он отправился на охоту, скакал по родным долинам и был счастлив. Когда он вернулся домой, мать его опять была больна.

— Что мне теперь сделать? — спросил он.

Она отвечала:

— Прямо на севере живет синий бык с рогами, достающими до неба. Говорят, его легкие и сердце очень полезны. Когда твой покойный отец приносил их, я всегда выздоравливала.

Паавылдай Баатыр отправился в путь, сокращая расстояние в месяц пути до расстояния в день и ночь, сокращая расстояние в день и ночь пути до расстояния в час. Скакал он, скакал и наконец приехал к знакомой юрте, стоявшей на пути. Переночевал он у двух женщин и дал отдохнуть своему коню. В ответ на их вопросы он рассказал им, куда едет.

— Ах, не знаю, сын мой, правда или ложь болезнь твоей матери, не проглотила ли она красную нить, спряденную из девяти пучков пряжи? — спросила старуха, и опять юноша рассердился.

— Приезжай к нам обязательно на обратном пути и остановись у нас! — велела она ему.

По дороге конь его вдруг остановился, стал мочиться кровью и тихо заржал.

— Что там такое? — спросил он. — Увидал ты мою смерть или свою смерть?

— Не видишь, что ли, прямо перед собой громады? Это лежит железный синий бык с рогами, достающими до неба!

Перед ними вздымалась синяя гора.

— Да, а что же мне теперь делать? — спросил он своего коня.

Тот ответил:

— Ну, будь что будет! Смотри, чтобы стрела твоя вонзилась прямо в основание его верхнего шейного позвонка. Но попади именно в это место!

Ну что ж, вынул он лук утром и натягивал его до вечера. Да так натягивал, что лопатки его сошлись. Словами «Обязательно попади в верхний шейный позвонок!» заклял он стрелу. Выстрелил, и не знаю уж, как это ему удалось, но синяя гора рухнула. Подошел он к ней, вырвал легкие и сердце быка и сунул их в свой мешок. Скакал он, скакал, а из мешка его капал яд. И от яда ляжки коня пожелтели, кожа на них съежилась и опалилась.

На обратном пути он опять приехал к юрте. И опять его угостили чаем, а девушка вынула тем временем ядовитые легкие и сердце и выкинула их в море. Море в этом месте сразу же высохло. Потом она положила в сумку легкие и сердце другого синего быка. Переночевав, Паавылдай приторочил легкие и сердце к седельному ремешку и продолжил свой путь.

Усталые и измученные, возвратились конь и всадник домой. А мать была свежа и бодра. Она сказала:

— О, сын мой, а я уже опять выздоровела. Я сварю что-нибудь тебе, уставшему от долгого пути.

И Паавылдай съел и выпил все, что она предложила. Привязав своего коня так, чтобы он мог отдохнуть, он велел постелить себе постель и тотчас заснул.

Когда сын заснул глубоким сном, мать разбудила Хёдээнинг Гёк Бёге словами: «Твой враг теперь стал слабее!»

Он поднялся и сел Паавылдай Баатыру на грудь. Паавылдай вскочил в страхе и скинул его. Начали они, бороться друг с другом. Но ни один из них не мог победить другого. Тогда Паавылдай крикнул:

— Подсыпьте под Хёдээнинг Гёк Бёге гороха, а под меня подсыпьте муки!

Но они насыпали горох под Паавылдая, а муку — под того, другого, так что Паавылдай поскользнулся и упал. Все трое вместе кое-как связали его. Они засунули его в уже вырытую яму и заставили дикого черного верблюда прикрыть ее камнем величиной с юрту.

«А теперь быстро обезвредить коня леопардовой масти!»— закричали они и выбежали из юрты. Конь леопардовой масти, закинув голову назад, разорвал узду и поводок, нагнув голову вперед, разорвал поводья, привязанные к седлу, и убежал.

Теперь Хёдээнинг Гёк Бёге взял мать Паавылдая в жены и дал ей имя Аны Мерген. Хара Нюдюн, черноглазую, сделал он своей дочерью, и стали они жить вместе.

Конь леопардовой масти убежал высоко в горы. Несколько дней пил он там чистую воду горных ручьев, щипал свежую горную траву и отдыхал. Набравшись сил, он полетел на небо к старшей сестре Паавылдая, на которой некогда женился сын небесного хана. Конь леопардовой масти приблизился к юрте с левой стороны и, когда наступило время сна, взрыл землю подковами и издал тихое и короткое ржание.

«Так ржал бы леопардовый конь Паавылдая, если бы ему отрезали уши и раздробили кости!» — вскричала старшая сестра, быстро накинула на плечи тон и выбежала из юрты.

— Где ты потерял своего хозяина? — спросила она еще на бегу.

Конь леопардовой масти ответил:

— Они все вместе обошли моего хозяина и бросили его под землю, в яму.

Заплакала старшая сестра. Она дала коню отдохнуть два-три дня, а потом полетела на нем на землю.

Когда они приблизились к месту, где стояла юрта, то увидели там только голую черную землю. Но из-под земли неслись слабые человечьи стоны. Старшая сестра подбежала и крикнула:

— Это пришла я, твоя единственная старшая сестра, которая живет у Гурмусту! — С этими словами она вылила через щель в яму целебное зелье, и к Паавылдаю возвратилась жизнь.

— Дорогие, не стойте так близко от меня! Отойдите на расстояние половины дня пути, я взовьюсь, как страшный черный жеребец! — крикнул он. Так он и сделал, но не хватило ему силы сдвинуть камень.

И тогда он крикнул:

— Ну а теперь отойдите на расстояние целого дня пути. Если я не смогу взвиться, как взвивается дикий черный молодой верблюд, мне вообще не одолеть этот камень.

Взвился он трижды. И тогда черный камень величиной с юрту отлетел на расстояние половины дня пути, и, только когда он упал, старшая сестра отправила коня в обратный путь. Встретились они в этой безлюдной местности и были счастливы. Старшая сестра взяла Паавылдая с собой на небо к Гурмусту. Она привезла его в свою юрту, накормила и дала ему отдохнуть. Ему подавали лучшие кушанья и самые верные целебные зелья, и за семь дней он пришел в себя.

«Ну, теперь-то уж я найду свою землю и своих людей! Отправлюсь-ка я, пожалуй!» — сказал Паавылдай Баатыр. Он дунул легонько на своего коня леопардовой масти, и тот превратился в кремешок, засунул его в свое огниво и был готов отправиться в путь. Старшая сестра спустила его в нижний мир и оставила там. Тут они и попрощались.

— Твой пузырь полон желчи, твои легкие слишком спешат! Ты плохо владеешь собой! Дай мне увидеть мою младшую сестру и мать, не убивай их! — уговаривала его старшая сестра.

Он бежал, бежал и достиг наконец границ земли Хёдээнинг Гёк Бёге. Тут он обернулся лысым мальчиком в жалком тоне из сорочьих шкурок, стал всюду прислушиваться да выведывать. Некоторые из людей говорили ему, что были прежде подданными Паавылдай Мергена. А еще он узнал, что завтра будет свадьба принцессы Хара Нюдюн.

Лысый мальчик сказал:

— Если я пойду завтра на пир, обратят ли они вообще внимание на такого человека, как я?

И еще он спросил:

— Где пастух у Хёдээнинг Гёк Бёге? Хотел бы я хоть раз досыта напиться коровьего молока!

Пастухом был старик, живший в шалаше из коры. Когда Паавылдай пришел к нему, тот пас стада, сидя на необъезженном синем быке.

— Вообще-то я пастух Паавылдай Мергена, — сказал он.

Стало поздно, и Паавылдай заночевал у старика.

— Здесь столько коров и быков, дедушка, дайте мне теленка- двухлетка! Ведь это принадлежит какому-то хану? Кто заметит, что чего-то недостает? — уговаривал он.

И так как от него не было покоя, они закололи теленка-двух- летка и съели его. Но только старик отвел глаза, как лысый заколол быка Хёдээнинг Гёк Бёге и насаживал его уже на вертел. Старика обуял страх, но мальчик его успокоил. Съев все мясо и выпив мясной отвар, он улегся. Ночью старик вдруг проснулся, и ему показалось, что он видит десять раз переплетенную крест-накрест косу Паавылдай Мергена и что рядом с ним лежит и спит сам Паавылдай Баатыр, который мог бы одним пинком ноги разнести убогий корьевой шалаш.

Старик испугался, забрался под свой тон и стал размышлять. А когда через некоторое время опять взглянул туда, он действительно увидел Паавылдая.

Но утром там опять оказался вчерашний лысый в жалком тоне из сорочьих шкурок на плечах. Он спросил, когда начнется праздник, и старик ответил ему и назвал место, где живет хан. Мальчик пошел, старик поглядел ему вслед и увидел удаляющегося Паавылдая. Сидя на коне леопардовой масти, он пустил его рысью.

Когда он приехал, праздник уже начался. Борцы уже кончили борьбу, и как раз пришло время стрелять из лука. Он пошел к месту, где готовились к стрельбе, и спросил, можно ли и ему принять участие. Одни сказали — можно, другие стали смеяться над ним. Так как не оказалось ни одного человека, силы которого хватило бы на то, чтобы натянуть желто-пятнистый лук Паавылдая, стали стрелять из лука Гечилбей Баатыра.

— Велик этот праздник, и игры — на все ханство, можно и мне принять участие? — спросил мальчик в тоне из сорочьих шкурок. Люди смеялись. А он все-таки пошел к Хёдээнинг Гёк Бёге и попросил у него разрешения, сказав при этом:

— Можно ли мне — умоляю вас со сложенными руками — получить благословение?

— О, какой славный, смелый мальчик! Ведь у него лысина, — значит, он мужчина. Дайте ему лук! — был ответ.

Но Паавылдай, уже натягивая лук, сломал его.

И сказал Хёдээнинг Гёк Бёге:

— Что за удивительный лысый мальчик мешает нашим играм! Раз он такой сильный парень, принесите-ка мой черный лук, рассчитанный на силу девяти мужчин!

За один конец держали его трое мужчин, и за другой конец держали трое мужчин — с трудом они внесли его.

— Ну, мой милый, этот уж будет по тебе! — сказал хан, но, как только Паавылдай слегка натянул его, лук разлетелся. Кое-кто рассердился, кое-кто удивился, а хан сказал:

— Раз уж это такой сильный парень, несите-ка сюда желтопятнистый лук Паавылдая!

Теперь лук за один конец держали шесть мужчин и за другой конец — тоже шесть мужчин — целых двенадцать мужчин притащили его.

— Вот это поистине снаряжение настоящего мужчины, не правда ли? — сказал хан.

Паавылдай получил благословение у своего желто-пятнистого лука и нерешительно приблизился к нему. Он натянул лук до предела, обернулся — и перед всеми предстал, крепко держа свой желто-пятнистый лук, Паавылдай Баатыр в прежнем обличье.

— Подставь-ка мне свое уязвимое место! — крикнул он, и не успели и глазом моргнуть, как он разбил стрелой верхний шейный позвонок Хёдээнинг Гёк Бёге.

Тогда к нему подошли с одной стороны его мать, а с другой — младшая сестра и бросились ему на шею. И заплакали они:

— Хороший мой! Как ты опять вернулся к жизни? Откуда ты пришел?

А он только и спросил у своей матери:

— Ну что ж, ты старый человек, что тебе нужно?

Она ответила:

— Мне нужен только острый нож и шило.

И он дал их ей.

И у младшей сестры он спросил:

— Что нужно тебе, ты ведь такая молодая?

— Табун одного жеребца, — отвечала она. И он дал ей табун.

Он убил свою мать лезвиями ножниц. А младшую сестру привязал к хвостам необъезженных молодых кобылиц и пустил их на все четыре стороны. И сделал это Паавылдай, так как забыл слова своей старшей сестры.

Он собрал свой народ, устроил празднество на целый год и зажил в радости. И, сидя на пиру, он вдруг вспомнил: «Прямо на севере живет человек, предназначенный мне судьбою!» Он вышел и отправился на север. Добрался до той юрты, а там была его девушка — дочь Лузут Хаана. Он взял принцессу в жены и привез ее домой. Они отоспали свой длинный — прекрасный сон, отпраздновали свой прекрасный великий пир и жили в счастье и мире в своем ханстве.

9. Паавылдай Мерген с конем леопардовой масти (Вариант II)

В старое время, в давнее время жил, говорят, наш Паавыл Мерген, и был у него конь леопардовой масти.

Рассказывают, что пропала его пестрая кобыла, уже шесть лет как не жеребая. И отправился он на реку Тунгуйлук искать ее.

Прибыв к реке Тунгуйлук, закурил он свой крепчайший желтый табак, сделал одну затяжку, и вся долина Тунгуйлука наполнилась туманом.

Отдышавшись и оглядевшись вокруг, он увидел поднимающуюся вдали струйку тонкого синего дыма. Отправился он туда. А там в тени возлежал за едой Шаралдай Мерген, а на вертеле жарилась пестрая кобыла Паавылдая, уже шесть лет как не жеребая.

— Это что такое? Вставай-ка и пошли! Если ты настоящий мужчина, выбирай: будем ли мы бороться плечами или оружием? — воскликнул Паавыл.

— О мальчик, дорос ли ты до меня? — спросил тот.

Тогда Паавыл Мерген закатал вверх свою куртку, сшитую из шкур семидесяти оленей, закатал штаны, сшитые из шкур шестидесяти оленей, и начал исполнять боевой танец, а ляжки нашего Паавыл Мергена блестели, как вечный снег на вершинах Алтая.

И спросил он:

— Где мы будем бороться?

И другой на это ответил:

— Мы поскачем в желтую степь, куда не прилетит и сорока, в выжженную степь, куда не прилетит и ворона, там мы испробуем нашу мужскую силу.

У реки Харангыты, говорят, было полным-полно черноголовых овец, около Оленгтиг было полным-полно серебристо-серых верблюдов. Около Холааша было полным-полно буланых в яблоках лошадей — такой, говорят, богач был этот Шаралдай.

Когда он с шумом вобрал в себя воздух, камни посыпались с горы в реку, камни из реки взлетали на гору, — такой это был сильный муж.

Превосходнейший из мужей — плечи его были словно вырублены из одного куска! И был тут его серый орел Марчын, его охотничьи псы Гезер и Базар. И так они стали бороться друг с другом — правда!

Так боролись они друг с другом шесть лет без устали, сражались друг с другом семь лет без отдыха, и наш Паавылдай Мерген с конем леопардовой масти уже чуть не падал от усталости. Тут он крикнул, так как у него ведь была благородная белая мать, была ведь младшая сестра Мижид Улаан:

— Эй, сестричка моя! Подсыпь под меня муки, а под Шаралдая — гороху!

Но его младшая сестра Мижид Улаан подсыпала под единственного своего старшего брата гороху, а муку — под Шаралдая. И наш Паавыл упал. Как только это случилось, Шаралдай Мерген завернул Паавыл Мергена в мокрую воловью шкуру и швырнул его в яму глубиной в семьдесят саженей — так рассказывают.

А раньше, прежде чем его отец взял в жены его мать, она ходила к Шаралдай Мергену, но этого наш Паавылдай не знал.

Наш леопардовый рванул головой вперед и разорвал поводья, рванул головой назад и разорвал поводок и умчался к своей горе Сюмбер. Тут он одним махом взлетел наверх к старшей сестре Паавылдая, на которой женился принц Гурмусту Хаана. В полночь он спрятался за ее юртой я заржал — так рассказывают.

Едва услыхала его старшая сестра Паавыла, как воскликнула:

— Ах, пусть у тебя никогда не будет хозяина! Ты что, проглотил своего хозяина?

Набросила она себе на плечи шубу из собольих шкур и, выйдя из юрты, увидала коня леопардовой масти, взмокшего от пота.

Приняла она благословение от его передней ноги, а потом стала его расспрашивать, и конь рассказал обо всем. Тогда она засунула себе за пазуху вороватую черную водяную крысу, села на коня леопардовой масти, промчалась галопом вокруг горы Сюмбер и спустилась вниз. Тут она выпустила свою вороватую крысу. Та упала в яму глубиной в семьдесят саженей, разгрызла воловью шкуру, проделав в ней дыру, и сестра увидела, что Паавылдай уже мертв. Тогда влила она ему в рот животворное зелье, данное ей отцом, и вернула его к жизни.

И закричал наш Паавылдай:

— Отойдите!

Шевельнулся он в первый раз — и земля слегка задрожала, шевельнулся во второй — обвалились скалы и ходуном заходила земля. Шевельнулся он в третий раз — и разорвал воловью шкуру на куски, и освободился от нее.

Старшая сестра хотела увезти его в свою юрту, но он не поехал с ней, а сказал:

— Я разыщу Шаралдая! — А сказав так, сел на своего коня леопардовой масти и пустился в путь.

Поскакал он и приехал к Шаралдаю как раз тогда, когда тот занимался устройством большого праздника. Подул Паавылдай на своего коня леопардовой масти, заклиная его, и превратил его в серого двухлетка в клочьях зимней шерсти. Свою стрелу он превратил в стальную штопальную иглу и воткнул ее в свое огниво, а потом поскакал на этот праздник.

Придя на площадь, где шла стрельба из лука, он разбил все луки, даже желто-крапчатый лук Шаралдая. Шаралдай отругал его и сказал:

— Ну, пес, способный совершить насилие даже над собственной матерью! Если он такой уж сильный парень, принесите-ка чернокрапчатый лук этого Паавылдая!

Принесли черно-крапчатый лук. Паавылдай его все натягивал, натягивал, а стрелы не спускал, тогда Шаралдай сказал ему:

— Что случилось?

И Паавылдай ответил:

— Я боюсь вашего лица!

Тут Шаралдай отвернулся, а Паавылдай прицелился точно в его верхний шейный позвонок, и, как только он выпустил стрелу, разлетелись все шесть шейных позвонков Шаралдая, и он упал, не издав ни звука.

Ну, теперь наконец — а как же иначе! — собрал он своих подданных, и настало время вернуться в свою родную страну. Но прежде чем отправились они в путь, Паавылдай сказал:

— Ив самом деле, я ведь что-то забыл! Мижид Улаан, младшая сестра моя, что ты выберешь? Белая моя благородная матушка, а ты что выберешь?

Сестра его ответила на это:

— Мне дай семь необъезженных кобылиц.

А мать его сказала:

— А мне дай семь белых ножниц!

И тут — а как же иначе! — привязали его сестру к хвостам семерых кобылиц, и они разорвали ее на семь частей. Его мать разрезали семью ножницами и разбросали части ее тела на семь сторон.

А Паавылдай взял своих людей, свой скот, все свое имущество, сказал:

— Где ты моя родная земля?

И отправились они в путь.

10. Гунан Хара Баатыр (Вариант III)

Жил давным-давно герой по имени Гунан Хара Баатыр. И были у него старшая сестра Ак Тевене, младшая сестра Хара Нюдюн и мать. У был у него вороной конь. Стрелял Гунан Хара Баатыр на своей горе Сюмбер самых красных соболей и самых синих бобров.

Однажды, поднявшись на гору Сюмбер поохотиться, он сложил свой белый шелковый платок ценою в сорок кобылиц, протер им оба своих глаза — сначала справа налево, потом слева направо — и стал всматриваться в даль. И тут он увидел, что посреди бескрайней степи движется, направляясь к нему, едва заметный, тонкий, как волосок, столбик пыли.

И подумал он: «Проклятие! Что же это там такое?» Стал он приглядываться к тонкому волоску пыли и, когда он чуть приблизился, различил человека, скакавшего на синем долгогривом коне.

Вскочил Гунан Хара Баатыр на своего коня и галопом спустился с горы Сюмбер. И спросил его тот человек:

— Проклятый! Как зовут тебя и как зовут коня, что под тобой?

— Ого! Я герой Гунан Хара Баатыр на Вороном коне, имеющий старшую сестру Ак Тевене и младшую сестру Хара Нюдюн, — отвечал Гунан Хара Баатыр и, в свою очередь, тоже спросил:

— Проклятый, а ты кто таков? Как зовут коня, что под тобой?

И ответил тот:

— Я герой Хёдёёнюнг Гёк Бугазы на Долгогривом синем коне. Прослышав, что здесь живет Гунан Хара Баатыр, я приехал сюда, чтобы умертвить твое большое тело и поселиться на твоих обширных землях.

Услыхав это, схватил Гунан Хара Баатыр его за плечи, высоко поднял, бросил о землю, да так, что тот ушел в нее на семьдесят саженей, а образовавшуюся дыру заткнул черным камнем величиной с верблюда. Взял он его коня, поднялся на свою гору Сюмбер, насадил Долгогривого коня на длинную палку, зажарил его, съел, а потом вернулся к своей юрте и рассказал обо всем матери и младшей сестре.

— Времена, матушка, стали теперь трудные, законы суровые, не надо бы вам теперь ездить прямо на север, — так он сказал.

Но только Гунан Хара Баатыр уехал на охоту, мать его отправилась прямо на север. И слышит она вдруг: человек кричит, а откуда крик — не знает:

— Я пришел, чтобы стать сироте отцом, а бездетному — сыном. А Гунан Хара Баатыр замучил меня, заткнув меня в яму. Пусть бы уж он убил меня, если хочет убить, а не хочет убить — так выпустил бы!

Услыхав эти крики, пошла мать Гунан Хара Баатыра домой и сказала младшей дочери:

— Быстро, дитя мое, вылови из тысячи лошадей бурую кобылу с клоками прошлогодней шерсти на шкуре и приведи ее сюда, дитя мое!

Когда дочь поймала и привела ей бурую кобылу с клоками прошлогодней шерсти на шкуре, обе они сели на нее и поехали к тому месту. Но им было не под силу сдвинуть с места черный камень величиной с верблюда и выпустить вбитого в землю героя Хёдёёнюнг Гёк Буга. Привели они тогда верблюда Гунан Хара Баатыра, заставили его сдвинуть камень и освободили врага своего Гунан Хара Баатыра.

Освободили Хёдёёнюнг Гёк Бугу, привели к своей юрте и накормили его.

Дали ему поесть, а тут и Гунан Хара Баатыр возвращается. Он охотился и принес богатую добычу — самых синих и красных соболей и бобров. И теперь, после охоты, он возвратился домой.

А вечером того же дня, когда он вернулся с охоты, говорит ему его младшая сестра Хара Нюдюн:

— Старший брат мой, я хотела бы поискать у вас вшей.

И, сделав вид, что ищет у него, она ощупала Гунан Хара Баатыра и проверила, в теле ли он.

На следующий день Гунан Хара Баатыр снова пошел на охоту. Отохотившись, он вернулся вечером к своей юр^е и крикнул:

— Сестрица, выйди и отвяжи седельный ремешок [65] Руки твоего старшего брата закоченели от холода.

Выглянула младшая сестра в дверную щель и сказала:

— Пусть псы жрут твою добычу! Моя мать заболела.

Услыхав это, вытащил Гунан Хара Баатыр дичь, висевшую у него на седельном ремешке, кинул ее на землю и поспешил в юрту. Там лежала его мать, стонала и кричала.

— Матушка, да что это с вами? — спросил он.

Она отвечала:

— Ах, мой мальчик, я лежу здесь совсем больная. Однажды, когда я была так же больна, твой отец вылечил меня, мальчик мой!

— Как же вылечил тебя мой отец? — спросил Гунан Хара Баатыр у матери.

И она ответила:

— Он сразу вылечил меня, как только привез мне молока белой верблюдицы, живущей прямо на северо-запад отсюда, посреди озера.

И сказал Гунан Хара Баатыр:

— Ну, если только в этом дело, привезу я тебе молока!

На следующий день надел Гунан Хара Баатыр на себя все мужское вооружение и отправился в путь. Ехал он, ехал. Ехал под облачным небом, над ветвистыми деревьями и все гнал вскачь своего коня.

Когда прискакал он в земли другого хана, оказалось, что ка- кой-то человек ждет его на дороге, приблизился тот к нему и сказал:

— Наш хан зовет вас к себе, он говорит: пусть придет, выпьет чаю, а потом уж продолжит свой путь.

Рассердился сначала Гунан Хара Баатыр и закричал:

— Будь проклят тот, кто стал помехой на моем пути! Но тут Же подумал: «Будь что будет, пойду, пожалуй, а потом продолжу свой путь».

Прискакал он к юрте этого хана, спешился, вошел, приветствовал всех как положено, выпил чаю и поел. А потом рассказал ему:

— Моя мать больна, и я пустился в путь за молоком белой верблюдицы, что живет в северо-западном направлении.

И сказал хан:

— Ну и прост ты, мой мальчик. Твоя старуха из тех, что прекрасно умеют притворяться. Лучше не езди туда! Сколько молодцов, сколько могучих богатырей не попали туда еще до тебя! Ты ищешь то, чего искать не следует, мой мальчик, возвращайся домой!

Но Гунан Хара Баатыр не согласился с этим:

— Ну, будь что будет, а я привезу ей молока белой верблюдицы!

Покинул Гунан Хара Баатыр эту юрту и поскакал, поскакал, поскакал. Въехал он на вершину большой горы, остановился и стал оглядывать местность вокруг. И вдали, куда уже и взгляд не доставал, различил он большое озеро. А когда он подъехал к берегу озера и взглянул на него, то увидел, что на острове среди моря стоит и ревет белая верблюдица.

Гунан Хара Баатыр был такой герой, что мог семнадцать раз менять свое обличье. Прискакав к берегу озера и увидев на острове белую верблюдицу, он обернулся волком-трехлетком и побежал. Бежал, бежал, оборотился на бегу лисой-трехлеткой и побежал дальше. Потом обернулся трехлетним орлом и полетел через озеро, а подлетев ближе, опустился белым туманом, укротил белую верблюдицу и выдоил из ее вымени молока.

И были у Гунан Хара Баатыра жемчужные четки; девяносто девять жемчужин были разделены на них девятью особенно крупными. Вырвал он одну из крупных жемчужин и подарил ее верблюдице. И сказала она тогда:

— Будем друзьями! Приходи всегда на мой зов, а я всегда приду на твой! — На том они и расстались.

На обратном пути тот хан опять выслал за ним человека и позвал его к себе.

Гунан Хара Баатыр рассердился и сказал:

— Проклятый, неужто ты всегда торчишь помехой на пути человека! — но все-таки снова свернул к аилу хана, приехал, спешился и выпил чаю.

А жена того хана тем временем вылила молоко белой верблюдицы на землю. И прожгло оно в почве дыру глубиной в семьдесят саженей. Надоила ханша молока простой верблюдицы и налила в его дажыыр.

Вскоре уехал Гунан Хара Баатыр. Приехал к своей юрте, вскипятил молоко и дал его выпить матери.

Когда он смотрел, она делала вид, что пьет его, а когда он отворачивался, выливала молоко за пазуху.

А ночью, когда он спал, опять пришла его младшая сестра и стала искать у него вшей. Опять она ощупала его, но Гунан Хара Баатыр был упитанным, будто ничего и не случилось.

Проснувшись наутро, он увидел, что мать его здорова; она была на своем месте и хороша собой, как и прежде.

Гунан Хара Баатыр поехал, как всегда, охотиться на свою гору Сюмбер. Когда же он вечером возвратился домой, мать его снова была больна.

— Что с тобой, матушка? — спросил он, и она отвечала:

— Я опять больна, мой мальчик. Когда я как-то раньше болела так, твой отец достал мне легкое и сердце пары леопардов, живущих прямо на юг от нас, и этим он вылечил меня, сын мой.

На эти слова Гунан Хара Баатыр ответил:

— Всего-то! Ну что ж, я отправлюсь туда и привезу тебе и то и другое.

И на следующий день он опять снарядился в путь.

И опять посреди пути тот хан велел позвать его. «Что этому проклятому от меня надобно? Только ему и дела что задерживать людей на пути!»— подумал он, но все-таки подъехал к его юрте и спешился.

— Ах, сын мой, слишком уж ты прост! Эти леопарды так сильны! Уж сколько героев отправлялись за ними до тебя, да так и пропали. Никто еще не побеждал этих леопардов, мой мальчик! Ох, и трудно будет тебе, если ты все же туда отправишься! Даже если тебе повезет, вряд ли удастся сразу уложить их обоих, очень уж они опасны! — говорил ему хан.

Но Гунан Хара Баатыр продолжал свой путь, скакал да скакал, и вдруг на его пути встала высокая гора. Въехал он на вершину той горы, вынул свой белый шелковый платок ценою в сорок кобылиц, сложил его и протер им оба глаза — сначала справа налево, потом слева направо. И когда стал он вглядываться в даль, увидел он в камышах посреди большой реки четыре огонька.

«Фу ты, — подумалось ему, — что за странные огни?» Но, присмотревшись внимательнее, он понял, что это горят глаза пары леопардов.

Обернулся он тогда волком-трехлетком и побежал, побежал; потом обернулся лисой-трехлеткой и побежал дальше; потом обернулся трехлетней лаской и добежал до них.

Тут он обернулся бледным туманом и напал на них. Взял у них легкое и сердце, оторвал от своих четок с девяноста девятью маленькими и девятью большими жемчужинами еще одну большую жемчужину, дал ее леопардам и поклялся им в дружбе.

— Я всегда приду на ваш зов! И на мой зов всегда приходите! — сказал он и отправился домой.

На обратном пути тот хан снова велел позвать его в гости. И опять он рассердился, но все же спешился у той юрты. Пока он сидел с ним и пил чай, жена того хана подложила ему легкое и сердце простой охотничьей собаки, а легкое и сердце леопардов вынула.

Вернувшись домой, он нарезал их хорошенько на мелкие кусочки и пожарил для своей матери. Мать делала вид, что жует, когда он глядел, когда же он отворачивался, выбрасывала их и старалась потихоньку все спрятать.

Вечером они заснули. И сестра убедилась опять, что Гунан Хара Баатыр ничуть не спал с тела.

А когда они встали утром, мать, как и в первый раз, была совершенно здорова.

Тогда поехал Гунан Хара Баатыр охотиться на свою гору Сюмбер, а вернувшись оттуда, закричал:

— Ах, сестрица, руки и ноги твоего старшего брата закоченели!.Иди развяжи узлы его седельных ремешков!

А она отвечает ему:

— Пусть псы жрут твою добычу! Выкинь ее подальше! Моя мать опять больна.

Вытащил Гунан Хара Баатыр добытую им дичь, бросил ее и бегом в юрту:

— Матушка, что с вами опять случилось?

А она ему отвечает:

— Ах, мой сын! Давешние мои боли были еще ничего. А сегодня я так тяжело больна, мой мальчик! И ты мне обязательно должен достать лекарство, сын мой! Когда ты еще был мал, я болела так же, и твой отец достал мне легкое и сердце девятиглавого чудища Андалвы, что живет прямо на восток отсюда.

— Ну уж эта тварь мне ничуть не страшна, — засмеялся Гунан Хара Баатыр и опять на следующее утро пустился в путь.

И, как всегда, послал за ним тот хан. Гунан Хара Баатыр снова сошел с коня и выпил в его юрте чаю.

— Ах, мой мальчик, твоя мать, как и прежде, опять притворяется. Уж сколько молодцов, рожденных героями, ни отправлялось туда, это черное девятиглавое чудище — Андалва-мангыс — уничтожило их всех, ни одного не пощадило! Нет на свете никого, кто бы равен был по силе девятиглавому черному Андалве! Как худо, что ты идешь туда, мой мальчик! Твоя старуха совсем завралась. Ну и хитра же она! А ты веришь каждому ее слову… Не кончится ли это для тебя бедой? — так уговаривал его хан.

— Да что уж там, как бы то ни было, а я поеду, досточтимый.

— Ну что ж, так тому и быть! Пусть помогут тебе Алтай и Небо! А коли ты победишь девятиглавого черного Андалву, привези мне кожу со лба средней головы этого девятиглавого черного чуди

ща, мой мальчик. И еще я хочу, чтобы ты запомнил: если придется тебе совсем трудно, крикни так, мой мальчик: «Высокий отец, дай мне сверху силу тридцати мужчин и дай мне силу шестидесяти мужчин снизу!»— вот что велел запомнить Гунан Хара Баатыру тот хан.

И поскакал Гунан Хара Баатыр, и конь его летел как ветер, и вдруг на скаку он увидал в широкой степи след коня величиной с отару в тысячу овец.

Когда его конь вступил в этот след, Гунан Хара Баатыр сравнил: копыто его коня было как голая косточка из конской ноги. «Проклятие! Ну и огромные же ноги у коня этого девятиглавого черного чудища Андалвы!» — подумал Гунан Хара Баатыр и очень рассердился. Подстегнул он плеткой своего коня, погнал его вскачь, чтобы показал он полную свою силу. И когда он снова велел ему вступить в тот же след, оказалось, что теперь копыто его коня равно следу.

Поехал он, поехал, попал в другую местность и увидел там девятислойный стеклянный дом. Трижды объехал он вокруг девятислойного стеклянного дома, но так и не смог найти вход в него.

— Как же попадает туда наконец тот Андалва-мангыс, ведь нигде нет входа? — закричал он и наступил в ярости прямо на дом, да так, что он надломился с одной стороны. И там внутри поднялась от пепла своего очага жена черного Андалвы.

— Несчастный, ты что, прибыл, чтобы стать обедом девятиглавого черного Андалвы? Или ты собираешься быть его ужином? — спросила она. Но раз уж Гунан Хара Баатыр приехал, она стала угощать его, как принято.

Обычно девятиглавый черный Андалва, вернувшись с охоты, съедал мясо девяноста баранов и выпивал девяносто дажыыров арагы — лишь тогда он утолял свою жажду и голод. И Гунан Хара Баатыру хозяйка тоже подала мясо девяноста баранов. Маленькие кости он вычихивал из носа, большие — выплевывал изо рта. Вмиг съел он все, да и то не слишком насытил свой голодный желудок. А когда она подала ему девяносто дажыыров арагы, он выпил все, но жажды своей так и не утолил.

А потом он спросил:

— А в каком направлении поехал девятиглавый черный Андалва?

И она ответила:

— Да, пожалуй, ты ему теперь сгодишься! Он поехал прямо на юг.

Поскакал он прямо на юг, скакал, скакал. И на скаку увидел он на краю степи две большие красные полосы, а меж них — большое пламя. Приглядевшись внимательнее, он понял: то, что казалось ему красными полосами, это разинутые от летней жары пасти двух бегущих охотничьих псов. А огонь между ними был не чем иным, как средней, главной головой черного Андалвы.

Поскакал он дальше, но тут к нему подлетели два орла девятиглавого черного Андалвы и выхватили из каждого его плеча по куску мяса величиной с корову. Гунан Хара Баатыр стал отбиваться и с большим трудом убил их.

Проехал он еще немного, и тут на него с обеих сторон набросились два охотничьих пса девятиглавого черного Андалвы и вырвали из его ляжек по куску мяса величиной с корову. Он отбивался изо всех сил и их тоже уложил.

Проехал он еще немного и спешился, чтобы встретить противника, и вот уже девятиглавый черный Андалва с важной усмешкой, оглядев его со стороны, проехал мимо.

— Эй, подъезжай сюда, черный Андалва! — крикнул Гунан Хара Баатыр.

— Подъезжай сам, коли тебе надобно, — ответил тот, а когда Гунан Хара Баатыр подъехал, спросил его девятиглавый черный Андалва:

— Откуда ты взялся, проклятый?

— Я богатырь по имени Гунан Хара Баатыр на Вороном коне, есть у меня старшая сестра Ак Тевене и младшая сестра Хара Нюдюн. Убью я тебя, огромного, и завладею твоим большим ханством, для того я и приехал, — ответил Гунан Хара Баатыр. И поскакали они в желтую степь, где всегда проходили состязания по стрельбе из лука.

Ударил Гунан Хара Баатыр плеткой по лопаткам девятиглавого черного Андалвы. Черный Андалва рассердился и ответил ему тем же. Оба поскакали галопом, на скаку избивая друг друга плетками, так что плечи их покрылись пестрыми синяками.

Посреди желтой степи они спешились, сняли со своих коней седла, связали им ноги, откинули и подвязали им головы. Потом пошли, пританцовывая, друг на друга и начали борьбу.

Прошло три месяца, а они все еще боролись друг с другом, и у обоих еще доставало сил, и силы их были равны.

Тут на небе услыхал об их борьбе Гурмусту Хаан. Велел он зажарить мясо девяноста баранов и наполнить арагы девяносто дажыыров, и молвил он тогда:

— Ладно, теперь я убедился в том, что вы оба очень сильны! Так кончайте же биться и выпейте, что я вам пошлю. Над средним миром разразилась страшная беда! В густом облаке пыли, поднятом вами, не могут найти дороги люди, животные и птицы — вот до чего дошло!

Спустились на землю слуги Гурмусту, передали борющимся эти слова и принесли им мясо девяноста баранов и девяносто дажыыров арагы.

Съели герои мясо девяноста баранов и насытили свои изголодавшиеся желудки, выпили они девяносто дажыыров арагы и утолили свою великую жажду.

Опьянел изрядно Гунан Хара Баатыр и ударил девятиглавого черного Андалву одним из дажыыров. А девятиглавый черный Андалва, как только тот его ударил, вскочил, схватил Гунан Хара Баатыра, и начали они опять бороться, но с Гунан Хара Баатыром Андалва так и не мог справиться.

И тут на обеих руках девятиглавого черного Андалвы выскочило по пяти ножей и на обеих его ногах — тоже по пяти — всего значит, двадцать ножей. А они все боролись и боролись, да так, что затрещали у Гунан Хара Баатыра все кости, и, когда стало ему трудно, вспомнил он слова, что говорил ему тот хан, у которого он всегда гостил по пути. Выпустил он своего противника и закричал:

— Эй, высокий, досточтимый отец! Дайте мне снизу силу шестидесяти мужчин! И дайте мне сверху силу тридцати мужчин, о высокий, досточтимый отец!

Вмиг приплыло к нему небольшое черное облако, заморосило, и мясо его стало бронзовым. Он вскочил, обхватил изо всей силы девятиглавого черного Андалву и бросил на спину.

— Ну, проклятый черный Андалва! Если хочешь оставить завещание, говори, сейчас я тебя убью! — крикнул он.

Тот отвечал:

— Нет у меня никакого завещания, нечего мне сказать тебе Но что бы ни случилось, возьми себе мою жену, только не обращайся с ней плохо! На моей голове, у начала косы, спрятан нож с желтой рукояткой [66]. Ударь меня им в затылок [67], а потом сунь его обратно на место.

Взял он нож и вонзил ему в затылок. Потом стянул кожу со лба на средней голове, вынул его легкое и сердце, а потом рассек мечом жену черного Андалвы пополам, а его людей и скот погнал перед собой и направился в обратный путь.

На обратном пути тот хан снова велел позвать его к себе и сказал ему:

— Сын мой, я рад, что с помощью Алтая и Неба ты уничтожил девятиглавого черного Андалву и вернулся невредимым!

Пока они сидели и беседовали, жена хана вынула легкие и сердце девятиглавого черного Андалвы, выбросила их и положила вместо них легкие и сердце охотничьей собаки.

Вот вернулся Гунан Хара Баатыр домой, разрезал и зажарил то, что считал легкими и сердцем черного Андалвы, для своей матери.

И опять мать делала вид, что ест, когда он глядел, и повыбрасывала все вон, когда он отвернулся.

Когда Гунан Хара Баатыр лег спать, его младшая сестра опять начала искать у него вшей. Ощупав его, она заметила, что старший брат похудел. И когда Гунан Хара Баатыр крепко заснул, его мать и младшая сестра вынесли из юрты все его мужское снаряжение и оружие и сложили все в потайном месте. А потом вытащили Хёдёёнюнг Гёк Бугу, которого они выхаживали под своей постелью. И тот сразу же набросился на спящего богатыря.

Гунан Хара Баатыр испугался, и рука его дрогнула. И от этого Хёдёёнюнг Гёк Буга вылетел в дымовое отверстие и упал на спину перед входом в юрту. Тотчас же он вскочил, вбежал в юрту, и начали они друг с другом бороться. А мать и младшая сестра Гунан Хара Баатыра подсыпали под Гунан Хара Баатыра горох, а под Хёдёёнюнг Гёк Бугу — муку.

И, увидев это, воскликнул Гунан Хара Баатыр:

— О, раз у моей матери и у младшей сестры такие черные замыслы, мне нечего больше делать на этом свете! — и лег на землю. Тут заколол его Хёдёёнюнг Гёк Буга ударом ножа в затылок. Потом забрал людей, скот и вместе с женщинами отправился домой.

Только Вороной конь Гунан Хара Баатыра не дал себя поймать и убежал. И вот поскакал Вороной конь Гунан Хара Баатыра в верхний мир, куда выдали когда-то замуж старшую сестру Гунан Хара Баатыра Ак Тевене. Побежал Вороной к юрте той старшей сестры и заржал. И воскликнула старшая сестра:

— Э, быть тебе всегда без хозяина! Прискакал сюда, а хозяина, что, проглотил? Мой младший брат умер! Пойду-ка я верну его к жизни! — С этими словами вскочила она на Вороного коня и ускакала.

Когда наконец она приехала в земли младшего брата, там не было ни души. Гунан Хара Баатыр — как огромная бронзовая гора — уже наполовину сгнил на страшной жаре. Оба его орла прикрывали его тенью своих крыльев, а две его собаки попеременно бегали, макали в озеро свои хвосты, возвращались и обрызгивали и охлаждали его.

Ак Тевене внимательно оглядела брата, собираясь вернуть его к жизни, и заметила, что недостает одного ребра. Приглядевшись, заметила она под ним дыру, уходящую в землю. Превратилась она тут в червя, вползла в нее, попала в нижний мир. Там она увидела, что след ведет к белой-пребелой юрте. Встала она у юрты и сказала:

— Послушайте, жил на свете мой младший брат, и был он великим героем. Теперь мой славный младший брат мертв. А когда я захотела оживить его, оказалось, что у него не хватает одного ребра. Кто-то его взял и унес. А когда я пошла по следу, он привел меня к вашей юрте. Если ребро здесь, отдайте его мне!

— О, мы слыхали, что прекрасный богатырь по имени Гунан Хара Баатыр умер, и действительно, услыхав об этом, мы принесли сюда его ребро, — ответили люди из юрты и вытащили из девятидонного сундука ребро, завернутое в девятицветный шелковый хадак, и отдали ей. Ак Тевене взяла его, бегом вернулась и, выбравшись из дыры, вставила ребро на место. Тут она стала думать, какие же есть средства оживления, и оказалось, что для этого нужна жена Гунан Хара Баатыра. Но жены у Гунан Хара Баатыра пока еще не было. Правда, в детстве он был сговорен с дочерью того хана, который всегда останавливал его на пути. Вспомнила об этом старшая сестра и привезла дочь хана.

Накрыла дочь хана тело Гунан Хара Баатыра покрывалом из бобровых шкур, села на неоседланного Вороного коня и трижды перепрыгнула через него на коне.

И тут заговорил Гунан Хара Баатыр:

— Ох, и долго же я спал, правда? Фу ты, — зевнул и встал.

Когда он ожил, обратилась к нему старшая сестра:

— Ну вот что я скажу тебе: раз твоя мать и твоя младшая сестра отплатили тебе ненавистью, отомсти и ты им! — Поставила она своему младшему брату и молодой невестке юрту и вернулась к себе.

Прошел месяц. Оборотился Гунан Хара Баатыр бедным парнем в ободранной шубе, на паршивом черном жеребце-двухлетке и вторгся в землю Хёдёёнюнг Гёк Буги. По пути он увидел старика, пасущего стада. Поздоровался с ним:

— Дедушка, а дедушка, живется вам в добре и мире?

— Хорошо, хорошо! А ты откуда, сын мой? — спросил тот.

— Ах, дедушка, дедушка, я ищу навара погуще и чайной заварки покрепче, — отвечал Гунан Хара Баатыр.

— Ну что ж, мой мальчик, отправляйся туда, вниз; там, внизу, стоит покрытый травой джадыр. Это наш дом, сын мой. Иди туда и останься там на ночь, пусть бабушка сварит тебе чай, и напейся чаю! — сказал старик и отправил его к своей юрте.

Пришел он к юрте этого старика, жена его как раз варила чай. Не успел еще чай вскипеть, как к юрте прискакал старик, запыхавшись, едва дыша. Сев около старухи, он сказал:

— Я уже пригнал коров.

Потом он чуть подвинулся к двери, потянув старуху за подол, и тянул ее за собой до тех пор, пока они не оказались оба у самой двери. Тут он подал ей тайный знак и выманил ее из джадыра.

— Ну, старуха, что я видел, удивительно! — сказал он со смехом.

— Что же?

— Да юноша, который сидит там, не наш ли это герой Гунан Хара Баатыр? Ну и удивился же я, когда увидел его! Вот хорошо было бы, если бы это был Гунан Хара Баатыр! Знаешь, есть три приметы. Пусть он сегодня обязательно переночует у нас!

И старуха ответила ему:

— Хорошо!

— Да, теперь налей ему чаю в простую пиалу, — сказал старик. — Если это Гунан Хара Баатыр, он скажет: «Я пью всегда из одного и того же савыла». Это первая примета. А вторая примета: когда он ляжет ночью спать, его грудь будет в юрте, а ноги — снаружи. И еще одна примета: у клыков его Вороного коня — и справа и слева — должно быть по тройной радуге. Если ты все это увидишь, то это и есть три приметы.

Все это старый пастух рассказал своей жене.

Вечером, когда они налили ему чаю в простую пиалу, Гунан Хара Баатыр сказал:

— Ах, дедушка, я бы очень хотел выпить чаю вот из этого черного савыла.

И старуха налила ему чаю в черный савыл.

Тогда они привели священного [68] синего быка Хёдёёнюнг Гёк Буги, содрали с него шкуру, и юноша съел его мясо. Ночью, когда он крепко заснул, они увидели: лежал он, и верхняя часть его туловища была в юрте, а зад — снаружи. И заплакали старики, и засмеялись. Вышел старик из юрты, пошел к паршивому черному двухлетку, посмотрел: у обоих его клыков по тройной радуге. Увидав это, он обрадовался: «Ну, значит, это пришел к нам наш Гунан Хара Баатыр, живой и невредимый!»

А через два-три дня ожидался праздник. Готовили большой праздник по случаю того, что Хёдёёнюнг Гёк Буга убил Гунан Хара Баатыра и сделал его мать своей старшей женой, а сестру — младшей.

Подошел праздник, и начались большие состязания. Гунан'Хара Баатыр, как был все еще в обличье бедного парня, в оборванной и вылинявшей шубе, пошел на этот праздник и сказал хану:

— Эй, старший брат, есть у меня одно желание: хотел бы я принять участие в стрельбе из лука.

А нужно было, говорят, прострелить семьдесят овечьих черепов, которые поместили за семью горными хребтами.

— Ну, коли так, пожалуйста, — стали насмехаться люди над юношей в оборванной, линялой шубе.

Принесли ему лук. Он натянул его так, что тот лопнул. И так он натянул и сломал четыре или пять луков. И сказал тогда Хёдёёнюнг Гёк Буга:

— Ах, проклятый! Если уж он такой умелый парень, принесите ему стрелы и лук этого Гунан Хара Баатыра! Тогда поглядим, на что он способен.

Принесли лук. Бедный парень схватил его и крикнул:

— Клянусь Небом, сила у меня есть! А что это за прекрасный лук? — и натягивал его три дня.

Почему же он натягивал его так долго? Почему не выстрелил в верхний шейный позвонок Хёдёёнюнг Гёк Буги? Это было потому, что он все ждал подходящего момента. Наконец, через три дня, в тот миг, когда Хёдёёнюнг Гёк Буга повернулся, он точно прице-. лился в его верхний шейный позвонок и выстрелил. Выстрелив, он сразу же обернулся Гунан Хара Баатыром и полностью вернул себе свой прежний облик. Заплакали тогда его люди от счастья, а люди врага обратились в бегство.

Да, и тогда он подошел к своей матери:

— Ну, матушка, что вам дать?

— Ах, дай мне кобылу, сын мой.

Тогда его матери крепко связали вместе руки и ноги, привязали ее к хвосту кобылы. Хлестнули кобылу так, что она встала на дыбы и понеслась. Так умерла егб мать.

Тогда он спросил свою младшую сестру:

— Ну а тебе что дать, моя девочка?

И она ответила:

— Дай мне ножницы. — Тогда он тут же, не сходя с места, разрубил свою сестру мечом надвое.

Потом он собрал свой народ и свой скот и вернулся в свою прежнюю страну, и там жил он в мире и блаженстве. Арагы тек из уголков его рта, и жир капал с его пальцев, так счастливо зажил он с тех пор!

11. Шаралдай Мерген с конем в желтых яблоках

В самое раннее изо всех времен, говорят,
В давно ушедшее время, говорят,

жил храбрый богатырь Шаралдай, и не было уже у него ни отца, ни матери. Не богат он был и скотом. А осталась у него одна- единственная младшая сестра, которую он любил, как свет своих очей, как кровь своей груди.

Он ездил охотиться в горы своего всегда готового защитить его Алтая, только и слышалось: хлип-хлоп, только и звучало: динь-дон под копытами его коня в желтых яблоках. Он стрелял зверей горных хребтов, сгоняя их в ущелья. Он стрелял дичь ущелий, загоняя ее на горные хребты. Однажды, когда он вернулся, принеся в седле столько добычи, что конь в желтых яблоках добрался до юрты уже в полном изнеможении, он ел самые вкусные блюда и пил самый крепкий чай. И то и другое приготовила ему младшая сестра. И пока он там сидел, вошел, плача и жалуясь, лысый парень и сказал:

— Я хотел бы стать старшим братом тому, у кого нет старшего брата! Я хотел бы стать младшим братом тому, у кого нет младшего брата!

«Ой, беда, — подумал Шаралдай, рожденный мужем, — ну что за несчастное создание, он чувствует себя, видно, таким одиноким!» И взял его себе в младшие братья.

На следующий день, когда он опять собрался охотиться на своей высокой горе, он посадил лысого с собой на своего коня в желтых яблоках и пустил коня шагом. По дороге этот лысый и спрашивает:

— О брат, где спрятан твой жизненный дух?

— А почему ты спрашиваешь об этом? — ответил ему Шаралдай вопросом на вопрос.

И тот ответил:

— Разве я тоже не мужчина? И нельзя быть уверенным, что не придет однажды время, когда вы мне понадобитесь, как нельзя быть уверенным и в том, что не наступит однажды время, когда и я понадоблюсь вам.

Подумал Шаралдай: «Может быть, это и правда!»— и сказал:

— У меня три жизненных духа: один из них — мой ножичек с желтой рукояткой в подошве моего сапога. Другой — желтая птичка в желтом ящичке, спрятанном в носу моего коня в желтых яблоках. А последний — три сплетенные красные нити на моем пупке.

А у лысого на уме были черные мысли. Назавтра ночью, когда все спали, он встал, оторвал подметку от сапога Шаралдая и разломал ножичек с желтой рукояткой. Он выбрался из юрты и стал дуть в нос коня в желтых яблоках. Конь в желтых яблоках чихнул, так как ему было не выдержать вони, шедшей от лысого, и от этого выскочил из его ноздри желтый ящичек. Лысый поднял крышку, увидел в нем желтую птичку и сразу же ее убил. Потом откинул одеяло на спящем Шаралдае и отрезал три сплетенные нити, которые виднелись у его пупка. Когда настало утро, Шаралдай лежал мертвый, распростертый, как бурый олень Алтая.

Теперь лысый собирался взять в жены девушку Мешгээд Улаан, которая уже с самого рождения была красавицей. Но Мешгээд Улаан убежала и добралась до отвесной скалы. Там она села и стала плакать. И тут к ней подошел белобородый старик — дух-хозяин Алтая [69], утешил ее и дал ей совет. После этого Мешгээд Улаан — иначе и быть не могло — вернулась к лысому и со словами: «Это не я даю тебе пощечину, ее дает тебе Шаралдай, мой брат»— ударила его. Тут сломался его верхний шейный позвонок, и он упал замертво. Тогда девушка подняла своего любимого брата, отнесла его на отвесную скалу и крикнула:

— Не я прошу тебя, а мой брат Шаралдай. Отвесная скала, откройся мне! Я хочу спрятать в тебе моего единственного брата!

И открылась перед ней отвесная скала. Положила она в скалу своего брата и сказала:

— Отвесная моя скала, закройся! Храни хорошенько моего единственного! — И отвесная скала опять закрылась.

Мешгээд Улаан опоясала себя колчаном Шаралдая, вскочила на коня в желтых яблоках и отправилась на поиски девушки, предназначенной ее брату судьбой. Долго она ехала, а когда добралась туда, где жила та девушка, ее отец, хан, как раз устраивал пир, на котором хотел просватать свою дочь, и объявил, что отдаст ее тому, кто выиграет в трех состязаниях.

Уже начались скачки, и не найти было юношу, который захотел бы поскакать на коне в желтых яблоках. Побежала тогда сестра Шаралдая к дочери хана, а та как раз ела густую ячменную кашу, вылепила она из этой ячменной каши фигуру юноши и посадила его на коня в желтых яблоках. Когда пришло время лошадям прийти к цели, милая Мешгээд Улаан вбила стальной крюк в вершину лиственницы и, приговаривая: «Не я ловлю тебя, ловит тебя мой брат Шаралдай», — словила коня. Конь в желтых яблоках пришел первым, когда других коней еще не было и видно, и попался как раз кольцом уздечки на крюк. Мешгээд Улаан крикнула:

— Не я тяну, а тянет мой брат Шаралдай! — и дернула коня назад, но лошадь протащила ее дальше, пропоров семь горных хребтов, проволокла ее через семь степей. И лишь тут конь в желтых яблоках остановился. И задрожал тогда, говорят, весь шар земной.

Когда начались состязания в стрельбе из лука по цели — как же их могло не быть! — сказала Мешгээд Улаан, как и прежде:

— Не я стреляю, стреляет мой брат Шаралдай.

И выпущенная ею стрела пробила ушки семи штопальных игл, разбила всю поклажу для семи верблюдов, а потом еще попала в семь диких баранов, пасшихся за семью ущельями, и уложила их наповал. Наконец наступило время состязаний по борьбе. Обернула она себе грудь попоной и сказала:

— Не я исполняю боевой танец, танцует мой брат Шаралдай.

Стала она прыгать с ноги на ногу, и побледнело лицо у первого богатыря, от страха зашел ум за разум у последнего богатыря, а все остальные попрятались друг за друга. Со всеми билась Мешгээд Улаан и всех их бросила на самые колючие кусты караганы и раздавила о самые острые скалы, так и случилось, что она вышла победительницей всех трех состязаний.

Отправляя дочь в путь, ханы-родители забили белого барана, предводителя овечьего стада, чтобы приготовить на дорогу еды. И когда хан сказал:

— Зять, заостри-ка вертел для кровяной колбасы! — Мешгээд Улаан выскочила из юрты, ухватила молодую лиственницу, стоявшую у опушки леса, сказала:

— Не я тяну, а тянет мой брат Шаралдай, — и вырвала ее с корнями — иначе и быть не могло. А потом дала ее коню в желтых яблоках; тот ухватил ее сразу шестью своими клыками, а когда он снова раскрыл пасть, из нее выпал восьмигранный вертел.

— Хан-отец, вот я вырезала вам вертел, — сказала она и положила его наискосок поперек котла. Тут всеми людьми овладел страх, а несколько богатырей, оставшихся в живых, вместе вытащили вертел из юрты. Мешгээд Улаан велела дочери хана следовать за собой. А сама быстро уехала на полдня раньше. Возвратившись домой, она крикнула:

— Отвесная моя скала! Отворись! Я выну моего единственного!

Тут скала раскрылась. Ее единственный брат лежал там как во сне, не тронутый тленом. Она принесла его к берегу быстрой реки. Потом подвязала коню в желтых яблоках голову назад, так, что он стоял неподвижно, как скала, связала ему передние ноги путами так крепко, что он стоял, как ящик. Потом написала пару строк на ладони брата и ушла.

Когда принцесса, нареченная ему в жены, прибыла туда, Шаралдай лежал мертвый. Она трижды ударила его, потом трижды переступила через тело направо и трижды налево и таким образом оживила его. Шаралдай очнулся и удивился. «Умоюсь-ка я и приободрюсь!»— подумал он. И с этим спустился к реке, но, когда он хотел зачерпнуть воды руками, он заметил такую надпись на своей ладони: «Я сделала все возможное, чтобы оживить тебя. Твоя суженая вернет тебя к жизни. А так как теперь нет места, где я могла бы приклонить свою голову, я превратилась в серого зайца и удалилась на высокую гору, которая защитит меня».

И тут заговорила маленькая черная служанка, которую хан отправил со своей единственной дочерью:

— Кажется, наш молодой муж был очень стройным юношей со светлым лицом. Почему же он вдруг стал таким широкоплечим и темнокожим?

— Муж — это существо, которое может обернуться и три раза на день. Когда он приехал на свою родную землю — Алтай, его лицо, очевидно, приняло свой первоначальный цвет, а тело стало более прекрасным. А как же иначе? — ответила принцесса, не задумываясь.

Шаралдай, дорогой, каждый день отправлялся охотиться на гору, так как очень скучал по своей младшей сестре. Прежде чем возвратиться домой, он всегда оставлял почки и сердце убитой дичи и думал: «Может быть, их найдет моя младшая сестра».

Маленькая черная служанка сразу заметила, что каждый раз не хватает почек и сердца, и снова высказала свое удивление, но дочь хана сказала ей:

— Он, наверное, из тех, кто очень любит почки и сердце. Наверно, он жарит их и ест после охоты, — и не стала и думать об этом.

Наконец Шаралдай с большим трудом отыскал свою младшую сестру, превратившуюся в серого зайца, и попросил ее принять прежний облик. Маленькая черная служанка, которая вечно следила за ним, узнала и об этом. Как только Шаралдай удалился, она подошла к бедной девушке, которую замучили вши, сделала вид, что хочет поискать у нее в голове, а сама налила ей в уши олова. Когда Шаралдай вернулся на следующий день, он обнаружил, что его сестра оглохла на оба уха. Он посадил несчастную в ящик и повесил его на шею дикому барану. Через некоторое время он вернулся на то же место, но, сколько ни искал, найти ее больше так и не смог. Три года искал Шаралдай, и он, и его конь исхудали и совсем обессилели. А он все скакал и скакал, кружа по всему миру, объезжая всю землю.

Однажды приехал он на берег озера, где два маленьких мальчика играли с луком и стрелами. И, глядя на них, он вдруг услыхал, как один из них воскликнул:

— Это не я стрелял, стрелял мой дядя Шаралдай, — и выиграл состязание.

Шаралдай подошел к мальчикам и спросил, кто их родители. И так он узнал, что его младшая сестра вышла замуж и живет здесь с мужем и детьми. Наконец брат и сестра встретились и рассказали друг другу о том, что им пришлось пережить. Один охотник на Алтае, прекрасный юноша, застрелил того дикого барана, и, когда он открыл ящик, в нем оказалась красивая девушка. Олово, которое ей налили в уши, вытекло вместе с гноем.

— Теперь я тебя, дрянь ты эдакая, несчастная черная служанка, изрублю на куски! — вскричал в ярости Шаралдай и ускакал. Но его жена, обладавшая чудесной силой знать наперед, что случится через месяц, уже целый день шла ему навстречу по дороге. Она налила белого молока в золотую пиалу и встретила его с такими словами:

— Обрушь весь твой гнев на меня! Из крови родится кровь, из молока родится молоко! Подумай только: ведь настоящее счастье ваше, брата и сестры, только еще начинается!

Он пораскинул умом — подумал и о том, и об этом — и понял, насколько права его разумная жена. Взял он из ее рук золотую пиалу и выпил молоко.

12. Хара Буурул Дюжюмел

В давние времена жил старец по имени Хара Буурул Дюжюмел. И был у него табун черно-пестрых лошадей, наполнявших весь Алтай. И табун черногривых лошадей, наполнявших весь свет, тоже был его. Старый Ак Сагал был его табунщиком.

Однажды, когда старик Ак Сагал, табунщик, спал, ему приснился сон, что большая война разогнала стадо черногривых коней, наполнявших весь свет, и стадо черно-пестрых коней, наполнявших весь Алтай. И он сказал:

— Мне снилось, мой хан, что пришла большая война и, пока ты пребываешь в полном неведении и празднуешь свои пиры, так что арагы каплет с твоей бороды и жир стекает с уголков твоего рта, она разогнала черногривых коней, наполнявших весь свет, и черно-пестрых коней, наполнявших весь Алтай.

Хара Буурул Дюжюмел сказал:

— Э-э, твой сон — полная бессмыслица. Он ничего не значит, бывает, что такое привидится во сне.

Однажды табунщик заснул и опять увидел тот же сон. Едва проснувшись, он спешно поскакал в табун. Передние животные его табуна пили прозрачнейшую воду и ели свежайшую траву. Средние пили мутную воду. А последние лошади лизали уже жидкую грязь.

В один прекрасный день он согнал всех лошадей вместе. Потом лег, заснул, и опять ему приснилось, что началась большая война и угнаны его черногривые кони, наполнявшие весь свет, и черно-пестрые кони, наполнявшие весь Алтай. «Ах, этот сон все-таки неспроста», — подумал он про себя и быстро поскакал к своему табуну, но воры уже угнали лошадей. Тогда он пошел к Хара Буурул Дюжюмелу и доложил ему обо всем. Хара Буурул Дюжюмел взошел на свою высокую гору, громовым голосом позвал своего коня Хан Шилги, и тот сейчас же примчался к хозяину. Хара Буурул Дюжюмел надел ему на спину гигантское черное седло, на котором могло бы поместиться сорок мужчин, и четырехугольный чепрак, изготовленный из шерсти сорока овец. Затем он схватил свою плетку, сплетенную из кожи сорока яков, и, взнуздав коня Хан Шилги серебряной уздой, изукрашенной нефритом, ускакал.

Хара Буурул Дюжюмел скакал себе да скакал. Он въехал на гору и огляделся вокруг. И увидел он белую юрту-дворец, достававшую до неба. Хоть перед дверью и лежали два пса, Азар и Базар, но, когда Хара Буурул Дюжюмел вихрем пронесся с горы мимо юр- ты-дворца, собаки Азар и Базар не смогли схватить его. Он спешился и спросил женщину:

— Ну, где твой муж?

— Мой муж отправился на охоту на север.

Хара Буурул Дюжюмел сказал женщине:

— Слушай! До полудня завтрашнего дня сними свою юрту и соберись к отъезду! Я приду и увезу тебя со всем твоим скарбом! — И хотел уже было уехать.

Но вернулся с охоты его враг Хюлер Мангнай — Бронзовый лоб; по одну сторону к его седлу было приторочено на ремешке семьдесят оленей, а по другую — шестьдесят оленей.

— Ну что, Хюлер Мангнай?

— Ничего!

— Хорошо же, Хюлер Мангнай, пришло время свести нам счеты. Будем сражаться друг с другом! — сказал Хара Буурул Дюжюмел.

— Ладно! Ты явился сюда сражаться — стреляй первым! — сказал Хюлер Мангнай.

Хара Буурул Дюжюмел стреножил своего коня, чтобы тот стоял неподвижно, как сундук, и прицелился. Он выстрелил Хюлер Ман- гнаю в грудь, но стрела его отскочила, будто он стрелял в скалу, отскочила, будто он стрелял по льду, и сломалась.

— Теперь твой черед! — сказал Хара Буурул Дюжюмел.

Хюлер Мангнай выстрелил, и его стрела тоже отскочила, будто он стрелял в скалу, отскочила, будто он стрелял по льду, и сломалась.

— Ну, тогда будем бороться грудью и плечами, дарованными нам отцом и матерью, — сказал Хара Буурул Дюжюмел, и, после того как они дрались и боролись и снова дрались, опрокинул Хюлер Мангнай Хара Буурул Дюжюмела на высохшую шкуру синего быка так, что она затрещала, протащил его по высохшей шкуре черного быка так, что она загремела, и связал его.

Конь Хан Шилги сразу же ускакал, хотя и был стреножен. Добравшись домой, напился он на своей горе чистейшей родниковой воды и пощипал своих трав.

А между тем жена бедного Хара Буурул Дюжюмела вскоре после его отъезда родила сына.

Когда конь Хан Шилги огляделся, он увидал в дымовом отверстии юрты-дворца Хара Буурул Дюжюмела золотую подпорку [70].

— Эй, что там случилось? Кажется, родился сын, который смог бы заступить место Хара Буурул Дюжюмела?

Kонь Хан Шилги подбежал и увидел в юрте Хара Буурул Дюжюмела его. сына. Прошло всего три дня, как он родился, а мальчик играл уже как трехлетний, бежал вверх и стрелял по птицам, взлетающим вверх, бежал вниз и стрелял по птицам, слетающим вниз. Кто-то из людей Хара Буурул Дюжюмела, отправившись за водой, ударил коня черпаком по заду и крикнул:

— Вот неверная скотина, проглотившая своего хозяина, наконец-то ты вернулся!

Тогда конь схватил мальчика зубами и ускакал в гору.

— Мало того, что он погубил своего хозяина, теперь он сожрет моего единственного сына! — громко причитала мать.

Конь унес ребенка на высокую гору, вырезал красивый четырехугольный кусок луга, положил его себе на седло, усадил мальчика на луг играть с цветами семи разных цветов и рысью отправился с ним в путь. Прошло немного времени, и показалась белая юрта-дворец, которую не скрепляли ни веревки, ни завязки. У юрты мальчик слез с коня. В ней жил старик, руки которого растрескались, а на плечах были следы ярма.

— А ты кто? — спросил мальчик.

— О, меня зовут Хара Буурул Дюжюмел, — ответил старик.

Но тут появился Хюлер Мангнай и сказал сыну Хара Буурул Дюжюмела:

— Ну, первым стреляй ты, раз пришел сражаться!

И когда выстрелил сын Хара Буурул Дюжюмела — ах, мои милые, этого можно было ожидать, — его стрела отскочила, как будто он пустил ее в скалу, отскочила, как будто выстрелил ею в лед, и отлетела.

— Ну, стреляй теперь ты, — сказал мальчик Хюлер Мангнаю.

И когда Хюлер Мангнай выстрелил в грудь этого мальчика, его стрела тоже отлетела, как будто ее пустили в скалу, отскочила, как будто выстрелили ею в лед, и исчезла.

— Ладно, будем бороться грудью и плечами, данными нам отцом и матерью, — сказал сын Хара Буурул Дюжюмела.

Они боролись друг с другом так ожесточенно, что пустыня превратилась в озеро, боролись до того, что горная местность превратилась в равнину, и наконец сын Хара Буурул Дюжюмела свалил противника на землю. Прижав противника коленом, мальчик спросил:

— Где твой жизненный дух?

Хюлер Мангнай ответил:

— В подушке моего седла есть ножик с желтой рукоятью. Если ты разобьешь его, я умру.

Сын Хара Буурул Дюжюмела вынул засунутый в седло нож с желтой рукоятью, и, когда он сломал его, Хюлер Мангнай умер.

Сын Хара Буурул Дюжюмела собрал воедино стадо черногривых лошадей, заполнивших весь свет, и стадо черно-пестрых лошадей, заполнивших весь Алтай, взял к себе на седло своего отца и пустился в обратный путь. Приехав на родную землю, Хара Буурул Дюжюмел устроил пир и сказал:

— Теперь придумаем мальчику имя. Кто не захочет дать мальчику доброго имени, тому я снесу голову с плеч!

Но никто не мог найти мальчику достойного имени — никто из подданных Хара Буурул Дюжюмела, праздновавших по одну сторону юрты, и никто из праздновавших по другую сторону юрты.

— Ну, нашли вы имя?

— Нет! — был ответ.

В это время подошел табунщик, старый Ак Сагал, и сказал:

— Я дам имя твоему сыну!

— Хорошо, дай! — согласился Хара Буурул Дюжюмел.

Тогда этот старый табунщик сказал:

— Пусть его зовут Уйюл Мёнгюн Хадаасын, родившийся со сгустком крови, зажатым в правой руке, появившийся на свет с комком земли в левой руке!

Дав мальчику это имя, он потряс своей правой рукой — и выпал гребень, потряс левой рукой — и выпали ножницы и нож, которыми положено обрезать ребенку первые волосы [71].

После этого праздник продолжался. Это был пир для подданных Хара Буурул Дюжюмела, а табунщика Ак Сагала он посадил рядом с собой. Сам же он умер еще во время праздника. А его сын сохранил за собой имя Уйюл Мёнгюн Хадаасын и правил вместо отца в мире и благополучии.

13. Сулу Балдыр Хаан с конем Эрдине Хюренг

Давным-давно, в те времена, когда возник весь мир в своей красе и совершенстве, с молодыми деревьями в тридцать саженей высотой, с травой осокой в три сажени длиной, жид да был некий хан. Звали его Сулу Балдыр Хаан с конем Эрдине Хюренг — Драгоценным Бурым. И было у хана сто восемь жен и единственная дочь — Ак Тевене. Да… И вот однажды возвратился этот хан с охоты и опять взял себе новую жену. И стало их у него теперь сто девять.

Прошло немного времени, и Сулу Балдыр Хаан отправился прямо на запад охотиться на своей горе Сюмбер. И спешился он у юрты человека пс имени Бёге Буурул. Не было у него с собой ничего, кроме коня, так как он оставил на полпути все свое оружие и снаряжение.

Когда он там остановился, в юрте был лишь молодой богатырь, младший брат Бёге Буурула, Улаан Тевек. Оборотившись волком, он лежал на земле и спал. А тут Улаан Тевек вскочил, схватил Сулу Балдыр Хаана и заорал:

— Ах ты, старый пес, вогнать мне тебя, что ли, в землю или разбить о скалу?

Но появился Бёге Буурул и сказал:

— Брат мой, брат мой, не делай этого! Для такого человека мы найдем что-нибудь другое.

Он привел Сулу Балдыр Хаана в свою юрту и сказал:

— Ну, старый пес, дам-ка я тебе три задачи. Согласен ты их решить?!

— Ах, — ответил хан, — у меня сто девять жен, но нет ни единого сына, который мог бы заступиться за меня! Что мне, старому человеку, остается, только согласиться.

— Ну, коли так, тогда носи в поле халата пепел, пока пола не порвется! Носи на спине дрова, пока веревка не поранит тебе плечи. Носи воду, пока руки твои не потрескаются.

— Ну что ж, раз так, выполню три твои задачи.

А его конь Эрдине Хюренг тем временем убежал, и Бёге Буурул так и не смог догнать его. Когда конь поднялся на гору Сюмбер и оглядел все вокруг, то увидел, что в дымовом отверстии юрты младшей жены Сулу Балдыр Хаана виднеется развилка золотой подпорки [72]. «Добрый знак!»— обрадовался конь Эрдине Хюренг. И подумал: «Что же случилось? Да, наверное же, у младшей жены родился сын! Вот пройдет три дня, и я отправлюсь туда!» Эти три дня конь Эрдине Хюренг провел на горе Сюмбер, беспокойно пританцовывая. А на исходе трех дней он еще до рассвета прискакал туда. И встретил он маленького мальчика, одетого в тон из козлиной шкуры, который стрелял целые косяки птиц, летевших над ним вверх, и птиц, летевших под ним вниз. Конь Эрдине Хюренг схватил мальчика зубами за плечо и унес его на гору Сюмбер.

Закричали тут женщины аила и стали причитать и плакать:

— Мало разве того, что конь сожрал старого Сулу Балдыр Хаана? Теперь он еще прискакал за нашим мальчиком!

Добравшись до своей горы Сюмбер, конь стал кататься по траве джавадай, пока не склеил свое седло с чепраком, потом посадил на себя мальчика и помчался по воздуху под облачным небом, над ветвистыми деревьями. Но маленькому мальчику было не вынести такой скорости — на губах его выступила кровь. Заметив это, конь вызвал дождь, и он охладил и освежил мальчика. И так добрались они до места, где было спрятано оружие Сулу Балдыр Хаана. Вдали виднелась юрта, а возле нее — три человека.

Конь Эрдине Хюренг сказал:

— Твой отец пошел на охоту. Он вошел в юрту человека по имени Бёге Буурул, и младший брат Бёге Буурула напал на него. Человек в халате с изорванной полой, плечи которого изранены, а руки растресканы, и есть твой отец. Другой человек, идущий рядом с твоим отцом, это тот, кого зовут Бёге Буурул, а тот, кто, оборотившись волком, спит, лежа у юрты, — богатырь Улаан Тевек.

Мальчик взял оружие и снаряжение своего отца, и они пришлись ему впору. Он погнал коня Эрдине Хюренга, и в ответ на его громкие крики распустилась перевязь белой юрты-дворца. Они подъехали поближе, и конь Эрдине Хюренг сказал:

— Этого оборотившегося волком богатыря Улаан Тевека тебе придется убить, а двух остальных убивать не надо!

Вскинув плетку, мальчик с криком помчался вперед, но богатырь Улаан Тевек вскочил и вырвал зубами его стрелы и лук.

Сын Сулу Балдыр Хаана повалил на землю старого Бёге Буурула. Тут Сулу Балдыр Хаан спросил мальчика:

— Скажи-ка, мой мальчик, как зовут коня, на котором ты скачешь, из какой ты страны, что делаешь здесь, куда держишь путь?

Конь Эрдине Хюренг ответил за маленького мальчика:

— Когда вас взяли в плен, я помчался на гору Сюмбер. Оглядевшись вокруг, я увидел в дымовом отверстии юрты вашей младшей жены развилку золотой подпорки. Через три дня я поспешил туда и привез вашего сына.

Обрадовался старик, засмеялся и велел заколоть синего быка Бёге Буурула, велел зашить в его шкуру самого Бёге Буурула, а шкуру высушить. Привязал ее потом к хвосту своего синего коня и потащил за собой. Потом он согнал много людей и скота, взял их с собой и отправился домой.

Да, наконец они опять вернулись на родную землю, и мальчик опять принялся за свою любимую игру у юрты: стал стрелять целыми стаями птиц, летевших над ним вверх, и птиц, летевших под ним вниз. Но однажды он сказал советнику Сулу Балдыр Хаана:

— А теперь, дедушка, скажите моему отцу, дедушка, что мне пора отправиться на подвиги!

Советник обещал передать это отцу. Но прошло несколько дней, а мальчик все еще ожидал ответа своего отца и снова сказал старику:

— Дедушка, а дедушка, мне пора отправляться, пойдите к моему отцу и скажите ему об этом!

Советник пошел к хану и сказал:

— Послушайте, ваш сын дважды или даже трижды приходил ко мне и говорил: «Мне пора отправляться». Что прикажете делать?

Хан отвечал:

— Кровь моего сына еще не стала настоящей кровью, его соки еще не стали настоящими соками, пока еще не время.

Через несколько дней мальчик еще раз пошел к советнику хана. Советник передал хану слова мальчика, и тот надолго погрузился в размышления. Наконец он сказал:

— Ну раз так, приведи мне моего сына!

Предстал перед ним мальчик, и хан сказал:

— Ладно, сын мой, отправляйся через три дня! До тех пор мы дадим тебе и твоему коню имена!

И хан велел тотчас же разнести по всей стране такую весть: через три дня мальчику впервые остригут волосы [73], дадут ему имя, и тогда он отправится в далекие края.

Собрался весь народ. Когда начался пир, хан старательно наточил свой меч и сказал:

— Ну, братья, вот все вы и собрались. Теперь дадим имя мальчику. Кто осмелится предложить плохое имя, тому я отрублю голову. Кто найдет хорошее имя, того я награжу!

Люди собрались и сидели с утра до вечера, но не нашлось никого, кто бы осмелился предложить имя сыну хана.

Настал вечер, и кто-то закричал за дверью: «Эй, придержите-ка ваших собак!» Выглянули, а там белобородый, седой старик верхом на синем быке:

— Что с вами, люди? Что за смертная тоска? По. какой это причине у вас такие мрачные лица?

И молвил, выслушав их, старик:

— Ну, коли так, я дам имя твоему сыну.

Никто не стал возражать, и он сказал:

— Пусть твой сын обращает яд в еду и питье! Пусть зовут его Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр на черном рогатом коне! Если он отправится через два дня прямо на запад и дойдет до восточной стены скалы, он найдет там новорожденного маленького черного жеребенка. Да будет он его конем! А что случится потом — про то знает конь!

Вскочил старик на своего синего быка и исчез; никто не знал, куда он уехал и откуда явился.

Через два дня мальчик отправился в путь — прямо на запад. Шел он, шел и увидел у восточной стены огромной скалы новорожденного черного жеребенка. Свой пояс длиной в сорок саженей обвязал он вокруг шеи жеребенка, взял его с собой и отправился дальше. В пути этот жеребенок вырос и стал с лошадь-двухлетку. Прошли они еще немного, и он превратился в сильного коня. Мальчик сел на него верхом. Проехали они немного, и конь вдруг остановился. Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр соскочил, простер перед ним полу халата и спросил:

— Почему ты остановился?

Конь ответил:

— Быстро надрежь мне заднюю ляжку с той стороны, с которой не садятся!

Мальчик ловко надрезал правую заднюю ляжку своего коня, и из нее выпали седло, сбруя и все снаряжение скаковой лошади. Проехали они опять большой отрезок пути, и конь опять остановился.

Мальчик спросил:

— Ну, что ты опять остановился?

И конь сказал:

— Быстро надрежь мне заднюю ляжку с той стороны, с которой садятся!

Когда мальчик надрезал левую ляжку, оттуда посыпалось всевозможное оружие и боевое снаряжение — все, что нужно мужчине. Он надел на себя оружие, и они поехали дальше.

И в третий раз сказал конь:

— Надрежь оба моих уха спереди!

Мальчик послушался, и выросли прямо вверх два рога, и его лошадь превратилась в черного рогатого коня.

Мальчик вернулся в юрту своего отца верхом на рогатом черном коне и в полном вооружении. Две-три ночи провел он в юрте- дворце своего отца, а потом опять сказал:

— Да, отец, пришло мне время отправляться!

— Ну, мой сын, время твое еще не настало, но раз так, что делать! Если ты так уж спешишь, иди и испытай свои силы! Отправляйся и поезжай прямо на юг. В молодости я был там и кое с кем кое о чем говорил. По дороге встретится много врагов. Отправляйся, сын мой, и будь осторожен!

Через три дня пустился Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр со своим рогатым черным конем в путь. Он мчался, он летел под облачным небом и над ветвистыми деревьями. Он скакал и скакал и, достигнув границ земли своего отца, подумал: «Какая у моего отца огромная земля и сколько же у него скота!»

Так скакал Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр и приближался к соседней стране, где правил другой хан. По пути он встретил трех братьев, ожесточенно сражавшихся друг с другом. Закричал Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр что было мочи, и от силы его крика развязались веревки, удерживавшие их юрту, и трех братьев унесло ветром на расстояние половины дня пути. Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр нагнал и плеткой своей измолотил старшего из братьев в порошок, потом повернул своего коня и рассек среднего из братьев пополам, и, опять повернув коня, он рассек пополам последнего из трех братьев. Когда же он проскакал путь длиной в полдня, его догнал один из трех братьев, которого он рассек пополам; он уже снова стал целым и невредимым и сказал:

— Дорогой старший брат, я хотел бы стать вам младшим братом!

Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр отвечал:

— Так тому и быть! Ступай со мной!

В стране чужого хана они узнали, что владыка как раз устраивает большой пир, чтобы отдать свою дочь тому, кто победит в трех состязаниях. Они спешились у юрты-дворца, и Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр так стреножил своего коня, что он стоял неподвижно, как сундук. Он так привязал поводья к седлу, что конь стоял, как скала. Когда он вошел в юрту, там сидели уже семь богатырей, он обменялся с ними приветствиями. Тогда хан спросил:

— А ты, парень, возжаждавший постели своего отца, откуда ты прибыл? Как зовут твоего коня?

— Я — тот, кого зовут Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр с рогатым черным конем, сын Сулу Балдыр Хаана с лошадью Эрдине Хюренг и ста девятью женами, который живет прямо на запад отсюда!

Только теперь они поздоровались друг с другом.

На следующий дёнь начался праздник. Хан объявил:

— Кто победит в трех состязаниях, тот получит мою дочь. Сначала состоится борьба, потом скачки, а затем нужно, чтобы стрела, перелетев через семь горных гребней, прошла сквозь отверстия в тазовых костях семидесяти овец.

В борьбе победил Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр. В скачках первым пришел к цели его рогатый черный конь. И при стрельбе через семь горных гребней сквозь тазовые кости семидесяти овец стрела, пущенная Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыром, перелетела через семь горных- гребней, прошла сквозь отверстия в тазовых костях семидесяти овец, выжгла семь рек и понеслась дальше. Поэтому Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр получил в жены дочь того хана и возвратился к себе домой.

Но тут он увидел полное разорение, от его прекрасной страны не осталось ничего, на чем бы мог отдохнуть глаз. Она простерлась перед ним — выжженная солнцем и пустынная. Поставил он свою юрту и сказал:

— Ах, мерзавец, претендующий на постель своего отца, кто же ты, сделавший моего отца и его владения своей добычей? — и отправился прямо на запад. В пути он услыхал, что Хёдээнинг Гёк Буга напал на его родную землю, угнал его скот и всех людей.

Три месяца он вел войну с Хёдээнинг Гёк Бугой и наконец победил. За это время умер его отец, но мать была еще жива. Вместе с ней отправился Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр домой. Он гнал перед собой свой скот и вел за собой на родную землю свой народ.

С тех пор у него уже не было врагов. Его обширное ханство пребывало в мире и покое, и Уйел Мёнгюн Хадаасын Баатыр тоже жил теперь спокойно и мирно, празднуя со своим народом большой праздник, и тек у них жир по пальцам, и капал арагы у них с бород.

Так он наслаждался тихим, прекрасным счастьем.

14. Бай Назар

В давнее время жил старый человек, и звали его Бай Назар. У старика Бай Назара было восемь сыновей. Восемь сыновей угнали восемьсот его лошадей и были таковы. Когда сыновья угнали восемьсот лошадей и скрылись, старики остались одни умирать с голоду.

Нашли они грудинку темно-каурой кобылы. Сделали из нее себе ужин и обед и только принялись за еду, как родился еще один мальчик. Старик сказал:

— Ну, раз этот мальчик появился на свет, когда мы ели грудинку темно-каурой кобылы, назовем его Эр Тёстюк — Парень-грудинка [74].

Прошло три дня, а мальчик стал уже таким, как трехлеток, через четыре дня он стал как мальчик-четырехлеток. Соорудил он себе лук из камыша и играл, стреляя вверх по птицам взлетающим, стреляя вниз по птицам слетающим.

Однажды он подстрелил крыло рябчику. Погнался он за ним и увидел пожилую женщину, плетущую мешок. Он наступил ей на нитку так, что она оборвалась. Тогда она сказала:

— Ну откуда ты взялся такой, что мог бы совершить насилие даже над собственной матерью! Если уж ты такой ловкий и сильный, взял бы и нашел восьмерых своих братьев! — и побила мальчика. Вернувшись домой, он спросил у родителей:

— Что это за история? Куда' делись восемь моих братьев?

Я найду восьмерых своих братьев!

Отец ответил:

— Ах, мой мальчик, нет у тебя восьмерых старших братьев, все это выдумано, наврано, все это чушь, ничего такого нет и в помине!

Однажды он зашел в юрту той самой женщины, что плела мешок, а ее мальчик захотел взять камышовый лук Эр Тёстюка, и тот крикнул:

— Ты кто такой, что дерешься из-за моего камышового лука, — и щелкнул его. А мальчик сразу же умер. Увидев мертвого мальчика, женщина закричала:

— Ну что ты за вражье отродье, такой может совершить насилие даже над собственной матерью! Если уж ты такой ловкий, источающий яд, если ты ничем не лучше ни черта, ни волка, то почему бы тебе не найти восьмерых своих ушедших братьев и не заставить их вернуться домой?

И она избила мальчика чуть не до смерти. Вернувшись домой, он сказал своим родителям:

— Я найду восьмерых своих братьев!

Они сказали:

— Нет у тебя никаких восьмерых братьев, люди соврали.

Но он сказал:

— Нет, я пойду!

Взял он свой камышовый лук и отправился в путь.

Шел он, шел и пришел в чужую страну, где как раз готовились к большому пиру. «Что здесь происходит?»— подумал он, и, когда он сидел на пиру, прислушиваясь, кто-то сказал:

— Подайте старшему сыну Бай Назара!

Когда на большом блюде внесли мясо и все набросились на него, он подумал: «Ну, теперь, когда я это увидел, я должен во что бы то ни стало найти моих старших братьев. Куда они понесут мясо?

И он увидел, что мясо понесли троим юношам — старшему, второму и третьему сыновьям Бай Назара. Он подошел поближе к ним и уселся. Сел он возле них и сказал:

— Я буду тоже есть это мясо.

Люди сказали:

— Не ешь!

Но он крикнул:

— Ха, я тоже сын Бай Назара, я — младший по имени Эр Тёстюк!

Он познакомился с тремя старшими братьями, поговорил с ними и, не сходя с места, нашел восьмерых своих братьев.

Когда он вместе с ними решил ехать домой, они не могли найти вожака для восьмисот лошадей. Он словил черно-каурую кобылу, связал ей ноги и отхлестал ее: вжик, вжик, вжик, он хотел этим собрать всех лошадей, но не пришла ни одна. И он отпустил чернокаурую кобылу и словил бурую, стал хлестать ее — и собрались все кони.

— Ну, значит, _ она и будет вожаком табуна, — сказал он. И когда он повел бурую кобылицу, двинувшись в путь, лошади одна за другой побежали за ней следом.

Когда они прибыли на родную землю, их родители уже чуть не умирали с голоду. Прибыв в свою страну, они устроили пир, и старик сказал:

— Теперь у меня девять сыновей, и я хочу дать им в жены девять дочерей одного человека! — и отправился на поиски.

Пришел он к большой белой юрте. Вошел и увидел висящие в ряд восемь пар серег.

Увидев, что висит всего восемь пар серег, старик заплакал:

— Ах, как жаль, здесь только восемь пар серег, а у меня девять сыновей. О горе! Было бы их девять!

Услыхал его плач хозяин юрты и сказал:

— Их девять, пожалуйста! — и принес и повесил еще одни серьги. Тут старик сказал:

— Да, их стало девять. Теперь посватаемся!

А тот в ответ:

— Вот одна из них!

И он сосватал для своего младшего сына ту, чьи серьги были повешены последними. И взял он эту девушку.

Один отдал свою дочь по имени Хенджевей, а другой взял ее и собрался в путь. И тут сказал отец девушки Хенджевей:

— Вот что, вам захочется переночевать в месте под названием Хужурлуг Худук, что значит „Соляной колодец“. Но не делайте этого! Проезжайте мимо, не останавливаясь. И устройтесь на ночевку только тогда, когда минуете это место.

Когда они отъехали, старик Бай Назар сказал:

— Хе, я переночую у Соляного колодца.

— Ох, не будем ночевать у Соляного колодца. Мои родители не раз меня предупреждали! Лучше не останавливаться в этом месте!

Бай Назар возразил:

— Что может понимать женщина в том, где надо ночевать! — И они переночевали у Соляного колодца.

На следующий день после того, как они провели там ночь, девушка решила: „Пошлю я кого-нибудь к моему отцу, пошлю-ка. Пусть он даст свою кольчугу для Эр Тёстюка. Пусть даст свою белую верблюдицу для поклажи Эр Тёстюка, пусть даст своего Серо-голубого коня — хвост торчком, чтобы Эр Тёстюк скакал на нем“.

И послала она одного человека. Отец дал свою кольчугу.

— Серо-голубой конь — хвост торчком — первый среди моих коней, — сказал он и не дал его.

— Моя белая верблюдица — первая среди моих верблюдов, — сказал он и не дал ее.

Девушка обиделась и сказала:

— Я ведь послала сказать тебе, что Эр Тёстюку нужно скакать, я ведь послала сказать тебе, что Эр Тёстюку нужно везти поклажу! Что же мне делать, когда ты дал не все, что нужно!

Она сидела и плакала, и, когда ее отец узнал об этом, послал он Эр Тёстюку коня и верблюдицу.

Вечером привязали белую верблюдицу, а утром, когда встали, увидели, что ее нет на месте. Так она и пропала. Бай Назар пустился в путь на поиски пропавшей белой верблюдицы.

Подъехав к Соляному колодцу, он увидел, что около него лежит белая верблюдица, а рядом джелбеге — лежит на одном ухе, а другим ухом прикрывается. Он крикнул:

— Бабушка! Бабушка! Вставайте и приведите мне этого верблюда!

Она ответила:

— Нет, нет! Если я встану, мне уже не сесть, сынок, а когда я сяду, мне уж не встать. Слезай с коня и сам бери верблюда!

Когда он спешился и хотел взять верблюда, джелбеге схватила старика и сказала:

— Я тебя съем!

Он крикнул:

— Ах, не ешьте меня! Не ешьте меня! У меня есть восемь сыновей, я дам их!

— Не хочу твоих восьмерых сыновей!

— У меня есть еще восемьсот лошадей, я дам их тебе!

— Не хочу восьмисот твоих лошадей!

— Ну, коли так, у меня есть еще девятый сын — Эр Тёстюк, я дам тебе его!

Она спросила:

— А как ты мне его дашь?

Старик ответил:

— У меня его треугольный напильник, которым он точит свои стрелы. Я оставлю его здесь. Когда он придет за ним, съешьте его.

Она согласилась, отдала ему белую верблюдицу и отпустила его.

Вернувшись с белой верблюдицей, он увидел, что девушка Хенджевей избивает Эр Герзенга.

— Ты уже не человек земли, ты человек того света!

Когда Эр Тёстюк спросил, что случилось, она отвечала:

— Твой отец продал тебя старухе-джелбеге, и теперь джелбеге съест тебя! Если ты думаешь, что я лгу, спроси своего отца, где твой треугольный напильник!

Он спросил:

— Отец, где мой треугольный напильник?

— Твой треугольный напильник остался у Соляного колодца, мой сын, пойди за ним!

— Коли это так, на чем мне поехать? — спросил Эр Тёстюк, и отец ответил:

— Скачи на шестиногом коне, а на смену возьми восьминогого коня!

Он взял двух коней и уже хотел ускакать, как девушка Хенджевей сказала:

— Возьми кольчугу, которую дал тебе мой отец, и надень ее! Возьми Серо-голубого коня — хвост торчком, которого дал тебе мой отец, и поезжай на нем. Твой восьминогий конь не выдержит восьми лет, твой шестиногий конь не выдержит шести лет. И еще: если Эр Тёстюк на своем Серо-голубом коне — хвост торчком вернется целым и невредимым, пусть тогда белая верблюдица родит верблюжонка-самца. Если Эр Тёстюк вернется целым и невредимым, пусть этот кушак сам, не развязанный, упадет!

И с этими словами она опоясалась шелком длиною в несколько метров. Сказав эти слова, она уложила белую верблюдицу и велела ее привязать.

Эр Тёстюк пустился в путь. И когда он был в пути, конь его заговорил:

— Ну вот, когда мы приедем в джелбеге, скажи: „Бабушка, бабушка, что это за семь детей позади тебя?“ Когда джелбеге оглянется, я быстро лягу, а ты постарайся схватить свой напильник.

Когда они приблизились к ней, лошадь пригнулась, а Эр Тёстюк сказал:

— Бабушка, бабушка, что за семь детей за тобой? Что с ними?

Джелбеге оглянулась, а юноша, не сходя с коня, схватил свой напильник. И они умчались. Джелбеге испугалась, что они улизнут, и размахнулась своей железной палкой-кожемялкой [75], но лошадь не дала перебить себе ноги. Тогда она привязала к палке-кожемялке камень величиной с корову и принялась колотить им.

Они мчались, мчались, мчались, не давая ей догнать себя, они опустились под землю, и, сойдя под землю, сказал Серо-голубой конь — хвост торчком:

— Да, теперь мы — ты, Эр Тёстюк, живущий на земле, и я — сошли под землю. Как нам теперь снова выйти? Тут есть дворец змея Боббук Хаана, пойдем туда! Я подожду здесь, а ты войди во дворец. Когда ты войдешь, змея в черных пятнах вползет тебе за пазуху и выползет из рукава, а змея в желтых пятнах вползет тебе в штанину и выползет из-за пазухи. Не пугайся! Постарайся вынести это! Иди безо всякого страха и садись на почетное место! Если ты испугаешься, мы оба не сможем больше попасть отсюда на землю!

И вот они уже приблизились к юрте этого змеиного хана. Эр Тёстюк вошел. Появилась змея в черных пятнах, вползла ему за пазуху и выползла из рукава. Змея в желтых пятнах вползла ему в рот и выползла через нос, вползла ему за пазуху и выползла из штанины. Так вот случилось. А когда он, не обращая на нее внимания и не выказывая ни малейшего страха, вошел и сел на почетное место, змея в черных пятнах превратилась в хана, а змея в желтых пятнах — в ханшу.

— Ну, Эр Тёстюк, живущий на земле, зачем ты спустился под землю? — спросили они.

И на их вопрос, почему он, Эр Тёстюк, живущий на земле, спустился под землю, он ответил:

— Причина моего прихода такова: я хочу посватать за сына змеиного хана Боббук Хаана дочь Темир Хаана — Железного хана. Для того я и явился.

— Ну, это хорошо, приводи ее!

И змеиный хан отпустил его.

Выйдя, он направился к своему коню, и, проехав немного, они увидели человека, ловившего и сразу же отпускавшего диких лошадей. Поймает и отпустит.

— Эй, что это ты все время делаешь? — спросили они.

Тот сказал:

— Я слыхал, что Эр Тёстюк, живущий на земле, спустился под землю. Вот я и сижу здесь, так как хотел бы пойти вместе с ним.

— Да, но в каком деле ты мастер, чтобы идти вместе со мной?

На этот вопрос, в каком деле он мастер, чем он может быть полезен, если пойдет вместе с Эр Тёстюком, тот человек отвечал:

— Я столь ловкий человек, что ловлю даже птицу на лету. Ни один быстрый зверь не догонит меня, любого я могу поймать!

— Ну, тогда пойдем! — сказал Эр Тёстюк, и они пошли, взяв его с собой.

Потом пришли они на место, где увидели человека, который прикладывал к земле ухо и слушал, потом прикладывал другое ухо к земле и снова слушал. Сидел человек, который слушал землю. Эр Тёстюк спросил:

— Эй, что это ты делаешь?

И тот ответил:

— Пронесся слух, что Эр Тёстюк, живущий на земле, спустился под землю. И я сижу' здесь, так как хотел бы пойти вместе с ним.

— А в каком деле ты мастер, что хочешь пойти вместе со мной?

И тот ответил на этот вопрос:

— Я — столь чуткий человек, что слышу все, о чем говорят, где бы то ни было на белом свете.

— Ну, если так, будь моим товарищем, идем! — сказал он, они взяли его с собой и пошли, пошли…

И увидели они человека, который целиком глотал мясо быка и сразу же выпускал его сзади, проглотит целиком и сразу же выпустит.

— Что это ты там все время делаешь?

— Говорят, земной Эр Тёстюк спустился под землю. Я сижу здесь, хотел бы стать его товарищем.

— Ну а в каком деле ты мастер, чтобы стать мне товарищем?

Тот ответил:

— О, я такой огромный человек-великан, что ничто не может насытить меня. Съев мясо целого быка, я сразу же выпускаю его сзади — вот что я умею.

— Ну, коли так, пошли с нами! — сказал Эр Тёстюк и взял его в товарищи.

И опять двинулись они дальше и увидели в пути человека, который сидел у моря, выпивал его целиком и снова выливал.

— Что это ты тут делаешь?

— О, слыхал я, что Эр Тёстюк, живущий на земле, спустился под землю, и нот я сижу, так как хотел бы стать его товарищем.

— А в каком деле ты мастер, чтобы стать моим товарищем?

А тот на это:

— Я выпиваю все море, так что оно все высохнет, а потом выливаю опять целое море — вот какие большие у меня способности!

— Ну, коли так, будь моим товарищем, — сказал Эр Тёстюк, взял его с собой, и они отправились в путь.

Шли они, шли и пришли туда, где какой-то силач поднимал гору и переставлял ее на другое место. Да, и сказали они этому могучему богатырю:

— Что это ты делаешь?

— О, говорят, что Эр Тёстюк, живущий на земле, спустился под землю. И я пришел сюда, так как хочу идти с ним вместе!

— Да, но если ты хочешь стать моим товарищем, в каком же ты деле мастер, покажи!

— Ну, если я здесь поднимаю гору, то создаю гору на другом месте, где подниму гору, а где поставлю — вот в чем я великий мастер!

— Ну, коли так, хорошо, пойдем с нами!

И пошли они все вместе, и после долгих скитаний пришли они к тому Темир Хаану.

Когда пришли они к Темир Хаану, там как раз в разгаре был большой пир, и люди другого хана сватались к его дочери, устроив состязание.

— Ну, и я тоже буду участвовать в состязаниях, и мы выиграем! — сказал Эр Тёстюк.

Они подошли и начали состязаться. Первым в состязаниях выступил спутник Эр Тёстюка, который умел ловить диких лошадей. На место скачки он пустил своего Серо-голубого коня — хвост торчком. На бегу сказал ему Серо-голубой конь — хвост торчком:

— Слушай, ко времени моего возвращения натяни три ряда железной проволоки, если я смогу задержаться у этого тройного препятствия, я остановлюсь. Если я побегу дальше, не остановившись, мы никогда не сможем выбраться из преисподней.

Коней пустили наперегонки, и они побежали сначала к старту. И когда Голубой конь — хвост торчком покрыл расстояние в три года, он повернул обратно. И когда он вернулся, были натянуты три ряда железной проволоки — первые два лопнули, а у третьего Голубой конь — хвост торчком остановился.

— Ну как, выиграно состязание? — спросил Эр Тёстюк,

— Ну да, ты выиграл, — был ответ.

— А что будет теперь?

— Теперь устроим борьбу!

Когда сказали, что будет борьба, Эр Тёстюк послал бороться своего силача. И тот, кто поднимал гору и переставлял ее на другое место, уложил всех борцов.