/ Language: Русский / Genre:detective

Фальшивый грош

Эстел Томпсон

На удаленной от больших дорог зажиточной ферме обнаружен труп ее молодой хозяйки Элинор. Подозрение падает на мужа Элинор — недавно эмигрировавшего из Европы Карла Шредера. Прибывшая в соседний городок на медицинскую практику врач Жаклин Фримен помимо своей воли оказывается втянутой в эту запутанную историю. Сама того не желая, она выполняет роль детектива…

ФАЛЬШИВЫЙ ГРОШ

Перевод с англ. И. Митрофановой

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дождь как будто ослабел, и, распахнув дверцу машины, я торопливо скользнула за руль; но поливало еще будь здоров, одежда на мне вмиг вымокла, а крошечный городок затянуло летними сумерками. Я тоскливо улыбнулась про себя, пуская мотор: если меня пригласили на смотрины Виллоубанка, уикэнд Пимброки выбрали явно не самый удачный. Накануне из Брисбейна я удирала от переменных дождей, а попала под ливень.

Пимброки — друзья нашей семьи с тех пор, как я себя помню, и в Виллоубанке доктор Пимброк — единственный врач. Он с женой, очаровательной, жизнерадостной, кареглазой, миниатюрной — почему-то она напоминала мне ласточку — планировал путешествие за границу приблизительно на год к родственникам миссис Пимброк, и доктор предложил мне взять на это время его практику.

— Приезжай и оглядись на месте, в первый же свой выходной, — сказал дядя Артур по телефону. — Практика, конечно, не очень обширная, может, еще посчитаешь ниже своего достоинства и браться за такую. Но пациентов ведь сможешь приглашать не только из города — если вдруг с голоду умирать будешь — но и с окрестных ферм, из лесного лагеря, с лесопилки — словом, со всей округи. Лично мне вполне хватало и, осмелюсь предположить, и ты от нищеты не погибнешь. Разумеется, — прибавил он знакомо ворчливо, — неизвестно еще, как местные воспримут женщину-врача. Пожалуй, иные к ней и не пойдут.

Я усмехнулась в трубку. Я не была уверена, что сам Артур Пимброк одобряет женщин-врачей. И вот приехала. Но оказалось, что миссис Пимброк вся на нервах: к ней неожиданно нагрянули в гости внуки (их родителям выпал шанс съездить в Новую Зеландию по делам и развлечься). Я заверила ее, что ни капельки не возражаю против местного отеля и не собираюсь увеличивать толкучку в их миленьком, но, в общем, тесном домике.

И вот сейчас я возвращаюсь в отель после ланча у Пимброков и осмотра приемной врача. Мы договорились, что к послеобеденному чаю приеду к ним снова. Я тихонько насвистывала, паркуя машину у отеля. Несмотря на дождь, город этот пришелся мне по душе: у подножия холмов, рядом лениво плещется речка. Но, как я вдруг заметила — речка, похоже, весьма быстро просыпалась от лени. Того гляди ливень вызовет наводнение!

Я заперла машину и, наклонив голову, спасаясь от дождя, побежала к веранде отеля — и чуть не налетела на плотного мужчину, мчавшегося под укрытие с противоположной стороны.

Он поймал меня за руку, удерживая от падения, когда оба мы с разгону тормознули, стараясь избежать столкновения.

— Извините, мисс! — выпалил он, — не заметил! Тут такое стряслось! — и он на минутку приостановился: то ли усиливая драматический эффект, то ли переводя дыхание. — Мост снесло!

— Мост? — недоуменно откликнулась я: так сразу и не вспомнить, видела ли я мост.

— Ну да! Тот, по дороге к Шредерам, — он замолчал и пристальнее взглянул на меня. — Ах, извините! Вы ведь приезжая? Верно?

Не успела я ответить, как из бара выскочили трое, все с бокалами в руках.

— Эй, Боб, привет! Мост, говоришь, снесло?

Тот, кого назвали Бобом, кивнул.

— Ну! — подтвердил он с веселым удовлетворением человека, который приносит ошеломительную новость, не затрагивающую его лично.

— Мост Шредеров? — недоверчиво переспросил другой.

— По щепочкам разнесло! Как раз домой из Авроры возвращался! Прямо глазам не поверил! Подумал — фокусы сумерек. Тормознул, вылез, вгляделся как следует — черт побери! — исчез, как не бывало! Рухнула центральная опора и почти весь настил! Настоящая катастрофа!

Подошел и Том Барнард, владелец отеля.

— Боб, а в полицию позвонил? И в Совет округа? Нужно же, чтоб поставили дорожные знаки. В дождь, да еще когда стемнеет — это ж какая опасность! Кто-то может заехать на мост, ничего не заметив.

— А как же! — кивнул Боб. — Сразу же отправился на почту, сказал Эдди Страффорду, а он позвонит в полицию. Но еще пока из Авроры доберутся, а я, между тем, спущусь вниз и буду предупреждать подъезжающих — решил только сначала заскочить сюда, новость рассказать.

— Да, тогда на нашем берегу все будет нормально, — согласился Том, — ну а если кто с другого подъедет?

— Да кому там? Если только Шредеры или Уиллисы, — заметил кто-то. А ферму Шредеров разливом еще несколько часов назад отрезало.

— Эдди обещался и Шредерам, и Уиллисам позвонить, предупредить насчет моста, — сказал Боб. — Ладно, отправлюсь-ка я на берег, пора.

— Пожалуй, и я съезжу, — присоединился еще кто-то и под одобрительные возгласы и торопливо допиваемые стаканы состоялся массовый исход клиентов.

Коренастый Том Барнард, прислонившись к косяку, наблюдал, как разбегаются посетители.

_ Не очень хорошо для торговли, — улыбнулась я.

— Да вы что! — он обернулся на меня с огоньком в глазах. — Стоит разойтись слухам, и половина жителей городка прискачет полюбоваться на крушение. А на обратном пути каждый непременно завернет в бар.

— А я даже не могу вспомнить этот мост, — беспокоилась я. — Он что, на шоссе?

— Боитесь, застряли тут? — улыбнулся он. — Нет, мост соединяет боковую ветку с большой молочной фермой семьи Шредеров, а Уиллисы — слыхали, наверное, как мы и про них говорили — работают там. У них отдельный дом, а дальше — ферма. Частенько в наводнение ферму отрезает — она как раз в излучине реки — в наводнение вода поднимается через протоку. И ферма Шредеров превращается в остров. Самой ферме ущерба нет, она на возвышенности стоит, и связь с Виллоубанком через мост, он высокий. Вернее, был.

— А теперь, значит, две семьи — Шредеры и Уиллисы, так? — полностью отрезаны?

— Уж это точно. Извините, доктор Фримен, но пойду-ка я еще позвоню Эдди, проверю, дозвонился ли он им.

— Пожалуйста, конечно. А кто этот — Эдди? Местный полисмен?

— Нет, — расхохотался Барнард, — полисменов в Виллоубанке нет. Самая близкая от нас полиция в Авроре. Аврора город большой и может себе позволить содержать полицию. А Эдди — это наш начальник почты, они с женой и на телефонной станции работают.

Когда я уже направлялась к себе, Том добавил:

— Хотите проехаться на крушение посмотреть? Еще светло, а у нас в Виллоубанке не каждый день такие бурные события. Я и сам сгоняю туда минут на десяток, звякну вот только. Так что если желаете…

Я заколебалась, оглядела свое насквозь вымокшее платье и улыбнулась:

— Хм, любопытством и я не обделена, а вымокнуть больше уже нельзя.

— Отлично. Я — через секунду. Надо и жену позвать, ей ведь тоже хочется взглянуть. Вот Билл расстроится, что пропустил.

— Какой Билл?

— Сынок наш. Ему пятнадцать и он обожает приключения. Он на уикэнд уехал.

По моросящему дождю мы доехали до скопища машин, метившего место, ставшее центром внимания. Том Барнард притормозил, мы вылезли и отправились на берег реки. Уже почти стемнело, но еще можно было разглядеть черный остов большого деревянного моста, взметнувшийся, точно чудовищное веретенообразное насекомое, над угрюмо вздувшейся рекой.

Река тут ярдов, наверное, в сорок шириной, но теперь гораздо шире; она угрожающе захлестнула берега и разлилась дальше — значит, мост был довольно мощным сооружением. Теперь от него остались лишь деревянные обломки — словно его пинками размолотил рассвирепевший великан. Середина исчезла вовсе, а остатки настила беспомощно свисали вымокшим бумажным серпантином.

Неожиданно меня пробрала дрожь: во всей сцене было нечто безобразно зловещее: сгущавшиеся потемки, нахлестывавший дождь, обломки моста, рухнувшего точно под пытками, люди, бессильно взирающие на покореженный мост. Наверное, от этого мне и тревожно, решила я, от беспомощности этой. Река поступает как ей вздумается, и ей никак не помешать. Но одно это не могло все-таки быть причиной странного чувства, охватившего меня.

Ни с чего на меня вдруг напал страх.

Когда мы повернулись, чтобы идти к машине, подоспела полиция и грузовик; рабочие принялись ставить ограждения, предупредительные фонари, и в общей суматохе, стуке молотков, разноголосице толпы, мимолетная иллюзия жуткого предзнаменования рассеялась.

Один из двух полисменов поинтересовался, кто может оказаться на другом берегу.

— Только Шредеры и Уиллисы, — объяснил Том. — А они знают, я проверил у Эдди Страффорда, нашего начальника почты. Он сказал, что звонил в оба дома — и миссис Шредер предупредил про мост и Уиллисов. — Том взглянул на реку. — Если вода будет продолжать подниматься, придется эвакуировать семьи из низин. Но вряд ли. Дождь вроде бы утихает.

Полисмен согласно кивнул.

— С верховьев сообщают, у них дождь прекратился уже несколько часов назад, и река не поднимается. Но тут она спадет не сразу. Надо надеяться, что людям на том берегу никуда срочно не надо, — добавил он, глядя на другой берег, на ферму.

После возвращения в отель я приняла душ, переоделась в сухое и спустилась вниз, где отдала должное вкусному обеду. Наевшись, я обнаружила, что дождь снова поливает немилосердно, и спросила миссис Барнард, нельзя ли позвонить от них Пимброкам. Я уже подумывала, не отправиться ли домой немедленно. Того и гляди, наводнение отрежет и шоссе, а в понедельник меня ждут в больнице. Пимброки, знакомые с местными условиями, посоветуют, есть ли необходимость выезжать тут же.

— Телефон в гостиной, рядом с баром, — сказала миссис Барнард.

Аппарат висел на стене рядом с дверью в бар. Пока я шла к нему, я видела и слышала через открытую дверь, — предсказание Тома, что торговля пойдет еще бойчее, сбылось: за оживленным гулом в баре я едва слышала Пимброка.

Внезапно наступившая там тишина заставила меня взглянуть в зал. Все обернулись на только что вошедшего, и на секунду нежданная тишина ударила по ушам почище пронзительного визга. Новый гость был высок и широкоплеч, симпатичный блондин спортивного сложения. Был он без шляпы и промокший до костей: рубашка и брюки липли к телу, на светлых завитках волос блестел дождь.

— У-ух ты! — нарушил тишину Бен Шорт, рабочий в отеле Барнардов, при необходимости выступавший и в роли бармена. — Что это с тобой стряслось?

Высокий блондин оглядел свой костюм, точно бы и сам удивляясь, что так вымок.

— Под дождь попал, — коротко объяснил он. — Ехал домой, когда увидел заграждения и знак, что мост снесло. Когда же это случилось?

— Трудно сказать, — пожал плечами Бен. — Боб Роджерсон заметил около часа назад, но могло гораздо раньше. Ты когда из дому?

— После ланча уехал, — блондин нахмурился, в голубых глазах появилась тревога. — Не знаете, никто не догадался позвонить моей жене и Уиллисам? Предупредить? Опасно, если ничего не знают.

— Страффорд звонил, — ответил Барнард, вошедший в бар помочь Бену. — Я его спрашивал.

— А-а, спасибо тебе.

«Моей жене». Значит, это — Шредер. Надо надеяться, домой ему не к спеху, подождет до рассвета. Лично я не отправилась бы в лодке в такой разлив, в темноте.

Шредер взглянул на Тома.

— Можно от тебя позвонить жене? Объяснить, где я, и что не смогу попасть домой до утра? Завтра одолжу лодку, но сегодня придется остаться тут — если, конечно, у тебя найдется комната.

— Конечно! — жизнерадостно откликнулся Барнард. — Доктор Фримен пока что наша единственная гостья. И разумеется, звони на здоровье. Телефон вон там, в гостиной.

Шредер направился было к телефону, но, увидев меня, остановился.

— Извините, — отступил он.

— Пожалуйста, звоните, — улыбнулась я. — Мне не срочно.

— Благодарю, — я услышала, как он стучит по рычагу, вызывая дежурную, называет номер. Я вышла на веранду через открытую стеклянную дверь. Несмотря на дождь, по-прежнему было тепло, душно; я услышала, как Шредер сказал:

— Пожалуйста, попробуйте еще. — И тут же: — Понятно, спасибо.

Обернувшись, я увидела, как он медленно вешает трубку. Он постоял минутку, глядя на телефон, с напряженным лицом. Потом вернулся в бар, и когда я пошла к телефону, то услышала, как Том поинтересовался: «Ну как? Порядок?»

— Нет, — ответил блондин, — не дозвонился. Никто не берет трубку. — В голосе у него была та же встревоженность, что и на лице.

— Может, телефон испортился, — предположил Барнард. — Не удивительно, в такую-то сырость.

— Да. Попробую еще, минут через десять.

Сняв трубку, я назвала отозвавшемуся человеку — Эдди Страффорду, надо полагать, — номер доктора Пимброка.

— Отправляться в такую позднь? — фыркнул дядя Артур, когда я спросила его, может, мне сразу и выехать. — С чего вдруг? Ты, что, банк ограбила?

— Да ведь такой разлив. Даже мост снесло!

— Какой мост?

— Через реку, — терпеливо объяснила я.

— Мост к Шредерам? Господи, помилуй!

Было немножко приятно слышать изумление в его голосе: он так резко осмеял мою идею поездки.

— Мост, конечно, старый, — продолжил он через минуту, — но я думал, еще вполне крепкий. Вот оно, значит, как. И не знаешь, что стрясется. Но вот что я тебе скажу, девочка моя! Из-за того, что мост рухнул, не надо воображать, будто ты заперта бушующим наводнением в Виллоубанке. Вы, городские неженки, все на один лад: чуть покапает дождик — готово, вам уже мерещится наводнение! В верховьях, как передавали, дождь уже перестал. Значит, к утру вода начнет спадать. Отправишься в темноте да под дождем, так того гляди, сверзишься в канаву. Лучше посмотри старый фильм по телевизору, если у них есть в пабе. Или приезжай к нам, в шахматы тебя обставлю.

— Ты — что? — презрительно протянула я.

Он хихикнул.

— Увидимся через двадцать минут, — заключил он, не потрудившись поинтересоваться, принимаю ли я его приглашение. Он слишком хорошо меня знал: с тех пор как мне исполнилось пятнадцать, мы сражались с ним за шахматной доской каждый раз, как встречались, а миссис Пимброк вязала рядом, изредка весело укоряя — совершенно безрезультатно: «Не будь так жесток к девочке, Артур!»

Улыбнувшись про себя, я повесила трубку и только тут увидела в дверях дожидавшегося Шредера.

— Ой, извините! Нечаянно заставила вас ждать!

— Несущественно, — отозвался тот, но к телефону подошел быстро.

Я отчего-то замешкалась в гостиной, рассеянно листая журнал, пока он снова просил свой номер.

Пауза, потом он сказал:

— Попробуйте, пожалуйста, еще.

После новой долгой паузы спросил:

— А вы уверены — телефон исправен? — И наконец повесил трубку.

Подошел заинтересованный Барнард.

— Так и не отвечает?

Шредер покачал головой.

— Спросил, может, телефон не в порядке, но дежурный говорит — нет, в порядке.

— Ну, может, к Уиллисам выбежала зачем…

— В такой дождь? — с сомнением заметил Шредер. — Вряд ли. Но, в общем, можно позвонить и им.

Он назвал другой номер и через минуту сказал:

— Тед, это Карл. Нет, меня застигло на другом берегу. Пытаюсь дозвониться жене, но она не снимает трубку. Не видел ее? Да, говорят, начальник почты сообщил ей про мост, но — извини, что беспокою тебя — не мог бы ты заскочить к нам взглянуть — с ней все нормально? Глупо, конечно, но не могу понять, почему она не отвечает на звонки. Спасибо. Да, прекрасно.

И, повесив трубку, он повернулся к маленькой группке, набившейся из бара и без стеснения слушавшей разговор.

— Тед ее не видел, — сказал он Барнарду. — Сейчас зайдет к нам и перезвонит сюда.

— Ну вот! — весело воскликнул Барнард. — Элинор, наверняка, телевизором увлеклась или еще что, и просто-напросто не слышит звонков. Конечно, с ней все в порядке. Она же снимала трубку, когда Эдди насчет моста звонил — всего какой-то час назад. А может, любопытство одолело и побежала взглянуть на крушение. Пойдем, выпьем пивка пока что.

Я осталась сидеть в кресле с журналом на коленях. Мне стало не по себе от жизнерадостного замечания Барнарда, будто миссис Шредер побежала взглянуть на мост: мне вспомнились грязные свинцовые волны реки. Один неверный шаг в потемках на мокром речном берегу — и дело может кончиться плохо. Похоже, Карл Шредер боялся того же, его явно тревожило молчание жены.

Как странно, раздумывала я: к нему Том Барнард обращается «мистер Шредер», а миссис Шредер называет Элинор, словно знает ее гораздо лучше, чем высокого блондина.

Не прошло и десяти минут, как затрезвонил телефон, и я облегченно вздохнула: значит, с миссис Шредер все в порядке, иначе помощник не разыскал бы ее так быстро. Если, конечно, звонит он. Какая нелепость, мимолетно подосадовала я на себя: с чего мне вообще попритчилось, будто с ней что-то случилось?

Трубку снял Том Барнард.

— Да, Тед, — бодро отозвался он. Но тут же добродушное лицо его застыло. — Великий Боже, парень, — тихо, напряженно проговорил он, — ты уверен?

В гостиной и в баре стало абсолютно тихо: лицо Барнарда, односложные реплики явно показывали — что-то не так. Случилось худое. Слышно стало, как барабанит по железной крыше дождь. Взгляд мой упал на блондина, стоявшего рядом с Барнардом — он весь подобрался, глаза его не отрывались от Тома, но попытки взять трубку и поговорить с работником сам он не делал.

Очень медленно Том повесил трубку и повернулся к Карлу Шредеру, добродушное лицо его сморщилось от огорчения. Он старательно избегал вопросительных глаз светловолосого.

— Сожалею, мистер Шредер, — наконец выдавил он.

— Ее нет на ферме? — в голосе Шредера явно звучала надежда, что привело меня в недоумение. — Нет дома?

— Не в том дело, — покачал головой Том. — Дома-то она дома…

Э-э, послушайте, хотелось бы мне, чтоб это можно было сказать как-то не так жестоко, да не знаю как. Худые вести, мистер Шредер. Элинор мертва.

Шредер не шелохнулся. Лицо у него стало мертвенно белым, какую-то долю секунды он не двигался и не говорил. Я вскочила и подошла к нему: вид у него, точно вот-вот грохнется в обморок.

Наконец он выговорил лишь одно слово:

— Элинор, — шепотом.

Взяв за локоть, я легонько подтолкнула его к креслу, и он послушно сел. Вряд ли отдавая себе отчет, что делает. Я взглянула на Барнарда.

— Как это произошло? — требовательно спросила я, забыв на минуту, что я тут посторонняя и меня это никак не касается.

— Не знаю, — покачал тот головой. — Тед думает, что, скорее всего, она упала и расшибла голову. Он звонил, стучал, но дверь не открывали, тогда он вошел сам. И нашел ее.

— А он уверен — она мертва?

Барнард кивнул.

— Тед парень хладнокровный.

— Где она? — отсутствующе спросил Карл Шредер.

— На полу в гостиной лежит, — Том неловко замялся. — Тед вызвал из Авроры полицию. Наверное, они привезут лодку или тут у кого одолжат. Переплыть на тот берег — не проблема.

Озадаченная, я наблюдала за Шредером — лицо его хранило выражение, которое я никак не могла расшифровать. Ужас несомненно, но и еще что-то…

— Пожалуйста, позвоните доктору Пимброку, попросите, может, он поедет туда со мной, — ровно попросил Шредер. — Не станем дожидаться полиции.

Он точно оцепенел в странно нереальном спокойствии: словно человек, играющий роль в театральной драме, к его реальной жизни не имеющей касательства.

— Ладно, — беспокойно отозвался Барнард. — Но, — взгляд его упал на меня. — Послушайте, доктор, как считаете — это правильно? Я про то, что полиция, скорее всего, своего врача привезет? Не частного?

— Позвоните доктору Пимброку, — тускло повторил Шредер.

Я, соглашаясь, кивнула. В конце концов, возможно, как бы ни хладнокровен был этот Тед Уиллис, он мог и ошибиться. Если миссис Шредер упала и стукнулась головой, то существует вероятность, что глубокий обморок он принял за смерть.

Я поспешила к себе в номер переодеться в брюки и рубашку. Когда я вернулась, на веранде уже сидел доктор Пимброк.

— Я поеду с тобой, — заявила я. Он взглянул на меня из-под кустистых белых бровей.

— Как желаешь. Плавать-то умеешь?

— Конечно. А что?

— Если случайное бревно стукнет лодку, тут-то ты и узнаешь, насколько хорошо держишься на воде. — Его взгляд упал на плащ у меня на руке. — И не вздумай эту штуковину нацепить, не то очутишься в воде и взмаха рукой не сделаешь. Все слышат? — обратился он к остальным. — Никаких плащей! Никаких курток! Двинулись!

Все мы — Том Барнард, Карл Шредер и я — уселись в машину доктора. Барнард прихватил с собой фонарь, я тоже захватила свой. А когда фары машины высветили бурно катящиеся грязные волны, мне неохота стало переправляться через реку, пробрал холодок. Течение было не то чтобы стремительное, но безостановочное его кружение, глухой рокот заставляли меня остро ощущать его чудовищную силу. Мелькающие на поверхности обломки бревен тоже никак меня не вдохновляли.

У небольшого некрашенного сарая доктор Пимброк затормозил, и Барнард достал из кармана ключи и отпер замок. Втроем, с помощью тех, кто следовал за нами в другой машине, они быстро выволокли оттуда ялик и потащили к воде, я несла весла. Не помню, чтобы кто-то произнес хоть слово, пока мы не спустили на воду лодку.

А когда весла вставили в уключины, Шредер предложил Барнарду:

— Будем грести вместе. Я умею. А другие пусть отталкивают бревна.

Он был спокоен, владел собой, голос его звучал энергично, ровно, но двигался он с лихорадочной поспешностью, и, когда протягивал мне фонарь, я заметила — руки у него дрожат. Доктор Пимброк взглянул на стоявших и молча наблюдавших под дождем людей.

— Дождитесь тут полиции, ладно? И напомните им, переправляться лучше выше по течению за мостом, ниже в воде полно обломков.

Заняла переправа всего десяток минут: и Шредер и Том Барнард гребли мастерски. Но все-таки сила течения здорово сносила нас вниз. К счастью, ни один крупный обломок по лодке не ударил. На берег мы выбрались по траве: разлившаяся вода захватила уже и пастбища. Мы оттянули ялик подальше от голодных языков реки и молча последовали за Карлом Шредером, тот зашагал вверх по холму к дому. Дождь опять почти прекратился, под ногами хлюпала мокрая земля, да еще промокли мы до колена, оступаясь в лужи воды, пока закрепляли лодку.

Я увидела два дома неподалеку друг от друга, оба ярко освещены. Смутно проступали очертания темных силуэтов строений фермы, но интерес мой сосредоточился на ближнем из двух домов — большом, типа ранчо, к нему торопливо и размашисто шагал Шредер. На переднем крыльце нас ждал худощавый человек и, когда Шредер взбежал по ступенькам, попытался остановить его.

— Карл, — заторопился он, — не…

Но Шредер миновал его, не задерживаясь, мне даже показалось, он и не заметил его. Мы последовали за ним, слегка запыхавшись.

Едва войдя в гостиную, Шредер остановился, как вкопанный. В углу был камин, но сейчас, летом, вместо огня там стояла ваза с георгинами. Почему-то в драматической ситуации в память человека порой врезаются совершенно посторонние детали: эта ваза георгинов будет пламенеть у меня в сознании, пока мне будет служить память. В гостиной стояли кресла, диван, бар-кабинет, рядом с камином — пара столиков.

Рядом с одним на темно-золотистом ковре разметалась молодая женщина, лицом вниз. И доктор Пимброк, и я быстро, инстинктивно направились к ней, хотя всем нам сразу стало совершенно очевидно, почему Тед Уиллис не усомнился: Элинор Шредер мертва. Мы опустились рядом с ней на колени, произвели наружный осмотр, не касаясь тела, и наши глаза встретились. Ясно было также, отчего Уиллис сразу же кинулся звонить в полицию, еще до того, как позвонил в отель Шредеру.

У Элинор Шредер была красивая фигура, хорошенькое личико. Волнистые светлые волосы слиплись от крови, кровь пропитала и ковер. На затылке у нее виднелись четыре глубоких раны, и было ясно, что одна из них, а возможно и все — проникающие. Смерть, скорее всего, наступила мгновенно.

Мы с доктором Пимброком встали.

— Я до нее не дотрагивался. Вообще не дотрагивался ни до чего. Только до телефона, — произнес Тед Уиллис.

Пимброк кивнул.

— И другие не должны, — коротко распорядился он. — Чтоб не осталось отпечатков. Ни мебель не трогайте, ничего.

— Но — почему? — вопрос задал Том Барнард. Шредер по-прежнему неподвижно стоял в дверях.

— Это не несчастный случай. Она убита.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Несколько секунд держалась тишина, пока смысл сказанного переваривался в мозгу. Потом Уиллис неуверенно спросил:

— Может, простыней ее прикрыть?

Артур Пимброк кивнул. Уиллис исчез и вскоре вернулся со сложенной простыней, мы с ним накинули ее на Элинор. Пимброк заставил Карла сесть. Тот был мертвенно бледен и не произнес ни слова с тех пор, как мы вышли из лодки, но казалось, вполне владел собой. Я медленно, испытующе оглядела гостиную.

На тиковом столике, рядом с которым лежала мертвая, стоял бокал с вином, нетронутый. Второй, хрустальный, валялся на полу рядом с баром — очевидно, откатился туда, когда его выронила Элинор. Мокрых пятен на ковре не заметно, значит, бокал, когда она его уронила, был пуст: он не разбился.

Пожалуй, было бы не так гнетуще страшно, если бы в гостиной царил разгром — была бы перевернута мебель, раскидано все, но нет — все аккуратно, как обычно. Только валяется на полу пустой бокал, и лежит распростертый труп красивой молодой женщины. На меня нахлынул приступ гнева против неизвестного, который так варварски, так свирепо отнял у нее жизнь.

Похоже, это был человек, которого она знала и которому доверяла — налила ему выпить. И даже когда он не дотронулся до вина, у нее не возникло причин его опасаться: она отвернулась, видимо, пошла к бару налить себе еще. Было ясно, что стояла она к нему спиной, когда убийца напал: удары были нанесены сзади. И понятно, никто не станет поворачиваться спиной к тому, кого подозревает в дурном умысле. Если только она не повернулась в последний момент ссоры — убежать. И опоздала…

И еще одно не на месте, вдруг обнаружила я, и подошла взглянуть, не дотрагиваясь. Кочерга у камина — железный прут чуть ли не в три фута длиной с деревянной ручкой — валялась на решетке рядом с вазой, точно бы небрежно отброшенная. На конце измазана чем-то темным, виднелись два-три прилипших светлых волоска. Дотрагиваться я не стала, но почему-то была уверена — значения это не имеет: кочерга валялась так небрежно; наверняка, убийца позаботился, чтобы отпечатков не осталось, не то отнес бы ее к реке и выбросил в воду. Внезапно меня охватило чувство, что убийца этот очень педантичен и очень уверен в себе. Ему было все равно, что орудие убийства легко обнаружат: полиции оно не даст ничего.

Только услыхав голоса и шаги за окном, я сообразила, что несколько минут назад, не отдавая себе отчета, слышала отдаленное тарахтенье мотора на воде. Видно, полиция прибыла на своей лодке. Доктор Пимброк вышел встретить их на крыльцо, а я оглянулась на Карла Шредера.

Он сидел в кресле, чуть подавшись вперед, уперев локти в колени, руки стиснуты, голова опущена, лица не видно. Когда Пимброк ввел двоих детективов и двоих полисменов в форме, он встал; доктор объяснил, кто мы.

Детективы, откинув простыню, посмотрели на труп, затем один, представившийся сержантом Фостером, спросил у Пимброка:

— Как давно она мертва, по-вашему?

— Мы не стали трогать тело, — сухо ответил дядя Артур, — а по наружному осмотру судить трудно. Я бы сказал, не меньше часа и немногим больше двух. Смерть, по-видимому, наступила вследствие трещин черепа, раны нанесены предметом типа узкой палки.

— Таким, например, — детектив коснулся ногой кочерги в пятнах крови.

— Да, скорее всего.

— В комнате ничего не трогали?

— Только телефон, — ответил Уиллис. — Звонил вам и мистеру Шредеру сообщить про его жену.

Сержант кивнул.

— Нам тут придется поработать, — довольно мягко сказал он Шредеру. — Нельзя ли поговорить в другой комнате?

— Разумеется. Желаете побеседовать с нами по отдельности? Если так, то в моем кабинете можно. Или в солярии.

Сержант ответил, что солярий пока что вполне сойдет, и мы двинулись за Шредером; один из полисменов остался делать снимки в гостиной, и детективы принялись за ее тщательный осмотр. Через несколько минут сержант Фостер вышел и попросил зайти нас с доком.

— Со снимками в гостиной мы покончили. Осмотрите, пожалуйста, труп поближе — с целью установления более точного времени смерти.

Закончив осмотр, доктор Пимброк коротко бросил:

— Аутопсия даст вам всю необходимую информацию о характере ранений. А смерть, по-видимому, наступила не ранее чем полтора часа назад, самое большее — два.

Фостер кинул взгляд на меня.

— У нас не часто присутствуют в такие моменты два врача, так что надо воспользоваться случаем. Согласны, доктор?

— Да, — кивнула я. — Она не может быть мертва дольше чем два часа, — начала я, — потому что…

— Боюсь, тратить на меня медицинские термины — пустой труд, — перебил он, даже не дослушав, что причина, по какой я знаю, что Элинор была жива два часа назад — вовсе не медицинская. Он вернулся на веранду, уселся в тарелкообразное кресло, посмотрел на доктора, на меня, пристально обвел взглядом остальных и сказал:

— Вы проверяли, мистер Шредер, ничего не пропало?

Шредер слегка растерялся.

— Нет, об этом я и не подумал.

— Правда? — Фостер зорко взглянул на него.

— Я не полисмен, конечно, но и не слепой, сержант, — в голосе Шредера звучала горечь. — На полу валяется пустой бокал из-под шерри, а второй — нетронутый — стоит на столе. Вряд ли моя жена стала бы угощать взломщика.

Думаю, что сержант поразился наблюдательности Шредера, лично я поразилась. Мне-то казалось, смотрел он только на труп жены.

— У вашей жены были враги, мистер Шредер?

— Насколько мне известно — нет.

— Вы как будто бы заявили, что ушли из дому еще несколько часов назад, а, увидев баррикады и предупредительные указатели у моста, тут же отправились в отель узнавать, сообщили ли вашей жене о крушении?

— Да, все верно.

— А почему — в отель? Разве не логичнее было пойти на почту и воспользоваться автоматом?

— Не знаю, — покачал головой Шредер. — Первым пришло в голову.

— Ну да, — любезно заметил сержант, — там, разумеется, больше народу увидит, как вы вернулись домой. А когда сегодня ушли из дома?

— Точно не помню — где-то около часа.

— Да, приблизительно так, — вмешался Тед Уиллис. — Я увидел, как ты отъезжал.

— Вы — мистер Уиллис? — обернулся к нему полисмен. — Это вы заходили в дом по просьбе мистера Шредера? Искать его жену?

— Да.

— Вам не известно, не заходил ли кто-нибудь в дом в течение дня?

— Я не видел никого.

— А в окрестностях? Никого не заметили? Проходил, может, кто?

— Нет, сегодня никто. Дорога-то за домом отрезана наводнением почти с утра.

— Когда последний раз вы видели миссис Шредер в живых?

— Да перед тем как Карл уехал. В обед, примерно.

— Так-так. Другими словами, фактически нам неизвестно, была ли Элинор Шредер жива потом, или нет. — Он не отрывал глаз от Шредера, пока говорил. Если он рассчитывал на какую-то предательскую реакцию на свою намеренную провокацию, его постигло разочарование: Шредер сидел неподвижно, глядя в пространство и, похоже, даже не слушая.

— Мертва она не с обеда, — быстро вставила я. — Доктор Пимброк ведь сказал вам — смерть наступила самое большее два часа назад!

Сержант без интереса перевел взгляд на меня.

— Доктор Фримен совершенно права, сержант, — вмешался Барнард.

— Два часа назад Элинор была жива. Ведь как только услышали об аварии моста Эдди Страффорд, наш начальник почты, позвонил сюда. И на звонок ответила Элинор.

Сержант резко вздернул брови.

— Так, дайте вникнуть. Значит, ферма эта отрезана и в сущности стала островом? А Элинор Шредер после крушения моста была жива?

— Правильно! — подтвердил Уиллис.

— Что означает — тот, кто убил ее — удрал либо вплавь, либо на лодке. И то и другое весьма трудно и опасно на такой реке. Или… он и сейчас тут?

Крохотная пауза.

— Хм… верно, — отозвался Уиллис.

— Скажите мне, мистер Уиллис, — задумчиво произнес сержант Фостер, — а вы сами заходили сюда с тех пора как обнаружили миссис Шредер мертвой?

— Да.

— А как ваша семья?

— Простите? — Уиллис смотрел недоуменно.

— Им вы рассказали о ее смерти?

— Н-ну, позвонил отсюда.

— И посоветовали покрепче запереть дом?

Уиллис не сразу сообразил, что скрывается за вопросом.

— Нет, зачем, — тупо ответил он.

— Так, да? И однако, мистер Уиллис, существует очень сильная вероятность, что убийца и до сих пор шастает тут, на холмах.

— И не подумал даже, — занервничал Уиллис, — что им грозит опасность.

— Стало быть, не считаете, что мотив — ограбление и не считаете, что Элинор Шредер — случайная жертва маньяка? Другими словами, мистер Уиллис, по-вашему, убийца целил именно в Элинор и только в нее. У вас есть основания думать так? Вам известно, кто убил Элинор?

— Конечно, нет!

Поднялся Карл Шредер.

— Если есть хоть малейший шанс, что убийца еще на ферме, — мрачно произнес он, — мы должны отправиться на розыски. Если он заперт тут из-за аварии моста, должен указать вам, что вы и мы, вместе, предоставили в его распоряжение две лодки.

Сержант испытующе взглянул на него.

— И то верно, — он быстро повернулся к дежурному констеблю, стоявшему в дверях. — Спуститесь, проверьте лодки и приставьте к ним охрану, — и, пройдя в гостиную, быстро вполголоса переговорил о чем-то с двумя полисменами. И вернулся на веранду. — Мы вызываем еще двоих для прочесывания местности. А пока пойдемте, поищем сами.

— И я с вами, — вызвался Барнард.

— И я тоже, — присоединился Уиллис.

Карл уже стоял у дверей.

— Как желаете, джентльмены. Будем рады вашей помощи. Констебль Найленд останется посторожить, чтобы тут ничего не трогали. Начнем со строений, мистер Шредер, если не возражаете?

— Конечно, нет. Хотя, боюсь, шансы, что он тут на холме, самые хлипкие.

— А я не так уж уверен, — возразил сержант. Он оглянулся на Пимброка. — Вам с доктором Фримен лучше подождать тут, сэр.

Доктор кивнул, усаживаясь в кресло.

— Вполне согласен. Не имею ни малейших намерений галопом скакать в потемках, в моем-то возрасте!

Один из детективов быстро осмотрел дом, и все стихло: все ушли на розыски. Я подошла к окну, отодвинула штору: в темноте изредка мелькал фонарь.

— Как думаешь, найдут они кого?

Обернувшись, я поймала внимательный взгляд Пимброка, в уголках губ у него тень иронической усмешки.

— Не знаю, — ответила я. — Но убийца, скорее всего, пришел по мосту, а когда мост обрушился, оказался заперт в ловушку. Чтобы переплыть через такую реку, он должен быть очень хорошим пловцом, лодки-то у него наверняка нет. Хотя в его отчаянном положении убраться ему отсюда позарез нужно.

— Это точно, — улыбка доктора стала шире. — Как ты быстро бросилась на защиту Карла Шредера, а? Ах, вот что значит быть молодым и красивым!

— Не пойму, про что ты?

— Помнишь, этот коп, совсем, кстати, не такой уж тупица, предположил, что — поскольку нет доказательства обратного — Шредер мог прибить жену еще до ланча. Тут ты очень скоренько напомнила, что я только что установил предположительное время смерти — не свыше двух часов назад. Или, может, это ты просто защищала мою профессиональную честь?

Я молчала, почему-то не найдясь, что ответить на его поддразнивание; я знала, конечно, что, несмотря на беззаботные подшучивания, дядя Артур вовсе не смахнул безразлично со счетов, что человеческое существо лишило жизни беззащитную жертву.

Чуть спустя, я медленно произнесла:

— Детектив не надеется, что они разыщут тут запертого в ловушке убийцу, но старается быть дотошным и скрупулезным, вот и организовал поиски. Ты ведь тоже не думаешь, что кого-то найдут?

— Знаешь, девочка моя, не зная фактов, я не строю прогнозов.

— Ну, дядя Артур! Ты просто как деревянный! — взвилась я.

Моя горячность удивила меня не меньше, чем его.

Он задумчиво взглянул на меня, а когда улыбнулся, то без обычного своего тонкого сарказма.

— А знаешь, ты со школы не называла меня дядей Артуром.

Я вспыхнула.

— Прости, что накинулась на тебя. Я… ни разу не сталкивалась с убийством, вот и вышибло меня из колеи, — я жалобно улыбнулась. — Но ты же можешь ответить на вопрос. Ты знаком с ними со всеми, а я — нет.

Он вынул трубку, не торопясь раскурил ее и лишь потом заговорил.

— Не думаю, чтоб убийцу они обнаружили за стогом сена или в амбаре. Это отвечает на твой вопрос?

Я медленно кивнула.

— Ты думаешь, как и сержант Фостер: убийца все-таки тут. Но почему ты считаешь, убил Карл Шредер? Мне он не кажется похожим на убийцу.

— Такое, к несчастью, водится за убийцами, — доктор Пимброк раздраженно выпустил большое облако пахучего дыма, — очень часто на убийц они ну совсем непохожи! Думай же головой, Джеки! Хватит дамских рассуждений! Откуда, черт побери, мне знать, почему Карл убил жену? Лично мне причина неведома. Но думаю — убил он. Ведь совершенно очевидно, так же считает и Тед Уиллис. И полагаю, у Теда есть на то веские основания.

Я присела на кресло, мы помолчали. Я думала о молодой женщине, которая лежит мертвая в комнате рядом, о высоком мужчине с волнистыми светлыми волосами и странном выражении его лица, не поддающемся определению, когда Том Барнард сообщил ему о смерти его жены.

Скоро доктор Пимброк поинтересовался:

— Тебя ничего не поразило в характере ран Элинор?

Лицо у меня стало такое же тупое, как мозг.

— Опиши, что ты увидела, — попросил он.

— Четыре глубокие проникающие раны, а может и пять. По крайней мере, две причинили трещины черепа. И почти все могли оказаться смертельными.

— Угу. И из всего — что выводишь?

— Что напал на нее человек сильный, скорее всего, мужчина.

— А еще?

Я покачала головой, и он ухмыльнулся.

— Думай же, девочка! Сама только что сказала: четыре удара тяжелым предметом, любой из них, возможно, смертельный. Это же признак ярости! Что исключает мотив грабежа, может, даже очевиднее, чем наличие двух бокалов. По десятку причин женщина может чудачить с двумя бокалами, но есть лишь одно объяснение, почему кто-то бьет ее снова и снова железной кочергой — гнев, ослепляющий, безумный. Вызванный страхом, ненавистью или ревностью.

Он абсолютно прав, решила я, в том как убита Элинор, присутствует элемент дикой жестокости. Мне пришла в голову неожиданная мысль.

— Но послушай! Мы ведь знаем — миссис Шредер была жива после крушения моста. И Шредер не мог быть в это время дома, иначе его машина стояла бы тут, отрезанная рекой. Так как же он осуществил убийство? — и, гордая своими логическими построениями, я откинулась на спинку кресла.

— Верно, да. Но возьми-ка да взгляни на все под другим углом: Карл приехал домой через час или около того после гибели жены — вот и все его алиби. По крайней мере, известное нам. Если же, уезжая из дома в обед, он уже замыслил убийство, так вряд ли явился бы домой в открытую убивать. Те же Уиллисы заметили бы машину. Вот и припарковался где-то на том берегу, а через реку перебрался вплавь, либо рискнул и перешел мостом — в такой дождь и не заметит никто. А позднее, обеспечивая себе побольше свидетелей, возвращается домой и разыгрывает потрясение от смерти Элинор.

— А не то предположим, он едет домой и видит — мост рухнул — обнаружил, может, аварию еще раньше Роджерсона: так если он планирует убийство, вот он шанс — свалился ему в руки. Только бы хватило храбрости и умения переплыть реку в оба конца. Раз машина стоит на приколе, полное впечатление, что и он там — на другом берегу.

— О-о! — обескураженно протянула я, — вот вам и мой ясный аналитический ум!

— И еще фактик, который можно истолковать по-разному. Тед Уиллис заявил, что Элинор мертва, а Тед не дурак. И все-таки Карл настаивает, чтобы я как можно скорее ехал сюда. Почему? Из-за того, что хотел проверить — вдруг все-таки надежда — слабенькая — осталась? Искорка жизни? Естественная, несомненно, реакция для потрясенного, раздавленного горем мужа. А может, ему хотелось, чтобы труп побыстрее осмотрел врач и дал неоспоримое медицинское свидетельство, что она была жива, когда он уезжал в обед?

Мы помолчали.

— Ты смотришь на Карла, как на убийцу — хладнокровного и расчетливого, — заметила наконец я.

— Да нет, необязательно. Я только рассуждаю, что если убийца он — то убийство хладнокровное и расчетливое. Убил Элинор человек злобный, мстительный и хладнокровный. Пари могу держать — ни на кочерге, ни на втором бокале отпечатков никаких. Готов также спорить, что к бокалу он не притрагивался, потому что заранее знал — он убьет ее и не желал рисковать, трогать лишнее.

В тоне дяди Артура пробивались гневные нотки, что напомнило мне: для него Элинор Шредер не просто имя, мертвое тело — в Виллоубанке он живет давно. Конечно, она тоже была его пациенткой и, возможно, нравилась ему.

— Расскажи мне про Шредеров, — попросила я.

— Про Карла я мало что знаю, — он вынул изо рта трубку и нахмурился.

— Он — австралиец? Мне показалось, у него слабенький акцент проскальзывает — а может, и не акцент вовсе, просто некоторые слова выговаривают слишком четко.

— Он немец. По-английски говорит превосходно для человека, который всего как несколько лет уехал из своей страны. А Элинор Парк наша, местная. Жила тут практически всю жизнь — в университет только уезжала учиться, ну, еще там, короткие отлучки. Фермой владели ее родители — очень большая молочная ферма, одна из лучших в округе. Они всегда нанимали женатую пару, и те жили во втором доме, может, заметила, на подъезде к ферме. Тед Уиллис трудится тут уже, наверное, лет десять. Элинор была единственная дочка Парков и, когда три года назад ее отец умер, унаследовала и ферму, и землю. А мать умерла, когда Элинор была совсем ребенком.

Все думали, Элинор землю продаст — она работала в Брисбейне, дизайнером, вроде, но она решила вернуться домой, жить на ферме, управлять ею. Конечно, физически работать она не могла, а так, вела бухгалтерские книги. Без Теда Уиллиса или другого кого ей бы не справиться, но голова для бизнеса у нее первоклассная, и старалась она вовсю.

Года полтора назад — а может, и два уже — она удивила всехнас, обручившись с парнем по имени Джек Лантри, управляющим местной лесопилкой, той, что сразу за городом, рядом с холмом. Неожиданно — очень уж Лантри тихий и совсем-совсем обыкновенный. К тому же намного старше Элинор. Да просто не тот тип, за которого, как можно было предполагать, она пойдет замуж: сама она искрилась жизнью, кипела и бурлила. Ждали, что и в мужья себе выберет кого-нибудь поярче.

А год назад Элинор отправилась за границу в путешествие. С Джеком они планировали пожениться после ее возвращения. Путешествие показалось мне недурной идеей: девушкам вроде Элинор надо перебеситься, прежде чем осесть и зажить тихой семейной жизнью с основательным парнем, вроде Лантри. Но, вернувшись где-то через полгода, она привезла с собой мужа — и, насколько можно судить по местным сплетням, Джек до ее возвращения ни о чем и не подозревал.

Брови у меня поднялись.

— Во-первых, немножко жестоко по отношению к бедняге Джеку, — заметила я. — А во-вторых, и ему недурно бы иметь алиби на этот вечер.

— А мне сдается, захоти Джек отомстить Элинор, не стал бы дожидаться так долго.

— А тогда как прореагировал?

— Откуда мне знать, девочка? Я тут людей лечу, а не веду страничку скандальной хроники. Не бегал, во всяком случае, круша все вокруг и угрожая самоубийством. Или убийством — если ты про это. Занимался себе по-прежнему своим делом, точно случившееся для него имело не большее значение, чем дождик. Кто знает, может он и сам к тому времени передумал. Не могу тебе сказать. У такого парня как Джек, много про чувства его не разберешь.

— Значит, женаты Шредеры не так уж давно?

— И года нет.

— А Карл? Больше отвечает типу Элинор?

— Разве я могу угадать, какой мужчина приглянется девушке?

— Но минуту назад ты сам сказал — Джек Лантри не того типа, за который могла бы выйти замуж Элинор! Итак?

— Сообразительная какая! — накинулся он на меня. — И чего не стала леди-адвокатом вместо того, чтоб врачом мыкаться?

Я усмехнулась:

— Ты на вопрос-то отвечай!

— Хм-хм. Ну… полагаю, что да. Подходит больше. Хотя мне казалось, что она… — он запнулся, закусил черенок трубки и явно решил не заканчивать мысль. — Яркости в Шредере, конечно, больше. Политический беженец из Восточной Германии, хотя, когда она с ним познакомилась, он уже жил в Англии с год, по-моему, или даже уже два. Драматург — и, как я понимаю, довольно недурной. Одна его пьеса с успехом идет в Лондоне и скоро предстоит премьера ее в Америке. Но вообще-то о своей работе он распространяется мало.

— Ясно. Политический беженец, драматург — и к тому же довольно красивый. Да, можно сказать, личность яркая. А как у него характер?

Доктор пожал плечами.

— Всегда казался приятным — спокойный, может, не слишком общительный, знакомства водил только, чтобы Элинор угодить. Но он вроде над пьесой новой работает, что наверняка отнимает массу времени. Однако, обходительный и людям нравится. Неплохо вписался в здешнюю жизнь. Винить его за то, что Лантри бросили — нельзя, конечно. Скорее всего, Шредер и не подозревал о его существовании так же, как и тот о Шредере.

— Интересно, где это он умудрился так вымокнуть? — задумчиво произнесла я.

— Да ты-то ведь не думаешь — что он? — покосился на меня дядя. — Эдакий красавчик, с обходительными манерами, тебе, конечно, хотелось бы считать — он невиновен. Но ты все-таки не дура и сомневаешься. Подозреваешь — вымок он, потому что реку переплывал.

Я задумалась, а потом медленно выговорила:

— Может, и так… Но… не уверена.

— Ты ведь видела Шредера, когда тот вошел в отель. Была там, когда Барнард сообщил ему о смерти Элинор. Как он прореагировал?

— Появилось в нем нечто загадочное для меня. В глазах что-то такое, в поведении.

Припоминая, как стоял высокий блондин, следя за Томом, разговаривающим по телефону, как бледное лицо его вдруг стало страдальческим, отчаянным, мне показалось — я вот-вот схвачу смысл увиденного. Выражение человека, застигнутого ужасом, но не обрушившимся вдруг, ниоткуда, а ужасом, наступление которого он предчувствовал.

— Думаю, — сказала я, — он, во всяком случае, подозревал, что Уиллис найдет Элинор мертвой. Не то, чтобы я такой уж проницательный толкователь чувств людей и прочитала все по его лицу. Но слишком уж он встревожился, когда Элинор не ответила на звонок. Что особенного — она могла ведь выйти в ванную, или пойти белье развешивать, да куда угодно! Причин десятки и все безобидные. Но Шредер испугался сразу — что-то произошло. Что-то плохое!

— Ммм, — доктор вытянул ноги. — Должно быть, были на то основания. Но отсюда не вытекает автоматически, что он — знал. Да, суть я уловил. Знаешь, девочка, в конце концов, не очень-то много нам известно о людях, даже о тех, рядом с кем мы живем годами.

Он вдруг разом сник.

— Выгляни-ка в окно, не видно нашей розыскной партии?

Когда они вернулись, то принесли новости, каких мы и ждали: никого не нашли.

Спать я легла уже почти в полночь. Прежде чем лечь, я отодвинула занавески и выглянула в ночь. Дождь прекратился, хотя просветов в тяжелых тучах не было, и свет от уличного фонаря мокро отсвечивал на листьях, крыше и асфальте.

Наконец-то все успокоилось. Даже ветер совсем стих. Точно бы крошечный городок закутался сам, а заодно укрыл и тайну своей трагедии плащом темноты и молчания от любопытного внешнего мира.

Я мысленно одернула себя.

— Отправляйся-ка в постель, Жаклин Фримен, — вслух приказала я себе. — Совсем уж у тебя фантазия разгулялась.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Такова уж человеческая натура, интерес мой к трагедии поугас за последующие недели, просто оттого, что не поступало свежей информации. Газеты, выдоив все, что могли из убийства, дня через три переключились на другое. К моему облегчению, власти совершенно справедливо решили, что вряд ли я смогу что-либо добавить новое к свидетельствам других, и не вызвали для дачи показаний. Особых возражений против этого у меня не было, но к началу расследования я уже уехала в Мельбурн на свою временную должность и не испытывала желания лететь в Квинсленд только ради того, чтобы на десяток минут предстать перед судом короны и повторить то, что уже сказали другие.

В письме домой я поинтересовалась, что выяснилось на суде, но мать ответила только, что слушание отложено, а дату сообщат позднее. Я была занята собственной жизнью и пока вернулась в Брисбейн, дело Шредера стало для меня далеким и нереальным.

Даже теперь, когда я опять ехала в Виллоубанк в первый раз с того уикэнда, я и думать не думала об убитой Элинор. Все внимание я сосредоточила на дороге — насколько могла разглядеть ее.

Монотонный ритм «дворников» едва успевал за потоками дождя на ветровом стекле, и я не успевала следить за кинжально прямыми, короткими лучами фар, поэтому я совсем сбавила ход, жалея, что не выехала из Брисбейна раньше, тогда, пожалуй, и добралась бы до места засветло. Тут что, всегда идет дождь? — раздраженно и несправедливо подумала я.

Когда мать несколько часов назад сказала: «Джеки, ты бы поторопилась», я небрежно отмахнулась: «Езды-то часа на три всего! Не сафари через весь контитент, да и дорога знакомая!» В Виллоубанк ездила я меньше года назад, когда дядя Пимброк впервые предложил мне взять его практику на время отъезда в Англию.

«Конечно, — сказал он тогда, — уедем мы не раньше мая. Жена считает, что чудесно бы поехать на Рождество, но я не собираюсь менять летний Квинсленд на декабрьский Норфолк, не в нашем возрасте!»

Сейчас стоял только январь, но неделю назад он позвонил мне: сестра его жены в Норфолке попала в автокатастрофу, и миссис Пимброк не терпелось поехать. Не могу ли я приехать сейчас же? Пронеслась лихорадочная неделя: я бешено крутилась, подчищая дела, расплачиваясь с обязательствами. Вот, пожалуйста, результат: мой «остин-1800» чуть не наощупь катит в потемках, в летнюю грозу по дороге, которая оказывается не так уж мне знакома, как я наивно воображала. Обитатели Виллоубанка — все его три сотни или сколько их там — оставались без врача с предыдущего утра, но живут они всего в двенадцати милях от Авроры, города куда больше их, где есть две больницы и восемь-десять врачей, так что не такие уж огромные неудобства они испытывают.

Я кинула взгляд на спидометр. По моим подсчетам должна бы уже приехать. Миновав белый мост, я слегка нахмурилась: я не помнила, чтобы в тот раз ехала мостом, но не помнила я и других примет дороги, так что, может, был и мост. Однако, лучше все-таки притормозить у первого же дома и спросить, правильно ли я еду.

Почти тут же в пелене дождя замаячил дом, совсем рядом с дорогой, справа. Свет в окнах горел, и, остановив машину, я стрелой полетела под козырек крыльца. Так как когда я уезжала из Брисбейна, дождя не было, плащ мой лежал, заботливо упакованный на дне чемодана в багажнике. Нажимая кнопку звонка у парадной, я ощущала, как штормовой ветер пронизывает меня до нутра, летнее платье не защита, а липкая жара дня превращается в леденящий озноб.

Нетерпеливо я позвонила второй раз — над крыльцом вспыхнул свет, и дверь распахнулась: на пороге, преграждая вход, стоял высокий мужчина лет тридцати; в руках у него книга, а в глазах — явно враждебный блеск.

— Что угодно?

— Извините, но я…

И пораженно споткнулась — я узнала Карла Шредера. Конечно же! Ну и идиотка я! Мост был новый — построенный взамен того, снесенного в наводнение. Спеша миновать дождь, я свернула не на ту дорогу и не узнала дом, мчась от машины.

— Так что же?

На миг я испугалась его и разозлилась на себя: он, пожалуй, заметил, как изменилось у меня лицо, когда я узнала его.

— Э… э… боюсь, я… то есть, извините за беспокойство, — несвязно мямлила я, — Я в Виллоубанк еду, и мне показалось, свернула вроде бы не туда.

Он посмотрел мимо меня на хвостовые огоньки моей машины.

— Похоже на то, если машина стоит по направлению пути.

Отступив, Шредер пригласил меня войти. Огромным усилием воли я заставила себя не смотреть на то место, где лежал тогда труп Элинор. Не отрывая глаз от лица Шредера, я все-таки успела заметить, что ковер сменили: вместо золотистого лежит темно-зеленый, и мебель не то переставили, не то сменили. Карл Шредер старался изгнать видение трупа жены. Интересно, насколько ему это удалось.

— Откуда едете? — на лице у него ни промелька узнавания, никаких воспоминаний с той ночи у него не зацепилось.

— Из Брисбейна.

— Да, не на ту ветку свернули на развилке перед мостом. Возвращайтесь, повернете после моста направо, а уж оттуда город всего в нескольких милях.

Он рассмотрел, что я вымокла до нитки.

— Вы замерзли…

— Ничего. Еще десяток минут — и я на месте. Извините еще раз за беспокойство.

Он не ответил, но свет над крыльцом оставил гореть, пока я добежала до машины. Пустив мотор, разворачиваясь, я оглянулась, чтобы помахать в знак благодарности, но он уже скрылся в доме и запер дверь.

Я снова проехала по мосту, свернула на другую ветку и через минуту уже въезжала в крохотный городишко. Виллоубанк был таким, каким мне помнился: с широкой главной улицей, обрамленный тропическими деревьями с ярко-красными цветами.

Пока Пимброки были в отпуске, дом их должны были ремонтировать, и мы договорились, что поселюсь я в отеле, и скоро я увидела его на дальнем углу главной улицы. Здание старое, но ухоженное, довольно симпатичное — длинное, приземистое, с белыми обшивочными досками и зеленой, из рифленого железа, крышей. Длинная веранда почти на уровне земли, вокруг ее опор вьются розы. Однако особо вникать в архитектуру я не стала — схватила свою докторскую сумку, чемодан и помчалась в холл.

Хозяином по-прежнему был Том Барнард, они с женой тотчас вышли встретить меня и проводили в мой номер — небольшой: спальня, гостиная и ванная, обставленные разумно и уютно.

— У вас, доктор Фримен, личный телефон, — объяснил мне Том. — Напрямую соединен с почтой, через коммутатор не проходит. Не то чтобы, правда, — усмехнулся он, — отель мог похвастать коммутатором.

Я улыбнулась. Мне Барнарды понравились еще в тот раз, год назад: симпатичные простые люди.

— Приятная неожиданность в таком городке, — прокомментировала я, оглядывая то, что должно было стать моим домом на целый год.

— У нас тут директор школы жил, холостяк, — объяснила миссис Барнард. — Целых одиннадцать лет жил, так что в комнатах все устроено для него. В прошлом году он ушел на пенсию, а новый, женатый, снял себе дом — вот номер и стоит свободный. Ваш приезд вместо доктора Пимброка устраивает нас лучше некуда. А теперь быстренько переодевайтесь. Вы ведь, наверное, и не обедали еще?

— Нет. — Я начала ощущать и последствия пропущенного ланча.

— Других гостей у нас нет, а сами мы уже пообедали. Так что приготовлю что-нибудь и принесу сюда. Или хотите, — она приостановилась в дверях, — посидите с нами в гостиной, там пообедаете? У нас камин топится, а то холодина сегодня, прямо нелепая для конца января.

Я ответила, что с удовольствием пообедаю в их компании. И через пятнадцать минут уже насыщалась бифштексом в гостиной, познакомившись с шестнадцатилетним сыном Барнардов Биллом — высоким долговязым школьником с взлохмаченными волосами и дружелюбной ухмылкой, и семейным котом, сонным Твитом: тот вежливо потерся о мои коленки и снова удалился на подлокотник кресла у камина. Бен Шорт, работник, то дремавший, то почитывающий газетку, кивнул в знак того, что узнал меня.

Когда миссис Барнард принесла бифштекс, я извинилась, что приехала так поздно и причинила ей столько хлопот.

— Планировала добраться засветло, но такой дождина, еле ползла. Да еще повезло! Я и до сих пор могла бы катить невесть куда, свернула у моста неправильно. К счастью, у меня отложилось, что в тот раз моста я вроде как не проезжала, так что притормозила у первого же дома и спросила дорогу. Конечно, когда дверь открыл Карл Шредер, я поняла, где я. Под дождем и дом-то его не узнала.

Барнард взглянул на меня.

— Ах, ну конечно же! Вы ведь были с нами в тот вечер, когда убили Элинор. А Карл вас узнал?

— Нет, — покачала я головой. — И немудрено. Я сама почти забыла все. Уехала в Мельбурн на несколько месяцев, и из головы все вон.

— Для нас странно, — усмехнулся Том, — что кто-то мог забыть. Большая тайна Виллоубанка.

— Тайна? — подняла я на него глаза. — Разве убийство еще не раскрыли?

Он наклонился и помешал огонь.

— Нет. Да и вряд ли раскроют когда.

— Бедный мистер Шредер, — заметила я. — Не удивительно, что встретил меня так враждебно. Подумал, наверное, что я репортер и явилась ворошить старую сенсацию — поразведать, не теплится ли еще в ней жизнь. А вообще, — легкомысленно добавила я, — почему же его не арестовали? В подобных случаях муж — подозреваемый номер один!

Я занялась обедом, но наступившее молчание заставило меня недоуменно вскинуть глаза. Все неотрывно смотрели в огонь.

— Извините. Брякнула глупость. Забыла на минутку, что трагедию тут воспринимают очень лично. В тот вечер и меня глубоко задело убийство, хотя я и посторонняя тут. Не следовало забывать. Глупо с моей стороны.

Я ждала, что они сменят тему, но — может, из-за дождливого грозового вечера, располагавшего к таинственным историям, или потому, — как мне хотелось бы думать — что они одобряли то, что знали обо мне, но Барнарды охотно пустились обсуждать трагедию Шредеров.

Миссис Барнард спокойно сказала:

— Вы не первая, дорогая, предполагаете, что главный подозреваемый — Карл Шредер. Тогда так думали многие, и полиция в том числе. И не сомневайтесь, до сих пор многим так кажется. И может, даже полиции.

— А я бы не сказал, — сухо вставил Бен Шорт. — Некоторые считают, что она получила по заслугам. Вот и все.

— А, брось ты, Бен, — Билл оторвал голову от учебника, который ему, наверняка, полагалось учить. — Не то еще доктор Фримен решит, что мы тут с приветом. Да и кому доставило удовольствие увидеть Элинор мертвой? По-моему, ее все любили, если послушать, как говорят о ней сейчас.

Бен, передернув плечами, поскреб подбородок.

— Ну да, многим она нравилась. Я-то про Джека Лантри думал.

— Это тот, которого Элинор бросила ради Шредера, — пояснил Том.

Я кивнула: история всплывала в памяти в подробностях.

— Доктор Пимброк говорил мне, — заметила я. — Помню, в ту ночь велись розыски в надежде на случайный шанс, что убийца еще там. Куда ж он мог исчезнуть после аварии моста? И потом, никаких следов не обнаружили?

— Ничегошеньки! — покачал головой Том. — Скорее всего, убийца, кто бы он ни был, переплыл реку. Поговаривали, что он мог воспользоваться лодкой, переправиться на ней в оба конца. Ведь в Виллоубанке лодки у многих. Но все видели — река поднимается, и даже те, кто обычно оставляет лодки на берегу, отволокли их повыше. А то и домой отвезли. А весел на берегу вообще никто не бросает. И не нашли следов, чтоб какой-то лодкой пользовались. Невозможно же, чтоб человек в одиночку протащил лодку по земле — пусть хоть и ялик — и не осталось следов. Лично у меня объяснение одно — удрал убийца вплавь.

— А у Шредера есть алиби? — поинтересовалась я. — Дома его ведь не было. Так с кем был? Видел его кто-то?

— Нет. Выяснилось, никто его не заметил, кто мог бы опознать. Помните, какой вымокший явился он тогда в отель? Натурально, полиция ухватилась за это. Когда стали расспрашивать, где он был, ответил — на машине катался, так, по окрестностям, один. Заехал на приморский курорт, бродил по пустынному пляжу.

— Под проливным дождем? — скептически вставила я. — С какой стати?

— Это же, — усмехнулся Барнард, — захотелось выяснить и полиции. Карл признался, что поссорился с Элинор и уехал выпустить пары. Ссору между Шредерами слышал Тед Уиллис, но не пожелал распространяться; Карл ему нравится, и ему не захотелось ухудшать для него ситуацию. Но в общем, в конце концов, Тед признался — баталия разгорелась жаркая. Карл обвинял Элинор в измене и явно распалился не на шутку. Но, настаивал Тед, ни словом не угрожал ей, хотя, по-моему, это уже неважно.

— А сами Уиллисы? Они-то были там, реку им переплывать не нужно.

Барнадр покачал головой.

— Они присягнули насчет действий друг друга, но что гораздо важнее — убивать у них не было ни малейшего повода. Ну ни чуточного.

— Понятно. Похоже, Карл Шредер увяз по шейку. А как же тогда он еще дома и открывает дверь заблудившимся водителям?

— Из-за одного совсем простого обстоятельства, — откликнулась миссис Барнард.

— Угу, — покивал ее муж. — До того простенького, что едва верится. Карл не умеет плавать!

Том оказался прав — верилось с превеликим трудом; тем более, что передо мной живо возник образ спортивного крепкого мужчины, которого я недавно видела.

— Плавать не умеет? — недоверчиво откликнулась я.

— Вот именно. А раз полиции не удалось найти следов, что пользовались лодкой, получается, единственно, как мог удрать убийца — вплавь, да вдобавок и пловцом должен быть сильным. Вы же видели, какая была речка в ту ночь. Даже для двух гребцов на лодке — не подарочек.

— Нет, но чтобы Карл Шредер… и не умел плавать? — в голосе у меня звучало сомнение, как и в душе. — Это же просто невероятно!

— Не поверили многие. А иные и до сих пор сомневаются. Полиция недвусмысленно продемонстрировала, что и у них такое вертится на уме. Но Шредер твердо стоит на своем. Попробуй докажи обратное — хитрая штука.

— Но и его утверждения не доказать!

— Верно. Вот и завязло дело. Из местных никто не помнит, чтобы видели, как Шредер плавает. Полиция связалась с его знакомыми в Англии, среди них не один не мог утверждать наверняка, плавает он или нет. А в Восточной Германии, как я понял, власти сотрудничать не рвутся. След и оборвался. Мы знаем, что на пляж с Элинор он ходил, и плавки в шкафу у него нашли. Шредер охотно признался, что занимается серфингом. Сказал, что на пляж ходил за компанию с Элинор, ему нравится освежиться на море в жаркий день. Но, как он правильно заметил, полно людей занимаются серфингом, не умея плавать. На том все и кончилось.

Я задумчиво потерла подбородок указательным пальцем.

— Значит, — вслух размышляла я, — из-за того, что рухнул мост именно в тот час, ломается все дело. Может, только из-за крушения убийце и удалось улизнуть.

— Или невиновному не придется представать перед судом. Ведь насколько всем известно — единственная улика против Шредера — у него есть мотив. Остальные свидетельства против совсем шаткие. Правда, против другого — и вовсе никаких.

Я взглянула на Тома.

— А кто, кроме Шредера, выиграл от смерти Элинор?

— Никто, насколько можно судить. Карл получает ферму и какие-то деньги. Сколько — не знаю. А других крупных наследников по завещанию не было.

— Она была из тех, кто легко наживает врагов?

— Ни про одного не слыхал.

— А Джек Лантри?

— Джек? — Барнард покачал головой. — Что-то не представляю себе Джека в роли убийцы. Да если б он вздумал проучить Элинор, давным-давно бы проучил. Нет, тут не вяжется. Скорее уж Джек Карлу отомстил бы, если б был уверен, что он намеренно увел девушку. Но — не Элинор, ей бы не стал. А уж убивать бы — ни за что!

Я оглядела Барнардов. Смерть Элинор Шредер снова стала близкой и реальной, хотя я и отрицала свой интерес к ней. Огонь в камине догорел, но все продолжали машинально смотреть туда, погруженные в свои мысли. Даже Билл, позабыв про учебник. Я гадала, узнает ли кто из них правду — какой там она окажется?

— А как вы думаете? — спросила я.

— Шредер не убивал, — тихо, но твердо заявила миссис Барнард.

— Ни в миллион лет, — согласился Том. — Он парень симпатичный.

— Симпатичные парни, — сухо высказалась я, — бывало, совершали премерзкие поступки, когда подопрет. А как насчет «другого»? У Шредера действительно были основания полагать, что «другой» существует?

— Сказать нелегко, — осторожно заметил Том. — Не знаю, с чего у него возникли подозрения. Мы никогда ни про что такое не слыхали. Так что был другой или нет — не знаю. Сплетен не доходило, а уж наш бар сплетни не минуют. Но Карл, значит, считал — был.

Итак, все указывает на Шредера, хотя неопровержимых улик нет. Если он невиновен, мне его жалко.

— О, он, конечно, невиновен.

— Версия, что не умеет плавать? — улыбнулась я. — Очень для него удобная, но сомнительная.

Все молчали, и я почувствовала, что и их не убеждает этот пункт. Билл уткнулся в свою географию, миссис Барнард наклонилась и гладила Твита, а Том отошел к окну.

— Нет, ну плавать-то он, во всяком случае, не умеет, — убежденно заявил Том. И добавил, отодвинув штору: — Дождь вот-вот кончится. Гроза, по-моему, так, мимолетная, а завтра денек разгуляется. Жарко будет, и мы только удивляться будем — и зачем это разжигали сегодня камин.

Бен, поднявшись, пригладил седые волосы и зашагал к двери.

— Не стоит, доктор Фримен, ворошить дело Шредеров, — угрюмо, не глядя на меня, буркнул он.

Я, вздрогнув, оглянулась.

— Но я и не собираюсь. Однако — почему?

— Вы, молодые, все одинаковые. Глаза горят, бросаетесь в погоню, очертя голову, даже не задумываясь — все-таки это не пьеса по телевизору. В городке — убийца. Не забывайте про это. Доброй ночи.

Когда он вышел, я улыбнулась.

— Не забуду. Да и не собираюсь вовсе играть роль детектива, обещаю. — Я взглянула на часы. — Сбегаю в приемную, осмотрюсь, как так, что.

— Завтра ведь праздник — День Австралии. Не будете же вы вести врачебный прием, а, доктор? — спросила миссис Барнард. — Когда вам завтрак подавать?

Я согласилась, приема, конечно, в такой день вести не буду, просто сбегаю, посмотрю, а принимать стану только экстренные случаи, так что завтракать я решила в нормальное время.

— Между прочим, — добавила я, — как я поняла со слов доктора Пимброка, телефон в приемной соединили с моим домашним, я смогу переключаться с одного на другой, в зависимости, где буду. Но если мне позвонят сюда в мое отсутствие, вы послушаете?

— Конечно, — заверила миссис Барнард с приятной улыбкой.

— В маленьком городке есть одно преимущество — связь через дежурного, — усмехнулся Том, — Страффорды наверняка узнают, кто вам звонит, если это кто из местных, и десять против одного, им будет известно, где вы, разыщут вас. Могу вас заверить, о жизни нашего городка им известно во всех подробностях.

Билл зевнул.

— Заодно предупредил бы доктора Фримен, что ее телефонные разговоры будут не строго личные.

— Ох, Билл! Мы же не знаем наверняка, подслушивают Страффорды разговоры или нет! — мягко возразила его мать. — И они очень полезны.

— Ммм, — Билл легонько дернул за хвост Твита. — Доказательств действительно нет. Но у них на редкость полная информация о местных жителях, но хоть не сплетничают — и то хорошо. Э… не слишком много, — и, обрывая новые протесты матери, с обаятельной ухмылочкой взглянул на меня: — Если пожелаете осмотреть наш городок завтра, доктор, гид — то есть я — в вашем распоряжении. — Он поклонился, а я рассмеялась. Билл мне нравился тоже.

— Ловлю тебя на слове. Если будет время… — И я отправилась в приемную — она располагалась почти напротив, через дорогу — по легкому, почти угасшему дождичку. Проведя там часок, я вернулась в отель распаковываться, а потом приняла душ и отправилась в постель.

Перед тем как улечься, я выключила свет и, раздвинув шторы, выглянула — узнать, что творится на улице: дождь перестал совсем, облака разошлись, и проглянула полная луна. В воздухе пахло прохладной землей, мокрыми листьями. Я глубоко вздохнула — довольная, что я — живая, и у меня перспектива работы на целый год в пресимпатичном городишке.

Зевнув, я скользнула между белыми хрустящими простынями, пахнущими солнечным светом. И с чего это Бену вздумалось предупреждать меня, чтоб я не ввязывалась в трагедию Шредеров? Как странно! С какой стати мне ввязываться? Конечно, мне любопытно, но просто как стороннему зрителю; ни малейших намерений расследовать убийство у меня нет. Свободно могу выбросить все из головы.

Не моя это печаль!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Утро наступило ясное, почти безоблачное, и очень жаркое. С трудом верилось, как и предсказывал Том, что накануне мы грелись у камина. Все утро я знакомилась с отелем, с приемной, обживала свою комнату. В приемной я вправила одно растянутое колено, перебинтовала руку и около одиннадцати уже разыскала Билла, одетого в шорты: он мыл машину.

— Не пропала еще охота показывать достопримечательности Виллоубанка?

Мальчик весело кивнул.

— Через пять минут готов! А если предпочитаете дешевый тур, можно пройтись до угла и посмотреть все там.

— Ну нет! Так легко тебе не отвертеться! Я желаю осмотреть поподробнее — где кто живет, все пути-дороги. Пригодится в будущем.

— А-а, я-то думал, что тут притягательность моего рокового обаяния, — пожаловался Билл с миной трагической жертвы. — А она решила, что я могу быть полезным. Эй! — просветлел он, — подумай только, в один прекрасный день, может, спасешь чью-то жизнь, потому что я указал кратчайший путь к дому. Я — Уильям Барнард, спаситель пока еще неведомого страдальца!

— Заткнись! — рассмеялась я. — И кончай с мытьем.

Гидом мальчик оказался очень сведущим, просто кладезь информации о местных жителях, комментировал все забавно и дельно. Хотя Билли нравилось строить из себя клоуна, был он явно пареньком умным, наблюдательным и весьма проницательным, и по натуре серьезный и добрый. Через полчаса мы стали хорошими друзьями.

— Ну вот тебе и весь Виллоубанк! — наконец объявил он. — Осталось посмотреть только еще одно…

— А именно?..

— Гордость городка — новый мост. Как разглагольствовал наш Глава совета в день открытия: «Посмотрите на этот мост и вы сразу вспомните об ужасающей мощи стихии, которая старый разнесла в щепки»! Подразумевая: поразительно, что может натворить ливень!

— Ладно, — я повернула машину из боязни, что Билл разочаруется, если не сверну. — Давай поедем и вспомним, что могут натворить ужасающие силы стихии. За ту же цену!

При свете дня было трудно понять, как меня угораздило свернуть не на ту ветку и переехать вчера мост, но спутник мой оказался слишком воспитан и от восклицаний воздержался. Новый мост возведен был из бетона и на вид способен устоять против любых ливней. Я посмотрела на реку, безмятежно текущую под ним.

— Сегодня речка выглядит так мирно, — заметила я. — И очень даже соблазнительно в такой жаркий день. У вас тут плавают?

— Конечно, и часто. Обычно чуть ближе к городку, но здесь везде хорошо купаться. А на излучине есть одно местечко — отсюда не видно — обрыв, берега там поднимаются на целых 25 футов, а до дна не меньше 10! Там висит веревочная лестница. Вот где раздолье! Спускаешься по лесенке и бултых — прямо в воду!

Я взглянула на часы.

— Еще успеем до ланча съездить в отель за купальниками и окунуться. Желаешь?

— А то! — незамедлительно согласился он.

Когда мы развернулись, я взглянула на реку: туда, где за крутым холмом начинались пастбища.

— Кстати, если дорогу у фермы Шредеров так легко затапливает, как же живущие за ними обходятся в наводнение? Есть другая какая?

— Конечно. От Авроры их не отрезает и до Виллоубанка они могут добраться, если нужно. Надо по шоссе доехать до Авроры, а там развернуться и ехать сюда, опять через шоссе. Просто дорога мимо Шредеров для других ферм — кратчайший путь в Виллоубанк.

Вернувшись в отель, мы переоделись в купальники, и Билл показал мне, где обычно плавают местные жители — там и сейчас плескалось не меньше десятка купальщиков — компания ребятишек каталась на лодке, гребя не очень ловко, зато развлекаясь и хохоча от души.

— Очень милое местечко, — сказала я Биллу, — но мне хотелось с твоей веревочной лестницы понырять, если ты и твои друзья мне разрешат.

Билл смотрел нерешительно, боясь, думаю, что я стану их бранить за забавы десантников. Но все-таки повел меня к излучине реки. С лесенки уже ныряли подростки, они поглядели на меня без всякого энтузиазма, считая, что их утренние забавы порушены под корень. Прикреплена лестница была накрепко, да и сама прочная. Именно эти два момента я проверила, стараясь понезаметнее. Лестница спускалась не только до поверхности воды, но и уходила под воду футов на шесть, цель — испытать мужество: не торопясь спускаясь до дна и поднимаясь обратно.

Сознаюсь, что на следующие четверть часа я напрочь забыла груз своих двадцати пяти лет и веселилась на их драгоценной лестнице не меньше мальчишек. К моему удивлению, понаблюдав за мной настороженно минут пять, ребята жизнерадостно приняли меня — возможно, тем охотней, что все были пловцами куда лучше меня.

После ланча вызовов не было, и в самом умиротворенном настроении, крайне довольная собой, я решила попутешествовать по окрестностям, познакомиться с дорогами — на этот раз без Билла, тому нужно было идти на тренировку в крикет.

В конце концов я оказалась у фермы Шредеров.

Я убеждала себя, что и эту дорогу необходимо узнать, как и прочие — что, конечно, было абсолютной правдой.

На обратном пути я остановила машину на вершине холма, неподалеку от дома, и огляделась. Я видела, как легко может блокировать дорогу ниже фермы даже незначительный разлив реки: тут была естественная лощина, всего в нескольких футах над нормальным уровнем реки. При разливе лощина заполнялась водой, обращаясь в мощный поток, превращая ферму Шредеров в остров.

Под жарким послеполуденным солнцем январского дня пастбища казались такими зелеными, чуть ли не сверкали; за стадом коров-джерси терпеливо брели человек и пара собак, гоня их к сараю. Поодаль друг от друга стояло два дома, оба окружены садами, маленькими, но симпатичными, тенистыми, хорошо ухоженными. Дом побольше был и поновее, в него я и заходила прошлым вечером; значит, второй — Уиллиса, управляющего. А неподалеку — обычные фермерские постройки, тоже все аккуратные, ухоженные.

За забором паслись три лошади, они подняли головы, поглядели мимолетно на меня. Все красивые, но один жеребец, серый, до того великолепный — глаз не отвести. Толк в лошадях Шредер понимает.

Ферма производила впечатление зажиточной, и я подумала, что для политического эмигранта, у которого при бегстве из Восточной Германии, скорее всего, только и было, что одежда на нем, Карл Шредер недурно приземлился на обе ноги. Конечно, он, как говорят, преуспевающий драматург, но все равно…

— Что, опять заблудились? — отрывисто спросили у моего локтя.

Подскочив от неожиданности, я круто обернулась — Карл Шредер стоял рядом с моей машиной, впиваясь в меня острыми синими глазами.

— Я… я просто пейзажем любовалась, — виновато пробормотала я. — Тут очень красиво.

— Очень, — саркастически поддакнул он, — особенно, когда никто не болтается рядом. Ну и как? Нашли разгадку преступления?

Я молчала, отчасти оттого, что сердилась на него за его откровенную грубость, а отчасти из-за того, что злилась на себя — зачем испытываю такую неловкость и даже не просто неловкость — мне явно не по себе.

— Так что? — потребовал он, глаза у него потемнели от гнева. — Вы ведь за этим прикатили? Ваш первый ход был: «Я заблудилась в ливень, пожалуйста, помогите!» А когда ничего не добились, вернулись с новым планом, как раздобыть интервью. Кто вы вообще? Детектив-любитель? Репортер, нацелившийся на жареное? Хоть так, хоть эдак — вы все равно надоеда и растяпа! Давайте-ка уматывайте отсюда!

Лицо у меня вдруг вспыхнуло, и я посмотрела ему прямо в глаза:

— Если вам так хочется знать, я — Жаклин Фримен. Веду временно практику доктора Пимброка, сам он уехал в отпуск за границу. Сюда приехала по той же причине, по какой уже два часа колесила по дорогам: знакомлюсь с окрестностями. У меня сложилось впечатление, что дорога общественная и не требуется спрашивать разрешения для проезда по ней или кому-то давать объяснения.

Он с минуту рассматривал меня, гнев из его глаз пропал, но губы были по-прежнему сурово сжаты.

— Извините, доктор Фримен, — ровно произнес он, — по-моему, мы уже встречались и раньше. Я не узнал вас. Случается, манеры, как и память, подводят меня.

И отступив от машины, Карл Шредер приподнял шляпу жестом прощания. Я не могла придумать, что бы такое сказать еще, и просто пустила мотор.

Отъезжая, я видела его в заднее зеркальце: он так и стоял на дороге, провожая меня глазами. Я не была уверена, что раскусила его, но его необузданная вспышка гнева из-за моего очевидного шпионства явно доказывала: он очень даже понимает — на нем по-прежнему лежит подозрение. Столь же очевидно у меня вырабатывается злополучная стойкая привычка выставлять себя круглой идиоткой при встрече со Шредером.

Когда я подходила к отелю, оттуда вышел молодой парень. Я так и не поняла, что в нем такого, но люди всегда оборачивались взглянуть на него еще раз. Лет едва за тридцать, симпатичный, хотя, в общем, ничего выдающегося: темноволосый, среднего роста, плотного сложения, но мускулистый, не толстый. Конечно, одет красиво, но внимание привлекало что-то иное. Нечто в его походке, по-моему. Шел он — точно был хозяин мира, хотя и без намека на самодовольство; вид человека, который вполне уверен в себе, никогда об этом даже не задумываясь.

Я тоже безотчетно обернулась и проследила взглядом, как он спускается по крыльцу и — зацепилась за шип вьющейся вокруг опоры розы.

То ли он уловил краем глаза мое движение, то ли я вскрикнула от досады — не знаю, но он тоже обернулся, увидел, как я кручусь, стараясь отцепить рукав, и мигом вернулся мне на помощь.

— Стой смирно, отцеплю сейчас! Спокойно! Не то поцарапаешься, — весело воскликнул он, ловко высвобождая меня. — Ну вот. Эти вьющиеся розы так и норовят зацепить человека, но зато отбивают охоту у местных ребят подпирать столбы, портя пейзаж.

Он улыбнулся мне, в глазах у него плясали чертики.

— Привет! Меня зовут Дик Бейнс. А ты в Виллоубанке живешь?

— Со вчерашнего дня — да. Здравствуй. Я — Жаклин Фримен.

— Фримен, — задумчиво повторил он. — Имя где-то слышал, но где…

— Можешь и сейчас забыть, приятель. Просто вызови скорую, если отравишься несвежей едой.

— Новый доктор! — расхохотался он. — Не волнуйся, я до того здоровый, что даже противно!

— Пожалуйста, болей, чем вздумается, но только в мои рабочие часы. Извини, слышу, мой телефон звонит.

— Жаль. Как раз собирался пригласить тебя на рюмочку. Да ладно, может, успею вернуться, перед обедом угощу, — крикнул он мне вслед, когда я рванулась к своему нетерпеливому телефону.

Оказалось, вызывали к больному ребенку за три мили от города, и пока я съездила туда да еще занялась парочкой больных в приемной, подоспел обед. Я приняла душ и, переодевшись, вышла на веранду поблаженствовать на свежем ветерке. Едва смеркалось, и уличные фонари, уже включенные, светили слабо и не нужно. О чем-то бурно, но добродушно спорили ребята, проходившие по улице. О чем — не разобрать. Я даже не заметила, что на крыльцо кто-то поднялся.

— Надеюсь, не зацепилась снова за шип?

Я вздрогнула. Я и думать забыла о Дике Бейнсе.

— Пойдем, — твердо сказал он, — угощу тебя рюмочкой, как обещал. Вообрази только, — он взял меня под руку, увлекая через отель, — в этом чудесном старом пабе есть даже столик под совершенно роскошным деревом во дворе, — в такой жаркий вечерок посидеть там очень приятно. А если еще и без комаров обойдется… Присаживайся, — пригласил он, подтаскивая зелено-белый деревянный стул к белому столу под деревом на аккуратной плиточной площадке под окнами столовой, — а я сейчас приволоку выпивку. Тебе что?

Через минуту он вернулся с вином, и я улыбнулась.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Сейчас на ферме был, верхом катался. Всегда поднимается настроение от этого. На ферме Карла Шредера, — уточнил он. — Отсюда каких-то четверть мили. Я кузен его жены и держу там у него своего гунтера, лошадь свою охотничью. Мы с Капитаном обожаем скачки с препятствиями.

— С капитаном?

— Кличка лошади. Тебе непременно надо взглянуть на нее — красивейшее животное.

— По-моему, я уже видела, сегодня мимо фермы проезжала. Великолепный серый жеребец?

Дик улыбнулся и кивнул.

— Правильно, это и есть Капитан. — Он стрельнул на меня любопытным глазом. — Так ты знаешь ферму Карла?

— Была там в тот вечер, когда убили Элинор.

— О-о! — Глаза его удивленно раскрылись. — Да, правильно, говорили, что был еще один врач, друг доктора Пимброка. Но тогда я не обратил особого внимания на имя.

Он медленно, рассеянно покачивал виски в бокале.

— Смерть твоей кузины, — заметила я погодя, — наверное, была ударом для всей семьи.

— Семья у Элинор не такая уж и большая. Только Карл да моя мать, да и та ей не кровная родственница, а через замужество. И я. А мы с Элинор на многое смотрели по-разному.

Он предложил мне сигарету, а когда я отрицательно покачала головой, закурил сам. Я думала — сейчас он сменит тему, но он продолжал.

— По-настоящему жалко мне Карла. Он очень любил Элинор, хотя она плохо с ним обходилась, на мой взгляд. Потерять ее достаточно горько для него само по себе, но когда тебя вдобавок почти в открытую подозревают в убийстве… Наверное, никто и не догадывается, как тяжело он все переживает. А самое мучительное — подозрения над ним еще висят. Некоторые и сейчас поговаривают, что Карл мог совершить убийство, пусть даже и не умеет плавать, на лодке, дескать, переправился. А что следов не обнаружили — неважно. Разное болтают. За Карла непременно примутся снова.

— Дик, — медленно проговорила я, — извини, но я никак не возьму в толк этот довод — не умеет плавать. Разве можно с достоверностью сказать — Карл Шредер не умеет плавать?

— Да ты разве про ту историю не знаешь? — удивленно взглянул он на меня.

Я помотала головой.

— Я Барнардов спрашивала, но у меня возникло ощущение, что им неприятно беседовать на эту тему.

Дик коротко хохотнул.

— Том, видно, считает, что и сам виноват — накачал ребят. Но откуда ж ему было знать, что им в голову взбредет?

— Им — это кому?

— Компании местных парией — имен не знаю, кроме одного. Имена так и не всплыли, а у самих парней ума хватает держать рот на замке: до полусмерти перепугались. Было их вроде бы пятеро, и раз вечерком, перебрав тут в пивнушке, они пустились рассуждать об убийстве. Что вполне естественно. И тоже, естественно, большинство считали, виновник — Карл. Многие предполагали, он лжет насчет того, будто не умеет плавать. Против него тогда общественное мнение было здорово настроено.

Дик, смяв сигарету, потянулся в карман за новой.

— Надо признаться, я и сам был согласен с большинством. Видишь ли, пусть это неразумно, но Элинор — наша местная, а Карл — пришлый, и это влияет на чувства людей. Люди всегда такие, — он взглянул на меня. — А ты? Согласна?

— К сожалению, да. У всех у нас есть склонность считать людей другой национальности и даже из другого окружения — иными, чем мы сами.

— Местные любили Элинор. Она всегда была такая веселая, жизнерадостная, приветливая, и им нравилось, что она вернулась на ферму из города. Ловко управляла ею, так же ловко, как вписалась в местное окружение. Ну значит, беседовали они беседовали о гибели Элинор, а тут кто-то возьми да и брякни, что не верит россказням Шредера, и, разумеется, еще кто-то предложил, надо доказать — раз и навсегда, что все враки. Том говорит, что понял, про что они, только когда остальные загалдели: «Правильно, макнуть его надо в речку! Вот и увидим, умеет он плавать или нет!»

Парни бросились к выходу, быстренько попрыгали в машины и отбыли. Том, встревожившись, позвонил в полицию в Аврору. Чуть позже — чем больше он думал об этом, тем больше тревожился — позвонил доктору Пимброку.

Компания отправилась на ферму, выволокла Карла, не успел тот открыть дверь, впихнула его в машину и помчала к реке. С высокого берега парни швырнули его в воду, не обращая внимания на его протесты, что он не умеет плавать. А потом стояли на берегу, насмехались, крича, что не полезут спасать, пусть себе представления дает, какие вздумается, так что лучше и не начинать, а сразу выплывать самому. Никуда все равно не денется — придется.

Дик глубоко затянулся сигаретой.

— Сделали они то, что многим давно хотелось.

— И? — подтолкнула я.

— Течение Карла вынесло на середину реки, они видели его четко: светила полная луна. Он явно даже не пытался плыть, и кое-кто из парней уже забеспокоился, но другие прикрикнули на них — Шредер притворяется. На большой скорости примчалась полиция, и за их машиной тут же доктор Пимброк на своей; парни бросились врассыпную — тоже на большой скорости — кроме одного. Этот указал полиции, где Карл, один из полисменов нырнул и, подплыв к Карлу, отбуксировал его к берегу. Тот был без сознания. По-настоящему, по свидетельству доктора.

Дик чуточку неуверенно взглянул на меня.

— Доктор Пимброк ведь соображает, правда? Ну, если притворяется человек, будто без сознания — его ведь не надуть?

Я кивнула. Дядя Артур притворство чуял и без осмотра с пятидесяти шагов.

— Разумеется, доктор Пимброк раскусил бы притворство. Нет вопроса.

В наступившем коротком молчании до меня стало доходить, и мне стало неловко — какой стеной приходится отгораживаться блондину-немцу и от идиотов относительно безвредных, вроде меня, которые легко заключили — раз его версия неправдоподобна, так значит — автоматически — и фальшива, и от разумных людей, делавших очень разумные выводы и самодовольно пыжившихся: уж кто-кто, а они ошибаться не могут!

Я взглянула на Дика.

— Но ведь они могли убить его!

— Чуть не убили. Карл уже ушел под воду, когда до него добрался полисмен. К счастью, тому удалось, нырнув, зацепить его. Приехала бы полиция минутой позже и опоздала бы ровно на минуту. Несколько дней Карл провалялся в больнице, и Виллоубанк чувствовал себя крайне неловко. Но заметь, далеко не все — даже сейчас — верят, что не он убил Элинор, придерживаясь теории, что лодкой он все-таки мог воспользоваться. Но теперь хотя бы все убеждены, что плавать Карл и правда не умеет. Не станет же человек тонуть добровольно, чтобы доказать, что не убийца. Барахтаться хотя бы стал, притворяться. Жалобу на парней Карл подавать отказался, отказался даже назвать их, хотя, конечно, того, кто остался, полиция узнала.

— Понятно.

Я докончила рюмочку, мы сидели молча. Было еще очень тепло, но прохладный ветерок приятно колыхал листву, пронзительным стрекотом, похожим на пилу, били по барабанным перепонкам цикады.

— Дик, — наконец заговорила я, — если не станешь отвечать на мой вопрос, не обижусь: все-таки не мое дело. Но — не из тех ли это убийств, где всем причастным фактически известно, кто убийца, но у них просто нет доказательств?

Он с минуту очень серьезно смотрел на меня, и я уже решила — не ответит. Потом покачал головой:

— Нет! Ключика к разгадке нет ни у кого. Самый подходящий кандидат, конечно же, Карл. Убийств не совершают без мотивов, а ревность мужа — мотив самый сильный. Но помимо мотивов нужны и возможности, а крушение моста — крушение и его возможностей.

Дик нахмурился.

— Но если со сцены исчезает Карл, картина вообще утрачивает всякий смысл. Она, конечно, вырисуется, если сложить все кусочки, но лично для меня узор пока что не складывается.

Донеслись приглушенные удары гонга, и Дик встал, быстро проглотив остатки виски.

— Твой обед подан, а мне пора бежать домой.

— Ты не здесь живешь?

— Нет. В Авроре, торгую электротоварами. Хозяйство у меня ведет мама. Приеду в следующие выходные потренироваться на Капитане, так что, если по уши не завязнешь в болячках, и для тебя одолжу лошадку у Карла — покатаемся вдвоем. Доброй ночи, Джеки!

Он коротко-приветственно вскинул руку и отбыл: с двумя пустыми бокалами, шагая так, точно бы изо всех сил сдерживался, чтобы не побежать вприпрыжку. От дверей он оглянулся: на лице у него опять светилась лучезарная улыбка, словно бы вся серьезность, с какой он только что говорил, была напрочь забыта. Но я знала — нет. У меня сложилось впечатление — Дик Бейнс считает: Элинор дала Карлу повод для ревности. В чувства его и мысли я проникнуть, конечно, не могла, но видела — гибель кузины глубоко затронула его.

Я отправилась к столу, меня легонько покалывало непонятное беспокойство. Вчера вечером я беспечно отмела всякую вероятность, что неразгаданное убийство Виллоубанка всколыхнет мой мирок, но теперь уверенность моя поколебалась.

В следующую субботу Дик позвонил мне в отель вскоре после ланча и любезно пригласил на верховую прогулку, но меня не было дома. Случился один из тех сумасшедших деньков, для которых, как мне казалось, люди нарочно приберегли все их хвори и несчастные случаи, чтобы полюбоваться, как я буду метаться. В два, когда позвонил Дик, я все еще принимала пациентов в приемной. Мне пришлось съездить в больницу в Аврору — уже третий визит за день, и оставались два визита на дом. Миссис Барнард сказала Дику, где я, и он позвонил туда. Я объяснила, что занята по горло.

— Не повезло мне, — откликнулся он. — Но на вечеринке-то у Барнардов будешь сегодня?

Поглощенная медицинской картой пациента, я рассеянно отозвалась:

— На какой вечеринке?

— Хм, не может быть, чтоб ты не знала! Барнарды празднуют двадцатипятилетие свадьбы, а их дочка — день рождения, ей двадцать пять. Они чуть не всю округу наприглашали.

— А-а! Ну конечно же! Что-то я, как ватная. Да, появлюсь ненадолго, если люди хоть на часок прекратят ломать руки, рожать детей, болеть пневмонией и тому подобное.

Дик расхохотался.

— Ну так там и увидимся!

На вечеринку я пришла уже около девяти вечера. Приехала дочка Барнардов — Джун, она училась на филологическом факультете в Квинслендском университете. Я мельком видела ее за завтраком — невысокая, привлекательная, похожая на мать. Было в ней что-то и от отца — открытость, дружелюбие. После получения диплома Джун планировала преподавать в средней школе.

От гостей отель уже по швам трещал, я едва пробилась в парадную гостиную, где оркестр наяривал веселую танцевальную музыку. Я поздравила Барнардов с годовщиной и пожелала всего наилучшего Джун. Тут Билл, — я его даже сразу не узнала в красивом темном смокинге, белой рубашке и при галстуке, — весело проговорил у моего уха:

— Разрешите пригласить вас на первый танец?

— О, Билл! — в отчаянии выдохнула его сестра. — Что ты пристаешь к доктору Фримен? Она такого не заслужила. Не желает она танцевать с детсадовцами!

— Танцую я, сама знаешь, очень даже ничего. Спорю, ей лучше со мной, чем с твоим лохматым дружком, который, слава тебе господи, не прикатил! — мило парировал он.

— С удовольствием потанцую с тобой, Билл! — рассмеялась я. — Но боюсь, я-то танцую совсем плохонько. Однако, если согласен пострадать…

— Специально надел самые крепкие туфли, — заверил он, отвечая гримасой на отчаяние сестры, и мы отправились кружиться.

Танцором он и вправду был неплохим, и мы приятно повальсировали по залу, учитывая, что я-то плачевно давно не практиковалась. Когда танец кончился, Билл совершил маленькое чудо: раздобыл для меня стул — подвиг не слабый при таком скоплении народа и очень своевременный после моего хлопотливого дня.

— А теперь, — жизнерадостно объявил мальчик, примащиваясь рядом со мной на подлокотник, — тут перед тобой чуть не половина населения Виллоубанка. Желаешь познакомиться с кем-то особенно? Или просмотрела кого совсем уж хиленького, как кандидата себе в пациенты?

— Дай мне от них пощады хоть на минуточку! — взмолилась я. Снова грянула музыка, и я заметила Дика Бейнса — от танцевал с дамой приблизительно его лет — тоненькая блондинка с поразительно зелеными глазами. Я их еще днем встретила по пути с домашнего вызова. Дик скакал верхом на Капитане, а его спутница — на одной из лошадей Шредера. Я улыбнулась в тот момент, мимолетно подумав: Дику не потребовалось много времени, чтобы найти мне замену.

— А кто та дама, с которой танцует Дик Бейнс?

— А, это миссис Метленд. Живет в Виллоубанке, получила дом, когда развелась пару лет назад с мужем. Приемщица в регистратуре у дантиста в Авроре. Недурна, а?

— Очень даже. И, думаю, Дик согласен с нами.

— Да, он за ней ухаживает. Ездят вместе верхом довольно часто, играют в теннис, плавают, всякое такое. Но если спросишь меня, ей больше нравится Карл Шредер, а не Дик.

— А он тут?

— Э, вряд ли. Во всяком случае, я его не видел. Шредер не из тех, кто увлекается походами в гости, а уж тем более после убийства. Раньше они с Элинор все-таки ходили в гости. А вон, кстати, и Джек Лантри! Ну помнишь, его Элинор бросила.

И Билл кивком головы указал на высокого человека лет сорока, худощавого, унылого, с длинными, чуть небрежно причесанными каштановыми волосами. В костюме и при галстуке он явно чувствовал себя неловко. Наблюдая за танцующими, Лантри подпирал дверной косяк, вежливо улыбаясь полной средних лет леди, та что-то длинно ему рассказывала.

— А рядом миссис Страффорд, жена начальника почты, — назвал Билл собеседницу Лантри. — Сегодня не подслушивает, а для разнообразия говорит сама. Нет, чтоб я пропал! — перебил он сам себя, и я увидела, что изумило его.

В дверях возник Карл Шредер, руки в карманах смокинга, внимательно, и явно ничуть не смущаясь, смотрит на толпу. По залу пробежал быстрый шепоток: появление его удивило многих. Шредер как будто ничего не заметил, направляясь через зал к Барнардам.

Твит, кот Барнардов, ни капельки не обеспокоенный шумом и суетой, осторожно пробираясь сквозь толчею ног, заметил Билла и меня, подошел и, лениво помахивая хвостом, прыгнул мне на колени и стал умываться.

Я ласково погладила его шерстку и сказала Биллу:

— Напротив Городского Холла стоит дом с большим таким садом, в кустарниках, деревьях, а вокруг кирпичная ограда. Чуть не каждый день, проезжая мимо, я вижу на ней большущего белого персидского кота. Точно гипсовая фигура лежит. Первый раз я даже приняла его за гипсовое украшение.

— Это Снежок! А дом принадлежит Роджерсонам. Снежок у нас прямо как дорожный знак — всегда на месте.

— А это кто?

Вошел мужчина лет тридцати с хвостиком, высокий, худощавый, как Джек Лантри, на вид тоже сильный и мускулистый, но в нем не было огрубелости от физической работы, как у Джека.

— А это человек, с которым ты непременно должна познакомиться! — с энтузиазмом объявил Билл. — Без возражений! Наш самый завидный холостяк! Зовут — Дэнис Палмер. Занятие — джентльмен, фермер, почти профессиональный игрок, но главнее всего — фотограф. Может, замечала его имя на стереоскопических календарях?

— Может быть, не помню. Он вправду хороший фотограф?

— Настоящий художник с камерой! Иллюстрирует книги, снимает пейзажи для туристических путеводителей, для журналов. Ну как? Ты потрясена?

— И очень даже!

— Не двигайся с места! Мигом притащу его к тебе. Правда, особо и тащить не требуется: стоит ему приметить хорошенькую девушку, как Дэнис тотчас знакомится с ней.

— Благодарю, — рассмеялась я, и Билл умчался. Интересно, чуть обеспокоилась я, что он наговорит Палмеру? Но вряд ли впечатление фотографа обо мне озарит или омрачит мою жизнь, так что, в общем, неважно.

Я увидела, как Палмер обернулся на Билла, потом глаза его остановились на мне, и, не успела я отвести взгляд, он улыбнулся. Дэнис последовал за Биллом, тот, познакомив нас, добавил:

— Извините, что-то мне моя обожаемая сестрица сигналит! Надо подойти, не то влетит!

Твит, надменно взглянув на Дэниса, спрыгнул с моих колен и двинулся к выходу. А мы с Дэнисом отправились танцевать. Танцевал он блестяще, и хотя у него не было эффектности Дика, зато он был забавен и неотразимо обаятелен. Явно не из тех, кого можно проглядеть в суете. И не из тех, кто легко забывается.

После танца мы вышли на веранду, куда по случаю праздника вынесли столы и стулья. Дэнис раздобыл для нас выпивку.

— Могу я вас кое о чем спросить? — начала я. — Вы фотограф и — очень хороший, судя по рекомендации Билла. Отчего же живете в такой глуши? Ведь, наверное, это неудобно даже для вашей работы.

Он покачал головой.

— Для меня совсем наоборот. Хотя и не всякому в моей профессии подойдет. Да и Виллоубанк совсем не такая уж глушь, хотя, правда, и не на заезженной дороге. Но, в общем, меня мотает по всей Австралии, так не все ли равно, откуда уезжать? И нравится мне тут. А до Брисбейна и всего-то каких-то два с половиной часа!

— Ничего себе! А я трачу не меньше трех, даже если на шоссе никого, кроме меня!

— Что такое ваш «остин» против моего «альфа ромео»! — озорно улыбнулся Дэнис. — А еще что понарассказал про меня Билл?

— Что вы — фермер и игрок почти профессиональный. — Про завидного холостяка я умолчала.

— Хм, довольно лестно. Фермер — это оттого, что у меня ферма совсем маленькая, но крепкая, а игрок, — он пожал плечами, — эту сторону моей жизни местные здорово преувеличивают. Я с ними не ссорюсь, это придает мне загадочности.

Я рассмеялась.

— А давно вы в Виллоубанке живете?

— Уже года три, но часто разъезжаю.

У меня чуть не вырвалось: «Тогда, значит, вы знали Элинор Шредер!» — но я вовремя сдержалась. И так меня чересчур заносит в трагедию Шредеров, надо держаться подальше. Но меня не оставляло подспудное ощущение — ведь в этом зале наверняка находится убийца!

— К сожалению, не видела ваших фотографий. У вас особая специализация?

Дэнис испытующе смотрел на меня, и я догадалась — он понял, сказать я намеревалась другое, и еще я почувствовала, что мало что можно спрятать от этих зорких наблюдательных глаз.

— За что платят, то и фотографирую. Хотя все-таки представить себя в городском салоне, щелкающим бесконечную вереницу сияющих невест и миленьких вопящих младенцев — бр-р! Снимки для новостей еще куда ни шло, делал их регулярно, пока не убедил себя — попусту трачу свои таланты. Сейчас я свободный художник.

— А что больше всего вам нравится снимать?

— Птиц. Жизнь природы во всех проявлениях. Даже домашних животных. Тут всегда надо быть начеку, ловить любопытный момент, обычно для снимка отпускается одно мгновение. Но все-таки больше всего — птиц.

— Почему?

— Сфотографировать их красиво — крайне сложно. Но легкодоступное мне не по нраву. — Он взглянул на меня. — Завтра, например, планирую поснимать морских птиц для журнала. Желаете со мной? Посмотрите, как это делается.

— Ну… — заколебалась я, — зависит от того, сумею ли вырваться. И больше двух часов мне не выкроить.

— Я где-то под вечер собираюсь, хочется сделать пару снимков на фоне заката. Значит — придется поползать по скалам, песку, траве. Причем, тихонько и осторожно, как охотнику. Это нелегко, но мне кажется, вы из тех, кому это может быть интересным.

— Мне интересно. Если сумею вырваться, с удовольствием пойду.

— Пойдешь — куда? — осведомился сбоку Дик. — Хэлло, Джеки! Дэнис, Джеки — это Эйлза Метленд.

Привлекательная миссис Метленд и я обменялись приветствиями, и Дик повторил:

— Так куда он тебя сманивает?

Я рассказала, и Дик присвистнул.

— Ого! Вот это честь! Ты себе не представляешь! Он, считай, обрез в сумке держит, чтоб отпугивать посторонних, когда работает.

— А это, — спокойно парировал Дэнис, — зависит от ума моих спутников, дорогой мой. Твое, к примеру, представление об охоте — скакать галопом и распевать во всю глотку дикие песенки. — Он принес еще два стула. — Подсаживайтесь к нам.

Вечер мне очень нравился. Перезнакомилась с доброй половиной Виллоубанка, натанцевалась больше, чем за все годы моей послестуденческой жизни, и никто ни словом не обмолвился про убийство. Правда, случая поговорить с Карлом Шредером не выпало, но я и забыла про него напрочь. По-моему, и все забыли, держаться он умудрился совсем незаметно.

После ужина я сидела в гостиной, болтая с Джун, когда увидела: вошел Джек Лантри. Волосы растрепаны, галстук сбился набок, он явно был пьян. Уголком глаза я видела — он с преувеличенной осторожностью пробирается в нашем направлении, но так как знакомы мы с ним не были, я предположила: идет он к Джун. Однако через минуту, чуть запинаясь, рядом произнесли:

— Извините, доктор!

— Да? — повернулась я.

— Не могли бы вы… — Джек умолк, словно бы припоминая, что же намеревался сказать. Он оказался даже пьянее, чем мне показалось, в поведении его сквозила агрессивность, и я чуть-чуть забеспокоилась.

— Не желаете ли, — начал он снова — потанцевать?

— Благодарю, но я устала. Извините.

— Жарко больно тут, — отходить он явно не собирался.

— Правда? — откликнулась я как можно вежливее и снова отвернулась к Джун, но отвязаться от Лантри оказалось не так-то просто.

— Извините, доктор, а как по-вашему, искупаться — так станет прохладнее?

— Конечно, — теперь я даже не обернулась к нему.

— Вот хорошо. Значит, пойдем поплаваем со мной завтра.

— Простите, но на завтра меня уже пригласили.

— Кто? — резко потребовал он.

— Мистер Лантри, мне кажется, вы устали. Почему бы вам не посидеть на веранде? Вам сразу станет легче.

Он подошел совсем близко, его покачивало, я с беспокойством увидела, что он навис надо мной. Я хотела было встать, но потом решила, что чем меньше движений делать, тем скорее он угомонится: я видела — опьянение его принимает агрессивные формы. У Джун вид был смущенный, и я гадала — заметил ли кто еще выходку Лантри.

— С кем на свидание идете? — не отставал тот.

— Идите на веранду, я принесу вам лекарство, и вам полегчает, — профессиональным успокаивающим тоном сказала я, поднимаясь, как я надеялась, тоже профессионально деловито.

— Не надо мне ничего! — Лантри схватил меня за руку. — Прекрасно себя чувствую. С кем?

— С мистером Палмером, — вздохнула я. — А теперь, если вы…

— С этим хорьком! С этим поганцем! — ухмыльнулся он. — Ладно. А в следующее воскресенье? Поплаваем? А?

— Боюсь, это невозможно, — ответила я ему вежливо, но твердо.

— У доктора Фримен свидание со мной. — Карл Шредер взял Лантри за руку. — Но, может, на какой другой день сумеешь договориться. Пойдем, Джек. Тебе домой пора.

— Поганец! — рявкнул Лантри уже на крике. На него обернулись.

— Все поганцы! Все! Вы подальше от них, доктор, держитесь! Вы в порядке! Но они все — дрянь…. все! Убери руки! Грязный ползучий… втируша…

— Уверен, доктора Фримен мои личные качества не интересуют, — невозмутимо оборвал Карл. — А теперь, двинулись, не то опоздаешь.

— Опоздаю? Куда это? — неуверенно переспросил он.

— Неужто забыл? Не может быть! — Брови Карла взлетели. — А контракт на древесину подписывать? Сам говорил, встреча для тебя важная. Поторопись же!

Джек отпустил мою руку.

— Запамятовал что-то…

— Пойдем, пойдем, — тянул Карл. — Еще успеешь.

— Никуда я с тобой не пойду! — подобрался Лантри.

— Не со мной. С Диком. Он же тебя домой везет. Или тоже забыл? — Карл увлекал Джека к выходу.

Все еще недоумевая, Лантри позволил увести себя, и по залу разнесся почти слышимый вздох облегчения.

— Блестяще! — коротко прокомментировала Джун. — А то я уже начинала беспокоиться, до чего он дойдет. Подумала, еще буянить начнет.

— Такая мысль, — призналась я, — навещала и меня.

Через несколько минут Карл вернулся к нам.

— Извините, что поздно заметил. Никогда прежде не видел Джека пьяным. Обычно он совсем не такой.

— Спасибо, что выручили, — улыбнулась я.

Он тоже улыбнулся: неожиданно напряженность с лица у него исчезла, и обнаружились мальчишеские, неотразимо озорные ямочки, а голубые глаза заискрились весельем.

— Сказал ему, что у нас в воскресенье свидание. Вы же не захотите делать из меня вруна?

На лице у меня написалась остолбенелость, вполне соответствующая моим чувствам. Неужели это тот самый человек, который обвинял меня в шпионстве?

— Но наговорив про контракт, вы и так стали вруном.

— Так не отягчайте мои прегрешения.

Я быстро взглянула на него, проверяя, почудилась мне или нет нотка горечи в его голосе.

— И в мыслях не имела. Если объясните цель свидания, с радостью приду… если позволят пациенты.

— Хочу показать вам здешние красивые уголки, мне во всяком случае они кажутся красивыми. — Карл примолк, лицо у него стало серьезно, глаза напряженно искательными. — Два раза я вел себя с вами исключительно, непростительно грубо. Не хочется иметь это на совести. Вот и стараюсь загладить вину. Доброй ночи.

И, развернувшись на каблуках, не дожидаясь моего ответа, он отошел.

— Вот это да! — Джун наблюдала за мной удивленно и насмешливо. — Никогда такого странного приглашения не слыхала! Ты, правда, примешь его?

— Тоже ушам не верю, — улыбнулась я, — что мне назначают свидание из угрызений совести. Но вряд ли устою.

И, пожелав доброй ночи хозяевам и моим новым друзьям, я отправилась спать. Лишь гораздо позднее я сообразила, почему так удивилась Джун. Мне и в голову не пришло, что я согласилась на свидание с человеком, которого подозревают в убийстве жены.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На другой день я провела пару часов с Дэнисом Палмером — потрясающих: не только из-за общества Дэниса, в общем парня симпатичного и занимательного, но оттого, что я узнала, что крылось за его словами: сделать классный снимок птицы — это проверка на профессионализм. Мы карабкались по скалам, съезжали по песчаным холмам, ползали по-пластунски в траве, подстерегая чаек и пеликанов. И почти все время молча, мне приходилось быть настороже — ловить его сигналы.

Мимикой Дэнис, как оказалось, обладал богатейшей, а также умел в совершенстве изображать крики птиц. Раз собрал целую стайку чаек, те беспокойно кружились над нами, а мы затаились в скалах: Дэнис издавал вскрики, подражая встревоженной или раненой чайке.

Как мне показалось, снимков он нащелкал не меньше сотни. Когда ему, наконец, удалось снять трех пеликанов в полете на фоне заката, и мы двинулись к машине, я спросила, сколько же удачных фото у него получилось.

— Ну, штуки четыре-пять, из чего можно выбрать.

— Четыре! И ты часто тратишь два часа, чтобы вышло четыре снимка?

Он расхохотался:

— Хо-хо! Случается пять дней трачу, а получается — ноль! Ни одного не выходит. Ну, а тебе как понравилось?

— Грандиозно! И не подозревала, что это до того трудно. Теперь понятно, почему ты наслаждаешься трудностями.

Улыбнувшись, он распахнул передо мной дверцу машины.

— Так и знал — ты поймешь!

— А еще мне кажется, ты злорадствуешь, обманывая бедных птах, прикидываясь одной и них, — мягко попеняла я. — Но между прочим — здорово у тебя получается! Мог бы иметь оглушительный успех на сцене!

— Благодарю, — он укладывал камеру в машину. — В школе я пользовался бешеной популярностью у одноклассников. Умел изобразить голос кого угодно — от директора школы до бродячего кота.

В отель я вошла, еще чувствуя на коже соленый колкий бриз, а перед глазами видя голубую воду, превращавшуюся в золотистую под лучами заходящего солнца.

Открывая дверь своей комнаты, я чувствовала умиротворенность. Приму сейчас душ, переоденусь и буду очень даже готова к обеду в такую жару аппетит у меня не часто пробуждался. По-моему, я даже насвистывала, пусть фальшиво, зато весело, направляясь в ванную.

Свист мой оборвался на полуноте от звонка телефона, и, отпустив вполголоса отнюдь не дамское словцо, я взяла трубку, в голове у меня по-прежнему шумел прибой и кричали чайки.

Тревожно назвался женский голос.

— Доктор, это миссис Хэнкок. У нас гостит отец, он свалился с крыльца и, мне кажется, сломал себе ребро: он жалуется на сильную боль в груди. Хотел встать, но я не велела, пока не посоветуюсь с вами. Вы сумеете сейчас приехать? Живем мы на Виллоуби роуд.

Ответив, что еду, я, вздохнув, положила трубку, мысленно попрощавшись с душем, а может быть, и с обедом. Дом на Виллоуби роуд я знала — не меньше чем в двух милях от отеля. Большой, довольно красивый старый особняк, в нем сделали три квартиры, все на первом этаже — отчего я немножко удивилась, услыхав про заднее крыльцо, с которого упал джентльмен. Однако, приехав, я разглядела, что первый этаж слегка приподнят, и к средней квартире, где живет пострадавший, ведет крылечко из четырех ступенек.

Пациент, рослый человек лет около шестидесяти, лежал на лужайке рядом с крыльцом, там, где так неудачно свалился. Дочь устроила его поудобнее, накрыла одеялом, и он тут же возбужденно стал уверять меня, что с ним все в порядке. Подумаешь, пара синяков. Осмотр показал, однако, что у него наверняка сломано несколько ребер; были признаки и внутренних повреждений, но насколько серьезных — на глаз не определить. Я сделала, что могла, пока женщина вызывала из Авроры «скорую». Оставалось только дожидаться приезда машины.

Уже совсем стемнело, я оглядела другие квартиры. Обе стояли темные. Чтобы что-то сказать, я заметила:

— А в других квартирах никто не живет, да?

— Нет, нет, — ответила миссис Хэнкок, — в одной Гаррисоны живут, вон в той, они на уикэнд уехали, а другую Джек Лантри занимает. Он управляющий на лесопилке. Не знаю уж почему, но свет у него не горит. Ушел, наверное.

— Доктор Фримен его знает, — заметил мой пациент, находившийся в бодром состоянии духа, лукаво поглядывая на меня. — Мы тоже вчера были у Барнардов, — пояснил он. — Вы та леди, к которой он приставал, верно? Очень сочувствую вам, по-моему, было довольно противно.

— О, пап! Джек совсем не такой! — возразила его дочь. — Он всегда очень спокойный и вежливый. Просто выпил лишнего! Но прежде пьяным я его никогда не встречала!

— Вот и нечего пить, раз так действует! — проворчал старик.

— Может, из-за того напился, что Карл Шредер пришел. Джек ведь раньше был обручен с Элинор, — объяснила она мне.

— Да, знаю, — покивала я. — И опять взглянула на квартиру Лантри. И как-то не подумав, заметила:

— При сложившихся обстоятельствах полиция, наверное, интересовалась, где был Лантри в момент убийства?

— Разумеется. Да ведь вряд ли он мог пойти на такое, а?

— А почему бы и нет?

— Убивают обычно в пылу, так? Я про что — если б разозлился, что она его бросила, так и убил бы сразу, не стал тянуть да полгода обдумывать.

— Может, и так, — для порядка я пощупала пульс больного.

— Не думайте, гробовщик на мне не наживется, — проворчал тот.

— Очень с вашей стороны нечутко, — улыбнулась я. — Но я с вами согласна — Я взглянула на часы. — Подожду «скорую» еще минут пять и поеду, надо успеть в больницу до нее. А какое у Джека Лантри было алиби на тот вечер? — добавила я.

— Сидел дома у себя в квартире, готовил обед, как обычно по вечерам.

— Но его видел кто-то?

— Да ведь и свет был включен и телевизор. Я во двор выскакивала, выставляла молочные бутылки до темноты, слышала: телевизор работает. Как раз была половина седьмого: шла музыка для «Часа с половинкой», а Джек это шоу всегда смотрит. Раньше он и телевизора по субботам не включает.

— Шесть тридцать, — задумчиво повторила я.

— Ну да! — подтвердила миссис Хэнкок. — Точное время ведь важно, потому что приблизительно в полшестого миссис Шредер ответила на звонок, ей сообщали про крушение моста. И полиции известно — Лантри был дома без десяти семь. Один парень, который хотел купить старую машину, заскочил к нему как раз перед семью, и задержался на четверть часика. Джек не успел бы переплыть реку туда-назад за такой срок.

Я ненадолго задумалась.

— Но ведь это ничего не доказывает! — обронила я.

— Почему?

— Да потому. Лантри очень легко мог оставить свет и телевизор включенными, даже если ушел из дома в 5.30 — создать впечатление, что он дома. Всем известно, что за несколько минут до семи он был. Но кто же может утверждать наверняка, где он находился за час или два до этого?

— Но он же раньше половины седьмого телевизор никогда и не включает! — тупо сказала она.

— Может. Но разве вы уверены, что именно в тот вечер не включил раньше?

— Э… Нет. Во двор я не выходила, а по крыше стучал дождь. И я ничего не слышала, — она с новым интересом взглянула на меня. — Надо же! А мне и в голову не пришло! Но нет, нет… Не могу себе вообразить, что Джек Лантри и…

— Но кто-то же да убил! — сказал ее отец.

— Ладно, — поднялась я, — «скорая» вот-вот приедет, пойду, встречу вас в больнице, когда привезут.

— Много шуму из ничего! — бросил он.

— Понимаете, — засмеялась я, — я тут новенькая, и мне хочется произвести впечатление, что я очень-очень деловая.

Я обогнула по тропинке здание. Когда я проходила мимо темной квартиры Джека Лантри, голос от двери произнес:

— Добрый вечер, доктор Фримен!

Я резко обернулась. В руке у меня был фонарик, и я направила луч на человека, стоявшего на ступеньках.

Джек Лантри, засунув руки в карманы, наблюдал за мной, слегка насмешливо улыбаясь уголком рта, и даже не моргнул под ярким светом.

Мое собственное лицо — если б он мог видеть его — было, наверное, картинка еще та. Сколько он подслушал? Давно ли стоит тут? Наверное, видел старика на лужайке — почему же не подошел предложить помощь? А, может, только что приехал… Но я почему-то так не думала.

— Что случилось со стариком? — осведомился он.

— Упал с крыльца, — коротко ответила я. — Едет «скорая».

И отведя от него фонарик, пошла дальше.

— Минутку, — он двинулся ко мне.

Я пошла чуть быстрее.

— Мистер Лантри, — бросила я через плечо, — я тороплюсь.

Несколько шагов он следовал за мной, потом остановился.

Подойдя к машине, я оглянулась. Его фигура темнела на дорожке. Я приказала себе перестать глупить: может, он намеревался извиниться за свое поведение накануне. Но была рада оказаться в машине.

В пути я размышляла, что алиби Джека Лантри на тот роковой вечер, пожалуй, не крепче, чем у Карла Шредера. Свет в квартире и работающий телевизор — примитивный трюк, создающий впечатление, что дома кто-то есть. Все, кто видят и слышат, автоматически приходят к выводу: значит, он дома. Точно так же, как нынешним вечером у нас и тени сомнений не возникло — темно, значит, Джека дома нет. И, безусловно, мотив у него есть тоже. Вот только, как мне указали уже трое, вряд ли Джек стал бы вынашивать планы полгода, прежде чем ударить.

«Скорую» я встретила на дороге и выругала себя: надо сосредоточиться на своих делах и забыть человека, стоявшего в тени у дома. Но происшествие странно встревожило меня: пробыла я в городе всего две недели, но куда бы ни поворачивалась, всюду натыкалась на эту тайну.

Кто же убил Элинор Шредер?

Остаток недели прошел довольно спокойно, без бурных событий. Дэнис сводил меня на обед в роскошный ресторан в Авроре и показал дюжину фотографий, которые ему удались в нашу общую экспедицию. Лишь четыре, заявил он, сносные. Глядя на них, я поняла, отчего Билл назвал Палмера — «художник с камерой»: какое искусное использование светотени и мгновений неподвижности.

А в воскресенье Карл Шредер повез меня осматривать окрестности. Мне открылось, что Карл глубоко и тонко чувствует красоту природы, он показывал мне тихие затененные уголки дороги сквозь естественный лес, заливчики, где ивы окунали ветви в воду, а в тени стояли коровы; высокие холмы, с которых открывались дивные виды; полоску густых зарослей кустарника рядом с дорогой, где воздух звенел от серебряного курлыканья токующих тетеревов.

На ланч мы устроились у водопада, и, пока готовилось мясо, я поинтересовалась, где он так великолепно выучился говорить по-английски, акцента почти незаметно.

— Ты ведь всего года три-четыре как уехал из Германии, как мне рассказывали. Наверное, и раньше знал английский?

— Видишь ли, у моего отца хватило здравого смысла жениться на англичанке незадолго до войны, так что английскому я выучился еще в детстве, так же рано и естественно, как по-немецки.

— А из Германии почему уехал? Извини, — быстро прибавила я. — Не мое конечно, дело.

— Секрета тут никакого. Я никогда особо не интересовался политикой. Война и нацистское правление всего лишь детские воспоминания, очень туманные. Помню одно — мама всегда ненавидела нацистов. У отца были другие взгляды. Он преподавал в школе английский, писал стихи. Был абсолютно непрактичен, его мало трогал мир за стенами дома и работы. Но ни глупым, ни эгоистичным он не был. Очень мягкий, добрый, он просто не мог поверить, что бывают и злые.

Карл перевернул мясо.

— Коммунистический режим мама ненавидела не меньше нацистского. Она любила Германию, и ей было невыносимо, что происходит со страной. Она уговаривала отца сбежать, но он и слушать не желал. Мама привила мне вкус к другому образу жизни, и его не смогла разрушить ни официальная пропаганда, ни мое безразличие к политике. Я последовал по стопам отца, стал учителем, преподавал английский и историю, но истинное мое призвание — драматургия; однако, я чувствовал — политические ограничения убивают мое творчество.

Идея выбраться из-за железного занавеса всегда сидела в уголке моего сознания. Десять лет назад умерла мама, но я не мог бросить отца. Потом умер отец, и я решился.

Пожав плечами, он усмехнулся.

— Особым драматизмом побег не отличался. Может, и был некоторый риск, но что же… Мне повезло, конечно, — лицо его вдруг помрачнело: он вспомнил что-то неизвестное мне. — Крупно повезло, считай.

Наступила короткая пауза, его молчание, мрачное лицо заставили меня невольно положить руку ему на плечо, стараясь проникнуть в его одиночество.

Карл взял меня за руку и, вернувшись в настоящее, немножко удивился, обнаружив рядом меня.

— Вот так при первой возможности я и сбежал в Англию, — легко заключил он. — Стал преподавать там в частной школе. Немецкий, конечно, — и лицо его от усмешки опять стало мальчишеским. — И стал писать пьесу. Она с успехом идет в театрах. Что несомненно доказывает дурной вкус английских театралов. Ладно, пойдем! Помоги принести посуду для ланча из машины.

Когда мы шагали к машине, я остановилась — на земле что-то блеснуло. Я наклонилась подобрать.

— Что там? — поинтересовался Карл.

— Блестящее что-то, но затоптано в грязь.

Засохшая глина крепко заковала неопознанный блестящий предмет. Вынув перочинный ножик, Карл освободил вещицу и протянул мне.

— Ого! Шестипенсовик! — воскликнула я.

— Ты хочешь сказать, пятицентовик, — поддразнил он, — у нас ведь теперь десятиричная система, забыла?

— Нет, шестипенсовик самый настоящий. Грош. Он гораздо забавнее.

— Почему же? — Карл, улыбаясь, смотрел на меня.

— Потому что про грошик полно детских стишков. А про пятицентовик никакого тебе стишка не сочинишь. А этот вдобавок, считай, фальшивый — погнутый весь, горбатенький.

Шестипенсовик совершенно потерял форму: по нему несомненно проехалась машина, или на него наступил чей-то каблук.

— Видишь? — показала я Карлу. — Он будет приносить счастье!

— Почему?

— Откуда ж я знаю! — весело воскликнула я. Я была благодарна монетке — отвлекла Карла от грустных воспоминаний, развеселила нас. — Есть смешная детская песенка о кривом шестипенсовике. Целиком не помню уж, но как-то так:

Прогуляйся по лугу кривому, взбеги на кривое крыльцо,
Наткнись на кривые шесть пенсов, ступи на кривое кольцо…

Карл смотрел на меня, чуть наклонив голову, в глазах загадочная усмешка.

— Симпатичная песенка. И что же она означает?

Я минутку подумала и покачала головой.

— Без понятия, — призналась я. — Да разве в детских песенках когда бывает смысл?

И, переглянувшись, мы расхохотались. На нас обернулись из компании, тоже устроившей пикник у водопада, и поулыбались, недоумевая, над чем мы хохочем. Вряд ли мы могли бы толком объяснить, но нам самим было понятно: талисман на счастье, не тянувший никаких последствий. Даже для нас. Но позднее нам очень даже пришлось вспомнить находку.

— Короче, — заявила я, вынимая бумажник, — мне нравится, мой гнутый-перегнутый фальшивый грош, и я буду хранить его.

Я запрятала монетку в кармашек с молнией рядом с ключами от машины. Наверное, тут-то шестое чувство и должно было шепнуть мне — я совершаю нечто важное. Но все мои экстрасенсные ощущения молчали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Следующие недели я жила спокойно и безмятежно, привыкая к Виллоубанку. Врачебная практика оставляла мало досуга, но все-таки минутку-другую для развлечений и прогулок я выкраивала, несмотря на частые к тому же дожди: сезон дождей был в разгаре. Дэнис еще разок-другой брал меня в свои экспедиции, я была увлечена не меньше, чем в первый раз: интерес к птицам у меня рос, подпитываемый энтузиазмом Дэниса и моими углубившимися знаниями о них. Дэнис объяснял, как знание их привычек и местности помогает ему разыскивать самых разных птиц.

Из-за нашего общего увлечения птицами и природой вообще, оба мы нечаянно стали пылкими активистами местной Ассоциации прогресса, выдвигавшей требование, чтобы заросший кустарником участок у реки — совершенно прелестный — был объявлен общественной собственностью. Основная часть его принадлежала Шредеру, и тот заявил, что охотно подарит землю: узкая полоска не смыкается с остальной его собственностью и в сущности бесполезна для него. Но другой владелец был менее склонен к подаркам, и требовалось собрать средства для выкупа. Так мы с Дэнисом стали союзниками, и я узнавала его все лучше и лучше.

Под внешней беспечностью скрывалась чуть ли ни фанатичная преданность своей профессии — например, я сделала втайне забавное открытие: Боже упаси кому-нибудь даже ногой ступить в его проявительскую. Трудился он и на ферме, не щадя себя: обихожено тут все было, как на выставку. Постепенно поняла я и его страсть к азартной игре: это была его разрядка. Я чувствовала, что, несмотря на легкомысленные манеры, человек он крайне нервный, и ему необходим сумасшедший азарт игры, ставки на лошадей, это добавляло капельку Хейда к доктору Джекиллу. Для него то была лишь забава, его способ отключаться — я наблюдала его как-то, когда он пригласил меня на скачки.

Изредка то он, то Карл приглашали меня на вечеринки или в кино. А Дик Бейнс как-то уговорил — хотя я давно не практиковалась — проехаться верхом на лошади. Про себя я радовалась, что Эйлза не стала третьей участницей прогулки: при всей своей хрупкой красоте она была настоящей спортсменкой и великолепной наездницей.

Недели через две Дэнис позвал меня на театральную премьеру в Брисбейн.

— А то, Джеки, что-то у тебя вид усталый, — неожиданно добавил он. — Разнообразие пойдет тебе на пользу. У меня там деловое свидание, но это всего на полчаса, а потом пообедаем и в театр.

— Значит, от того, что у меня усталый вид, — рассмеялась я, — ты увозишь меня чуть не на всю ночь!

— Усталость у тебя другого рода. Мне кажется, Джеки, тебя грызет что-то. Ладно, — быстро спохватился он, поднимая руку. — Вовсе не собирался совать нос в твои дела. Так как? Согласна?

— Я бы с удовольствием, только надо как-то со срочными вызовами устроиться.

Вечер получился чудесный. Погода стояла по-осеннему чуть прохладная, спектакль отменный, захватывающий, и Дэнис показал себя забавным спутником.

По дороге домой, хохоча над историей, которую он мне рассказывал я, откинувшись на спинку, заявила:

— А знаешь, похоже ты был прав: мне действительно требовалась разрядка. Сама не понимала, подумала еще — ты ерунду несешь.

Ответил он не сразу, и я взглянула на него. Лицо у него было серьезно, а глаза устремлены на дорогу.

— С чего такая мрачность?

— А трепыхаешься ты из-за Карла Шредера? Так?

Я набрала воздуха, чтобы с жаром отрицать обвинение, но осеклась. До этой минуты я даже себе не признавалась в этом. Я промолчала.

— Держись от него подальше, — посоветовал Дэнис. — Джеки, я серьезно. Ничего хорошего от него не жди.

— Да о чем ты?

— Я не хочу, чтобы и с тобой что-то случилось. А свяжешься с Карлом, случится непременно.

— Благодарю! — вспыхнула я. — Давай уж я сама буду управляться со своими делами. Я не ребенок и не дебильная идиотка! А ты — не то чересчур самоуверен, не то дурак. И вообще — вопрос о тесных отношениях с Карлом Шредером в моей жизни не встает.

— Нет? Джеки, этого человека подозревают в убийстве. Сама знаешь. И вся эта чепуховина — «ну-ка проверим, умеет он плавать или нет!» — ничего не доказывает. Ты же понимаешь… Лодок на реке хватает. Разве можно утверждать наверняка, что он не воспользовался какой-то?

Я понимала, говорит Дэнис разумно, и сдерживалась, пока не улегся мой гнев. Наконец я проговорила:

— Ты считаешь, Элинор убил Карл? — задать такой вопрос было нелегко.

— Не знаю, Джеки, — тихо ответил он. — Просто-напросто — не знаю! Но возможно — да. От фактов не уйдешь.

Он резко взял вбок, объезжая громоздкий трейлер.

— Карл тебе ничего не рассказывал про тот вечер? Про вечер убийства?

— Нет. С какой стати!

Дэнис кивнул и через минуту добавил:

— Представляешь, мост тогда рухнул прямо на моих глазах!

Я обернулась на него, зажегшись интересом.

— Письмо ездил отравлять, а по пути домой тормознул, выскочил на реку глянуть: она так быстро поднималась, а дождь все поливал и поливал. Смеркалось, но было еще светло и все видно, не очень, правда, четко. Кто угодно мог переплыть реку, и никто бы ничего не заметил, пока гребец не очутился бы прямо у него под носом. А ведь тот, кто убил Элинор, переправился еще позднее.

Рухнул мост как-то вдруг. Я стоял выше по течению и не замечал никаких признаков, но вдруг такой треск пошел — точно беглая винтовочная пальба: ломались доски настила, а через несколько секунд — глядь, одни обломки от него торчат.

Дэнис вытряхнул из пачки сигарету на ладонь и прикурил, не отрывая глаз от дороги.

— Но случилась еще одна поразительнейшая штуковина. Я и забыл про нее, сейчас только вспомнилось. Помнишь, большущего такого белого персидского кота Роджерсонов?

— Снежка? Да.

— Так вот через минуту заметил я этого котяру в реке, он цеплялся, борясь не на жизнь, а на смерть, за несущийся обломок моста. На мосту что ли был, когда тот рухнул, не знаю. Расплывчатое такое белое пятно в сумерках, но это был Снежок точно. Я еще подумал: «Вот и конец бедняге Снежку». Течение стремительное, обломок на волнах так и пляшет. Стою, смотрю — обломок долетел до излучины, где начинается обрыв, тут его здорово шарахнуло о берег. До холма было еще далековато, но кот, видно, решил — теперь или никогда. Как взметнется в воздух, у меня мелькнуло «А вот и занавес!» Но там болтается веревочная лестница — и чтоб я треснул! Представляешь, Снежок зацепился за нее и выкарабкался.

Постоял я еще немного, глядя на воду, на пролетавшие обломки настила… До того меня поразило — как это с мостом: хлоп-хлоп — и ничего не осталось, даже позабыл, что дождина все наяривает, вымок до костей. Но наконец опомнился и помчался домой. И только позднее сообразил: надо бы позвонить на почту, предупредить насчет моста, очень же опасно в потемках, вдруг кто на мост заедет, не подозревая, что моста-то уж и нет! Но крушение видел еще кто-то, и тревогу уже подняли. Вернулся я где-то через час, потому что пошли разговоры — надо бы эвакуировать семьи из низины, и я бегал помогать.

Дэнис смял сигарету в пепельнице.

— А когда вернулся, все уже говорили об убийстве Элинор.

Мы помолчали, и он продолжал:

— Убийство Элинор абсолютно бессмысленно. Наверное, потому подозрение сразу пало на Карла: когда нет видимых причин убивать постороннему, в семье мотив отыщется всегда — невидимый чужому глазу. Случилось, оказывается, ссора, ее частично слышал Тед Уиллис, и люди начали поговаривать, что, возможно, показное хладнокровие Карла, когда ему сообщили о смерти Элинор — не результат шока. Просто новость для него оказалась не таким уж и сюрпризом: он уже знал, что жена его мертва.

Я молчала, Дэнис — тоже. Только миль через пять он спокойно добавил:

— Ревность мужа — мотив хоть куда. Только этот один и остался.

— Насколько тебе известно!

— И то правда.

— Дэнис, — вскоре спросила я, — были причины предполагать, что у Элинор с кем-то роман?

Я оглянулась на него, он пожал плечами.

— Лично мне неизвестно. Я знал ее не так хорошо, как местные, а из них кое-кто считает — да. Элинор была такая заводная, веселая и, случалось, шутливо кокетничала. Некоторые усматривали в ее кокетстве нечто большее, лично я — нет. Как воспринимал ее поведение Карл, мне, разумеется, неведомо.

Когда мы добрались до отеля, Дэнис проводил меня до дверей моей комнаты.

— Ты рассердилась, Джеки, — заметил он. — Извини. Но и мне нелегко это было сказать.

— Да, верю, — повернув ключ, я открыла дверь.

Он тронул меня за руку, улыбнувшись немножко жалобно.

— Но мы по-прежнему друзья, а?

Я импульсивно на мгновение прикоснулась к его лицу.

— Само собой! И хорошие.

— Джеки, всегда помни, — ровно произнес он, — если тебе понадобится друг, я — вот он, рядом.

И, развернувшись, Дэнис зашагал к машине, а я, улыбаясь про себя, вошла в номер. Фразу он выдал, конечно, затрепанную, но искренняя интонация придала ей теплоту и утешительность.

Через три недели после этого вечера, когда Дэнис вполне определенно высказался, что, по его мнению, существует возможность, что Элинор убита Карлом, Карл пригласил меня съездить проветриться на Побережье — захватить с собой ланч и провести денек на берегу моря.

— Я немножко рисую, — объяснил он, — нет, нет, так, ради собственного удовольствия и отдыха. Никакими художественными достоинствами мои картины, увы, не обладают. Пару недель назад начал на Побережье морской пейзаж, но все никак не выберу случая съездить и закончить. Подумал, может, прихватишь с собой книгу или там журнал медицинский, что ты читать любишь, а я часок за мольбертом постою. Развлечение, наверное, для тебя невелико, — извинительно добавил он. — Если не хочется, прямо скажи — нет. Я не обижусь.

Я ответила, что часок отдохнуть с книгой на теплом осеннем солнышке — расчудесно.

День выдался роскошный, чуть слышно плескались волны о скалы — лениво, ритмично, и под теплым золотым светом жемчужно поблескивала белая кружевная пена. Ночью море трепал шторм, и сейчас оно было неспокойно, волновалось, но монотонный ритмичный гул его, как ни странно, успокаивал.

Этот участок берега не был освоен отдыхающими, и поблизости, пока мы завтракали, никого не было, только двое рыбаков пытали счастья со скалы, да и те ушли через несколько минут после нашего появления, на прощанье дружелюбно помахав.

Мы перетаскали посуду назад в машину, Карл установил мольберт, а я неспешно побрела к краю, обрывистого сорокафутового утеса, нависающего над камнями внизу, лениво размышляя, доходит ли вода при высоком приливе до уступа, перехлестывает ли камни. Меня приятно разморило от усыпляющего теплого солнца, от вкусного ланча и монотонного рокотания моря. Сунув книгу подмышку, я стояла, просто любуясь морем.

Вдруг я углядела за кромкой камней в воде что-то темное и обернулась к Карлу.

— В воде что-то темнеет! По-моему черепаха! Пребольшущая! Давай спустимся посмотрим?

Он улыбнулся, застигнутый врасплох среди попыток прикрепить полотно к мольберту — его пытался сорвать крепкий бриз.

— Ты иди! Я через минутку! Штуковину только эту закреплю! Не то снесет! Ступай направо, — крикнул он мне вслед. — Там спуск легче!

Я то скользила, то съезжала с уступа, легко перепрыгивая через крошечные приличные озерца между камней, из-под ног у меня врассыпную бросились красноватые крабики. На мне были туфли на резиновой подошве, и поскользнуться я не боялась. Я добралась до края камней над тем местом, где, как мне показалось, увидела в воде черепаху, но теперь там было уже пусто. Я двинулась вдоль камней, выглядывая ее, и чуть отошла от края, когда волна обдала меня душем из брызг.

Уголком сознания я отметила, что, похоже, наступает прилив, но не придала особого значения. Я по-прежнему высматривала мою черепаху и по-прежнему пребывала в блаженном настроении.

Я смотрела, как накатывает зеленый гребень волны — через несколько секунд она разобьется о скалы: тут до меня дошло, что волна гораздо выше остальных и, хотя отступать было поздно, инстинктивно и глупо я попыталась.

Я повернулась и побежала, волна, ударившись о скалы, окатила меня по пояс водой, пенно закружилась вокруг меня и сбила с ног. На секунду я понадеялась, что устою, но мощная могучая сила отката поволокла меня за собой.

Я поскользнулась на мокром камне, меня тащило, ударяя обо все камни, в море. Отчаянно я старалась зацепиться за выступы на камнях, но пальцы беспомощно елозили по отполированной поверхности: через мгновение меня швырнуло в глубокую воду, в ушах стоял рев волн.

Даже в те считанные секунды, которые потребовались волне, чтобы утащить меня, в мозгу у меня четко прорисовалась ситуация: берег и уступ пусты, там только Карл. А он плавать не умеет. Помощи ждать неоткуда. Если хочу выбраться живой, придется спасаться самой.

От недостатка воздуха ныла грудь, наконец я прорвалась через тяжелые зеленые слои к воздуху и солнечному свету. Вынырнула я лицом к берегу, отнесло меня от него недалеко, и возникла угроза, что следующей волной швырнет о скалы. Может, покричать на помощь, пронеслась мысль? Но все равно шум прибоя и ветер заглушат мой голос. Перед глазами промелькнул Карл, он стремглав бежал, оскальзывая, вниз по утесу. Находился он всего в каких-то сорока ярдах от меня, но с таким же успехом мог быть на другом краю света.

Снова меня смел прилив, закрутил в бурной воронке смертельного прибойного течения. Когда мне удалось вынырнуть на гребень волны — на берегу было пусто.

Снова и снова приливная волна перекатывалась через меня, швыряя словно щепку, я оказывалась то лицом к берегу, то к морю. Течение сносило меня в море, и пока опасность, что меня стукнет о скалы, миновала. Но я понимала — мне грозит другой враг — равно опасный — изнеможение. Пловец из меня самый средненький, а опыта плавать в прилив вообще никакого, я и представления не имела о злобной силе моря в такие моменты.

Первая сорвавшая меня с камней волна жестоко избила меня, и в воронке меня нещадно швыряло то туда, то сюда, я уже задыхалась. Я припомнила — нельзя поддаваться инстинктивному желанию бороться с течением, стараться выплыть к берегу самой. Да и сил у меня все равно не было. Надо отдаться на волю течения. Где-то я слыхала, что пловец, застигнутый мощным течением, как я, в конце концов снова оказывается у берега. Чтобы спастись, надо держать голову над водой и стараться остаться на плаву.

Я знала, долго мне не выдержать. Разок я тупо вспомнила о предмете, который видела в воде: а что если это не черепаха была, а акула?

Но я до того устала, что мне было уже почти что безразлично.

Тут меня крепко схватили за руку, и голос Карла прокричал в ухо, перекрывая грохот моря:

— Не надо бороться с волнами! Ляг на спину! Дрейфуй! Скоро нас прибьет течением к берегу. Береги силы! Я держу тебя! Я с тобой, все в порядке!

Он поддерживал меня на воде, я повиновалась и расслабилась, стараясь дышать в такт волн, перекатывающихся через лицо. Я знала: наглотаюсь еще соленой воды, и мне конец. Я была до того измучена, что даже не задумывалась, как Карл планирует спасти нас, но вскоре заметила, он наблюдает за берегом, изучая ритм прибоя. Время от времени он плыл, мастерски увлекая за собой меня, потом передыхал, выжидая.

Немного погодя он крикнул:

— Так, наступил момент сделать бросок! — И ровно поплыл, таща меня, как на буксире.

Дыхания мне не хватало, мозг отупел вконец, и я не сразу сообразила — молотит меня теперь лишь прибой. Жестокая качка подводного течения ослабила хватку. Я видела берег — не меньше чем в трехстах ярдах от нас.

— Я уже могу плыть! — задыхаясь, крикнула я на ухо Карлу. — Тебе будет легче!

Я то плыла — но даже тогда он крепко держал меня за одежду, то он тянул меня за собой. Я потеряла представление, сколько времени мы уже в море, в голове у меня крутился калейдоскоп неба и моря, хлесткие волны, стегающие по лицу, и немолчный рев моря. Много ночей потом я, вздрагивая, просыпалась. Мне снилось, будто меня снова швыряют и крутят волны, точно беспомощный листок.

Карл ловко улучил момент, и волны выбросили нас на песок. Я вдруг почувствовал — после целой вечности — как коленки мои ткнулись в твердую землю, и, поднявшись, мы заковыляли по кромке прибоя. Я цеплялась за Карла — сейчас он почти так же обессилел, как и я. У границы воды я облегченно свалилась в изнеможении. Карл схватил меня, рывком поставил на ноги и чуть не волоком оттащил выше.

— Прилив… наступает, — задыхаясь, пояснил он.

За отметкой высокого прилива он отпустил меня, и мы оба рухнули на землю. Я прижималась щекой к теплоте сухого белого песка, зарывалась в него пальцами, стараясь прикрепиться к нему, боясь, что страшное море сорвет и унесет меня.

Мы долго лежали на солнце слишком измученные, чтобы двигаться. Наконец я осознала, что Карл сел, но не могла даже головы повернуть.

— Джеки, ты оставайся, — велел он. — Тут ты в полной безопасности. Полежи, погрейся. А я за сухой одеждой. С тобой все будет нормально. Полежишь, ладно?

— Да, — хрипло, через силу проскрипела я.

— Вот и умница!

Я услышала — он уходит. Мне хотелось позвать его, попросить, чтоб не оставлял меня одну, но я слишком измучилась. Я была одержима одним желанием — убраться от моря подальше, не видеть и не слышать его. Мне хотелось чувствовать под ногами твердую землю, хотелось травы, камней и деревьев. Но я не могла даже сесть, не говоря уж о том, чтобы идти куда-то.

Потихоньку я начала приходить в себя, воспринимать окружающее, как человек, очнувшийся от глубокого сна, еще блуждающий на границе пробуждения, не разбирающий — то ли сон вокруг, то ли явь.

В мокрой одежде меня трясло, но солнце уже пригревало. Все тело болело, и когда, наконец, я заставила себя сесть, то обнаружила — я один сплошной синяк. Медленно я стряхнула песок с ладоней, потом с лица. Я лежала высоко на берегу, за валуном, который прятал меня от морского бриза. Туфель как не бывало, а брюки и свитер порваны в клочья. На ладонях — порезы, ссадины, царапины. Пара ногтей сломаны. Понятно, несколько дней теперь все у меня будет болеть, и двигаться буду, как деревянная, но серьезных повреждений вроде бы нет.

Я огляделась. Берег незнакомый. Я посмотрела на шагавшего ко мне Карла — и потрясенно поняла, как далеко нас отнесло от тех скал, с которых меня смыло волной.

— Ну как ты? — Карл, с ворохом одежды в руках, смотрел на меня.

— Быстро поправляюсь, — я попробовала улыбнуться.

— Ничего серьезного? Может, в больницу тебя отвезти?

— Ничего серьезного. Горячая ванна — и все будет в порядке.

— Во фляге остался еще чай, — Карл открутил крышку и налил в нее темную жидкость. — Держи, еще горячий. — Бросил туда побольше сахара. — Слыхал, вроде при шоках полезно сладкое. Правильно? — тревожно спросил он.

— Правильно, — я благодарно выпила чай, сладкий, как сироп, на вкус изумительный.

— В машине нашлось полотенце, — он дал мне. — Но боюсь, сухая одежда — только это: грязный комбинезон и куртка. Великоваты для тебя, но зато сухие. Переоденься. Я минут через десять вернусь.

Я взглянула на него и разглядела — сам он одет только в рубашку и трусы.

— Карл! — запротестовала я. — Я не могу взять. Как же ты? Ты же продрог!

Он, улыбнувшись, покачал головой.

— Я разделся, прежде чем кинуться в море. Сбегаю сейчас, оденусь и вернусь вполне респектабельным. Главное сейчас — согреться.

Потребовались все мои физические и умственные силы, чтобы выполнить простую задачу переодевания. Мокрая одежда липла к телу, я путалась в ней, мне недоставало энергии бороться, хотелось одного — свалиться на песок и заснуть. Но когда я наконец стянула мокрое и вытерлась насухо, то почувствовала себя куда лучше. Натянуть просторный комбинезон и куртку оказалось сравнительно просто. Я даже принялась раскладывать мокрое сушиться, когда вернулся Карл. Он помог мне.

— Ну как? Получше тебе?

Я кивнула. Он присел на песок рядом. Одет в свитер, в брюки, которые были на нем до этого сумасшедшего кошмара и вид — точно бы ничего не произошло.

Я уставилась на него, и вдруг меня стукнуло прозрение, точно кулаком в лицо. Взгляд мой медленно перекинулся с Карла на море, лениво перекатывавшееся под солнцем, снова на него…

Он посмотрел мне в глаза, кивнул, улыбка скривила ему губы.

— Ну да! Правильно. Теперь ты знаешь. Давай, полежи на солнышке, согрейся как следует, а уж потом и поговорим.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я сидела совершенно неподвижно, зарывшись лицом в руки, мысли в диком смятении. Но постепенно солнце, сухая одежда прогрели меня, и последствия шока и изнеможения тихонечко начали таять. Подняв голову, я посмотрела на Карла.

— Но — почему? Почему ты наврал? Ты же великолепно плаваешь!

Он опустил глаза на руки, слегка сжал колени ладонями.

— Джеки, постарайся понять, где я жил всю жизнь. Условия там совершенно другие, чем те, к каким привыкла ты. И законы другие. Во мне не воспитано чувство инстинктивного доверия к британскому правосудию или к какому другому. Вырос я с сознанием — полиция существует, чтобы преследовать тебя. Когда в человеке укоренились такие понятия, их трудно вытравить — даже когда меняются обстоятельства.

Пальцем по песку он чертил и стирал затейливый бессмысленный узор.

— Пойми, я подозреваемый номер один. От ареста уберегло меня одно — или так мне казалось — мое заявление, будто я не умею плавать.

Мы помолчали, а потом Карл медленно произнес:

— Наверное, с того дня я жил в страхе, что может случиться то, что случилось сегодня.

Я положила ладонь на его руку.

— Карл, а как же в тот раз? Когда пьяные парни бросили тебя в реку? Ты же чуть не утонул! Притвориться, будто потерял сознание, ты не мог — доктора Пимброка не обмануть.

— Считал, им все равно пришлось бы вытащить меня, надо только не терять самообладания и ни за что не пытаться плыть. Я и пальцем не шевельнул, когда они выволокли меня из дома — и позже, когда в машину тащили. Да и что толку — против пятерых. Подумал, что наглая их тактика как раз наоборот — послужит для укрепления моего алиби, а выудить меня из реки им придется. Однако, обернулось по-другому. Они были пьянее, чем казались, и мысли не допускали, что ошибаются.

— И я не притворялся, — мрачно добавил он. — Когда они меня кинули в воду, я ударился головой о бревно и потерял сознание по-настоящему. Если б не выудил полисмен, я б точно утонул.

Он отвел глаза.

— Но я не убивал Элинор, — твердо произнес он. — Однако, кто бы мне поверил, знай, что я легко могу переплыть реку? Даже в разлив.

— Я верю.

Очень ласково он взял мои руки в свои, положил себе за голову и наклонился поцеловать меня. Все мои смятенные чувства — шок, спасение от моря, симпатия к этому человеку, который с риском подорвать свое алиби ринулся спасать мне жизнь, растерянность — у Карла, оказывается, нет защиты против обвинения в убийстве — все разом навалилось на меня, и к стыду своему, я разревелась. Я прижалась к Карлу, он зарылся в мои волосы, давая мне возможность выплакаться.

Скоро я подняла голову. Усталость не прошла, но я успокоилась, и голова работала ясно.

— Прости, — удрученно пробормотала я. — Идиотство с моей стороны.

— Чепуха! — он протянул мне носовой платок. — Для тебя лучше всего и было — выплакаться.

Я высморкалась.

— Карл, но зачем же ты остался жить в Виллоубанке после всего?

— Отчасти потому, что мне тут нравится. Местечко подходит мне — спокойное, хорошая атмосфера для писателя. А когда я слишком зарываюсь в сочинительство и мне нужно встряхнуться, иду и занимаюсь физической работой, что очень для меня полезно. Вот поэтому. Но вдобавок и потому — что тут, и только тут, у меня есть шанс раскрыть, кто же убил Элинор.

Я взглянула на него, по-моему, удивленно.

— Считаешь — глупо? Может. Но такой вот у меня настрой. Инстинкт подсказывает мне — убийца из местных, нужно понаблюдать попристальнее, послушать повнимательнее, и в один прекрасный день мне раскроется его модель поведения, проступит нечто характерное.

— Да ведь даже полиция ничего не обнаружила! А они скрупулезно расследовали все обстоятельства того вечера, так? И с их возможностями…

— Понятно, — покивал Карл. — Но, по-моему, для себя полиция уже решила, кто убийца, и особо не копала. Ответ у них есть, недостает только улик.

Он криво усмехнулся.

— Они в бешенстве, наверное, что парни бросили меня в реку, подкрепив мое алиби. Конечно, я хочу обелить себя — это вполне естественно. Но важнее другое — убийцу Элинор я должен найти и ради нее. А может, и ради кого-то еще. Тот, кто убил раз, очень вероятно, не остановится и перед новым убийством. Покажется, что этого требуют обстоятельства и… Однако, главная цель у меня все-таки не такая великодушная и благородная — защита общества; возможно, всего лишь одна месть, и гордиться мне нечем. Не могу я, пойми, повернуться и уйти, и пусть убийце Элинор все сходит с рук. Не могу!

— Ты ее, верно, очень сильно любил.

Он замялся, глядя на море.

— Когда мы поженились, да, казалось, сильно. Но потом выяснилось, что мои чувства к ней не так уж глубоки. В каких-то отношениях Элинор была как ребенок: жизнь ей представлялась игрой. Она не была способна на серьезную ответственность, на то, чтобы хоть что-то воспринимать серьезно. Вряд ли она была способна на глубокие чувства. Зла она никому не причиняла, никому не хотела наделать бед своими поступками, но просто не понимала, что другие воспринимают окружающее серьезнее, чем она. Она как бабочка была — хорошенькая, дразнящая, капризная. Но не из тех, кого можно возненавидеть, даже если гоняясь за такой бабочкой, вы упали и поранились.

Карл крепко стукнул кулаком по ладони.

— Вот почему убийство бессмысленно! Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

Да, то же самое твердили все. Мне вспомнились слова Дика: «Стоит убрать со сцены Карла, и картина вообще теряет всякий смысл».

Карл взъерошил волосы, еще влажные от морской воды. Он не смотрел на меня, на лице — страдальческое выражение.

— Но и я виноват, Жаклин! — отчаянно вырвалось у него. — И до конца жизни буду мучиться виной! Что Элинор убили, тут и моя вина есть! Разозлившись, я не стал слушать ее. Я не понял. Умчался, бросил ее одну. Не бросил бы, она не погибла бы!

— Но, Карл! Ты же не знаешь наверняка!

— Разозлился, — повторил он, — наткнувшись на то, что мне показалось доказательством мелкого грязного романчика с другим. Потребовал объяснений, но она была пьяна.

На лице у него появилась озадаченность.

— Никогда раньше не видел, чтоб она столько пила. А вот в тот день напилась, обозвала меня глупцом. И правильно, Джеки. Я и был дураком. Теперь-то я понял — почему напилась. Бедняга боялась. Мне и в голову ничего такого не приходило: ничегошеньки она никогда не боялась. А я так разозлился, что даже не дал себе труда задуматься, с чего вдруг она пьет. И только вечером, когда стал дозваниваться домой, а она не ответила, только тогда до меня дошло — она же со страху!

— Джеки, — повернулся он ко мне, — постарайся понять. Да, Элинор была глупенькой, поверхностной во многих отношениях, но в то же время была она и умная, и очаровательная. А в общем, какой бы ни была — она моя жена, и ее убили. И я хочу докопаться — кто. Это мой долг перед ней.

Он быстро взмахнул рукой.

— Ну и разумеется, хочу снять с себя подозрения. У меня вероятных мотива два, а больше мотивов нет ни у кого, вот и получается — единственный и главный подозреваемый — я. И все это понимают.

— Почему — два?

— Видишь ли, помимо ревности, можно назвать и другой мотив — выгода. Как муж Элинор я наследую ферму, довольно прибыльную. Дохода с нее более чем достаточно, чтобы кормиться, пока я пишу; деталь, насколько мне известно, не ускользнувшая от внимания местных. Не ускользнула она, конечно, и от полиции. Карл Шредер немало выиграл от смерти жены.

— Карл, — я крепко сжала ему руку, — не надо!

Он взял мою руку и ласково повернул, разглядывая царапины на ладони.

— А теперь есть и третий человек, ради которого мне необходимо найти разгадку убийства…

— Что? — я удивленно взглянула на него.

— Я хочу, — медленно проговорил он, — быть свободным, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж.

Я улыбнулась.

— Для этого тебе не нужно разыскивать убийцу. Вообще-то, знаешь, тебе с самого начала было не удрать от меня! — легко объявила я. — С того самого момента, когда я позвонила тебе в дождь, и ты так враждебно держался со мной.

Карл расхохотался, но тут же посерьезнел.

— Джеки, ты не понимаешь. Не представляешь себе, каково это, когда ловишь косые взгляды украдкой. Когда тебя подозревают даже те, кто не хочет сомневаться в тебе — но они не дураки и невольно анализируют и сопоставляют, а факты таковы, что волей-неволей приходится сомневаться. Вот сейчас ты сидишь тут на солнышке, твоя рука в моей, тебе спокойно, безопасно — ведь я только что вытащил тебя из моря. Но, предположим, мы поженимся. Ты уже знаешь — я вспыльчив. А если так — то, может, и правда, отомстил жене, легкомысленно вступившей в связь с другим? Как, по-твоему, тебе не придет на ум такое? А в тех случаях, когда ты будешь лежать без сна в темноте, гадая, кто в действительности убил Элинор?

Я попыталась перебить Карла, но он поднял руку.

— Слушай, Джеки! Ты должна меня выслушать. Как насчет тех случаев, когда ты задержишься вечером? Всегда будешь уверена, входя в темный дом, что я доверяю тебе? Всегда будешь чувствовать себя в безопасности со мной рядом?

— Прекрати! — вскочила я. — Карл! Не смей говорить так!

Он смотрел на меня.

— Ты всегда будешь так уверена? Позволь усомниться. Потому что это — противно природе человека. От фактов, Джеки, не уйти. Выпадут моменты, когда тебя уколет сомнение, вопреки тебе самой. Я не могу вынуждать тебя жить с такими сомнениями.

Руки у него сжались.

— Но даже если сможешь ты — не смогу я!

Мы оба замолчали. Потом Карл поднялся, захватил мою одежду и пустую фляжку.

— Пойдем! — позвал он другим тоном, почти весело. — Тебе пора домой. Сумеешь сама дойти до машины?

— Конечно. Но, Карл…

Легко дотронувшись пальцем до моих губ, он улыбнулся, покачав головой:

— Хватит! На сегодня с тебя довольно синяков.

— Ты спас мне жизнь! — я оглянулась на море. — Есть ли в мире слова, чтобы выразить мою благодарность?

— Не падай снова в воду! А то опять нарушатся мои планы дописать картину.

Мы молча направились к машине — не оттого, что нам было нечего сказать друг другу, наоборот — слишком много. Измучилась я невероятно и с облегчением нырнула в машину. Никогда еще обивка не казалась мне такой чудодейственно мягкой. Я откинулась на спинку, пока Карл снимал холст. Казалось, прошла тысяча лет с тех пор, как он укреплял его на мольберте.

Усевшись за руль, Карл пристально взглянул на меня.

— Уверена, в больницу не надо?

— Абсолютно. Вряд ли смогу завтра вести обычный прием, но в норму приду. Хотя сейчас и самой с трудом верится.

Он не спросил меня, как я объясню, что со мной произошло, и мне не пришло в голову уверять его, что не стану распространяться об открытии, что на самом деле пловец он первоклассный. Мы оба приняли все, как должное.

Я надеялась, что сумею проскользнуть к себе незаметно; мне хотелось принять ванну, переодеться и разобраться в запутанных мыслях, а уж потом представать перед любопытным миром. Но когда я поднималась на крыльцо, вышла миссис Барнард.

— О, доктор Фримен… Ох, что это с вами?

— Так глупо, миссис Барнард, — я быстро импровизировала на ходу. — Гуляла по камням у моря, забыв про прилив, меня и смыло волной. Повозило по камням, прежде чем удалось выбраться. К счастью, у Карла Шредера нашелся комбинезон с курткой в машине, и я переоделась: моя одежда, разумеется, вымокла насквозь.

Лицо у миссис Барнард стало совсем испуганным.

— Моя дорогая девочка! Вы ведь утонуть могли! И Карл Шредер! Надо ж, именно он оказался с вами в такой момент!

— А что такого? Почему нельзя быть с Карлом в такой или любой другой момент? — резко потребовала я, не успев подумать.

— Да он же совсем не умеет плавать! — удивленно посмотрела на меня миссис Барнард. — Не мог спасти вас!

— А-а, — по-дурацки промямлила я, — и правда! Но к счастью, я быстро выбралась сама, так что неважно…

Как можно было с уверенностью предсказать — следующие несколько дней жизнь для меня была далеко не комфортна, но скоро и синяки и усталость прошли. В среду вечером после обеда я отправилась навестить Карла: меня донимали разные вопросы.

Миссис Уилкис, его пожилая домоправительница, открыла мне дверь и слегка удивленно взглянула на меня.

— Вы к мистеру Шредеру, доктор?

— Если он дома, — я слышала, в гостиной работает телевизор.

— Он у себя в кабинете, — и нехотя добавила, — можете в гостиную пройти, подождать, я скажу ему.

— Нет, — покачала я головой, — не хочу мешать смотреть вам передачу. Проведите меня, пожалуйста, прямо в кабинет. Мне он по делу нужен.

Одобрительно улыбнувшись, миссис Уилкис провела меня холлом в комнату, рядом с которой, скорее всего, находилась большая спальня.

— Мистер Шредер, к вам доктор Фримен. По делу, — доложила она, когда Карл открыл дверь.

Он улыбнулся мне и, поставив к столу второе кресло, сел и сам. Стол был завален рукописями.

— Помешала тебе, извини, — сказала я. — Мне как-то и в голову не пришло, что ты работаешь.

— Ничего. Все равно дело не клеилось. Может, и к лучшему, что помешала. Ну как ты?

— Гораздо лучше, спасибо.

Беседовали мы точно два вежливых незнакомца. Я оглядела кабинет: всюду полки с книгами, стереофонический проигрыватель, на полу необычный — темно-коричневый с золотом — ковер, удобные кресла, просторный письменный стол, открытый камин, в углу дремлет черно-белый кот. Я опять перевела взгляд на Карла. Тот, откинувшись в кресле, наблюдал за мной — мы улыбнулись друг другу: напряженность разом исчезла.

— Ты подходишь к этой комнате! — объявила я.

— Наверное, потому что обставил ее по своему вкусу.

— Карл! — настойчиво сказала я. — Мне необходимо было увидеть тебя. Не хочется, чтобы ты вспоминал страшное… но ты и так вряд ли его забывал. Есть вопросы… мне непременно надо получить на них ответ.

— Давай спрашивай!

— Пожалуйста, расскажи мне, как можно подробнее, все, что случилось в тот день. Я хочу знать, отчего ты решил, что у Элинор связь с другим? Почему заключил, что она боялась? И кого, как по-твоему? Тебя? Другого? Просто боялась?

Он оперся о подлокотники кресла, переплетя пальцы, пристально глядя на меня.

— Уверяю тебя, тут не праздное любопытство! Расскажешь?

— Да, пожалуйста, — буднично, деловито начал он. — Я собирался отвезти машину в Виллоубанк в гараж, на смазку, масло поменять. Но ключей от машины на их обычном месте — на журнальном столике — не оказалось, и я крикнул Элинор, может, она знает. Однако она не отозвалась, и я решил — вышла куда-то. Помню, еще подумал — к Уиллисам, наверное, побежала за чем-то, хотя дождь шел сильный. Где я только не искал ключи! Обшарил все. Но — нигде не находилось. Тогда мне пришло в голову, а может, у нее в сумочке? Обычно, — пояснил он, почти извиняясь, — я ее сумку никогда не трогаю. Сумочка женщины — это ее личная собственность, и я уважал право Элинор хранить там личные вещи; может, и глупо, но такое у меня мнение. В общем, на этот раз заглянул туда. А роясь внутри, наткнулся на пачку банкнот — новехоньких, хрустящих: десятидолларовки, аккуратно завернутые в прозрачный пластик. Считать я их не считал, но на вид похоже было не меньше двух, а то и трех сотен.

Карл вынул трубку и, тщательно набив, закурил.

— Но даже тогда я бы не обратил особого внимания, отметил только — как глупо, таскать с собой такие большие деньги. А почему, все-таки, обратил — оттого, что как раз накануне, когда я уезжал в Аврору по делам, Элинор написала чек на 30 долларов и просила меня по нему получить: у нее нет наличных, а ее всегда ужас берет, если у нее нет при себе денег. В тот же вечер — накануне того дня, когда ее убили — Элинор ездила в гости к Баннигсам — своим друзьям, так что возможности взять в банке эти деньги у нее не было. Да и ни к чему ей.

Он затянулся.

— Откуда же у нее в сумочке очутились деньги? Вопрос ошеломил меня, я был просто физически поражен. Не особо горжусь тем, как поступил, даже и тогда ненавидел себя.

За два месяца до своей гибели Элинор уезжала в Брисбейн на несколько дней. Она регулярно ездила туда, посмотреть интересный спектакль, купить что-то. Да и друзей у нее там было много. Со мной, когда я пишу — компания плохая, так что я всегда понимал ее желание съездить проветриться, да и дольше, чем на три дня, она никогда не уезжала. В тот последний раз она вернулась с прекрасной меховой шубкой, которую, как сказала, купила сама. Объяснила, вроде бы норка, но мне было как-то все равно. Я в мехах не разбираюсь. Однако, шубка была очень красивая и стоила несомненно несколько сотен долларов.

— Ее деньги, — поспешно прибавил Карл, — были, конечно, сугубо ее личным делом, и тратила она их на что хотела, но вообще-то транжирой не была никогда.

И теперь я взял и просмотрел ее чековую книжку, наткнувшись на нее в сумочке. Элинор очень аккуратно сохраняла корешки, и я обнаружил, что расхода на шубку тут не значится. Я старался уговорить себя, что ошибся. Еще раз пролистал корешки, но нет — шубки Элинор не покупала. Объяснение находилось одно.

Вынув трубку изо рта, он погрыз ноготь.

— Элинор всегда любила кокетничать, но я не протестовал, считая, это так — ерунда. Может, я старомоден, но теперь мне стало больно, и, конечно, я разозлился: деньги и шубка — они привели меня в ярость. Отчего-то из-за них ее любовный роман казался мне такой дешевкой.

Я бросился искать ее. И нашел в патио, в садовой качалке, она сидела у самой стены, укрываясь от дождя. В руках Элинор держала бутылку и бокал и была в сильном подпитии. Я потребовал объяснений. Она с жалким достоинством пьяных пробормотала, что я дурак. Я стал ругаться, что напилась. Хорошо помню ее ответ — потому что, если бы выслушал ее, не изображал дурака, то, может, бедняжка и не погибла бы. Она взглянула на меня, на лице у нее было написано презрение и, по-моему, страх, и проговорила несвязно:

«Хотела с тобой посоветоваться, но ты такой чопорный и слишком глуп, не поймешь». Что ж, она была права. Я уехал. Так разозлился, что не мог оставаться дома. Бросился в машину и рванул без оглядки. Очутился на Побережье, неподалеку от того места, где мы были с тобой. Хлестал ливень, но я и внимания не обращал. Вылез, долго бродил по берегу, я знал — мне надо укротить гнев, тогда я снова смогу рассуждать здраво.

Вот так оно все и случилось, Джеки, — закончил он после минутной паузы. — Больше мне ничего неизвестно. Иногда кажется, большего уже и не узнаю.

— Ты говоришь, накануне Элинор ездила к друзьям! А что они рассказывают про ее посещение?

— Их дома не было, и они даже не знали, что она собиралась к ним или что приезжала — если, разумеется, приезжала. Куда-то она ездила. Спать я лег в половине одиннадцатого, она еще не вернулась. Правда, когда я вскоре проснулся, то в полусне видел — свет включен.

— Итак, куда бы она не ездила, — задумчиво произнесла я, — там она получила двести долларов.

— И случилось что-то перепугавшее ее так, что на другой день она напилась: то ли набираясь решимости рассказать мне, то ли, чтобы забыться.

— Но зачем кому-то понадобилось давать ей деньги, а на другой день убивать?

— Представления не имею. Ясно только — это не единственные деньги, полученные Элинор. На банковском счету у нее значатся три депозита, которым нет объяснений — разве только она играла по-крупному в азартные игры и всегда выигрывала… Один вклад на две тысячи, один — на пять и один — на тысячу. В банке сказали, деньги всегда вносила сама Элинор. Наличными. Сначала полиция решила, может, ей давал я. Но нет.

— А каково мнение полиции о деньгах в сумочке?

Карл взглянул растерянно.

— В смысле, — пояснила я, — их заинтересовало, конечно, — откуда такая сумма? Ты ведь ей только тридцать дал?

— Про эти доллары они никак не упомянули.

— Что значит — не упомянули?

Он устало вздохнул.

— Я же не стал посвящать их в свои подозрения об измене Элинор. Я не мог! — резко выкрикнул он, точно я укоряла его. — Все представлялось мне такой грязью. До сегодняшнего дня я вообще никому не говорил про это. А может, из ложной неловкости за Элинор. Сам не пойму. Но — молчал.

— Значит, сказал, что у тебя есть основания подозревать Элинор в неверности, но не объяснил — какие?

— А-а! — нетерпеливо отмахнулся Карл, — какая разница! Они решили, что из-за вкладов в банк, в общем, это ведь одно и то же. Я пытался убедить их, будто Элинор выиграла деньги, но они не дураки, не поверили.

— Конечно, — растерянно пробормотала я. — Но послушай, они бы непременно попросили тебя объяснить, откуда в сумочке такие деньги?

— Но вот — не попросили.

Я задумалась.

— Карл! А что, если их там не было? Вот тебе и мотив! Не очень замысловатый — грабеж!

— Нет, Джеки! Не так все просто. Все равно остается много непонятного: отчего напилась Элинор, чего боялась, второй бокал. Откуда вообще возникли эти доллары… Вспомни, она что-то хотела открыть мне…

— А потом? Ты заглядывал в ее сумочку?

— Ну конечно. Смотрел везде, убеждая себя, что полиция, может, проглядела что или неправильно истолковала. Но если я на что и наткнулся, то тоже не сумел истолковать. А сумочка Элинор была пуста: полиция забрала все. Они много чего забрали: бумаги, личные ее вещицы. Просили разрешения взять что-то… уж не помню, не до того мне было. Расписки они, конечно, дали, позже кое-что вернули, а другое передали душеприказчикам. Куда расписки сунул, и не вспомню сейчас.

Он взъерошил волнистые волосы.

— Но напилась Элинор не из-за денег. И то, что напилась — тоже немаловажно, пила она обычно мало. И я считаю: причина, по какой она напилась, это и есть причина, по какой ее убили. Может, хотела сказать этому человеку, что несмотря на деньги, порывает с ним. А может — так и сказала, и в отместку он убил ее. Не знаю, короче, — он обхватил голову руками.

Я поднялась уходить.

— Карл, выясни про эти доллары, — настойчиво попросила я, — забирала их полиция или нет.

— А если — нет?

— Еще не уверена. Но у меня чувство, что это крайне важно.

— Ну да. Ведь это означает, если их не было — полиции придется верить мне на слово.

Он проводил меня до машины, открыл дверцу. Когда я села за руль, сказал совсем другим тоном, насмешливо:

— Теперь тебе известна вся история. Так что давай — рви со мной, пока убытки еще невелики.

Я вскинула на него глаза. Он чуть отступил от машины, уперев руки в бока.

— Про что ты?

— В тот первый вечер, когда ты позвонила ко мне, я зачислил тебя в детективы-любители или репортеры. Насчет репортерства ошибся, а вот в другом… Ты влезла достаточно глубоко, так что убирайся-ка подальше подобру-поздорову. Подыщи замену на врачебную практику и сматывайся, пока не обожгла пальцы.

— Да о чем ты?!

— Тебе пришла охота поиграть в детектива. Но ты не понимаешь — тут не игра. Тебе рисуется это детективным романом со счастливым концом, ты даже не соображаешь, какова может быть правда, если ты действительно докопаешься до нее.

— Но почему — бояться правды?

— Потому что тут — убийство. А убийцам обычно не нравится, когда их ловят. Вот отчего. Я не верю, чтоб ты докопалась. Но так или иначе — игру ты проиграешь. Я достаточно потакал тебе. А теперь — выметайся, пока по горлышко не завязла.

— Но я уже завязла! И уж тебе-то это известно!

Секунду он помолчал. Потом отступил от машины.

— Тогда ты просто — дура! — выкрикнул он. — Я тебя считал взрослее. Старался высказать все помягче, но до тебя не доходит! Тогда у моря меня всего перевернуло, я рад-радешенек был, что в живых остался. А в состоянии шока, сама понимаешь, люди говорят и делают то, чего и сами не желают. Но теперь я в нормальном состоянии и выскажусь четко. Убирайся из моей жизни и больше в нее не лезь! Жить буду, как сам сочту нужным.

И, развернувшись, Карл зашагал к дому.

Я медленно поехала к себе, расстроенная. Карл говорил искренне, приказывая мне убираться. Но, по-моему, говорил ради меня. Он оскорблял меня — только бы я уехала. А больно мне было, потому что я, пожалуй, впервые поняла, что тайну убийства и правда никогда не разгадать. Подозрение будет висеть на Карле всю жизнь, пачкая его и любого, с кем он соприкасается. И он понимает это слишком хорошо.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Несколько недель я не встречала Карла и не могла с ним поговорить, видела только раз мельком: столкнулись на заправочной станции. Держался он вежливо и совершенно безразлично, хотя перед тем обменивался шутками с рабочими, но только заметил меня, как смех в его глазах тотчас умер. Меня как ледяной водой окатили.

В пятницу вечером я отправилась на собрание Ассоциации прогресса в общественный Холл Виллоубанка — там обсуждалась покупка участка речного берега в собственность города. Сейчас покупка уже казалась верной, и собравшиеся дискутировали, что устроить на участке.

Наконец где-то после одиннадцати все разошлись, а мы с Дэнисом задержались еще ненадолго, увлекшись обсуждением плана, который начертил Дэнис: о размещении на земле зон пикников, пешеходных дорожек и прочего. Минут через пятнадцать вышли и мы. Дэнис выключил свет и захлопнул дверь на автоматический замок. Дул холодный западный ветер, и сеяла легкая изморось. Пока я нашарила ключи, Дэнис открыл для меня дверцу машины, и когда в ней вспыхнул свет, я досадливо вскрикнула:

— Взгляни-ка на переднюю шину! Плоская, как блин. А ночка самая распрекрасная для смены колеса.

— Я сменю, — галантно вызвался он. — Дел-то на минуту.

Я колебалась.

— Послушай, — наконец сказала я. — Давай бросим машину тут. Дождь расходится все сильнее, и холодина! Подбрось-ка лучше меня до отеля, а за ней я вернусь утром. Если ночью понадобится машина, у Тома Барнарда одолжу. Он мне и раньше давал, когда моя застревала в гараже.

— По мне — нормально, — с энтузиазмом согласился Дэнис. — Менять колесо в дождливую ночь — развлечение, конечно, не первый сорт. Но утром я тебя обязательно сменю.

Я заперла дверцу, и мы забрались в машину Дэниса. Вывернув со стоянки, он резко ударил по тормозам: перед глазами у меня мелькнуло светлое расплывчатое пятно, метнувшееся из света фар.

— Что это?

— Белый кот Роджерсонов, Снежок.

— Чего это ему вздумалось в такую погоду по дорогам скакать!

— Кто ж его ведает, — тихо отозвался Дэнис. — Но в конце концов, мы ведь тоже на дороге, а уровень интеллектуального развития, как предполагается, у нас повыше, — он покосился на меня.

— За твоим замечанием что-то кроется?

— Э, в общем, нет. Не могу сегодня отвести от тебя глаз и все.

— Хм, благодарю.

— Но это не комплимент. Просто ты неважно выглядишь.

— Считаешь, мне надо наведаться к врачу? — игриво спросила я.

— Не надо увиливать. Переживаешь из-за Карла Шредера, да?

Я отмолчалась, он затормозил у отеля.

— А дождь разошелся вовсю, — заметила я, взявшись за ручку двери. — Не выходи, Дэнис! Нечего мокнуть зря.

Быстрым движением он перехватил мое запястье, удерживая меня, и я недоуменно взглянула на него. Он на меня не смотрел, его четкий профиль был решителен и почти суров.

— У тебя что-то стряслось со Шредером, так? Ты что-то открыла. Я хочу знать — что.

Целую минуту я молчала, настолько была поражена. Он обернулся на меня, лицо его смягчилось.

— Извини, Джеки. Обругай меня за то, что суюсь в чужие дела, но мне нестерпимо видеть, как ты изводишься. А ты ведь изводишься, верно?

Вздохнув, я откинулась на спинку. Пусть я могу открыться только частично — но и то облегчение: выговориться перед кем-то, особенно перед Дэнисом: с ним так легко и уютно откровенничать.

— Я заходила к Карлу вечером несколько недель назад, — начала я, и Дэнис усмехнулся.

— То-то, наверное, миссис Уилкинс поразилась! Являться к молодому человеку одной в полночь! Подобные поступки непозволительны для порядочной молодой леди, — он так искусно передразнил чопорную домоправительницу Карла, что я невольно улыбнулась, хоть и скроила ему гримасу.

— На самом деле все было далеко не так занимательно, — поправила я, — всего-то восемь вечера.

— Я сражен!

Я знала, говорит он нарочито шутливо, чтобы я расслабилась и мне было легче рассказывать. И была благодарна ему. Но тон его был вполне серьезен, когда он спросил:

— Джеки, у тебя была особая причина идти к нему?

— Видишь ли, некое желание сыграть в детектива. Хм, нет, немножко больше. Очень хотелось узнать подробнее про день убийства Элинор. Вряд ли на меня нашло озарение и выскочила блестящая догадка — приспичило просто узнать, и все. Мне казалось, остальные в Виллоубанке знают больше меня.

— Знают больше, а на кону у них меньше. Понятно.

— Я предполагала, что всем известна причина, почему Карл заподозрил жену в любовной связи.

Дэнис резко взглянул на меня.

— Никто ничего такого не знал, и сомневаюсь, чтоб Карл даже полиции открыл. Во всяком случае, на расследовании о причинах и не заикались.

— Правильно, полиции он не открыл, и зря.

— А тебе? Сказал?

Я кивнула.

— И?.. Или он взял обещание молчать?

— Нет. Думаю, тебе можно, ты ведь знал Элинор, и может для тебя тут больше смысла.

— А ты? Смысла не уловила?

— Сначала мне показалось — да. Показалось, все просто, но тут что-то не стыкуется, обо что-то спотыкаешься.

Я задумалась, Дэнис тоже молчал.

— В то утро Карл нашел деньги, — наконец сказала я, — в сумочке Элинор. Очень много — долларов не то двести, не то триста. Он бы просто поругал ее, что глупо таскать такие деньги, но случайно знал, что накануне таких денег у нее не было, она получила их, когда уходила в тот вечер. Но от кого? Полный подозрения, он проверил ее чековую книжку и обнаружил, что она не покупала себе норковое манто, как его уверяла. Ей его подарили. Про эти доллары он ничего полиции не сказал, но они все равно обнаружили, что несколько раз Элинор вносила крупные суммы наличными на свой счет в банк — от пятисот до двух тысяч. Естественно, они предположили, что ссора вспыхнула из-за этих вкладов. Та, которую подслушал Тед.

— И твои выводы? — помолчав, осведомился Дэнис.

— У Элинор был роман, она порвала с любовником, и тот из ревности убил ее. Вот что мне тут же пришло на ум. Но теперь я уже так не думаю. Сама не пойму, почему.

— В твоей теории неверно одно. У Элинор не было необходимости заводить мужчину, чтобы тянуть из него деньги. У нее имелся неплохой доход от фермы, и пьеса Карла с большим успехом идет за границей. Успех по всем параметрам. И я ни разу не слышал, чтобы Шредер отказывал ей в деньгах.

— Наверное, потому теория моя и показалась мне ошибочной. И нужды в деньгах не было, и, насколько я знаю ее, не в ее характере затевать грязную мелкую интрижку из-за денег.

Дэнис задумчиво сощурился.

— Рассуждаешь логично. Но что ты подразумеваешь — насколько знаешь ее? Ты же даже ни разу Элинор не встречала.

— Мне про нее много рассказывали. И почти всем виллоубанковцам она нравилась. Недолюбливали ее один-двое. И никто не упоминал, чтобы алчной она была или корыстной. А ведь эта черта характера всегда проявляется. Как мне нарисовался портрет Элинор: порывистая, чуточку авантюрная, рисковая. Могу себе представить, что она завязала любовную связь, потому что влюбилась — пусть ненадолго, или чтобы огорошить кого-то. Но из корысти? Нет!

Мы сидели, слушая ветер, стучащий дождем в окна, наблюдая, как ползут струйки воды по ветровому стеклу, искажая фонари.

— Вот и получается: мотив убийства Элинор — если это не месть разочарованного любовника — опять неизвестен, — удрученно заключила я.

— Не могу предположить иного, кроме очевидного — разочарованный муж! О'кей! — быстро добавил он, поднимая руку. — Карл не умеет плавать, и ты не думаешь, что он воспользовался лодкой — нет следов. Но ты спросила, я ответил.

Я молчала. Не может быть, чтобы Дэнис всерьез думал, будто убил Карл, но я не сомневалась: до конца он не разубежден. Интересно, что бы он сказал, узнай, что на самом деле Карл очень даже хороший пловец и старательно скрывает это обстоятельство? Но такого я не могла открыть никому — даже Дэнису. И старалась не задумываться, тревожит ли саму меня втайне этот факт.

— Послушай, — мягко проговорил Дэнис. — Я знаю, Джеки, существует другой мотив, но честно, не представляю — какой?!

Я быстро взглянула на него.

— Так. А дальше?

— Простая вероятность, — сосредоточенно нахмурив брови, медленно продолжил он, — но предположим, Элинор принимала деньги от парня, с которым была связана, а может, даже и требовала их. Не из нужды, а оттого, что ситуация забавляла ее. Вот это вполне отвечает ее натуре. Она и в мыслях не имела худого. Ни для кого — ни для парня, ни для Карла. Ей это могло представляться игрой, всего лишь. Такой уж она была. Я не утверждаю, просто предполагаю.

— Ты считаешь, парень этот — кто-то из местных? Если он существовал вообще…

— Едва ли, — усмехнулся Дэнис. — Когда-нибудь пробовала завести тайную интрижку в городке таких размеров? Да через день все на двадцать миль вокруг пронюхали бы про любовную связь во всех подробностях. К тому же, какой местный может раскошелиться на такое развлечение?

Приходилось признать его правоту.

— И таким манером, возвращаемся мы к той же точке, откуда начали.

— Не совсем.

Он вопросительно вскинул брови.

— Я выговорилась, и мне стало легче, — я выглянула в окно. — Кстати, и дождь поутих, побегу-ка, быстренько в дом, пока снова не припустил. — И я открыл дверцу.

— Утром часов в восемь заехать? — окликнул Дэнис.

— Зачем? — удивленно оглянулась я.

— Ну как же! А машина-то твоя? Брошенная на приколе? Забыла? Захвачу тебя, когда поеду менять колесо, сразу и заберешь ее.

— О-о! — я пожала ему руку. — Спасибо, Дэнис. Ты и вправду очень славный. Сообщаю на всякий случай, вдруг тебе еще никто не говорил.

Утром, теплым и солнечным, в отличие от ветреного дождливого вечера, я проснулась от стука в дверь.

— Доктор Фримен, вы у себя? — тревожно спросила из-за двери миссис Барнард.

— Ммм? Да-а, — промычала я, разом просыпаясь. — Меня вызывают? Входите.

— Нет, — она открыла дверь. — Но вашей машины нет во дворе, и мы подумали, уж не случилось ли чего. Обычно, если вы уезжаете среди ночи, я слышу машину, а сегодня — нет. Вот и испугались.

Я объяснила насчет лопнувшей шины.

— Зато мне выпала дивная ночь без единого вызова, так что не пришлось просить машину у мистера Барнарда. — Я взглянула на часы. — Ого! Почти семь! Не спала так долго с… Хм, — быстро закончила я, — сто лет, в общем.

К счастью, и утром вызовов не было, так что я спокойно оделась, позавтракала и даже ухитрилась написать пару писем до приезда Дэниса. Пейзаж смотрелся после вчерашнего ливня чистеньким и свежим, и воздух был сверкающе прозрачен. Прохладно, но в небе ни облачка, и раннее утро обещало расцвести типично квинслендским зимним деньком.

О вчерашнем нашем разговоре с Дэнисом и помину не было, пока он менял колесо, мы так, болтали о всякой всячине.

— Я бы и сама сменила, правда, — заметила я. — Я тебе и вчера говорила.

Он усмехнулся, затягивая гайку.

— Все равно мне в город нужно было. И не часто выпадает случай сыграть роль сэра Галахада.

Потом я заехала в гараж, оставила шину, чтоб прокол заделали, а сама отправилась в приемную. Приняла несколько пациентов и, забрав починенную шину, отправилась в Аврору проведать своих госпитализированных пациентов. Все шло обычно и спокойно, и на сердце у меня было странно легко: иногда на меня накатывает такая веселость без всякой связи с тем, что я делаю и что происходит в моей жизни, то, что я называю — бесшабашный настрой.

После ланча я вернулась в приемную доделать кое-какую бумажную работу. Я кончала бухгалтерскую писанину, когда поймала себя на том, что насвистываю, но с какого такого счастья и что за мелодию я свищу, немилосердно фальшивя, понять не могла. Через минуту название выскочило: «У меня есть шесть пенсов». Мне вспомнилось, как я напевала эту детскую песенку Карлу в тот день, когда нашла свой «счастливый» шестипенсовик, как объясняла про шестипенсовики в разных детских стишках…

Улыбаясь про себя, я отложила ручку и потянулась за бумажником. Расстегнула отделеньице, где хранила фальшивый грош, и нахмурилась: погнутая монетка исчезла! Нелепо, но на меня нахлынуло чувство такой утраты, будто я лишилась семейной реликвии. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз вынимала его из бумажника. Наверняка сказать я не могла, но вроде бы прошлым вечером, когда уходила на собрание. Мне показалось, я заметила шестипенсовик, когда засовывала ключи от машины.

Что означало — вместо того, чтобы убрать ключи в их кармашек, я сунула их по ошибке к монетке, или не видела ее вовсе. Итак, скорее всего, шестипенсовик я обронила вчера вечером у Холла, когда вытаскивала ключи от машины. Если так — найти его несложно, я почти точно помню место парковки.

Повинуясь порыву, чуточку стесняясь детской сентиментальности, я вскочила, решив проехаться к Холлу и поискать монетку. Разумнее, конечно, сначала бы закончить работу, но настроение у меня было отнюдь не разумное. Поэтому я быстренько заперла приемную, помахала компании ребят, шагавших на футбол, и домчалась до Холла Виллоубанка — что было совсем недалеко.

Притормозив, я обогнула здание Холла. Вот где-то тут я и парковалась прошлым вечером. Я подняла глаза на окна, пытаясь определить место поточнее по отношению к ним. Двор зарос травой, но траву недавно стригли, так что вполне вероятно, что я сумею найти монетку, если только ее не втоптали в размокшую от дождя землю.

Всюду валялся обычный мусор — бутылочные крышки, обертки от шоколада, пустые сигаретные пачки. Я медленно кружила, поддевая ногой бумагу, не блеснет ли под ней заветный шестипенсовик. Минут через пять я засекла тусклое серебряное поблескивание и, воспрянув духом, быстро наклонилась поднять свой талисман.

В ту же секунду глухо хлопнуло.

Выстрел, звон пули и треск дерева, куда пуля вонзилась, на том уровне, где полсекунды назад находилась моя голова, слились в одно. Холодная вспышка ужаса подстегнула мой изначальный инстинкт: как подкошенная, я свалилась плашмя на землю и несколько раз быстро перекатилась под прикрытие большого древнего эвкалипта.

И замерла за стволом, каждый нерв, как оголенный проводок, в жутком напряжении: вот-вот вторая пуля разорвется — на этот раз в моем теле. Я ощущала влажность земли, щеку колола стерня травы, я даже слышала, как панически стучит у меня сердце. Вскрикнула женщина, и тут же я подумала — наверное, я сама и вскрикнула, но потом вспомнила, что когда проходила мимо дома Роджерсонов, который почти напротив Холла, в саду работала миссис Роджерсон, а ее муж мыл машину. Так что вскрикнула все-таки, наверное, она.

Протянулось несколько секунд — тишина, неподвижность. Словно весь мир притаил вместе со мной дыхание, ожидая: сейчас грянет второй выстрел.

Тут раздался голос Боба Роджерсона:

— Господи, она ранена?

Приподняв голову, я увидела — Боб выбежал из ворот, но смотрит он не на меня, а вверх, на лесочек на холме, ярдах в ста от меня. Встав посредине дороги, он замахал руками.

— Эй! Эй, ты там! Идиот! — завопил он в напряжении, откуда по его мнению, стреляли. — А ну прекрати! Кончай, говорю, палить! Внизу люди!

Я с трудом поднялась на ноги, он развернулся и вбежал во двор, ко мне. С отвращением я обнаружила, что коленки у меня ватные, пришлось ухватиться за дерево, чтобы не упасть. Я едва подавляла желание снова распластаться позади такого чудесно массивного дерева, укрываясь от новой шальной пули. Хотя неизвестный стрелок уже, конечно, услыхал предупреждающие крики Роджерсона — стреляли откуда-то близко.

— Со мной все в норме, — умудрилась пролепетать я, когда Боб подбежал. Усилием воли я заставила себя оторваться от шишковатой коры ствола и встала прямо. — Перепугалась, и все.

Его цветущее добродушное лицо было озабочено.

— Да это доктор Фримен! А вы уверены — с вами нормально? Увидел, как вы упали…

— Паника и только, — заверила я, стараясь говорить как можно небрежнее. Хотя какая уж там небрежность! — Мне почему-то сразу вообразилось, будто палят заградительным огнем по убегающим зайцам, напугалась новых выстрелов, вот и кинулась за дерево.

— Фу-ух! — выдохнул он с чувством, отерев ладонью лоб, внимательнее взглянул на меня. — Но пуля-то пролетела близехонько, так? Не от треска же выстрела вы хлопнулись наземь. Слышали пулю, верно?

Я вспомнила, мне рассказывали, что Боб Роджерсон во Вторую Мировую служил парашютистом-десантником: конечно же ему слишком хорошо известна инстинктивная реакция на просвистевшую у щеки пулю. Я указала на треснувшую доску обшивки стены, куда вонзилась пуля.

Он совсем помрачнел.

— Ничего себе! Ну доберусь я до этого проклятого придурка! Еще немножко, и убил бы вас! Когда кончу с ним, пожалеет, что вообще винтовку видел!

Легкой резвой рысцой Боб припустился на холм, совсем как молодой, еще сказывалась выучка десантника.

Я зашагала к машине, не совсем уверенная, как поступить в данной ситуации. От голоса миссис Роджерсон я резко вздрогнула: я не заметила, как она подошла.

— Доктор Фримен, как вы? Ничего не случилось?

Я заверила ее, что все нормально, и показала, куда угодила пуля. Она покачала головой, лицо у нее стало почти таким же белым, как у меня.

— Уж эти подростки с винтовками! Просто бесят меня! Им кажется очень шикарным и взрослым иметь ружье и хвастать, сколько они могут настрелять зверья! Послушайте, доктор Фримен, зайдемте в дом, отдышитесь. Чаю вам приготовлю покрепче!

Я заколебалась, и она твердо взяла меня за руку.

— Пойдемте, пойдемте! Наверное, знаете кучу красивых терминов для этого, а я вижу одно — вы вся дрожите и вам нужно передохнуть. За руль вам нельзя сейчас, уж это точно.

— Вы очень добры, — я жалко улыбнулась. — и, конечно, правы. Но я чувствую себя такой дурой.

— А, чепуха! Любой перепугается, когда ему чуть мозги не вышибло. А вообще, — обезоруживающе прибавила она, — если после всего этого вам чаю не хочется, так мне хочется. Так что пойдемте.

Я отправилась с ней в дом, устроилась в большом кресле в гостиной, приходя в себя, пока она готовила чай. Только тут я обнаружила, что по-прежнему крепко стискиваю в кулаке шестипенсовик. Я сунула его в карман. Миссис Роджерсон весело болтала со мной о саде, о погоде, и после второй чашки чая руки у меня наконец перестали дрожать. Я уже встала уходить, когда вернулся Боб, распаленный бегом, запыхавшись.

— И след простыл! — раздосадованно оповестил он. — Спорю, деру дал, когда понял, что натворил. Может, даже подумал, что убил вас. То-то теперь попотеет!

— А вы уверены — стреляли оттуда?

— Больше неоткуда. Не с этой стороны холма. — Он взглянул на меня. — Хотите — позвоню в полицию?

Я колебалась, растерявшись. Про такой оборот дела я не думала.

— Да, пожалуй, — медленно согласилась я. — Да, стоит сообщить. Я знаю, это случайность, и беды не произошло, но пусть у человека, такого небрежного с винтовкой, оружие конфискуют. Хотя вряд ли полиции удастся найти стрелявшего. Несчастья не произошло, так что и усердствовать особо они не станут.

— Трудно сказать, — Боб поскреб подбородок, — шансов, конечно, маловато, оттолкнуться особо не от чего. Но сержант в Авроре страсть как настроен против всяческой пальбы. Может, и расстарается. — И задумчиво прибавил: — Винтовка была 33 калибра, по звуку определил, наслушался в войну, не ошибусь. А таких в нашем городке немного сыщется. Не слишком трудно проследить владельца, выяснить, где кто находился сегодня. Но вот если заезжий какой… Остановился по пути в лесочке кенгуру пострелять или птиц каких. Бездельники чертовы, заняться им больше нечем! Этот, конечно, уже укатил подальше, ищи-свищи! Вот если б убил вас, полиция, само собой, блокировала бы дорогу, всякое такое, и добралась бы до него. А так, думаю, вы правы, особо суетиться не будут.

— При данных обстоятельствах, — улыбнулась я, — я рада, что блокировать дорогу не надо.

Все-таки Боб позвонил в полицию, и те согласились прислать на расследование человека, а меня попросили подождать: я покажу, где стояла я, другие детали. Минут через двадцать прикатил высокий, довольно плотный парень, представившийся старшим констеблем Томом Муллером. Он попросил меня показать точно, где я находилась, когда прогремел выстрел, и, увидев, задумчиво посмотрел на меня.

— Простите, док, но что вы тут делали?

— Искала кое-что, — объяснила я, — так, безделушку одну… имеющую лишь романтическую ценность. Обронила тут накануне вечером.

— Ну и как? Нашли?

— Да. Наклонилась как раз поднять, а тут — выстрел.

Муллер перевел взгляд с меня на пулевое отверстие в стене, опять на меня.

— Хм, пожалуй, безделка ваша теперь поднялась в цене.

Он спросил, не помню ли я — проезжали мимо какие машины. Я смутно припомнила, вроде бы несколько проехало, но особого внимания не обратила.

— А голоса? Не слыхали? Компания подростков, может, неподалеку шумела?

Тоже не обратила внимания.

На лице его появилось снисходительное выражение — что поделаешь, обычная публика ненаблюдательна. И спросил, не слышала ли я других выстрелов.

— Нет, вот выстрелов не было точно, — с жаром заверила я. — Если в сотне ярдов от тебя палят из 33 калибра, то волей-неволей заметишь.

Он кивнул.

— Что ж, спасибо, доктор Фримен. Посмотрим, что удастся раскопать.

Энтузиазма в его голосе незаметно, и я не могла винить его. Однако, сам факт, что полиция ведет расследование, мог напугать легкомысленного стрелка, если он местный, и заставить вести себя впредь осмотрительнее, а значит — цель достигнута. Я отправилась обратно в приемную продолжать конторскую работу, оставив констебля Муллера выполнять формальности, такие же скучные, как моя бухгалтерия.

Пока я вернулась в отель, история о выстреле уже разнеслась лесным пожаром по городку. Несколько человек выразили озабоченность, Дик Бейнс позвонил удостовериться, что со мной все в порядке. А когда я спустилась к обеду, на меня накинулся Билл, нетерпеливо засыпая вопросами.

— Боб Роджерсон утверждает — на землю ты шлепнулась, как заправский десантник! — воскликнул мальчик, усаживаясь на стул верхом. — А где это ты выучилась? Образовательную программу по телику смотрела?

Я ответила гримасой на его лукавую усмешку.

— Таким трюкам, мальчик мой, учиться не требуется. Вот погоди, пальнет тебе над ухом растяпа-охотник на кенгуру, не станешь долго теоретизировать, что и как.

— Говорят, ты нагнулась поднять какую-то безделушку, не то схватила бы пулю. Ну и как? Нашла, а? Покажешь?

— Да что там смотреть-то! — расхохоталась я. — Всего-навсего шестипенсовик, самый обыкновенный.

— Шестипенсовик?! Ты поехала искать шестипенсовик? Ну и ну! Видно, пациенты совсем тебе перестали платить по счетам! Но все равно — шестипенсовик необычный. Иначе, как бы ты узнала, что тот самый?

— Монетка горбатенькая.

— Ну дай взглянуть! — мальчик просяще протянул руку.

— Со мной его нет. Покажу попозже, только напомни.

— Уж не сомневайся. Но все-таки — что в нем необыкновенного? Антикварная ценность?

Я покачала головой.

— Подарок друга. Так, для забавы.

— Романтика! — хватаясь за сердце и поднимая глаза к небу, воскликнул Билл, отчаянно наигрывая. — А теперь безделушка спасла ей жизнь! Точь-в-точь в романах викторианских времен!

— А ты, точно из ящика Пандоры. Вопросами сыплешь почище полисмена.

— Да мне гораздо интереснее, чем ему!

— Может, но ты губишь мне пищеварение. Убирайся!

— Как меня тут обижают! — Билл схватился за голову. — Она разлюбила меня!

— Напротив! — расхохоталась я, — обожаю! Но сгинь с глаз долой, пока не передумала. Между прочим, кто сегодня выиграл матч?

— Ну мы же — само собой! — радостно завопил он и стал сыпать подробностями игры, а я мирно обедала, не терзаемая больше расспросами. Дружба с Билли была, безусловно, моя удача в Виллоубанке: его веселость, жизнерадостность и энергичность служили мне великолепным тоником, когда я возвращалась вечерами домой, вымотанная или расстроенная. Мальчик был для меня точно младший братишка, которого мне всегда хотелось иметь. Почему Биллу нравилась моя компания, не знаю — разве что втайне он гордился своей старшей сестрой, а теперь, когда она уехала в университет, может, я заняла ее место.

В общем, бойкая его болтовня рассеяла остатки моей подавленности после чуть не приключившегося несчастья. Спать я легла в умиротворенном состоянии души и заснула в пять минут.

Но проспала не больше получаса, когда зазвонил телефон у кровати. Я изо всех сил тщилась проснуться и наконец стряхнула груз сна физическим усилием, словно ныряльщик, кислородная маска которого вдруг отказала, а он в тридцати футах под водой и прорывается вверх к свету и воздуху.

— Д-да, — выговорила я хриплым спросонья голосом.

Звонили из автомата — я услыхала механический голос дежурного: «Опустите пять центов. Нажмите кнопку „А“». У меня мелькнуло: «На тебе, приехали. Или пьяный, или автокатастрофа. В общем, прощай сон!» Я машинально включила свет.

Из трубки донесся шепот — сильный, натужный, не то мужчина, не то женщина. Вроде бы я уловила слово «умереть»… Или нет? Я мгновенно очнулась, в голове промелькнуло все от кровоизлияния в мозг до острого ларингита.

— Доктор Фримен у телефона, — четко и раздельно произнесла я, — пожалуйста, говорите громче. Назовитесь, кто вы, откуда? — и я машинально отметила время: несколько минут двенадцатого.

— Хочу, чтобы ты знала — я сожалею, — сипло прошелестело в трубке.

Я расслабилась, улыбнулась в телефон: кто-то извинялся за утреннее происшествие, желая остаться неизвестным.

— О том, что случилось утром? — любезно подсказала я. — О случайном выстреле?

Короткая заминка, с легким мстительным удовлетворением я подумала, не иначе, звонивший мучается виной и раскаянием.

Снова засипел шепот:

— Не случайный. Ты должна умереть. Но знай, я сожалею.

Позвоночник мне закололи ледяные иголочки страха, потом ладони — мне даже свело пальцы, и трубку пришлось ухватить обеими руками, но она все равно выскальзывала.

— Почему? — выдохнула я. — Почему — умереть? Что я такого сделала?

— Ничего, — сообщили мне. Нарочитый шепот — ровный, выверенный, без эмоций. — Но, понимаешь — ты знаешь. Только ты. Можешь проболтаться, я не могу рисковать. Пытался придумать как-то по-другому. Но нет — другого выхода нет.

Ужас, слепой, жуткий, вылился в слова — я отчаянно цеплялась за трубку, как будто могла удержать человека на другом конце провода, пока не откроет мне — кто он.

— Кто ты? — потребовала я, от шока я говорила резко, пронзительно. — О чем говоришь? Что — знаю? Ничего я ни про кого не знаю. Ты что, рехнулся? Зачем меня убивать?

Ответа не последовало, и я воззвала отчаянно, безнадежно:

— Это что — шутка? Кто меня разыгрывает? Пожалуйста! Вы должны сказать!

И замолчала, поняв: трубка давно мертва. Ошеломленная, я медленно положила трубку и села, тупо замерев, сжимая край столика, твердя себе: мне снится кошмар, хотя и знаю, что это не так. Я представления не имела, сколько просидела со смятой простыней на коленях: откинула ее, поднимаясь на звонок. Наконец до меня дошло: я замерзла. На мне была только фланелевая пижама, а в открытое окно дул прохладный ветер.

Я порывисто оглянулась на окно, чувствуя себя беззащитно обнаженной. Звонили из автомата, а в Виллоубанке автомат один — у почты. И значит, звонившему хорошо меня видно.

Я тут же выключила настольную лампу. Вряд ли, конечно, звонивший станет на виду у всех вести по мне прицельный огонь из винтовки 33 калибра. Но вполне вероятно, он наблюдал, пока набирал номер, ожидая, пока у меня вспыхнет свет и я подниму трубку, может быть, забавляясь моим испугом. Мысль, что он видит меня, была невыносима.

В темноте я выбралась из кровати, но полной темноты в моей спальне не бывало — напротив окна горел фонарь. Я подошла, закрыла и заперла окно. И внутренние жалюзи тоже опустила и защелкнула. Убогая защита против незнакомца, намеревавшегося убить меня, но хоть какая-то. Потом я проверила, заперла ли дверь. Уходя, я всегда запирала ее, опасаясь, как бы кто из клиентов бара не возжаждал наркотиков покрепче алкоголя и не совершил набег на мои медицинские препараты; но, ложась спать, случалось, и забывала про замок.

Дрожа, я скользнула в постель, поплотнее укуталась одеялом. Мне хотелось встать, включить свет, делать что-то, все равно — что, а не пассивно лежать, позволяя воображению буйствовать на воле. Но я не хотела доставлять радости звонившему — видеть, что я встревожилась, если звонил он и правда из Виллоубанка. Наверное, разочаровался, заметив, как быстро погас у меня свет, точно бы меня ничуть не обеспокоил его звонок. Или сообразил, что свет я выключила из-за страха, а не из-за безразличия? А может, и звонил вовсе не из Виллоубанка. Я попробовала вспомнить голос дежурного — знаком мне? Часто в субботние вечера Страффорды нанимали кого-то вместо себя подежурить у коммутатора, а сами отправлялись развлечься. Напрягшись, я припомнила, что голос был мужской, но знакомый или нет, четко не вспоминалось. Звонить могли и из Авроры, да и вообще, откуда угодно.

Я попыталась уговорить себя, что это — розыгрыш какого-нибудь субъекта с недоразвитым чувством юмора. Сейчас позвонят снова, рассмеются и объяснят — это была шутка.

Но текли, — ужасающе медленно — минуты, звонить и не думали.

Возможно, успокаивала я себя, этот тип и задумывал розыгрыш, но поняв, что я всполошилась всерьез, быстренько бросил трубку, и теперь ему не хватает храбрости признаться… Может, вот она — разгадка?

Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к непонятным шумам и, разумеется, услышала десятки. Чем отличается потрескивание досок в прохладную ночь от потрескивания доски под крадущимися шагами? Какая разница между шуршанием листьев о подоконник и шорохом осторожных пальцев, нашаривающих незапертую щеколду? А разве шаги человека, возвращающегося домой из кино или с вечеринки, звучат иначе, чем шаги убийцы?

От телефонного звонка я подпрыгнула, как ужаленная, и схватила трубку, в своей поспешности чуть не опрокинув столик.

— Да! — настойчиво выкрикнула я. — Слушаю!

Секунду там молчали, а потом женский голос с сомнением спросил:

— Это ты, Джеки?

— Да. — Знакомый в общем голос, но чей — сходу не опознать. Миссис Барнард? Миссис Роджерсон, может? Или Эйлзы Метленд?

— Да, — повторила я. — Кто это?

— Твоя мама, конечно, — последовал озадаченный ответ. — Ты здорова?

Медленно выдохнув и с трудом сглотнув, я попыталась взять себя в руки.

— Да, да, конечно. Спала… — Вдруг встревожившись, я добавила. — Но сейчас полночь! Случилось что-то?

— Прости, дорогая, и не заметила, что так поздно. Ничего плохого. У нас тетя Энид, заболтались — и, ну сама знаешь…

Я сухо улыбнулась. Я действительно знала, что происходит, когда эти две сестрицы встречаются. Представив, как они вдвоем счастливо болтают за чашкой чая в знакомой гостиной, а папа и дядя Боб покуривают между тем трубки перед телевизором, я еще острее почувствовала холод и одиночество, отгороженность внезапным кошмаром от обыкновенных нормальных вещей, которые мы воспринимаем так бездумно, пока какая-то страшная неожиданность не заставляет нас заново оценить их подлинную значимость.

— Захотелось просто узнать, — весело тараторила мама, — ты уже знаешь наверняка — сможешь приехать в субботу или нет?

Мимо медленно проползла машина, и я вслушалась: остановится, нет? Не то чтобы это что-то доказывало, пусть даже и остановилась бы, да и не стал бы убийца так в открытую подъезжать к жилищу жертвы; во всяком случае, не в городке размерами с Виллоубанк, где все знают всех, а незнакомца заметят просто оттого что незнакомец.

— Ну так как, милая? — немножко нетерпеливо переспросила мама.

— Что, как?

— Джеки, в чем дело?

Проехала, отчетливо услышала я.

— Извини, — отвлеклась на минутку. Еще не совсем проснулась.

— Непохоже на тебя! Обычно просыпаешься ты разом. Ты не больна?

— Да нет же. Берегу свои таланты мгновенного пробуждения для платных клиентов. Так ты говорила?..

— Сумеешь ты взять выходной на субботу?

Я изо всех сил старалась сфокусировать мысли: суббота, зачем мне выходной на субботу?

— О, Джеки! Да ты что? Забыла?

— Нет, конечно же. — Память сжалилась и вовремя выдала ответ. — Даже уже договорилась о выходном. Так что передай тете Энид — буду обязательно. Хотя я абсолютно уверена, Ширли даже не узнает, и ей все равно, приеду я на свадьбу или нет. Ей главное, чтоб Чарльз явился, а на остальных наплевать.

Мама весело рассмеялась.

— Ты же знаешь — Ширли тебе обрадуется. В какое время тебя ждать?

— Выеду пораньше. Где-то около десяти.

— Великолепно, родная. До встречи, значит.

Я легла снова, борясь с истеричным хихиканьем. Преспокойно договариваюсь о светских визитах на следующую неделю, когда мне только что объявили, что меня надо убить. И, наверняка, чем скорее, тем лучше. Ситуация не то чтобы пикантная — безумная. Однако, это происходит.

Тот шепот еще сипел у меня в ушах: «Ты должна умереть. Сожалею».

Он врал. Ничего он не сожалел. Этот его поступок — телефонный звонок — свидетельствует о жестокости. Мало того, что намеревается убить меня — если правда, так ему еще надо, чтобы я мучилась от пытки ожидания. Если б и вправду жалел, не стал бы сообщать заранее… Ударил бы внезапно, ниоткуда. Как утром. Не нагнись я в критический момент, когда палец стрелка нажимал курок, погибла бы мгновенно, даже ничего не поняв: пуля прошибла б мне голову. Испугаться бы даже не успела. Вот это милосердно. Но звонок — нет.

Я вспомнила своего приятеля-психиатра и горько подумала, что тот нашел бы сознание звонившего весьма интересным, стал бы спорить, что стрелку и вправду жаль меня, он, вопреки себе, не желает меня убивать и позвонил в подсознательной надежде, что я, или полиция, или еще кто-то установит его личность и успеют помешать. Для Эдвина, может, это действительно страшно занимательно, и ему, возможно, удалось бы отыскать правильный ответ о намерениях убийцы, но мне было совершенно наплевать на умонастроения убийцы, интересовали меня только его планы относительно моего будущего. Я не могла рассматривать случай с научной отстраненностью.

В комнате было все для приготовления чая. Я решила, что будничное занятие — заваривание чая — поможет мне взглянуть на ситуацию в перспективе. Как часто про себя я кляла фонарь за окном, но сейчас радовалась: несмотря даже на спущенные жалюзи, света было достаточно, можно не включать лампу. Да вдобавок присутствовала утешительная мысль: на такой светлой улице никто не решится лезть в окно.

Сидя в халатике, я глотала крепкий горячий чай и пыталась анализировать.

Человек сказал: «Понимаешь, ты знаешь». Знаю — что? О чем таком чудовищно важном могла я проговориться, что меня нужно убить, чтоб молчала?

Практикуя, любой врач узнает много всякого разного о пациентах, что те предпочитают не предавать огласке, но ни один врач не пойдет на риск быть выброшенным за разглашение конфиденциальных сведений. А в данный момент я вообще не хранила никаких темных профессиональных секретов, настолько тайных, чтобы кто-то — даже самый ранимый пациент — принялся вынашивать планы моего убийства.

Нехотя пришлось признать, что речь идет об убийстве Элинор. Мне стало казаться, что Элинор Шредер преследует меня на каждом шагу с того самого вечера, как погибла. И сейчас, возможно, моя жизнь зависит от разгадки — скорейшей — кто же убийца. Хотя поначалу я отмахивалась от этой мысли, думаю, я сразу поняла, не успел раздаться сиплый шепот — это как-то связано с убийством Элинор.

Где-то в Виллоубанке затаился убийца. Все это понимают, несмотря на внешние дружелюбные и приятные отношения. Не забывают ни при ярком зимнем солнце, когда пронзительно и резко дует западный ветер, полируя небо, ни в жаркие душные летние дни; ни когда дождь превращает реку в грязно-коричневую стремнину, и она угрожающе заливает берега. Жизнь внешне казалась тут вполне обыкновенной, ничуть не отличной от жизни любого другого провинциального городка. Но в нормальное русло так и не вошла. Грызущее подозрение сидело в подсознании каждого.

Один из них — убийца, он опасен. Тот, кто убил единожды и избежал разоблачения, может ударить снова. Следовательно, если этот аноним и вправду замышляет убить меня, то очень вероятно — он и есть убийца Элинор.

Должна ли я умереть по той же причине — неизвестной — из-за которой погибла Элинор? Мне сообщили — я что-то знаю.

Был ли и Элинор известен какой-то секрет? Неведомый для нее, как и для меня? Может, мы обе случайно наткнулись на что-то, чему и значения не придали, но что для кого-то имеет необычайную важность?

Или суть в том, что я знаю — опять-таки и отдаленно не подозревая этого — личность убийцы?

Моему сознанию хотелось увильнуть от этого аспекта, но я силой заставила себя анализировать, пропустить через сито все сведения, которые узнала о людях, близких к Элинор.

Скрупулезно мысленно просмотрела списки их, хотя заранее знала, к чему приду.

Для начала я собрала воедино факты о Джеке Лантри — спокойном, рассудительном Джеке, о чувствах которого не могли судить даже люди, годами знавшие его, — ведь Элинор вернулась из-за границы с мужем, вместо того чтобы выйти замуж за него, как он верил и рассчитывал. Джека я наблюдала агрессивным, навязчиво грубым на вечеринке у Барнардов.

И этот самый Джек, притаившись в темноте, подслушал, как я излагаю свою теорию о зыбкости его алиби на время убийства Элинор. Что если, ударив вслепую, я наткнулась на правду? Но может, Джек и не подслушивал вовсе? Может, он тогда только что вернулся домой?

А этот сияющий жизнелюбием Дик Бейнс — кто он такой? Что кроется за его огорчением из-за гибели кузины? Говорит о ней, точно бы не очень она ему и нравилась. Но… Я вдруг нырнула в подсознание, в кладовку пустяковых воспоминаний, и вновь услышала голос доктора Пимброка, рассуждающего о замужестве Элинор, о помолвке Элинор с Джеком. «Можно было предположить, что выберет она человека поярче».

Дик как раз и отличался яркостью: обаятельная внешность, внутреннее сияние, притягивающее внимание. Может, подразумевал дядя Артур именно Дика? Может, отношения Дика с Элинор были ближе, чем казалось постороннему взгляду?

А еще Эйлза Метленд. Учитывая перспективы ее дружбы с Диком, у нее тоже был довольно основательный повод убрать Элинор с дороги. Иногда я встречала Эйлзу: как-то я бросила мимоходом, что теннис хорош и для здоровья, и для сохранения формы, и она пригласила меня к себе на корт. И случалось, потом не раз звонила в прохладный денек, приглашая на пару сетов. Мы сыгрались довольно сносно, хотя она была несомненно более спортивной и чаще выходила победительницей.

Окончательного мнения об Эйлзе я так и не составила. Приятная умная собеседница, мы спорили о всяком разном, не впадая в горячность. Но можно ли назвать нас приятельницами? Не уверена, скорее, мы ни друзья, ни враги. Иногда, когда она изучала меня холодными зелеными глазищами, я чувствовала, что Эйлза не испытывает ко мне ничего, кроме презрения. Вообще, она казалась мне человеком, лишенным сердечной теплоты, но иногда мне чудилось, что это всего лишь поза, фасад, возведенный, чтобы прятать душу слишком чувствительную.

Мне вспомнилась мгновенная реакция Эйлзы на корте, сила, с которой она отбивала мяч. Физически такая женщина способна переплыть бурную реку в наводнение. Кто-нибудь интересовался, где находилась в тот вечер Эйлза Метленд?

Роковые удары Элинор были нанесены сильным человеком, а следовательно — скорее всего — мужчиной. Но необязательно. Может, тут причина анонимного шепота по телефону? Женский голос?

В конце концов, ни про кого мне ничего конкретного не известно. Знаю только одно: Карл Шредер великолепно плавает, и он солгал про это.

Все мои тщательные логические построения фактов и версий уперлись в это. Что я и предчувствовала.

Но, убеждала я себя, если Карл считал, что меня нужно убить, почему попросту не дал мне утонуть? Мог бы побежать за помощью, суетился бы, якобы пытаясь помочь мне. А тем временем я бы утонула. И никто не стал бы винить его за мою смерть. Он был в полнейшей безопасности. А сейчас, если убьет меня, всегда существует опасность, что дело раскроется. В убийстве жены у него есть алиби, в моем — может и не оказаться. Но он же не дал мне утонуть! Рискнул собственной жизнью! Даже для искусного и сильного пловца бушующее море — серьезное испытание. Слабый логичный голосок внутри возразил: то мог быть просто мгновенный порыв: бросаться на помощь — естественная импульсивная реакция человека, который видит, что нравящаяся ему женщина в опасности. Порыв, в котором по трезвом раздумье раскаиваются.

И все-таки я никак не могла себе представить, что Карл — убийца!

Сегодняшний телефонный звонок был злобный, пусть даже и не преднамеренно. И убийство Элинор отличала злобность. Удары нанесли сзади — яростно, жестоко, неистово. Предумышленное, осуществленное с дикой ненавистью убийство. Проглядывала даже жажда убийства. Но это означало — совершил его психопат! Нет, такой разгадке я не верила. За решением убийцы убить меня крылась веская причина.

Я обхватила замерзшими руками чашку с чаем, согреваясь, и обнаружила, что чай давно остыл. А взглянув на часы, увидела — ничего удивительного, стрелки показывают три часа ночи. Я снова улеглась, меня трясло в ознобе. Я не могла приказать своему отравленному мозгу прекратить копаться вновь и вновь в мешанине фактов и догадок.

Если я считаю, что между убийством Элинор и телефонным звонком и правда проглядывает связь, значит, не верю, будто звонок — розыгрыш, в котором шутник, поняв, что зашел слишком далеко, боится признаться. Я повертела это соображение так и этак. Все-таки, может, звонок это… такое представление о юморе? И мои перенапрягшиеся нервы не видят ситуации в подлинном свете?

Заснуть мне удалось лишь перед самым рассветом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Утром, приехав в Аврору навестить своих пациентов в больнице, я забежала в полицию и рассказала об угрожающем звонке. Дежурный констебль за стойкой записал подробности и пообещал, что попозже ко мне зайдут.

Интересно, гадала я, выходя из участка и усаживаясь в машину, представляет этот парень хоть отдаленно, каково мне каждую секунду бояться — останусь я еще в живых, пока полисмен неспешно закончит завтрак и явится в Виллоубанк? Я горько раздумывала, имеется ли у него хоть капелька воображения представить себе хоть мимолетно — каково это — гнать машину, когда кожу тебе сводит от предчувствия пули…

Несомненно я была трусихой от рождения и вряд ли когда сумею забыть, «даже если проживу три жизни смертного», как выразился Теннисон, — эту поездку в Аврору и обратно. Никогда раньше — за исключением минут после выстрела — не испытывала я подобного чувства мучительной незащищенности и уязвимости. Мой визит к больным был обычен и вполне предсказуем, и любой, кто замыслил причинить мне вред, мог угадать мою поездку в Аврору, довольно точно вычислив время.

Нет ничего проще, как залечь в засаду по моему маршруту и дождаться моей машины: пока подъедет на винтовочный выстрел. Ей или ему не потребуется особой снайперской точности: вдоль дороги найдется не меньше десятка местечек, которые могут послужить отличным укрытием и откуда великолепно просматривается дорога. Разумеется, могут случиться и другие машины, но пусть хоть десяток людей наблюдают выстрел, пока они уразумеют, что к чему, стрелок уже будет попивать дома утренний кофе да газетку почитывать.

Вставив ключ в зажигание, я медлила, пытаясь решить — как же действовать. Я повертела идейку — уж не подождать ли тут, пока полисмен, которому поручат расследование жалобы, придет на службу. Но что, если в припаркованной машине мне угрожает большая опасность, чем в пути? Если аноним поджидает меня на дороге, а я не появлюсь, он отправится на мои розыски, и зрелище того, как я сижу у полицейского участка в машине, может подстрекнуть его на немедленные действия. Чего доброго, подумает он, меня вдруг осенило и я догадалась, какая у меня против него улика, а не то взбеленится, что я, пусть вслепую, но все-таки пускаю полицию по его следу.

Во мне почему-то сидела нелепая убежденность — чем меньше будет заметна моя тревога из-за его угрозы, тем дольше убийца не приступит к ее осуществлению. Тогда еще остается ниточка надежды, что за этот малый срок полиция и я сумеем распутать этот узел.

Я заставила себя включить мотор и поехала назад в Виллоубанк. Мне пришла счастливая мысль ехать кружным путем — по дороге мимо фермы Шредера и через мост. И только на полпути мне подумалось, что именно такой маневр и предугадывал убийца — что я поеду окольной дорогой.

Проезжая мимо владений Шредера, я заметила двух ребятишек Уиллиса, игравших у дороги, но Карла нигде не было видно, и я не стала замедлять бег машины.

Полисмен, который навестил меня, был детектив Джим Купер. Высокий, худощавый, не то чтобы пожилой, но и не молодой. В светло-сером костюме, белой рубашке и синем галстуке — вид очень компетентный и опытный.

— Думаю, вам знакомы голоса дежурных на коммутаторе, — предположил он. — Вы узнали дежурного, когда он попросил положить пятицентовник или что они там еще говорят?

— Нет, — покачала я головой, — но это не доказывает, что звонок не из Виллоубанка. Страффорды частенько просят подменить их, особенно в субботние вечера. А может, даже и Страффорд говорил, я просто не обратила внимания.

— А на почту перезвонить вы не догадались? Выяснить, не помнит ли дежурный местного звонка к вам?

— Нет…

Он задумчиво поглядел на меня.

— Жаль, что вы нам сразу не позвонили, еще вчера. На той стадии дежурный мог и вспомнить звонок из автомата — в общем-то, в такой час, их бывает немного. Ладно, — вежливо добавил он, — может, еще вспомнит.

— Извините, мне… просто как-то в голову не пришло. Не сообразила, что может пригодиться. Ведь даже если звонили отсюда, это же не означает, что звонивший — местный и наоборот — если не отсюда, тоже не доказывает, что не местный.

Я была очень горда таким связным логическим построением, но детектив Купер только бросил на меня снисходительный взгляд.

— Так-то оно так, но дежурному звонивший называл ваш номер и говорил нормальным голосом, а не нарочитым шепотом, как с вами. Хотя бы узнали — мужчина или женщина. А в наилучшем варианте дежурный, может, даже узнал голос звонившего.

— О-о! — я была разбита наголову.

— Говорите, — детектив заглянул в свои записи, — звонок раздался около одиннадцати?

Я кивнула.

— А в одиннадцать вы обычно уже спите? Или нет?

— В зависимости от того, каким был день.

— У-гу. Значит, будить вас он не намеревался? С достаточным основанием полагая, что вы бодрствуете — читаете или смотрите телевизор, или развлекаете друзей?

— Н-наверное.

— К чему я клоню, доктор Фримен, — улыбнулся он. — Если бы вы не спали, звонок напугал бы вас меньше.

Да, проницательный человек детектив, не лишенный воображения. Абсолютная правда — эффект угрозы усилился оттого, что звонок разбудил меня от глубокого сна, еще в полусне я узнала: меня вот-вот убьют.

— Да, правильно.

Детектив вытянул длинные ноги и стал рассматривать свои надраенные ботинки.

— Пожалуйста, не подумайте, будто отношусь к угрозе несерьезно. Уверяю вас — нет. Но, возможно кто-то, прослышав о выстреле, хотел просто разыграть вас — дурного вкуса розыгрыш, что и говорить, но без зловещих намерений.

— А потом, поняв, что я перепугалась всерьез — бросил трубку, — докончила я. — Да, и мне такое приходило на ум. Очень бы хотелось верить, что это и есть ответ.

Улыбнувшись, детектив встал.

— По-моему, такое вполне вероятно. Перебрал кто-то лишку, и его ударила развеселая идейка. А сегодня утром он уже горько кается, что увлекся. Проверим. И возможно, прослышав, что ведется расследование, шутник, краснея, сознается в своей дурости.

Я проводила его до дверей и как можно небрежнее спросила:

— А про выстрел? Ничего еще не выяснилось?

— Пока нет. Мы извлекли пулю — 33 калибр, все правильно, но она сплющилась в толстой обшивке. Сейчас проверяем частное оружие, идет расследование. Как только что-нибудь откроется, тут же дадим вам знать. А вы не стесняйтесь — сообщайте обо всем подозрительном — пусть даже вам это покажется пустяком.

От двери он оглянулся:

— Я знаю, мы уже спрашивали, не затаил ли кто злобы против вас, и вы ответили — нет. Ответ — в силе?

Я остро взглянула на него.

— Конечно. Если б я заподозрила, что кто-то невзлюбил меня до такой степени, что убить готов, такое не улетучилось бы у меня из головы.

— Н-да. Вряд ли, — бодро заметил он и зашагал к машине. У меня мелькнуло чувство — он все равно не поверил.

В этот день я поняла, каково это, когда страх холодным комком сидит в тебе, где-то в животе, ощущаемый почти физически. Не вспышка ужаса, похожая на ударивший в глаза свет, подчеркивающая мельчайшую деталь случившегося, оставляющего миг отпечатанным в памяти, как, например, когда на тебя мчится в упор машина или поскальзываешься на мокром камне и тебя, точно перышко, сметает море. Нет, страх, вошедший в мою жизнь, был похож на страх солдата в бою: глубинный, постоянный, в компании с которым живешь, действуешь, точно бы не замечая его. Чувство, раз пришедшее, поселяется в тебе надолго. Заставляет тебя шагать осторожно, от него всегда на взводе нервы, каждую минуту оно готово накинуться на тебя. Страх, подпитываемый сознанием — смерть может ударить в любой миг из любого угла.

Лишь позднее я узнала, что полиция приставила ко мне человека, и тот следил за мной все три дня. В полиции объяснили: они решили, мне будет еще хуже, узнай я, что они восприняли угрозу настолько всерьез.

Сначала я боялась только выстрелов, но потом до меня дошло, что винтовка не всегда удобное и безопасное оружие для убийства. Новое покушение могло произойти как угодно.

Если произойдет.

Больше, все-таки, похоже, что инцидент с пулей, пролетевшей на волосок — неосторожность растяпы-подростка, балующегося с оружием, а телефонный звонок — розыгрыш другого, равно глуповатого. Вот разумный трезвый способ смотреть на события; именно так я и должна заставить себя взглянуть. Скорее всего, никто и не собирается причинить мне вреда.

Медленно тянулись день и ночь, потом следующий день и ночь, и потихоньку я и сама начала верить в это, расслабляться, а порой — и забывать.

Детектив Купер сообщил, что звонили не из Виллоубанка, Страффорды в тот вечер работали на коммутаторе сами. Эдди Страффорд положительно утверждал, что никаких звонков из автомата около одиннадцати вечера не поступало. Было три между 10.30 и полуночью, два из них — насколько ему помнится — мне: один из Брисбейна, а другой? Не помнит, может, и из Авроры. Полиция, любезно объяснил Купер, продолжит расследование. Но я чувствовала, он убежден, звонок — розыгрыш.

Во вторник утром за завтраком — обычно я завтракала с Барнардами, — беседа как-то свернула на телефонные звонки. О звонке я никому, кроме полиции, не рассказывала, и все считали, что причина интереса полиции ко мне — расспросы о выстреле. Я управлялась с бэконом и яйцами и мысленно планировала день, толком не вслушиваясь в семейную беседу. Интерес мой, однако, подскочил, когда Билл заметил:

— Ух, надо же куда понатыкали телефоны-автоматы в Авроре — жуткие местечки! Днем, когда мимо грохочут машины, и не расслышать ничего!

— А я-то думал, вы, ребята, в наши дни купаетесь в шуме и даже не замечаете его, — небрежно отозвался его отец, — с плейерами ходите, то да се.

— Да ну их, плейеры эти!

Я смотрела на Билла во все глаза, вдруг насторожившись.

— А тебе-то зачем звонить из Авроры? — как можно небрежнее, надеясь, что получается естественно, бросила я.

Билл бросил на меня быстрый взгляд.

— Мне-то, конечно, ни к чему. Это я просто себе представил. Извините, — поднялся он, — но мне позарез требуется минут десять посидеть над домашним заданием, а автобус отправляется через пятнадцать.

— А тостов? Не хочешь? — удивилась его мать. — Обычно еда для тебя главнее.

— Перевоспитываюсь, — и Билл исчез за дверью.

Я задумчиво жевала, чуть усмехаясь уголком рта. Настроение у меня поднималось, как на дрожжах. Билл? Билл Барнард? Так я и вправду ударилась в буйную панику из-за школьного розыгрыша?

А что? Вполне вероятно. Билл именно что вписывается в картинку подобного розыгрыша. Как это я не додумалась прежде? Само собой, пугать меня он и не предполагал: хотел подурачиться, а потом объяснить все, но мой дикий ужас так напугал его самого, что бедняга бросил трубку и удрал, и до сих пор боится признаться — его молниеносный уход несет все признаки поспешного бегства от неловкой ситуации. Одна закавыка — как бы мне выяснить наверняка, уходил он в субботу вечером из дома или нет?

Из приемной я позвонила сержанту Куперу. Чувствовала я себя немножко виноватой, точно бы наговариваю на Билла, а ведь я искренне симпатизировала парнишке. Но нельзя же допустить, чтобы полиция занималась поисками потенциального убийцы, если тут всего-навсего мальчишеские забавы.

Детектив поблагодарил меня.

— Мы уже порасспросили Билла Барнарда, не открывая причины расспросов. Он с готовностью признался, что был в субботу в Авроре. С дружками ездил: ходили в кино, после фильма наведались в молочный бар, а потом домой. Он решительно утверждает, что никому оттуда не звонил и никто из их компании тоже. Мы намекнули им, что в Авроре портят будки автоматов. Их отрицание, разумеется, вовсе не означает, что они и вправду не звонили.

— Конечно, — медленно проговорила я, — но вряд ли Билл пошел бы на прямое вранье. Непохоже на него.

И правда, в мои представления о нем это не укладывалось. В нем не было ни намека на злобность или на низость, и трусом он не был. Или я сильно ошибалась в мальчике. Но вот за его друзей я поручиться не могла. Кто знает, может, кто-то из них, услышав от Билла, что произошло, позвонил без его ведома. И даже если Билл и знает, но раз друг его не признается, так и Билл не станет выдавать его.

Итак, миновала неделя. Неделя, когда я вздрагивала от каждого неожиданного порыва ветра, шелеста листьев в саду, озиралась, как ни старалась удержаться, когда шагала по тротуару; то и дело взглядывала в, зеркальце машины на пустынной дороге, боясь увидеть погоню. Это была неделя, когда я стискивала зубы всякий раз, входя в темную комнату, пока пальцы торопливо нашаривали выключатель и свет наконец показывал — в комнате пусто.

Раз я, возвращаясь домой вечером, уже затемно, после осмотра пациента, поставила машину на улице. Охваченная неожиданным чувством, что что-то не так, я чуть не бегом бежала, когда уловила в темноте позади тихий шорох легких шагов, точно бы кто-то крался за мной в резиновых туфлях.

Я обернулась и завизжала, а большой колли, видно, опаздывая на ужин, промчался мимо настолько целеустремленно, что даже не заметил меня.

Из бара выскочило с десяток мужчин и обнаружили, что я цепляюсь за забор, чтобы не упасть. Первым добежал до меня Дэнис Палмер.

— Что такое? Что случилось? Боже! Да это Джеки! Джеки, что с тобой? — он схватил меня за руку. — Джеки? Ты ранена?

Я помотала головой. Редко я чувствовала себя такой отчаянно круглой дурой.

— Нет, — ответила я, поспешно выпрямляясь и радуясь, что Дэнис по-прежнему поддерживает меня за локоть. — Извини. Всего-навсего собака.

— Что за собака? — Дэнис огляделся с сердитым блеском в глазах. — Она, что, укусила тебя?

— Нет, нет, — я решила, что лучше не говорить, какая собака, вид у него был такой, точно он готов прикончить ее на месте.

— Не тронула. Просто… глупо звучит, но я услышала, как она бежит позади, а мне показалось, будто… — я умолкла. — Нет, я вовсе ничего не думала, напугалась просто до полусмерти. Извините.

— Дайте ей глоточек бренди, — предложил кто-то.

— Это же доктор Фримен! — укоризненно откликнулся другой. Точно моя принадлежность к медицине отвергала вероятность, что я способна проглотить такое ненаучное питье.

— Со мной все в порядке, благодарю. — И, обнаружив, что все по-прежнему смотрят на меня недоуменно и озабоченно, хохотнула несколько нервно. — Но если предложение о бренди еще в силе, с радостью принимаю его.

Все рассмеялись и проводили меня в бар, неловкость ситуации развеялась. Войдя на веранду, я взяла себя в руки и обернулась.

— Так вот что не так!

— Что? — тоже обернулся Дэнис.

— Фонарь погас, — беспокойно объяснила я. — Я сразу поняла — что-то по-другому. Вот почему я и не заметила собаку.

Дэнис оглянулся на темный столб.

— И правда. А я и внимания не обратил.

Я смаковала бренди и разговаривала с Дэнисом и остальными, но была рада сбежать, когда подошло время обеда. Теперь я уже совсем успокоилась, но во мне занозой сидело беспокойство, и я боялась, что оно как-то проявится. С чего вдруг погас уличный фонарь? Почему из всех фонарей Виллоубанка погас именно тот, который горел напротив моей спальни? Вот ведь нет никаких оснований думать, что это не простая случайность, совсем никаких.

Однако заснуть той ночью я не сумела. От любого поскрипывания пола, от дуновения ветерка в листьях, у меня душа ухала в пятки. Что случилось с фонарем? Перегорела лампочка, или ее разбили нарочно? Свободно могла перегореть. Разве можно незаметно разбить лампу в таком людном месте? Кто же будет стоять на тротуаре и швыряться камнями. Но могли выстрелить, и, если стрелок воспользовался, к примеру, 22 калибром или даже духовой винтовкой, то мог сделать это и средь бела дня из припаркованной машины или из-за куста сада, его никто бы не увидел, а слабый звук выстрела внимания не привлек.

Но как бы там ни было, факт тот, что теперь у отеля темно, и если кто вознамерится проникнуть ко мне незаметно, ночь самая подходящая, сам он себе устроил эту возможность или нет.

Наверное, я все-таки задремала, потому что от звонка дернулась всем телом. Я быстро включила настольную лампу. На будильнике три минуты второго. Несколько секунд я смотрела на телефон, надеясь, что звонки мне приснились, но когда телефон затрезвонил снова, чуть ли не по-человечески нетерпеливо, сняла трубку.

Звонила жена фермера, живущего милях в двух от города. Она извинительно объяснила про свою семилетнюю дочку.

— Доктор, Линда проснулась час назад в слезах, жалуется на животик. Я дала ей немножко молока с магнезией, но, по-моему, ей стало только хуже, она вся горит. Она жаловалась еще когда вернулась из школы, чаю даже перед сном не захотела, но я не придала значения. Но теперь что-то не уверена, что это пустяки.

Я — тоже. И пообещала, что тотчас приеду. И только когда почти оделась, меня вдруг стукнула мысль — вызов означает, что мне придется отпереть дверь, выйти в сад, на улицу, к машине, стоявшей у бровки. А фонарь не горит…

Очень твердо я приказала себе не быть идиоткой. Если кто-то и хочет убить меня — что далеко не доказано — откуда ему знать, что у Линды проявятся симптомы острого аппендицита, что мне позвонят ночью и когда. А машина всего шагах в сорока от двери. Что со мной случится за несколько секунд?

Набросив пальто, я взяла сумку и фонарик и стала топтаться у двери. Свет оставлю включенным — невыносимо думать, что придется возвращаться в темную комнату. Я вдохнула побольше воздуха, тихонько повернула ручку, приоткрыла дверь, быстро вышла и, захлопнув ее за собой, помчалась по тропинке сада… Просто невероятно, как разыгравшееся воображение, объединившись с темнотой, способно превратить приятное знакомое окружение в место зловещее, угрожающее и опасное. Я изо всех сил старалась не думать про опасности, затаившиеся во тьме.

Бежала я бегом, но сорок шагов до машины оказались громадным расстоянием.

Никогда в жизни я так не радовалась, что ночной визит потребовал хирургического вмешательства. Домой я вернулась уже утром, по улицам ходили люди, а сад снова стал обычным садом.

Днем я ухитрилась поспать часа три, так что когда Эйлза Метленд позвонила мне и пригласила придти поиграть полчасика в теннис, я сдержала сиюминутную реакцию — отклонить приглашение, и согласилась. Физические упражнения помогут мне заснуть, а я планировала лечь пораньше.

Мы освежались лимонадом в гостиной после двух сетов, когда в разговоре всплыло имя Элинор. Я заметила, что мне нравится теннис — великолепный способ отвлечь ум и сохранять тело в хорошей форме.

Эйлза откликнулась, что и ей игра доставляет удовольствие, прибавив:

— С Элинор мы играли чуть не каждый день.

— С Элинор Шредер? — сразу насторожилась я.

Она кивнула.

— Я и понятия не имела, как сильно влияет ее гибель на маленькое общество, где все знают всех, — медленно произнесла я. — Воображала, будто никак меня не затронет, а вот, однако, без конца натыкаюсь на событие, хотя я тут посторонняя.

Эйлза, взглянув на меня холодными оценивающими зелеными глазами, хохотнула.

— А знаешь, твое положение в Виллоубанке уникальное! Ты единственная тут, полностью чистая от подозрений. Кроме еще двоих-троих. Задумывалась про это?

И Эйлза пыхнула сигаретой.

— Вот скажи, как на свежий взгляд тебе видится это дело? Что представляется самой вероятной разгадкой?

Я колебалась.

— Ну? — чуть насмешливо подзадорила она. Я не знала, что скрывается за этой насмешливостью. — Не говори только, будто у тебя нет теории. У всех в Виллоубанке своя версия — кроме, разумеется, одного — кому версии строить нет нужды.

— Нет у меня теории…

— Да брось! — Эйлза нетерпеливо стряхнула пепел. — Никто не устоит перед искушением поиграть в детектива. И идеи твои, наверняка, интересны, потому что твои-то чувства тут никак не затронуты. — Искоса глянув на меня, Эйлза неожиданно расхохоталась. — Или — да?

Я вспомнила, что сказал Билл про Эйлзу: «По-моему, она проявляет больше интереса к Карлу Шредеру, чем тот к ней». И к глубокой своей досаде, почувствовала, как лицо у меня вспыхнуло. Эйлза забавляется, выпытывая у меня про отношения с Карлом, а я реагирую как школьница. Ее это развлекает? Что она думает, глядя на меня так и усмехаясь?

Я осторожно сказала, стараясь обойти подводные рифы и прикрываясь собственной любознательностью:

— Постороннему трудно выстроить разумную версию, не зная улик. Да и Элинор я не знала. Какой она была?

Я ждала, что Эйлза отмахнется, но она, смяв сигарету, сказала после минутного раздумья:

— Ты ведь знаешь Дика Бейнса. Во многом Элинор очень напоминала его, но в чем-то, конечно, была другой. Хорошенькая, очень живая, насмешливая, милая. Добрая. Во всяком случае, внешне. Но на самом деле, по натуре, не мягче гвоздя. Вроде бы умна, а с другой стороны — дура. Короче, Элинор была женщиной контрастов. Но ее следовало узнать как следует, тогда проступала скрытая сторона ее личности. Те, кто толком не знали ее, любили безоглядно. Правда, и большинство тех, кто досконально знал — тоже.

Эйлза потянулась за новой сигаретой.

— Такой вот она и была.

— У меня создалось впечатление, что Дика глубоко потрясла ее смерть. Наверное, любил ее?

Эйлза стрельнула на меня глазом.

— Причин для любви у него было маловато. Дик показался тебе человеком, сгорающим от честолюбия?

— Откровенно — нет.

— Правильно. Тут лучше подходит определение «тлеющий». Еще мальчишкой Дик мечтал, что когда-нибудь станет владельцем этой фермы.

— Фермы Шредеров? — удивилась я.

— Большинство называют ее по-прежнему — ферма Парков, хотя еще раньше она принадлежала дедушке Дика и Элинор, и тогда, наверное, называлась ферма Бейнсов. Когда Бейнсы ушли от дел, то оставили отца Дика — Фреда Бейнса работать на ферме на договорной основе раздела доходов. А во Вторую Мировую Фреда забрали в армию, и его жена стала справляться на ферме в одиночку, с маленьким сынишкой на руках вдобавок. Фреда убили в самом конце войны, и Бейнсы изменили завещание, оставив ферму сестре Фреда — матери Элинор, которая была замужем за Джоном Парком. Дик всегда сильно обижался, помня, как тяжело трудилась тут его мать, а в награду не получила ничего.

Эйлза чуть приостановилась.

— Тут, видишь ли, не коммерческий интерес, у Дика у самого выгодный бизнес. Но он любит ферму. За его легкими манерами скрывается сентиментальная натура.

Зелень ее глаз смягчилась.

— Когда же ферму унаследовала Элинор, Дик сунулся к ней с предложением выкупить. Цену та заломила несообразную. Вцепилась в ферму наша милашка не потому, что она так уж ей нужна, а оттого что ей нравилось знать: у нее есть что-то, что другому хочется позарез. Ты только что сказала, что смерть Элинор расстроила Дика, — Эйлза беспокойно прошлась по комнате. — Может. Но не из-за того, что она так уж сильно нравилась ему, а потому что временами он почти желал, чтоб она умерла. Тут какие-то искривленные чувства, — и, резко обернувшись, Эйлза взглянула на меня. — Может, это звучит несколько странно.

— Э, в общем, нет. Мне кажется, я понимаю, про что ты.

В глазах Эйлзы затеплилась оживленность, нежность, чего я никогда не наблюдала прежде.

— Тебя удивляет, что Дик способен чего-то сильно желать? Да? Люди часто удивляются, когда обнаруживается, что скрывается под легкомысленной внешностью. В Дике много чего есть, не видного простым глазом.

— Но это, — осторожно высказалась я, — можно сказать про любого из нас.

— В том, как живет Дик, есть некий кураж… э… не знаю, как бы это поточнее выразиться… Не всегда видно, но он тут. Наследственная черточка, присущая их семье, бесшабашность эдакая. И Элинор была такой же, но у нее эта черта проявлялась ярче. Она бравировала своей бесшабашностью.

Впервые я поняла, что Эйлза действительно недолюбливала Элинор. Почти всем, кто говорил со мной, Элинор нравилась — за исключением Бена Шорта, работника Барнардов, но Бен недолюбливал почти всех, или говорил так.

— На героя Дик непохож, — продолжала Эйлза, — и все же я убеждена — он ничего не боится по эту сторону земли. Но не обманывай себя мыслью, будто Дик такой уж солнечный, такой уж баловень судьбы!

Домой я ехала в весьма задумчивом настроении. Похоже, все мужчины, игравшие какую-то роль в жизни Элинор, обладали качествами, которых в них при поверхностном знакомстве и не заподозришь.

Когда я вернулась в отель, уже почти совсем стемнело. Я настолько увлеклась анализом новой информации, что вошла в сумеречную комнату и включила свет без тени беспокойства. И, принимая душ, не переставала думать о Дике: Дик освобождает меня от шипов роз в наш первый день знакомства, Дик, такой сияющий, мрачнеет, рассказывая мне про Элинор, Дик хохочет, но всегда добродушно над моей неумелостью на верховых прогулках.

Итак, Дик с детства лелеял голубую мечту владеть фермой Шредеров, считая, что у него больше прав стать ее законным владельцем, и только из-за несправедливости к его матери ферма не досталась ему. Он терпеливо копил деньги на покупку мечты, но Элинор продать отказалась, оттого, по мнению Эйлзы, что ей нравилось обладать тем, на что зарится другой. Повод для убийства? Нет, конечно. И однако…

Что одному кажется пустяком, для другого — огромная важность. Дик вовсе не тюфяк, отдающийся на волю судьбы. На что и обратила мое внимание Эйлза.

Я вытиралась, когда зазвонил телефон. Набросив халатик, я подошла.

— Доктор?

Голос хриплый, слышалось тяжелое дыхание, точно бы обладатель его долго бежал. Я тут же насторожилась: воспоминание о сиплом шепоте неизвестного еще живо сидело в моей памяти. Сознание, каждая клеточка моего существа напряглись в инстинктивной самозащите, я сосредоточилась, готовая вслушиваться, опознавать голос.

— Да?

— Пожалуйста, приезжайте! — попросил звонивший, я изо всех сил старалась уловить знакомые интонации. — На Скалистой дороге несчастье, сорвалась с горы машина, она зацепилась за дерево, едва держится, а в ней парень — как в капкане, зашпиленный приборной доской. Если машина рухнет в реку, он — тоже. Нам никак не освободить его… а он… — голос задохнулся от ужаса, — кричит, визжит. Может хоть морфий сумеете ему вколоть? Ради Бога, доктор! Скорее!

— Минутку, Скалистую дорогу я знаю, но как же я найду место аварии? А «скорую» и буксир вызвали?

Знакомых ноток не узнавалось, и сейчас голос стал звучать нормальнее, говоривший отдышался.

— Конечно же! И «скорую», и полицию, и тягач. Но им добираться из Авроры. Буду вас встречать у обочины.

— Понятно. Хорошо. Еду.

Но, положив трубку, я заколебалась. Глухая дорога, темень, авария, которую можно и проскочить. «Скорая машина». Меня ждут: «Буду встречать вас у обочины».

Вправду — авария? Или… западня?

Быстро сняв трубку, я попросила Страффорда соединить меня со «скорой» в Авроре. Мне тут же ответил мужской голос.

— Это доктор Фримен из Виллоубанка. Вас вызывали сейчас не Скалистую дорогу?

— Да, — удивился он. — Автокатастрофа. Машина уже уехала.

— Спасибо, — и, хлопнув трубку, я поспешно переоделась в рубашку и брюки. Значит, не западня, иначе не стали бы звонить в «скорую».

На всей скорости я погнала свой «остин» по Скалистой дороге. Машина шла отлично, но в потемках на дороге, которую я едва знала, все-таки не разогнаться. Мимолетно я подумала, как шикарно водит Дэнис блестящую свою красную «альфа ромео». Я льстила себя мыслью, что и я — водитель сносный, но вот бы здорово, если б за рулем сейчас сидел он.

Дорога гравиевая, но ровная, и довольно широкая. Она петляла по склону гор, через остатки соснового леса, выжженного пожаром, смертоносным вихрем пронесшимся здесь три года назад. Рабочие из Лесного департамента регулярно насаживали в этой зоне новые деревья, но крутые склоны, сбегавшие к реке, поросли только невысоким естественным кустарником, да кое-где высились деревья, устоявшие перед пожаром, а молодая поросль сосенок поднималась пока что не выше моей головы.

Мили за три от Виллоубанка фары высветили мужчину в хаки и майке: он стоял у двух машин, сигналя мне фонариком. Я увидела следы заноса машины, смятый поломанный кустарник, метивший путь упавшей машины. Съехав к обочине, я тормознула и, захватив медицинскую сумку, быстро выбралась из «остина».

— Благодарение Богу, наконец-то, доктор! — воскликнул встречавший. — Извините, что сумбурно по телефону объяснил. Давайте понесу сумку. Вот сюда, вниз. Осторожнее, путь тут довольно хитрый, да еще темно.

Пока мы спускались, он рассказывал:

— Сейчас парнишка перестал кричать. Тут еще один подъехал, спустился к нему, взглянуть, нельзя ли помочь чем. Его визг просто достал меня. Визжал, будто его режут.

Мы полусползали, полускользили по обрыву, по широкой колее ободранного кустарника, которую оставила за собой свалившаяся машина. В луче фонаря я мельком увидела внизу машину — зацепившуюся под немыслимо сумасшедшим углом за дерево. Сверкающая, красная… сердце мое скакнуло, но тут я разглядела — «фалькон», а не «альфа ромео».

— Водитель один был? — осведомилась я.

Мой спутник кивнул.

— Совсем мальчишка! Разогнался, и его занесло на повороте: молодой, глупый. Я услышал грохот, у дороги живу, неподалеку. Парню защемило приборной доской ногу, и, наверное, здорово раздробило. Машина едва держится — сами увидите, и он знает это. Стоит ей чуть сдвинуться, и она неминуемо кувыркнется в реку, а тут глубоко. Джек вяжет веревку к дереву, но это так, в утешение мальчишке. Веревкой машину не удержать. Эй! Осторожнее! Муравейник!

Хотя провожатый дважды упомянул — машина «на волоске» висит, все-таки от открывшегося зрелища я ахнула.

За дерево машина зацепилась двумя левыми колесами, и дерево опасно кренилось, корни его были наполовину выдраны из земли. Внизу же, под отвесным обрывом, текла река, в свете фонаря казавшаяся так, отсверкивающей тенью, но, несомненно, реальная и грозная.

На мой взгляд — случись порыв ветра — и с сумасшедшего неверного насеста кувыркнется все — машина, дерево и парень. Мне перехватило дыхание. Я остановилась, как споткнулась, не понимая, как же мне добираться до запертого водителя? Лезть в подвешенную на ниточке машину?! Но это же — самоубийство и убийство разом!

У машины на корточках сидел мужчина, крепящий в свете фонарика веревку, до меня долетали его тихие ласковые слова. Говорил он безостановочно. Из машины доносились прерывистые стонущие всхлипы.

— Бобби, я уже завязываю, — уговаривал человек. — Веревка продержит тебя до прибытия тягача. А вот и доктор пришел!

Он обернулся, на лицо ему упал свет, и я узнала Джека Лантри.

— Хэлло, док! — тихо окликнул он, и легкая улыбка скользнула по его лицу. — Давай, скачи обратно на дорогу! — тихо бросил он моему провожатому, — встречай буксир!

— Не уходите! — завизжал полный ужаса голос из машины. Мне захотелось присоединиться к мольбе. Я вдруг обнаружила, что из всех людей на земле, меньше всего мне хочется оставаться наедине с Джеком Лантри. Но я сдержалась: никакой разумной причины выдвинуть я не могла.

— Мы не уходим, — отозвался Лантри.

Сейчас он нисколько не напоминал грубияна с вечеринки. Спокойно смотрел на меня. Интересно, догадался он, что я боюсь его — боюсь оставаться с ним. Если тот хриплый шепот был его — так, конечно, догадался.

— В машину, док, можно влезть, я лазал: пробовал освободить мальчику ноги. Беды не случится. Только двигайтесь поосторожнее и помните — никаких резких движений. Хотя и в прятки играть ни к чему: конечно, шею вы подставляете, в любую секунду дерево может поползти.

Крики парня сменились истерическими рыданиями.

— А хотите, — прибавил Джек, — наполните шприц морфием, объясните мне как и что, я сам залезу, сделаю.

Я покачала головой, быстро облизала губы. Если машина ухнет в воду, я хоть свободна и смогу выбраться: мои ноги не придавлены скрученным металлом.

— Если вы сумели слазать, думаю, смогу и я, — заверила я, хотя вряд ли фраза прозвучала столь небрежно, как задумывалась.

— Мне все равно надо его осмотреть, прежде чем решить, что делать.

Я взглянула на веревку, которую Джек прикрепил к дереву, осветила фонариком до конца — к чему, интересно, привязан второй конец. Знобкий холодок прошиб меня, когда свет добежал туда.

Дерево, за которое зацепилась машина, и то, которое она выдрала, бешено кувыркаясь по обрыву, были единственно толстыми тут. А веревку Джек прикрепил к трем растущим рядком сосенкам-малюткам, жалкий якорь. Вряд ли они даже приостановят машину, если та сорвется и загремит в реку.

Джек молча наблюдал. Когда я вопросительно обернулась на него, он беспомощно развел руками и пожал плечами.

— Тот, другой парень, наверху… — Джек дернул головой в сторону дороги, — всем сказал — нужны канаты.

Джек открыл дверцу машины и подержал, пока я медленно вползала внутрь. Руки у меня пересохли, их щекотало, я ждала, задерживая дыхание: сейчас мой вес нарушит хрупкое равновесие машины, и та сверзится.

Но… ничего не случилось. Я направила свет на водителя.

— Все в порядке, — машинально заверила я его. — Я врач. Сейчас делаю тебе укол, и боль пройдет.

Он молчал, теперь и он, изогнув шею, обернулся: мальчик лет восемнадцати, не больше, глаза его, пойманного в капкан зверя, потемнели от шока и страха, в них застыли гнев и недоумение. Светлые волосы слиплись от крови, на лице тоже засохшая кровь. Поврежден у него череп или только порвана кожа — на взгляд не понять. Одежда разодрана, левая рука висит так, что сразу видно — перелом по меньшей мере в двух местах. Но главное — ноги. Я посветила на них.

Перед машины расплющился, и приборная доска под нелепым углом вдавилась в сиденье. Правая нога парня была придавлена не вплотную: думаю, он сумел бы вытянуть ее. Но вот левую зажало намертво между металлом и краем сиденья. Кость бедра прорвала тело.

— Ты, правда, доктор? — хрипло прошептал он.

— Да. Спокойнее. Не старайся высвобождаться. Так, молодец, — хоть бы ему не передался холодный страх, сидевший у меня в животе. — Сделаю сейчас тебе укол, станет полегче.

— Отрежь ее, — прошептал он, его полные муки глаза, не мигая, уставились на меня.

Я молчала, решив, что расслышала что-то не так.

— Отрежь ее! — снова взмолился он.

— Отрежь — что?

— Ногу!

— Ну дело не так уж худо, — я старалась говорить твердо, уверенно. — Я знаю, тебе больно, очень, но потерпи. Все будет в порядке. Правда.

— Нога моя, так? Вот и отрежь к черту эту заразу! — Он уже заходился в крике: пойманный в капкан зверь. — Я утону, если машина кувыркнется. Утону! Не соображаешь, что ли? Буду бороться, выдираться, но мне же не освободиться! Я утону! Ты поняла? Из-за нее! А я не хочу умирать! Я могу спастись! И с одной ногой проживу! На дне реки две мне не нужны!

Он себя не помнил от ужаса, но в его словах была своя мрачная логика, и я понимала ее. Ампутировать я бы сумела даже в таких неблагоприятных условиях. Мы вытащили бы его из машины, и мальчик спасен!

Но медицинской необходимости ампутации нет, считала я. Ногу можно спасти, когда уберут зажавший ее металл. При условии, что машину вытащат вовремя. Я застыла, глядя на ногу. Если ногу я ампутирую, а машина удержится, то я сделаю парня калекой на всю жизнь из-за ничего.

Но если откажусь ампутировать, а крошащаяся земля не выдержит, отпустит корни дерева, мальчик погиб. Умрет, как и описывал, после короткой безнадежной безумной схватки с металлом и водой.

— Мистер Лантри? — повернула я голову.

— Да?

— Как думаете, когда прибудет спасательная команда? И через сколько вытащат машину?

— Теперь совсем скоро. Я даже уже слышу полицейские сирены. Но тягачу, конечно, добираться придется подольше. А вот сколько времени понадобится вытащить машину… С полчаса, может. Уж, конечно, не меньше. Если бы автогеном, так через пару минут освободили бы. Но автогеном нельзя, тут все насквозь бензином пропитано, — говорил он спокойно, буднично. Но я знала — наверняка сообразил, в чем проблема.

— Корни дерева осмотреть можете?

Я выключила, экономя батарейки, фонарь и замерла, наблюдая отражение фонаря Лантри, тот осторожно пустился ползком вокруг машины. Мальчик замолчал, я слышала, как трудно он дышит. Я лихорадочно придумывала, что бы такое сказать — все равно что, лишь бы не молчать; по-моему, я что-то плела про то, что новенькая в городе, как мне нравятся их пейзажи, всякую чушь: самое главное, чтобы он слышал рядом человеческий голос, чувствовал, что он не один в кошмарной ситуации.

— Комочки земли отрываются все время, — ровно, невозмутимо сообщил Лантри, — но маленькие. Дерево может и всю ночь продержаться.

Не добавив — а может и десяти минут не выдержать. Но я поняла подтекст.

— Передайте, пожалуйста, мою сумку!

Лантри дал, а я сунула ему подержать фонарь.

Пока я наполняла шприц, мальчик наблюдал за мной.

— Отрежешь? — спросил он.

— Посмотрим, как все пойдет. Сейчас тебе полегчает.

Глаза его зажглись ненавистью.

— Шлюха проклятая! Легче мне будет, да? Что — легче? Подохнуть? Конечно, не ты свалишься в реку! Ты себе вежливенько вылезешь из машины и скажешь: «Ах, что поделать!» И будешь глядеть, как я подыхаю! Проклятая грязная убийца! Нога — моя! Сам могу решать, что с ней делать!

— Но спасательная команда совсем близко, — уговаривала я. — Подождем, узнаем, как скоро сумеют вытащить тебя. Ампутировать — на это тоже требуется время. Может, еще дольше.

— Прямо! Храбрости не хватает! Я знаю, чего хочу! Моя нога! И жизнь — моя! Чтоб ты сдохла! Будь ты проклята! Проклята!

— Уйдите, доктор, — сказал Джек. — Я посижу с ним.

Я повиновалась. Больше от меня мальчику пользы никакой, мое присутствие только еще больше взвинчивает его. Прикрылась ли я этим доводом для оправдания собственной трусости? Наверняка я не поняла никогда.

— Он скоро успокоится, — заметила я, — вот-вот начнет действовать лекарство.

Лантри заполз в машину, я тронула его за руку.

— В машине вы ничем не поможете.

— Но я и тут ничем не помогаю, — пожал он плечами.

И, устроившись рядом с мальчиком, — тот истерично осыпал меня оскорблениями — заговорил с ним. Сидя на земле, я ждала. Постепенно, под действием лекарства и уговоров Лантри, паренек успокаивался.

Полчаса — срок оказался сильно преуменьшен. Потребовалось, наверное, не меньше часа — в точности не знаю, для меня время тянулось болезненно долго. Я стояла рядом, пока спасатели возились с цепями и стальным кабелем, Глаза мои не отрывались от разбитой красной машины: вот-вот из-под вывороченного дерева поползет земля…

Но нет — не поползла.

Наконец металл разрезали, и мальчика освободили. Положили на носилки, и служащие «скорой» и полицейские начали трудный подъем на шоссе.

Мы с Джеком постояли минутку у покореженной машины, молча глядя на нее.

— Сидеть в машине с мальчиком, мистер Лантри, — медленно произнесла я, — было крайне рискованно.

— Вы и сами побывали там.

Я покачала головой.

— Я сделала, что смогла, и вылезла. По необходимости была. Но вам забираться туда было ни к чему.

Джек отвернулся.

— Ладно, пойдемте лучше. Конечно, на шоссе мы первыми выйдем, но вам ведь, наверное, хочется успеть в больницу раньше «скорой».

На другой день, когда я уходила из палаты, мальчик через силу от боли и слабости, протянул руку.

— Простите за вчерашнее, доктор. Я… мне было так страшно.

Я улыбнулась, взяла его за руку.

— Не переживай. Мне тоже было скверно.

— Вы были правы, конечно. Я дико рад, что у меня по-прежнему две ноги, хоть одна и покалеченная.

— Давай скажем — повезло нам обоим!

У больницы я устало привалилась на минутку к машине. Он сказал — я была права. Но права ли? Или мне просто повезло? Я решилась на преступный риск из-за того, что у меня не хватило мужества действовать?

— Великий Боже! — прошептала я в солнечное утро, превратившее запах крови, бензина, пыли в далекий кошмар, — хоть бы мне больше никогда не пришлось делать такой выбор!

Без тени предчувствия, что очень скоро наступит момент, когда передо мной встанет выбор куда страшнее!

Одно из ночи выводилось ясно: в Джеке Лантри сочетались сентиментальность и спокойное мужество, хотя при некоторых обстоятельствах выплескивалась и неуравновешенность. Весьма сложная личность. Как остро и глубоко он переживает события за внешним своим спокойствием. Рискнул жизнью, легко, естественно, в стараниях хоть немножко подбодрить мальчишку, которого видел первый раз в жизни.

А стало быть, рискнул бы тем более, чтобы отомстить девушке, небрежно отшвырнувшей его.

В субботу утром я выехала из Виллоубанка еще до семи. Воздух был хрустально чист, с прохладцей, но ночной ветерок предотвратил мороз, и на росе искрился солнечный свет. Тут и там в ложбинах у дороги молочные коровы поднимали головы, лениво поводили на меня взглядом и опускали снова. Я услыхала пение птиц, проезжая лесом.

Дорога летела под колесами, я насвистывала в приподнятом настроении, у меня даже чуть-чуть кружилась голова. Если даже моей жизни и вправду угрожает опасность, сегодня — нет! Мало кому известно, что я еду в Брисбейн на свадьбу моей кузины. Да неважно, пусть хоть всему миру! Все угрозы остаются в Виллоубанке. Не стану даже думать об опасностях!

Какой чудесный день! Как приятно повидаться с семьей. Даже собака как будто обрадовалась мне, и погода дивная; свадебная церемония прошла просто и красиво, обед удался тоже, чудесный, веселый. Только одна закорючка возникла в планах Ширли и Чарльза: неожиданная забастовка летчиков мешала им добраться до Сиднея вовремя на корабль, отправляющийся в круиз по Тихому океану. Над медовым месяцем нависла угроза.

Однако, будучи человеком, умеющим справляться с трудностями, Чарльз купил билеты на специальный экспресс в Сидней.

Провожать их на Южный вокзал отправились всей гурьбой — веселая хохочущая толпа, вызывающая добродушные улыбки у окружающих. Когда громкоговоритель предупредил, чтобы провожающие отошли от вагонов: «Пожалуйста, специальный экспресс на Сидней отправляется через минуту», Чарльз извлек из кармана рулончик серпантина, и они с Ширли принялись забрасывать гостей. Сомнительно, одобрили бы железнодорожники такую забаву, но в бурном веселье вряд ли это кого трогало. Купе в поезде были старомодные, без кондиционеров — поезд был добавочный, пущенный везти пассажиров, свалившихся на железнодорожный департамент из-за забастовки на самолетах — и окна тут открывались.

— Завтра на причале, — крикнул Чарльз, — нам некому будет бросать серпантин, так что держите! Держи, Джеки! — он кинул мне ленту — я стояла совсем близко к окну.

— Экспресс на Сидней отбывает. Отойдите от вагонов, — спокойно предупредил громкоговоритель. — Пожалуйста, отойдите от вагонов.

Все отступили, поезд тронулся. Ширли с Чарльзом, стоя у открытого окна, махали нам, вились ленты серпантина. Одна рука у меня была занята лентой, а другой я махала, отметив уголком глаза, без всякого беспокойства, что кто-то стоит совсем рядом, тесня меня. Но такая толчея, не удивительно.

В следующую секунду меня внезапно толкнули вперед, резко и сильно.

Сохраняя равновесие, я попыталась шагнуть вперед, но недостаточно быстро — споткнулась о чью-то ногу и кувыркнулась вперед, чувствуя, что падаю: весь мир для меня в эту секунду воплотился в мелькание металла — поезд набирал скорость; в грохот и перестук огромных безостановочных колес — устрашающе близко. Случилось все настолько стремительно, что я даже вскрикнуть не успела. Даже испугаться и то не успела.

Какой-то непонятный толчок, но не от соприкосновения с махиной поезда — и я резко отлетела в сторону и свалилась, приземлившись не очень грациозно, но целая и невредимая, на четвереньки на асфальт платформы. Я услышала, как в ужасе вскрикнула женщина, я так и не узнала — кто, знала только — не я.

На четвереньках я оставалась всего секунды две-три, но так четко увидела окружающие детали, что запомнила их навечно: моя сумочка, валяющаяся раскрытой на асфальте, содержимое ее россыпью рядом, безупречно острые, ножевые складки на темно-синих брюках человека, на чьи ноги я свалилась, чересчур загогулистые пряжки на дамских туфлях передо мной.

Сыпались вопросы, восклицания, спокойный мужской голос произнес:

— Позвольте помочь вам. Все о'кей. Все нормально.

Поезд еще постукивал в трех шагах от меня, и говоривший, наверное, понимал, каким грозным и близким он кажется мне. Когда я поднималась, он приобнял меня: я была в просторном шерстяном жакете, рука сумела захватить материю и отбросить меня в сторону от грохочущей сокрушающей смерти.

Слышались недоуменные возгласы: «Да что случилось?» «Боже мой! Поезд прошел совсем рядом!» «Кто это?» «Она чуть не попала под колеса!»

Я обернулась посмотреть, кто держит меня. Довольно моложавый мужчина, черноволосый, с встревоженными синими глазами, он повторял:

— Все о'кей. Вы в безопасности. Поезд ушел. — Точно бы утешая малого ребенка, которому привиделся кошмар. Я вспомнила кто это: старший брат Чарльза — Том; женатый, у него несколько детишек, привык, видно, иметь дело с маленькими забавными человечками, которым снятся кошмары. Чувствовалось, опыт у него в этом большой.

— Это вы… вы… — я даже не могла толком говорить, — поймали меня?

Он кивнул и бросил в толпу:

— С ней — о'кей. Не ранена. Расступитесь, я провожу ее.

Краснолицый толстяк, промокнув лицо, заметил:

— Черт побери, Том! Здорово это ты! Удачно, что у тебя такая стремительная реакция!

— Вы спасли мне жизнь! — глупо проговорила я.

— А, ерунда! Пойдемте, найдем для вас местечко посидеть!

Том крепко обнимал меня, оберегая, пока мы шли. И, по-моему, в этот момент я была не меньше благодарна ему за это, чем за спасение моей жизни.

— Тут где-то моя сумочка… — неопределенно проговорила я.

— Элен ее подняла.

Том усадил меня. Я видела, как он говорит с железнодорожниками и полисменом. Подбежала мама, подсела рядом, тревожно расспрашивая, что случилось. Кто-то принес мне стакан воды. К полисмену и Тому подошел отец. Наверное, объяснить, что я не ранена, что винить некого.

Я видела и слышала, что творится вокруг, но как сквозь пелену, как сторонний зритель. Наверное, я была близка к обмороку. Я понимала — надо сделать то, другое, но двигаться не хотелось. Лишь одна законченная мысль пробивалась сквозь дурман в голове: все спрашивали, что случилось, и мне хотелось крикнуть — меня пытались убить! Под колеса поезда меня столкнули нарочно!

Но даже тогда я соображала, что определенно все-таки не знаю. Ни у кого из свадебных гостей поводов убивать меня нет. Но разве кто заметил бы постороннего, смешавшегося с толпой? Никто бы даже и не понял, что посторонний. На такой-то людной платформе. Ему только требовалось — облачиться в парадный костюм, улыбаться и махать новобрачным, а может, он даже и ленту серпантина держал. Стоя позади меня вплотную, чтобы я не заметила его. Риск, конечно — я ведь в любой момент могла обернуться, узнать. Но не такой уж и великий.

Но происшествие могло — и очень даже вероятно, — быть попросту случайностью.

В такой давке — очень даже легко. На стоявшего сзади нажали, а он нечаянно сшиб меня. Наверняка, так и получилось. Когда тронулся поезд, задние стали напирать, и передние не сумели сдержать натиск.

Минут через десять я опомнилась, отряхнула юбку, поудивлялась, что не «поехали» колготки, поскорбела над состоянием перчаток, улыбнулась и поблагодарила очаровательную жену Тома за благополучное спасение моей сумочки, заверила всех и вся — весело, насквозь фальшиво, — что это взыграл мой инстинкт: во что бы то ни стало быть центром внимания любой сцены.

Позже, когда все стали расходиться, я улучила минутку, чтобы перекинуться словом с Томом. Он подошел к нашей семейной группке: со мной прощались, спрашивали, как я себя чувствую. Когда Том направился к своей машине, я пошла проводить его.

— Том, — тронула я его за руку.

Он оглянулся на меня, сразу остановившись.

— Ты… ты видел, как все случилось?

Очевидно, спросила я излишне напористо, вид у него стал недоумевающий.

— Нет. Но ты же сама вроде сказала…

— Да, — кивнула я. — Сказала, что стали напирать задние, меня толкнули, и я потеряла равновесие. Но подумала… видишь ли, произошло все так стремительно… раз ты успел схватить меня, так, может, заметил, как все на самом деле случилось. Я… даже не поняла, кто сшиб меня — ведь он за спиной у меня находился. Такая толкотня, может, он и понятия не имеет, что он-то и толкнул… — совсем запуталась я.

Том недоуменно взирал на меня, слегка сдвинув брови.

— Нет, Джеки, я не видел… Я стоял сбоку, чуть не вплотную к тебе. Вдруг ты летишь вперед, и я автоматически уцепил тебя. Просто чудо, что успел поймать.

Улыбнувшись, он ласково тронул меня за плечо.

— Всегда готов служить, — и широко раскинул руки. — С превеликим удовольствием.

И Том сел в машину. Он и его жена обернулись на меня, поулыбались и помахали на прощание.

Опять стоял дивный денек — ясный, синий, прохладный. Но я больше не наслаждалась прохладой, росой и солнечным светом. Не слышала, как поют птицы.

Если бы не стремительная реакция Тома, я была бы уже мертва. Но по злому умыслу или случаю? Неизвестно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Следующая неделя была ничем не примечательна. Как и бывает, острота страха притупилась, и я больше не впадала в панику от шороха торопливых шагов, мне не чудилось, будто кто-то возится украдкой у моего окна. Я не притворялась, что стала вдруг хладнокровной и бесстрашной. Я по-прежнему подскакивала до потолка среди ночи, если вдруг заливался телефон; глубоко внутри напряженность осталась, и я старательно, на все запоры закрывала дверь и окна.

Но миновала неделя, десять дней, двенадцать. Если кто замышлял убить меня, так давным-давно убил бы. Несомненно. Но однажды моей едва распускающейся самоуверенности дали крепкую встряску. Утром в среду я ехала в Аврору, обычный мой визит в больницу, как внезапное вилянье колеса и глухой чпок возвестили: прокололась шина, передняя. Мысленно говоря спасибо, что не мчусь в густом потоке транспорта, я отъехала к бровке и вылезла поменять колесо.

Поставив домкрат, я отвинчивала гайку, когда внезапно ощутила — до чего же тихо на этом отрезке шоссе; я выпрямилась, осмотрелась. Нет ни одной машины. Но не удивительно — всего восьмой час утра. Да и шоссе — не главное. Из-за деревьев и кустов по обочинам, крутых поворотов, дорога не просматривалась далеко.

Зря я оглядывалась и задумывалась, отвлекшись от простой механической работы. Я тут же вспомнила последствия спустившей шины две недели назад, и у меня взмокли ладони. Снова мысленно я услыхала звон пули, вонзившейся в деревянную обшивку.

Я заставила себя продолжать работу. Ежесекундно меня тянуло обернуться. Что я ожидала увидеть — не ведаю. Знаю только, что каждой клеточкой тела жаждала убраться отсюда — поскорее и подальше. Заслышав шелест шин, я принудила себя не поднимать голову от колеса. И это вместо того, чтобы броситься, остановить водителя и попросить его закончить работу. Вторая моя ошибка, которую я допустила за пять минут.

Но я убеждала себя — все простая случайность. Никто не может, даже при самом богатом воображении, подстроить мне такое, ничего зловещего тут нет. Никто не затаился в кустах, держа меня на мушке винтовки. Позволь я разыграться воображению сейчас — и мне с ним вообще никогда уже не сладить.

Сменив колесо без всяких страшных происшествий, я покатила дальше, в Аврору. Там отдала провинившееся колесо в починку, а, навестив больных, забрала его и спрятала как запаску. И отправилась обратно в Виллоубанк начинать прием. Я была довольна собой как никогда: впервые с тех пор, как две недели назад пуля просвистела мимо моей головы, я заставила вести себя разумно, и это сработало. Ужасы и угрозы понемножку линяли. Я одержала верх над ситуацией.

У меня была пара вызовов на дом, но в городке, а не за пределами его; все шло заведенным порядком, кроме одного малюсенького инцидента.

В обед я забежала в аптеку купить губную помаду и на выходе столкнулась с Карлом. Что-то во мне дрогнуло, когда я увидела его, я отметила: вид у него усталый, почти больной.

Карл отступил, пропуская меня, и улыбнулся — тепло, как в тот день, когда вытащил меня из моря. Но сказал только:

— Привет, Жаклин, — и ушел в аптеку.

Я раздумывала о нем, когда медленно возвращалась в отель вечером, закончив визиты по больным. Все-таки нездоровый у него вид. Хотя никаких разговоров, что он болен, я не слышала и, разумеется, вряд ли он обратился бы за консультацией ко мне, как к врачу.

Повернув на свою улицу, я развернулась, чтобы поставить машину под окнами своей комнаты — обычная моя парковка в хорошую погоду. В дождливую я заводила «остин» в гараж за домом. Когда я свернула к бровке, машина неожиданно вильнула, раздался стук, скрежет, и «остин» встал. Рука моя инстинктивно метнулась выключить зажигание.

Машину занесло под причудливым углом, я выбралась, озадаченная, недоумевая: выбоины на дороге я никакой не заметила, но меня же точно тряхнуло. Я обошла машину и остановилась, пораженная. На шум подошли еще несколько человек.

— Колесо отлетело! — сказала я больше себе.

— Еще удачно, что тормозили уже, — заметил Том Барнард. — Могло случиться в потоке машин, а не то на дороге вроде Скалистой! А так, — прибавил он, оглядываясь, — ущерба, по-моему, никакого. Жуткий скрежет — так это ось по асфальту проехалась, и всего-то.

— Неприятно, конечно, когда колесо отлетает, — заметил кто-то еще. — Раз у самого отлетело.

— А с чего оно вообще отвалилось? — полюбопытствовал кто-то.

Толпа расступилась перед Бобом Роджерсоном, давая ему возможность взглянуть на машину: Боб был механик.

— Слабо были гайки закреплены, — он взглянул на меня.

Я потерла лоб, вспоминая.

— По дороге в Аврору у меня лопнула шина. Я меняла колесо… Но неужели забыла закрепить? — я тщилась припомнить. — Обычно я закрепляю до упора, уже когда домкрат уберу. Забыла, наверное.

Нет смысла объяснять внезапный нахлынувший на меня страх, порыв умчаться поскорее: видно, потому и забыла. Но то, что из-за своих страхов я забыла жизненно важную и такую обычную в будничной работе деталь, встревожило меня сильнее, чем мысль о возможном несчастном случае. Если я так разнервничалась, что упустила затянуть гайки, так что же я могла в своей врачебной практике проглядеть?

Боб, с помощью еще одного прохожего, любезно поставил колесо на место. И лишь гораздо позднее я позволила себе поудивляться — а случайность ли это.

Ладно, я не помню, чтобы затягивала гайки, но я не помнила и других обычных стадий смены колеса. Днем несколько раз я оставляла машину без пригляда и без охраны: гайку ослабить мог кто угодно.

Меня встряхнуло, когда мысль впервые заползла в сознание. Поначалу я даже не поверила. Подобное предположение никак не выдерживает холодного трезвого света критики по одной простой причине: слишком уж неверный способ избавиться от меня. Нельзя же заранее вычислить, как долго продержатся гайки, и даже если и правда случится авария, нет никакой гарантии, что я непременно погибну.

Нет, никакое это не покушение на убийство, просто моя небрежность, еще повезло, что не погибла по собственной глупости. Но то, что я позволила себе так распуститься — тревожный сигнал.

Именно поэтому я и согласилась тем вечером подвезти Билла в пятницу на ежегодную сельскохозяйственную ярмарку в Аврору: большой праздник для всей округи.

— Отель будет закрыт, — сообщил Билл, — но мама с папой на ярмарку не едут: они решили на Побережье съездить на рыбалку, а я не рыбак. Вот и подумал, если ты тоже собираешься на ярмарку, может, и меня захватишь? Но, конечно, если не планируешь, или если уже с кем договорилась, не волнуйся. Кто-нибудь да подвезет.

Я уже собиралась ответить — нет, не планирую, но вспомнила про гайку и невольно улыбнулась. Может, денек развлечений на ярмарке как раз то, что нужно?

— А что? Пожалуй, можно и съездить. Но только после ланча, и всего часа на два, на три. Так тебя устраивает?

— Отлично! — просиял Билл. — Я потом, может, и останусь на вечернюю программу, подъеду домой с кем-нибудь еще.

Пятница наступила очень солнечная после сумеречного дождливого дня накануне, который грозил утопить народный энтузиазм; лишь редкие облачка разбегались по небу. Барнарды вскоре после завтрака уехали на Побережье, сказав, что вернутся не раньше полуночи, а Билл устроился позаниматься, пока я ездила в больницу и делала другую обычную работу. В двенадцать мы с ним пообедали на кухне и почти сразу отправились на ярмарку.

На деревенских ярмарках я не бывала со школы, но атмосфера оказалась знакомой, точно я провела тут всю жизнь. Толпы народа, большинство приоделись по-праздничному ради такого случая, дети вооружены хлопушками, куколками, воздушными шарами самых фантастических форм и расцветок, пакетами с образцами фирм и разными другими нелепыми и соблазнительными пустяками.

Диктор объявлял о начале лошадиных бегов. Стоял запах утоптанной земли и травы, кричали торговцы, пытаясь соблазнить прохожих товаром, зазывалы заманивали попытать счастья в метании дротиков, метании колец, в поднятии тяжестей. Гулко бухал барабан — непременный атрибут ярмарки.

Проходившая компания парней позвала Билла, и я улыбнулась.

— Давай, давай, беги! Вовсе не обязательно проявлять вежливость и сопровождать меня. Я не могу быть такой жестокой.

— Но у тебя-то знакомых тут нет! — возразил Билл.

— Меня это не волнует! — засмеялась я. — Обещаю, что не потеряюсь. Хочу только удостовериться, прежде чем разбежимся, что ты благополучно доберешься вечером домой.

— Да ну, проблема! — отмахнулся он.

— Может, и нет. Но я хочу быть уверена.

Он бросился за ребятами, и через минуту все вернулись ко мне. Двоих я знала в лицо, трое других — незнакомые. Билл скоренько всех нас перезнакомил.

— Линдей говорит, док, я могу доехать с его семьей! — сообщил Билл.

— Ну и прекрасно! Развлекайся тогда!

Они поулыбались мне, заторопились. Но, отойдя немножко, остановились, пошептались о чем-то и вернулись.

— Док, — нерешительно начал Билл, — мы заглянем на аттракционы на минутку. Подумали — эхм, ты-то тут совсем одна, может, захочешь с нами?

Я так удивилась, что мне пришлось быстренько сглотнуть, скрывая, что приглашение тронуло меня.

— Меня никогда не сопровождали на аттракционы такие красивые ребята — чтоб разом шестеро — нет! Так что не возражаю!

Они расхохотались, и я решила, что постараюсь быть достойной чести, которую мне оказали эти ребятишки. Мы все отправились к скопищу павильонов и лотков развлекаться.

Потом заглянули на бокс. И только много позднее я сообразила — так увлеклась, что даже, стреляя из воздушного ружья, не вспомнила о звуке 33 калибра. Я настреляла много очков, обогнав всех ребят, и один заметил:

— Эй, док, где это вы так здорово научились стрелять?

— Я попадаю в цель, — засмеялась я, — как раз потому, что стрелок ужасный. С такими ружьями меткому стрелку удачи не видать!

Владелец тира кисло взглянул на меня, потом ухмыльнулся:

— О'кей, леди! Приз вы себе настреляли. Выбирайте вон из того ряда.

Мой взгляд упал на высокого мягкого игрушечного жирафа, чья расцветка наверняка бы привела его живых сородичей в недоумение: был он не пятнистый, а в полосочку.

— Вон его возьму. Спорю, это единственный полосатый жираф в городе.

Взглянув на часы, я опешила: полчаса, которые я себе обещала в компании мальчишек — из боязни надоесть им — перевалили за два. Итак, я поблагодарила их и попрощалась с каждым за руку.

— Давно я так не веселилась, — искренне заверила я. — Эту ярмарку я буду вспоминать, когда стану старенькой леди в кресле-качалке!

Мы разошлись, мальчики отправились в секцию машин, а я — к большому главному павильону, где полюбовалась выставкой фруктов, овощей, цветов-призеров. Походила по другим павильонам. Посмотрела на соревнования жокеев, демонстрирующих свое искусство и искусство своих лошадей.

Ушла я уже около четырех. Мне предстоял еще один визит — я завезла жирафа в больницу и подарила Линде, своей пациентке с аппендицитом. Малышка была очень больна, но теперь поправлялась, ее выписывали через несколько дней; девочка горевала, что пропустит ярмарку. «Ведь с самого Рождества деньги копила!» — жаловалась она.

Представляя размеры бедствия для мира семилетней, я и решила в утешение сделать ей маленький подарок.

Линда пришла в восторг — обняла меня за шею и заверила, это самый красивенький жираф в мире.

— Он правда с ярмарки? — допытывалась она.

Я кивнула.

— Выиграла его специально для тебя.

Девочка ласково погладила его длинную шею.

— Ой, какая ты милая!

Относилось ли замечание ко мне или к игрушке — не знаю, но из больницы я выходила с чувством, что мир — местечко ничего себе.

Все еще под влиянием великодушного настроения я решила помыть машину, как только вернусь домой. Вернулась я еще засветло и переоделась в темно-серые брюки, голубую блузку и темно-синий джемпер — не думая-не гадая, что всего через несколько часов жизнь моя будет держаться на том, что на мне надето.

Добросовестно помыв машину, я отправилась на кухню и занялась готовкой обеда. Не торопясь, поела, часок посмотрела телевизор и отправилась к себе писать письма. Все еще размягченная, согретая счастьем дня, я и в голову не брала, что отель, в сущности, пустой: кроме меня, дома был только Бен Шорт. На ипподроме шла вечерняя программа, предстоял фейерверк и другие зрелища, так что те, кто остался в Авроре, вряд ли вернутся раньше одиннадцати.

Около десяти затрезвонил телефон. С легким вздохом — из-за того, что рушится мой мирный вечер, я подняла трубку.

— Да, доктор Фримен слушает.

— Джеки…

Сердце у меня оборвалось.

— Карл! — закричала я. — Что случилось?

— Джеки, сожалею, что беспокою тебя. Может, ничего особенного…

Голос у него напряженный, хриплый, речь спотыкается.

— Карл! Ты болен?

— Похоже на то. Понимаешь, разболелось горло, и я нашел в аптечке пенициллин, его еще Элинор покупала. Мне помнилось, что он вроде как для горла помогает, и я принял две таблетки. А через несколько минут на руке у меня проступили красные пятна, чесаться стало страшно. И только тут я вспомнил, что несколько лет назад, еще в Германии, у меня уже случалась реакция на пенициллин, и врач сказал, что лекарство мне противопоказано.

Он замолк, точно позабыв, о чем говорил. Чувствуя холодок тревоги, я ровно спросила:

— А зуд? Сильнее становится?

— Пятна расползаются. И такое странное жжение внутри. Все почему-то так быстро развивается. Ноги заплетаются, голова кружится… И горло — оно так распухло, едва могу сглотнуть. Я… — он запнулся, потом продолжил. — У меня с глазами что-то, я плохо вижу. Может, от пенициллина? Как думаешь?

Именно так я и думала. По симптомам, какие он описал, я поняла — лекарство может очень быстро убить его.

— Карл! Оставайся на месте! — велела я. — Прямо у телефона. Если трудно сидеть — ляг на пол. Но будь у телефона, чтобы я точно знала, где искать тебя. Я уже еду!

Вешая трубку, я услышала, как он бормотнул:

— С… спасибо, — хрипло, дыхание едва слышно.

Я схватила сумку, благодаря небо, что в ней у меня есть все, что может потребоваться, не надо заезжать в приемную. Выскочив из комнаты, я крикнула Бена: он мог вызвать «скорую», сэкономив для меня время.

Если Карл доживет до «скорой».

Карл стал жертвой довольно редкого заболевания: обширной аллергии на пенициллин. Лично я такого случая никогда не наблюдала, только слабые реакции, но и с ними шутки плохи. О таких случаях, как у Карла, я читала и знала, что без лекарства умереть он может через полчаса. А то и раньше. Даже сейчас нет стопроцентной гарантии, что успею к нему. На полпути к машине я снова приостановилась и крикнула:

— Бен! Где ты? Бен!

Молчание. Видно, вышел куда-то — да и весь город словно вымер. Я рванулась к машине. Возвращаться, вызывать «скорую» — некогда. Или, вернее, времени нет у Карла.

Отперев дверцу, я бросила сумку на переднее сиденье и скользнула за руль. Глубоко в подсознании что-то встрепенулось, слабенько тренькнул звоночек тревоги.

Я проигнорировала его. Нужно сосредоточиться на том, что делаю. Мотор завелся сходу, и я бросила машину на резкий со скрежетом разворот. Я не любительница особо быстрой езды, но сейчас счет шел буквально на секунды и, подгоняемая срочностью, я лихорадочно набирала скорость. Сердце у меня надсаживалось от боли, что пациент мой — Карл, я никак не могла сосредоточиться только на клинических симптомах.

Но я должна. Его жизнь зависит от моего умения. Нельзя допускать, чтобы на мои руки, разум или диагноз влияли эмоции.

Я успокоюсь, уговаривала я себя, как только я приеду, когда начинаешь работать — все меняется.

Успокоиться… Я еще раз тщательно проанализировала признаки, названные им. И опять что-то шевельнулось в закоулках памяти, что-то царапало, но я никак не могла зацепить мысль. Важность какого-то симптома? Я проглядела что-то… нужно другое лечение?

Да я же читала о подобном случае! Недавно попалась статья. В медицинском журнале? Нет, в популярном. Об обширной аллергии на пенициллин. И симптомы были в точности, как у Карла…

И вдруг меня как жаром опалило, я сдернула ногу с акселератора.

Вот именно! В точности… Чересчур в точности. И развитие событий, как в статье: там у больного тоже несколько лет назад уже случалась слабая реакция на пенициллин, и он тоже принял таблетки, купленные другим, когда у него заболело горло. И течение реакции идентично.

Тут мне раскрылась суть тревожного звоночка: голос Карла, хриплый, напряженный. Он сказал «Сожалею»…

«Сожалею…» Обычно говорят, «прости, что…» Но не Карл. Один из немногих признаков, указывающих, что английский ему не родной. В тот раз, сообщая мне, что меня надо убить, мне тоже хрипло прошептали: «Сожалею»… И с той же интонацией.

Я мчусь в искусно расставленную ловушку?

Свет фар упал на мост — дорога повернула к реке. На подъезде к мосту я тормознула, остановилась.

Дома отсюда не видно, я сидела в машине с включенными фарами, мотор урчал, а я всматривалась так, будто могла разглядеть, что творится в доме. Карл, конечно, один, миссис Уилкис, я знала, уехала в отпуск, а Тед Уиллис с семьей в Авроре, остались смотреть вечернюю программу.

Через десяток минут — если я приму неправильное решение — погибнет Карл… Или я.

Я страстно отпихивала мысль, что он убийца. Но от фактов не увильнешь. Лучше взвесить их, беспристрастно и побыстрее.

А факты таковы: мотив для убийства Элинор — припадок бурной ревности, и, оказывается, был не только мотив, но и возможность совершения убийства. Хотя кроме Карла об этом известно только мне. Что означает — есть у него мотив заставить умолкнуть и меня. Об этом я размышляла тысячу раз и прежде, и ответ, как бы ни был мне ненавистен, и как бы я ни старалась закрывать глаза — получался один: Карл — единственный, другого я не могла придумать, у кого имеется правдоподобная причина желать моей смерти.

Его история о реакции на пенициллин слишком точная копия болезни другого. И он, и тот, кто угрожал мне, оба пользовались старомодной формулой: «Сожалею…»

И все же…

Я оглядела дорогу — хоть бы блеснули еще фары! Будь у меня помощь! Если бы кто-то еще отправился со мной на ферму. Но дорога темная, пустая, да и Виллоубанк почти пуст, так что даже если я вернусь, мне придется потратить самое малое минут десять, чтобы разыскать кого-то, кто поверит, что я не спятила, и согласится сопровождать меня на ферму Шредера, не требуя подробных объяснений, с чего вдруг такая необходимость. А что если Карл и вправду болен? Тогда уж не до поисков защитников…

И тут меня осенило! А Дэнис Палмер! Вот кто поможет мне! Живет он всего в четверти мили отсюда. Утром я встретила его на улице, он еще поинтересовался, планирую ли я знакомство еще с одной стороной деревенской жизни — с ярмаркой. И посетовал, что сам опаздывает с работой в журнал, придется весь день, а то и всю ночь проторчать в проявительской, а то неплохо бы на ярмарке сделать пару снимков скрытой камерой.

Значит, Дэнис должен быть дома. Подъездная дорога к нему хорошая. И он поедет со мной без расспросов и заминок. На Дэниса можно положиться, отсрочка получится всего минуты на две-полторы.

Я довольно резко подала назад, прибавила скорость и снова вылетела на шоссе.

Когда машина рванулась, белый кот Роджерсонов стрельнул чуть ли не из-под передних колес к бровке, явно сбитый с толку и напуганный моим непредвиденным маневром — и благополучно растворился в темноте кустов.

Оголтелость его бешеного прыжка как-то откликнулась в моей душе: может, оттого, что недавно я тоже едва улизнула от смерти. Бедняжка Снежок, мимолетно подумала я, паршиво получилось бы, если б я задавила его, и это после того, как он умудрился спастись в наводнение на реке.

Снежок застрял у меня в мыслях, пока я меняла скорость — успокаивающий предмет, отвлекающий от горячей проблемы минуты. Итак, я уперлась мыслями в кота. До чего все-таки сообразительное животное: исхитрился не потонуть, ухватившись за топляк, дрейфовал, как наблюдал Дэнис, от моста до самого обрыва с веревочной лестницей…

Внезапно я окоченела от ужаса и второй раз дала по тормозам: до меня доехало! В мозгу ослепительной вспышкой полыхнул взрыв! Я снова дала задний ход и, лихорадочно давя на сцепление, развернулась на ограниченном пятачке дороги. Проехала сотню ярдов до моста, тормознула и вывалилась из машины.

При ярком свете полной луны я уставилась на реку и увидела: догадка моя верна!

Дэнис рассказывал, что стоя тут, самолично наблюдал крушение моста, видел Снежка, как кот, доплыв до веревочной лестницы, выкарабкался на безопасный берег. Но… видел он не отсюда! Отсюда лестницы увидеть он никак не мог — мешает излучина. С этого берега ни обрыва, ни лестницы не видно!

Я вспомнила, как стояли тут мы с Биллом, когда мальчик показывал мне город в тот первый мой день в Виллоубанке. Слышала его голос: «Есть тут местечко за излучиной — отсюда не видно — там такой обрыв! Мы по веревочной лестнице лазаем в воду!» Отсюда не видно! Ох, какая же я дура! Дремучая беспамятная дура!

Когда мост рухнул, Дэнис находился на другом берегу! Увлекшись, он вылепил мне затейливую историйку про Снежка. Но позже, припомнив, сообразил, что фактически признался, что убил Элинор! И бросился на меня в атаку, пока я еще не увязала факты…

Застыв в оцепенении, я глядела на реку: как та легко огибает поворот… я понятия не имела, почему Дэнис убил Элинор и сейчас даже и не пыталась угадать. Дэнис Палмер… Имя эхом звенело у меня в голове, словно выкрикивал его кто-то посторонний, снова и снова. Дэнис убил Элинор. А я чуть было сама не бросилась в его руки просить защиты от Карла Шредера!

— Карл! — вслух выдохнула я.

И ошеломительно четко навалилась правда — звонок Карла был подлинный. Он умирает! Карл умирает, а я уже потратила зря сколько? Минуту? Пять? Может, уже слишком много!

Я чуть не упала снова в машину. Напряженная, сосредоточенная, я быстренько переключила скорость, довела до максимальной, переполненная холодной яростью на себя. Еще колебалась — ехать или нет на такой срочный вызов! Поставила безопасность собственной шкуры против безопасности пациента. А еще заявляла, будто люблю Карла, когда же наступила минута испытания, подвела человека.

Но под внешним гневом я была спокойна, руки на руле не дрожали, в отличие от моих панических минут прежде. Я боялась за Карла, боялась сильно, искренне, но теперь срочность утратила оттенок размытости ночного кошмара — с такой я знала, как управляться. Я быстро просчитывала в уме возможные варианты его состояния почти с клинической отстраненностью. Свет в доме, когда я подъехала, горел, машину я поставила на лужайке. Где находится телефон, я помнила точно: на столике в гостиной, рядом с креслом. Я просила Карла оставаться на месте, так что найду его сразу: совершенно очевидно сейчас он уже не в состоянии окликнуть меня.

Взлетев по ступенькам с сумкой в руке, я прямиком бросилась в гостиную, крича на бегу: «Карл! Все в порядке! Я тут!»

Дверь была притворена. Я распахнула ее, ворвалась в комнату и остановилась на всем бегу.

В кресле у телефона, где я ожидала увидеть Карла, его не было. Не лежал он и на полу рядом.

— Карл! — в тревоге закричала я, метнувшись в спальню. Страшная мысль мелькнула у меня в голове: что если он спустился вниз и сел в машину? Или еще того хлеще — отправился за помощью к Уиллисам? И я потеряю драгоценные минуты на его розыски!

Я услышала, как дверь в гостиную, которую я так бесцеремонно распахнула — захлопнулась. И голос Карла — больше не придушенный, не больной и не отчаянный, а очень даже спокойный и насмешливый холодно произнес:

— Как мило с вашей стороны, что вы приехали, доктор Фримен. Ваша быстрота делает честь вашему профессионализму.

— Карл! — я порывисто обернулась.

Голос Карла…

Но в дверном проеме, насмешливо глядя на меня, довольный собой и всем миром, стоял не Карл.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дэнис Палмер расхохотался.

— Что, позабыла о моем редкостном даре, а? Что я умею подражать кому угодно — уж во всяком случае, всему, что издает звуки. Трюк, конечно, грязный, прошу прощения. Но спектакль я разыграл шикарно, что скажешь? Было непросто и очень нелегко: изобразить не просто Карла, а Карла тяжело больного. Но похоже, сыграл убедительно.

Он прислонился к косяку, хладнокровный, улыбающийся, одна бровь вопросительно вздернута в ожидании моей реакции. Я до того разозлилась, что даже не испугалась всерьез. А может, за последний десяток минут так напереживалась, что на меня это подействовало, как временная анестезия против страха. Зато я впервые в жизни испытала ослепляющий прилив ненависти. Ничего мне так не хотелось, как стереть эту его самодовольную ухмылочку с лица. Даже сейчас он не хотел убивать меня сразу, он тешился, забавляясь моим ужасом, беспомощностью. Отлично же! Конечно, я и правда беспомощна и напугана. Но ему не удастся увидеть моего страха. Ни за что; если только, конечно, я сумею спрятать его. Думаю, будь у меня под рукой оружие, я бы без колебаний убила Дэниса.

— Ну так? — подтолкнул он. — Удалось мне сыграть смертельно больного? Обмануть даже тренированное ухо врача?

Я облизала пересохшие губы, боясь, что голос подведет меня.

— Мои поздравления!

— Благодарю, — усмехнулся он. — Кстати, надеюсь, порадуешься известию, что Карл великолепно себя чувствует. Если, конечно, на дороге с ним ничего не стряслось. Услыхал утром, что он собирается в Брисбейн на пару дней — упустить такую возможность! Сама понимаешь, нельзя!

Глаза мои вильнули вбок, прикидывая расстояние до ближайшей двери. Успеет перехватить меня Дэнис? Я пыталась вспомнить расположение комнат. Единственный прямой путь к выходу преграждал Дэнис, кухонная дверь — второй выход — находится где-то позади меня. Вроде бы на бегу в гостиную я отметила, что дверь на кухню закрыта. Но успею ли опередить Дэниса? Выскочить? Сомнительно. Стоит он вроде бы расслабясь, спокойно, но позиция ног, напряженные коленки выдают — готов прыгнуть в любой миг.

Дэнис легко прочитал мои мысли и лениво бросил:

— Между прочим, я бы на твоем месте не стал рваться в ту дверь: она заперта. Принял меры предосторожности. Я вообще довольно сообразительный и льщу себе надеждой, что бегаю побыстрее тебя, просто нет охоты напрягаться. Тебе, конечно, известно, почему ты тут?

Чтобы умереть, горько, безнадежно подумала я, умереть в западне. В левой руке я еще держала медицинскую сумку. Что, если запустить ему в голову, мелькнуло у меня? Но бросок левой рукой окажется слишком слаб и, наверняка, неточен. И Дэнис по-прежнему будет блокировать незапертую дверь.

Я стиснула правую руку в кулак, стараясь говорить ровно, не доставлять ему удовольствия наслаждаться моим страхом.

— Я знаю, Элинор убил ты! Так что, видимо, причина эта.

И добавила:

— Между прочим, до сегодняшнего вечера я и не подозревала этого, дурак! Не вызови ты меня сюда, я бы и не догадалась. Но по дороге я чуть не переехала Снежка и вспомнила твой рассказ: про кота, про веревочную лестницу… И сообразила.

— Рано или поздно, — пожал он плечами, — ты все равно вспомнила бы. Или мимоходом пересказала кому-то и тот бы раскусил, что за этим кроется. Слишком велик был риск! — Он вздохнул. — Вечная моя беда — когда меня заносит, становлюсь слишком треплив. Ни единой душе до тебя не рассказывал про Снежка в наводнение. Не потому, что боялся выдать себя, забыл просто. На уме были вещи поважнее. Не до кота! А потом стал рассказывать тебе про крушение моста и вспомнил Снежка. Но даже и тогда не сообразил сразу, что выболтал; до того собрания в Городском Холле, когда у твоей машины спустило колесо. По пути к тебе, нам, помнишь, встретился Снежок, тут-то меня и стукнуло! Что же я натворил! Я не сомневался, когда-нибудь ты непременно догадаешься, что наблюдал я все с берега Шредеров, с того — лестницу не увидать. Всю ночь я промаялся, стараясь придумать, как же выпутаться. Выход находился лишь один.

Лицо его посерьезнело.

— Джеки, поверь мне. Другого способа просто нет. Надежного. И на другое утро я захватил винтовку, про нее в городке не известно никому, и на безопасном расстоянии последовал за тобой. Не нагнись ты тогда… Какого черта ты углядела в траве? — беспокойно потребовал он. — Что потеряла?

Лицо у меня затвердело. Я не собиралась рассказывать этому негодяю о моем шестипенсовике. Глупая забавная находка, приносящая счастье, принадлежит только нам с Карлом!

— А это уж не твое дело!

Пожав плечами, Дэнис поднял руки, показывая, что ему неинтересно, и тут я впервые заметила, что на нем кожаные перчатки: чтобы не оставлять отпечатков пальцев, выдающих, что он побывал в доме!

— Зачем ты звонил мне в ту ночь? — горько спросила я. — Зачем тебе потребовалось сообщать, что убьешь меня? Что у тебя за душа? Получаешь удовольствие от страданий другого?

На лице у него написалось легкое удивление.

— Хотел сказать, что сожалею. Я ведь правда — жалею.

Трудно сглотнув, я на миг прикрыла глаза. О, мой друг психиатр с восторгом пообщался бы с таким типом! Но я не разделяла его энтузиазма.

Открыв глаза, я в упор взглянула на Дэниса. Мне хотелось кое-что узнать.

— А зачем вызвал меня сюда? Поизмываться? Показать, какой ты умный? Мог бы пристрелить, пока я на крыльцо поднималась!

— Хотел удостовериться, что еще никому не проболталась про Снежка и лестницу. Поправить я, конечно, уже ничего не смог бы, но все-таки приятнее знать…

— На днях, — медленно проговорила я, — на Южном вокзале в Брисбейне… это был ты?

— Ах, это! — вид у него стал брезгливым. — Ну, я. Услыхал, ты на свадьбу едешь. Сообразил, что там толкотня будет, и отправился тоже — без всякого определенного плана, так, осмотреться, подождать. В толпе… хм, чего только не случается в толпе! И абсолютно безопасно. Кто заметит чужого в куче провожающих на перроне? Не заметила даже ты. Хотя, признаться, я прибег к дешевому маскараду: темные очки, шляпа фасона, какой я никогда не ношу и даже, о Боже! — фальшивые усы — трюк затрепанный донельзя, но сработало. Я улыбался, энергично махал вместе со всеми и подобрался совсем близко к тебе: встал вплотную за твоей спиной. И знаешь — еще секунда, и все бы получилось, если б не этот бабуин-шафер. Ухватил тебя в последний буквально миг. Тогда я растворился в толпе. А как ты догадалась, что это не случайность?

Я проигнорировала вопрос.

— Почему ты убил Элинор?

— А-а! Самый популярный вопрос в Виллоубанке, Второй после «кто убил»? А ответ прост и неоригинален. Деньги. Помнишь, ты сама сказала мне: Карл наткнулся в ее сумочке на доллары? Мне необходимо было забрать их обратно.

— Но зачем?

— Я только накануне узнал, что они у нее. О, Элинор давно шантажировала меня, но я и понятия не имел, что маленькая дура таскает вещественную улику против меня в сумке! В сумке! Где в любую минуту на них может наткнуться кто угодно!

Лицо Дэниса потемнело от гнева, но он быстро взял себя в руки и снова стал невозмутим и любезен.

— К шантажу ее я относился как к игре. На игру я могу потратиться — мне казалось проще подыгрывать ей. Крупных сумм она не требовала, а спутницей, между прочим, была прелестной. Очаровательной. Но эта пачка долларов! Не разыгрывай Карл из себя бесноватого ревнивца, так, пожалуй что, присмотрелся бы и заметил одну неудачную деталь — номер серии на всех бумажках стоял одинаковый.

Я выкатила на него глаза.

— Фальшивка? Ты — фальшивомонетчик?! И потому… убил?

— Нечего так смотреть, — залился хохотом Дэнис. — Разгневалась! Людей и за меньшее убивают. Каждый день. А в этом случае ставки очень высоки. Для меня лично где-то около ста тысяч долларов.

Я смотрела на него — высокий, худощавый, привлекательный, элегантно одетый: темные брюки, отличного качества оливково-зеленый кардиган, под рубашку с открытым воротом повязан зеленый шарф. Дэнис, каким я его знала: милый, учтивый, обаятельный. Нет, происходящее — нереально! Это ночной кошмар!

— А как Элинор узнала? — поинтересовалась я.

— Забежала ко мне как-то. О, мы были к тому времени… э… довольно близкими, в общем, знакомыми. Я и не подозревал, что она надумает зайти и, к сожалению, ушел. Особа весьма любопытная, она принялась сновать по всем углам — без всякой, конечно, определенной цели. Как она наткнулась на мой запасной ключ от проявительской — та у меня всегда заперта, я никого туда не пускаю, и как догадалась, что это за ключ или какого дьявола ее потянуло сунуть туда нос — без понятия.

Потом она сообщила мне, что «видела все»! Ей это, видно, представлялось страшно забавным. Но про то, что еще и пачку банкнот у меня прихватила — умолчала, а на пачке же, конечно, мои отпечатки пальцев. И не думал, что Элинор способна на подобную хитрость.

Потом вдруг Элинор одолели угрызения совести. Ей, решила она, ни капельки не нравятся такие делишки, но она не знала, как вылезти из них. Само собой, чтоб Карлу стало известно о наших отношениях, ей не хотелось, и уж, разумеется, чтоб выяснилось в полиции, что занимается она чем-то весьма похожим на шантаж.

В тот день мы договорились, что она придет ко мне, вернет доллары. Она твердила, что желает покончить со всем. Даже платы не попросила за эти банкноты, что меня насторожило. Я знал, что к тому же она мучается сомнениями, и когда она так и не явилась, психанул и полетел к ней. И не успел перейти мост, как тот рухнул. Со страху я чуть на месте не окачурился. Встал столбом, распахнув от изумления рот, и тут-то и заметил Снежка.

Элинор я нашел полупьяной, в полуистерике. Ее тянуло исповедаться перед кем угодно: если не перед полицией, так перед Карлом. Я зашелся от бешенства на эту дуру, боялся ее трепотни. Для нее было пара пустяков порушить все, спустить в канализацию: годы трудов, мастерства, планов — моих трудов, моего мастерства, моих планов. Я не собирался гробить свою жизнь ни ради кого. И убил ее. Забрал фальшивые доллары и испарился. Я знал, мне придется реку переплывать — трудно, но вполне возможно. Я последовал путем Снежка, я же видел, куда его отнесло течением, так что тоже добрался до лестницы и вылез. Ну, вот тебе и все про убийство.

Я пристально смотрела на него.

— А теперь ты задумал убить меня, — я даже ухитрилась выговорить фразу нормальным голосом, скрывая тошноту. — И как же, интересно?

Дэнис безразлично махнул рукой.

— Ну есть у тебя какое-нибудь лекарство в сумке твоей, сгодится. Выбирай сама!

— Ты что… — я уставилась на него потрясенная, — хочешь, чтобы я сама убила себя?

Он спокойно ответил на мой обалдевший взгляд.

— Как сама пожелаешь. У тебя должны быть наркотики — для тебя же легче. Не так больно будет.

Впервые я отступила от него подальше, он не шелохнулся.

— Ты сумасшедший! — яростно выкрикнула я.

— Ай, кончай дергаться, дорогая моя. Разумеется, я нормальный. Просто практичный. И стараюсь быть добрым.

Меня передернуло. По-своему, согласилась я, он действительно старался сделать для меня легче. И для себя заодно.

— Морфий, может, — предположил он, — есть же у тебя? Какая доза смертельна?

— Полграмма, — меня уже не волновало, что говорю я хрипло, выдавая страх.

— Да брось! Я не болван, хотя мои медицинские познания весьма ограничены. Ладно, выбор твой. Только выбирай скорее!

Мне почудилось — сейчас я потеряю сознание, так меня тошнило от страха и ужаса.

Жалости этот человек, поняла я, лишен абсолютно. Говорит на полном серьезе. Дает мне шанс убить себя, а если откажусь — убьет сам, не испытывая удовольствия или жажды убийства. Просто, как будничное дело. По сравнению с богатством, которое он получает как долю за фальшивые деньги, человеческая жизнь для него — малость.

Разговоры и оттяжки кончились. Ему пора приступать к задуманному — скоро начнут возвращаться с ярмарки люди, вернется и семья Уиллисов, а они живут совсем неподалеку. До их приезда Дэнис должен исчезнуть. Думай же, думай! Кончай стоять как замороженная, пялясь на него. Надо бороться за свою жизнь, пусть даже счет явно не в мою пользу.

И я решилась на блеф.

— У меня с собой ничего нет. И предупреждаю, если попытаешься убить меня — ты очень рискуешь. Перед отъездом я вызвала «скорую», она прибудет с минуты на минуту!

На лице у него мелькнула тень тревоги, задумчиво прищурились глаза.

— Так. По первому пункту почти уверен — лжешь. И по второму тоже. Не стала бы ты тратить время на вызов «скорой». Но в любом случае, я увижу отражение фар, когда машина свернет с моста, и успею покончить с тобой и исчезнуть. Следов моих тут не останется. Даю тебе последний шанс. Ну?

— Не стану я убивать себя!

— Джеки! — резко прикрикнул он, впервые его самоуверенность дала трещину, а глаза стали почти просящими. — Ради Бога, неужели ты не понимаешь?

Он вынул из кармана правую руку с зажатым пружинным ножом в ней, и крохотная клеточка моего мозга подивилась: где и зачем он раздобыл такой? — Живой ты отсюда не выйдешь. Или наркотик, или нож. Будь же разумной. Ради себя самой. А мне без разницы, хоть так, хоть эдак…

— Как все мило и легко для тебя! — я почти задыхалась от бессилия и ярости. — Если убью себя, то выйдет простое дело — самоубийство. Загадочное, возможно, но и только. Никаких подозрительных обстоятельств. А ты попросту уйдешь, ты не имеешь ни малейшего касательства.

— Я и так не имею касательства, хоть явное убийство случись. А вот ты подумай об одном обстоятельстве: если тебя найдут убитой в доме Шредера, хорошо бы, чтоб у Карла нашлось крепкое алиби. А, как, по-твоему?

На миг я прикрыла глаза: передохнуть, не видеть его. Я никогда себе не представляла, что к кому-то можно испытывать такое отвращение. Долгую череду секунд я колебалась, оглядывая гостиную, точно загнанный зверь. Каким и была. И увидела кое-что.

Я перевела дыхание. Девочкой я, как и многие другие до меня и после, была ушиблена театром, мечтала о театральной карьере. Вот тебе, Жаклин Фримен, мрачно подумала я, и шанс — очень выигрышный — доказать, какую жемчужину потеряли Бродвей и Голливуд.

Я опустила медицинскую сумку на пол.

— Ладно, — скучно сказала я. — Ты победил.

— Вот и отлично, — я не могла расслышать в его голосе никаких эмоций. — Образумилась наконец-то.

Я достала шприц, бутылку дистиллированной воды, с нее давным-давно отлетел ярлык, и отличала ее только широкая красная клейкая лента, которую я сама же и прилепила.

— Что это? — потребовал Дэнис.

Я постаралась сыграть, будто целиком сосредоточена на том, что заполняю шприц, лихорадочно, между тем, придумывая, как бы назвать лекарство, знакомое ему, а какова сверхдоза, он вряд ли знает.

— Адреналин, — ответила я, тут же ужаснувшись, вдруг догадается, что я вру.

— Андреналин? Его же для остановки кровотечений используют?

Я спрятала бутылку и завернула рукав джемпера.

— Наркотика специально для убийства у меня с собой нет. Ты что, воображал, я таскаю такие?

— Э… не знаю, но… — вид у него был недоверчивый.

— Убивают наркотики или лечат, — заторопилась я, — целиком зависит от дозы. В определенном количестве адреналин применяется как сердечный стимулятор. А я себе приготовила, уверяю тебя, лошадиную дозу. Результат можешь себе представить.

Я прикрыла на секунду глаза. Я не сомневалась — хуже выглядеть я не могу, даже будь я и правда на грани смерти: ведь допусти я сейчас малейшую оплошность, и прощай последняя тонюсенькая ниточка надежды.

Я ввела иглу и надавила спуск. Было довольно больно, я кинула шприц обратно в сумку и опустила рукав. Взглянула на Дэниса.

— Ну как? Доволен теперь? — голос мой звучал на грани истерики и наигрывать не пришлось. — В конце концов, если обманула, скоро увидишь. Правильно? Только не воображай, что если б могла, так не обманула бы, обязательно обманула бы. Но ты сам указал — я проиграла, какой бы способ ни выбрала. Так что твоим тревогам — конец, — голос мой сломался, я отвернулась.

— Выпить можно? — ткнула я на коктейль-бар. — Разрешаешь?

— Пожалуйста, — Дэнис пристально наблюдал за мной. — Но двигайся медленно.

— О, не сомневайся! — у меня готовы были брызнуть слезы, но говорила я дерзко. — Скоро я вообще перестану двигаться!

И, подойдя к бару, я взяла бокал и массивный хрустальный графинчик с виски, который углядела и который мне так хотелось разбить о его голову. Что мне вряд ли удастся, но хоть какое-то оружие, и у меня забрезжили наметки, как им воспользоваться. Итак, прихватив графинчик, я, шагая медленно, ровно, избегая резких движений, чтобы не встревожить его, вернулась в кресло. Он никак не протестовал. Усевшись, я плеснула себе чистого виски и устроилась с графинчиком на коленях, ухватив его правой рукой за горлышко, в левой я держала бокал. Я поднесла его ко рту. И не пить нельзя и выпить больше крохотного глоточка я не осмелилась: чистого виски я никогда не пила, а сейчас мне требовалась вся моя расторопность и зоркость.

Дэнис стоял, наблюдая.

— Если удивляешься, — зло бросила я, — будто инъекция не действует — ее результат скажется через шесть минут, не раньше. Точный срок зависит от многих факторов, сейчас их перечислять ни к чему.

Я отхлебнула еще глоток. Дэнис молчал.

— Любопытно, как ты намерен действовать дальше? Сбежишь, наверное, задворками, чтоб на машину случайно не наткнуться, — тело у меня дернулось, и я задержала дыхание — точно бы от приступа боли… — машину… И ты не захочешь…

Резкая конвульсия подбросила меня на ноги, я услыхала глухой стук: упал на ковер бокал, а рука моя метнулась к горлу. Я свалилась обратно в кресло, хватая ртом воздух. На мгновение я одеревенела и обмякла, завалясь вбок, налево, правую руку оставив свободной для замаха. Остро пахло виски, оно пролилось мне на брюки: опрокинулся графинчик. Я надеялась, это отвлечет Дэниса, и тот не заметит, что рука моя по-прежнему сжимает горлышко графина, хотя усилием чистой воли я принудила себя ослабить хватку: в конце концов, стиснуть его можно снова в долю секунды.

Посмотрим, насколько убедителен мой спектакль…

Долго-долго, как мне показалось, Дэнис не двигался и не произносил ни слова. Из своего положения, из-под прикрытых век я видела только его ботинки и ноги до колен.

— Джеки! — внезапно выкрикнул он.

Я ухитрилась не шевельнуть ни единым мускулом. Медленно двинулся он через зал и наконец остановился рядом. Я выжидала, пока не рассудила, что подошел он достаточно близко. Но чтоб он нагнулся надо мной, допускать нельзя, а он вот-вот нагнется — ставка Дэниса слишком высока, он не уйдет, не удостоверившись, что я мертва. Когда нагнется, мне уже не замахнуться как следует. Вскочив с отведенной рукой, я со всей силой стукнула Дэниса графином в живот и, точно теннисист, обманным ударом на том же замахе врезала ему графином в челюсть и ринулась к двери — той, единственно незапертой. Унося мысленно видение Дэниса — скорчившегося от боли и растерянности: дыхание ему перехватило и от шока, и от силы удара. Секунд шесть-семь в моем распоряжении есть. В этот крохотный отрезок времени я должна обогнать его, успеть открыть машину, пустить мотор…

Рывком дернув дверь гостиной, я захлопнула ее за собой. Не помню, чтоб я бросала графин, но позже мне рассказали, что он валялся на полу; знаю одно — когда выбегала из дома, обе руки у меня были свободны. Я скатилась по ступенькам крыльца, ожидая: вот сейчас распахнется дверь, и выскочит Дэнис.

На последней ступеньке, я, споткнувшись, растянулась. Сама не поверив — надо же так сглупить! На стремительном бегу я шмякнулась изо всех сил о цементную ступеньку. Почему-то я была уверена: ступенек всего пять, но их оказалось шесть, и в темноте — фонарь над крыльцом не горел, а тень дома накрывала ступеньки — я споткнулась об эту последнюю. И здорово стукнулась головой. На страшное мгновение мне показалось — сейчас я отключусь. Я беспомощно лежала не меньше, как мне показалось, минуты, сжавшись от ужаса: сейчас дверь отлетит, и по крыльцу застучат ноги Дэниса, худая сильная рука схватит меня, и больше мне уже не выдраться.

Лихорадочно я старалась подсунуть под грудь руки, подпихивая себя, пытаясь встать. Наконец черный прилив в мозгу чуть растаял, руки стали повиноваться сознанию, я привстала на четвереньки, потом рывком вскочила и, ковыляя, поспешила к машине, недоумевая, чего это Дэнис не торопится в погоню.

Тут же последовал и ответ.

Треснул выстрел, пуля вонзилась в машину. Еще один. Звонко лопнула шина, зажурчала, выливаясь на землю, жидкость, и запах бензина подсказал мне: пробило бак. То ли Дэнис принес собственное ружье, то ли нашел у Карла, но вооружен он теперь не просто пружинным ножом и уже весьма сноровисто лишил меня машины.

Я замерла, инстинктивно вжавшись в стенку дома, отрывисто дыша, пытаясь перебороть головокружение. Теперь придется спасаться, полагаясь только на ноги. За дом, короткими перебежками из тени в тень, через фермерские строения, если хочу выжить.

Выстрелы раздавались из окна гостиной, сразу справа от меня. Это означает, Дэнису меня не видно, если захочет прицелиться как следует, то придется высунуться из окна по плечи, да и то не суметь, если я буду держаться поближе к стенке. Теснее вжавшись в стену, я начала продвигаться влево на всей доступной скорости, стараясь не шуметь, не выдавать, где я. Уже добравшись до угла, я услышала, как Дэнис выскочил на крыльцо, и я осмелилась оглянуться…

В мою сторону он не смотрел, он бежал к машине, видимо, полагая, что я уже сидела в ней, когда он открыл пальбу. Ему и в голову не приходило, что на несколько секунд я отключилась, свалившись с крыльца.

Я быстро скользнула за угол, суматошно припоминая расположение строений на ферме, овражков и рощиц вокруг, где бы можно укрыться. Амбар, молочный сарай, сарай поменьше неведомого назначения, — группировались в сотне ярдов от дома, путь к ним через открытый участок, ярко освещаемый луной. Дом Уиллисов находится приблизительно на таком же расстоянии, но в другой стороне. К строениям мне показалось поближе, может, успею добежать, прежде чем Дэнис обнаружит, что в машине пусто. Если успею, у меня будет преимущество — он не будет знать, где меня искать.

Перемахнув через садовую ограду, я понеслась по залитой луной траве к амбару. Прятаться там не стоит: замок на двери незнакомый, а люди, случается, ставят на амбарные двери очень замысловатые щеколды, и я, пожалуй, долго провожусь с ней. Вдобавок, внутри я снова окажусь в мышеловке. Заблудиться в темноте среди всяких сеялок, веялок — пара пустяков. И там может не оказаться вторых дверей. Раз мне повезло выбраться из закрытого помещения, хватит. Пусть иллюзия свободы весьма призрачна, терять ее я не хочу. А вот если нырнуть за амбар, отгородиться от пуль этим массивным строением, может, незаметно доберусь и до следующего укрытия.

До амбара оставалось несколько шагов, когда Дэнис выстрелил снова: я услышала, как трещат отколотые пулей щепки. Я забежала за амбар, пока он не успел пальнуть снова. Но замедлять бег я не осмеливалась. Дэнис эту ферму знает назубок, а я нет. Времени медлить, оглядываться, — нет, он уже, конечно, мчится сюда. Неподалеку чернела рощица — в основном, эвкалипты, их высокие стволы и узкие листья тень отбрасывали реденькую, но росли там и сосенки — их ветви начинались почти от земли. Сумею ли я оттуда перебежать до следующего укрытия или сяду на мель на крошечном островке полумрака в океане лунного света — неизвестно.

Но я все-таки рванулась к рощице и чуть не врезалась головой в проволочное ограждение, не заметив его. Бросившись на землю плашмя, я проползла под нижней проволокой; щеку мне царапала росистая трава. Подобрав ноги, чтобы подняться, я в ужасе обмерла: джемпер намертво зацепился за колючку. — Нет! — услышала я собственный рыдающий шепот. — Нет, нет!

Яростным рывком я вырвалась, споткнулась, упала, снова вскочила и стрелой полетела дальше.

На дальнем краю рощицы я остановилась, огляделась. И тут на мосту блеснули фары: возвращались с ярмарки Уиллисы. Несколько раньше, чем рассчитывал Дэнис. Господи, и чего я не побежала искать укрытия в их доме, вместо того, чтобы мчаться к амбару? Хотя если б я предпочла его, скорее всего, Дэнис уже настиг бы меня там. Во мне вспыхнула надежда: Уиллисы увидят свет в доме Карла, пойдут выяснять, в чем дело, им же известно, что Карл уехал, наткнутся на машину, а заметив пулевые отверстия, вызовут полицию. Хоть начнутся поиски, подоспеет помощь! Я оглянулась на дом Карла, видный отсюда, и надежда вмиг умерла. Дом стоял темный. Даже второпях Дэнис, сохранил трезвую голову: не забыл выключить свет. В наши смертельные прятки мы играем с ним одни.

Куда теперь? Все строения остались позади, любая попытка вернуться окажется роковой — там Дэнис. А заметив возвращение Теда Уиллиса, он, конечно, сообразит, что я кинусь к ним. Значит, двигаться надо к реке.

Неожиданно я обнаружила, что прямо передо мной, совсем близко — прибрежная зона кустарника. Та, которую хотели превратить в общественный парк. Ее тут я знала лучше всего; почти так же хорошо, как дети знают свои любимые местечки, без конца странствуя по ним, исследуя их. Десятки раз исходила я ее вдоль и поперек, знала, где кустарник непроходим, а где можно пробраться, где вьются между деревьев тропки, протоптанные коровами, спускающимися на водопой. Несомненно, и Дэнис Палмер территорию эту знал не хуже меня, и, обнаружив, что я не метнулась к дому Уиллисов, смекнет, куда я исчезла.

Но его знание местности дает ему преимущество всюду, а на этих двенадцати акрах мы хотя бы будем на равных. Только вот винтовка его…

Я бросилась по холму к реке. Где попадалось дерево, я пряталась за него, где натыкалась на валун, прижималась к нему и оглядывалась назад. Я видела, в доме Уиллисов вспыхнул свет: взбудораженные ребятишки делятся впечатлениями о ярмарке, а уставшие родители рады, что день наконец закончился. Приятная обычная семья, и не подозревающая о сумасшедшей, фантастической охоте, разворачивающейся на знакомой им ферме. Последние ярды до заросшего кустарником берега были открыты, ни кусточка, ни деревца. Но я не стала сосредоточиваться на этом. Поглубже вздохнув, я понеслась во все лопатки, как не бегала никогда.

Не пробежала я и полпути, как ночь расколол винтовочный выстрел, пугающе близко от меня: я услышала постанывание пули. Инстинктивно я пригнулась, стараясь сделаться поменьше, кидаясь то вправо, то влево. Короткая пауза — очевидно, Дэнис прицеливался. Следующая пуля просвистела так близко, что щекой я ощутила дуновение. Я бросилась на прогалину папоротников на опушке, перекатилась несколько раз, не обращая внимания на царапанье и порезы от дикого малинника и стеблей папоротника, вскочила на ноги уже в кустарнике и метнулась к реке, больше не стараясь бежать без шума — вовсю трещали ветки, выдавая Дэнису мой путь, если тот приостановился и прислушивается.

Среди кустарника, я знала, вилась извилистая тропка, протоптанная копытами животных, и под тем углом, что я бежала, я должна была выскочить на нее через минуту; я и правда наткнулась на нее и бросилась на четвереньки, прислушиваясь. Сердце у меня колотилось, как бешеное, закладывая уши; я всхлипывала, хватая ртом воздух — не столько от усталости, как из-за оголтелой паники. Мне почудилось — я слышу бег, потом топот вроде бы приостановился, как будто Дэнис подумал — я ранена и теперь всматривался в прогалину папоротника-орляка. Поднявшись, я зашагала как можно быстрее, но стараясь не бежать, из опаски, как бы шум бега не выдал меня. Спустилась к реке, благодаря милосердное Провидение, что на мне темные брюки и джемпер: притаившись у дерева, я стану всего лишь еще одной тенью.

Наверное, в нас глубоко сидит инстинкт преследуемого существа. Припоминая ту ночь, я обнаружила, что принимала предосторожности, о которых в нормальном состоянии и не помыслила бы. Неумело, но с автоматической отчаянной хитростью. А некоторым трюкам, по иронии судьбы, сам Дэнис меня и выучил.

У реки, на естественной открытой полоске, лежавшей между деревьями и речным берегом, я сошла с тропки и, двигаясь с превеликой осторожностью, почти бесшумно, поползла по папоротнику и залегла плашмя у бревна. Приподняв из-за него голову, я могла оглядывать реку вверх и вниз по течению. Я вымазала землей руки и лицо, затемняя их. Заслышав вой сирены, я осторожно приподняла голову. С моста вывернули на большой скорости две полицейские машины и понеслись к особняку Карла. Должно быть, кто-то еще до возвращения Уиллисов, услыхал выстрелы и вызвал полицию. Теперь полиция уже не подумала, что это балуется с винтовкой одержимый подросток-охотник.

Замелькали фонари, в доме снова вспыхнул свет. Они найдут машину, пробитую пулями, пустую, и догадаются — я где-то тут, живая или мертвая. Но кто мой убийца — ключа у них не будет.

Я ждала. Стало прохладно, меня начинал доставать холод: я была потная от бега и от страха.

Еще одна машина переехала мост и тоже покатила к особняку. Похоже, полиция вызвала добровольцев, или люди сами приехали из любопытства. Светляками замелькали фонари — начались поиски.

Я ждала. Первоначально, когда я сделала свою гибельную ставку — добраться до реки, я намеревалась выбраться на мост, но теперь Дэнису известно, где я, и попытка пробраться туда, считай, самоубийство. Я старалась сосредоточиться, напряженно вслушивалась — не пробирается ли он сквозь деревья, но подул бриз, деревья зашелестели и уже было не разобрать: шуршит ли листва, или осторожно крадется охотник. А уж Дэнис мастак превеликий подбираться к жертве неслышно.

Иногда разыскивающие кричали что-то, но я не разбирала слов. Тут я услышала шорох в кустах, его уж никак нельзя было принять за шелест листьев, и еще теснее прильнула к берегу, старательно пряча лицо: темные волосы сливались с ночными тенями, помогали казаться частью бревна, шаги приближались — медленно, неуверенно: два-три шажка и остановка: прислушаться, вглядеться; двигались они через подлесок прямо ко мне, и, наконец, остановились совсем рядом.

Тесно прижавшись лицом к местечку между землей и изгибом бревна, я вдруг остро ощутила земляной, чуть прелый запах листьев, коры, древесных грибков. Мне показалось нелепым, что в такой момент я еще в состоянии ощущать запахи. Я знаю — теперь всю жизнь, стоит мне почувствовать пряный запах леса, я буду вспоминать этот момент. Мысленно мне воображалась ослепительно живая картинка: Дэнис стоит рядом, вглядываясь в черные тени, пытаясь понять, я это или нет, вскидывает винтовку к плечу — выстрелить для верности, упирает палец в курок.

Невероятно, но шаги миновали, по-прежнему тем же манером: шаг-два, остановка… С бесконечной осторожностью я оторвала голову посмотреть и едва подавила истерический смех. Маленький серый бандикут разыскивал съедобные корешки, подпрыгивая пару раз, останавливался понюхать, поворошить передними лапками упавшие листья — пушистое с острым носиком создание размером с полкошки: безобидный очаровательный зверек.

Я облегченно долго выдохнула и прильнула лицом к бревну, чувствуя, как меня колотит дрожь.

В мегафон прокричали: «Доктор Фримен! Доктор Фримен! Ответьте, если безопасно! Полиция. Вы невредимы? Где вы?»

В ночном воздухе голос разносился гулко. Я не знала, где Дэнис. И надеялась, он не знает, где я. Отозваться я, конечно, не посмела. Через минуту голос выкрикнул: «Оставайтесь на месте. Мы найдем вас! Не бойтесь!»

Я ждала. Выбора не было: только ждать, пока меня найдут. Несколько раз со мной говорили через мегафон, просили, если за мной охотятся, не выдавать себя — меня найдут. Порой я замечала светлячок фонаря — полиция уже прочесывала пастбище. Наверняка ситуации они, конечно, не знали, хотя продырявленная машина давала сильные основания предположить, что разыскивают они уже труп. Я восхищалась полицейскими: они не знали, против чего выступают, но знали: где-то в темноте таится человек с винтовкой, готовый на все. И все-таки продолжали поиски. Тут я снова услышала шаги. На этот раз безошибочно: вкрадчивая поступь охотника, двигающегося тихонько, с определенной целью, в определенном направлении. Шаги доносились оттуда же, откуда пришла я: с тропинки. Рядом с моим убежищем они остановились.

— Жаклин! — окликнули меня едва слышным шепотом. — Джеки? Где ты?

Голос Карла, сердце у меня кувыркнулось, я чуть не завопила от облегчения… Но тут же кожу мне свело от ужаса, я сдержала крик.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Тогда тоже был голос Карла, но не сам Карл. А сейчас? Карл?.. Или Дэнис, воспользовавшийся голосом Карла, чтобы выманить меня?

Я боялась, что шевельнулась или легким вздохом выдала себя до того, как опомнилась и сдержалась. Стук сердца так громко отдается в ушах: вдруг и Дэнис слышит его? Шаги прошли на расстоянии протянутой руки. Облегчения не наступило: мне показалось, он тщательно и методично ищет и сейчас вернется. Медленно, осторожно я повернулась взглянуть, но уловила только отсчет непонятного движения в кустах. Я ждала… Наконец на речном берегу невдалеке показался мужчина, решительно направлявшийся ко мне. Шагал он открыто, не таясь. Я поняла — я в безопасности, стоит мне добраться до него. Ведь еще и теперь Дэнис может подстрелить меня и спокойненько раствориться в ночной тьме. Я еще дотерпела, пока мужчина подошел поближе. В полицейской он форме или нет, не разглядеть. Я переползла через бревно и начала пробираться в тень деревьев. Внезапно, всего в нескольких шагах от меня, как мне показалось, меня опять тихонько окликнул голос Карла.

С воплем ужаса, пустив все свои старания укрыться по ветру — у меня сдали нервы — я вскочила и припустилась бежать не на жизнь, а на смерть к тому, кто шагал берегом реки.

— Помогите! — кричала я. — Скорее!

— Джеки! — приказал голос сзади. — Остановись! Стой!

Меня нагоняли торопливые шаги. Я видела, тот у реки заметил меня, бежит ко мне. Еще шаг, и я выскочу из мрака деревьев на светлое пространство, навстречу ему. Но тут меня уцепили мертвой хваткой за джемпер и сшибли с ног, я ударилась о землю так, что мне чуть дух не вышибло. И в то же мгновение грохнул выстрел.

Тут я поняла. Поставив на то, что если шагать в открытую, искать, не скрываясь, то его примут за члена поисковой партии, Дэнис почти достиг успеха.

Тот, кто сшиб меня с ног, спасая от выстрела — не имитатор.

— Джеки! — настойчиво зашептал Карл, — у нас нет надежды ускользнуть от него. Пока нет. Сейчас что бы ни случилось, лежи смирно. Поняла?

— Да, — прошептала я, совсем запутавшись: все мое существо вопило — бежать, бежать!

— Лежи тихонько. Так надо.

Я слышала голоса, подбегали полицейские, привлеченные выстрелом. Время у Дэниса истекало, но еще отчаяннее, быстрее убегало оно у меня и Карла. Дэнис был совсем рядом, с решительно вскинутой винтовкой. Карл, как я увидела, прав: бестолку затягивать невеселую игру в прятки — Дэнис расслышал бы малейшее движение. Однако, следующего поступка Карла я совсем не ожидала. Не делая попыток прятаться, он выступил на лунный свет.

Мне дыхание перехватило. Дэнис, удивленный не меньше моего, как споткнулся…

В ярком свете луны Карл стоял неподвижно, руки у него небрежно висели, но он точно бы сдерживал желание кинуться на Дэниса, даже под дулом винтовки.

— Ну что? Доволен теперь, Палмер? — срывающимся от ярости голосом спросил он. — Хотел ее убить? Что же! Ты добился своего!

Дэнис еще колебался.

— Выиграл, — продолжал Карл, — но слишком поздно. К утру каждый коп в Квисленде будет разыскивать тебя, Дэнис Палмер, убийца!

Дэнис по-прежнему целился в грудь Карла, и я наблюдала, стиснув зубы от страха за Карла, понимая теперь, почему мне надо лежать неподвижно. Пока Дэнис верит, что я мертва, стрелять он не станет. Пока что он сбит с толку, сомневается. Вполне вероятно, его последний торопливый выстрел наугад поразил мишень — ведь только моя смерть могла толкнуть Карла на такое: выйти ему навстречу.

— Врешь? — выкрикнул Дэнис, но неуверенно. — Им неизвестно, что это я!

И точно бы в ответ гулко заговорил полицейский мегафон над мирным деревенским пейзажем: «Палмер! Дэнис Палмер! Бросай винтовку! У тебя нет шансов! Бросай оружие!»

Только потом я узнала: полной уверенности тогда у полиции еще не было, что убийца — Палмер. И они знали, что если промахнулись, убийца получит преимущество — значит его не подозревают, что придаст ему храбрости. Но после торопливого совещания полицейские решили рискнуть. Для меня голос полисмена прозвучал голосом ангела, слетевшего с небес. Может, только это и спасло жизнь Карлу. Карл шагнул к Дэнису.

— Давай винтовку! Ты же слышал? Шевели мозгами, Палмер? Все кончено!

Еще одну томительную минуту Дэнис колебался. Потом опустил винтовку, и Карл принял оружие из несопротивляющихся рук — и внезапно яростным движением схватил Дэниса за шиворот. Мне показалось, сейчас он ударит его винтовкой по лицу… но он просто оттолкнул его.

Дальнейшие события перемешались у меня в памяти. Помню, как набежало полно народу, меня засыпали вопросами… Единственно четкое среди той безумной суматохи: рука Карла, обнявшая меня, и его голос, повторявший: «Все хорошо, Джеки! Все кончилось!»

Не помню, видела я еще Дэниса или нет. Я шагала по тропке к дороге, рука моя цеплялась за Карла, домой нас подвезли в полицейской машине. Я смутно удивилась, увидев Билла с приятелями — с теми же, с кем мы были на ярмарке — они стояли в общей толпе у дома. Беспокойно, возбужденно Билл подлетел ко мне:

— С тобой нормально, а, док?

— Да, спасибо, Билл, — я попыталась улыбнуться.

— Фух! — облегченно вырвалось у мальчика.

Я сидела в гостиной с Карлом и полисменами и рассказывала о событиях вечера.

— Но до сих пор мне многое непонятно, — медленно сказала я детективу сержанту Филпотту из Брисбейнского уголовного отдела. — Почему понаехало столько народу? Ведь в полицию сообщили просто о выстрелах?

Сержант поднял брови.

— О выстрелах, доктор Фримен, нам не сообщали. Приехав, мы наткнулись на вашу машину и спросили у Уиллисов, слышали ли они выстрелы. Да, но всего два, ответили они, и не обратили внимания, полагая, что охотятся на зайцев.

— Но тогда… — я озадаченно встряхнула головой, — отчего же вы приехали?

— Хороший вопрос, — согласился Карл, — ответа и я не знаю.

Объяснять стал, улыбнувшись, детектив из Авроры.

— Случалось, согласитесь, что вы и другие абоненты телефонов предполагали, что телефонные разговоры — источник развлечения для начальника почты и его жены. На сей раз их, хм, давайте назовем — чересчур ревностное обслуживание коммутатора — принесло крупную выгоду.

Миссис Страффорд соединила вас, доктор, около десяти часов со звонившим. Обычный звонок, ничем не подозрительный. Звонил вам Карл Шредер. Но немного погодя, она забеспокоилась: ведь около восьми — как раз перед отъездом Уиллисов в Аврору — Тед звонил Шредеру в Брисбейн, и она сама слышала, как Шредер ответил — разговор она, разумеется, подслушивала — что домой вернется поздно, выезжает он только через полчаса.

И миссис Страффорд позвонила мне. Шредер никак не мог находиться дома и звонить оттуда. С какой бы скоростью он ни мчался, раньше чем через два часа ему не добраться; к тому же, она сидела у коммутатора и не пропустила бы его возвращения — мост проглядывается из окна. Женщина совсем не глупая, миссис Страффорд сообразила: что-то тут не так. К сожалению, я недооценил сначала ее сообщения. Думал, она попросту перепутала время.

Сержант Филпотт и детектив Баллантин как раз вернулись из Брисбейна и докладывали новые данные расследования убийства Элинор Шредер. И я решил: надо сосредоточиться на их докладе, а не отвлекаться на глупости почтальонши. Тут подоспели ребята с известием, что видели, как ломают общественные телефоны-автоматы.

— Ребята? — переспросила я.

— Ну да. Билл Барнард с друзьями. И мне вдруг вспомнился угрожающий звонок вам, и информация миссис Страффорд приобрела новую окраску. Э-э, у меня, попросту говоря, волосы дыбом встали. Я набросился на Билла, не знает ли он кого в Виллоубанке, кто умеет подражать голосам других. Парнишка чуточку подрастерялся, но тут же и вспомнил. «Конечно, — ответил он, — Дэнис Палмер умеет изобразить кого угодно, да так, что мама родная не отличит!»

— Итак, — заключил Филпотт, — поскольку нам не понравился звонок из дома Шредера, мы и сорвались сюда. Боюсь, что телефонных хулиганов мы оставили вершить их черное дело.

— Видите ли, — вступил детектив Купер, — по правде, тогда мы сочли угрожающий звонок всего лишь розыгрышем. Но теперь переменили мнение.

— Мы не понимали, конечно, — добавил сержант Филпотт, — почему убийца Элинор Шредер задумал убить и вас, но были уверены — связь существует. Кроме подсказки Билла, что Палмер искусный имитатор, иной ниточки к личности убийцы у нас не было. Вскоре сюда подъехал и мистер Шредер. Он изложил свою гипотезу причин убийства. Хотя и он недоумевал, с какой стати Палмеру понадобилось убивать вас?

— Так ты догадывался, что это — Дэнис? — изумленно взглянула я на Карла.

— До сегодняшнего вечера — нет. Вернее, до обеда. Видишь ли… — он запнулся и взглянул на сержанта Филпотта. — Ничего, если я объясню доктору Фримен все с самого начала?

Филпотт кивнул.

Карл сидел рядом со мной. Он так и не отпустил моей руки ни на секунду с момента, как полиция арестовала Дэниса.

— Я отправился в Брисбейн выяснить насчет тех долларов, — начал он. — Ты убеждала тогда, что это важно, но я и думать про них забыл, не сомневался: доллары забрала полиция. Но как-то — из чувства лояльности к тебе — просмотрел квитанции на изъятые вещи. Нашлась квитанция на 31 доллар и несколько центов. Но на те двести из сумочки — нет. Я решил, видно, потерял ее и поехал сначала к душеприказчикам, а потом — к сержанту Филпотту.

Однако, никто ничего не знал о такой значительной сумме. Тут даже в мою тупую голову стали закрадываться сомнения. Пачку банкнот забрал убийца, но мотив — не воровство, иначе он выгреб бы из сумочки все наличные. Итак, убийца дал ей деньги, а потом они потребовались ему обратно. Но — почему?

Он ведь понимал — проверка ее банковского счета неизбежна, а значит, все равно станет известно, что он давал Элинор крупные суммы: то, что он забрал эту пачку, не разобьет версии о любовной связи. Возможно, конечно, решил просто забрать, чтобы немножко уменьшить убытки. Но такое как-то уж слишком неправдоподобно. Забрезжило, что убил он именно из-за этих долларов, а не из-за денег как таковых. Значит, в банкнотах этих было нечто особенное.

Карл печально улыбнулся.

— Я даже спросил сержанта Филпотта, не случалось ли нераскрытого ограбления банка или какого похищения: может, банкноты меченые, или записаны номера серий. Но и мысли не возникло о фальшивых деньгах. Даже тогда. Вернулся в отель, и тут постепенно обрывки, загадки, идеи начали связываться в канву. Помнишь, я тебе говорил — если останусь тут и буду внимательно смотреть и слушать, то в один прекрасный день чья-то модель поведения наведет меня на разгадку?

На миг я снова почувствовала безумную качку моря, мощь слизнувшей меня волны, и крепче сжала руку Карла.

— Помню!

— Мне и в голову не приходило, что доллары исчезли, — продолжал он, — а полиция и ведать не ведает об их существовании; оттого-то и не увидела убийства в правильном свете. И тут мне подумалось, а уж не фальшивые ли это деньги, и стал соображать, как сбывают фальшивые банкноты, как их тратят… и начал прозревать. Явственно проступила модель поведения: человек должен часто разъезжать, у него имеется новейшее оборудование для проявления пленок, которое годится и для чего-то другого, везучий игрок, что объясняет богатство. Фотограф…

Был уже конец рабочего дня, и я не пошел со своими догадками в полицию; ладно, решил я, подождет до утра. Я же не подозревал, что тебе угрожали.

А когда вернулся домой — вовсю шли твои поиски. Полиция сообщила, что тебя вызвали сюда, машина твоя пробита пулями, а ты и тот, кто охотится на тебя, исчезли. Почему Дэнису — при условии, что охотник он — понадобилось убивать тебя, догадаться мы не могли. Я присоединился к поискам и отправился к реке, вспомнив, что тот участок района ты хорошо знаешь.

Лицо у Карла было осунувшееся, усталое, лоб прорезала морщинка недоумения.

— Кстати, а почему ты убегала от меня? Когда я окликнул тебя?

— Подумала — опять Дэнис. — И, вспомнив, спросила — А как ты догадался, что человек на берегу реки — Дэнис?

— Слышал, — улыбнулся Карл, — как он окликал тебя моим голосом несколько минут назад, вот и догадался.

Он потер лицо, наступила короткая пауза.

— Хотел убить его, — признался Карл. — Прямо там у реки, когда он отдал мне винтовку. Да, хотел убить его…

— Почти три часа ночи, — поднялся сержант Филпотт. — Возникнет, конечно, много других вопросов, и заявления будут, и многое другое, но с этим можно подождать несколько часов. Всем нам требуется отдых. Доктор Фримен, детектив Купер отвезет вас домой.

Он перевел взгляд с Карла на меня и улыбнулся.

— Осмотрим еще разок вашу машину, — тактично сказал он. — Ждем вас через десять минут.

— Благодарю.

Карл, крепко обняв меня, откинул мне волосы со лба и улыбнулся:

— Не забудь только вымыть лицо, ладно, Джеки?

— Что? — чуточку удивилась я и прикоснулась к щекам: на них засохла грязь, которую я втирала для маскировки.

— Ох! — рассмеялась я, прижимаясь к Карлу. Смех неуверенный, но все-таки смех: он помог нам отогнать кошмар.

Карл ласково поцеловал меня.

— Итак, твой фальшивый шестипенсовик спас тогда твою жизнь для меня. Как странно: Элинор тоже наткнулась на фальшивые деньги… Но находку использовала ради выгоды, а твой — для забавы. В этом и разница между вами.

— Пойдем, — он взял меня за руку. — Надо найти любезного полисмена, который отвезет тебя домой. Но учти, — с мягкой строгостью добавил он, — это в последний раз. Больше я не потерплю, чтобы посторонние мужчины отвозили тебя домой в три ночи.

Взявшись за дверную ручку, Карл приостановился, серьезно глядя на меня.

— Джеки, многое произошло с тех пор, как я просил тебя тогда, в первый раз… Если ты переменила решение — скажи. Ты выйдешь за меня замуж?

Несмотря на измученность и опустошенность, я не удержалась от озорной шутки. Отступив на шаг, я задумчиво оглядела его.

— Сначала я должна кое-что выяснить.

— Да? Что же?

— У тебя есть, — сурово потребовала я, — аллергия на пенициллин?

Он ухмыльнулся, и лицо у него сразу стало мальчишеским.

— Ни чуточной!

— Тогда пойдем и пригласим любезного полисмена на нашу свадьбу! — воскликнула я, и мы вместе вышли на лунный свет.