/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Интимные связи

Эдуард Тополь

Двадцать пятая книга Эдуарда Тополя! Пять новых романов под одной обложкой: "Интимные связи", "Ангел с небес", «Монтана», "Ванечка", "Пластит".

Интимные связи

Телефонный роман

«Блондинка в открытом спортивном кабриолете была так хороша и так знакома по многим популярным фильмам, что водитель многотонного «КрАЗа» просто не мог от неё оторваться — догонял у каждого красного светофора и любовался на нее сверху, из своей кабины.

Но «кирпич» для грузового транспорта при въезде на Тверскую положил этому конец, и блондинка уже выжала сцепление в своём кабриолете, как вдруг… Видя, что он её теряет, парень из «КрАЗа» швырнул ей первое, что было у него под рукой, — свой мобильник.

Трубка упала на сиденье рядом с блондинкой, и они тут же разъехались: она на Тверскую, а он направо, на соседнюю стройку…»

«Спустя час или два, когда она была на съемочной площадке, этот мобильник в самый неподходящий момент зазвонил в ее сумочке — режиссер даже психанул и остановил съемку. А ей пришлось взять трубку: «Алло!» — «Девушка, как мне получить мой телефон обратно?» Но она не ответила, а в досаде вырубила этот телефон и — закрутилась в съемках, забыла о нем напрочь…»

«И только месяц спустя, когда ее машина вылетела с мокрой подмосковной дороги в болото и увязла там по уши, она в отчаянии схватилась за этот телефон, как за соломинку, включила и нажала «возврат последнего звонка»: «Алло! Это вы были на «КрАЗе»? Вытащите меня, пожалуйста!..»

Продукция Андрея Петровича Бережковского пользовалась успехом — как при советской власти, так и в наши дни. Книги, сценарии, пьесы, а в последнее время и реклама — он был, что называется, «многостаночником» (для завистников) или «трудоголиком» (для приятелей). И еще с прошлого века, со времен благословенной (для некоторых) советской власти считал себя небожителем в прямом смысле этого слова — имел не только хорошую квартиру в многоэтажной «элитке» у метро «Аэропорт», но и там же, в этом же доме, — «творческую мастерскую», мансарду или, попросту говоря, еще одну (и огромную по совковым стандартам) однокомнатную квартиру со скошенным потолком и обставленную с классически-творческим шиком. Кресло, стол с компьютером, телефон, факс, электроплита… (Кухню в таких мастерских иметь запрещалось, дабы творцы не пользовались ими как постоянным жильем.) Холодильник, диван, книжные полки с книгами хозяина. На стенах большой плазменный телеэкран, афиши его пьес и фильмов, фото со знаменитостями, африканские маски, охотничьи трофеи. На полу гантели, в углу — шведская стенка.

И — мужской беспорядок, поскольку жену свою Катю Андрей Петрович сюда не допускал категорически, а уборщицу — только раз в неделю.

Все остальное время Андрей Петрович здесь работал. Или готовился к работе (что тоже труд). Или отдыхал после работы (что трудом не считалось).

Закончив с таким вступлением, перейдем к нашей истории.

В то весеннее утро Андрей Петрович появился в своей мастерской, прямо скажем, в не очень свежем виде. То ли с ночной киносъемки, то ли из командировки, то ли… Впрочем, не будем гадать. Главное — появился. Открыл дверь на террасу, шуганул с нее наглых голубей и обругал их за то, что опять тут всё загадили, сволочи. Включил автоответчик.

Женским механическим голосом автоответчик сказал:

— У вас шесть новых сообщений. Сообщение первое…

Стоя у двери на террасу и слушая гул Ленинградского проспекта и голос автоответчика, Бережковский поднял гантели и стал выжимать их, мысленно сравнивая себя с Кавалеровым из «Зависти» Олеши и пытаясь вспомнить, когда он, — Бережковский, последний раз пел в клозете.

А за спиной автоответчик воскликнул с кавказским акцентом:

— Алло, Андрей Петрович! Это Армен Кароян из Коктебеля! У нас утром съемка, смена заказана, а сцены нет! Пожалуйста, позвоните! Я жду!

И — женский автоматический голос:

— Сообщение второе.

После чего тоже женский, но требовательный:

— Алло, Андрей! Где тебя носит? Мобильный ты выключаешь! Имей в виду: мне это надоело!

Вздохнув, Бережковский положил гантели, подошел к шкафу и столику, насыпал кофе в джезву, залил водой из графина и поставил на электроплитку.

Автоответчик между тем продолжал:

— Сообщение третье.

И тут же — низкий женский голос эдак интимно:

— Алло, Андрей Петрович, меня зовут Алина Полонская, я актриса, мы познакомились на приеме в немецком посольстве. Пожалуйста, позвоните мне, мой телефон 787-43-17. Я буду очень ждать! Очень

Автоответчик:

— Сообщение четвертое.

Мужской голос с кавказским акцентом:

— Алло! Андрей Петрович, это опять Кароян! Я не знаю, как быть! Актеры прилетели, натура уходит, а сцены нет! Я в панике! Пожалуйста, срочно позвоните!!!

Автоответчик:

— Сообщение пятое.

Женский голос скороговоркой:

— Андрей Петрович, здравствуйте! Это Перепелкина из «Культурной революции». Михаил Ефимович просит напомнить, что мы ждем вас завтра в двадцать один ноль-ноль на программу «Демократия во сне и наяву». Ваш оппонент Жириновский. Пожалуйста, не опаздывайте!..

Автоответчик:

— Сообщение шестое.

Мужской голос солидно:

— Андрей Петрович, это телефонная компания «Мобиль». Вы обещали придумать нам рекламный телероман, и мы терпеливо ждем. Мой телефон 797-17-11.

Автоответчик:

— У вас больше нет сообщений.

Бережковский стал наливать себе кофе в чашку, когда телефон загудел эдаким низким гудозвонком. Но Бережковский проигнорировал, не взял трубку, а подождал, пока автоответчик сообщит звонившему: «Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение». После чего тут же раздался отчаянный крик Карояна:

Алло! Андрей Петрович!!! Возьмите трубку!.. Ч-черт, опять его нет! Вот сук…

Гудки отбоя.

Бережковский на оскорбление не отреагировал, а включил свой компьютер и, отпивая кофе, снял телефонную трубку и набрал номер.

Алло, Ирина? Доброе утро, Бережковский. Как там мои дела? Вы мне отправили гонорар?

Ирина на том конце провода явно обрадовалась, сказала даже с придыханием:

— Ой, Андрей Петрович! Здравствуйте! Извините, у нас компьютер завис. Как только включится, я вас сразу наберу! Сразу!

— Да уж, пожалуйста, — попросил Бережковский. — Я жду.

А положив трубку, добавил:

— Вот суки!..

Сел за компьютер и, собираясь работать, взъерошил волосы, прокашлялся, допил кофе.

Телефонный звонок. Бережковский рефлекторно взял трубку:

— Да.

Незнакомый женский голос осторожно сказал:

— Алло…

— Слушаю.

— Андрей Петрович? — Да.

В трубке молчали.

— Слушаю, Говорите! — нетерпеливо сказал Бережковский. — Алло! Кто это?

Но трубка молчала, и он положил ее — почти бросил. Допил кофейную гущу и принялся стучать по клавиатуре компьютера.

Пронзительный звонок междугородней прервал его буквально через минуту.

Алло! Это междугородняя! Вы чё трубку вешаете? С вами ж говорят! Не вешайте трубку!

Бережковский стоически промолчал. Но и трубка молчала.

Алло! — сказал наконец Бережковский. — Алло, говорите!

Но трубка все равно молчала.

— Алло, междугородняя! — потребовал он.

— Это не междугородняя… — ответил грудной женский голос.

— А кто?

— Извините, Андрей Петрович, вы меня не знаете… — И снова пауза.

— Ну? — нетерпеливо сказал Бережковский. — Слушаю вас… Говорите!.. Говорите, а то я положу тру…

— Нет-нет! — испугался голос. — Только не кладите! Пожалуйста!

Тогда говорите!

А вы не бросите трубку?

— Ника, это ты? — осторожно спросил Бережковский.

— Нет, это не Ника. Ника — это ваша дочь. Вы посвятили ей свой роман «Яблоко раздора» и пьесу «Ошибки воспитания». Верно?

— Д-да… А кто это?!

— Мое имя вам ничего не скажет.

— Гм… Хорошо, а что вы хотите?

— Честно?

— Конечно, честно. — Бережковский начал раздражаться. — Говорите!

— Знаете, совсем честно я с вами еще не могу говорить, — вдруг признался голос. — Очень хочу, но не могу.

— Почему?

— Боюсь.

— Ну, тогда я не знаю…

— А вам и не нужно знать, Андрей Петрович! — поспешно, словно чувствуя его раздражение, сказал голос. — Я не собираюсь просить у вас ни денег, ни помощи. И вообще — ничего. Кроме голоса.

— Голоса? — удивился он. — В каком смысле? Голосовать за кого-то?

— Нет-нет! Что вы! Я имею в виду — просто послушать ваш голос.

— Послушать? Зачем?

— Знаете, я бы и этого не просила. Если бы…

— Если бы что?

— Хорошо. Я скажу. Только не пугайтесь. Это вас совершенно ни к чему не обяжет.

— Ну?

— Понимаете, я обожаю ваши книги. Можно сказать, я подсела на них. Давно, лет десять назад. Только, пожалуйста, не считайте меня сумасшедшей. Конечно, у вас полно фанаток! И какие-нибудь идиотки атакуют вас своими письмами, шлют свои фотографии и признания в любви. Правда?

— Ну-у… — польщенно сказал Бережковский. — В общем, бывает.

— Но я не из их числа, не бойтесь. Я бы вообще не стала вас беспокоить, если бы…

— Если бы что?

— Если бы не одно обстоятельство…

— Какое? Говорите. Ну говорите же!..

Но трубка молчала.

— Так, — сказал он. — Знаете что? Я не могу играть в эти игры, я занят. Считаю до трех. Или вы говорите, или я кладу трубку. Раз… Два…

— Хорошо, ладно! — сдался голос. — Только не надо считать, это безжалостно. Завтра… — И замолчал.

— Что завтра? — спросил Бережковский. — Что?!

— Завтра у меня операция. Онкология. Но вы не пугайтесь: врачи уверяют, что все обойдется. А я все равно боюсь. Понимаете, я очень боюсь! И я подумала: ну, имею я право перед такой операцией услышать голос Бережковского? Как вы думаете, имею? Он молчал.

— Андрей Петрович! Неужели не имею? Если вы скажете…

Бережковский сменил тон, спросил спокойно:

— Алло. Сколько вам лет?

— А что? Это важно?

— Да. И откуда вы звоните? Можете дать мне свой номер?

— Хотите меня проверить?

— Ну… Нет, я подумал: вам, наверное, это дорого — звонить по межгороду?

— А вам дешевле? — улыбнулся ее голос. — Но пожалуйста, запишите. Вы набираете восьмерку, потом наш код 349-22 и телефон 4-87-76.

Бережковский записал на перекидном календаре рядом с компьютером. А она спросила:

— Вы что? Правда мне позвоните? Прямо сейчас?

— А это ваш домашний? Или вы в больнице?

— Я дома. В больницу я иду вечером, в восемь.

— Тогда… Тогда я позвоню часа через три. Я должен кое-что дописать, я обещал продюсеру…

— Ой, конечно! — тут же согласился голос. — Вам нужно работать. Я извиняюсь! Я дико извиняюсь! Но я вас услышала! Это для меня огромный подарок! Удачи вам!

— Подождите! — спохватился он. — 349 — какой это город? Но трубка уже гудела гудками отбоя.

— Блин! — сказал Бережковский и положил трубку.

Попробовал работать, но работа не пошла, он отодвинул в сердцах клавиатуру и сказал вслух:

— Нет! Так невозможно работать!

И набрал телефонный номер. Алло! — ответил женский голос.

— Ирина, это опять Бережковский! Как там с моими деньгами?

— Да всё висит компьютер, Андрей Петрович, — виновато ответила Ирина.

— Висит? Скорей бы он грохнулся!

— Я тоже так считаю. Но вы не беспокойтесь. Как только включится, я печатаю платежку и несу Добровольскому.

Бережковский удивился:

— А он еще не подписал?

— Я же говорю: компьютер завис, Андрей Пет…

— Понятно, пока! — невежливо перебил Бережковский и дал отбой. — Вот суки!

Тут телефон загудел прямо у него под рукой, он машинально снял трубку.

— Да?

— Андрей Петрович, наконец! — завопил голос Карояна. — Вы меня режете! Мне сцена нуж…

Но Бережковский выдернул из розетки вилку телефонного шнура.

— Да пошел ты!

Встал и, ероша волосы, заходил по кабинету.

Опять сел за компьютер, тупо уставился на экран.

И опять встал, открыл холодильник, достал почерневший банан, почистил его, надкусил и тут же с отвращением выбросил в мусорку. Тьфу!

Снова сел за компьютер, откинулся в кресле, закрыл глаза.

Затем решительно вставил вилку телефонного шнура в розетку и, заглядывая в свою запись на столе, набрал телефонный номер.

После второго гудка грудной женский голос ответил:

— Алло! Слушаю…

— Это Бережковский. Извините, не знаю, как вас звать. Это вы мне звонили?

— Да, я… — и удивился, и обрадовался голос. — А вы уже поработали?

— Как вас зовут?

— Елена.

— И сколько вам лет?

— Пожалуйста: двадцать семь, замужем, ребенку четыре года, образование высшее. Шатенка. — И уже с иронией: — Остальные параметры нужны?

— Ну… — протянул он уклончиво.

— Пожалуйста, я скажу. Я знаю, что для вас это важно.

— С чего вы взяли?

— Из ваших книг. Вы предпочитаете стройных блондинок весом до пятидесяти килограмм. Чтобы легко вращать их в положении «верхом». Я правильно цитирую?

Бережковский смутился:

— Ну, знаете!.. Вкусы моих персонажей не всегда совпадают…

— Всегда, Андрей Петрович, — сказал голос. — Они совпадают во всех ваших книгах, и, следовательно, они совпадают с вашими. Так что тут я вам не угожу. Я выше вашего стандарта, не блондинка, и грудь у меня больше второго размера. А вы любите второй. Но с другой стороны, мы никогда не увидимся, им что это не важно, верно? Спасибо, что позвонили. Пожалуйста, расскажите мне что-нибудь. Какая в Москве погода? Что вы сейчас пишете?

— Какой у вас диагноз?

— Этого я вам не скажу.

— Но вы действительно ложитесь на операцию?

— Хотите проверить? Пожалуйста: больница имени Губки- ми, фамилия хирурга Гинзбург Семен Львович, телефон…

— Не нужно, я вам верю.

— Спасибо. Хотя… Думаю, на него произвело бы впечатление, если бы из-за меня ему позвонил сам Бережковский!

Тут на столе у Бережковского зазвонил мобильник, Бережковский глянул на его экранчик, включил и сказал:

— Армен, я работаю! Понимаешь — ра-бо-та-ю! Завтра отправлю сцену по электронной почте!

— Но съемка сегодня, Андрей Петрович! — умоляюще сказал Кароян.

— Нет, сегодня не успею! И вообще, почему я должен переделывать эту сцену? Сейчас по телевизору показывают и не такое! Снимайте как есть!

— Но вы же знаете… — начал Кароян, но Бережковский перебил:

— Я все знаю. Короче, перенеси съемку на завтра.

— Нет! Я не могу на завтра!

— Сможешь. До завтра никто не умрет! Все! Я работаю! Пока! — Бережковский бросил мобильный и сказал в трубку: — Извините, Лена…

— Андрей Петрович, — ответила она, — вам нужно работать, я даю отбой.

— Подождите.

— Нет-нет, вас ждут, вам нужно работать. Не думайте, что я тут просто схожу с ума от страха. Я переживу. Доживу до операции, а там будет наркоз. И вы правильно сказали: никто не умрет до завтра! Спасибо, что позвонили.

— Минуту! Вот что, Елена! Я не знаю, насколько серьезна у вас операция. Но вы хотели послушать мой голос, так ведь? Да или нет?

— Да…

— Тогда слушайте… — И Бережковский уселся плотнее к компьютеру. — Хотя…

— Что «хотя»?

— Не знаю, могу ли я вам это прочесть. Это немножко… Ну, как бы…

— Ниже пояса?

— Да. А как вы догадались?

Голос улыбнулся:

— Ну, я знаю этого автора. Читайте, не бойтесь!

— Хорошо… — Бережковский прокашлялся и стал читать с экрана монитора: — «Скалы, поросшие вереском, скрывали их от случайных курортников. Море, гулко ударявшее о песчаные дюны, заглушало ее вскрики. Он все просил — негромко, с хрипотцой и улыбкой в голосе: «Тихо, княгиня, тихо!» — «Я не могу тихо! Нет! — пылко отвечала она и мотала головой из стороны в сторону. — Боже, вы дьявол!» — «Тихо!» — Обеими руками он в обхват держал ее тонкую талию и с медвежьей силой то возносил над собой, то опускал — все чаще, все яростней. «Все! — стонала она. — Я не могу больше! Я умру…» — «Можешь! — настаивал он. — Еще как можешь!» — «Да! — вдруг вскричала она. — Могу и хочу! Могу и хочу! Пусть я умру!»… А потом, бездыханная, она лежала на его груди — легкая, как пустая наволочка. И шептала с закрытыми глазами: «Вы дьявол, дьявол! У вас есть хвост?» — «Проверь, — усмехался он. — Нет, не там…» — Как? Уже? — притворно пугалась она. — Господи, я вас обожаю! О! О-о-о!..» И снова они были единой плотью, и он говорил ей: «Следующим летом ты опять приедешь сюда». — Молчите! — просила она. — Вы мне мешаете…» — «Ничего, слушай. Продолжай и слушай! Ведь я много старше тебя! У вас в России мужчины так долго вообще не живут. И это наше алиби. Если твой муж что-то заподозрит, рассмейся ему в лицо и скажи: «Ты с ума сошел? Этому немцу скоро пятьдесят, и он, наверное, уже лет двадцать, как ничего не может». Ты запомнила?» — «Нет. Я скажу, что вы дьявол! И только с вами я умираю и живу! Умираю и живу! Вот так! Вот так! Господи, прости меня! Ведь я не раскаиваюсь! Я хочу еще! Еще!..» Под звуки ее голоса камера поднимается над ними все выше и выше, открывая пустынный пляж, укромную бухту, залитое солнцем море и где-то вдали, за скалами — маленький и уютный курортный Биарриц…» Ну, что вы скажете?.. Алло, Елена, почему вы молчите?.. Алло, вы здесь?

— Здесь… — ответила она наконец. — Скажу, что это Бережковский в своем амплуа. И поза типично ваша — блондинка сверху. Она же блондинка, верно?

— Верно, но я тут ни при чем. — Он взял со стола книгу, открыл на закладке. — Читаю исторический документ: «В свои двадцать два года она была исключительно красива, изящная блондинка с высокими славянскими скулами, и Бисмарк влюбился в неё, называл ее Кэти…»

— Бисмарк? — изумилась Елена. — Какой Бисмарк?

Тот самый. Отто, «железный канцлер», создатель германского государства и немецкой нации. Для немцев он — как для нас Иван Калита, Юрий Долгорукий и Петр Первый в одном лице. Так вот, я раскопал, что главной и единственной любовью этого Бисмарка была двадцатилетняя русская княгиня, их тайный роман длился четырнадцать лет!

— Боже мой! — воскликнула Елена. — Неужели Бережковский пишет исторический роман?!

— Ну, не совсем роман, — сознался он. — Телесериал. Точнее, такие, знаете, телевизионные фантазии на историческую тему. Иначе биографы Бисмарка меня просто сожрут. Хотя роман мог бы получиться блистательный. Но во-первых, я не Радзинский, а во-вторых, для романа почти нет материала… И русские, и немецкие историки больше ста лет заметали под ковер все следы этой страсти. Все-таки две русско-германские войны, а тут — русская любовь идола немецкой нации! Впрочем, что вам эта доисторическая интрига! Вам, наверное, пора в больницу…

Нет-нет, мне очень интересно! А кто эта княгиня?

— Екатерина Орлова, урожденная Трубецкая, жена графа Орлова, героя Крымской войны и посланника русского императора в Женеве.

— И у нее был роман с Бисмарком?

— Еще какой!

— Какой? Расскажите…

Тут, однако, у Бережковского снова зазвонил мобильник.

— У вас мобильный, — сказала Елена.

— Да, — подтвердил Бережковский. — Извините, это жена. Я вам перезвоню. — Он положил трубку и включил мобильный: — Да, дорогая…

— Ты живой? — поинтересовалась жена.

— Конечно. А что?

— Жаль. Лучше б ты на ней умер! — И трубка загудела гудками отбоя.

Бережковский вздохнул, горестно закрыл глаза, потом открыл и набрал номер на городском телефоне.

— Послушай, что ты выдумываешь? — сказал он жене. — Я был в Коктебеле на съемках «Бисмарка». Только что прилетел. Если не веришь, позвони Карояну.

— Плевала я на твоего Карояна! — ответила жена. — Мне нужен муж, понимаешь? Муж, а не летающая знаменитость!

— Перестань, пожалуйста! — попросил он. — Я тебе обещаю…

Но она перебила:

— И не нужно мне твоих обещаний! У меня их по горло! Я тебя просто предупреждаю: если ты сегодня вечером не…

— Вечером, — поспешил он, — я иду на съемки «Культурной революции» к Михаилу…

Но она недослушала:

— Это меня не касается! Я повторяю: если тебя не будет к ужину, можешь не приходить вообще!

— Но, Вика! Позвони Швыдкому — в двадцать один у него съемка, я главный гость! С Жириновским.

— Вот и живи с Жириновским! Пока!

Бережковский положил трубку. Откинувшись в кресле, посмотрел на экран монитора и вздохнул:

— Н-да… Ну-ну!.. Ч-черт, ведь хорошая сцена! Как ее переделать?

Встал, подошел к холодильнику, достал из него пакет сока, кусок сыра, яйцо и батон засохшего хлеба.

— Блин! Ничего нет, даже масла…

Поставил на электроплиту сковородку, разбил в нее яйцо, накрошил сверху сухой хлеб и сыр. Зазвенел телефон, но Бережковский трубку не взял, а дождался, когда включился автоответчик:

— Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

После чего служебный женский голос бегло произнес:

— Андрей Петрович, это телевидение, приемная Эраста Константиновича. Пожалуйста, позвоните нам, Эраст Константинович хочет с вами…

Бережковский ринулся к телефону, сорвал трубку:

— Алло, я слушаю!

- Андрей Петрович?

— Дм, я.

— Соединяю с Эрастом Константиновичем.

Однако вместо знаменитого хозяина заглавного российского канала из телефона послышалась мелодия «С нами пушки системы «Град», за нами Путин и Сталинград».

Бережковский терпеливо ждал. Наконец, перебив мелодию, мужской голос спросил:

- Алло, Андрей?

— Привет, Эраст! — сказал Бережковский. — Поздравляю с успехом твоего блокбастера! Срубить в прокате шестнадцать» лимонов» — ты гений!

— Спасибо, — польщенно ответил голос. — Зато я на тебя обижен.

— За что? — изумился Бережковский.

— Почему ты «Бисмарка» отдал на ГТР?

— Ну, так получилось. Они позвонили, спросили, что у меня есть. А у меня как раз…

— Хорошо, я понял. Теперь звоню я и спрашиваю: что у тебя есть к Новому году? Есть что-нибудь?

— Я должен подумать, я не могу так сразу.

— Думай, но недолго.

— Сколько?

— До завтра.

— А кто еще думает? — поинтересовался Бережковский.

— Это не важно. Пока.

Бережковский положил трубку и ринулся назад, к сковородке, над которой уже поднимался дым.

— Блин, все сгорело!

Действительно, есть уже было нечего, пришлось всю эту гарь выбросить в помойное ведро и открыть дверь на террасу, чтобы выветрить копоть и вонь. И заодно опять шугануть гулькающих там голубей.

После чего Бережковский снова набрал номер на городском телефоне:

— Алло, Сережа?

— Коля, — уточнил юношеский тенор.

— Привет, Коля! Это Бережковский. Мне пиццу и…

— Две «Балтики» шестой номер. Я помню. Уже несу!

— Спасибо…

Несколько минут Бережковский смотрел на экран компьютера, чесал в затылке и говорил сам себе:

— Блин, чем заменить постель?

Затем нервно выскочил на террасу.

— Кыш-ш! Кыш отсюда! Черти, всю террасу засрали!

А вернувшись в кабинет, включил радиоприемник. Но по радио звучал детский хор: «Летите, голуби, летите! Для вас нигде преграды нет!..», и он выключил приемник. Помаялся, посмотрел через террасу на Ленинградский проспект — точнее, на этот бесконечный поток автомобилей, которые постоянно толкуться здесь, как рыбы в нерест…

Впрочем, записать это литературное сравнение ему не позволил звонок в дверь.

— Открыто! — крикнул Бережковский.

Сделав нечто вроде кульбита, влетел семнадцатилетний разносчик с пиццей в коробке и двумя бутылками пива.

— Оп! — сказал он и театрально расшаркался. — Кушать подано! И пить…

— Спасибо. — Бережковский отдал ему деньги. — Сдачи не надо. Как думаешь, чем можно заменить постель?

— Постель? — изумился парень.

— Да. Что может заменить постель, как ты думаешь?

Разносчик оглядел комнату:

— Ну, диван можно поставить… Но у вас уже есть.

— Не в этом смысле, — сказал Бережковский в досаде. — В переносном. Что может заменить секс? А? Как ты думаешь?

Парень уставился на него с сочувствием в глазах.

— Да не мне, не мне, — спохватился Бережковский. — Расслабься! Тебе! Что тебе может заменить секс? А?

— Ну, я не знаю… А зачем заменять?

Бережковский махнул рукой:

— Ладно, иди.

— Не, ну если вам нужно… — сказал парень.

Иди, иди! — стал подталкивать его Бережковский, и парень испуганно отпрянул:

— Но! Но… — и поспешно удрал.

— Идиот!..

Бережковский распаковал пиццу, открыл пиво и стоя принялся за еду, не обращая внимания на вновь зазвонивший телефон.

— Здравствуйте, — сказал за него автоответчик. — Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

— Андрей Петрович, это снова «Мобиль», — сообщил солидный мужской голос. — Насчет рекламного телеромана. Вы же знаете, какая у нас борьба с «Би Лайн», МТС и «Мегафоном». Мы очень, очень на вас надеемся!

Отбой, перемотка автоответчика.

Бережковский продолжал есть.

Снова звонок. И снова включился автоответчик:

— Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

— Андрей Петрович, это Ирина. Ваша платежка на столе у Добровольского…

Бережковский схватил трубку:

— Алло! Алло!

— Андрей Петрович, я сделала платежку и отнесла в приемную Добровольского, — сообщила Ирина. — А дальше — сами понимаете…

— Потрясающе! — заметил Бережковский. ~ Сериал уже снимается, а деньги за сценарий нужно вытаскивать клещами!

— Андрей Петрович, вы же знаете, как я к вам отношусь. Моя бы воля, я бы вам…

— Спасибо, Ирочка! Кстати! Как ты думаешь, чем это можно заменить?

— Что «это»?

— Ну, вот то, что ты имела в виду… Что ты молчишь?

— Андрей Петрович, — сухо отозвалась Ирина, — то, что я имела в виду, заменить нельзя!

И — гудки отбоя.

Бережковский положил трубку.

— Ч-черт!.. Ирина… Надо ее попробовать…

И, полистав телефонную книжку, набрал приемную Добровольского.

— Да, — сказал женский голос после второго гудка.

— Здравствуйте.

— Да.

— Здравствуйте, — повторил Бережковский.

— Да, говорите! — потребовал голос.

— Я и говорю: «здравствуйте»…

Гудки отбоя.

— Вот сволочь! — хмыкнул Бережковский и набрал номер на своем мобильном. — Алло, Андрей? Это Бережковский…

— Здравствуйте, Андрей Петрович. Рад слышать. Чем могу?

— Ну, во-первых, научи своих секретарш здороваться. А то я звоню, говорю «здрасте», а они трубку бросают.

— Андрей Петрович, — укорил его Добровольский, — ну кто же здоровается с секретаршами?! Они к этому непривычные. А что во-вторых?

— Во-вторых, мне только что звонил Эраст, просил новогодний сюжет. А этот сюжет уже два месяца лежит у твоих редакторов. Как быть? Отдать Эрасту?

— Ни в коем случае! Я сейчас разберусь.

— Да уж, пожалуйста. Я через два часа должен дать Эрасту ответ.

— Понял, у меня есть два часа.

— И ещё. У тебя на столе лежит платежка на мой гонорар по «Бисмарку». Сериал уже снимается, а вы денег не платите. Обеднели?

— Ну, если всем платить такие гонорары…

— А вы всем не платите. Мне платите. Так что? Я могу рассчитывать?

— Легко! — заверил Добровольский. — Деньги через час уйдут на ваш банковский счет. Но у меня к вам тоже претензия. Кароян жалуется, что вы сорвали съемку.

— Это не я сорвал, а твои редакторы. Кстати, Андрей, я тебя знаю лет пятнадцать, правда?

— Семнадцать, Андрей Петрович. Я у вас на «Радостях одинокой женщины» ассистентом начинал.

— Вот и хорошо. Значит, могу тебе доверять. Скажи, пожалуйста, только между нами, чем можно заменить секс? Ну? Что ты молчишь?

— А-а… — осторожно поинтересовался Добровольский, — У вас с этим проблемы?

Бережковский взорвался:

— Это не у меня, блин! Это у вас проблемы, у телевидения! Твои редакторы требуют, чтобы я заменил постельную сцену Бисмарка и Кэти! А чем я могу это заменить? И вообще, вы что, совсем охренели? Советское телевидение возрождаете?

— Андрей Петрович, ну зачем вы так? — обиделся Добровольский. — При чем здесь «советское»? Просто у нас государственный канал. К тому же ваш сериал пойдет в прайм-тайм, когда все дети у экрана.

— И что мне делать?

— Ну, я не знаю… Как-то заменить, действительно…

— Чем???!! — закричал Бережковский, но тут же взял себя в руки. — Нет, Андрей, извини, я у тебя, как у руководителя канала, конкретно спрашиваю: чем можно заменить секс? А? Ну скажи! Бисмарк целый месяц трахает на курорте эту Кэти — и как! Так, что когда муж наконец увозит ее в Женеву, она сбегает от мужа, мчится в свое имение под Парижем, вызывает туда Бисмарка, и они двое суток не вылезают из постели — даже тогда, когда Бисмарка телеграммами требуют в Берлин, чтобы сделать канцлером Пруссии!

Тут зазвенел городской телефон, Бережковский схватил трубку, сказал в нее:

— Минуту! — положил эту трубку и продолжил по мобильному: — Ну? Так чем я могу заменить секс? Скажи мне! Чем?

— Андрей Петрович, — сдержанно ответил Добровольский, — я только что подписал вашу платежку. Надеюсь, теперь вы найдете решение. Желаю успехов.

И дал отбой.

А Бережковский взял трубку городского:

— Алло!

— Так, Андрей! — сказал в трубку голос жены. — Все ясно! Она уже так тебя довела, что ты обратился к сексопатологу.

Бережковский не понял:

— Кто обратился к сексопатологу?!

— Ты, — сказала жена. — Я же слышала. Ты спросил, чем тебе заменить секс.

Бережковский вздохнул и выругался в сердцах:

— Дура, куда ты лезешь?! Я говорил с Добровольским! Это финансовый директор государственного телерадио!

— Ага! — саркастически усмехнулась жена. — И у финансового директора государственного телерадио ты спрашивал, чем тебе заменить секс. Андрей, я в тебе скоро совсем разочаруюсь — ты даже врать разучился!

Бережковский в отчаянии закатил глаза к небу:

— Боже! Я не могу так работать! — И спросил у жены стоически: — Что тебе нужно?

— Я хотела узнать, что приготовить тебе на ужин.

— Ну какой ужин?! — воскликнул он в отчаянии. — Я приду в двенадцать ночи! После «Культурной революции».

— Но ты же придешь голодный. Или она тебя накормит?

— Кто — «она»???

— Культурная революция».

— О Господи!.. Стоп! Между прочим, давай-ка я у тебя спрошу можно ли заменить секс?

— Конечно, можно.

— Чем? — обрадовался Бережковский.

— Едой.

— Не понял. Едой?!

— А как ты думаешь — почему я так растолстела?

Тут снова зазвенел мобильный. Бережковский взглянул на его экранчик и сказал жене:

— Извини, это Кароян из Коктебеля. Пока! — Выдернул телефонный шнур из розетки и сказал в мобильник: — Армен, за что ты настучал на меня Добровольскому, никакой сцены тебе не будет!

— Но, Андрей Петрович! — взмолился Кароян.

— Все, пошел в жопу! Кстати, ну-ка скажи мне: чем вообще можно заменить секс?

— Смотря какой секс, — авторитетно ответил Кароян. — Анальный — ничем, клянусь! Даже едой?

— Андрей Петрович, я вас умоляю! Бисмарк и Кэти не занимались анальным сексом! Напишите что-нибудь!

— Откуда ты знаешь, каким они занимались? Ты был при этом?

— Я читал Бережковского.

— Хорошо, — смягчился Бережковский. — Значит, я пишу так: вместо того чтобы трахаться на пляже, они жарят шашлыки. Тебя устроит?

— Издеваетесь, да?

— Все, Кароян, отстань! У меня пицца остыла!

Бережковский подошел к пицце, попробовал, скривился, но кусок все-таки съел. Потом сел к компьютеру.

— Н-да… — сказал он сам себе. — Не знаю, что делать…

Вставил телефонный провод в розетку и, сверяясь с записью, набрал номер.

— Алло, Елена! Вы еще не ушли в больницу?

— Нет, но уже собираюсь. Я рада вас слышать.

— Знаете, я сегодня у всех спрашиваю… Хотя, извините, вам сейчас не до этого…

— Не до чего?

— Вы в каком городе?

— В Салехарде.

— В Салехарде?! — Бережковский посмотрел на часы. — Так у вас уже…

— Полвосьмого, — сказала Елена.

— Значит, вам пора.

— Ничего, я успею. Вы хотели что-то спросить.

— Нет, я потом, в другой раз…

— Андрей Петрович, другого раза может не быть, — спокойно отозвался голос Елены. — Спрашивайте.

Бережковский молчал.

— Алло! — сказал ее голос. — Андрей Петрович!

— Я слышу… Это… Это действительно так серьезно? А-а… где ваш муж?

— В Африке.

— То есть? Не понял.

— И не поймете. У них там сафари. Давно было запланировано и оплачено. И он улетел.

— А ребенок?

— Дочку я отвезла к своей маме. Они, конечно, не знают про операцию. Спрашивайте, Андрей Петрович. Не теряйте время. Мало ли чем кончится операция. Что вы хотели спросить?

— Не знаю, имею ли я право…

— Андрей Петрович, вы мой любимый писатель. Вы имеете право на все.

— Тогда скажите мне свой диагноз.

— Поймали меня? И вам не стыдно?

— Стыдно. Но я хочу знать.

— Я не скажу. К тому же вы позвонили не с этим вопросом. Задавайте свой вопрос.

- Хорошо, упрямая женщина. Скажите, чем можно заменить секс?

— Секс? — переспросила она, ничуть не удивившись. — Секс можно заменить сумасшедшим сексом. Больше ничем. А почему вы спрашиваете?

— Потому что сцену, которую я вам читал, они требуют заменить.

— Кто требует?

— Телевидение, кто! У нас все телевидение скоро станет сплошным КВН.

- Извините, Андрей Петрович, внизу такси гудит, мне пора в больницу. Удачи вам. Во всем. И в сексе тоже.

И — гудки отбоя.

Но Бережковский сидел с трубкой в руке и не клал ее на рычаг.

Потом все-таки положил, встал и вышел на террасу.

С террасы открывался вид на Москву, в которой кипела жизнь — по Ленинградскому, как всегда, катил поток машин… Где-то на Беговой клацал на рельсах трамвай… В сквере гуляли дети и гулькали голуби… В небе летел самолет и плыли облака… За спиной у Бережковского, в кабинете звонил мобильный… Но Бережковский не шевельнулся, и звонки прекратились.

Потом какой-то тяжелой походкой он все-таки вернулся в кабинет, подошел к городскому телефону, набрал короткий номер.

- Междугородняя, семнадцатый, — ответили ему.

- Пожалуйста, примите заказ: Салехард, больница имени Губкина.

— Со справкой на тридцать рублей дороже, — сухо сказала телефонистка. — Согласны?

— Согласен. В больнице мне нужен врач по фамилии Гинзбург.

— Вызываемое лицо — еще тридцать рублей. Будете платить?

— Буду.

— Говорите свой номер и имя.

— 205-17-12. Бережковский Андрей Петрович.

Тон у телефонистки круто изменился.

— Бережковский? Тот самый?

— В каком смысле?

— Ну, писатель? Правда?

— Да… 1

— Сейчас соединяю, сейчас! Не кладите трубочку! — И после паузы: — Алло! Андрей Петрович! Гинзбург уже ушел, будет завтра с восьми до девяти. В девять у него операция. С дежурным врачом будете говорить?

— Нет, спасибо.

— А на восемь утра оформить заказик? А? Андрей Петрович…

— Спасибо, не нужно.

Некоторое время он сидел молча, глядя в одну точку. А потом…

Впрочем, потом была рутина — он ехал по вечерней Москве на Остоженку, где в Доме-музее Пушкина, на балконе, гигантская надувная фигура раскачивалась под ветром из стороны в сторону… Где в галереях актеры, одетые по-древнегречески, изображали эллинские скульптуры… И где в центре зала шла съемка «Культурной революции» — Швыдкой, Бережковский, Жириновский и другие знаменитости обсуждали российскую демократию.

Но все это не имело отношения к нашей истории.

Зато имеет отношение то, что на следующий день, а точнее, ранним утром на следующий день Бережковский осторожно встал с супружеской постели и, глядя на спящую жену, бесшумно вышел из спальни. Наспех одевшись, он тихо выскочил из квартиры, поднялся медлительным лифтом на последний этаж, пробежал по лестнице на чердак, к своей мансарде и, глядя на часы, поспешно набрал короткий номер.

— Алло! Междугородняя! Примите заказ! По срочному!

— По срочному в два раза дороже.

— Не важно, примите!

— Что заказываем?

— Салехард, больница имени Губкина, хирурга Гинзбурга.

— За справку и вызываемое лицо…

— Я знаю! Еще шестьдесят рублей. Соединяйте! Мой номер 205-17-12. Бережковский Андрей Петрович, тот самый.

— В каком смысле?

— Не важно! Соединяйте!

— Положьте трубку и ждите.

— Но это по срочному!..

— Положьте трубку! — непререкаемо сказала телефонистка и дала отбой.

— Блин! — сказал себе Бережковский. — Там уже девять! Проспал, мудила!

И нервно заходил по мансарде, включил автоответчик. Тот сообщил:

— У вас шесть новых сообщений. Сообщение первое.

Женский голос интимно:

— Андрей Петрович, ради Бога, простите за настойчивость! Это Алина Полонская, мы познакомились на приеме в немецком посольстве, и вы сказали, что хотели бы попробовать меня на ваш сериал о Бисмарке. А сериал-то уже снимается! Пожалуйста, попробуйте меня! Мой телефон 787-43-17, я вас очень жду. Очень!..

Бережковский нетерпеливо повернулся к городскому телефону:

— Ну, в чем дело?!

— Сообщение второе, — сказал тем временем автоответчик.

Бережковский полез на шведскую стенку, попробовал сделать уголок.

Голос Карояна из автоответчика:

— Андрей Петрович! Сцену я получил, но она в гроте! А в Коктебеле ни одного грота нет! Что делать?

Автоответчик:

— Сообщение третье.

И голос жены:

— Андрей, я не понимаю! Ты убежал без завтрака. Она что тебя теперь и завтраками кормит? Или у тебя нетерпеж?

Автоответчик:

— Сообщение четвертое.

Мужской голос.

— Андрей Петрович, это Добровольский. Я посмотрел вашу новогоднюю заявку. Дочки, скинувшись, посылают маме мужика на Новый год. Это, конечно, смешно и талантливо, как всегда. Но к сожалению, мы не можем это взять. У нас государственный канал, мы не можем секс пропагандировать, мне за это в Кремле яйца оторвут. Да и Эрасту тоже. Мой совет: отдайте это в театр или Роднянскому на СТС…

Звонок междугородней.

Бережковский спрыгивает со шведской стенки, хватает трубку:

— Алло!

— Салехард заказывали? Говорите! Гинзбург на линии!

— Алло, Семен Львович? — сказал Бережковский.

— Да, слушаю вас, — ответили на том конце.

— Доброе утро. Вас беспокоит Андрей Петрович Бережковский из Москвы. Не знаю, знакомо ли вам мое имя…

— Знакомо, Андрей Петрович. И по книгам, и по телевизору. Чем могу служить?

— Благодарю вас. Знаете, я звоню по поводу одной вашей пациентки. Вы сейчас будете ее оперировать…

— Зотова, что ли?

— Ее зовут Елена…

— Елена Зотова. И что?

— Я… Я хотел поинтересоваться: какой у нее диагноз?

— Диагноз? Простите, Андрей Петрович, вы ей кем приходитесь?

— А… А это важно?

— Конечно. Надеюсь, вы знаете: я, как врач, не имею права оглашать диагноз своих пациентов никому, кроме самых близких. Вы с ней в близких отношениях?

— Нет. Скорее — в далеких.

— Вот видите!

Но Бережковский не сдавался:

— Хорошо, доктор, а можно я спрошу вас иначе: у нее есть шансы.

— Странный вопрос; Как вы думаете, стал бы я оперировать, если бы шансов не было?

— Значит, есть. Спасибо! И последний вопрос, можно?

— Пробуйте.

— Как она выглядит?

— Она? Она выглядит молодцом. Все будет хорошо, не волнуйтесь.

— Вы меня не поняли. Я имею в виду: как она внешне?

— И внешне все будет в порядке. Шов, конечно, останется, но уверяю вас — через месяц вы его даже не заметите.

— Шов? А где будет шов?

— Извините, Андрей Петрович. При всем почтении к вашей известности…

— Хорошо, хорошо! — в отчаянии сказал Бережковский. — Вы не имеете права. Но как мужчина мужчину я вас могу спросить: она красивая женщина?

— А вы… — изумился салехардский доктор. — Вы что? Никогда ее не видели?

— Нет, — признался Бережковский.

— А звоните! Странно…

— Я знаю, что странно. И все-таки! Это же не врачебная тайна, правда?

— Действительно, не врачебная. Вы помните Гурченко в первых фильмах? Когда ей было лет двадцать пять, помните?

— Еще бы! Неужели она похожа?

— Ну, или Удовиченко в «Месте встречи». Или АнукЭме в «Мужчине и женщине»…

— Вы шутите!

— И еще Софи Лорен, только худенькую — можете себе представить?

— С трудом…

— А теперь отпустите меня, Андрей Петрович. Я должен идти и резать эту роскошную женщину. До свидания.

Долгие гудки отбоя.

Бережковский положил трубку, вздохнул, прошелся, снова взял трубку, набрал номер и спросил:

— Коля?

— Нет, Сережа, — ответил юношеский голос.

— Привет, Сережа. Это Бережковский. Мне пиццу…

— И два пива. Уже несу.

Бережковский положил трубку, и в тот же миг телефон под его рукой взорвался новым звонком.

Который Бережковский проигнорировал и дождался, когда включился автоответчик:

— Здравствуйте. Вы позвонили по телефону 205-17-12. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение.

После чего послышался голос Елены:

— Здравствуйте, Андрей Петрович. Это Елена. Тут стоит Семен Львович, я очень тронута, что вы ему позвонили…

Бережковский сорвал трубку:

— Алло! Елена!

— Да, Андрей Петрович, здравствуйте! — ответила она. — Спасибо, что вспомнили обо мне. Я и не рассчитывала.

— Перестаньте! Где вы сейчас? Как себя чувствуете?

— Я уже в операционной. Боюсь ужасно. Вернее, боялась. А теперь, когда слышу ваш голос, стала успокаиваться. Раз произошло одно чудо — я вас слышу, то произойдет и второе: я выживу. Правда?

— Конечно! Конечно! — заверил он. — Все будет хорошо!

— Ваш голос на меня так чудесно влияет, даже странно. Я как будто пью его. У меня есть еще пара минут, пока не начал действовать наркоз. Расскажите мне что-нибудь.

— Что же вам рассказать? Давайте я прочту вам стихи. «Ты устала, дорогая, триста с лишним дней в году — дни труда, и ты в трамвае задремала на ходу. Крепко сомкнуты ресницы, брови подняты дугой, кто тебе сегодня снится, мой товарищ дорогой? Это, может быть, красавец по лицу и по уму — я деталей не касаюсь, но завидую ему. Я себя последней спицей не считаю, нет, и мне тоже бы хотелось сниться многим девушкам в стране. Но тебе, с которой вместе общим делом я живу, для которой столько песен написал я наяву, мне б особенно хотелось передать во сне привет. Это, может, мягкотелость. Что ж поделаешь! Поэт…» Вы уже засыпаете?

— Нет. Это ваши стихи?

— Это Иосиф Уткин, он погиб в сорок четвертом. А до войны был очень знаменит, у Маяковского есть такие строки: «Давайте разделим общую курицу славы, товарищ Светлов и товарищ Уткин!»

— А у него… — сказала она не то затихающим, не то слабеющим голосом, — у него есть что-нибудь в духе Бережковского?

— То есть?

— Ну, вы понимаете…

— Кажется, понимаю. Сейчас… «Нет, что-то есть такое выше разлук и холода в руке — я видел Вас и Вас я слышал на лазаретном тюфяке. И это Вас, когда потухло, я у груди пронес назад, как девочка больную куклу, как руку раненый солдат. Вы на далеком повороте не друг, не брат и не родня. Но нет, но нет — Вы не уйдете, Вы не уйдете от меня! И даже предаваясь плоти с другим, Вы слышите, с другим, любовь свою вы назовете библейским именем моим! И это выше, выше, выше разлук и холода в руке — я видел Вас и Вас я слышал на лазаретном тюфяке!»

— Спасибо… — уже еле слышно сказала она. — Я засыпаю…

Гудки отбоя и сухой стандартный голос:

— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны…

Бережковский осторожно кладет трубку, проходится по мансарде. И с разными интонациями пробует свой голос:

— Голос… Хм… Голос!.. Го-лос… Голос… Го…

Телефонный звонок. Бережковский хватает трубку.

— Андрей? — спросила жена. — Неужели ты у себя? Я была уверена…

— В чем? — стоически спросил Бережковский.

— Ну мало ли! Я могу принести тебе завтрак?

— Нет! — сухо отрезал он. — Мы же договорились.

— Но я рядом, внизу!

— Нет, нет и нет! Мой кабинет — моя крепость. И вообще, я не в Москве, я в Биаррице с Бисмарком! Понимаешь?

— Но ты не завтракал!

— Я заказал себе пиццу. Сейчас принесут.

— Каждый день эта пицца! Ты заработаешь гастрит.

— Пусть! — все-таки сорвался Бережковский. — Пусть у меня будет гастрит, колит, холера! Только дай мне дышать!

— Я могу вообще освободить тебя! — обиделась жена. — Навсегда!..

— Начинается!.. Киса, я тебя умоляю! Я работаю! Я не шляюсь по блядям, не сплю с актрисами, не играю в казино и не ухожу в запои. Ну что тебе еще нужно?

— Мужа! Мужа, ты слышишь?! Когда ты последний раз меня любил? Когда ты со мной разговаривал? Ты приходишь домой, как на пересадку! Между поездами и самолетами! Сочинский фестиваль! Выборгский фестиваль! Съемки в Питере! Съемки в Новгороде! Снял грязную рубашку, надел чистую и — за дверь! И даже когда ты в Москве, разве я вижу тебя? То «Мосфильм»! то «Культурная революция», то тусовка у Никаса, то твоя рабочая студия! Откуда я знаю, чем ты там занимаешься? Может, и тебя там любовница…

— Пять! — сказал Бережковский.

— Что пять?

— Пять любовниц! И все пишут! Одна пишет сериал про Бисмарка, вторая — пьесу, третья — роман, четвертая — рекламу, а пятая — мюзикл по «Камасутре». Киса, я тебя умоляю! Я обещал Эрасту новогоднюю историю…

— А мне?

— Что тебе?

— Ты забыл? Ты обещал, что мы всегда будем вместе — и беде и в радости, в горе и в удаче… И вот я жду как дура! — со слезами сказала жена. — Годами! Сижу дома и жду!..

— Хорошо, хорошо, я понял, — поспешно заверил ее Бережковский. — Знаешь что? Давай действительно плюнем на все и через месяц поедем в Грецию. Или в Испанию. А?

— Ты обещаешь?

— Конечно. Если Эраст купит мою историю — сразу заказываешь билеты. Идет? Ну, будь умницей и не плачь. Хорошо? Я тебя целую!

— И я тебя…

Бережковский дал отбой и скова услышал громкое гульканье голубей в окне и на веранде.

— Кыш! Кыш, суки! — крикнул он в досаде. — Блин! Плохая примета — голубь в окно…

Звонок в дверь.

— Открыто!

Сделав нечто вроде кульбита, влетел семнадцатилетний разносчик пиццы в коробке и двумя бутылками пива.

— Оп! — сказал он и театрально расшаркался. — Кушать пода…

Но Бережковский недовольно перебил:

— Привет! Что так долго? Ты Коля или Сережа?

— Я Сережа, — сообщил разносчик.

Бережковский стал расплачиваться за пиццу. Вечно я вас путаю. А мать-то вас различает?

— Только по голосу. Но мы ее тоже дурим.

— Сдачу не нужно.

— Спасибо. А можно спросить?

— Валяй. — Бережковский открыл коробку и принялся за еду.

Вот вы сейчас кино снимаете…

— Я — нет.

— Ну, по вашему сценарию снимают, я слышал. А мы с Колей могли бы там сняться?

— В массовке? Наверное…

— Знаете, я хочу подарить вам нашу кассету. Вот. Мы с братаном песни пишем, у нас и группа есть. Только раскрутиться, конечно, не на что. Даже нормальной гитары нет. Может, вы нам поможете? Послушайте кассету.

Двумя нежирными пальцами Бережковский взял кассету и усмехнулся.

— Как же я вам помогу?

— Ну, вас все знают! Вы все можете.

— Нет, дорогой, я не лезу в шоу-бизнес. Это отдельный мир. — Бережковский взглянул на кассету. — А что тут написано?

— «Группа товарищей». Это наша группа так называется.

Бережковский впервые внимательно посмотрел на разносчика:

— Гм… Хорошее название… — И, осененный идеей, заинтересованно шагнул к разносчику. — Слушай, а тебе сколько лет?

Тот отодвинулся:

— Девятнадцать. А что?

— То есть ты уже это… взрослый?

Разносчик опять отодвинулся:

— А-а… а вам зачем?

— Ну, мне-то ты можешь сказать. Чего ты боишься?

— Мало ли?.. Мне Коля сказал… Вы это… Вы имейте в виду: I am strait.

— Мудак! — в сердцах сказал Бережковский. — Я тоже «стрэйт»! — И вернулся к пицце. — Вот публика! «Группа товарищей»!.. Ты, группа товарищей! Ну-ка, скажи мне: сколько вы зарабатываете?

— В каком смысле? Песнями?

— Нет, песнями вы еще ни хрена не зарабатываете. Пиццами. Вот ты пиццу целый день разносишь. Сколько ты на этом имеешь?

— Ну, как когда…

— Меня не интересует, как и когда. Меня интересует конкретно: сколько вы набиваете за день? Максимум.

— Ну, больше десятки мало кто сверху дает. Если в день двадцать заказов…

— Двести рублей.

— Плюс зарплата сто баксов.

— И вы с братом работаете через день? Выходит, в месяц каждый из вас имеет двести баксов. А теперь скажи мне, как мужчина мужчине, у тебя бывают взрослые женщины?

— В каком смысле? — осторожно спросил разносчик.

— В каком, в каком! В прямом! — И Бережковский сделал выразительный жест. — Вот в этом!

— Ну, Андрей Петрович… — замялся разносчик. — Честное слово, я не по этому делу. Я только пиццу доставляю…

— Мудак! Я что — прошу тебя мне бабу доставить? Ты хочешь, чтобы я вам помог с раскруткой? Отвечай на вопросы. Какая самая взрослая женщина у тебя была? Какого возраста? Только честно!

— Ну, если честно, то одна была; Заказала пиццу, а потом…

— Сколько ей лет?

— Тридцатник. С гаком.

— Так. Ну и как тебе?

— Что?

— Ну, как тебе было с ней?

— Ничё… Нормально… — ухмыльнулся парень. — Сиськи, конечно, висяк. А так ничё.

— Ясно. Значит, в месяц ты делаешь двести баксов, и твой брат двести. А хорошая гитара сколько стоит?

— Ну, разные есть…

— А самая приемлемая, по минимуму?

— Ну, одну нам предлагают, не новую, но вполне…

— Сколько?

— Хотят шесть сотен. Зелеными.

— Значит, за пять отдадут. А у вас сколько есть?

— У нас? Триста двадцать. — И с надеждой: — А вы чё, добавите?

— Я нет. Но представь ситуацию. В вашу пиццерию приходят три девицы лет по семнадцать — двадцать. И говорят: «Коля…»

— Я Сережа, — поправил парень.

— Не важно. «Сережа, — они говорят, — сегодня нашей маме сорок, и мы хотим сделать ей подарок. Отнеси ей пиццу, шампанское и… Ну, ты понимаешь. Проведи с ней ночь и получишь двести баксов». Пойдешь?

Сережа возмутился:

— Да вы чё?!

— Я ничё. Они тебе ее фото показывают. Нормальная женщина. Не Волочкова, конечно, но, допустим, Яковлева. Пойдешь?

— Вы серьезно, что ли?

— Еще как серьезно! Ночь с Яковлевой, и гитара — твоя. А?

— Ну, я не знаю… А если она не даст?

— Тебе? Как это? Ты посмотри на себя! Ты же герой! Домогаров! Будешь ей свои песни петь! Ну, договорились?

— Не знаю… Надо подумать… Может, мы с братаном «орел-решку» кинем…

— Вот именно, — удовлетворенно сказал Бережковский. — Иди подумай.

— А где эти девахи?

— Какие?

— Ну, заказчицы.

— А! Уже решился! Ты иди, я их вызвоню. Пока.

— Yes! — И, сделав выразительно-мужской победный жест, Сережа выскочил за дверь.

А Бережковский поспешно набрал телефонный номер.

— Приемная, — отозвался голос секретарши.

— Наташа, здра… — начал Бережковский, но спохватился: — Гм… Это Бережковский. Меня Эраст Константинович просил ему позвонить…

— Я в курсе. Сейчас попробую.

И опять из телефона грянула песня «С нами пушки системы «Град», за нами Путин и Сталинград!». После чего мужской голос перебил мелодию:

— Андрей, здравствуй. Ну?

— Значит, так, — сказал Бережковский. — Три сестры в новогодний вечер приходят в пиццерию и говорят молодому разносчику пиццы: «Слушай, мы хотим нашей маме сделать новогодний подарок. Она сейчас дома одна, ты отнеси ей пиццу, шампанское и… Ну, сам понимаешь. Если все будет нормально, утром получишь двести баксов». Парень кочевряжится: «Вы чё, сдурели?» Но ему нужны деньги на хорошую гитару, он пишет песни и создал группу под названием «Группа товарищей». Короче, он идет к этой маме с пиццей, шампанским и гитарой. А это, оказывается, вовсе не уродка и не старуха, а, скажем, Яковлева…

— Милена? — уточнил Эраст.

— Можно взять на эту роль Милену, — согласился Бережковский.

— Понял, «Ирония судьбы-2», — сказал Эраст. — Я покупаю. Сколько серий?

— Две.

— А четыре?

— Четыре не вытяну.

— Хорошо. Две. Когда будет сценарий?

— Через месяц.

— Нет, через две недели. У меня съемочная группа освобождается от «Вечной любви». И сразу приступит. Все. Пока.

— Эраст, минутку! Мне нужен аванс. У меня правило…

— Я знаю. Закон Бережковского. Ни строчки без аванса. Завтра у Максима. Пока.

Гудки отбоя.

— Yes! — крикнул Бережковский с тем же победным жестом, как и разносчик пиццы, и чечеткой прошелся по комнате. — Yes!

Затем набрал телефонный номер.

— Междугородняя, — откликнулась трубка, — тридцать первый.

— Здравствуйте. Примите заказ. Салехард, больница имени Губкина, доктора Гинзбурга. Тридцать за справку, тридцать за вызываемое лицо. Мой телефон 205-17-12, фамилия Бережковский.

— Приняла. Ждите.

Гудки отбоя. Бережковский включил компьютер, собрался работать. Но снова — телефонный звонок, и он тут же снял трубку:

— Алло!

— Андрей Петрович, это Кароян…

— Стоп! — перебил Бережковский. — Я тебя убил.

— В каком смысле? — оторопел Кароян.

— В прямом. Я написал Бисмарку ретроспекции в молодость. Он в молодости был жуткий бабник, выиграл двадцать восемь дуэлей. Я написал его дуэль с маркизом Карояном. И Бисмарк убил Карояна. Наповал. Так что ты уже труп, больше не звони.

— Я хотел сказать: мы сняли сцену в гроте. Классно получилось.

— А, ну тогда живи!

Тут вклинилась телефонистка, перебила:

— Междугородняя! Салехард заказывали?

— Да, — сказал Бережковский.

— Положьте трубку!

— Положил… — усмехнулся Бережковский.

И тут же новый звонок, телефонистка сообщила:

— Салехард на линии. Гинзбург на операции. С дежурным врачом будете говорить?

— Буду, — сказал Бережковский.

— Говорите.

Бережковский взглянул на часы:

— Алло!

Трубка отозвалась сухим женским голосом:

— Слушаю.

— Здравствуйте. Вы дежурный доктор? — Да.

— Я звоню из Москвы, моя фамилия Бережковский Андрей Петрович. Я по поводу Елены Зотовой…

— Зотова оперируется, — перебил голос.

— Я понимаю. Я хотел спросить: как идет операция?

— Операция идет нормально.

— Но она идет уже пятый час…

— Да, пятый. Это вам не книжки писать. У вас все?

— Все, спасибо. — Он положил трубку. — Вот сука!

Встал и медленно вышел на веранду.

Над Москвой шел дождь.

Андрей Петрович стоял на веранде, смотрел в дождливое небо.

Затем вернулся к компьютеру и принялся за работу.

Из марева летнего дождя соткался зимний день, рождественская метель…

«Москва, вечер, рождественская метель, — писал Бережковский. — Привлекательная женщина лет сорока сидит перед телевизором, вяжет и смотрит «Новогодний огонек».

Звонок.

Женщина в недоумении встает, открывает дверь.

Входит разносчик пиццы. Он в костюме Деда Мороза. В руках елка, пицца в теплой упаковке, бутылка шампанского, через плечо — гитара.

Крупный план: женщина смотрит изумленно.

— Что вам угодно?

Разносчик пиццы:

— Я вам доставил новогодний подарок.

Входит, устанавливает елку, ставит на стол пиццу и шампанское. Снимает шубу, отклеивает усы и бороду, садится за стол, открывает шампанское. Женщина в крайнем изумлении:

— Молодой человек, что это значит? Разносчик показывает на настенные часы:

— Уже без трех двенадцать. Я хочу поздравить вас с Новым годом.

Разносчик разливает шампанское по бокалам. Встает, произносит тост:

— Я хочу пожелать вам вечной молодости и счастья! Женщина растерянно отвечает:

— Спасибо…

Часы бьют двенадцать.

Разносчик и женщина чокаются, выпивают. Женщина говорит:

— Большое спасибо. А теперь вам пора уйти.

Разносчик:

— Никак нет. Я хочу пригласить вас на танец. Разносчик церемонно кивает головой и щелкает каблуками. Женщина отрицательно качает головой:

— О танце не может быть и речи. И вообще, прекратите этот балаган. Кто вас послал?

Разносчик берет гитару, становится перед женщиной на колено и начинает петь…»

Резкий и длинный телефонный звонок вырвал Бережковского из работы. Он испуганно дернулся, схватил трубку:

— Алло!

— Салехард вызывает Бережковского. Будете говорить?

— Буду!..

— Говорите…

Затем послышался мужской голос:

— Андрей Петрович?

— Да, слушаю!

— Это доктор Гинзбург. Операция закончилась. Елена жива.

— Спасибо. Я могу с ней?..

— Нет, конечно! Она еще спит. До свидания.

— Минуточку! Доктор!

— Слушаю вас.

— А что вы вырезали?

— Опухоль.

— Где?! — вскричал, не выдержав, Бережковский.

— Это она вам скажет сама. Когда проснется, — спокойно отвечал доктор. — Я только выполнил ее просьбу и сообщил вам результат операции. Всего хорошего.

— Спасибо. Последний вопрос! — поспешно сказал Бережковский.

— Да…

— А на кого она больше похожа — на Гурченко или на Анук Эме?

Гудки отбоя.

Сентябрьский дождь…

Октябрьский листопад…

И первая ноябрьская метель…

Она мела по всей земле, во все пределы…

Но в мансарде Бережковского было тепло и даже уютно. К тому же здесь произошли кое-какие изменения — вся студия была теперь увешана большими, в полный рост, портретами юных Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен.

И Бережковский разговаривал с Салехардом совсем другим тоном, он просто кричал в трубку:

— Я тебя хочу! Понимаешь? Хочу!

— Успокойтесь, Андрей Петрович, — отвечала из Салехарда Елена.

— Не хочу я успокаиваться! И не буду! А хочу, чтоб ты села в самолет и через три часа была здесь! За мой счет!

— Это невозможно.

— Все возможно! Все! Главное — захотеть! Запомни это! А я хочу тебя так, что сейчас сам сяду в самолет!

— Перестаньте, Андрей Петрович. Вы не можете меня хотеть.

— Не могу? Почему?

— Потому что вы для меня не обыкновенный человек, а фантом, из другого мира…

— Да обыкновенный я! Обыкновенный!

— Нет-нет! — испугалась Елена. — Если вы обыкновенный, то зачем вы? Тут знаете сколько обыкновенных вокруг…

— Ну хорошо. Я необыкновенный. И необыкновенно тебя хочу! Поэтому — срочно в самолет! Пожалуйста!

— Не нужно об этом, Андрей Петрович, мы не увидимся.

— Но почему? Почему?! Елена, ты слышишь? Почему мы не увидимся?

— Потому что я не имею права вас потерять.

— Как это? Я не понимаю.

— Андрей Петрович, сколько лет вы были в первом браке?

— Восемь. А что?

— А во втором?

— Шесть. Но при чем тут?..

— А в третьем?

— При чем тут браки?!

— Хорошо, забудем о браках. Они бракуют любовь. А сколько времени у вас была ваша самая лучшая любовница?

— Понятно. Ты хочешь сказать, что я козел, ветрогон, не знаю кто…

— Я этого не сказала.

— А я могу спросить у тебя прямо и открыто? Ты хочешь меня? Да или нет? Только честно!

— Андрей Петрович, — негромко сказала Елена, — я хочу вас уже много лет. Да, с тех пор как я прочла вашу первую книгу, я хочу вас. Я хочу целовать вас, любить вас, чувствовать. Я хочу спать на вашем плече, слышать, как бьется ваше сердце! Поверьте, я вас очень хочу! Очень! Я уже давно не люблю своего мужа — это злой, мелкий и хищный зверь, который думает только о себе. Даже когда мне делали операцию, он улетел на сафари. И если я живу с ним, то только из-за дочки. Потому что я никогда не заработаю ей на такую квартиру, машину, игрушки, одежду…

— Ты плачешь?.. Ну все, все, не плачь. Пожалуйста!

— Уже не плачу… Знаете, если честно, то я ведь давно живу с вами.

— Как это?

— А так… Раньше, когда муж приходил ко мне, я отключала сознание и, как тряпичная кукла, просто ждала, когда он сделает свое дело и освободится. И все. А теперь…

— Что теперь?.. Говори!

— Я боюсь, вы меня не поймете. Или обидитесь.

— За что?

— Ладно, я скажу. Знаете, теперь я сплю с дочкой в обнимку, в ее комнате. И очень редко пускаю мужа к себе. Ну, раз в месяц. Или еще реже. И когда это происходит, когда он спьяну и силой все же добивается этого, я в эти минуты думаю о вас. Как бы вы это сделали. Вы меня прощаете?

— За что?

— За то, что я так использую вас.

— Послушай, я хочу тебя! — снова вскричал Бережковский. — Я хочу тебя сейчас, здесь, немедленно! Я хочу показать тебе, как я это делаю…

— Я знаю, как вы это делаете, — негромко отвечала она.

— Откуда?

— Вы описали это в своих книгах. Только не говорите, как в своих интервью, что вы все это сочинили и не отвечаете за поступки своих персонажей. Такое сочинить нельзя.

— Хорошо. Я и не говорю. Больше того, я скажу тебе, что я делаю это даже лучше, чем описал. Потому что все описать нельзя. И поэтому садись в самолет и прилетай.

Она молчала.

— Ну?! — настаивал он. — Я прошу тебя!

— Помните, я просила вас прислать мне вашу рубашку? — вдруг сказала она. — Ношеную. Я получила ее неделю назад. А вчера…

— Что вчера? Говори…

Вчера я шла по магазину. Вокруг была обычная толчея, и вдруг — вдруг я замерла на месте. Просто замерла, потому что оказалась в облаке вашего запаха. Да, ваш запах, запах вашего тела, который вы прислали мне в своей рубашке, был вокруг меня, и, наверное, целую минуту я, закрыв глаза, стояла в нем, не могла сдвинуться с места. А потом он исчез, как схлынул, я открыла глаза и бросилась по магазину искать вас или того, кто нес ваш запах. Но не нашла, конечно, это, я думаю, было просто наваждение…

— Я хочу тебя, — негромко сказал Бережковский.

— Такие наваждения случаются со мной все чаще, — продолжала она, словно не слыша его. — То лицо на плакате улыбается вашей улыбкой, а то вдруг проснусь среди ночи от физического ощущения ваших объятий…

— Я хочу тебя, слышишь? — снова вставил он.

— И это ужасно, — продолжала она, не слыша его, — сладостно и ужасно думать о вас постоянно, слышать ваш голос, мысленно говорить с вами и мысленно спать с вами…

— Я хочу тебя, черт тебя побери!

— А вы верите в телепатию? Я, например, не сомневаюсь, что она есть, что это вы думаете обо мне по ночам, приходите ко мне, любите меня и терзаете меня так сладостно, как это описано в ваших романах. И вся моя жизнь проходит теперь в наваждении вами…

— Елена! — закричал он с мукой. — Я хочу тебя! Блин!

Но она и на это не обратила внимания:

— А вчера, придя из магазина, в который залетело облако вашего запаха, я почти сразу же легла с дочкой спать, но где-то около часу ночи вдруг — стук в дверь. Я встала, открыла — это были вы. Вы вошли, сняли шляпу, повесили ее в прихожей на вешалку и прошли за мной в спальню. Здесь вы сели, и мы стали говорить. Я не помню, о чем мы говорили, я только пила ваш голос, хотя говорили мы о чем-то очень важном. И долго говорили, очень долго — я сказала вам, как я люблю вас, как жду и как вы приходите ко мне по ночам и берете меня сонную. А вы объясняли, что вы заняты, что у вас срочные и архиважные дела, что сотни людей ждут ваши пьесы, сценарии. А потом вы ушли, а я стояла в двери босиком, в одном халате и смотрела, как вы уходите, и вдруг вспомнила: шляпа! Вы забыли шляпу! Я схватила с вешалки эту шляпу и побежала за вами, но вас уже не было, только наружная дверь в подъезде была открыта, и в нее сильно дуло. Я вернулась, повесила шляпу на вешалку, легла и разом уснула. А утром… Утром я увидела вашу шляпу на вешалке и просто ошалела, у меня все оборвалось внутри… Но муж сказал, что это вчера, поздно ночью, когда я уже спала, к нему приходил его партнер, выпил, как обычно, три стакана водки и ушел, позабыв эту шляпу на вешалке. Но я уверена, что он врет, это ваша шляпа, у нее ваш запах. Скажите, пожалуйста, вы носите шляпы?

— Нет. У меня и нет ни одной. Но я куплю к твоему приезду. Когда ты приедешь? Елена, ты слышишь? Ты должна приехать! Имей в виду, мне нельзя отказывать! Елена!

— Слышу… Я не приеду.

— Но почему?!

— Я думаю, вы уже поняли, Андрей Петрович.

— Что я понял? Я ничего не понял! Я хочу тебя! Срочно! Сейчас! Ты знаешь, что у меня весь кабинет уже увешан портретами Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен?!

Она удивилась:

— Зачем?

— Потому что! Твой Гинзбург сказал, что ты на них похожа!

— Но, я надеюсь, вы… Вы не мастурбируете на них?

— Мастурбирую! — выкрикнул он в запале. — Да, бегаю тут голый по кабинету и мастурбирую! Между прочим, ты знаешь, что в армии все солдаты мастурбируют на актрис. То есть у каждого в тумбочке, с внутренней стороны дверцы приклеена фотография какой-нибудь кинозвезды и… Ты только представь: от Питера до Камчатки восемь часовых поясов! И получается, что одних и тех же актрис круглые сутки трахают сотни тысяч солдат! Если, как ты говоришь, существует телепатия, то я просто не представляю, как эти артистки могут выжить при такой групповухе!

— Я уже читала об этом.

— Где?

— В романе Бережковского «Такая красная армия».

— Блин! — произнес он с досадой. — Я уже все написал! Я даже не знаю, о чем мне теперь поговорить с девушкой…

— Расскажите мне про Бисмарка.

— При одном условии.

— Каком?

— Ты скажешь, на кого ты похожа — на Гурченко? На Анук Эме? Или на Удовиченко? В конце концов, я имею право знать, с кем я сплю в Салехарде! Иначе это просто какое-то анонимное изнасилование! Вы, гражданка, не имеете права! Я на вас в суд подам! Да-да — встать, суд идет! Гражданка Зотова, признаете ли вы, что еженощно, с помощью телепатии, вступаете в интимную связь с писателем Бережковским и используете его в своих сексуальных…

Елена засмеялась:

— Стоп, стоп! Сдаюсь! Хорошо, я скажу вам, на кого я похожа. Но сначала — о Бисмарке. Вы обещали.

То-то… Ладно. — Бережковский устроился в кресле, открыл свою рукопись. — Излагаю только исторические факты. Весной 1862 года прусский король Вильгельм отозвал из Петербурга своего посланника Отто Бисмарка. Воюя со своими социалистами, король крайне нуждался в «железном» Бисмарке, но все оттягивал назначить его канцлером — боялся отдать ему государственную власть. В ожидании этого назначения Бисмарк пребывал в роли прусского посланника в Париже, предавался хандре и в конце концов отправился на юг Франции, на модный курорт Биарриц. Седьмого августа в этот же Биарриц, в отель «Европа», где Бисмарк поселился всего на три дня, прибыл тридцатилетний князь Николай Орлов, русский посланник в Брюсселе. Герой Крымской войны, он при штурме турецкой крепости получил девять ран и лишился левого глаза. В Биарриц князь Орлов прибыл со своей двадцатидвухлетней женой Екатериной. Урожденная Трубецкая, она родилась и получила образование во Франции и была ошеломляюще прелестна. Во всяком случае, сорокасемилетний Бисмарк влюбился в нее, как мальчишка. Позабыв о своем короле, он целых пять недель не отходил от нее ни на шаг… — Бережковский налил себе чай из чайника. — Только, Елена, не думайте, что я все это сочинил! Бисмарк к этому времени уже двадцать лет был женат на милейшей, но тусклой Иоганне, и давно не жил с ней постельной жизнью. Зато, как истинный немец, ежедневно писал ей письма. Например, такие: «Я покрылся морской солью и загаром, и ко мне возвращается моя прежняя бодрость… Рядом с Кэти я до смешного здоров и счастлив…» Правда, биографы Бисмарка старательно прячут от нас этот роман. Один пишет: «Между ними возникли сентиментальные платонические отношения». А второй добавляет: «Очаровательная русская женщина вечерами играет ему возле открытого окна, над морем, его любимые вещи Бетховена и Шопена. Князь Орлов снисходительно взирал на эту дружбу». Я, Леночка, пока оставляю это без комментариев, пусть факты говорят сами за себя. Первого сентября Орловы отправились из Биаррица в путешествие по югу Франции, и Бисмарк буквально увязался за Кэти. Но тут случилось нечто странное. Согласно официальной версии, в горах Понт-дю-Гарэ, где Бисмарк гулял с Кэти, она оступилась на «живом» камне и заколебалась на краю обрыва… «В ту же секунду, — пишет Бисмарк жене, — я быстро шагнул к княгине и, обхватив ее одной рукой, спрыгнул в канал глубиной в пять футов». Не знаю, поверила ли Бисмарку Иоганна, но Николай Орлов, увидев на жене следы этого падения, тут же усадил ее в карету и увез из Авиньона в Женеву. На прощание Кэти подарила Бисмарку агатовый брелок и веточку оливкового дерева. Но и теперь биографы Бисмарка не видят в этом ничего, кроме чистой платоники…

— Андрей Петрович, — сказала Елена, — а вы вообще не верите в платонические отношения?

— Нет, — усмехнулся он, — не верю.

— Почему?

— А потому! Бисмарку сорок семь лет, это могучий великан, эдакий Жан Маре или Петренко, и притом — гениальный политик и бабник! На его счету двадцать восемь дуэлей!

— И что?

— А то! Нам хотят впарить, будто этот Бисмарк пять недель просто так, платонически волочился за двадцатилетней женой инвалида! Бисмарк, который уложил на лопатки всю прусскую оппозицию, не уложил какую-то девчонку!

— Но Кэти была княгиней…

— И что? Эта княгиня родилась и выросла во Франции! А все француженки, которых после падения Наполеона затрахали русские казаки, обожали «1а mur a la Russky kozak».

— Фи! Как вам не…

— Подождите! — отмахнулся Бережковский. — Все претензии туда, к Богу! Суть моего фильма вовсе не в том, где, как и когда Бисмарк имел юную княгиню. Мало ли в истории половых гигантов! Суть в другом. Бисмарк любил Орлову четырнадцать лет — страстно, безумно, это достоверный факт, она была его «женщиной жизни»! И ради него она летом приезжала в Биарриц, а Бисмарк на весь этот срок перевозил туда всю свою канцелярию — во враждебную Францию, представляете?! Ну, это как если бы Путин на лето вывозил в Майами все наше правительство ради… Ну, не знаю…

— Шарон Стоун? — засмеялась Елена.

— Вот именно! Но мне и на это плевать! Я тут вижу совсем другое! Бисмарк по рождению — из мелких помещиков. А Орлова — княгиня, особа царских кровей. И вот этот комплекс, это стремление уравняться в звании со своей возлюбленной крайне важны для понимания не только их романа, а вообще всей человеческой истории! Потому что все, что мы делаем в жизни, Елена, мы делаем ради любви. В детстве, едва родившись, мы орем и сучим ножками, требуя, чтобы нас любили — взяли на руки, качали, кормили. В школе мы стараемся не хватать двоек — но вовсе не ради знаний, а только чтобы нас любили родители. Ну и так далее, всю жизнь. Мы совершаем подвиги и преступления, открываем новые земли и грабим банки, завоевываем народы и проникаем в тайны природы — только для того, чтобы нас любили. Бисмарк каждый год складывал к ногам возлюбленной свои победы в Европе. Все это великое и гребаное германское государство, Тройственный союз Германии, Франции и России — все, я уверен, было создано им ради того, чтобы Кэти постоянно видела рост его величия! И пока она была жива, его звезда неуклонно восходила, он добился феноменальной власти и воистину манипулировал королями и императорами. А когда из России пришло сообщение, что Кэти заболела чахоткой и умерла, Бисмарк тут же бросил политику, замкнулся в своем поместье, впал в депрессию и несколько лет не принимал никого, даже короля! Как вы думаете, отчего?

— Отчего? — осторожно переспросила Елена.

— Читаю по книге: «Бисмарку понадобилось долгих семь лет, чтобы смириться с потерей Кэти Орловой. Лишь нечеловеческим усилием воли, мучительной спартанской диетой и изматывающими упражнениями он отвоевал у смерти еще пятнадцать лет». — И Бережковский отложил книгу. — При этом учтите: Бисмарк таки получил от короля титул князя. Но теперь, после смерти Кэти, он уже ни в грош это звание не ставил. Согласно его завещанию, в его гроб вместе с ним положили не его ордена, а только агатовый брелок и портсигар, в котором он хранил ветку оливкового дерева из окрестностей Понт-дю-Гарэ… Вот такая история, Елена, вы не устали?

Чуть помолчав, она спросила:

— Скажите, вы видели фильм «Полярная звезда»?

— «Полярная звезда»? Никогда не слышал…

— Да, к сожалению, это малоизвестная картина. И старая — ей уже лет шесть, наверное.

— А почему вы спросили?

— Этот фильм снимали здесь, в Салехарде. Я тогда училась в пединституте и подрабатывала к стипендии показом мод. Ну, была моделью. И в этом фильме есть одна сцена… Короче говоря, я выполняю свое обещание. Если вы найдете этот фильм, то увидите в нем меня. Там есть сцена показа мод за Полярным кругом, ее снимали в нашем Дворце нефтяников…

Но Бережковский уже и так все понял и, не откладывая, набрал номер на своем мобильном телефоне, тихо сказал в эту трубку:

— Сережа?

— Нет, Коля, — ответили ему.

— Привет, Бережковский.

— Понял, пиццу и две «Балтики».

— Алло! — сказала Елена по городскому телефону. — С кем вы там говорите?

Минуточку, Елена, — попросил он и, отодвинув трубку городского на расстояние вытянутой руки, снова негромко сказал в мобильный: — Нет, Коля, не пиццу. А за мой счет — живо на такси на «Горбушку». Кровь из носа, но достань там фильм «Полярная звезда». С меня — десять баксов! Все! Вперед! — и выключил мобильный.

— С кем вы там говорите? — сказала Елена.

— Леночка, я беру тайм-аут.

— Почему? Вам надоело со мной разговаривать?

— Нет, конечно! Просто за мной сейчас приедут» мне нужно ехать на студию.

— Хорошо, я вас отпускаю. Только один вопрос. Можно?

— Конечно.

— Скажите, а писатели завоевывают мир тоже ради любимой женщины?

— А вы знаете, кто подарил нам Достоевского? Мария Исаева, жена офицера-интенданта в Семипалатинске. Ссыльный Достоевский влюбился в нее так!.. Кем он был? Прыщавый, сутулый, тридцатитрехлетний каторжанин, автор единственной и уже полузабытой повести «Бедные люди», которого за связь с петрашевцами пожизненно сослали в каторгу и в солдаты. Где он и должен был сгинуть, если бы не эта любовь. О, там была такая интрига! Он соблазнял Марию больше двух лет. За это время спился и умер ее муж, а она полюбила другого. Но Достоевский все продолжал добиваться ее. Он обещал ей стать таким же знаменитым, как Толстой и Тургенев, и, как они, получать по 500 золотых рублей за печатный лист. Он обещал повезти ее в Москву, в Санкт-Петербург, в Европу. Она смеялась: «Вы же ссыльный солдат, Федор Михайлович!» И тогда он совершил подвиг — написал подхалимские оды царю и царице! Стихами! Эти стихи вы найдете только в полном собрании сочинений Достоевского и нигде больше. Но они есть! За них он получил от царя помилование и свободу. И Мария бросила молодого любовника и вышла за Достоевского. Так родился наш классик — сразу после свадьбы он сел писать. Хотя… — Бережковский замялся.

— Что «хотя»? — спросила Елена.

— К сожалению, то была пиррова победа.

— То есть? Не понимаю.

— Во время венчания Достоевский упал — эпилептический припадок. Судороги, конвульсии, слюна изо рта и прочие мерзости. И это вызвало у Марии физическое отвращение к мужу — навсегда! За семь лет их супружества она ни разу не пустила его в свою спальню… Но тем выше его любовный подвиг — он безропотно, до самой ее смерти, пронес этот крест мнимого супружества, усыновил ее сына от первого брака и стал, как и обещал Марии, таким же знаменитым, как Толстой и Тургенев.

Тут раздался звонок в дверь.

Бережковский сказал Елене:

— А теперь извините, я должен… — И крикнул в дверь: — Открыто! Входите! — А Елене сказал: — Простите, ко мне пришли…

— Я слышу. Но самый последний вопрос: а ради кого работает писатель Бережковский?

— Можно мы поговорим об этом в следующий раз? — предложил Бережковский, глядя на разносчика пиццы, который уже вошел с видеокассетой в руках. — Я вам позвоню. До свидания.

И, бросив трубку, подбежал к разносчику, выхватил у него кассету.

— Уже сгонял на «Горбушку»? Так быстро?

— Нет, — сказал разносчик. — Купил в киоске через дорогу.

— Молодец! Ну-ка, кто режиссер этого шедевра? Козлов? Никогда не слышал…

Бережковский включил видеомагнитофон, вставил кассету, нажал на «Р1ау».

На настенном плазменном экране возникли заполярные пейзажи и титры фильма «Полярная звезда». Но Бережковский это смотреть не стал, нажал на кнопку «Forward», быстро прокрутил пленку в поисках нужного эпизода и тут же нашел то, что искал, — подиум, по которому под легкую музыку двигались высокие стройные модели в нарядах из заполярных мехов — соболь, норка, горностай…

Так… — лихорадочно сказал Бережковский, глядя на экран. — Блин, а где же она? Какая из них?

— Кто? — спросил разносчик.

Бережковский остановил пленку, вернул начало эпизода.

— Ну-ка, смотри, Коля, внимательно! Видишь эти портреты?

Коля посмотрел на портреты юных Гурченко, Анук Эме, Софи Лорен и Удовиченко.

— Ничего телки! — сказал он. — Где взяли?

— Мудак! Это Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен!

— Да-а? — удивился Коля. — Круто…

— А теперь сюда смотри, на экран. Мне нужно понять, какая из моделей похожа на этих актрис, понимаешь?

Коля почесал в затылке:

— Да никто не похож… Хотя… Может, вот эта — на эту?

— Да? Думаешь? Давай назад отмотаем…

Бережковский снова отматывает пленку, останавливает кадр, снимает со стены портрет Гурченко, подносит к экрану.

— А? Как думаешь?

— Не-а, — сказал Коля. — Не она…

Бережковский взял другой портрет.

— Может, эта?

— Не-а… — снова сказал Коля. — А кто это?

— Анук Эме, французская актриса. «Мужчину и женщину» видел?

— Нет. Клевое кино? Порно?

— Подожди! — отмахнулся Бережковский. — Давай по-другому. Она мне говорила, что у нее грудь не то третий, не то четвертый размер.

— Кто? Эта Анука говорила?

— Да нет, не важно! Тебя не касается, кто говорил! — Бережковский включил видик. — Давай смотреть, у кого из этих моделей грудь четвертого или хотя бы третьего размера.

— А как мы узнаем? — удивился Коля.

— Элементарно! Смотрим первую! — И Бережковский остановил пленку на кадре с первой моделью. — Какой размер, как думаешь?

— Хрен его знает… — Коля подошел к экрану и приложил растопыренную ладонь к груди модели.

Бережковский возмутился:

— Ты не лапай! Отойди! — и примерился сам. — Нет, смотрим следующую. — Включил промотку и остановил на новом кадре. — Черт, у этой вообще сисек нет. Следующая! — И на новом стоп-кадре: — Ну? Твое мнение?

— Не, я так не могу, — сдался Коля. — Я только на ощупь…

— На ощупь, на ощупь… — ворчливо сказал Бережковский. — На ощупь каждый может… — И снова примерился.

— Между прочим, вы мне десять баксов обещали, — напомнил Коля.

— Подожди, не сбивай!.. Нет, это тоже не то… Крутим дальше. — Бережковский прокрутил до следующей модели. — Черт, на чем бы померить?

— А чё тут мерить? — заметил Коля. — Тут вообще засуха!

— Ты прав. — Бережковский снова нажал на «Р1ау» и тут же остановил, воскликнул: — Вот!

— Ну! Другое дело! — подтвердил Коля.

— Это она! Она! Точно! — возбужденно воскликнул Бережковский. — Она же говорила, что она шатенка! Я вспомнил!

— Да, — одобрительно произнес Коля, шагнув к экрану. — Тут есть за что взяться.

— Не подходи! — остановил его Бережковский. — Сколько я тебе должен?

— Десять баксов и еще двести рублей за кассету.

Бережковский достал деньги.

— Держи. Тут пятьсот рэ.

Включил проекцию и стал гонять изображение вперед и назад.

— Да, станок! — сказал Коля. — Супер!

— Давай, давай! Двигай отсюда! — подтолкнул его к выходу Бережковский.

Коля, оглядываясь на экран, ушел.

С восторгом глядя на экран, Бережковский остановил просмотр, возбужденно взъерошил волосы на голове и сделал победный жест кулаком в небо:

— Йес!

После чего набрал номер на городском телефоне.

— Алло, — ответила Елена после третьего гудка.

— Это я. Значит, так, — сказал Бережковский, глядя на телеэкран. — Ты шатенка, рост метр семьдесят два или три, глаза зеленые, бюст третий номер, и на тебе лисья шуба до пола, а под шубой только бикини. Правильно?

Елена засмеялась:

— Да.

— Тогда — все, слушай мою команду! — Бережковский посмотрел на часы. — Нет, одну минуту! — И набрал номер на мобильном.

Справочная «Би Лайн», — сообщила трубка мобильника.

— Здравствуйте, — быстро сказал Бережковский. — Пожалуйста, посмотрите: следующий рейс из Салехарда в Москву — когда и есть ли места?

— Вам «эконом-класс» или «бизнес»?

— Это не важно! — нетерпеливо сказал Бережковский. — Главное — когда вылет?

— Пожалуйста! Рейс 123 «Салехард — Москва», вылетает из Салехарда в 15.05, прибывает во Внуково в 18.17, есть три места в «эконом-классе» и пять в «бизнес». «Бизнес» стоит…

— Все, спасибо! — перебил Бережковский. Выключил мобильный и продолжил по городскому: — Елена, ты здесь?

— Да, я здесь, — ответила она.

— Значит, так. Ты вылетаешь в 15.05, рейс 123-й. Места есть. Если хочешь, я заплачу отсюда, у меня «Аэрофлот» через дорогу. Пожалуйста, вызывай такси!

— Андрей Петрович, вы же знаете: я никуда не поеду.

— Никаких разговоров! Я тебя жду!

— Вам привет от Гинзбурга.

— Какого еще Гинзбурга?

— Моего хирурга.

— При чем тут Гинзбург? Рейс через два часа!

— Я была у него с утра…

— Лена, собирайся!

— Послушайте меня! Вы ничего не понимаете! У меня сегодня такой день!

— Какой? — подозрительно спросил Бережковский.

— Сегодня полгода со дня операции. И вы представляете — рентген и все анализы показали, что у меня нет опухоли, вообще нет! У меня все чисто! Вы понимаете?!

— Вот и замечательно! Вылетай, мы это отметим!

— Вы ничего не поняли, ни-че-го!

— То есть?

— Я вылечилась вашим голосом! Понимаете? Мы с вами разговаривали каждую неделю, и ваш голос меня вылечил!

— Так тем более!

— Вот именно — тем более я не имею права к вам приближаться. Если я прилечу — ну сколько продлится наш роман? Сколько у вас была эта последняя — как ее? — Полонская?

Бережковский насторожился:

— А с чего ты взяла, что у меня была Полонская?

Ее голос улыбнулся:

— Вы же мне сами говорили еще тогда, в начале наших разговоров, что вам каждый день звонит какая-то Полонская. А потом перестали об этом говорить. А потом я прочла, что в вашем фильме «Мужчина к Новому году» Алина Полонская играет главную роль. Ну так сколько же длился ваш роман? Месяц? Два? Признавайтесь!

— Ты опасная женщина, — помолчав, сказал Бережковский. — Но я готов рискнуть. Собирайся и вызывай такси! У тебя вылет через два часа.

— Вы все еще не понимаете, Андрей Петрович. Я держусь на вашем голосе! Ваш голос меня лечит, он останавливает метастазы. Как же я приеду? Ведь я вас знаю. Буквально наизусть знаю. Сколько может продлиться наш роман? Ну, неделю, ну — две. А потом — все… Вы слышите, Андрей Петрович? Алло! Андрей Петрович!..

— Я здесь, — глухо отозвался Бережковский.

— Почему вы молчите?

— Я думаю.

— О чем?

— Неужели я такой мерзавец?

Я этого не сказала. Просто вы увлекающийся человек. И для вас женщины как сюжеты. Сегодня увлеклись одним, а отписали его — и все, в сторону. В какой пьесе вы так сказали? В «Любви-убийце», помните?

— Но это не я! Это мой персонаж…

— Перестаньте! Даже Чехов всех своих персонажей писал с себя самого! Знаете, у кого я это вычитала?

— Знаю, — уныло сказал Бережковский, — у Бережковского. Этот засранец все написал, все!

— Ну зачем вы так о себе? Я вам не разрешаю. Я вас люблю.

— Так приезжай!

— Я не могу. Это будет самоубийство. Вы хотите меня убить?.. Алло!

Бережковский, не отвечая, выключил видеомагнитофон, и стоп-кадр с изображением Елены исчез с экрана.

— Алло, Андрей Петрович! — просила телефонная трубка.

Глядя на пустой экран, он сухо ответил:

— Да, я слушаю.

— Не бросайте меня! Пожалуйста! Я не смогу без вас жить! Вы слышите, Андрей Петрович?!

— Я слышу…

Хотя на самом деле он уже начал заниматься своими делами — держа одной рукой трубку, включил компьютер, поставил на плиту джезву, засыпал в нее кофе…

— Вы меня не бросите, правда? — просила Елена со слезами в голосе. — Я прошу вас! Хотя бы раз в неделю пять минут вашего голоса, а? Андрей Петрович! Пять минут! Ну пожалуйста! Ну что вам стоит?

— Конечно, конечно. О чем разговор! — отвечал он без всякого выражения, продолжая заниматься своими делами. — Мы будем созваниваться.

— Правда? Вы обещаете?

— Я обещаю. Конечно. А сейчас…

— Я знаю. Вам нужно работать. Я не смею вас держать… Только скажите: я могу позвонить вам через неделю? Хотя бы на две минуты! Только услышать…

— Да, звоните…

— Простите меня! Я знаю, что я вас огорчила. Но поймите меня!..

— Я понимаю, понимаю. Позвоните через неделю.

— Можно, да?

— Можно. Будьте здоровы. Всего…

Нетерпеливо положив трубку, он снял с плитки закипевший кофе, налил себе в чашку. Посмотрел на портреты Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен, снял их один за другим со стены и порвал на куски.

Прошло полгода. Весна сменила зиму, лето сменило весну, В конце сентября Бережковский прилетел с юга в Москву. Он был строен, подтянут, в южном загаре и модном летнем «хаки сафари». Студийный микроавтобус с надписью «МОСФИЛЬМ» привез его домой, следом грузчики вынесли из машины его легкий дорожный сак и тяжелый музыкальный автомат из тех, которые в США стоят во всех уличных забегаловках и пиццериях. Идя за Бережковским, понесли его в дом.

А Бережковский повел их прямиком в свою мансарду и, даже взбегая по ступенькам к двери этой мансарды, энергично говорил по мобильному:

— Старик, я покрылся загаром, как Бисмарк в Биаррице! И чувствую себя великолепно! А знаешь почему? — И грузчикам: — Сюда ставьте, к стенке. Вот так. Спасибо. Там еще монтажный стол…

— Сейчас принесем, — сказали грузчики и ушли.

А Бережковский, расхаживая по студии с телефонной трубкой в руке, раздвигал шторы, открывал окна и дверь на балкон террасу и говорил при этом:

— Потому что я теперь сам снимаю, сам! Как режиссер! Раньше я презирал режиссеров. В конце концов, кто они такие? Это мы, драматурги, — архитекторы и авторы фильмов и пьес. А они кто? Просто подрядчики, исполнители работ. При чем чаще всего — плохие. Мне еще Фрид и Дунский — ты помнишь их? первоклассные были сценаристы! — еще они мне говорили: любой фильм — это кладбище сценария. И я все эти годы презирал режиссеров. Торчать на площадке и часами ждать, пока осветители, тупые с бодуна, поставят свет. А реквизиторы соберут реквизит. А оператор переждет тучку в небе. Да удавиться можно!.. Но! Оказывается, и Феллини, и Коппола, и Стоун были абсолютно правы, когда из сценаристов перешли в режиссеры. Это такой кайф, старик! Такой кайф! Собрать вокруг себя талантливых людей, которые работают на тебя, приносят тебе свои идеи, а ты решаешь, что брать, а что нет. Очень здорово! Теперь я понимаю вас, министров: власть вкуснее хлеба! Верно я говорю?

— Нам нечего посылать в Венецию, — ответил ему мужской голос. — Ты успеешь к фестивалю?

— Не знаю. Я не хочу спешить. Я хочу сделать фильм Бережковского. А фестивали никуда не денутся…

— Не выпендривайся, — попросил голос.

— Почему? Почему Сережа Соловьев может выпендриваться и снимать по два года, а я нет? Говорухин может выпендриваться, Абдрашитов может выпендриваться, Кончаловский и Михалков могут выпендриваться, а Бережковский не может?

— Мне сказали, ты снимаешь свою жену…

Распаковывая саквояж и раскладывая по местам ноутбук, несессер и прочие вещи, Бережковский ответил:

— Да, снимаю! В главной роли! А что в этом? Феллини снимал свою Джульетту Мазину, Кончаловский — вообще всех своих жен, в каждом фильме — новую, Сережа Соловьев, наоборот, — одну Таню Друбич во всех фильмах, а Бережковский — свою жену в своем первом фильме! И между прочим, неплохо получается! А знаешь почему? Потому что у меня с ней роман! Да, с собственной женой, можешь себе представить? И это замечательно!

Мужской голос осторожно спросил:

— Но она там играет?..

— Постельные сцены! — торжествующе воскликнул Бережковский. — Ха, тебе уже и это донесли, да? «Бережковский снимает сплошную порнографию». Тактебе доложили, верно? Ну, колись — так?

— Ну почти…

— А ты ничего не можешь сделать! В кино еще не ввели цензуру! — победно констатировал Бережковский. — Или это благодаря тебе? Это ты там костьми лежишь поперек восстановления цензуры? Но успокойся: Бережковский не снимает порнуху, он снимает совсем другое, он снимает фильм под названием «Интимные связи». Твои интимные связи, свои интимные связи и еще интимные связи всех тех, кто когда-либо спал с русскими женщинами. А это, между прочим, знаешь кто? Бальзак и Пикассо, Эйнштейн и Бисмарк, Максимилиан Шелл и таиландский принц Чакрабонг, и еще бог знает кто — им несть числа! Потому что ты знаешь, что такое русская женщина?

— Думаю, что да…

— Нет, — перебил Бережковский, заваривая себе кофе, — ты не знаешь! У тебя жена армянка. Смотри: французы внушили миру, что их уродки француженки самые изысканные любовницы. Испанцы — что испанки самые пылкие и чувственные. Про англичанок мы знаем, что они холодные, но стильные. Про евреек и японок — что они лучшие матери. А как насчет русских? Что мы сказали миру про наших женщин? Что они «коня на скаку остановят, в горящую избу войдут»? Ничего себе рекомендация! Для вступления в пожарные. Нет, я покажу в своем фильме, из-за чего именно в русских женщин влюблялись когда-то монархи Европы и, пренебрегая своими принцессами, возводили наших баб на английские, французские, британские и норвежские престолы. И почему Бисмарк сходил с ума по Кэти Орловой, Бальзак на перекладных мчался от своих француженок в Орловскую губернию, Эйнштейн делил жену с Коненковым, таиландский Чакрабонг, принц сексуальной Мекки мира, утащил из России в Бангкок русскую жену Екатерину Десницкую. Что наши бабы дают всем этим иноземцам такого, чего они не имеют от своих? — И, выйдя на террасу, Бережковский уселся в кресло, вытянул ноги. — Ну? Скажи мне! Ты же министр, ты обязан знать!

— А ты знаешь?

— Я — знаю. Но не скажу. Ты это увидишь в моем фильме.

— Говорят, ты снял там сцену самосожжения женщин у древних руссов.

— Да, снял! — запальчиво сказал Бережковский, встал, вернулся в кабинет, подошел к музыкальному автомату и любовно огладил его. — Когда умирал рус — из тех, настоящих, которые пришли к нам из Скандинавии, — так вот, когда умирал рус, его тело сжигали так, как греки сжигали своих царей в фильме «Троя». Ты видел «Трою»?

— Я министр…

— Вот именно! — Бережковский чуть передвинул автомат и включил его шнур в розетку. — Но разница между греками и русами в том, что преданные гречанки стояли и смотрели на огонь, а преданные своим возлюбленным русиянки шли в этот огонь. Добровольно — это исторический факт! Он описан у первого иранского посла в России…

Тут вошли грузчики, внесли монтажный стол.

Не прерывая телефонного разговора, Бережковский сказал им негромко:

— Сюда, пожалуйста. Сколько с меня?

— Да сколько не жалко, — ответил грузчик.

— Жалко все, — заметил Бережковский. — Но вот триста рэ. Спасибо.

Грузчики взяли деньги и ушли.

А Бережковский сказал в телефон:

— Между прочим, клевая была история! Еще до принятия на Руси христианства один из наших князей взял у иранского шаха крупный заем на то, чтобы обратить своих подданных в ислам. Это был первый, как ты понимаешь, транш, который исчез на просторах нашей великой родины точно так, как и все последующие. Но шах — это же не Клинтон и не Камдессю, шах давал свои собственные бабки, и спустя пару лет, в 922 году, он послал в Россию некоего Ахмеда ибн Фадлана выяснить, куда делись его драхмы и тот князь, который их брал. Какой был результат, как ты думаешь?

— Ни денег, ни князя.

— Точно! Наша национальная традиция. Устойчивая в веках. Бабки берем, меняем правительство и — ни бабок, ни тех, кто их брал! Зато у каждого бывшего князя и даже у каждой бывшей княжны — свой замок на Лазурном берегу.

— Пожалуйста, без намеков.

— А что? — невинно спросил Бережковский. — У нас уже и мобильники прослушивают?

— Да ну тебя! — ответил обиженный голос, и трубка загудела гудками отбоя.

Бережковский отложил ее и, продолжая возиться с музыкальным автоматом, нажал одну кнопку… другую… третью…

«Офицеры! Россияне! Пусть свобода воссияет!..» — неожиданно оглушил его автомат.

Бережковский даже отскочил, потом приглушил звук. Любовно огладил автомат.

— Прикольная вещь! Ну как было не стырить на съемках собственной картины?

В открытую дверь заглянул разносчик пиццы. Теперь он был в джинсовом костюме и шелковой рубахе.

— Я на бегу, — сказал он. — Вам все доставили, Андрей Петрович?

— Да, Коля, все в порядке, спасибо.

— Я не Коля, я Сережа. Но дело не в этом. Я надеюсь, вы грузчикам не платили?

— Почему? Я заплатил…

— Блин! — возмутился Сережа. — Я же им сказал не брать с вас денег! Я все оплатил из бюджета фильма!

— Вот сволочи! — выругался Бережковский.

— Андрей Петрович, вы помните? Вечером у нас режимная съемка на Тверской. Машина придет за вами в двадцать один ноль-ноль. Мы с Колей будем оба на площадке с девятнадцати.

— Слава Богу! Наконец я вас увижу вместе.

Сережа исчез. Зазвонил телефон. Бережковский взял трубку.

— Это я, — сказала жена. — Ты уже работаешь?

— Да, дорогая.

— Жаль…

— Извини.

— Что тебе приготовить на ужин?

— У меня сегодня вечерняя съемка.

— Начинается! Опять у Швыдкого, «Культурная революция»?!

— Нет, у Бережковского, «Интимные связи».

— Разве мы еще не все сняли?

— С тобой — все. Но там еще…

— А кого ты сегодня будешь снимать?

Бережковский не выдержал, рявкнул:

— Блядей на Тверской! Дай мне работать!

Жена, конечно, обиделась:

— Я просто хотела поговорить… А ты…

И дала отбой.

Бережковский тяжело вздохнул, включил автоответчик.

— У вас шестнадцать новых сообщений, — сказал металлический голос. — Сообщение первое. — И голосом Елены: — Здравствуйте, Андрей Петрович! Это Елена из Салехарда. Ваш автоответчик сообщает, что вы уехали на все лето, и просит, чтобы вам не оставляли сообщений, а звонили на мобильный. Но у меня нет вашего мобильного, а вот то, что вам никто не будет оставлять сообщений, — это замечательно! Значит, теперь вся пленка автоответчика — моя, я могу звонить в любое время и говорить все, что хочу! Класс! Хотя… Что ж мне сказать? Ведь я опять без вас… Был только миг, когда вы мне звонили, лечили своим голосом и требовали меня к себе. А теперь… Знаете, сегодня ночью я подходила к окну и смотрела на звезды. Они так далеки, и свет их так холоден, как ваш голос в конце нашего последнего разговора. Я смотрела на них и хотела улететь к вам, но все окна в моем доме муж плотно закрыл. И я, прижав ладони к стеклу, тихо плакала. О чем? Я не знаю…

Что-то клацнуло, после чего автоответчик сказал:

— Сообщение второе. — И снова голос Елены: — Здравствуйте, мой Мастер! «Мастер» по-английски «хозяин», и вы теперь полный хозяин той жизни, которую подарили мне, вылечив меня своим голосом. Сегодня я снова услышала вас, вы сказали: «Здравствуй, дорогая!» И я проснулась в слезах. Как, оказывается» мало нужно для счастья! Потом я уснула, и мне приснилась вкусная ночь. Мне приснились ваши губы, ваш запах и ваши ласки — так, как вы описали их в истории о Бисмарке. И все было хорошо, все было так хорошо… Господи, ведь вы даже не знаете, что вы для меня сделали! Вы не знаете, что в той стадии, на которой они поймали мою онкологию, мне уже не было спасения, метастазы должны были появиться и после операции. А они — исчезли! Вы убрали их своим голосом! И я могу жить, как Солженицын после «Ракового корпуса», — хоть тысячу лет!.. Я хочу похвастаться, можно! Слышите — это я включила музыку. А знаете почему? Потому что я теперь шикарно выгляжу — в коротком плаще, с шапкой густых волос и — два океана глаз, которые еще несут в себе свет нашей встречи во сне. Мужчины просто дуреют, им бы их видели!!! Представьте себе — мне предложили работу! И какую! Вы никогда не поверите! Мне в мои двадцать семь предложили вернуться на подиум и рекламировать женское белье! Да-да, у нас тут открылась сеть парижских бутиков для жен богатых нефтяников, и меня просят стать лицом этих бутиков, а точнее — фигурой. Правда, для этого мне нужно чуть-чуть пополнеть. Иначе наши нефтяницы не смогут представить себя в моих нарядах. Но не беспокойтесь, Андрей Петрович, я не выйду из ваших стандартов — девяносто, шестьдесят, девяносто…

Снова «клац-клац», и опять автоответчик:

— Сообщение третье. — И солидный мужской баритон: Андрей Петрович! Это «Мобиль», мы в отчаянии! Вы же обещали!

— Сообщение четвертое…

Голос Елены:

— Что еще рассказать вам, мой Мастер? Я загружаю себя делами и хочу свернуть горы, чтобы не думать, что я уже десять дней прожила без вашего голоса! Десять дней! А сколько их еще будет! Я тоскую и боюсь заболеть…

— Сообщение пятое…

— Здравствуйте, мой мужчина! Я выпала из времени и пространства. Наверное, со стороны это выглядит как помешательство, но что же мне делать? Ведь я выздоровела и вернулась к жизни благодаря вам, и теперь… Да, теперь я хочу вас! Я хочу целовать ваши губы и медленными, медленными поцелуями опускаться к вашим плечам, к вашей груди…

Бережковский, сидя на диване, сделал нетерпеливое движение.

Голос Елены сказал:

— Нет, не двигайтесь! Замрите, я все сделаю сама… Но сначала… Подождите, сначала я погашу свет, принесу свечи и включу БГ… Слышите?

И действительно; стало слышно, как поет Борис Гребенщиков: «Слишком много любви…»

А голос Елены; накладываясь на эту песню, продолжил:

— Вот… Нет, чуть громче… А теперь… Теперь я начинаю раздеваться… Это стриптиз для вас, дорогой… Это танец жизни… Я жива!.. Я снова жива и хочу любви!.. И я обнажаюсь, я снимаю все… Абсолютно все… И прихожу к вам… И касаюсь вас… Нежно касаюсь вас своей грудью… Нет, не двигайтесь! Я же сказала — я все сделаю сама… Замрите! Вот так… Я склоняюсь к вам и целую ваши плечи… О, как вкусно ты пахнешь, милый!.. А теперь грудь… Да, мои волосы скользят по твоей груди… Все ниже… ниже… — И под нарастание музыки: — О!.. О-о!.. О о о-о!!! О мой дорогой!..

Громкий стук в дверь.

Бережковский, вскочив с дивана, выключил автоответчик, подбежал к двери и хрипло спросил:

— Кто там?

Никто не ответил, но он все же открыл.

Вошла жена.

— Андрей, — сказала она, подозрительно оглядываясь, — что тут у тебя происходит?

— Я же тебе запретил сюда… — произнес он все еще хриплым голосом.

Но она, не слушая, стала медленно обходить студию. И спросила:

— А что у тебя с голосом?

Бережковский жадно отпил прямо из чайника, потом сказал:

— Я работаю! И я тебе запретил сюда приходить!

— Да? Интересно, с каких это пор ты работаешь под Гребенщикова?

— Какого Гребенщикова?

Ну какого, какого! Сколько у нас Гребенщиковых? Я шла по улице и услышала БГ из твоего окна…

— Мои окна на восьмом этаже! Как ты могла услышать? подошла к музыкальному автомату, осмотрела его и нажала кнопку.

«Офицеры! Офицеры! — грянул автомат. — Ваше сердце под прицелом!..»

Она испуганно отскочила.

Бережковский выключил автомат, сказал насмешливо:

— Так, еще одна Каменская… — И мягко попросил: — Иди отсюда! — И, обняв ее за плечи, повел к выходу. — И пожалуйста, запомни; никогда не приходи сюда! Я здесь работаю! Pa-бо-та-ю!

— Как ты работаешь, — сказала она у двери, — когда у тебя даже компьютер выключен?

Но он уже взял себя в руки. И язвительно усмехнулся:

— Дорогая, ты забыла. Я не компьютерщик, я писатель. Иди!..

Сбросив с плеча его руку, она остановилась в двери.

— Между прочим, у меня появился поклонник.

— Да? Поздравляю.

— Да! Представь себе: на Лесной останавливаюсь на красный, и вдруг справа прямо в окно машины влетает мобильник. Смотрю, а это водитель «КрАЗа», который за мной от Красноармейской тащился. Теперь он мне регулярно звонит — на свой собственный мобильный, представляешь?

— Передай от меня привет, скажи: я ужасно ревную! Иди!

Мягко вытолкнув жену, Бережковский торопливо запер дверь на ключ, задернул шторы на окнах и, прислушиваясь к тишине, включил автоответчик.

— Сообщений больше нет, — заявил автоответчик все тем же металлическим женским голосом.

— Как нет?! — вскричал Бережковский. — А шестнадцать?! — И замер в ужасе. — Блин! Я стер! Я не то нажал! — И схватился за голову. — Дебил! Идиот! Боже мой! Что я наделал?! — И стал нажимать все кнопки. — Ужас, я все стер! Я все стер! Какой кретин! Господи! Как же быть?

Выдвинув ящики своего письменного стола, он стал шарить и рыться в них: выбрасывая какие-то бумаги и говоря сам с собой:

— Ну пожалуйста! Ну пожалуйста, балда несчастная, найди ее телефон! Ну найди!.. Нету! Я выбросил! Я же тогда все выбросил, кретин несчастный!..

Телефонный звонок. Бережковский хватает трубку.

— Да! Слушаю!

— Бережковский Андрей Петрович? — спросил женский голос.

— Да! — нетерпеливо сказал Бережковский. — Слушаю!

— Вы не собираетесь продавать квартиру?

— Что-что?

— Это агентство по продаже недвижимости. Вы не собираетесь продать…

— Да пошла ты! — швырнул он трубку.

Потом, успокаиваясь, прошелся по студии, постоял у двери на террасу.

Осенняя Москва сняла раздражение и досаду, он подошел к телефону, набрал короткий номер.

— Междугородняя, семнадцатый, — ответили ему.

— Примите заказ. Салехард, больница имени Губкина, хирурга Гинзбурга.

— Заказ со справкой — тридцать рублей, и за вызываемое лицо еще…

— Я знаю, знаю.

— Ваш телефон и имя, пожалуйста.

— 205-17-12. Бережковский Андре…

— Ой, Андрей Петрович, — перебила телефонистка, — а я нас не узнала, богатый будете!

— Спасибо.

— Да вы уже богатый, куда вам больше? Я вас вчера по телику видела.

— Спасибо.

— Я же вас соединяла с этой больницей, что же вы номер-то не записали? Пишите: код Салехарда 349-22, номер больницы 3-67-45. Соединяю, не кладите трубку… Алло, Андрей Петрович!

— Да, слушаю!

— Гинзбург выходной, с дежурным врачом будете говорить?

— Нет, спасибо, мне нужен Гинзбург.

— А как его звать?

— Я не помню.

Ладно, сейчас поищу его домашний. Я, конечно, не имею права, но для вас… В конце концов, сколько Гинзбургов может быть в Салехарде?.. Вот, один нашелся морозостойкий… Запишите; Гинзбург Семен Львович — 2-95-17. Соединяю, говорите.

И — мужской голос:

— Алло, слушаю.

— Семен Львович? — спросил Бережковский.

— Да, слушаю.

— Извините за беспокойство, это опять Бережковский.

— Да. Чем могу?

— Я хочу послать вам свои книги. Если вы дадите свой адрес…

— И вы поэтому звоните? — насмешливо спросил Гинзбург. — Ваши книги есть во всех магазинах, но я не читаю беллетристику. Говорите, что вам угодно?

— Вы не могли бы сказать мне, как дела у вашей пациентки?

— Той самой? Зотовой? Или уже другой?

— Нет-нет! Елены Зотовой.

— Она проходит обследование.

— И?

— И это все, уважаемый. Больше я вам ничего не скажу. Хотя нет. Кое-что все-таки скажу, раз уж вы позвонили. Она почему-то решила, что ее спас не я, а вы. Что ваш голос убрал у нее метастазы. Ну, по мне — хоть вы, хоть Акунин, хоть Кашпировский, лишь бы действительно не было онкологии. Поскольку есть теория, что онкология — это нервное заболевание, что стресс — это спусковой механизм развития раковых клеток. А этой Зотовой стресса в ее семейной жизни хватает, вы, наверное, знаете, что у нее за муж. Но и вы, уважаемый писатель, оказались ему под стать — полечили, полечили и бросили. Так с больными не поступают, дорогой, грех берете на душу…

— Но я был в отъезде.

— Конечно. Я видел по телевизору — вы в Астрахани снимали какой-то сексуальный шедевр. А в Астрахани, конечно, нет телефонов, оттуда к нам нельзя дозвониться.

Бережковский повинно стерпел и это, спросил:

— Семен Львович, вы можете дать мне ее номер?

Но язвительный Гинзбург не унимался:

— А у вас что — уже нет ее телефона? Потеряли или выбросили?

— У меня нет ее телефона!

— К сожалению, и у меня его нет. Не я звоню своим пациентам, а они мне. Но я передам ей, что вы интересуетесь ее номером. Всего вам доброго.

И — гудки отбоя.

— Жидовская морда! — в сердцах сказал Бережковский. — Вот сука!..

Резкий телефонный звонок. Бережковский взял трубку.

— Алло!

— Это междугородняя. Вы закончили, Андрей Петрович?

— Да, спасибо, — сказал он расстроенно. — Как вас звать?

— Мария Петровна. Но для вас — просто Маша.

— Спасибо. Мария Петровна, а вы не могли бы посмотреть в Салехарде домашний телефон Елены Зотовой?

— Знаете… — замялась она. — Сейчас, в связи с борьбой с терроризмом, нам запретили давать домашние телефоны.

— Интересная борьба…

— Ага, люди звонят, просят телефон врача или еще кого, а мы не даем. Вам очень нужна эта Зотова?

— Очень. Честное слово.

— Ладно, я уже смотрю… Андрей Петрович, здесь четырнадцать Зотовых в Салехарде. Но ни одной Елены, все мужские имена. Соединять всех подряд?

Бережковский вздохнул:

— Нет, не нужно. Спасибо. Всего вам доброго.

— И вам. Звоните. Я работаю через сутки, мой номер семнадцать.

Бережковский перебрал на столе визитки, нашел одну и, глядя в нее, набрал номер на мобильном.

— Компания «Мобиль», — ответили ему.

— Мне Козловского.

— Как доложить?

— Скажите: Бережковский.

— Минутку… — И тут же мужской голос: — Андрей Петрович, наконец!..

— Итак, — перебил Бережковский, — слушайте. Юная блондинка в открытом спортивном кабриолете. Она так хороша, что водитель многотонного «КрАЗа» просто не может от нее оторваться — догоняет у каждого красного светофора и любуется сверху, из своей кабины…

— Андрей Петрович, вы о чем? — удивился голос.

— Не перебивайте! — потребовал Бережковский. — Слушайте дальше. Но при въезде на Тверскую «кирпич» для грузового транспорта. А блондинка уже выжала сцепление и сейчас укатит! В отчаянии парень в последнюю секунду швыряет ей первое, что у него под рукой, — свой мобильник. И они тут же разъехались: она на Тверскую, а он на соседнюю стройку. А час спустя, когда она уже на съемочной площадке, этот мобильник вдруг звонит в ее сумочке. Ей пришлось спешно взять трубку: «Алло!» — «Девушка, как мне получить мой телефон обратно?» Но она даже не ответила — в досаде вырубила этот телефон и — закрутилась в съемках, забыла о нем напрочь. И только месяц спустя, когда ее машина вылетела с мокрой подмосковной дороги в болото и увязла там по уши, она в отчаянии схватилась за этот телефон, как за соломинку, включила его и нажала «возврат последнего звонка»: «Алло! Это вы были на «КрАЗе»? Вытащите меня, пожалуйста!» Теперь вы поняли? Алло!..

— Конечно, понял. Это начало рекламного романа. Три первых рекламных ролика. Правильно? Но дальше! Что дальше?

— А дальше зависит… — И Бережковский повесил паузу.

— От чего?

— От аванса.

— Ну, это я понимаю.

— Нет, — твердо сказал Бережковский. — Вы не понимаете. «Интимные связи» — такого рекламного телеромана у нас еще не было! Публика будет стенать и требовать продолжения, а мы будем развивать сюжет медленно и понедельно. А потом вы объявите льготный тариф «Интимные связи». Сделаете музыкальные позывные…

Телефонный звонок разбудил его среди ночи. Заспанно, с закрытыми глазами он взял с тумбочки звенящую телефонную трубку.

— Да… Алло… И услышал:

— Андрей Петрович, простите ради Бога! Вы мне срочно нужны, у меня плохие анализы…

— А? Кто это?

— Это Зотова. Елена. Я вам звонила… Бережковский открыл глаза и проснулся.

— А! Да-да, я понял… Пожалуйста, позвоните мне в офис через десять минут. Ровно через десять минут, вы слышите?

— Андрей, ты куда? — сонно сказала жена. — Три часа ночи!

— Спи, это по работе… — И в телефон: — Позвоните через десять минут, я вышлю по факсу…

— Что ты вышлешь по факсу? — спросила жена.

Но он уже одевался и три минуты спустя стоял над телефоном в своей мансарде.

— Ну, звони же! Звони!

И включил автоответчик, но тот сообщил индифферентно:

— Новых сообщений нет.

Наконец телефон зазвонил, он схватил трубку.

— Алло!

— Здравствуйте, Андрей Петрович… — тихо сказала она и замолкла.

— Алло!.. — закричал он. — Лена, алло! Лена!

— Я здесь, — еле слышно сказала трубка. — Я здесь…

— Что с вами?.. Алло! Говорите!

— Где вы были? — негромко спросила она. — Где вы были так долго?

— Я был на съемках.

— Я знаю. В Астрахани. Но неужели?..

— был отчаянно занят.

— Я звонила вам тысячу раз! Я умираю без вас, умираю…

— Я виноват, я знаю.

— Вас не было вечность! Неужели вы не могли хоть на минуту?..

— Я знаю — я сволочь.

— Нет! Не смейте себя ругать! Это я… Это я во всем виновата, и мне наказание. Я была сегодня в церкви, Бог смотрел на меня с иконы, и взгляд его сказал мне: «Ты желаешь чужого, ты пыталась его соблазнить, и за это наказана!» И я поклялась Ему, я ответила: «Да, я люблю его! Я люблю его так, что его голос способен меня излечить. В жизни каждой женщины должен, просто обязан хотя бы раз появиться такой мужчина! Господи, разве не Ты послал мне его? Но — излечи меня Сам, или излечи его голосом, а от большего я откажусь, я клянусь Тебе, Господи!» Так я сказала сегодня в церкви, и видите — Он услышал меня и послал мне вас. Это Его выбор! Так говорите же со мной, Андрей Петрович! Спасите меня! Говорите!..

— Но что же мне говорить? Боже мой, это какое-то наваждение… Почему я?..

— Почему? Андрей Петрович, окститесь! Вам шестьдесят лет, и вы не знаете, почему вы? Разве не вы написали «Любовь- убийцу» про то, что любовь убивает любящих? Не любимых, а тех, кто любит. А вас любили столько женщин! И Ника, ваша дочь от первого брака, — она же вас просто боготворила! Сколько лет вы ее не видели? А, Андрей Петрович?!

— Откуда ты знаешь? — тихо ответил он.

— Из Бережковского. Из его интервью газете «Вечерний Якутск». Там была премьера «Любви-убийцы», а после премьеры, на банкете вы пили чистый спирт и разоткровенничались. Про жену, которая настроила вашу дочь против вас настолько, что вы написали «Любовь-убийцу». Так сколько женщин убиты любовью к вам, Андрей Петрович?! Спасите же хоть одну! Меня спасите! Поговорите со мной! Разве это так трудно?

— Ты плачешь? Не плачь. Ну пожалуйста, не плачь. Вот, я же говорю с тобой. Что тебе рассказать? Я тебе почитаю, хочешь?

— Снова Уткина? Или себя?

— Нет… — Он взял какую-то рукопись. — Ахмеда ибн Фадлана, первого персидского посла в России. Это подлинная цитата, которую я экранизировал в Астрахани.

— Я читала.

— Что ты читала? — встревожился он. — Где?

— У Бережковского, в «Хазарской легенде». Русы хоронят своего вождя и при этом трахают его девушку до тех пор, пока она сознание не теряет. И сжигают ее вместе с ним.

— Не может быть! Неужели я это уже написал? Ты уверена?

— Вам процитировать? На память? «А если умрет у русов глава семьи, то его родственники говорят его девушкам: «Кто из вас умрет вместе с ним?» Одна из них, которая любила его больше других, говорит: «Я». И десять дней, пока они пьют набиз и шьют умершему одежду, эта девушка тоже пьет и веселится, украшает себя разными нарядами и так, нарядившись, отдается людям». Правильно?

— Боже мой! Оказывается, я и это написал…

— Нет, это написал Ахмед ибн Фадлан. А вы добавили, что русов — тех, настоящих, которых видел Фадлан, — давно уж нет, еще в девятом-десятом веках все их мужчины погибли в походах на Византию, Персию и Болгарию. А вот женщины, способные пойти в огонь за своим возлюбленным, они остались. Выпить перед смертью чашу набиза, спеть прощальную песню своим друзьям и взойти на горящий костер своего мужа — это русская женщина! Андрей Петрович, я люблю вас…

— Подожди. Скажи мне, что с тобой?

— Со мной? — горестно усмехнулся ее низкий голос. — Я уже не верила, что вы мне позвоните. Я боялась, что умру, так и. не услышав вас. А сейчас, пока мы говорили, я снова пила ваш голос. Он наполнял меня, как сосуд, нет — как теплый воздух наполняет воздушный шар. Да, вы согрели меня своим голосом, вы…

— Да подожди ты с этой лирикой! Что у тебя с анализами?

— Я не знаю. Мне сказали, что они плохие. Но я и сама это чувствовала, и звонила вам, и просила вас позвонить мне хоть на одну минуту, хоть на полминуты! Ведь я люблю вас! Господи, как я вас люблю! Нет-нет, вы не думайте, что это истерика. Я не истеричка, просто я так вас люблю. Вы знаете, чем отличается любовь мужчины и женщины? Слушайте! Вот так любовь ударяет мужчину. Вы слышали удар?

— Нет, я ничего не слышал…

— Правильно. А теперь послушайте, как любовь ударяет женщину.

Тут трубка громыхнула так, что Бережковский оглушенно отвел ее от уха.

— Елена, что это? Алло!

— Это я бросила трубку об асфальт. Странно, что он работает… Алло! Вы слышите меня?

— Слышу.

— Да, странно — работает. А ведь иногда так ударяет, что уже ничего не работает. И поэтому не нужно смеяться над женщиной, ушибленной любовью. Не нужно.

— Я не смеюсь.

— Знаете, как я вас люблю? Я мечтаю идти вам навстречу с цветами и улыбаться…

— Приезжай ко мне.

— Зимой — с орхидеями, весной — с колокольчиками, летом — с фиалками, осенью…

— Приезжай, я хочу тебя!

— Я мечтаю чувствовать, как ваша сила входит в меня, как ваша энергия заполняет меня всю и исцеляет, побеждает все мои хвори…

— Сейчас же вылетай! Ты слышишь?

— Я не могу. Это будет самоубийство. Ведь я поклялась Господу Богу — если вы позвоните, я отпущу вас, а Ему отдам свою любовь к вам… И потом — Боже мой, что я для вас? Ведь у вас столько поклонниц! Спасибо, что вы меня снова вылечили…

— Постой, не клади трубку! — испугался он.

— Я буду молиться за вас…

— Не клади трубку! — закричал он. — Не смей!

— Я буду ставить за вас свечи, буду заказывать молебны за вас и вашу семью. Никто вас так больше не полюбит, потому что больше — просто не бывает. А теперь…

— Нет! Не смей! Не клади трубку!!!

— А теперь я попрошу у вас прощения за свою любовь. Я знаю, что я достала вас своими дурацкими звонками, своей жаждой слышать ваш голос. Я залезла в чужой дом. Но больше я не буду, я обещаю…

— Нет! Не смей класть трубку! Скажи, откуда ты звонишь?

— Я еще не знаю, как буду жить без вас и что я буду делать с этой любовью. Но я обещала Богу…

— Сейчас четыре утра! Где твой муж? Откуда ты звонишь?

— Я звоню из Москвы…

— Из Москвы?! Как — из Москвы? Откуда?

— Я прохожу тут обследование…

— Где? В какой больнице?

— В онкологическом центре…

— Адрес! — закричал он. — Скажи мне адрес! Я сейчас приеду!

— Я не могу…

— Почему? Отвечай! Почему?

— Я сбежала оттуда…

— Как сбежала? Куда?

— К вам…

— Я не понимаю. Где ты? Где ты находишься? Отвечай!!!

— Я не могу! Я же обещала в церкви, я клялась…

— Плевать! Я беру на себя! Я беру этот грех на себя, ты слышишь?

— Нет! Господь накажет меня, Он убьет меня, я знаю…

— Никто тебя не убьет! Никто…

— Если я… если я сделаю это… всё, метастазы… — Ее голос захлебнулся слезами.

— Никаких метастаз! Я все вылечу! Где ты? Говори! Я уже выезжаю!

— Но ведь я же умру, я знаю…

— Лена, что за ерунда? Ну пожалуйста, Леночка! Скажи мне, где ты сейчас? Ну пожалуйста!

— У вашего подъезда…

— Где???

— Мне… Мне тут очень холодно…

— Блин!.. — Он бросил трубку и выбежал из студии.

А она действительно стояла на улице у его подъезда и, обнимая себя за плечи, повторяла как в лихорадке:

— Господи, мне очень холодно… И страшно… И Ты не простишь меня… Но ведь я все равно не смогу жить без этой любви…

Тут он выбежал из подъезда.

— Елена!!!

— Господи! — сказала она, глядя на него. — Прости его… Его прости…

* * *

Прошло несколько лет. Восемь или девять — не важно. Важно, что мансарда Бережковского существенно изменилась — разгороженная надвое, она превратилась в жилую квартиру — кабинет и спальню. Причем даже в кабинете на окнах появились гардины в цветочек, в углу — икона, а на рабочем столе — еще три телефона.

Но главное изменение совсем иное.

Теперь, когда рано утром здесь раздается первый телефонный звонок, первой входит сюда заспанная и располневшая Елена, включает торшер и берет телефонную трубку:

— Кабинет Бережковского.

— Пожалуйста, извините за ранний звонок. А можно услышать Андрея Петровича?

— Нет, услышать Андрея Петровича нельзя, он занят. Вы по какому вопросу?

— Мне сказали, он лечит голосом. И в газете объявление…

— Вам правильно сказали. Андрей Петрович лечит голосом. Но чтобы его услышать, вы должны сообщить мне номер своего мобильного телефона. У нас договор с МТС, «Мобиль», «Би Лайн» и «Мегафоном». За каждый сеанс голосовой терапии они будут снимать с вашего счета по восемь у.е. Вы согласны?

— Я знаю, я согласна. Но мне нужно срочно…

Тут звонит второй телефон.

Но Елена не обращает внимания, а открывает журнал записи:

— Могу записать вас на февраль…

Трезвонит первый телефон, и тут же звонит третий.

Елена, снимая трубки, отвечает на звонки:

— Минуточку!.. Подождите!.. Алло, я вас пишу на февраль.

— На февраль? А раньше нельзя? — умоляет голос. — Я вас очень прошу! У меня плохие анализы…

— А с хорошими нам не звонят. Нет, девушка, раньше все занято.

— Но вы понимаете, у меня онкология…

— Я знаю. Теперь у всех онкология.

— Но…

— Послушайте, девушка! У меня тут еще две трубки. Вас записывать или нет?

— Да, конечно.

— Диктуйте. У вас МТС, «Мобиль» или «Би Лайн»?

— «Мобиль». Номер 472-00-43…

— Хорошо, я записала. Звоните 27 февраля в 10 утра по компьютерной связи. Сеансы групповые, номер указан в газете. Все! — Елена дает отбой и берет следующую трубку:

— Кабинет Бережковского.

— Андрея Петровича, пожалуйста, — говорит низкий женский голос.

— Андрей Петрович занят. Вы по какому вопросу?

— По личному. А когда можно ему позвонить?

— Андрей Петрович занят всегда. Он работает.

— Хорошо, передайте, что звонила Алина Полонская. Это по поводу съемок…,

— Конечно! Съемок! — насмешливо говорит Елена и дает отбой. — Сволочь, еще звонит! — И берет следующую трубку. — Алло, кабинет Бережковского.

Тут входит Бережковский с мобильником в руке. Он тоже изменился — постарел, растолстел, с брюшком.

— Слушай, зачем ты отключила мой мобильник? Вытащила сим-карту…

— Потому что он тебе совершенно не нужен.

— Но мне могут позвонить.

— Кто тебе может позвонить?

— Ну мало ли! Эраст, Добровольский, Швыдкой…

— Очнись! Ни Эраст, ни Добровольский тебе не звонили уже четыре года!

— А если позвонят?

— А если позвонят, я тебя соединю, не бойся.

— И со Швыдким…

— Швыдкой — посол в Бразилии, зачем ему тебе звонить?

— Ну мало ли! А Кароян? А эти Сережа с Колей?

— Да? Может, еще эта, как ее? Полонская? Или твои бывшие жены?

Но ты меня совершенно отрезала от мира!

— Я? — возмутилась Елена. — Я тебя отрезала?! Да пожалуйста! Вот! — И она шумно распахнула окна. — Вот! Вот тебе твой мир! Пожалуйста! Говори им! Пиши! Если тебе есть что… Ну, что ж ты молчишь? Они ждут!

В окно задувает снегом, и Бережковский начинает кашлять.

— Закрой окна… Ты с ума сошла… Там зима, у меня астма…

И сам закрывает окна.

— То-то! — говорит Елена. — Ты забываешь — тебе уже семьдесят!..

— Да, ты права, — с горечью говорит Бережковский, — я уже все написал… — И добавляет хвастливо, как ребенок: — Между прочим, Толстой бросил писать в пятьдесят шесть лет, а я — только в шестьдесят шесть!

— Лучше бы тьг поступил как Толстой.

— Как тебе не стыдно? Ты безжалостная…

— Я безжалостная?! Да я тебя спасла от голода! И позора! Что ты можешь им написать? «Мужчину к Новому году»? Ужас!

— Почему? По телику до сих пор крутят рекламный роман «Интимные связи».

— Вот именно! От всего твоего таланта остались только твои интимные связи! Но слава Богу — и мне! — ты этими связками теперь зарабатываешь больше, чем своими книгами и пьесками. Так что ты мне ноги должен целовать!

— И целую. Каждый день…

И Бережковский действительно опускается на колени, гладит ей ноги выше колен, хочет поцеловать.

— Перестань. Не корчи из себя прежнего Бережковского. Прекрати, я сказала! — отталкивает его Елена и отходит.

Но он идет за ней на коленях.

— Елена, а кто тебя спас? Вспомни? Я хочу тебя!..

— «Хочу» и «могу» — это разные вещи.

— Неправда! Когда я хочу, я могу! Ты знаешь…

— Еще бы! Если я тебе помогу. Да, если я тебе помогу, ты еще что-то сможешь. Пару секунд.

Звонит телефон.

— Ты ужасная! — говорит Бережковский. — Ужасная! Да выключи ты этот телефон!

Но Елена берет трубку.

— Кабинет Бережковского… Да, могу вас записать на февраль… Да, диктуйте номер вашего мобильного… Нет, кредитные карточки мы не берем, у нас договор с МТС, «Мобиль», «Би Лайн» и «Мегафоном»… Записываю…

Бережковский на коленях подходит к ней сзади и начинает целовать ее ноги — все выше, выше…

У нее садится голос, но она еще говорит в трубку:

— Да, записала… Спасибо…

А положив трубку, тяжело дышит, закрывает глаза и опускается на пол к Бережковскому.

Они целуются, Бережковский выдергивает шнур торшера, в темноте слышно лишь их тяжелое дыхание и почти сразу же — голос Елены:

— Ну еще!.. Еще! Ну!!!

А после паузы голос Бережковского:

— Извини…

И отчаянный голос Елены:

— Я больше не могу так!..

— Извини, — просит он. — Пожалуйста, извини…

— Мне тридцать пять лет! Мне нужен мужчина… — плачет она, лежа на полу.

— Ну не плачь! — говорит он. — Что я могу сделать? Ну хочешь, я буду принимать виагру…

— Тебе нельзя, у тебя давление.

— Плевать! Так я умру, как Пырьев или Рафаэль. Это прекрасная смерть!

— Я не хочу, чтоб ты умер. Я тебя люблю.

— Что же нам делать? Искать тебе любовника?

— «Ищу жене любовника». Ты забыл? Эту пьесу ты написал двадцать лет назад.

— Действительно забыл. Впрочем, и Толстой со временем забыл «Анну Каренину». Так что же нам делать?

— Включить свет.

Бережковский включает торшер.

— И что ты себя все время сравниваешь с Толстым? — говорит Елена и тяжело поднимается с пола.

— А с кем ты хочешь, чтобы я себя сравнивал? С Марининой?

— А почему бы и нет?

— Потому что это недосягаемо. Раньше у нас были Толстой, Тургенев, Достоевский. С ними еще как-то можно было тягаться. Но с этими… Куда нам! Они каждую неделю пишут по роману!

Елена включает компьютер.

— У тебя сеанс через пятнадцать минут… Я вхожу в Интернет. Ты готов?

— Кажется, я понял, почему Бисмарк впал в депрессию после смерти Кэти. Потому что он разрешил Орлову увезти ее в Россию. Понимаешь, этот Орлов привез ее из Парижа сюда… Сюда, в Россию! И не на пару месяцев, а насовсем…

— Я тебя последний раз спрашиваю! — перебивает Елена.

— Как я могу быть готов, когда я еще чай не пил? — отвечает он. — И потом — у меня почему-то совершенно нет сил…

— Потому что по утрам надо заниматься зарядкой, а не сексом.

— Раньше это была лучшая зарядка. Ты мне дашь чай?

— Сейчас принесу. Господи, как мне надоел этот бардак! Почему роскошную квартиру нужно было отдать твоей жене, а самим ютиться здесь?

— А ты стала ворчливой. Тоже стареешь.

— Здесь даже плита не работает!

— А кто говорил: «Отдай ей все, оставь мне только свой голос»?

— От тебя только голос и остался, — ворчливо говорит Елена и уходит в другую комнату.

Бережковский идет за ней, выглядывает за дверь. Затем резво подбегает к телефону, поспешно набирает номер.

— Алло! — говорит он негромко, прикрыв трубку ладонью. — Ты мне звонила?

— Да, — отвечает ему низкий женский голос. — Она тебе сообщила?

— Нет, но я догадался. Представляешь, она отключила мой мобильный!

— Как отключила? Отняла?

— Нет, просто вытащила сим-карту…

— И ты не зайдешь сегодня?

— Конечно, зайду — я хочу тебя как безумный! Сразу после сеанса пойду на прогулку и… Все! Она идет. Целую…

Он кладет трубку. Входит Елена с чаем на подносе и говорит подозрительно:

— Ты кому-то звонил?

— Кому я мог звонить? Шесть утра!

— Черт тебя знает. Вот твой чай. Только пей быстрей. Осталось шесть минут. — Она ставит поднос на письменный стол и садится к компьютеру. — Все, я в Интернете.

Бережковский прихлебывает чай.

— Да перестань ты сюпать! — просит Елена и смотрит на монитор. — Сумасшедший дом! Больные люди! Еще шесть минут, а уже подключилось девяносто три человека! Ты просто Кашпировский!

— А сколько всего? — спрашивает Бережковский.

Елена смотрит в свои записи:

— Сегодня на первый сеанс — как всегда, четыреста человек.

— Я не понимаю — почему нужно пять сеансов в день? Почему не записать их всех вместе? Я бы мог подольше гулять…

— Потому что очередь — двигатель торговли. Есть очередь — и все прутся, как на Кашпировского. Хотя по мне лучше бы ты был Чумаком.

— Почему?

— Потому что Чумак паровозы толкал! А ты…

— Опять эти грязные намеки. Как тебе не стыдно каждую минуту делать из меня импотента!

— Все! — перебивает она. — Десять секунд до сеанса!

— Так иди же!

— Не понимаю — почему я не могу присутствовать?

— Я сказал — иди. Ты меня отвлекаешь.

Елена пожимает плечами и уходит с обиженным видом, Бережковский кричит ей вдогонку.

— Я тебя люблю!

Затем, пройдясь по кабинету, надевает пальто, шарф, шапку. Берет со стола микрофон со шнуром к компьютеру и…

Решительно открыв балконную дверь, выходит на террасу, смотрит на заснеженную рассветную Москву.

— Ну что ж, начнем, — буднично и не повышая голоса, говорит он в микрофон. — «Я опять выхожу нечесаный, с головой, как керосиновая лампа на плечах. Ваших душ безлиственную осень мне нравится в потемках освещать…»

Внизу под его террасой просыпается город — люди спешат на работу… катят машины, троллейбусы…

А он, не меняя будничного тона, продолжает в микрофон:

«Мне нравится, когда потоки брани в меня летят, как град рыгающей грозы, я только крепче жму тогда руками своих волос качнувшийся пузырь…» Это Есенин, как вы понимаете. А я… «Я все такой же, сердцем я все тот же. Как васильки во ржи, цветут в лице глаза. Стеля стихов злаченые рогожи, мне хочется вам нежное сказать…» Да… — И глядя вниз, на пешеходов: — Так что ж вам нежное сказать, дорогие мои? Знаете, мне тысяча лет, но за эти короткие, по сути, годы я понял главный секрет природы: нужно говорить нежности. Нет, вы слышите меня? Нежностью и только нежностью можно и нужно упреждать все болезни. — И со вздохом после паузы: — Да, да, говорите друг другу нежности, говорите их каждый день, говорите их многократно, говорите их наедине и прилюдно, не стесняясь того, что это-де банально, интимно, нескромно… Говорите — и вы поразитесь результату, просто поразитесь!.. Кажется, это так мало и так примитивно говорить жене по утрам «дорогая», «милая» — но говорить это с нежностью, как первый раз. А потом позвонить ей днем, позвонить просто так и сказать тоже с нежностью: «Знаешь, я тебя так хочу!» О, «хочу» — это волшебное слово, волшебное! Одним этим словом можно… я не знаю — ну, все можно, все! Можно вылечить больного, увести жену от мужа, а мужа от жены, да что я говорю! Поверьте мне: одним этим словом, которое я тупо, как дятел, твердил по телефону одной женщине, я не только вылечил ей рак груди, но и увел от мужа, который вдвое младше меня, охотится в Африке на тигров и вообще такой мачо! — в постели сильней меня, наверное, в сотню раз! А она ушла от него… как вы думаете — почему? Разве он не хотел ее? Хотел! Разве он не имел ее? Еще как имел! Но он имел ее без нежности, а когда женщина живет без нежностей, у нее развивается чахотка и рак груди! Да, представьте себе, вот такое простое открытие — женская грудь не может без нежностей, без нежности ее съедает рак! Или я не прав? Или я ошибаюсь? Где тут критики, которые потом напишут, что я говорю пошлости? Нежить, нежить и хотеть друг друга, согревать своей нежностью и хотеть друг друга каждый день — и вам никогда не будет нужен ни Чумак, ни Кашпировский, ни Бережковский и вообще никакие врачи!.. — Бережковский молчит и, словно забываясь, говорит будто бы сам с собой: — Да… Кэти Орлова… Она жила тут без нежности, я уверен. Этот мудак Бисмарк строил великую Германию, покорял Европу, а в это время женщина его жизни — единственная, по которой он с ума сходил! — чахла здесь без нежности. И умерла! Умерла, понимаете?! И только тогда он понял! Понял, что все его великие достижения и вся его слава — полная херня по сравнению с… Зерно пробивает асфальт навстречу нежности солнца, женщина может уйти за нежностью, бросив богатства и сытую жизнь, но Бисмарк ее не позвал! Не позвал, струсил! И она зачахла. А когда до него дошло!.. А про нас, мужчин, и говорить нечего — нежностью нас можно как на веревочке водить за нос и за все остальные места, разве не так? Так, дорогие мои, так, извините за прямолинейность! Мне тысяча лет, я больной и старый, но, милые дамы, дайте мне ваши телефоны, и терапией нежности я не только излечу вас от всех болезней, но и уведу от мужей — если они немедленно, прямо с этой минуты не возьмут вас за руку, не сожмут ее с нежностью. Ну, вы слышите меня?! Возьмитесь за руки! Возьмитесь, я вам говорю! И вам! И вам! Да, да, вы с этой блондинкой! Я вас серьезно предупреждаю! Возьмите ее за руку и держите с нежностью! Потому что иначе… смотрите, я вас предупредил!.. А вы, молодой человек? Да, вы, это ваше первое свидание? Ничего, за руку можете взять ее… За все остальное не нужно, а за руку — не робейте, она не откажет. Взяли? Ну вот, видите, не отказала же! А вы, девушка? В чем дело? Не слышу. Ах, вы не знакомы с этим парнем? Ничего. Возьмите его за руку, сами возьмите, скажите — Бережковский велел. Да, вот так. Вы с нежностью взялись?.. Очень хорошо, спасибо! Так и держитесь! Всю жизнь так держитесь — и вы никогда не будете болеть, никогда, я вам обещаю. А если вдруг захвораете какой-нибудь ерундой — насморком или простудой, то на самом деле это никакая не простуда, это первый сигнал тревоги, это признак дефицита нежности. Да, да, это значит: нужно увеличить нежность! Не витамины, не антибиотики нужны, а нежность! Нежность поднимает нам иммунитет лучше любых лекарств, нежность омолаживает и дает импульс жить. Короче, живите с нежностью, не стесняйтесь быть нежным и помните: нежности много не бывает. Вам ясно? Не слышу: ясно?.. Громче — ясно?! Замечательно, спасибо, сеанс окончен, до свидания.

Бережковский выключает микрофон и устало закрывает глаза.

Но тут входит Елена:

— Как? Ты опять на улице? Трибун! Я тебе сколько раз говорила! Марш домой!

Бережковский послушно уходит с террасы.

— Черт возьми, у меня сели голосовые связки. Сколько до следующего сеанса? — Он смотрит на часы и направляется к двери. — Я пойду пройдусь…

— Куда?! У тебя же связки!..

— Мне нужно пройтись, расслабиться…

— У тебя двадцать минут! Ты не успеешь…

— Я успею, — отвечает он и уходит. — Я — успею…

2005

Ангел с небес

Чистая комедия

Сначала была кромешная тьма.

Потом в этой кромешной тьме возник какой-то звук — прерывистый и едва слышный. Словно морзянка.

И она полетела на этот звук…

И вот уже мелькают мимо нее всякие звезды и планеты, а она все несется по Млечному Пути на этот тихий звуковой сигнал…

И наконец, вот откуда этот звук — с голубой планеты, окутанной стратосферой и атмосферой.

Все ближе эта планета, все больше…

Земля!

Уже различимы из космической высоты ее океаны и материки…

Уже пролетает она облака…

А сигнал все слышней, и… ага! вот! — в такт этому сигналу где-то в Евразии пульсирует алая точка…

Она ныряет в облака, со свистом проносится сквозь них и зависает над огромным городом, окутанным ядовитыми парами, дымами и газами…

Но именно здесь, в этом городе, где-то в Сокольниках, звучит этот зовущий сигнал. И она, не раздумывая, ныряет вниз…

Павла Пачевского разбудил противный звонок будильника.

Собственно, он просыпался и еще раньше от немыслимого скрежета на соседней стройке и рева грузовиков за окном, но, проснувшись и чертыхнувшись, Пачевский снова проваливался в душный летний сон. А вот будильник… Звонок будильника на тумбочке требовал полного пробуждения.

Не открывая глаз, Пачевский стукнул ладонью по будильнику, снял с живота тяжелую, с увесистой ляжкой ногу жены, сонно выбрался из постели, подошел к окну и грязно выругался — там, во дворе, мусорная машина с чудовищным скрежетом домкратов и звоном битого стекла загружала в свое чрево баки с мусором.

— Блин! — сказал Пачевский в сердцах и, почесывая промежность, побрел через гостиную (она же детская) в туалет.

Ему было 50, но выглядел он на все 58 — в линялой майке, старых сатиновых трусах, с покатыми плечами и рыхлой фигурой. Замороченный жизнью и безденежьем «лузер».

И жена у него была ему под стать — располневшая на картошке и макаронах…

И квартира у них была старая — двухкомнатная совковая малогабаритка, 47 квадратных метров, включая кухню и совмещенный санузел. С затертым ковром на стене, с доперестроечными обоями и не то рижской, не то шатурской мебелью. Впрочем, навесные кухонные шкафчики были точно шатурские, образца 1980 года.

— Паша! — не открывая глаз, позвала жена из спальни. — Па-ша!

Пачевский с зубной щеткой во рту выглянул из санузла:

— У-у?

— Опять воду не спустил, — сказала жена. — Убью!

Пачевский покорно вернулся в санузел, и оттуда послышался водопад туалетного бачка.

Еще через двадцать минут в потоке прохожих он шел к метро.

Стояло свежее летнее утро, но москвичи не видели его — они тоже спешили на работу. И Пачевский спешил — хмурый, с несвежим лицом, словно и не умывался, и не брился.

И вдруг…

Вдруг дорогу ему забежала красотка лет 27:

— Мужчина, можно с вами познакомиться?

Пачевский шарахнулся от нее, обошел и молча ускорил шаг.

Но она не отставала:

— Мужчина, я хочу с вами познакомиться!..

— Да отвяжись ты, блин! — бросил Пачевский в сердцах. — Уже по утрам начали работать!

— Мужчина, я не работаю, я ангел с небес, можно с вами познакомиться?

А он на ходу, чтоб отвязаться:

— У меня нет денег… А она не отстает:

— Да я без денег. Мужчина!..

Он остановился, сказал враждебно:

— Ну, чё те надо?

— Познакомиться с вами.

— Зачем?

— Вы мне очень понравились.

— Чем я тебе понравился?

— Вы мужчина.

— Тут полно мужчин.

— Где?

— Да вот, вокруг!

— Нет, что вы! Это не мужчины.

— А кто?

— Это носители белковых веществ.

— А я?

— А вы мужчина!

— С чего ты взяла?

-У вас чистая генетика.

Он не понял:

— Чего?

— Ну, вы очень сексуальный. Вот тут… — Она положила ладонь на его ширинку и восторженно: — О да!..

Он ударил ее по руке и оглянулся:

— Ты чё, больная? И ушел.

Но она пошла за ним.

— Мужчина, подождите!

Он шел, не отвечая, но она увязалась всерьез:

— Мужчина!

Он резко остановился, сказал с досадой:

— Ну чё ты привязалась?! Ё-моё!

А она:

— Пойдемте ко мне, пожалуйста! Или к вам, мне все равно! Он посмотрел на нее в упор.

Она была очень красива, молода и сексапильна, эдакий не то действительно ангел, не то чертовка с небесно-голубыми глазами и влажными губками.

— Ты из дурдома, что ли?

— Нет.

— А откуда?

— Я же вам сказала: я ангел с небес. Пожалуйста, мужчина, пойдемте! — И снова протянула руку к его ширинке.

Но теперь он успел отпрянуть:

— Слушай, отвяжись! Я на работу спешу! — И двинулся дальше.

Но она не отстает:

— Мужчина, зачем вам на работу? Там нет ничего интересного.

— Откуда ты знаешь? А она на ходу:

— А что там может быть интересного? Кроме Кати, конечно…

Он удивленно остановился, спросил подозрительно:

— Какой Кати?

Она:

— Ну, Скворцовой, из столовой. У нее такая большая грудь. Но она фригидна, честное слово!

Он опешил:

— А ты… ты ее откуда?.. Ты вообще кто? С моей работы?

— Нет, я же вам сказала: я ангел…

Он снова пошел к метро, говоря на ходу, с сарказмом:

— Ага! Ангел с небес!

А она шла рядом, стараясь прижаться к его плечу.

— Правильно! — И всей ладонью взяла его за ягодицу — Пойдемте, мужчина!

Он вильнул задницей, отстраняясь:

— Прекрати! Я милицию позову!

— Зачем?

— Чтоб у тебя документы проверили.

— Не надо! У меня нет документов.

— Как это нет? Ты откуда взялась?

— С третьего кольца.

— С какого еще третьего кольца?

— Венеры. В Параллельной Галактике.

Тут он зашел в метро, а она — за ним.

Перед турникетом была толчея, поскольку — утро, и все спешили на работу.

Двигаясь в потоке людей, он сунул свой билет в прорезь турникета и прошел.

Она поспешила за ним, но створки турникета резко клацнули и сомкнулись перед ней, она испуганно отскочила, не смогла пройти.

А он уже уходит к эскалатору.

Она в отчаянии и громко, на весь холл, кричит ему:

— Мужчина!!!

Он оглянулся и увидел, как она со слезами тянет руки к нему.

— Не бросайте меня, мужчина!

Все, конечно, выставились на них, и он спешно вернулся, перегнулся через турникет, еще раз сунул свой билет в турникет и сказал ей:

— Проходи! Быстрей!

Она, подтягивая живот и как-то сверхъестественно — до струны — ужимаясь в талии, с опаской, на цыпочках и боком пошла мимо створок.

Он схватил ее за руку, протащил через турникет и ушел к эскалатору. А она — за ним:

— Мужчина, большое спасибо…

Ухватившись за его пояс, она зашла, пошатнувшись, на эскалатор и, устояв, тут же опустила руки ниже, к его ягодицам. И обмерла от кайфа.

— Ой, мужчина!..

Он ударил ее по рукам:

— Прекрати!

Но это был уже не тот грубый тон, что раньше, — ему таки польстило ее настырное обожание.

И, стоя рядом с ней на эскалаторе, он, хмурясь, подхватил ее игру:

— Там у вас на Венере все такие?

— Какие?

— Озабоченные.

— Ну конечно! — ответила она, стоя рядом с ним. — Венера же планета любви. — И снова потянула руку к его паху.

Он отстранился:

— Ну хватит! Хватит!

Она испугалась:

— Как это хватит? Уже? — Положила руку ему на ширинку и успокоилась. — Нет, там все хорошо…

— Убери руку! — сказал он негромко.

Но это не помогло — на них уже стали оглядываться окружающие и пассажиры встречного эскалатора.

Он с силой отвел ее руку и держал, не позволяя ей дотянуться до его ширинки.

А она спросила в искреннем недоумении:

— Но почему, мужчина?

— Прекрати, я сказал!

С эскалатора он трусливо убежал к подошедшему поезду, вместе с толпой пассажиров забился в вагон.

И, стоя в уже тронувшемся вагоне, вдруг увидел, как она совершенно непостижимым образом буквально просочилась к нему сквозь плотную толпу пассажиров. А просочившись, оказалась прижатой к его спине, да так, что он спиной почувствовал все ее тело. И невольно закрыл глаза от накатившего желания.

А она зашептала ему в затылок:

— Мужчина, давайте выйдем. Ну пожалуйста! Я вас очень прошу!

Он взял себя в руки и сказал ей вполоборота, через плечо:

— Слушай, откуда ты взялась на мою голову?

— Я же сказала: с Венеры, — честно ответила она.

А он с сарказмом:

— Ага, только что приземлилась…

— Правильно.

— И прямо ко мне?

— Ну конечно! Я еще в космосе получила тако-ой сигнал от вашего члена…

Он испуганно перебил ее:

— Цыть!

И повел глазами по сторонам — их разговор явно слышали окружающие.

А она, продолжая прижиматься к его спине, опять приложила руки к его ягодицам, медленно сдвинула одну из ладоней внизу в промежность его ног и зашептала:

— Ну пойдем ко мне. Пожалуйста…

Окружающие изумленно воззрились на них и даже отодвинулись.

Пачевский вспотел, сглотнул свой кадык и на остановке рывком выдернул ее из вагона.

Поезд ушел, а Пачевский, стоя на платформе, сказал ей в бешенстве:

— Слушай, я тя счас убью! Чё ты хочешь?

Она в изумлении захлопала ресницами:

— Почему вы меня убьете? Я хочу вас любить! Я очень сексуальная! Честное слово! Пойдемте! Вы не пожалеете!..

Он без слов смотрел ей в глаза. Но это действительно были ангельские глаза — чистые и совершенно искренние.

И что-то необъяснимое случилось с Пачевским — он пошел за ней.

— Это какой-то бред! — сказал он на улице. — Куда мы идем?

На столбах висели объявления с корявыми, от руки, надписями: «СДАЮ КОМНАТУ РЯДОМ С МЕТРО. Телефон…» Она на ходу оторвала такую бумажку и опять прижалась к Пачевскому. Воркуя, обняла его за талию:

— Мужчина, мы идем ко мне…

Пожилые прохожие женщины смотрели на них с осуждением.

Под их взглядами Пачевский снял ее руку со своей талии и попытался шутить:

— Ты же только приземлилась. Где ты живешь?

Она показала в какой-то переулок:

— А вот здесь, рядом с метро…

Они зашли 13 обычный московский двор — пыльный, с мусорными ящиками. Он сказал:

— И сколько мужиков ты сюда уже приводила?

— Нисколько. Я же только прилетела.

— С Венеры?

— Ну да…

— И выбрала Москву?

Она вздохнула:

— Ужасный город! Триста шестьдесят миллиграмм ОВ на галлон кислорода. В шесть раз выше нормы!

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ты это… как это?.. Эколог?

— Я женщина, — сказала она и повела его к какому-то подъезду. — Нам сюда…

Он остановился:

— Подожди. У тебя дети есть?

— А как же! Пять.

— Пять?!

— Три мальчика и две девочки. Они близняшки. Настоящие ангелочки! Идем…

— Постой. И они дома?

— Конечно, дома.

— Здесь???7

— Нет, они там. — Она показала в небо. — Пошли, не бойся!

В ступоре он вошел в подъезд, стал подниматься за ней по пыльной лестнице. А она уверенно шла впереди, глядя в бумажку, которую сорвала со столба.

На третьем этаже он устало замедлил шаг.

На пятом у него началась одышка.

Но она шла впереди, и ее стройные ножки, бедра, фигурка и сексапильная походка тянули его вверх.

Хватаясь за перила, он стал подтягиваться, помогая своим ногам.

На последнем — шестом — этаже он уже, еле дышал, а она уверенно нажала кнопку звонка на какой-то двери. Потом ласково отерла пот у него со лба и положила руку ему на ширинку.

— Сейчас, милый, сейчас! Я знаю: ты уже…

Дверь открылась, на пороге стоял парень лет 16, невысокий, круглолицый, с плутовской улыбкой и удивительно похожий на кота Матроскина.

Поглядев на них, парень ухмыльнулся и молча пропустил

их в квартиру.

Это оказалась стандартная коммуналка с узким полутемным коридором, какими-то тазами и велосипедом под потолком, несколькими дверьми в боковой стене и проемом на общую кухню.

Парень указан на последнюю дверь по коридору:

— Вам туда. Сто рублей в час.

Она, воркуя, сказала Пачевскому:

— Милый, дай ему триста, — И объяснила: — Тебе же придется поспать после этого. Хоть полчасика…

Полчаса спустя вокруг этого дома собралась толпа. Люди показывали пальцами вверх, на шестой этаж, который стал странно светиться, окрашиваясь сначала в золотисто-медный цвет, а затем разгораясь каким-то огненным свечением.

Но когда, завывая сиренами, примчались пожарные машины, сияние уже пропало, шестой этаж потерял свечение и стал как прежде. А прохожие разошлись…

Три часа спустя Пачевский — как выспавшийся пацан — вприпрыжку слетел по лестнице. Выскочил на улицу и — не то вальсируя, не то паря в воздухе — помчался по тротуару так легко, что все женщины невольно озирались ему вослед.

А Пачевский, выбежав на мостовую, стал голосовать машинам. Вскоре у его ног притормозила какая-то «девятка», Пачевский сел в кабину:

— Лесной бульвар!

— Двести рублей, — сказал водитель.

— Гони! — легко ответил Пачевский.

Типография при издательстве «Женский мир» была советская, со старым оборудованием — медленно раскручивался барабан с гигантской катушкой бумаги… резак, как заторможенный, медленно резал эту бумагу на книжные страницы… полуавтомат тащил эту бумагу к печатным машинам… печатные машины штамповали на бумагу постраничный книжный набор… еще один автомат собирал их в стопки… сшиватель пробивал… и лента конвейера медленно волокла вереницу этих стопок к склейке…

Женщины в темных халатах, стоя у конвейера, вручную мазали клеем корешки будущих книг…

И конвейер тащил эти стопки дальше, в переплет…

Хозяйка издательства шла вдоль конвейера, за ней спешили директор типографии и Пачевский. Директор на ходу говорил хозяйке:

— Елена Михайловна, у меня бумага кончается.

Хозяйка на ходу выговаривала Пачевскому:

— Паша, ты должен был час назад газетку привезти. Где ты был полдня?

— Я попал в теракт, — легко соврал на ходу Пачевский.

— В какой еще теракт?

— На Варшавке, в метро…

— В метро теракт? А почему ни по радио, ни по телевизору?

— Они теперь не сообщают. Чтоб народ не пугать.

— Да? — нахмурилась хозяйка. — Вот сволочи! И много людей погибло?

— Не знаю. Нас из туннеля пешком вывели, — продолжал врать Пачевский. — И пришлось на такси, за счет подотчетных. Но я верну из зарплаты.

Хозяйка отмахнулась:

— Ладно! Но мне газетка нужна! Сейчас конвейер станет!

— Может, на офсетке допечатать? — сказал директор типографии.

— Какой офсетке?! Ты с ума сошел? Это «Жаркие ночи»!

На газетке улетает!

Действительно, переплетная машина одевала стопки страниц в дешевую бумажную обложку с названием «ЖАРКИЕ НОЧИ» и сбрасывала на конвейер, который тащил готовые книга в упаковку. А оттуда книги, еще сырые, уходили; не залеживаясь, в продажу…

В лифте какой-то пожилой автор умоляюще заглянул Пачевскому в глаза:

— Павел, я вас умоляю! Ну зачем они зарезали мой тираж? У меня прошлая книга разошлась тиражом шесть тысяч! За две недели!

Пачевский бессильно пожал плечами:

— Я не хозяин издательства. Я экспедитор.

— А вы скажите хозяйке! Это же «Кулинарные секреты голливудских звезд»! Женщины расхватают!

— Хорошо, я скажу…

Выйдя из лифта и кивнув охраннику, Пачевский оказался в коридоре издательства, вдоль стен и до потолка заваленном коробками и пачками книг.

А охранник остановил пожилого автора:

— Стой! Куда?

— Я автор! Мне нужно…

Но охранник перебил:

— Тут таких авторов! Звоните по телефону…

Пройдя через тесный лабиринт канцелярских столов, за которыми сотрудники и сотрудницы издательства сидели у компьютеров, говорили по телефонам и корпели над какими-то сводками, Пачевский зашел в свою каморку-кабинет.

Это было очень высоко и с видом на весь Лесной бульвар. И все тут было тоже завалено стопками книг — на подоконнике, на полу, на книжных шкафах, на сейфе, за стулом Пачевского и даже под его столом. Только на столе их не было, поскольку вся поверхность стола была занята какими-то принтерными отчетами и ценниками. И два телефона трезвонили одновременно.

Пачевский схватил обе трубки:

— Алло! Минутку!.. Алло! Ну занят я был, занят! Где ты сейчас? На Можайке? Срочно гони на Варшавку, грузи две тонны газетки и дуй сюда, у нас тут «Жаркие ночи» горят! — И в. первую трубку: — Алло, Новгород? Ты какой клей нам отправил?.. Нет, хозяйка за этот клей платить не будет!.. А потому, что твой клей не держит ни хрена, книжки рассыпаются после первого чтения!..

Тут снова зазвонил первый телефон, Пачевский схватил трубку:

— Алло! Календари? Завтра из Назрани придет допечатка!

Короче, рабочий день Пачевского — это непрерывная гонка телефонных звонков, ругани с типографиями, бумажными фабриками, книжными магазинами и прочими клиентами. Он нырнул в эту работу с головой и вынырнул только через пару часов, позвонил по внутреннему телефону в столовую:

— Алло, Катя! Там все съели? Я сейчас умру от голода! Принесешь? Спасибо…

И — в ту же секунду от бешеного порыва ветра распахнулось окно. Ветер взметнул в воздух все бумаги с его стола, открыл обложки книг и распахнул дверь в общий офис.

Пачевский испуганно ринулся ловить бумаги, которые норовили вылететь на улицу, и оглянулся на новый хлопок двери, закрывшей его кабинет от остального офиса.

И вдруг — увидел ее, Ангела с Небес! Она стояла на его столе и говорила в бешенстве:

— Какая еще Катя?! Как ты можешь?!

Пачевский был совершенно потрясен:

— Ты? Как ты сюда попала? У нас же охрана!

А она разъяренно:

— Пусть эта Катя только войдет! Я ей…

— Да она же принесет мне поесть! — в оторопи оправдывался он. — Ты что?

Тут раздался стук в дверь и женский голос из-за двери:

— Павел Борисович!

— Не смей ей открывать! — сказала Ангел с Небес. — Иначе я не знаю…

— Но я есть хочу!

— Я принесла.

Он изумился:

— Ты? Что ты могла принести?

— Смотри, милый… — Она села на стол и открыла лукошко, спрятанное за ее спиной. А из лукошка достала какие-то банки и свертки. — Это икра, черная. А это сметана, пиво…

А за дверью пышногрудая Катя с подносом в руках удивленно стучала:

— Павел Борисович! Вы же просили поесть…

И в ответ услыхала:

— Не нужно, Катя! Спасибо…

Обиженно пожав плечами, Катя ушла, а сотрудники, подняв головы от своей работы, удивленно воззрились на закрытую дверь каморки Пачевского.

Меж тем там, в каморке, Пачевский, сидя за накрытым столом, не уставал изумляться:

— Где ты это взяла?

— В «Седьмом континенте». ~ И Ангел с Небес поставила перед ним еще одну банку черной икры. — Ты ешь, милый, ешь! Мужчинам нужно много икры и сметану с пивом! Это укрепляет — сам знаешь что…

С удовольствием голодного мужика он мазал ложкой икру на хлеб и удивлялся:

— У тя ж денег нет!

— Денег? — сказала она. — Конечно, нет. А зачем?

— Ну как? Эта икра, пиво… Ты ж говоришь — в «Седьмом континенте»… — И вдруг он замер в догадке: — Ты?.. Ты это украла?

Но она не обняла:

— Почему? Я просто взяла. Ты кушай. Мне нравится смотреть, как ты кушаешь. Я тебя очень хочу… — И обняла его со спины.

А он:

— Прекрати! Здесь нельзя!

— Как «нельзя»? Почему?

Он попытался уклониться, но она обняла его, и ее руки нырнули ему под рубашку…

А за дверью его каморки стоял все тот же общий гул и шум — служащие продолжали разговаривать по телефонам и корпеть над своими бумагами. Но постепенно над всем этим разноголосым шумом и телефонными звонками все явственнее слышался характерный стон женской истомы:

— О!.. О-о!!.. О-о-о!!!

Служащие изумленно подняли головы и не поверил и своим ушам и глазам. Дверь и стена каморки Пачевского стали светиться каким-то золотисто-огненным свечением, и оттуда все явственнее, громче и в ускоряющемся ритме доносилось шумное дыхание и прерывистое:

— О!.. О-о!.. О-о-о!!! О-О-О!!!

Вдруг из коридора просунулась дверь голова охранника:

— Хелена идет!

Несколько сотрудников посметливее бросились к двери и встретили в ней хозяйку.

— Хелена Михайловна, туг такой вопрос: через месяц первое сентября, а Петров не дает тираж на школьные учебники…

— Хелена Михайловна! «Библио-глобус» третью неделю задерживает оплату…

Но хозяйка все равно услышала то, что нельзя было не расслышать: истомный, на предпоследней фазе, женский стон. И изумленно посмотрела в сторону этих звуков. А затем, нахмурившись, решительно пошла к золотисто-алой двери каморки Пачевского.

Служащие схватились за голову.

Хозяйка с ходу толкнула дверь, но дверь оказалась заперта, а оттуда явственно донеслись последние, усталые аккорды раз рядки.

Хозяйка гневно застучала в угасающую дверь.

Ей никто не ответил.

Тогда она жестом приказала охраннику принести ей связку ключей, вставила один из ключей в замочную скважину и — распахнула дверь!

Служащие за ее спиной потупились, кое-кто в ужасе закрыл глаза.

А хозяйка шагнула в каморку Пачевского и увидела…

Пачевский, закрыв глаза, обессиленно спал на стуле за своим пустым столом. А кроме него, в крохотном кабинете-каморке не было абсолютно никого.

Изумленно обойдя кабинет, хозяйка оглянулась на дверь, уже потерявшую свое свечение, заглянула в книжные шкафы и даже под стол…

Но нигде никого, да и спрятаться тут практически некуда.

И только окно, распахнутое на улицу, вызвало у хозяйки подозрение. Она подошла к окну, выглянула наружу. Однако и там никого, да и высоко — 12-й этаж…

Хозяйка подошла к спящему Пачевскому, тронула его за плечо:

— Паша!

Пачевский, очнувшись, открыл глаза:

— А?

— Ты уснул.

— Да? Извините.

— Пора тебе в отпуск

— Да я вроде был недавно…

Осматривая открытую дверь, в каморку стали осторожно заглядывать сотрудники.

Хозяйка меж тем говорила Пачевскому:

— А где бумага? И почему у тебя телефоны не работают? Пачевский удивился:

— Как это не работают? — И поднял трубку. Трубка гудела обычным гудком. — Работают…

— Странно… — сказала хозяйка. — А я звонила — никаких гудков…

Но тут оба телефона, словно спохватившись, залились звонками. Пачевский схватил сразу две трубки:

— Алло! Слушаю!

И из обеих трубок услышал голос Ангела с Небес:

— Милый, спасибо! Мне было так хорошо! Хозяйка, стоя рядом, изумленно спросила:

— Кто это?

Но Пачевский только в недоумении пожал плечами: -

— Не знаю… Ангел пролетел…

И хозяйка развернулась к служащим, столпившимся в двери:

— Так! Работать! Что столпились? Всем работать!

Кто-то спросил:

— А что тут было?

— Ничего не было! — сказала хозяйка. — Ангел пролетел!

Среди ночи жена толкнула Пачевского:

— Паш, там кто-то есть…

Пачевский сонно отвернулся на другой бок.

Но она не отставала, трясла и шептала:

— Паш, я боюсь…

Он недовольно открыл глаза:

— Ну, в чем дело?

— Там кто-то ходит…

— Где?

— Не знаю. Там…

— Не морочь! Кто там может ходить? Дети в деревне.

Но тут действительно что-то прошелестело и звякнуло в темной квартире.

Жена испуганно вздрогнула и прижалась к Пачевскому.

— Ё!.. — тихо сказал Пачевский, осторожно спустил ноги с постели, повел глазами по сторонам, отключил из розетки торшер и, вооружившись этим торшером, словно булавой, тихо двинулся из спальни.

В гостиной было абсолютно темно…

Пачевский осторожно двинулся дальше — на странные звуки, снова возникшие на кухне.

Однако и на кухне был ночной мрак.

Пачевский свободной рукой нашарил выключатель и включил свет.

Стоя у распахнутых створок навесных кухонных шкафчиков, она — а это была, конечно, она, Ангел с Небес, — возмущенно развела руками:

— Блин, как вы живете? Ничего вкусного!

Он обалдел:

— Ты?!

И посмотрел на окно.

Но окно было закрыто, и на подоконнике нерушимо стояли горшок с фикусом и старенький фотоувеличитель. То есть влететь в окно, не опрокинув их, было совершенно невозможно.

Между тем она продолжала:

— И я не понимаю! У тебя такая красивая жена! Почему ты ее не…

— Тсс! — спохватился он и закрыл кухонную дверь. — Ты с ума сошла?! Зачем ты явилась?

Но она как ни в чем не бывало продолжала открывать кухонные шкафчики и отвечала ему через плечо:

— Ну, где-то я должна жить… Черт! Это ужасно — ничего сладкого!

— Это из-за детей, — объяснил он. — Я запрещаю. У них от сладкого зубы портятся.

В коридорчике послышались шаркающие шаги, Пачевский испуганно захлопнул кухонную дверь и прижал ее спиной. Но жена, дергая дверную ручку, сказала снаружи:

— Паша, открой!

И Ангел с Небес ее поддержала:

— Да открой, что ты боишься? Она тебя убьет, что ли?

— Еще как! — сказал он.

А жена уже с силой толкала дверь:

— Паша! В чем дело?

— Это глупо! — сказала Ангел с Небес. — Отойди от двери. Пусть она войдет.

Он обреченно закрыл глаза и отошел от двери. Жена открыла дверь и обвела глазами пустую кухню.

— Что тут происходит? Пачевский открыл глаза. Ангела с Небес нигде не было.

— С кем ты разговаривал? — удивилась жена.

— Ни с кем…

— Как ни с кем? — Она проверила стенной шкаф, выглянула в окно. ~ Я же слышала. Ты разговаривал…

Он занервничал:

— Ну, разговаривал. Сам с собой.

— Женским голосом?

Он сфальшивил, сказал тонким голосом:

— Ну, просто в горле что-то… Гм-м!

Она повела рукой по открытым шкафчикам:

— А что ты ищешь?

— Сладкое что-нибудь, горло першит. Неужели нет ничего?

Она усмехнулась, встала на стул и с самой верхней полки достала банку сгущенки.

— Заначка! — сказала она и поставила банку на кухонный стол. — Настоящая! Вологодская!

Спасибо, — буркнул он.

— Я пошла спать. Ты придешь?

— Угу. Иди уже.

Она сладко потянулась всем телом и прильнула к Нему:

— Я тебя жду…

— Сказал же: приду! — Он повел глазами по кухне. — Только чаю выпью…

Она чмокнула его и вышла из кухни.

Он облегченно выдохнул и закрыл глаза. А когда открыл — Ангел с Небес уже сидела на кухонном столе и с недоумением вертела в руках банку сгущенки. Говоря при этом:

— А что это? Как это открыть?

Пачевский шагнул к ней, хотел взять сгущенку, но жена вдруг вернулась:

— Паша, а что тут шумело? Мыши?

Он обмер, посмотрел на кухонный стол.

На столе никого не было, даже банки сгущенки.

— А? сказал он в ступоре.

— Я говорю, у нас мыши завелись?

— Да, кажется…

— Придется мышеловку купить… Ладно, я тебя жду…

И жена ушла.

Он обессилено присел на кухонный стол.

Из-за его спины протянулась рука с банкой сгущенки.

— Открой, пожалуйста…

Он даже не удивился. Взял банку, шагнул к кухонному шкафу, открыл ящичек, извлек из него консервный нож и стал открывать сгущенку.

А Ангел с Небес, сидя на кухонном столе и болтая ногами, говорила гневно:

— Как ты обращаешься с женой? Почему она не беременна? И вообще я не понимаю: почему у вас на улицах совершенно нет беременных женщин? Вы их не?.. А зачем вы живете? Вы обязаны регулярно заниматься сексом! Хотя бы два раза в сутки! Это минимум, без которого женщины не могут!..

Он протянул ей открытую банку:

— Держи.

— А это вкусно?

— Попробуй.

Она высунула язык, лизнула сгущенку и воскликнула от восторга:

— Bay!

— Тихо! — испугался он и зажал ей рот.

Но она больно куснула его пальцы и тут же стала лакать сгущенку языком, приговаривая:

— Ой, как вкусно! Ой!.. А я-то подумала, это знаешь что? Но это куда вкусней!.. А выглядит как мужская… Ой, как вкусно!.. И это есть в «Седьмом континенте»? Я завтра возьму тысячу банок!

Он протянул ей ложку:

— Вот ложка. Ложкой удобней.

Повертев ложку в кулачке, она зачерпнула ею сгущенку и отправила в рот!

— Bay! — плотоядно повторила она. — Действительно, так удобней! Как это называется? Ложка? Вы давно их придумали?

Глядя, как она ест, Пачевский осторожно спросил:

— А у вас там… на этой… на Венере… мужиков — что, совсем нет?

— Не-а…

— Никаких?

— Нет…

— А эти? Ангелы?

— Так они ж ангелы. У них ни борода не растет, ничего. От них нельзя забеременеть.

Он оцепенел, потом спросил с напрягом:

— А ты… Ты от меня забеременеть хочешь?

— Конечно! А зачем я сюда прилетела? Бог нам велел рожать. И у меня там дети — как забеременею, сразу к ним улечу, тут же… — Она доскребла в банке остатки сгущенки, вылизала ложку, облизнула губы и зажмурилась от счастья: — Ой, как вкусно! — Причмокнула языком и сладко — всем телом — прильнула к Пачевскому. — Можно я тебя соблазню?

Он отпрянул и испуганно глянул на дверь:

— Здесь?! Ты с ума сошла!

Но она уже ластилась к нему и, медленно опускаясь на колени, шептала:

— Конечно, мой сладкий… Здесь… Здесь и сейчас…

Пачевский обмер, откинул голову на спину и закрыл глаза.

Летом, в период отпусков, сотрудники издательства «Женский мир» работали каждый за двоих, и Пачевский совмещал свои обязанности с обязанностями экспедитора. То есть в фургоне с надписью «КНИГИ» колесил рядом с шофером по городу, развозя новые тиражи по книжным магазинам и уличным лоткам. Большие книжные магазины, вроде «Москвы» на Тверской и «Дома книги» на Ленинском проспекте, расплачивались, конечно, безналично и через банки, а уличные лотки и палатки — налом, который Пачевский складывал в свой потертый кожаный портфель. Летом уличная книжная торговля идет вдвое, а то и втрое лучше, чем зимой, к концу дня портфель становился тяжелым.

Приехав в издательство, Пачевский устало опускался на стул в своем кабинете-каморке, устало откидывал руки за голову и устало, в ожидании хозяйки, закрывал глаза. Но тут же и открывал их, косился на окно.

Однако никто в это окно не влетал.

С разочарованным вздохом Пачевский вставал, закрывал дверь своего «кабинета», открывал портфель, пересчитывал деньги, бумажными ленточками заворачивал их стопками по тридцать, пятьдесят и сто тысяч рублей и складывал в свой небольшой сейф.

В тот день все повторилось, как обычно, — поездка по душной и пыльной летней Москве, усталость и простая операция пересчета выручки и упаковки ее в сейф.

Но когда все было посчитано; за его спиной вдруг раздался негромкий восхищенный свист.

Он испуганно оглянулся.

Конечно, это Ангел с Небес.

— Вот здорово! Ты такой богатый! — сказала она, глядя на деньги. Он горестно усмехнулся:

— Если бы!

— Что значит «если бы»?

— Это не мои деньги.

— А чьи?

— Хозяйки издательства.

Пачевский собрался положить деньги в сейф, но она остановила его:

— Подожди! Зачем ей столько денег? — И каким-то легким, почти неуловимым жестом выхватила одну пачку.

Пачевский испугался:

— Стой! Что ты делаешь? — И попытался отнять деньги — Отдай!

Но она совершенно необъяснимым образом перемешалась в пространстве, словно летала. И говорила при этом:

— Перестань! Мне здесь трудно летать — тут атмосфера.

— Отдай бабки, я сказал!

— Ничего с ней не случится, если мы возьмем немножко. Я не могу все время воровать в магазинах. Я хочу, как нормальный человек, пойти в приличный ресторан…

Пачевский не успел ответить — дверь открылась, и в его каморку вошла хозяйка,

— Паша, ты привез выручку?

— Да, конечно… — сказал Пачевский.

— Давай, мне некогда! — И хозяйка протянула руку за деньгами. — Сколько сегодня?

Пачевский, глядя через плечо хозяйки, сделал требовательный жест, и хозяйка удивленно оглянулась. Но там уже никого не было.

— Кому ты машешь? — сказала хозяйка.

— Нет, никому… — И Пачевский, подавив вздох, обреченно подвинул деньги по столу к хозяйке.

— Ты какой-то странный стал, — заметила она и спросила еще раз: — Сколько сегодня?

— Семьсот тысяч… — ответил Пачевский, пряча глаза.

— Маловато, — сокрушенно сказала хозяйка, сбросила, не считая, деньги в большой полиэтиленовый пакет и понесла в кассу.

А Ангел, стоя на сейфе, захлопала в ладоши:

— Ура! Вот видишь! Вот видишь! Она ничего не заметила! — И, швырнув вверх пачку денег, радостно заплясала: — Мы идем в ресторан! Мы идем в ресторан!..

* * *

Конечно, теперь он спал по ночам далеко не столь крепко, как раньше. И потому при первом же шорохе открыл глаза.

В темноте он сначала увидел только свечу, которую она внесла в спальню.

А уже потом — ее, Ангела с Небес.

Нужно отдать ей должное — в коротенькой и прозрачной ночной сорочке, сквозь которую, как у стриптизерш, просвечивали узенькие бедра и тоненькая ниточка стрингов, она была так соблазнительна, как никогда раньше.

Ладошкой прикрывая трепыхающееся пламя свечи, она подошла к кровати.

Пачевский, онемев от ее наглости, скосил глаза на жену.

Но жена, отвернувшись от него, спала на боку.

А Ангел, поставив свечку на тумбочку рядом с будильником, нырнула в постель к Пачевскому.

— Ты с ума сошла! — без голоса прошептал он, осипнув от страха.

— Ничего подобного! — ответила она в полный голос и свободно потянулась в постели. — Ой, как тут мягко!..

— Ты не можешь тут спать…

— Конечно, не могу. Спать с таким мужчиной глупо. — И она прильнула к нему всем телом, повела рукой по его груди… по животу… и еще ниже…

— Перестань! — сказал он. — Исчезни!

Но она будто и не слышала, а, наоборот, стала целовать его грудь… живот…

Он задохнулся и закрыл глаза:

— О-о!.. О!.. Господи!.. -

В комнате занялось золотое свечение, но тут жена толкнула Пачевского в бок:

— Паша!

— Что? — спросил он, не открывая глаз.

— Ты стонешь. Проснись!

— Отстань, дай поспать… О-о!..

Но жена не отставала:

— Паша, очнись! Что тебе снится? И зачем ты зажег свечу?

Тут, расталкивая его, рука жены соскользнула по его животу вниз, к паху.

— О Господи! — почти испугалась она. — Ну наконец-то! Поздравляю!

И жарко обняла Пачевского. И Пачевский вдруг ответил ей с таким пылом и рвением, какого она не испытывала, наверное, со времен их медового месяца.

А в воздухе вдруг зазвучала, все нарастая, знакомая песня:

Мело, мело по всей земле,
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела…
…На отраженном потолке
Скользили тени —
Скрещенье рук, скрещенье ног,
Судьбы скрещенье…

Действительно, пламя свечи отбрасывало на потолок скрещение их рук и ног. Только (хотите — верьте, хотите — нет) на сей раз этих ног было не две пары, а три…

На рассвете, то есть еще тогда, когда адские мусорные машины только выезжали из своих гаражей, Ангел с Небес опять разбудила Пачевского.

— Ну что теперь? — сказал он стоически.

— Вставай!

— Зачем? Еще ночь…

— Вставай, я сказала! — И она бросила перед ним его старые, еще армейские, из лосиной кожи кроссовки.

— Господи, где ты их нашла?

— Нашла. В кладовке. Вставай!

Поливальная машина шла по мостовой и мощной струей сбивала пыль к тротуару.

Позади нее двигалась техничка и на прицепе тащила за собой какой-то внедорожник.

А еще дальше, по тротуару легкой ангельской походкой бежала она, Ангел с Небес, и, оглядываясь, насмешливо подгоняла Пачевского:

— Давай!.. Давай!.. Мужчина!..

Пачевский, тяжело дыша, старался не отставать.

А когда потный, с одышкой, он вернулся домой и на полусогнутых поднялся к своей квартире, он еще с лестницы услышал голос жены:

Любовь нечаянно нагрянет,
Когда ее совсем не ждешь!..

И, войдя в квартиру, не поверил своим глазам: жена, причесанная, в новеньком коротком халатике, пекла на кухне блины и громко, в полный голос пела:

И каждый вечер сразу станет
Так удивительно хорош!..
И ты поёшь!..

Увидев мужа, она танцующим шагом ступила к нему с протянутыми руками:

— Сердце! Тебе не хочется покоя!.. Сердце! Как хорошо на свете жить!.. Садись, дорогой! Блины! Твои любимые…

— Ты видишь? — сказала за спиной Пачевского Ангел с Небес. — А если б ты делал это два раза в день? Она бы тоже летала!..

И снова фургон с надписью «КНИГИ» колесил по Москве, разгружая книги у книжных магазинов «Библио-глобус», «Москва», «Дом печати»… Накладные… счета… накладные… Книжные палатки и прилавки на улицах и в метро…

Но теперь в своей каморке в издательстве часть выручки Пачевский регулярно клал себе в карман.

И жизнь его стала — сплошная малина! Жена села на «кремлевскую диету», похудела, постриглась в модной парикмахерской, от еженощного секса помолодела лет на двадцать и закормила Пачевского не только блинами, но и самыми невероятными кулинарными изысками. И даже обновила обои в квартире…

А в дорогих бутиках — в «Атриуме», на Манеже и на Смоленке — Ангел с Небес примеряла платья, сапоги, нижнее белье, джинсы, кофточки, плащи и еще бог знает что.

И поминутно выскакивала из примерочной, весело и кокетливо показывая себя Пачевскому.

Ей действительно все было к лицу и все по фигуре, остальные покупательницы восторженно смотрели на нее и бросались примерять то же, что выбрала она.

И Пачевскому льстило это, он любовался своей красоткой и щедро платил за ее наряды. А она льнула к нему и шептала:

— Мужчина, я хочу в «Экспедицию».

— В какую еще экспедицию? — изумился Пачевский.

— Это такой ресторан. На Солянке. Там можно на вертолете полетать!

— Кто тебе такую чушь сказал?

— Ничего не чушь! Я видела рекламу. А можно мне эту кофточку? Смотри, как на мне сидит…

В издательстве Пачевский, отведя директора типографии от конвейера в дальний угол цеха, взял его за грудки:

— Коля, ты мне доверяешь?

— А в чем дело? — ответил тот осторожно.

— Заработать хочешь?

— Ну, допустим.

— Нет, ты не крути; да или нет?

— Ну, хочу, конечно! Кто не хочет?

— Значит, так, смотри. «Жаркие ночи» улетают, как горячие пирожки. Любой тираж! Да или нет?

— Дышло гну! Думай! Я пригоню левую бумагу, ты сделаешь левый тираж, и я его двину мимо кассы — бабки пополам. Ты понял?

Директор испуганно посмотрел ему в глаза, но Пачевский не ослаблял напора:

— Прикинь, Колян! Доллар делаем на книжке! Доллар!!! Тиснешь тысячу — пятьсот твои. Тиснешь десять тысяч — пять штук в карман! Тачку купишь, человеком станешь! Катю будешь катать! А у Кати сиськи!!! Ну?!

Директор охрип:

— Дышло гну! Давай бумагу…

* * *

Конвейер, увеличив скорость, стал печатать левые тиражи. Пачевский, увеличив темп, разгружал книги у книжных магазинов и уличных торговцев, делил выручку с директором типографии, и, выводил свою жену в. концерты на Жванецкого, Митяева и Макаревича.

А по утрам бегал по парку «Сокольники».

И снова разгружал книги… Книжные магазины… уличные прилавки… И польщенно принимал от Ангела с Небес цветы, с которыми она являлась к нему в его каморку в издательстве. И гулял с ней по Чистым и Патриаршим прудам, по Тверской и Манежу.

— Мужчина, — говорила она, облизывая эскимо на палочке, — а что такое Государственная дума?

— Это наш парламент.

— Там сочиняют законы?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Я хочу, чтоб они сочинили закон о любви.

— Как это «о любви»?

— Очень просто. Ведь все, что мы делаем, мы делаем ради любви. Правильно? Чтобы нас любили. Значит, нужен закон: три раза в день — час любви! И тогда все — никто на вашей земле не будет никого убивать, завоевывать. Понимаешь? Кончатся все войны! Поцелуй меня!..

Конечно, на них оглядывались прохожие, но Пачевскому это льстило, он гордился и собой, и своим Ангелом и как-то заехал с ней в ресторан «Экспедиция» на Солянке. А там оказались не только экзотическая еда и оранжевый вертолет посреди зала, но — вдруг — живая музыка, джаз-банд, да какой! Конечно, не Игорь Бутман и не Алексей Козлов, а кто-то из молодых. Но — ранних…

При первых звуках саксофона и трубы Ангел с Небес совершенно остолбенела. Даже отшатнулась к Пачевскому, спросила с испугом:

— Что это?

— Это джаз

— Ты никогда не слышала?

— Нет.

— А что, у вас там нет музыки?

— Есть. Но у нас только эти… Брамс, Шопен, Моцарт… А это…Ой!.. Ой, как хорошо-то!.. Ой!.. — И её тело, словно само собой, стало вибрировать в такт музыке и даже слегка взлетать над стулом.

На Пачевский успел схватить ее за плечи, прижать к сиденью.

Тут из-за соседних столиков несколько пар вышли танцевать, Ангел посмотрела на них… присмотрелась… а затем вскочила и потащила Пачевского:

— Идем! Идем! Я тоже так хочу!

Только не летать! — предупредил он ее.

— Хорошо, я постараюсь…

Подойдя к танцующим, она еще пару секунд присматривалась к их движениям, затем стала осторожно копировать, а затем…

Кто-то из музыкантов тут же обратил внимание на идеальную — в такт музыке — пластику и легкость движений ее тела, на синхронную пульсацию ее тела под каждый звук их инструментов. И поддал темп, и повел ее своей музыкой…

А вслед за ним и остальные музыканты стали играть как бы только ей…

И она совершенно отдалась этой музыке, да с таким сексапилом, что к Пачевскому подошел метрдотель, прошептал на ухо:

— Мне кажется, вам пора в экспедицию. Всего сто баксов.

Пачевский посмотрел на оранжевый вертолет.

— А что? Эта штука летает? В натуре?

— И еще как! заверил его метрдотель. — Женщины обожают.

Пачевский достал из кармана бумажник, отдал метрдотелю стодолларовую купюру, и тот радушным жестом показал на вертолет, на трапе которого уже стояли пилот и стюардесса в голубой аэрофлотской форме.

Пачевский взял Ангела за руку и повел к вертолету.

— Ага! — сказала она с восторгом. — Мы полетим? Я ж тебе говорила!

По короткому трапу они поднялись в вертолет, пилот ушел в свою кабину, а в салоне стюардесса задраила иллюминаторы, показала им на широкий диван и бар с напитками и удалилась, задраив дверь.

Но музыка продолжала звучать, и одновременно пилот объявил по радио:

— Приготовиться к взлету! Принять по сто грамм!

Пачевский с усмешкой налил себе и Ангелу.

Вертолет задрожал, наполнился шумом двигателя.

— Начинаю отсчет! — сообщил по радио голос пилота. — Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Принять еще по сто грамм!..

Пачевский и Ангел выпили.

— Семь!.. Шесть!.. Пять! — продолжал голос по радио. — Вертолет испытывает перегрузки, сбросьте одежду!..

Ангел с Небес послушно, как ребенок, сняла платье.

— Четыре!.. Три!.. Два!.. Всю одежду! Всю!.. Старт!..

И Ангел с Небес действительно взмыла в воздух, словно в невесомости.

— Мы летим! Мы летим! — радостно закричала она. — О, мужчина!

И спикировала на диван, прямо Пачевскому на колени…

А вертолет вдруг действительно взлетел — да, к изумлению и ужасу всех остальных посетителей ресторана, он вдруг налился золотисто-огненным свечением и, проломив крышу ресторана, воспарил в московское небо.

Конвейер в типографии продолжал печатать левые тиражи — «Жаркие ночи», «Секс после 50», «Кулинарные секреты голливудских звезд»…

И фургон с надписью «КНИГИ» продолжал колесить по Москве…

И Пачевский днем собирал «левую» выручку…

По ночам занимался любовью то с женой, то с Ангелом с Небес, а то одновременно с обеими…

И еще на теннис начал ходить…

Но кое-кто заметил потертый портфель Пачевского.

И однажды — ближе к вечеру, когда Пачевский снял выручку с последней точки у метро «Беговая» и шел — буквально 10 шагов — до своего фургона какой-то парень вдруг сбоку упал ему под ноги, а второй — на бегу — толкнул в спину. Пачевский упал, и тут же третий парень, пробегая, рванул портфель из его руки. .

Конечно, это был примитивный прием, веками отработанный всеми уголовниками мира.

Но с Пачевским у них вышла накладка.

Потому что любой, даже профессиональный, инкассатор легко расстается с деньгами, поскольку эти деньги — чужие.

Но со своими деньгами — извините!

Пачевский, даже грохнувшись на асфальт, портфель не выпустил. И тогда все трое парней стали бить его и вырывать портфель, говоря сквозь зубы:

— Отдай!

— Отдавай портфель, сука!

— Быстро отдавай! Убьем!..

И убили бы (а чего там!), если бы не странная худенькая женщина, которая вдруг взялась неизвестно откуда, чуть ли не из воздуха соткалась. Фурией — да что там фурией! — бешеной пантерой она налетела на грабителей и стала лупить их не хуже знаменитых китайских кунфуисток и каратисток, делая при этом совершенно немыслимые кульбиты.

Конечно, трое крутых парней тоже вмазали ей (и не раз!), но изумленные прохожие видели своими глазами, как она рубилась с ними, словно супервумен, а некоторые из свидетелей потом утверждали, что даже слышали, как она рычала:

— Это мой мужчина! Мой! Я вам за него глотки перегрызу!..

И перегрызла бы, если бы не милиция. Но при первых звуках милицейской сирены грабители прыснули в разные стороны и сбежали, а спасительница Пачевского вдруг исчезла в воздухе столь же внезапно, как появилась.

Окровавленный Пачевский поднялся с земли и, прихрамывая и держа двумя руками спасенный портфель, пошел к фургону…

Впрочем, этот маленький инцидент никак не отразился на общем ходе нашей правдивой истории. Через пару дней Пачевский был снова в порядке, снова колесил по Москве с левыми и правыми тиражами, снова играл в теннис, бегал по утрам в парке «Сокольники» и даже заглядывался там на молоденьких болонок тьфу, простите, на молоденьких блондинок, хозяек этих болонок…

А дома, после душа, втягивая живот, он с гордостью смотрел на себя в зеркало в фас и профиль — он похудел, окреп, помолодел…

И выглянул из санузла:

— Ангелина!

— Что, милый? — сказала она через плечо, сидя за кухонным столом и строча на швейной машине какое-то белое одеяние. — Я не Ангелина.

— А кто?

— Я Ангел с Небес.

— Ладно, Ангел, а Шура где, жена?

— Ушла в магазин.

— Тогда ты! Подай мне тапки.

— Минутку, я занята…

— Какой, блин, минутку?! Я тут мокрый стою!

Она словно обмерла — перестала строчить, медленно повернула к нему свое ангельское лицо, и вдруг ее небесно-голубые глаза наполнились слезами, и она, закрыв лицо руками, стала рыдать, совсем как ребенок.

— Эй, в чем дело?

Но она, отвернувшись, продолжала рыдать.

Навернув полотенце на пояс, он подошел к ней, тронул за плечо:

— Эй, что случилось?

Но она резко отстранилась и сказала; рыдая:

— Все! Все! Я улетаю? Я не могу так больше!

Он попытался обнять ее:

— Куда ты улетаешь, глупая?!

— Не прикасайся ко мне! Все! Все! Прощай! — И она стала бегать по квартире и судорожно швырять в свою сумку какую- то косметику, бижутерию.

— Ну подожди! Подожди! В чем дело?

— Ни в чем! Ты мне нагрубил! Ты мена обидел! Прощай навсегда! — И она взвилась в воздух, воспарила под потолок.

Он подпрыгнул за ней, пытаясь поймать, но она зависла под потолком горизонтально — так, что он был не в силах ее достать. И стала словно проваливаться сквозь потолок.

— Эй! — закричал он испуганно. — Постой! Не улетай! Ангел!..

— Нет! — жестко сказала она, уже наполовину исчезнув в потолке. — Я улетаю! Ты мне нагрубил!

Он брякнулся на колени и простер к ней руки:

— Прости! Я не хотел! Честное слово! Я извиняюсь! Ну, прости! Ну пожалуйста!

Она чуть снизилась:

— Мужчина, ты меня обидел!

— Я больше не буду, клянусь!

Она опустилась еще чуть-чуть и теперь висела в воздухе, словно юная еврейка на картине Шагала.

— Я тебе не верю!

— Верь мне! Честное слово! Я не хотел!

Она снизилась еще, сказала со слезами:

— Это было грубо, мужчина…

Он дотянулся до нее, схватил ее, обнял, стал целовать и завалил в кровать.

Она сопротивлялась, уклоняясь от его поцелуев:

— Нет! Не смей! Я не хочу! Нет!..

Но он уже сорвал полотенце с чресел своих и…

Позже, бессильно лежа на его плече, она тихо шептала:

— Мне было так хорошо… Мужчина, я тебя люблю. Пожалуйста, не обижай меня. Никогда не обижай, ладно?

— Ладно.

— Ты обещаешь? Если ты еще раз меня обидишь, я не смогу летать.

Он удивился:

— Как это? Почему?

Потому что ангелам вообще нельзя на вашу, землю. Здесь такая атмосфера! И такая грубость. Мне тут очень трудно. Не обижай меня, ладно?

— Хорошо. Но и ты… Так нельзя — чуть что, сразу в слезы. Может, ты беременна?

— Нет еще.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

— Ладно. А теперь… Пожалуйста, исчезни — счас Шура придет, мы с ней в деревню едем.

— В какую деревню? Зачем?

— За детьми. Они у Шуриных предков, а через неделю им в школу, первое сентября. Встаем.

— Поцелуй меня…

Он поцеловал,

— Еще!

Из прихожей послышался скрип ключа в двери. Он испугался:

— Все, все! Исчезни! Шура идет!

— Нет, поцелуй!

Он поцеловал ее и поспешно встал, а она сказала:

— Я тоже хочу в деревню.

Он удивленно повернулся:

— А тебе-то зачем?

И увидел, как она медленно уплывает вверх, растворяясь в воздухе под потолком.

Но — запоздало: Шура с пластиковыми сумками «Седьмого континента» уже на пороге и; изумленно глядя в потолок, испуганно хлопает глазами:

— Что это?.. Что это было?..

— Где? — сказал Пачевский.

— Ну вот, в воздухе! Только что…

Он пожал плечами:

— Что там могло быть? Тебе померещилось… — И, навернув полотенце на бедра, прошел мимо нее на кухню.

Шура, хлопая глазами, смотрела на потолок, потом—вслед своему мужу, снова на потолок над кроватью и снова Пачевскому вслед. Затем, закрыв глаза и стряхивая наваждение, потрясла головой.

Церковный звон остановил ее посреди бульвара. Она замерла как вкопанная, слушая его, и зачарованно пошла на эти звуки — пошла, не обращая внимания на поток авто, на красные светофоры… Гудели машины, визжали тормоза, орали водители, а она шла, не слыша и не видя их; шла словно по воздуху или как привидение. И пришла к храму Христа Спасителя. И вошла в него. И все той же зачарованной походкой, словно на магнит, уверенно свернула в зал, где с небольшой иконы глянул на нее Николай Угодник.

Подойдя к иконе, она остановилась, посмотрела ему в глаза. Помолчала, а потом вдруг сказала негромко:

— Коля, так вот ты, оказывается, где!

Николай на иконе как-то странно заерзал плечами и спросил:

— А в чем дело?

— Ты мне можешь помочь?

— Я не помощник, я угодник. А в чем дело-то?

— Ты можешь выйти?

— Зачем?

— Поговорить нужно. Выйди на пару минут.

Николай посмотрел по сторонам, оглянулся себе за спину. Но никого не было ни в зале, где висела икона, ни, видимо, за его спиной.

— Ладно, — сказал он. — На пару минут.

И вышел из иконы.

Минуту спустя Николай, разминая затекшие плечи и шею, шел по набережной Москвы-реки, а она шла рядом и говорила со слезами на глазах:

— Я не знаю, что с этим делать, Коля! Почему он смотрит на других баб? Ведь я… Я же ангел; настоящий ангел!

— Не плачь. Перестань…

— Нет, ты скажи, что ему нужно? Я самая лучшая? А он все равно… Ты можешь на него повлиять?

— Нет, не могу.

— Но почему?!

— Это не моя тема.

— Как? Что значит не твоя тема?

Это у тебя претензии к Главному программисту. Он сотворил мужские и женские программы. Вы, бабы, живете любовью, а мужики — телом. Такие программы. Я не имею права вмешиваться.

— И ничего нельзя изменить?

Николай молчал.

— А если… — сказала она. — Если я пойду к Нему?

— К Творцу, что ли?

— Ну…

— Не советую. У Него таких жалоб знаешь сколько! За тысячи-то лет…

В вагоне электрички поминутно хлопала входная, из тамбура, дверь и очередной разносчик «тысячи мелочей» громогласно объявлял:

— Вниманию пассажиров предлагается! Уникальное средство от комаров, всего тридцать рублей за флакон! Надувные шары — разноцветные, в виде сердца, золотой рыбки и фаллоса. А также липкие ленты от мух, удобрения «Волшебный рост» для сада и огорода, средство от перхоти и стимулятор мужской потенции «Вечный зов»…

Сидя с женой в другом конце вагона, Пачевский через головы пассажиров увидел, как Ангел с Небес стала набирать у продавца весь ассортимент и усиленно махать ему, Пачевскому, рукой — звала к себе. Благо Шура, жена Пачевского, сидела к ней затылком. Пачевский наклонился к Шуре и сказал:

— Я в туалет, это в соседнем вагоне…

И ушел по проходу в конец вагона, молча и на ходу выдернул Ангела в тамбур. А в тамбуре недовольно сказал:

— Ты с ума сошла? Что ты набираешь?

— Ты не понимаешь, — сказала она. — У нас там ничего этого нет.

— Где «там»?

— Ну там. — Она показала вверх.

— А ты уже собираешься отчалить? Туда?

— Конечно. Ты меня все равно не любишь.

Он вздохнул:

— Начинается! — И сменил тему: — А на хрена там шары?

— Что значит «на хрена»? — удивилась она. — У меня же там дети! Я все украшу, будет красиво!

— Фаллосами?

— Почему? He только. Смотри: тут золотые рыбки, сердце…

— А «Волшебный рост»? Это не для детей!

— Я знаю. Это для моих цветов.

— А «Вечный зов»?

— Для тебя. Дай мне еще немножко денег…

Электричка, грохоча по мосту, пересекла какую-то речку, и в вагон, где сидели — в разных концах — Ангел и Пачевские, вошла молодая нищенка с грудным ребенком на руках и девятилетней веснушчатой дочкой, которая одной рукой держала мать за рукав, а другой, выставленной вперед, просила подаяние.

Ангел, потрясенная, словно окаменела, глядя на них.

А они молча, без единого слова, шли по проходу, и только изредка что-то ложилось в протянутую ладошку девочки, и тогда она кланялась своей русой головкой и тихо говорила:

— Спасибо, извините… Спасибо, извините…

Ангел как завороженная встала и пошла за ними, но тут снова клацнула тяжелая раздвижная дверь, и в вагон вошел слепой нищий. Привычно начав: «Люди добрые, помогите слепому Христа ради!», он двинулся по проходу, постукивая палкой перед собой. И вдруг… И вдруг замер, обратив лица и слепые глаза на нее, на Ангела.

— Люди! Люди!!! — завопил он вдруг, — Я вижу ангела! Я вижу ангела!!!

И брякнулся на колени, отбросив палку.

— Ангел! Излечи! Ангел!!! — И пополз к ней на коленях, вопя в полный голос: — Исцели слепого!

— Встань, — сказала ему Ангел с Небес.

— Нет, не встану, пока не исцелишь! Исцели меня, ангел небесный! Сотвори чудо!

Она протянула к нему руку, погладила по голове:

— Плачь. Плачь, я сказала!.. Видишь? Не умеешь плакать. Иди! Когда выплачешь зло, по которому ослеп, тогда исцелишься. Любовью и молитвой исцелишься. Понял?

— Пас! Серега, пас!

— Бей! Бей, Валера!..

На пустыре за деревней пацаны играли в футбол. Двенадцати- и одиннадцатилетние братья-погодки Сергей и Валерий явно выделялись среди них какой-то особой мужской статью, напористостью и просветленной чистотой иконописных лиц.

— Боже мой, как выросли! — почти испуганно сказала Шура Пачевскому, стоя с ним на краю пустыря и глядя на сыновей, летящих с мячом к воротам.

Пачевский и сам залюбовался ими, а Ангел с Небес, стоя у него за спиной, произнесла негромко:

— Ну вот. Теперь я все понимаю.

Он повернулся к ней:

— Что ты понимаешь?

— Почему я выбрала тебя.

— Почему?

— А ты сам не видишь? У тебя божественный набор хромосом.

В лесу стучал дятел — гулко и быстро, словно морзянкой. И паутина на сосне чуть дрожала от этого стука — словно струны у арфы. И в резной, как на картинах Куинджи, тени прятались и пели цикады и птицы. А из солнечных пятен в тень и обратно перелетали белые бабочки. И тихо шелестел по гальке неглубокий прозрачный ручей…

Сыновья Пачевского, его жена Шура и ее родители разбрелись по лесу, собирая грибы.

А Пачевский свернул на какую-то тропу и пошел по ней, любуясь своим Ангелом с Небес.

В легоньком платьице и с венком из полевых цветов на голове, она буквально порхала впереди него.

— Боже мой! Господи! — взмахивала она руками и взмывала на них высоко в воздух, под самые ветки дубов и берез. — Как же тут хорошо! Наконец я снова могу летать! А воздух! Боже мой, какой тут воздух! За такой воздух с вас нужно брать налог, честное слово!

Замолчи! А то в Кремле если услышат…

— Нет, правда. — Она приземлилась рядом с ним на какой- то пригорок, упала в траву и раскинула руки. — Я умирала в Москве, умирала! А тут…

Он прилег рядом с ней.

Она перевернулась на живот и положила свой подбородок ему на грудь.

— Мне так тяжело в Москве! Эта атмосфера меня просто, давит! Наверное, поэтому у меня там ничего не получалось. Но теперь…

— Что у тебя не получалось?

— Глупый! Как ты не понимаешь? — И ее рука медленно поползла по его груди вниз, к его животу и еще дальше.

Он испугался:

— Не смей! Нам пора домой, на поезд.

— К черту поезд! Мы не поедем в Москву, там что-то плохое случится… — И она расстегнула ремень на его брюках.

— Не нужно! Тут люди вокруг!

— Никого тут нет, не бойся.

— Подожди!

— Нет, я не могу больше ждать. Я хочу такого сына, как у тебя. И даже двух.

И склонилась к его чреслам.

Бессильно закрывая глаза, он опять застонал от вожделения и истомы:

— О-о!.. О Боже…

И в оранжево-солнечном окоеме расплылись и закачались над ними деревья, и взлетели они над планетой Земля, окрашенной золотисто-огненным сиянием, и зазвучало в воздухе голосом Луи Армстронга:

When a little blue bird,
Who has never said a word,
Starts to sing: «Spring! Spring!»…
Когда крохотная птичка,
Которая никогда не поет,
Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»,
И когда голубой колокольчик
Даже в глубине ущелья
Начинает звенеть: «Динь! Динь!»,
Это значит: природа
Просто приказывает нам
Влюбиться, о да, влюбиться!
И тогда птицы делают это!
И пчелы делают это!
И даже необразованные мошки делают это!
Так давай же займемся этим!
Давай любовью займемся, детка!

И в лесу — действительно! — и птицы, и пчелы, и даже необразованные мошки делали это. А на лесном пригорке, нет, не на пригорке, а в заоблачной выси, в раю — под песню Армстронга — делали это Пачевский и Ангел с Небес. И не было в этом ни пошлости, ни порнухи, а были только природная красота и райская изысканность…

Где-то вдали гудела и проносилась электричка, а божественный Армстронг продолжал:

В Испании даже баски делают это!
И латыши, и литовцы делают это!
Так давай же займемся этим!
Давай любовью займемся, детка!
Все голландцы в Амстердаме делают это!
Не говоря уже о финнах!
Так давай же займемся этим!
Let's do it!
Let's fall in love!
Все романтические морские губки делают это!
Моллюски на морском дне делают это!
Даже ленивые медузы делают это!
Let's do it!
Let's fell in love!
Угри и электрические скаты делают это!
Золотые рыбки делают это!
Даже черви, прости меня Боже, делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!

Черные «ауди» и «мерседесы» с мигалками и депутатскими номерами один за другим подъезжали к Государственной думе.

Загорелые народные избранники в сопровождении шустрых помощников выходили из машин навстречу десяткам телекамер и степенно проходили в здание, где предъявляли вахтерам свои мандаты.

Телекомментаторы, стоя у камер, вели прямой репортаж:

— Наши камеры установлены перед Государственной думой, которая собралась после летнего отпуска. Депутатам предстоит рассмотреть госбюджет на следующий год и расходы на оборону и вооружение. Впервые после развала СССР это самые высокие статьи…

Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, депутаты на ходу здоровались друг с другом и стекались к залу заседаний.

У дверей зала стояла еще одна охрана, депутаты в очередной раз предъявляли свои депутатские «корочки» и проходили в зал.

Рассаживались в кресла…

Обменивались рукопожатиями…

Листали тома госбюджета, которые лежали на столиках у каждого из них…

Спикер занял свое место в президиуме, звякнул колокольчиком и нагнулся к микрофону:

— Господа депутаты! Прошу тишины! У нас много работы!

Гул в зале утих, депутаты осели в свои депутатские кресла.

— Ну что ж… — сказал спикер. — Все в сборе? Это хорошо. Здравствуйте. Очередную сессию работы Государственной думы Российской Федерации объявляю открытой! Сейчас мой вице-спикер огласит…

Но крупная дама с «химией» на голове, собравшаяся что-то огласить, не успела подняться со своего кресла.

Потому что в этот момент что-то зашуршало и зашелестело под потолком зала заседания, все депутаты изумленно задрали головы, да так и застыли с распахнутыми от оторопи ртами.

Там, под потолком, некое неземное существо в белом одеянии, с распахнутыми, как крылья, руками и с золотистым нимбом вокруг головы плавно облетало огромную люстру, медленно снижаясь, ширя свои круги над залом и пристально вглядываясь с высоты в каждого депутата.

Позже эти депутаты утверждали, что на них воздействовало не столько парение этого существа — в конце концов, в цирке можно увидеть и не такие трюки, — а какое-то иное, телепатическое, что ли, излучение или свечение, исходившее от нимба этого Ангела.

А в том, что это именно Ангел, а не цирковая гимнастка, никто из них даже не усомнился, тем паче что существо это было, во-первых, какой-то неземной красоты и женственности, а во-вторых, оно или, точнее, Она спланировала на трибуну, уселась на ней верхом и сказала внятным человеческим ГОЛОСОМ:

— Здравствуйте, господа российские думцы и думки! Я Ангел и явлена вам с посланием Оттуда! Мне велено сообщить вам последнее предупреждение! Ваш народ стоит на грани гибели. Если вы немедля не примете чрезвычайные законы, он канет в Лету, как канули в нее филистимляне, канаане и другие народы, ослушавшиеся Гласа Небес. Посмотрите на себя…

С этими словами Ангел опять взмыла в воздух и низко поплыла над залом, говоря так, словно вещала каждому почти интимно:

— Да, посмотрите на себя! Вас тут четыреста мужчин, но только три процента из вас настоящие мужчины, способные плодиться. А ведь вы избранные, вы имеете депутатское питание, два месяца отпуска на любых курортах и многие другие привилегии. А что же делается в остальной стране?! Вот статистика… — И она вдруг стала выбрасывать из своих рукавов какие-то листовки, возносясь все выше над залом. — У вас дети просят подаяние! У Вас почти миллион сирот! У вас из новорожденных только пять процентов здоровы. Пять процентов! Так какие же расходы на оборону вы можете тут обсуждать, если здоровье ваших женщин и детей в смертельной опасности! Кого вы будете защищать вашими танками и ракетами, если на ваших улицах вообще нет беременных?! Быть беременной у вас чуть не стыдно! В других странах женщины гордятся беременностью и ходят пузом вперед, ведь беременность — это милость Божья, ведь это Он сказал: плодитесь, размножайтесь! А вы? Вы плодитесь? Вы размножаетесь? — Она вознеслась под самый потолок, и ее голос обрел грозные ноты пророка, а нимб вокруг ее головы из золотого стал пурпурно-алым. — Я, Ангел с Небес, предупреждаю вас: если вы срочно, немедленно не примете закон о любви и материнстве и не сделаете заботу о материнстве главным — вы слышите? главным! — расходом вашего бюджета, вы пойдёте в Ад! Все! Все пойдете! И либералы, и консерваторы! И демократы, и коммунисты! Вы слышали меня? Это было последнее предупреждение! Последнее… — И она растворилась в воздухе, как не было.

«ЯВЛЕНИЕ АНГЕЛА РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ!» — с такими аршинными заголовками вышли назавтра все газеты. Но каждая из них по-своему цитировала пророческую речь этого Ангела, поскольку, когда депутаты и охрана Думы очнулись от наваждения и бросились искать видео- или хотя бы аудиозаписи этого события, оказалось, что почему-то все микрофоны и телекамеры были в эти минуты отключены…

Зато несколько именитых художников тут же приступили к созданию гигантского полотна в духе «Явления Христа народу», а самый знаменитый российский скульптор даже решил изваять этого Ангела, чтобы заменить этой монументальной фигурой памятник Карлу Марксу в Охотном Ряду.

— А-а-а-а-а!!!

Среди ночи истошный женский крик сорвал с постели разом и Пачевского, и его жену, и их детей-подростков.

Но Пачевский все-таки успел на кухню раньше всех.

И увидел бешено летающе-скачущую под потолком мышеловку, которая визжала голосом Ангела с Небес:

— А-а-а-а-ай!.. Ай-яй-яй!.. Ой!..

Тут подоспели Шура и дети и в ужасе, с открытыми ртами застыли в двери.

А мышеловка несколько раз стукнулась об потолок и наконец брякнулась на пол.

Шура отпрянула и, заикаясь, произнесла:

— Ч-что… Что это?

Пачевский пожал плечами: .

— Ничего. Мыши.

— К-какие м-мыши?! — изумилась Шура. — Под потолком?

— Ну, летучие мыши. Не знаешь? — сказал Пачевский.

— Папа, она же орала! — сказал старший сын.

— Не орала, а пищала. Мыши пищат. Идите спать, ребята. Спать! Спать! .

Дети сонно пожали плечами и ушли в гостиную на: свою двухэтажную кровать, а Шура веником осторожно ткнула мышеловку.

Но мышеловка уже никак не реагировала.

Хотя рядом с ней на полу были капли алой крови.

— Что это? — показала Шура на эту кровь.

— Ну что это? — сказал Пачевский. — Кровь. От летучей мыши

Взяв мышеловку, он бросил ее в мусорное ведро под кухонной раковиной и — уже лежа в постели — сказал жене:

— И прекрати ты ставить мышеловки! А то еще не то поймаешь!

Утром в храме Христа Спасителя было светло, пустынно и торжественно.

Ангел с Небес подошла к иконе Николая Угодника, произнесла негромко:

— Помоги мне, Коля. Поможешь?

— А в чем твое дело? — спросил Николай, заспанно оживая в окладе.

— Он стал засматриваться на брюнеток.

— Опять ты за свое! Я ж тебе сказал: это у тебя претензии к Творцу. Он напортачил с мужской программой, сделал их полигамными, а вас моногамными.

— И что делать?

— А чё тут можно сделать? Это генетическая программа, ее даже Гейтс не переделает. Что у тебя с ногой?

— Да в мышеловку попала.

— Исцелить?

— Спасибо, я сама.

— Тут этот приходил, слепой один. Сказал: ты велела молиться.

— Ну?

— Ну, исцелил я его, конечно. Но я тебя прошу: больше не посылай их ко мне.

— Почему?

— По кочану!.. Тьфу, извини, набрался я от них этой лексики! Короче, приходить сюда нужно не через знакомства с тобой, а через покаяние. А они никогда не каются, ни в чем. А чуда требуют. Устал я с ними… — Николай стал опять устраиваться в окладе, но вспомнил: — А ты это, ты вообще крещеная?

— Не знаю… Не думаю…

— Вот именно! Давай я тебя хоть окрещу.

И — преобразилось пространство, и прямо под сводами храма Христа вдруг брызнуло яркое палестинское солнце, возникли органная музыка и не то купель, не то бассейн, не то воды реки Иордан, в которой Иоанн Креститель крестил первых христиан.

А на Ангеле с Небес вдруг появился тот самый белый наряд, в котором летала она над депутатами Думы, — с белыми, как крылья, рукавами. И в этом наряде Николай Угодник опустил ее с головой в воду, говоря при этом:

— Печать дара Святаго Духа, аминь…

Между тем именно в это время посреди Москвы случилось другое событие.

Как всегда, в типографии грузчики под завязку загрузили фургон пачками с книгами.

Как всегда, со двора издательства фургон выехал на Лесной бульвар.

Как всегда, подкатил к ближайшему светофору.

Только на этот раз на перекрестке стоял еще и регулировщик ГИБДД, полосатым жезлом он приказал водителю прижаться к тротуару.

— Блин, а че ты сделал? — спросил Пачевский водителя, сидя рядом с ним в кабине фургона.

— А хрен его знает! — ответил тот и прижал фургон к тротуару.

Регулировщик подошел, козырнул:

— Инспектор Васильев, ваши документы.

Водитель подал ему свои права и техталон.

— Путевку, накладные на груз, — сказал инспектор.

— Командир, мы книги везем, вот отсюда, из издательства. — Пачевский, перегнувшись через колени водителя, показал милиционеру на окна издательства.

— Путевку, накладные на груз! — требовательно повторил милиционер.

Водитель отдал ему путевку, а Пачевский достал из портфеля накладные.

— Выйдите! — приказал мент. — Откройте фургон!

— Это еще зачем? — изумился Пачевский.

— Выполняйте, что сказано.

Пожав плечами, Пачевский и водитель вышли из машины, водитель обошел фургон, открыл замок на задней двери и распахнул ее.

— Да книги тут! Видишь? — сказал Пачевский милиционеру. — Ты думал, оружие, что ли?

И тут вдруг неизвестно откуда возник и с тыла подкатил к фургону милицейский «рафик». А из «рафика» вышли двое в милицейской форме, показали Пачевскому свои «корочки».

— МВД, Управление по борьбе с экономической преступностью.

Затем взяли у регулировщика накладные и приказали Пачевскому:

— Выгружайте книги! Пересчитаем.

И Пачевский все понял, посмотрел на окна издательства.

На двенадцатом этаже, в открытом окне стояла хозяйка издательства и спокойно смотрела на происходящее.

Милиционеры надели Пачевскому наручники, посадили в «рафик».

Когда «рафик» двинулся, через его зарешеченное заднее окно Пачевский видел удаляющееся здание издательства и фигуру хозяйки в окне двенадцатого этажа.

— Ну, что отпираться? — вздохнул Пачевский на допросе у районного прокурора. — Да, бес попутал — гнал левые тиражи…

Прокурору было не больше сорока, и он усмехнулся:

— А бес был в юбке?

Пачевский удивился:

— Откуда вы знаете?

— А бес всегда в юбке, — сказал прокурор и погладил себя по глубокой залысине, словно она свидетельствовала, что он большой эксперт в этом вопросе. Затем протянул Пачевскому Протокол допроса: — Распишись в показаниях.

— А-а-а… а что мне светит? — с заминкой спросил Пачевский.

— Хищения в крупных размерах… — Прокурор достал из ящика и обтер об рукав большое красное яблоко. — Срок — от семи до двенадцати.

Пачевский в ужасе схватился за голову:

— Ёк-тать!..

— Но она-то хоть стоила этого? — поинтересовался прокурор и хрупко надкусил свое яблоко.

— Кто? — не понял Пачевский.

— Этот бес в юбке.

Пассажиры электрички вышли на платформу и, спасаясь от холодного сентябрьского дождя, бросились на привокзальную площадь в автобусы.

И только две женщины с тяжелыми сумками в руках растерянно топтались в грязи, вглядываясь, сквозь дождь в замызганные надписи автобусных маршрутов.

Все-таки один из водителей оказался человеком и, трогая свой автобус, высунулся из окна:

— Эй, бабы! Вам в СИЗО?

— Нет, мне в следственный изолятор! — крикнула Ангел.

Шура посмотрела на нее как на недоразвитую, а водитель сказал:

Так я ж и говорю: в СИЗО. Садитесь.

И открыл переднюю дверь автобуса.

С трудом подтянув свои тяжелые сумки, Ангел, а за ней и Шура забрались в автобус.

Колеса автобуса катили по грязной жиже проселочной дороги.

За окном дождь срывал с леса последние листья и швырял их в лужи.

В автобусе все места были заняты — их занимали два или три старика и не меньше тридцати женщин с такими же, как у Шуры и Ангела, тяжелыми кошелками.

Впрочем, Ангел с Небес уже потеряла свой ангельский вид — на ней было какое-то безразмерное, с чужого плеча не то пальто, не то плащ, стоптанные кроссовки, линялая косынка на голове. И только глаза — огромные голубые глаза — еще выделяли ее из общей массы…

Шура, стоя в проходе, смотрела на нее подозрительно, пытаясь вспомнить, где она могла видеть эту странную женщину.

А Ангел с Небес прислушивалась к разговору двух женщин, сидевших рядом.

— А че Катя? — говорила брюнетка. — Катя дала прокурору и вытащила мужика.

— Совсем, что ли? — спросила вторая, рыжая.

— Ну! — подтвердила брюнетка. — Прокуроры что, не мужики, что ли?

— Извините, — наклонилась к ним Ангел. — Можно я спрошу?

— Ну? — выжидающе сказала брюнетка.

Эта Катя — она прокурору что дала-то?

Женщины изумленно уставились на нее.

— Ты больная? — сказала брюнетка,

— Цветочек она ему подарила! — объяснила рыжая.

За серым бетонным забором с колючей проволокой и сторожевыми вышками длинные тюремные бараки СИЗО были тоже накрыты мутным осенним дождем.

А возле железных ворот и проходной, в комнате с надписями «НЕ КУРИТЬ», «НЕ СОРИТЬ», «НА ПОЛ НЕ ПЛЕВАТЬ» и «ПРАВИЛА СВИДАНИЙ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ», женщины, стоя в очереди к узкому окошку приема передач, удивленно спрашивали друг друга:

— А куда делась эта, психическая?

Ангела с Небес среди них действительно не было.

— Да за цветочками пошла, для прокурора, — сострила рыжая.

Но Ангел с Небес была в этот миг совсем недалеко от них.

С усилием вытащив из бетонной стены свою сумку, она поставила эту сумку на цементный пол, отряхнула с плаща бетонную пыль и тяжело вздохнула:

— Господи, я совсем без сил осталась…

Затем подняла глаза.

Перед ней была мужская камера с двухъярусными нарами, зарешеченным окном и парашей в углу. На нарах густо, впритирку сидели и лежали зэки самого разного возраста. И среди них, на нижних нарах — Пачевский.

Ангел, снимая с головы косынку, осторожно улыбнулась:

— Боже мой! Сколько мужчин!

— Сука! Ты зачем пришла? — вдруг сказал ей Пачевский.

— Мужчина, — ответила она заискивающе, — я скучаю. Я принесла…

Но он вскочил и бросился на нее, крича и размахивая кулаками:

— Пошла отсюда! Вон! Проститутка! Тварь!..

Зэки, сидя на нарах, смотрели на него с интересом.

А он размахивал кулаками и орал на кого-то, незримого для них:

— Это я из-за тебя сел! На двенадцать лет! А у меня дети! Тварь! Паскуда! Вон отсюда!

Зэки все больше забавлялись этим зрелищем.

А Пачевский, схватив Ангела с Небес, продолжал что есть сил вбивать ее в бетонную стену, Крича:

— Вали отсюда! Вали на свою Венеру, сука! Ангел ёманый!

— Та-ак… — врастяг произнес Пахан в камере. — Еще у одного крыша поехала…

Он спрыгнул с верхних нар, медвежьей походкой подошел сзади к Пачевскому, который продолжал безумно биться о бетонную стену, и несильно врезал ему сзади по уху.

Но от этого «несильного» удара Пачевский рухнул на пол как подкошенный.

Пахан на всякий случай добавил ему ботинком по ребрам. И сказал:

— Ты! Псих позорный! Еще раз базар устроишь, в психушку сдадим! Понял? Вали на место, тварь!

Пачевский послушно пополз к нарам.

А Пахан вдруг изумленно заморгал глазами — под бетонной стеной камеры лежала пыльная женская косынка и стояла открытая сумка, полная банок сгущенки.

— А это откуда? — сказал Пахан и посмотрел на бетонную стену.

Но стена было совершенно гладкая, без трещинки.

Хотя под ней на полу лежала свежая бетонная пыль.

Вечером прокурор вышел из здания районной прокуратуры. Он вышел в первую московскую метель, зябко повел плечами, поднял воротник своей меховой куртки, сел в свою запорошенную снегом машину «форд», завел ее и покатил домой. Впрочем, домой или не домой, это значения не имеет, и узнаем мы об этом чуть позже. А пока имеет значение то, что был уже излет осени и в Москве шел снег — густой и мокрый.

«Форд» вырулил из боковых улиц на один из центральных проспектов, проехал несколько светофоров и свернул на Садовое кольцо.

На Кольце, как обычно, какие-то прохожие периодически выскакивали с тротуара на мостовую и голосовали, поднимая руки. Но прокурор равнодушно проезжал мимо них.

Зато если впереди маячили зябкие, в укороченных плащиках фигурки юных проституток, он чуть притормаживал — присматривался.

Но ничего соответствующего его взыскательному вкусу не попадалось, и он опять прижимал педаль газа.

И вдруг справа от него женский голос сказал в темноте:

— Мужчина, здравствуйте.

Он вздрогнул, машина опасно вильнула, соседние машины грозно загудели, но прокурор был с прокурорскими нервами — он выровнял свой «форд» и взглянул на женскую фигуру справа от него, на пассажирском сиденье.

— Ты кто? — сказал он, слегка охрипнув.

— Это не важно, — ответила пассажирка, взявшаяся невесть откуда. — Скажите, господин прокурор, что я должна вам дать, чтобы вы отпустили моего любимого мужчину?

— А-а! — произнес он, усмехаясь и приходя в себя. — Вот в чем дело! Ну, это зависит…

— От чего?

— Ну мало ли! Я должен посмотреть…

— Куда?..

— Не куда, а на что. Например, на тебя.

— Хорошо, смотрите…

В темноте женская рука протянулась к потолку машины, включила свет.

И теперь он увидел ее — огромные голубые глаза, влажные губы, высокая шея, бюстик торчком и осиная талия.

— Погасить? — спросила она после паузы.

— Нет. Ты кто?

— Я Ангел с Небес.

Он опять усмехнулся:

— Значит, бес в юбке. И за кого просишь?

— За своего мужчину. У него завтра суд, вы дали ему статью за книги, за левые тиражи.

— А-а, этот! Да, он получит двенадцать лет.

— А если… — И она повесила паузу.

— Если что? — спросил он, уже забавляясь своей, властью над ней.

— Если я дам вам ночь любви?

— Ночь за год! — сказал он тут же.

Она потемнела лицом и как-то опала в плечах.

— Ну? — сказал он.

— Ночь за три года… — устало предложила она.

— Нет, — ответил он жестко. — Или ночь за год, или он получит двенадцать лет.

Она задумалась и только после паузы решительно — словно в отчаянии — встряхнула головой:

— Ладно! — И повернулась к нему. — А ты выдержишь?

Он снова усмехнулся:

— А ты?

Она положила руку ему на ширинку. И честно сказала:

— Не знаю. Но у меня два условия!

Он убрал с руля правую руку и положил ее ей под живот:

— Валяй!

— Первое, — сказала она, сглотнув. — Завтра утром ты переведешь его в нормальную камеру.

— Хорошо. А второе?

— Только с презервативом.

— Почему?

— Потому что у вас, прокуроров, карма порченая и злая. А мне еще детей рожать. Поворачивай!

— Куда?

— Тут близко. Я покажу…

И действительно, спустя несколько минут «форд» уже тормозил в знакомом для нас дворе…

И знакомый, похожий на кота Матроскина, парень все с той же ухмылкой на блудливом лице открыл им дверь.

— Проходите. В самый конец. Сто рублей в час.

Она открыла сумочку и протянула ему купюру в тысячу рублей.

В конце октября, в солнечный зимний день лязгнули, открываясь, стальные затворы тюремной проходной.

И вторые — штырями — лязгнули затворы.

И третьи.

И Пачевский вышел из проходной на свободу, на чистый и свежий снег.

— Папа!!! — крикнули сыновья и бросились к нему.

Он обнял детей.

А затем выпрямился и сказал жене:

— Меня оправдали.

— Я знаю, — ответила она. — Пошли. Автобус.

Под завистливыми взглядами женщин, толпившихся у проходной, Шура обняла мужа и вместе с детьми повела к автобусу.

А ночью, когда дети уснули, Пачевский, лежа в постели, жадно обнял жену, но она оттолкнула его:

— Подожди! Кто эта сука?

— Какая? — удивился он.

— Которая из-за тебя под прокурора легла.

— Что-о? — снова, но уже притворно, удивился он.

— Только не прикидывайся! Вся тюрьма знает!

— Что знает? Я понятия не имею!

Шура замолкла и лежала не двигаясь. Только слезы катились из глаз на подушку.

Утром была метель, московский утренне-зимний полумрак и холод.

Пачевский, наклонясь под встречным ветром, шел к метро.

Сбоку, от какого-то ларька отделилась фигура, и парень с лицом печального кота Матроскина заступил Пачевскому путь:

— Мужчина, подождите!

— В чем дело? — не узнал его Пачевский.

— Вы Павел?

— Ну…

— Пойдемте со мной. Она умирает.

— Кто умирает?

— Ваш Ангел с Небес. Идемте! Быстрей!

— Какой еще ангел?! Отвали! — с досадой сказал Пачевский, оттолкнул парня и двинулся дальше.

— Мужчина! — крикнул парень в спину ему. — Она вас зовет! Ваш Ангел!

— Да пошел ты! — не поворачиваясь, на ходу отмахнулся Пачевский. — Нет никаких ангелов, блин!

— Эх!.. — с горечью выдохнул парень.

По знакомой нам лестнице парень устало поднялся на шестой этаж, ключом открыл дверь своей квартиры.

Увядшая, с чуть округлившимся животом, Ангел стояла в коридоре и, держась за стены, смотрела на него в упор.

— Ну? — сказала она с надеждой в своих бездонно-синих глазах, бывших когда-то голубыми, как небо.

— Зачем ты встала?! — испугался парень.

— Ну! — требовательно повторила она.

— Сволочь он, твой набор хромосом! — ответил парень, снимая ботинки, мокрые от снега.

Она стала бессильно оседать на пол, он едва успел подхватить ее.

— Стой! Держись!

— Дышать! — сказала она еле слышно. — Дышать…

И, как рыба на песке, стала бессильно хватать ртом воздух.

— Сейчас! Сейчас! Не умирай! Стой! — заполошно запричитал парень, подхватил ее со спины под мышки и поволок через комнату на балкон. А по дороге одной рукой прихватил с дивана какой-то плед…

Балкон был большой, как в старых домах, но весь завален снегом, заставлен стеклянной тарой и продавленным соломенным креслом-качалкой — тоже заснеженным.

Предусмотрительный «Матроскин», держа одной рукой Ангела, второй рукой стряхнул с кресла снег, бросил на сиденье плед и только после этого усадил-уложил Ангела в это кресло.

Кресло качнулось, Ангел откинула голову, и небо качнулось над ее головой.

— Дети… — почти беззвучно сказала она в низкое московское небо, полное хмари и снега. — Дети…

И закрыла глаза.

И вдруг…

Вдруг что-то случилось с небом — оно просветлело, и хмарь расступилась, и в эту небесную прорубь вдруг хлынуло солнце — крупными и косыми, как стропила, лучами.

И все вокруг вдруг засияло весной — деревья обрели зеленую листву, земля — траву, а небо — птиц.

И вместе с этими птицами из небесной выси вдруг спустились на балкон пять ангелов — три мальчика и две девочки- близняшки.

— Мама! Мамочка! — щебетали они. — Мама, проснись! Мама!

Она открыла глаза:

— Дети! Я встану…

— Нет, мама, нет! Не вставай! Мы сами!: И они действительно сами подхватили на руки кресло-качалку и вместе с Ангелом стали по незримой спирали возносить его в небо…

А парень стоял на балконе и, задрав голову, смотрел им вслед.

А они, набирая скорость, улетали все выше и выше. Вот уже вся Москва лежит под ними внизу. Вот закрылись облаками Россия и Евразия. Вот и атмосфера расступилась, выпуская их в космос. А с Земли, с голубой шарообразной планеты; все неслось знакомое и чуть хриплое:

When a little blue bird,
Who has never said a word,
Starts to sing: «Spring! Spring!..»

Все дальше и дальше улетали они от голубого шарика Земли, но песня ширилась и летела вместе с ними по Млечному Пути:

Когда крохотная птичка,
Которая никогда не поет,
Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»,
И когда голубой колокольчик
Даже в глубине ущелья
Начинает звенеть: «Динь! Динь!»,
Это значит: природа
Просто приказывает нам
Влюбиться, о да, влюбиться!
И тогда птицы делают это!
И пчелы делают это!
И даже необразованные мошки делают это!
Так давай же займемся этим!
Давай любовью займемся, детка!
Поверь, что шимпанзе и в зоопарке делают это,
И австралийские кенгуру делают это,
И высоченные жирафы делают это,
И даже тяжеленные гиппопотамы делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!
И самые респектабельные леди делают это,
Когда их призывают на то джентльмены!
Даже европейские математики делают это!
И даже блохи делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!

Ушла песня, растворилась в космическом мраке…

Тишина.

Но вдруг, после паузы, в этой тишине и мраке — пронзительный школьный звонок.

И — оглушительный топот ног, как от стада гиппопотамов.

Но нет, это не стадо гиппопотамов, это школьники несутся по школьному коридору.

И в числе этих школьников — Сергей и Валера, сыновья Пачевского.

Как оглашенные бегут они по коридору… выскакивают на школьный двор и вдруг…

Маленькая, не старше пяти лет, девочка с личиком ангелочка заступила им дорогу и сказала старшему:

— Мальчик! А, мальчик! Как тебя звать?

2005

Монтана

Притча по рассказу «Убийца на экспорт»

— Ladies and gentleman! It's your Capitan speaking…

Все дальнейшее он не понял, но голос перешел на русский, повторил с акцентом:

— Дамы и господа! Говорит командир самолета. Мы летим на высоте двенадцать тысяч метров, температура за бортом минус 57 градусов. Только что перелетели Атлантику, до аэропорта Кеннеди осталось два часа семнадцать минут. Температура в Нью-Йорке плюс 27 градусов…

— Ура! — воскликнул детский голос по соседству, и это разбудило его окончательно.

Он приподнял лицо, из-под козырька бейсболки посмотрел в сторону ребенка.

По соседству, через проход, на центральных креслах все четыре места занимала странная семья — рыжий и конопатый, с ожоговыми пятнами на лице, пацан лет шести, полная сорокапятилетняя американка с рюкзаком на коленях, конопатая четырехлетняя девочка, спящая в обнимку с плюшевым медвежонком, и пятидесятилетний, если не старше, американец — крупный, с крепким дубленым лицом сельского жителя.

— Нью-Йорк — ошен тепло, very worm, — мешая русский с английским, сказала мальчику американка. — Монтана not so worm, не так тепло. Look… — И достала из рюкзака небольшой фотоальбом, стала показывать пацану фотографии. — Ето твой брат Стив. It is your brother Steve. He is seventeen… Панимаешь?

Мальчик, опасливо оглянувшись на Николая, прижался к плечу американки.

— Да, мама, йес. Это Стив, май брат. Ему сэвэнтин…

Николай закрыл глаза и опустил голову, закрывая лицо козырьком бейсболки. Он давно привык к тому, что дети пугаются шрама на его лице.

— Good… — листала свой альбом американка. — Ето твой sister Anny. She is thirteen…

— Да, — послушно повторял мальчик, явно стараясь угодить ей. — Это май систер Аня…

— Right. And this is your sister Martha. She is nine years old… [Правильно. А это твоя сестра Марта. Ей восемь лет]

Мальчик ткнул пальцем в следующую фотографию:

— А это?

— Our home. Montana… [Наш дом. Монтана]

Слово «Монтана» прозвучало второй раз, и Николай непроизвольно поднял голову, глянул на американку.

А она продолжала показывать мальчику фотографии в альбоме:

— Зыдес мы живьём. Shining Creek ranch. Ошен красиво. Много воздух и свет…

Тут из переднего ряда к ним повернулась какая-то девица в очках, сказала американке:

— Excuse me, are these children from Russian foster home? [Прошу прощения, эти дети из русского детдома] — И мальчику по-русски: — Ты из детдома?

Мальчик, насупившись, промолчал, а американка ответила с легкостью и охотно:

— Yes, we've adapted them. This is my husband John, and these are our new children Vanja and Katja. [Да, мы их усыновили. Это мой муж Джон, а это наши новые дети — Ваня и Катя]

— That's what I thought [Я так и подумала],— сказала девиц. — Но я слышу, у вас трое своих детей, right?

— Yes, we have three kids…

— But having three children how you can take another two? — не отставала девица. — Are you millionaires? [Но, имея троих, как вы можете взять еще двоих? Вы миллионеры?]

— Oh, no! — улыбнулась американка. — Мы живьём Монтана, имеем маленький ранчо on Shining Creek… — И повернулась к мальчику: — How to say it in Russian?

Но девица опередила пацана:

— Ранчо на Сияющем Ручье.

Американка улыбнулась еще шире:

— Yes! Actually. — И она обняла пацана. — Мы хотеть брать один мальчик, этот. We found him through the Internet at a foster home in Syk… tyk… [Мы нашли его через Интернет в детском доме в Сык… тык…]

— Сыктывкар, — помог ей мальчик.

— Yes… — Американка попробовала повторить: — Syk-tyk-v-kar… Уф!.. But when we arrived in Syk-tyk… Oh God!.. [Когда мы прибыли в Сык… тык… О Господи!..]

Мальчик, обняв ее, повторил с улыбкой:

— Сыктывкар, мама…

— Yes, when we came there, it's turned out that boy has a sister. [Да, когда мы приехали туда, оказалось, что у мальчика есть сестра. ] Of course, ми не могли ее оставлять. Так, Ванья? Мы не можем оставлять твой систер, ты спасать ее на пожар. You see, my dear, he is a hero. Their parents died being drunk and sleeping in fair, but ho hangs his sister and jumped from the second floor. Real hero! Forty percents of his body burned. So we took both of them. But that's okay. We have so much love in our house — it will be enough for all. [Видите, дорогая, какой он герой! Их родители спьяну учинили пожар и погибли, а он обнял сестренку и спрыгнул со второго этажа! Настоящий герой! У него сожжено сорок процентов тела! Так что мы взяли их обоих. Но это о'кей. В нашем доме столько любви — хватит на всех!] — И, обняв левой рукой мальчика, а правой спящую девочку, американка повторила для них по-русски: — Мы иметь в наш дом стоко любов — хватит для всех!.. — И девице в очках: — Welcome to our Shining Creek ranch! Монтана is a paradise!

Девица в очках повернулась к своей соседке:

— И вот так каждый раз! Сколько я летаю, каждые два месяца, постоянно они тащат в Америку наших детей! Причем многие специально выбирают уродов — вон там, впереди, еще одна сидит. С дистрофиком. Ему 15 месяцев, а весит пять килограмм. И ведь бабки за них платят — 30 тысяч баксов за ребенка! Ну? Больные на всю голову!

Николай из-под козырька бейсболки еще раз посмотрел на мальчика. Изо всей этой англо-русской мешанины он понял главное: американцы взяли этого пацана из Сыктывкарского детдома и везут на свое ранчо в Монтану…

Николай закрыл глаза. Нет, этот пацан не похож ни на него, ни на Юрку Монтану. Но…

Железные щипцы ухватили его за голову и потащили на свет… Ножницы отрезали пуповину… От страха и боли он запищал, открыл щелочки глаз… Какие-то страшные, размытые фигуры вверх ногами… И голоса:

— Всё, в зону…

— Ну дайте хоть на руках, его подержать!

— Обойдешься. Уведите ее.

И откуда-то издали слышны музыка и песня: «Утро красит неясным светом стены древнего Кремля…»

Чиркнув колесами по посадочной полосе, «боинг» компании «Delta» катил к аэровокзалу.

У выхода с эскалатора толстая негритянка в синей униформе делила ручей пассажиров — граждан США к правым будкам паспортного контроля, а туристов — к левым.

— Visitor? This way…

Николай, проходя со своей дорожной сумкой налево, посмотрел вслед пацану и его сестренке, которые ушли направо со свои ми новыми родителям и.

В будке паспортного контроля черная пограничница стала придирчиво рассматривать его паспорт и визу, но спросила вежливо:

— How long you are going to stay in US? Where are you going to live? [Как долго вы собираетесь пробыть в Соединенных Штатах? Где собираетесь жить?]

Николай заученно отвечал по-русски:

— Я прилетел на пластическую операцию. Мой доктор Семен Шапиро, его телефон…

Пограничника нахмурилась: — English! It's United States not your Russia! [Английский! Это Соединенные Штаты, а не ваша Россия!]

Николай достал из кармана пиджака листок бумаги и протянул ей.

— Йес, инглиш.

Она взяла листок, прочла вслух:

— «I came to USA for plastic surgery…» — Глянула на Николая и снова в бумагу: — «My doctor is Sam Shapiro Jr. His telephone number is (212) 423-97-99. I have one thousand dollars cash and VISA credit card to pay for surgery. I will stay with my friend at his house on Brighton beach. Thank you!» ["…У меня тысяча долларов наличными и кредитная карта «Виза». Я остановлюсь в доме моих друзей на Брайтон-Бич. Спасибо"] — И опять подняла глаза на Николая: — H-mm… Why you need that surgery? I like your scar. [Зачем тебе эта операция? Мне нравится твой шрам.]

Шлепнув печать в паспорт, протянула его Николаю и — с белозубой улыбкой:

— Okay! Welcome to America, Mister Umansky!

Николай невольно улыбнулся:

— Спасибо, "белоснежка"

— What?

— Сенкю.

— Good luck!

Пройдя мимо этой «белоснежки», Николай не удержался и оглянулся на нее еще раз.

Чемодана у него не было, и вслед за другими пассажирами налегке он направился к выходу. Но таможенник ткнул пальцем в его дорожную сумку:

— Open your bag.

Николай открыл сумку.

Таможенник заглянул в нее.

В сумке лежали два свитера, дождевик, спортивные шаровары, пара запасных трусов и потертый карманный русско-английский словарь. Таможенник взял в руки словарь, бегло пролистнул его, увидел, что какие-то страницы в нем загнуты, а некоторые слова аккуратно подчеркнутыми, протянув Николаю словарь, повторил, слова «Белоснежки»:

— Welcome, Mister Umansky!

Николай вышел из зала досмотра и оказался перед широкой стальной стеной, которая медленно раздвинулась, впуская наконец-то его в Америку.

Он шагнул вперед с тем ознобом в животе и груди, с каким идут на первое свидание и на первое убийство.

Однако за дверью оказалась не Америка, а толпа русских эмигрантов, которые держали над головами картонные таблички с русскими надписями «ИНТУРИСТ», «Роза, с приездом!», «ПРИВЕТ УРАЛУ!» и громко звали своих новоприбывших родственников и друзей:

— Гарик, мы здесь!

— Саша, сюда!

Николай остановился в растерянности.

Но тут от толпы отделился плечистый сорокапятилетний испанец с табличкой «Уманский/Umansky», шагнул к Николаю.

Николай протянул ему руку:

— Николай Уманский.

Но тот, нахмурившись, открыто уставился ему в лицо, на шрам.

— А больше они никого не могли прислать?

На лице Николая обозначились желваки, но он продолжал стоять с протянутой для рукопожатия рукой.

— Родригес, — недовольно пожал ее испанец. — Let's go!

И двинулся к выходу из аэровокзала.

Николай последовал за ним, глядя на короткую, но мощную шею Родригеса.

Они вышли из аэровокзала, прошли к автостоянке, забитой машинами. Сев за баранку спортивного «бьюика» с откидным верхом, Родригес требовательно протянул Николаю правую ладонь:

— Документы! Всё из карманов!

— Зачем? — удивился Николай.

— Без вопросов! Или тут же полетишь назад! Ну!

Только теперь Николай уловил в русском произношении этого испанца какой-то нерусский акцент.

Поколебавшись, он нехотя отдал Родригесу паспорт, авиабилет, кредитную карточку и деньги.

— Это все? Точно? — Родригес положил его вещи в пластиковый пакет.

Николай, порывшись в карманах, выгреб несколько смятых русских сторублевок.

Родригес забрал и это, кивком показал на часы Николая и жестом потребовал их:

— Русские?

Николай снял часы. Родригес бросил их в пластиковый пакет с документами Николая. Затем тронул машину и сказал примирительно:

— Все отдам. Завтра перед вылетом.

— Перед вылетом куда?

— В Москву, куда! Утром выполнишь заказ, получишь десятку и сразу — домой! Чтоб с концами!

Николай отвернулся с непроницаемым лицом.

Родригес завел мотор, включил скорость и повел машину к выезду на Хайвей.

Николай искоса посмотрел на ручку переключателя скоростей, затем на бычью шею Родригеса.

Родригес прибавил газ.

Мелькали гигантские рекламные стенды: «TOYOTA», «SONY», «FINLANDIA» и «JAMAICA». На последнем голая, чуть не на полкилометра, красотка в солнечных очках лежала на пляже под пальмами…

Потом поверх рекламы, деревьев и крыш выплыли — как в мираже — знакомые по фото и кино очертания американских небоскребов.

Когда проезжали через Манхэттен с Ист-Сайда на Вест-Сайд, Николай невольно завертел головой по сторонам — небоскребы… рикши… потоки авто… конные фаэтоны… аллеи Централ-парка…

— Нравится? — усмехнулся Родригес.

— А где работа? Здесь?

Родригес недовольно нахмурился:

— О работе завтра поговорим. Бздишь, что ли?

Николай насмешливо усмехнулся:

— Ага!.. Ты где по-русски дрочился?

— В Ленинграде! — с гордостью сказал Родригес. — Десантное училище Генерального штаба!

— Иди ты!

— Сука буду! Нас готовили прыгать в Боливию и строить там социализм.

— И?

— Что «и»?

Николай промолчал.

— Я нажрался социализма в Ленинграде, с меня хватило, — сказал Родригес.

— И в бандиты пошел? — усмехнулся Николай.

— Ну, — подтвердил Родригес. — А что еще делать с такой подготовкой?

В огромном, как ангар для «боинга», магазине, забитом мужской и женской одеждой, Родригес переодел Николая во все американское — костюм, туфли, рубашку, носки. И даже бейсбольную кепку купил американскую, с надписью «YANKEES». А пакет с российской одеждой выбросил в мусорный ящик. И пояснил:

— Чтоб от тебя не воняло этим московским дерьмом. Жалко, лицо тебе нельзя прикупить. Впрочем, американцы любят уродов — смотри, как на тебя эта сука вылупилась.

Действительно, молодая кассирша с открытым интересом разглядывала Николая.

Николай усмехнулся Родригесу:

— А ты не американец?

— Я что? Урод? — сказал тот. — Я испанец!

В сумерках за окном китайского ресторана вспыхивала и гасла неоновая реклама дешевого мотеля «Motor Inn». Чуть подальше мост Джорджа Вашингтона светился и гудел от постоянного потока машин. А за мостом был Нью-Йорк с его морем огней и сияющими небоскребами.

Объедая сладкие свиные ребрышки, Родригес разговорился:

— Не обижайся, друг. Думаешь, мне нравится торчать тут в Нью-Джерси? Я ненавижу эту китайскую жрачку. Нам бы сейчас русской соляночки съесть — брайтонской, в ресторане «Садко». Но Брайтон сейчас забит русскими туристами, я не могу тебя там светить, тем более — с таким шрамом…

Николай молча встал из-за столика, подошел к стойке раздачи, взял себе еще порцию свиных ребрышек. Пожилая толстуха американка, стоявшая за стойкой, пальцем показала на его шрам:

— Is it real?

Николай не понял, повернулся к Родригесу:

— Что она хочет?

— Я ж говорю: уроды, — усмехнулся гот. — Ей нравится твой шрам. Спрашивает — он натуральный? — И толстухе: — Real, real! Fuck off!

Николай вернулся от стойки, сел за столик и, продолжая есть, спросил после паузы:

— Слушай, а ты был в Монтане?

Родригес, перестав есть, изумленно уставился на Николая.

Но Николай продолжал, есть.

— Нет, — сказал Родригес. — Я не был в Монтане, я из Коста-Рики.

Ночевали в том же «Motor Inn», в комнате с. двумя кроватями. Под гул соседнего моста Родригес отвернулся в своей кровати и начал храпеть.

Николай на второй кровати, с усмешкой поглядев на Родригеса, закрыл глаза.

Спустя минуты три Родригес, продолжая храпеть, осторожно повернулся, посмотрел на спящего Николая.

Николай дышал глубоко и ровно, как во сне.

Родригес, продолжая похрапывать, встал, взял с кресла одежду Николая, стал проверять карманы.

Николай сквозь ресницы смотрел на него.

Но карманы у Николая были пусты, Родригес вернулся в свою кровать и через минуту захрапел по-настоящему.

Репродуктор висел над дверью барака, рядом с транспарантом «БЕРЕГИ ЧЕСТЬ СМОЛОДУ!», и гремел на всю зону:

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля.
Просыпается с рассветом
Вся советская страна!..

Под эту песню двести зэчек строились в колонну, а начальник по режиму бегал вдоль рядов и кричал: «Быстрей! Построились, девки, быстрей! На работу колонной! Шагом — арш!» Колонна двинулась и зашагала — вдоль забора с колючей проволокой… лагерных вышек с охраной… да тощей свиноматки с грязными поросятами, которые рылись под окнами лагерной кухни…

Кипучая! Могучая!
Никем непобедимая,
Страна моя, Москва моя,
Ты самая любимая!..

В сопровождении вохры и собак колонна уже выходила через ворота лагеря за зону, когда на кухне открылось окно и повар выбросил во двор чан с картофельными очистками. Эти очистки шмякнулись рядом с трехлетними Юркой и Николаем, и в ту же секунду к ним подлетели поросята со свиноматкой. Хрюкая и чавкая, свиньи набросились на очистки. А повар, глядя на них сверху, из окна, очистил себе яблоко и швырнул яблочную кожуру детям. Юрка и Николай дернулись за кожурой, схватили и стали жевать, но и свиноматка ринулась на эту кожуру, уткнулось рылом Юрке в лицо.

Юрка упал и стал реветь, но свиноматка продолжала тыкаться рылом ему в лицо, чтоб отнять яблонные очистки.

Испугавшись, что она сожрет его дружбана, трехлетний Николай схватил ее за ухо, потянул от Юрки. Свиноматка задергала головой, пытаясь отбросить его, но Николай не отпускал, а впился ей в ухо зубами. Свиноматка завизжала и, словно тряпичную куклу, отшвырнула его, он шмякнулся в грязь.

Тут из колонны, проходящей через лагерные ворота, вырвались две молодые женщины и с криками «Коля!!», «Юра!!!» побежали к малышам.

Начальник охраны закричал им: «Назад!! Стой, стрелять буду!», но женщины, не обращая внимания, продолжали бежать к своим детям.

Собаки рванули с поводков, начальник охраны выстрелил в воздух, колонна бросилась врассыпную, собаки кинулись на женщин, и начальник выстрелил еще раз.

Одна из женщин — круглолицая, с ямочками на щеках — упала, не добежав двух шагов до Николая, и прошептала последнее:

— Коля…

А репродуктор продолжал греметь:

Холодок бежит за ворот,
Шум на улицах слышней.
С добрым утром, милый город,
Сердце Родины моей…

Утром по нью-джерсийскому хайвею катил маленький серый грузовичок с запыленным номером, В его кузове лежали старая машинка для стрижки травы, складная лестница, грабли, садовые ножницы и прочий садовый инструмент.

А в кабине сидели Родригес и Николай, на ходу доедали гамбургеры. На Николае был новый недорогой пиджак и бейсбольная кепка «Yankees».

— О'кей, — сказал Родригес и свернул под указатель «Scarsdale». — Мы у цели.

Грузовичок углубился в безлюдные зеленые улицы, больше похожие на парковые аллеи,

Николай присмотрелся. Настоящие поместья — каждый двор как парк, и в глубине — двухэтажный или трехэтажный особняк, плавательный бассейн, стриженые газоны, детская площадка, теннисный корт и гараж на пару машин.

— Well… — сказал Родригес. — D'you like it? [Тебе нравится это?]

Николай молчал.

Родригес сбавил скорость:

— Okay. Here we are. — И, достав из бардачка широкий, в упаковке, лейкопластырь «Bendaid», протянул его Николаю.

— Что это? — спросил тот.

Родригес вскрыл упаковку, извлек пластырь:

— Заклей свой шрам.

— Зачем?

Родригес разозлился:

— Do it! Делай!

Николай нехотя повиновался.

Родригес дал ему темные очки и сказал миролюбивее:

— И это…

Затем остановил машину, с озабоченным видом вышел из кабины, открыл капот. Держа в руке тряпку, свернул пробку радиатора и тут же резко отстранился от выброса пара.

— Shit!

Николай подошел к нему.

— О'кей! — Родригес посмотрел на часы и кивнул в сторону выезда со двора, который они проехали. — Сейчас оттуда выедет синий «торус». Это домработница поедет в магазин. И тогда — твое время. Войдешь во двор, там, в глубине — оранжерея. В оранжерее баба, слегка чокнутая, у нее эта болезнь… ну, с еврейской фамилией — Кацнельсон, Даркинсон?.. Ты понял?

— Еще нет…

— Fuck! Ну, муж хочет избавиться от нее. Ты, как случайный грабитель, влез, изнасиловал и… На все — сорок минут. Ясно?

Николай посмотрел ему в глаза:

— И?

— И возвращаешься! — нервно сказал Родригес. — Я буду здесь. Буду ездить вокруг квартала. Что ты смотришь? Мы говорили с Москвой, нам сказали — ты профессионал. Так?

— Так… — Николай протянул руку Родригесу.

— Что? — удивился Родригес.

— Пушку.

— Are you creasy? Какая пушка?! Руками! Пушкой тут любой черный…

В глубине двора показался верх синего «торуса» с тридцатилетней мулаткой за рулем.

— There she goes! — прервал себя Родригес. — Атас!

Проехав за деревьями и кустами, «торус» выехал из каменной арки, мулатка притормозила, бросила Родригесу «Shi is there. Go» [Она здесь. Иди. ] и укатила прочь.

— Все! — сказал Родригес Николаю. — Пошел!

Но Николай не спешил:

— А в оранжерее кто эта баба? Русская?

Родригес вспылил:

— Какая разница? Фули ты время тянешь?

Николай усмехнулся:

— У меня же сорок минут. Она русская?

— Нет! Не русская! Иди! Или у тебя не встанет на нерусскую?

Николай усмехнулся и еще раз взглянул на шею Родригеса.

Да так, что Родригес невольно провёл по шее рукой — словно закрываясь. Но в следующую секунду Николай уже закрыл глаза темными очками и пошлепал ладонью по липкому пластырю на своей щеке.

— За сорок минут мы с корешем два ларька взяли, — сообщил он. — В детстве еще.

И расслабленной походкой направился к каменной арке.

Оглушительно кудахча и хлопая крыльями, куры метались по темному ночному курятнику. Пух и помет летели в разные стороны. Шестилетние Юрка и Николай, растопырив руки, пытались загнать в угол одну из кур. Курица бегала от них кругами, кося глазом…

Пройдя под каменной аркой выезда со двора, Николай — на виду у Родригеса — шел в глубь аллеи. Затем, когда кусты и деревья парка скрыли его от Родригеса, снял темные очки и сорвал со щеки пластырь.

Впереди, в глубине аллеи открылся вид на плавательный бассейн, а подле бассейна стоял большой каменный дом и сбоку прилегала к дому стеклянная оранжерея.

Но Николай не спешил туда. Оглядевшись по сторонам и посмотрев поверх кустов на соседнюю виллу, он круто свернул и пошел туда через кусты, изгородью разделявшие территорию двух дворов.

Однако угрожающий собачий рык и взлай остановили его и заставили отпрянуть.

За кустами две оскаленные псиные пасти с белыми клыками и красными от злобы глазами роняли слюни в ожидании его крови и мяса.

— Мать вашу! — в сердцах сказал им Николай, вернулся на аллею и увидел Ее.

Она — пожилая худенькая блондинка с тростью во вздрагивающей руке — вышла из оранжереи, приветливо говоря ему по-английски:

— I've seen your car. You have some problems with it and need a phone, right? Come here…

Ее чистый оксфордский английский журчал таким слитным ручьем, что понять ее смог бы далеко не каждый американец. А уж Николай тем паче не разобрал в этой каше ни слова и попробовал знаками объяснить, что хочет только пройти через ее двор на соседнюю улицу.

Она закивала, как будто поняла, а потом жестами стала зазывать его в оранжерею.

— Come here, sir. Come here…

Николай в растерянности огляделся.

За живым забором из кустарника продолжали рычать два черных ротвейлера, за воротами его ждал Родригес…

Он снова посмотрел на эту американку.

Приветливая и еще совсем не старая леди, похожая на актрису Гурченко и сразу располагающая к себе. Стройная фигура, длинная юбка в обтяжку, попка — класс, и грудка торчит под мужской рубашкой. А на руках белые перчатки, перепачканные землей. Да, она еще вполне…

Между тем блондинка сошла и оранжерею и обернулась, снова зазывая Николая следовать за ней.

Он последовал.

В оранжерее, увешанной горшками с какими-то вьюнами и цветами, было тепло, даже жарко. Блондинка подошла к длинному столу с ящичками рассады, сдвинула их, и Николай увидел телефон.

— Please. You can call your mechanic.

Теперь до него дошло. Она думает, что у него испортилась машина, и предлагает ему позвонить механику.

— No… No механик, — сказал он. — Слушай, леди, тебя хотят грохнуть. Ну, убить, понимаешь? — И для наглядности выразительно чиркнул себя ладонью по горлу, а потом ткнул в американку пальцем. — Тебя — к-х-х! Муж! Твой муж тебя заказал, понимаешь?

Она пристально смотрела ему в глаза.

— Ну, он тебя грохнуть хочет, дура! — снова объяснил Николай. — Пиф-паф! Харакири!

Женщина выслушала его внимательно, но поняла по-своему.

— You're not going to kill me, are you? Would you take money instead? [Ты не собираешься меня убить, а? Может просто возьмешь деньги?]

— Мани о'кей! — удовлетворенно сказал Николай. — О'кей мани…

— Just a minute!

Женщина открыла ящик стола, но вытащила из него не деньги, а пистолет. И, опираясь одной рукой на трость, вторую, с пистолетом, направила на Николая:

— Get out, motherfucker! I'll kill you…

Но пистолет в трясущейся руке не испугал Николая. «Бля! — сказал он в досаде и резким жестом рубанул по этой руке так, что пистолет отлетел далеко в сторону.

Однако эта дура с болезнью Паркинсона оказалась не из робких. Тростью стала лупить Николая, а когда он выхватил трость, тут же схватила горшок с цветами, швырнула в Николая и, тряся головой, побежала в дом, крича: «Police! Police!»

В ночном курятнике, растопырив руки, они оба прыгнули на убегающую курицу. Николай накрыл ее своим телом, курица стала вырываться из-под него, Юрка схватил ее за крыло.

— Есть!

Держа трепыхающуюся курицу за шею, они тут же свернули ей голову. Разорвали на части и стали с жадностью есть — сырую, теплую, с кровью и перьями…

Этого Николай уже не мог допустить. Рванувшись с места, он забежал блондинке дорогу, схватил за шею, сказал угрожающе:

— Но полис! Понимаешь? Но полис! Ай нот киллер!

Она, вслушиваясь в его речь, спросила озабоченно:

— Are you German?

— Я новую жизнь начинаю, — объяснил он. — Понимаешь? Нью лайф! Но криминал!

— Yes! Yes! 1 want new life! — горячо сказала она и рванула на себе рубашку, открывая грудь. — Take me! Take me to new life! Fuck me, motherfucker! Can you fuck me now?

Николай озадаченно наморщил лоб:

— Ты что, совсем? Чокнулась?

— Please! — горячей скороговоркой продолжала она. — My husband doesn't want me. I didn't have fuck four years! But I'm rich! Give me new life and I'll give you everything I have? [Пожалуйста! Мой муж не хочет меня. Мы не спим с ним годами. Я богата. Подари мне новую жизнь, и я отдам все, что у меня есть!]

Но Николай ухватил в ее речи только одно слово.

— Хазбанд! — вспомнил он. — Правильно — хазбанд. Имей в виду: твой—хазбанд—кил—ю. Понимаешь? Ай — нот — кил! Ай — старт—нью—лайф. Без криминала. No криминала. Понимаешь?

— Yes, yes! You aren't criminal. You want new life — me too. And I'm rich! Would you take me with you? Please! [Ты не преступник. Ты мечтаешь о новой жизни — я тоже. Я богата. Ты не можешь взять меня с собой? Пожалуйста!]

— Но они могут вызвать другого и грохнуть тебя, — продолжал втолковывать Николай. — Эназер киллер! You! Ферштейн? — И, показав на нее пальцем, опять выразительно чиркнул ладонью под своим подбородком. — К-х-х! Нот ми! Ю! Эназер…

Но вместо «спасибо» она вдруг, плача, упала перед ним на колени:

I have a house in Arizona. Take me there! Please! Or kill me! I can't stand it here any longer! I don't want such life… [У меня дом в Аризоне. Возьми меня с собой! Пожалуйста! Или убей! Я не хочу здесь оставаться! Я не могу так жить…]

— Дура! — разозлился он. — Не буду я тебя убивать. Понимаешь? Не буду. Ну тебя на хер! — И, махнув на нее рукой, Николай поднял с пола пистолет и вышел из оранжереи.

Сокрушенно крутя головой, пошел по аллее к выходу и по дороге швырнул пистолет в бассейн.

Сунув за пазухи по еще одной обезглавленной курице, Юрка и Николай осторожно выглянули из курятника…

А в доме пожилая тетка в нижней рубахе, маленькая и субтильная, как Дуся Германова, засыпала в дробовик крупную соль и подошла к открытому окну.

Освещенные луной, Юрка и Николай через двор бежали к забору.

— Сволочи детдомовские! Гады! — закричала тетка и выстрелила из дробовика.

Выстрел прозвучал, когда Николай прошел уже полпути от оранжереи до парадной каменной арки. Николай рефлекторно отпрыгнул в кусты и упал, вжавшись в землю головой и ожидая нового выстрела.

Но никто не стрелял в него, и вообще больше не было слышно ни звука.

Он приподнялся, осторожно выглянул из-за куста, а потом — пригнувшись, зигзагом и короткими перебежками — вернулся назад, к оранжерее.

Блондинка лежала посреди оранжереи — уже мертвая. В ее руках было старое ружье, «винчестер». А из-под ее левой груди медленно вытекала на землю густая алая кровь.

— Ё-моё! Зачем?! — с мукой в голосе сказал Николай. Когда он вышел на улицу, Родригес чуть не сбил его своим грузовиком.

— Quick! Быстрей! Садись!

Николай сел в кабину, и Родригес дал газ.

— Ну? — нетерпеливо спросил Родригес. — Всё о'кей?

Николай молча смотрел прямо перед собой.

Родригес повысил голос:

— Ты ее сделал или нет?

— А?

Родригес психанул:

— Ты глухой? Я тебя спрашиваю по-русски: ты сделал ее?

— Да…

— Ну так и скажи! — облегченно выдохнул Родригес. — Час с инвалидкой мудохался! Потому и нет у вас порядка в России?

Николай посмотрел на него тяжелыми остановившимися глазами, и Родригес занервничал.

— Ладно, я шучу…

Он вывел машину на хайвей и погнал на юго-восток. Слева и справа мелькали бензоколонки Sunoco, Texaco и Exxon, плоскокрышие магазины и рестораны с яркими рекламными вывесками-щитами, а потом все это разом кончилось, и шоссе пошло через лес.

Николай вдруг схватился одной рукой за живот, а другой зажал себе рот. Захрипел, и его тело задергалось в рвотных судорогах.

— В чем дело? — изумился Родригес. — Ты что, первый раз бабу сделал?

Николай промычал сквозь пальцы:

— Это твой гребаный гамбургер… Стоп!..

Родригес прижался к обочине, Николай выскочил из машины и, сгибаясь от рвотных порывов, побежал в лес.

Глядя ему вслед, Родригес выругался в сердцах:

— Fuckin' weak belly! [Гребаный слабак!]

И, нервно поглядывая в зеркальце заднего обзора, закурил.

Мимо проносились легковые машины и тяжелые грузовики — от их скорости воздушная волна ударяла по его грузовичку и. качала его.

Потом где-то за деревьями проклацали колеса поезда. А Николая все не было…

Родригес не выдержал и вышел из машины.

— Bustard! — выругался он, отшвырнув сигарету и направляясь к лесу. — What fuckin' ugly monsters they send us! [Посылают же уродов!]

А войдя в густой кустарник, позвал:

— Николай! Эй, Нико…

Жесткий, как топорищем, удар ребра ладони по его бычьей шее оборвал этот зов.

Родригес еще тихо оседал на подгибающиеся колени, когда второй такой же удар по сонной артерии отключил его полностью.

— То-то, сука! — в запале произнес Николай. — И скажи спасибо, что я новую жизнь начинаю. А то б я тебя отправил в Боливию! Строить социализм…

Нагнувшись над Родригесом, Николай вытащил из его карманов пакет со своими документами и кошелек. Достал деньги из кошелька, посчитал.

— Сука! — сказал Николай бездыханному Родригесу. — Тут моих девять сотен, а твоих только одна. Ты мне еще девять штук должен! Понял?

И пошел из леса к гудящему от машин шоссе.

Там он сел за руль грузовичка, дал газ, доехал до первого пересечения с какой-то другой дорогой, свернул, выбросил в кювет кошелек Родригеса и помчался, сам не зная куда.

Скорость и прекрасное шоссе с летящими по этому шоссе американскими машинами пьянили ему душу. Он включил радио, и оно тут же отозвалось джазовой музыкой.

— Эй, Америка! — крикнул он в полный голос. — Я здесь! Даешь Монтану!

Забор был высокий, глухой, дощатый.

Но им было по десять, и они уже были профессионалы. Николай фомкой поддел доску и отжал ее почти без скрипа. Юрка нырнул первым, Николай вторым.

За забором, в темном саду, стояла голая гипсовая баба с веслом, и Юрка, даже спеша к темному дачному дому, невольно остановился, засмотрелся на эту голую красотку.

Но Николай дернул его, и они, таясь, подбежали к темным окнам дачи.

Форточка одного из окон была призывно открыта.

Николай встал спиной к стене, сцепил руки замком, и Юрка, ступив в «замок», залез Николаю на плечи. Подтянулся и нырнул в форточку.

Через минуту они уже были внутри и выгребали из холодильника на пол целое пиршество — финский сервелат, буженину, сыр, помидоры, чешское пиво, шоколад «Победа»… И жадно ели все подряд — смачно чавкая, запивая пивом…

Портрет Горбачева смотрел на них со стены, с календаря 1986 года.

Юрка рыскнул по тумбочкам, нашел папиросы «Казбек» и сигареты — «Столичные» и «Ту-134».

Закурили и развалились на полу среди жратвы.

И тут на подоконнике, среди газет «Правда» и «Известия» с фотками того же Горбачева, Юрка углядел край глянцевого журнала. Потянул и охнул.

— Ёп-тать! Смотри — «Америка»!

Действительно, это был журнал «Америка».

Оба легли животами на пол и, продолжая курить, жевать и пить пиво, стали рассматривать журнал. Он был целиком посвящен штату Монтана, и фотографии были просто потрясающие — изумительные горы… сказочные леса в порке Йеллоустон… синие горные озера, ковбои или охотники на конях… рыбаки с огромными рыбинами в руках… ранчо в райских садах… лыжные курорты… гейзеры… катание на собачьих упряжках… и на яхтах по озерам… и стремительные спуски на каноэ молодых мужиков и детей по горным рекам — все в брызгах, в кипении бурных потоков воды… и, наконец, восхитительные двенадцатилетние амазонки — индианки в индейских нарядах с луками в руках и верхом на замечательных скакунах…

— Ёп-тать! Где это? — сказал Юрка.

— «Штат Монтана, — прочел Николай, — находится па северо-западе США. Население—800тысяч человек, средний доход на каждого человека — 25 ООО долларов в год, 70 процентов жителей имеют свои дома…»

— Все! — решительно сказал Юрка. — Писец! Едем в Монтану!

— Ага, завтра! — саркастически усмехнулся Николай.

Но Юрка уже завелся, сказал лихорадочно:

Можно рвануть через Финляндию — легко, я читал! А можно протыриться в Шереметьево, спрятаться в багаже. Представляешь, прилетаем в Монтану! Чур, я женюсь на индианке!..

Они так увлеклись, что не услышали появления опасности — нога в кирзовом ботинке вдруг грубо прижала Николая к полу с такой силой, что он захрипел, И острие финского ножа уперлось Юрке в шею.

— Та-ак… — сказал застукавший их охранник дачного поселка. — В Монтану наладились? Я вам счас покажу Монтану! Ты, жених, ну-ка вставай! Помалу вставай, тихо. Так. Спускай штаны, сволочь!

Медленно спуская штаны, Юрка плаксиво заныл:

— Дядя, мы не будем больше! Честное…

— Конечно, не будешь. — Охранник извлек из брюк свой ремень. — Снимай и повернись жопой. Ну!

Юрка с плаксивым «Дядя, ну, пожалуйста, не бейте…» опустил штаны и повернулся спиной к охраннику. Тот приказал:

— Руки в пол! Ну!

Юрка послушно согнулся, уперся руками в пол.

Охранник перебросил финку из одной руки в другую, направил ее на Николая.

— Так, теперь ты. Штаны! Ну!

Николай тоже спустил штаны.

Охранник сложил ремень пополам, как для порки.

— Стань рядом с ним!

Николай повиновался.

Но вместо порки охранник вдруг набросил ремень Николаю на шею и затянул.

— И молчи, сучонок! — приказал он. — Дернешься — удушу!

Николай молчал.

Охранник расстегнул свою ширинку, шагнул к белому Юркиному заду и, держа в одной руке финку, а во второй ременную петлю с Николаем, уже изготовился к действу, когда…

Николай вдруг двумя руками ухватился за ремень, вырвал его из руки охранника и бросился ему в ноги, вцепился зубами в голую ляжку:

Охранник взвыл и финкой с размаху полоснул Николая по лицу и шее.

Кровь брызнула во все стороны — на ноги охранника, на голый Юркин зад…

* * *

Белый «Кадиллак» прокатил в потоке машин по Пятой авеню и остановился у одного из высоких офис-билдингов. Прекрасно, с итало-гангстеровским шиком одетый мистер Сэм Блюм открыл заднюю дверь и вышел из машины, а шофер остался ждать его в «кадиллаке». Докурив сигарету, мистер Блюм швырком пальцев отбросил ее, огляделся по сторонам и вошел в высокие вертящиеся двери здания.

В богатом, отделанном мрамором лобби-вестибюле, за длинной мраморной стойкой с несколькими мониторами и телефонами сидели два портье и охранник с «воки-токи».

Мистер Блюм подошел к ним, сказал с заметным акцентом:

— Nice, Clean and Perfect Agency Inc.

— Тридцать четвертый этаж.

— Спасибо.

Блюм прошел к лифту, поднялся на 34-й и решительно толкнул высокую матовую дверь с золотыми буквами «Nice, Clean & Perfect Agency Inc.».

Элегантная пожилая секретарша с удивлением посмотрела на нежданного визитера:

— Чем могу вам помочь, сэр?

Блюм вручил ей свою визитку:

— Отнеси своему боссу.

Секретарша взглянула на визитку — «Сэм Блюм, президент. Импорт-экспорт интернэшнл».

— У вас назначена встреча, сэр?

— It's okay, отнеси.

Секретарша с сомнением посмотрела на него.

Синий костюм от Gianni Versace, галстук от Gucci, лакированные итальянские туфли, а на руке два перстня из платины. Брр! Так одеваются только разбогатевшие плебеи и актеры, играющие чикагских гангстеров 30-х годов.

Но и отбрить такого нувориша секретарша не решилась.

— Я не уверена, что мистер Лонгвэлл здесь. — И она прошла в кабинет своего босса.

Мистер Блюм сел в кресло и огляделся.

Стены приемной были скупо, но элегантно украшены рекламой «Nice, Clean & Perfect Inc.», в том числе большими, на полстраницы объявлениями в «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс», и эти объявления давали полное представление о деятельности агентства.

BEST HOUSEKEEPERS & NANNIES FROM EUROPE

Наши домработницы и няни из Европы и Филиппин работают в лучших домах Беверли-Хиллз, Род-Айленда и Силвер-Спринг. Трудолюбивые, с европейским образованием и манерами. Отличные рекомендации, проверенные биографии.

Билл Лонгвэлл, хозяин агентства и бывший детектив Интерпола, имеет связи с полицией всех европейских стран и гарантирует полную проверку вашей будущей работницы.

Объявления были украшены фотографиями этих домработниц — миловидных, но без блядства в глазах, — филиппинок, немок и финок. А буклеты агентства, которые лежали на столике у кресла посетителей — дорогие, на лучшей бумаге — и которые мистер Блюм бегло полистал, завершали характеристику агентства. Судя по буклетным фотографиям вилл и домов, где работали поставляемые агентством няни и сиделки, клиентами агентства был даже не средний класс, а адвокаты, хирурги, кинозвезды и преуспевающие бизнесмены.

Между тем секретарша задерживалась, почтительно выжидая, когда хозяин завершит телефонный разговор.

— О нет, мадам! — говорил шестидесятилетний респектабельный и слегка полнеющий Билл Лонгвэлл. — Мое агентство не только проверяет их биографии. Каждые шесть месяцев я лично объезжаю всю свою клиентуру в Беверли-Хиллз, Палм-Спринг так далее. Спрашиваю, чем мои клиенты недовольны, какие пожелания… Да, мадам, конечно, все мои няни и сиделки с европейским образованием, дву- и даже триязычные… Да, мадам, мой секретарь вышлет вам наши буклеты прямо сейчас! Да, мадам, я буду счастлив помочь вам выбрать лучшую сиделку для вашего мужа…

Лонгвэлл положил трубку, а секретарша молча подала ему визитку Блюма.

Едва взглянув на нее, Лонгвэлл испуганно вскочил с кресла:

— Что? Он здесь?!

И на глазах изумленной секретарши сам метнулся к двери и сам пригласил посетителя в свой кабинет:

— Сэм! Что случилось? Заходи! — И показал секретарше на дверь: — Джесси…

Секретарша, еще более изумленная, вышла из кабинета в приемную, села за свой стол и озадаченно покрутила головой. Потом коснулась пальцем кнопки селектора.

— Сэр, вам чай или кофе?

— Ничего, И отмени мою поездку на Западное побережье.

— Что?! — изумилась секретарша.

— Я сказал: отмени мой вылет в Лос-Анджелес и всю поездку! — жестко ответил Лонгвэлл.

— Но, сэр! Уже все заказано и оплаче…

Нажатием кнопки Лонгвэлл отключил селектор и повернулся к Блюму, спросил озабоченно:

— На какой сроку него виза?

— На месяц, — ответил Блюм с тяжелым русским акцентом. — Он же прилетел якобы на пластическую операцию…

— А на какое число обратный билет?

— Он может улететь в любой день. Билет с открытой датой.

— У него есть деньги?

— Десять сотен. Он взял их с кошельком Родригеса.

— Там были и документы?

— Родригеса? Конечно. Автомобильные права…

— А ты уверен, что он выполнил заказ?

— И еще как! Супер!

И Блюм положил на стол свежую газету-таблоид. На ее первой странице был крупный заголовок «СМЕРТЬ В СКАРСДЕЙЛЕ. БОГАТАЯ ЛЕДИ ЗАСТРЕЛИЛАСЬ СРЕДИ ЦВЕТОВ!» и фото женского трупа посреди оранжереи.

— Читай, — сказал Блюм. — Даже нет следов насилия. Она сама застрелилась из «винчестера».

— Но это же глупо! Выполнить заказ, за который он мог получить двадцать тысяч — ведь ты им по двадцать платишь? Или меньше? — Лонгвэлл пытливо глянул на Блюма, но тот сделал неопределенный жест, и Лонгвэлл продолжил: — За такую работу ему можно было добавить! А главное, у меня есть новый заказ! Fuck! — произнес он с досадой. — Ты уже сообщил в Москву, что он сбежал?

— Еще бы! Они теперь встречают каждый рейс из Нью-Йорка, а мои ребята дежурят тут, в аэропорту. Но я не думаю, что он там появится.

Лонгвэлл постучал пальцами по крышке стола.

— Та-а-ак… Что мы имеем? В Москву он не полетит. А тут — куда ему деваться? Он знает английский?

— Откуда? Русский валенок! Две недели как вышел из зоны!

— Это ужасно! Десять сотен он спустит за неделю, а потом что-то украдет и погорит на ерунде. И полиция выйдет на твоего Родригеса. Кто забирал мои заказы из почтового ящика? Ты или Родригес?

— Конечно, Родригес. Неужели я буду ездить на почту?!

— Значит, как только полиция возьмет этого засранца… Лонгвэлл в панике забегал по кабинету. — Это ужасно! Я влип! Боже, как я влип!

— Сядь! — жестко сказал Блюм. — И успокойся. От Родригеса они ничего не узнают.

— Это я уже слышал! Пять лет назад! «Никто ничего не узнает!» И нате вам! Нет, если полиция возьмет Родригеса, он запоет у них в первый же день!

— Покойники не поют.

Лонгвэлл остановился:

— Что?!

— Родригес вчера ночью утонул в Канарси, — объяснил Блюм. — Это стоило десять штук, но я сюда пришел не потому.

— А почему?

— Этот Уманский видел там домработницу, филиппинку.

— Как видел? Почему?

— Потому что мудак Родригес ее засветил.

— О Господи!

— Ее нужно убрать.

— Ты с ума сошел! Только что хозяйка покончила с собой! А теперь домработница? Нет! Ни в коем случае! И вообще, этот русский — твой человек, ты должен его убрать!

— А ты — принять участие в расходах. Десять штук Родригес плюс я держу людей в аэропорту плюс и еще всякая мелочь… С тебя пятьдесят штук.

— Но это несправедливо! — возмутился Лонгвэлл. — Прокол на твоей стороне. И ты еще хочешь заработать на этом!

Лицо Блюма замкнулось, словно на него надели маску. Он покрутил платиновое кольцо на своей руке:

— Мы партнеры, не так ли? — И в упор глянул на Лонгвэлла. — А?

— Конечно, мы партнеры, — струсил Лонгвэлл. — А как же!

— Равные? Пятьдесят на пятьдесят? Да?

— Да…

— Но ты делаешь только чистую работу—ездишь в Беверли-Хиллз, Палм-Спринг, выпиваешь с клиентами и намекаешь, как легко мы можем помочь им избавиться от мужа или жены. И все! И на этом ты уже сделал четыре лимона, а я — вполовину меньше. Потому что я плачу за все технические расходы. И неизвестно, сколько мне будет стоить найти теперь этого засранца. Ты будешь платить свою долю этих расходов? Или?..

— Буду! Конечно, буду! — поспешно согласился Лонгвэлл. — Но вы должны найти его раньше полиции!

— Попробуем…

Теперь, когда было достигнуто статус-кво, Лонгвэлл возмутился:

— Что значит «попробуем»?!

Блюм встал:

— Меня зовут Савелий Блюм. И весь Брайтон знает, что Савелий Блюм не дает пустых обещаний.

Рыжее осеннее солнце грело и слепило даже сквозь смеженные ресницы.

Но Николай не открывал глаза.

Он лежал на пустом, теплом и высоком обрыве над морем, внизу под ним редкие ленивые волны шершаво накатывали на береговую гальку. Тихий Бостонский залив, простертый под обрывом до горизонта, серебрился под солнцем, как чешуя огромной сонной рыбины. По этому расплавленному серебру медленно двигались красивые яхты, рыбачьи катера с решетчатыми ловушками на крабов и скутеры под яркими парусами. Вдоль высокого берега парили в небе разноцветные дельтапланы. А под ними на берегу стояла цепочка красивых, все в зелени, домов и вилл.

Рай!

Правда, чем выше поднималось солнце, тем больше оживал пляж. Сначала поодаль от Николая расположились какие-то щебетливые старушки с нашлепками на носах — они принесли сюда свои раскладные матерчатые кресла и принялись щебетать не то по-английски, не то по-птичьи… А затем поблизости скатился и запарковался у края прибрежного откоса пыльный, большой и старый, как гнилое корыто, «плимут» с чавкающим мотором астматика. Хозяйка машины оставила все четыре двери нараспашку, и шестилетний пацан стал копошиться в этом «плимуте», крутить баранку и рычать, изображая крутого автомобильного гонщика. А его мать — ноль внимания, легла животом на пляжный песок с книжкой в руках и принялась загорать. Да еще музыку в машине оставила…

Николай, чуть подняв козырек, рассматривал ее сквозь полуоткрытые ресницы. Ей, наверно, лет тридцать… ноги в порядке… задница торчком… правда, конопатая вся и рыжая… зато каким-то быстрым движением расстегнула у себя на спине бретельки лифчика, и они упали от нее по бокам, обнажив солнцу всю ее спину… а колпачки лифчика, упираясь в песок, все-таки оставались на объемных сиськах, хотя и прикрывали их теперь не полностью…

Почувствовав взгляд Николая, эта рыжая зорким женским взглядом глянула в его сторону, их глаза встретились. Затем женщина снова уткнулась в свою книгу. Правда, лифчик поправлять не стала, и хороших, как сказали бы в России, размеров грудь притягивала к себе глаза Николая.

Но он превозмог себя, натянул бейсболку на нос и закрыл глаза.

Музыка в «плимуте» была не то джаз, не то марш (а точнее, «Болеро» Равеля), и под эту музыку Николай снова задремал…

Под эту же музыку по цементному полу ступали начищенные до блеска офицерские сапоги…

— Отряд, встать! Товарищ начальник колонии, восьмой отряд в составе…

— Садитесь, работайте… — перебила хозяйка начищенных сапог — крупная, в шинели и полковничьих погонах.

— Отряд, сесть! — приказал «бугор».

И двадцать малолеток в возрасте от десяти до двенадцати лет возобновили свою работу — сидя в телогрейках за тремя длинными столами на козлах, они вырезали, собирали и скручивали тонкой проволочкой бумажные цветы. А готовую продукцию складывали в большие дерюжные мешки…

Не задерживаясь в этом отсеке, начальница колонии шла дальше по производственной зоне — старому, еще дореволюционному цеху какого-то завода с облезлыми, в потеках и плесени, высокими стенами, с огромными окнами, забитыми шифером и фанерой. Под потолком висел выцветший транспарант «ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА ВО ВСЕМ МИРЕ!» и торчал раструб радиодинамика, из которого лилась музыка «Болеро»…

В следующем отсеке, где пацаны постарше делали из бумажных цветов надгробные венки, все повторилось:

— Отряд, встать! Товарищ начальник колонии, четвертый отряд в составе…

— Сидите, работайте…

И еще один отсек — тут четырнадцати-пятнадцатилетние парни сколачивали гробы.

И еще один, где ребята делали могильные кресты и металлические секции могильных оград.

Нигде не останавливаясь, начальница колонии не спеша прошла по производственной зоне мимо всех рабочих отсеков и оказалась на складе готовой продукции. Здесь тоже звучало «Болеро», а у открытого въезда на склад стояла трехтонка с опущенным задним бортом, уже загруженная — поближе к кабине водителя — могильными крестами и гробами, а дальше траурными венками и мешками с бумажными цветами.

Забросив — под присмотром офицера-воспитателя и шофера — последние венки и мешки в кузов и подняв задний борт машины, бригада четырнадцати-пятнадцатилетних грузчиков уселась на перекур, а офицер подал шоферу накладную.

— Распишись, шестнадцать крестов, семь гробов, тридцать венков и двенадцать мешков с цветами…

Шофер расписался, сел в кабину, завел мотор.

Тем временем в центре бригады грузчиков четырнадцатилетний Юрка уже трындел по-черному.

— Летом в Монтане средняя температура плюс 80 по Фаренгейту, а по-нашему плюс 22–24. Воздух потрясающий, Горбачев там был, сказал: с вас за воздух нужно брать налог/ Белых там 91 процент, индейцев и эскимосов 6 процентов…

Николай, слушая его, усмехался, а «бугор», увидев вошедшую начальнику колонии, запоздало вскочил и крикнул:

— Отряд, встать! Товарищ…

Но тут, прервав его, на склад влетел кто-то из малолеток, вопя во всю глотку:

— Травма в пятом отряде! Ужас! Егорову руку отрезало!..

Грузовик тронулся, выкатывая со склада, а офицер, начальница колонии, «бугор» и почти вся бригада грузчиков побежала в цех за малолеткой.

Николай и Юрка зорко переглянулись и…

В едином порыве они в два прыжка догнали выкатывающий со склада грузовик, в третьем прыжке оба уже уцепились за борт, а еще через секунду перемахнули через него и скрылись среди мешков с бумажными цветами…

Под все удаляющуюся музыку «Болеро» грузовик шел по заснеженному и грязному двору — мимо транспарантов с призывами «На свободу с чистой совестью!»… мимо Доски почета с портретами активистов-колонистов… мимо бетонного забора с колючей проволокой и сторожевыми вышками…

Подъехав к высоким железным воротам КПП, грузовик остановился.

Два охранника с длинными стальными шестами в руках подошли к нему и с силой стали тыкать этими шестами сквозь щели в досках кузова. И еще раз… Н еще…

Тупым и глухим звуком отзывались на эти удары новенькие гробы и могильные кресты… Пронзенные, трещали дерюжные мешки с бумажными цветами… Беззвучно охнул и схватился за бок лежащий под венками Юрка…

Поставив на место шесты, охранники откатили тяжелые ворота.

Грузовик выехал из ворот и покатил, подскакивая на ухабах, прочь от колонии — сначала через деревню, затем через заснеженный лес…

Мешки и венки в кузове грузовика зашевелились, из-под них выбирались четырнадцатилетние Николай и Юрка. Подтянулись к борту кузова и, когда грузовик на повороте снизил скорость, сиганули через борт на землю.

Приземлившись, Николай, проваливаясь в глубоком снегу, тут же побежал к лесу. Но, добежав до опушки, услышал сдавленный Юркин крик и оглянулся.

— Коля… — звал его Монтана, лежа в снегу на обочине дороги. Снег под его правым боком темнел от крови. — Коля, хэлп!!!

Николай проснулся, поднял голову и оглянулся на крик.

Оказывается, это кричал не Юрка Монтана, а рыжая американка.

— Хэлп! Хэлп! — вопила она, бегая вдоль берегового обрыва. — Джонни!!!

Николай рывком сел на камне — ему хватило мига, чтобы понять, что случилось.

Этот шестилетний пацан, сын американки, сдернул-таки ручку тормоза «плимута», и машина покатилась с откоса, рухнула в воду и на глазах у проснувшегося Николая теперь быстро тонула передком вниз. А в машине — этот шкет!

А эта рыжая бегает теперь вдоль берега и орет скутерам: «Хэлп!»

Николай вскочил, пробежал по валуну к обрыву и, не снимая ни брюк, ни туфель, прыгнул с обрыва.

Мутная ледяная вода обожгла разгоряченную кожу.

Николай в нырке сбросил туфли.

И тут же направил свое тело вперед, к тонущей машине.

Но перед самой машиной вынырнул, потому что вода в этом красивом заливе оказалась такой грязной — руки своей не увидишь.

«Плимут» был справа от него и теперь торчал из воды одним лишь багажником.

Николай схватил воздух и снова нырнул, целясь в заднюю дверцу машины. Не видать ни черта! И дыхалка кончается…

Все-таки он успел нащупать этого пацана, схватил его за волосы и, оттолкнувшись от машины ногами, дернул мальчишку наверх, как выдергивают морковку из грядки.

А вытащив мальчишку на берег, не стал слушать эту рыжую и даже оттолкнул ее от ее же сына — стал делать ему искусственное дыхание.

Рядом уже стояла толпа скутеров, а рыжая американка молилась своему американскому Богу:

— О God! Save him! Save him, please! I’ll do anything!..

После шестого принудительного вдоха мальчишку вырвало водой прямо в лицо Николаю, и пацан задышал, а мать бросилась перед ним на колени и стала рыдать.

— Johnny, I’m sorry! Johnny, please, forgive me!

— A по склону откоса уже катил и вниз машина полиции, «техничка» с лебедкой и микроавтобусик местного телевидения с надписью «North Shore TV News».

Позже он увидел себя на телеэкране — как он пытался на пляже уйти от фотографов и телеоператоров; как Лэсли догнала его, схватила за руку и силой повела к камере… и как бойкая молодая тележурналистка, стоя рядом с ними, что-то говорит насчет «рашен хироу», который «спас сына нашей школьной учительницы Лэсли О'Коллин»…

Сидя в своем пиджаке на голое тело, босиком и в просторных джинсах Лэсли, Николай хмуро смотрел эти местные теленовости — как «техничка» пытается вытащить из воды утонувший «плимут»… И как санитары «скорой» пытаются уложить Джонни на носилки, но пацан отказывается: «I’m fine! I’m fine!».:.

Тем временем Лэсли суетилась и носилась по дому — вытащила Джонни из душа и растерла его полотенцем, замочила в ванне всю мокрую и грязную одежду Николая и Джонни, засыпала стиральным порошком, распаковала замороженную пиццу и сунула ее в микроволновку, достала из холодильника и поставила на стол какую-то еду в маленьких бумажных контейнерах и бутылку виски… И при этом говорила без умолку:

— Don't warry about your shoes! I’ll go and buy you a new one. No! We'll go together! As soon as they'll bring my car… Your shoes, understand?

Но Николай не понимал, и она запросто стала перед ним на колени и показала на его босые нош, а потом даже сняла свои туфли.

— It — is — shoes. My shoes, — произнесла она медленно, разделяя каждое слово. И показала на его ноги. — Your shoes are drowned. In the water. Down. Bul-bul… — И стала изображать, как тонут. — But do not warry, I will buy you new shoes. I will pay for it. Okay? With my credit card…

Пацан стал помогать ей, показывая руками:

— What is your size? Small size… Or: big-size: Tell us your size…

Автомобильный гудок за окном прервал этот урок английского.

Лэсли посмотрела в окно.

Там «техничка» приволокла ее «плимут».

— Oh my God! — воскликнула Лэсли и выскочила во двор.

Николай и Джонни вышли за ней.

С первого взгляда стало ясно, что никуда эта Лэсли не сможет поехать ни сегодня, ни завтра: вся ее машина была в морской тине и грязи. Густая черная жижа сочилась из-под капота.

Лэсли в отчаянии села на порог и схватилась за голову:

— Oh my God!

— Sorry, ma'am, — сказал молодой водитель «технички», отцепляя трос. — That'll be sixty dollars. Cash only. [Шестьдесят долларов. Только наличными.]

— I don't have any cash; — в ступоре от потери машины произнесла Лэсли. — Check… [У меня нет наличных. Только чек…]

— No, madam. Cash only. — И водитель перестал отцеплять трос.

— Момент! — сказал вдруг Николай и вытащил из своего пиджака кошелек с деньгами.

Пользуясь садовой поливалкой и лампой-переноской, они закончили мыть машину лишь к полуночи.

При этом Лэсли, изредка окидывая Николая тем внимательным взглядом, каким женщины умеют присматриваться к мужчинам, вкалывала не меньше его — мыла машину снаружи и внутри.

А Николай занимался только двигателем. Причем не просто грязью под капотом, нет. Разобрать, промыть, высушить и смазать пришлось почти все — карбюратор, генератор, свечи зажигания, все клеммы и патрубки. Разобранные детали были сначала аккуратно разложены перед гаражом на резиновом коврике, а потом вымыты, вычищены и собраны с профессиональным умением…

Где-то за полночь, когда Лэсли вытерла все сиденья машины сухой тряпкой, Николай сел за руль и, волнуясь, как на экзамене, повернул ключ зажигания. Однако двигатель завелся тут же, с полоборота, и замурлыкал, как сытый кот.

— Хуррэй! — негромко воскликнула Лэсли и оглянулась на уже темные окна спальни сына. — Ю а'грейт, Ник! Сэнк ю! Ду ю вонатрай? Драйв ит! Кэн ю драйв аутоматик?

Николай вдруг обнаружил, что различает слова, — не кашу из звуков, как раньше, а отдельно каждое слово. Потому что Лэсли, школьная учительница, произносила каждое слово отдельно и внятно, как на уроке. И частично по ее словам, а частично по жестам он понял, что она хочет, чтобы он попробовал машину на ходу.

Он никогда не водил «автоматик», и его левой ноге было сиротно без педали сцепления. А когда он перенес правую ногу с тормоза на педаль газа, машина не тронулась, сколько он ни газовал.

— Вэйт! — со смехом сказала Лэсли. — Хир ви а’!

И перевела ручку скоростей на букву «D».

Тут машина дернулась, Николай испуганно ударил ногой по тормозу, а Лэсли, стукнувшись головой о стекло, опять засмеялась.

— Донт ворри! Ай эм о'кей! Гоу! Драйв ит!

Через минуту он понял, что вести «автоматик» проще пареной репы, а еще через пару минут они выехали из ее темной, на окраине Марбэлхэда улицы на широкое шоссе вдоль пляжей.

Лэсли повернулась к Николаю:

— Ю а гуд мэн, ю ноу? Ю сэйв май Джонни энд ю сэйв май кар. Hay ит из май торн. То зэ бич! — И показала в сторону темного пляжа.

Сам удивляясь, как он ее понял; Николай спросил:

— Zachem? Why?

— Бикоз! Мэйк э торн…

Он сбавил скорость и медлённо свернул на каменистую площадку над пляжем, залитым ночным прибоем. Сияющая лунная дорожка уходила вдаль по темному заливу, и там, вдали, были огни Бостона.

— Грейт! Торн ит оф! — И Лэсли сама перевела ручку скоростей на «parking», а затем выключила двигатель.

Стало совершенно тихо, только снизу доносились всплески ленивых волн.

Лэсли посмотрела ему в глаза:

— Hay.:. Ай вона мэйк лав ту ю. Кэн ай?

И, не дожидаясь ответа, поцеловала его шрам.

И от этого поцелуя он закрыл глаза. Он, Николай Уманский, вор в законе, профессиональный зэк и грабитель, закрыл глаза и поплыл от первого поцелуя этой рыжей американки. Потому что никто никогда не целовал его добровольно. Потому что ни одной женщине, даже купленной за деньги, и в голову не приходило поцеловать этот ужасный, этот отвратительный шрам. И еще потому, что таких теплых, мягких и нежных губ он не знал в своей жизни. Может быть, так нежно матери целуют своих детей?

Николай попробовал обнять ее, но Лэсли удержала его руки:

— Но! Ю донт мув. Ю донт мув эт ол! Ай'л ду ит!

И, откинув спинку сиденья, медленно раздела его, целуя своими полными губами каждый сантиметр его плеч, груди, живота…

Он закрыл глаза и уплыл в свое прошлое.

Пятнадцатилетний Юрка Монтана, шикарно — по тем временам — одетый на деньги, взятые при грабеже двух ларьков, лихо танцевал с какой-то пятнадцатилетней красоткой. Гремела «Рио-Рита», освещенная прожекторами танцплощадка была забита танцующей заводской молодежью и подростками. Свободные девчонки стояли у ограды, лузгали семечки, облизывали эскимо.

Пятнадцатилетний Николай, одетый с не меньшим шиком, чем Монтана, поскольку вчера они взяли сразу два ларька, подошел к одной из девиц — высокой и симпатичной.

— Потанцуем? — сказал он галантно.

Девица лениво повернула к нему голову, посмотрела на его шрам. И свысока, презрительно:

— С уродами не танцую.

Николай стоял, набычившись и играя желваками.

— Ты чё, глухой? — сказала девица. — Иди отсюда!

Николай смотрел ей в глаза.

— Жора! — позвала кого-то девица.

Со стороны вразвалочку подошел невысокий парень с сигаретой, пиджак внакидку.

— Жорик, — жеманно сказала ему девица, — убери от меня этого урода.

Жора повернулся к танцплощадке, свистнул в два пальца и тут же с разворота мощным боксерским апперкотом двинул Николая в лицо.

От неожиданности Николай упал, но тут же вскочил и наткнулся на новый удар Жоры. Однако этот удар он удержал, хотя и с трудом. И сам полез в драку, отвечая ударом на удар.

Девчонки, стоя рядом, смотрели с интересом и лузгали семечки.

Поскольку драка происходила на краю танцплощадки, танцы продолжались, Юрка в центре площадки по-прежнему лихо твистовал со своей партнершей.

А Жоре на помощь уже подоспели еще несколько парней, но он удержал их:

— Не подходи! Я сам!

И, достав из кармана финку, нажал на кнопку. Лезвие выскочило, Жора сделал выпад, но Николай перехватил его руку, заломил и воткнул финку Жоре в живот.

Девчонки завизжали, парни набросились на Николая, сбили с ног, кто-то с силой пырнул его ножом в спину, и он упал, истекая кровью и теряя жизнь…

* * *

А теперь он лежал в «плимуте» с закрытыми глазами, не шевелясь и не двигаясь, а ощущая совершенно неизвестное ему прежде блаженство не насилия, не траха, не секса, а — любви. Лэсли любила сейчас его тело, каждую его часть — любила его шрам, губы, шею, грудь… Причем именно любила — голубила своими, губами, языком, нёбом…

Он даже не заметил, когда она разделась, а только ощутил, как она накрыла его своим теплым телом — как мать накрывает одеялом ребенка.

И как ребёнок ощущает материнскую грудь приоткрытыми губами, так он вдруг ощутил губами ее сосок, и открыл губы, и принял ее грудь, испытывая — наконец! — то теплое блаженство ребенка, которое обошло его при рождении в лагерной больнице.

Мама! Падая, она прошептала «Коля!», и он вспомнил наконец ее лицо — такое же круглое и с ямочкой на щеках, как у этой Лэсли…

И вдруг — импульс хрипа и слез, неожиданный даже для него самого, сотряс его тело. Словно из пещерной глубины его души изверглось все звериное, дикое, кровавое, злое и садистское — то, на чем держалась его профессия и его проклятая жизнь.

Лэсли испуганно замерла на нем.

— Вотс ронг?

Расслабившись под ее мягким и теплым телом, он беззвучно плакал.

И она, американка, баба с совершенно другой планеты, каким-то общеженским чутьем угадала, что это хорошо, что пусть он поплачет.

— Итс о'кей. Итс о'кей, Ник. Ю кэн хэв э край…

Она высушила губами его слезы, а потом опять поползла по его телу вниз, снова целуя каждый миллиметр…

Он закрыл глаза.

В ночной темени они оттолкнули от берега лодку, залезли в нее и стали усиленно грести в темное море, накрытое дождем.

— Быстрей! Быстрей! — лихорадочно торопил Юрка. — Даешь Монтану!

— Не Монтану, а Турцию…

— Не важно! Греби! И повторяй за мной: «Ай вонт политикал эсайлэнд».

— Ай вонт политикал эсайлэнт, — повторил Николай.

— Ай вонт ту гоу ту Америка.

— Ай вонт…

Тут вой сирены разорвал тихий шелест дождя вокруг их лодки и мощный лун прожектора нашарил ее очертания. Затем из пелены дождя выскочил катер береговой охраны, на его мостике стоял черноусый капитан в дождевике.

— Ай вонт политикал эсайлант! — закричал Юрка. — Вы вонт гоу ту Америка!

Капитан поднял ко рту мегафон и весело, с грузинским акцентом закричал: