/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Катья

Эмма Тополь

Героиня повести обладает многими женскими прелестями, но главное, что привлекает к ней мужчин - ее природная сексуальность. Жизнь Кати (в Америке она Катья) движется по спирали, перемежаясь чувственными взлетами и падениями. В детстве ее первой любовью стал взрослый сосед по даче, он-то и открыл в ней талант одаривать мужчин незабываемыми ощущениями в постели. Любовь-ненависть сопровождает ее по жизни и в России, и в Америке. Влюбленность в пасынка становится той вершиной, с которой героиня стремительно падает вниз, убеждая себя, что парит в небесах Ревность, убийство, расследование, суд. И раскрытие тайны, преследовавшей ее всю жизнь А правит всем этим - вечная, как мир, страсть. Страсть женщины, готовой на все ради любви.

18.04.2009litres.rulitres-1672761.0

Эмма Тополь

КАТЬЯ

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Я резко поднялась и села.

Где-то там, за очерченным в сознании пространством, с влажными, перекатывающимися телами, переплетенными от страсти ногами, руками – в какие-то моменты чувственного забытья я вдруг понимала, что целую собственное запястье, – раздался странный звук. Было непонятно, хлопнула ли входная дверь в моем доме, или кто-то уронил мусорный бак на соседском дворе.

– Иди в ванную! – шепотом приказала я оцепеневшему Стиву. – Быстрее...

Он, не говоря ни слова, встал, схватил валявшуюся на кресле одежду и закрылся в ванной.

В доме было тихо. Я торопливо подняла с пола трусики, надела их, двинулась вокруг кровати к комоду и в ужасе остановилась на полпути.

В открытой двери спальни стоял Дэвид.

На его лице застыла оторопелая улыбка, он неотрывно смотрел на мою голую грудь.

– Дэвид! – прикрываясь, я потянулась к дверной ручке. – Ну что ты уставился?!

И с силой захлопнула дверь. Перед моими глазами мелькнуло его застывшее белое лицо.

Руки и ноги у меня дрожали. Как же я не заметила который час? Но ведь сейчас всего половина двенадцатого, а Дэвид обещал вернуться в четыре. Почему же я не подумала о том, что он может прийти раньше? Могла хотя бы закрыть дверь в спальню, вернувшись, он привычно прошел бы к себе и даже не подумал подойти к моей комнате.

– Кто это?

Стив сидел на краю ванной одетый и, когда я вошла, резко поднялся.

– Это... Дэвид.

– Ты думаешь, он что-то понял?

– Не знаю, – выдохнула я искренне.

А может быть, я зря так всполошилась. Дэвид не видел Стива, только меня голую. Ну и что в этом преступного или подозрительного, я переодевалась, или душ принимала, или... Да мало что я делала! Если сейчас осторожно и незаметно выпустить Стива, все будет в порядке.

А вдруг Дэвид пришел раньше? Неслышно поднялся наверх и видел, как мы...

Стив, успокаивая, попытался меня обнять.

– О, пожалуйста, – застонала я. – Не надо! Прошу тебя...

– Ну и что же теперь делать? – он обиженно затянул пояс на брюках.– Как мне отсюда выбираться?

– Пойду проверю, где он. Оставайся здесь, только, умоляю, сиди тихо...

Я вышла из ванной, торопливо надела белые спортивные брюки и, не найдя лифчика, натянула первую попавшуюся майку. Спешно пригладила и затянула сзади узлом запутавшиеся волосы.

В зеркале на меня глянула испуганная незнакомая женщина с маленьким розовым личиком и расширенными от страха глазами. О, как я ненавидела эту свою заурядную кукольность! Всегда хотелось быть роковой яркой брюнеткой с большой грудью, тонкой талией и низким голосом. Вместо этого природа подарила светлые, прямые, словно отбеленная солнцем солома, волосы, глубоко посаженные, почти азиатские, темные глаза, маленькую грудь и узкие, словно у тринадцатилетней девочки, бедра. Единственное, что мне нравилось в себе – это большой, с пухлой верхней губой рот. Но теперь потемневшие от долгих поцелуев сухие губы испуганно подрагивали, и было понятно, что они готовы к обману.

Я вышла из спальни. Стараясь ступать легко, двинулась по коридору, заглянула в открытую дверь кабинета Ларри. Там никого не было, в двух соседних комнатах для гостей – тоже темно и пусто. У закрытой двери к Дэвиду я остановилась. Оттуда доносилась музыка.

Я постучала. Музыка продолжала играть.

– Дэвид, – позвала я мягко. – Ты хочешь есть?

– Нет! – ответил он откуда-то издалека.

– Можно войти? – я потянулась к ручке.

– Нет! Не сейчас! – в его крике был испуг. – Потом! Я занят! Я хочу спать! Я сплю!

– Извини. Я просто... Ничего серьезного. Спи.

Я бросилась к себе в спальню. Вытолкала Стива из ванной и потащила к выходу. В дверях спальни мы остановились, я жестом приказала ему ждать. Затем опять, стараясь идти как можно тише, подошла к комнате Дэвида. Оттуда все так же звучала музыка. Я помахала Стиву: иди!

Согнув ноги в коленях, Стив на носках торопливо засеменил по коридору и, так же смешно приседая, покатился вниз по лестнице. На последней ступеньке он оглянулся. Я замахала руками, чтобы побыстрее убирался.

– Что тебе было нужно? – в дверях своей комнаты стоял Дэвид. Лицо у него было красным, волосы взъерошены, глаза лихорадочно блестели.

Внизу отчетливо хлопнула входная дверь. Я вздрогнула.

– Кто там? – не особо удивляясь, спросил Дэвид.

– Где?

– Внизу... Вроде бы дверь хлопнула?

– Нет, думаю, ветер. А может быть почтальон... Я пойду посмотрю.

– Почтальон? – он презрительно улыбнулся.

Страх из глубины живота поднялся к горлу, стало трудно дышать.

Дэвид проскользнул между мною и перилами и в секунду сбежал в холл. Я помчалась за ним.

Успел ли Стив отойти от нашего дома настолько, чтобы не вызвать у Дэвида подозрений? Хорошо, что заставила его оставить машину на соседней улице. Хоть на это у меня хватило ума.

– Ну и кто там? – стараясь говорить равнодушно, спросила я.

– Никого.

Дэвид снова, как мне показалось, подозрительно посмотрел на меня, улыбнулся и ногой захлопнул дверь. Он словно стеснялся смотреть мне в глаза, но в то же время тайком подглядывал за мной. И я все время чувствовала этот изучающий взгляд.

– Какой-то мужчина шел от нашего дома...

– Да? – удивилась я. – Кто? Почтальон?

– Не похож. Ты же говорила, что почта приходит после двух, а то и позже?

– Бывает раньше...– я отвернулась и пошла на кухню. Мне захотелось пить. – Есть будешь?

– Да, я проголодался! – с преувеличенной, как мне показалось, энергией, Дэвид подошел к холодильнику. – Интересно, этот мужчина... он не был в форме почтальона. Мне почему-то показалось, что я его знаю или он на кого-то со спины похож...

– Сделать бутерброд? – предложила я. – С чем? Ростбиф, ветчина, сыр... Они иногда бывают без формы. Ужасные лентяи, и почту мятую приносят.

– Да. С ветчиной, майонезом и салатом. Без помидора. И лука не надо...

Он произнес все это так, словно заказывал в какой-нибудь забегаловке. Затем снова многозначительно улыбнулся и добавил:

– Не хочу, чтобы изо рта плохо пахло...

– А почему ты вернулся так рано? – стряхнув воду с салатных листьев, я выложила их на хлеб. Ложка майонеза, виток ветчины, снова салатный лист, еще один кусок розовой ветчины и поверх всего – влажный, изгибающийся белесым тельцем кусок хлеба. С угла бутерброда тяжелой каплей выдавился майонез.

– Сегодня понедельник, библиотека открывается в час дня, – он неотрывно следил за моими движениями. – Лень было ждать, ну я и решил вернуться домой. Поесть...

– Значит, ты сразу пошел домой?.. – мне стало страшно. Я вспомнила, что закрыла за ним дверь где-то около десяти. Через полчаса появился Стив, и мы сразу легли в постель. До библиотеки всего двадцать минут медленного ходу. Двадцать минут туда, двадцать минут назад, и там минимум десять. То есть Дэвид наверняка был в доме минут пятнадцать. Значит, он все видел. Вот почему я не слышала, когда он вошел и поднялся по лестнице!

Дэвид, не отвечая, жевал бутерброд. Челюсти ритмично двигались, глаза от удовольствия слегка сузились. Он уткнулся в журнал и, казалось, совсем забыл обо мне.

– А где твое «спасибо»? – я старалась говорить добродушно.

– Да, да, спасибо! – не отрываясь от журнала, промычал он.

Ни черта этот дурачок не видел, успокоила я себя. Не сидел бы он сейчас и не разговаривал бы со мною так спокойно.

Мне стало смешно. Надо позвонить перепуганному насмерть Стиву. Он-то ведь не знает, что страшная, как ему виделось, гроза оказалась всего лишь упавшим на крышу соседа желудем. Я встала и двинулась к выходу. Уже почти скрывшись за кухонной дверью, я довольно четко услышала:

– Я хочу поговорить с отцом. Сегодня. Дай мне его номер телефона.

Что-то в голосе этого мальчишки было такое, что заставило меня вздрогнуть.

– Конечно, – покорно сказала я.

Я поднялась к себе в спальню, села на разобранную кровать.

Здесь все еще был полумрак. Солнце исчезло, золотистая пляска в щели между шторами закончилась. На полу бесстыдно валялась скомканная простыня, у стены, рядом с ночным столиком съежилась брошенная подушка. Другая подушка, настороженно выгнув бок, притаилась в кресле. Из-под нее выглядывала бретелька того самого лифчика, который я в спешке никак не могла найти.

Я легла и закрыла глаза. Вот и все. Вот и все.

Как тяжело и грустно. То, что на меня надвигалось, казалось огромным и неотвратимым.

ГЛАВА 2

Ларри через четыре дня не приехал.

Неделю назад его неожиданно послали в Саудовскую Аравию в филиал компании, где он, проработав пятнадцать лет, дослужился до должности технического директора. Я была уверена, что он в своем положении смог бы и отказаться от этой поездки, но Ларри был Ларри, законопослушный американец, для которого интересы компании важнее всего.

Он сказал Дэвиду по телефону, что попробует дней через пять вернуться домой, но затем в разговоре со мной признался, что понятия не имеет, когда закончатся аварийные работы на нефтяных вышках, из-за которых он там и торчал. Это может занять неделю, а может и пару месяцев. Его присутствие, сказал он, настолько необходимо, что поднимать вопрос о возвращении бессмысленно.

Я разозлилась не на шутку. Из-за приезда его сына мне пришлось отказаться от поездки в Европу и согласиться участвовать в клубничном спектакле под названием «Счастливая семейка Ларри Стивенсона». Но попытка оказалась неудачной, Ларри умотал в командировку, а я теперь должна одна терпеть капризы чужого подростка. Убирать за ним, терпеть в своем доме его наглую ухмылку, подсматривания, безуспешно скрываться от голоса какой-то похотливо воющей певички и сходить с ума, вдыхая устоявшийся в нашем доме с момента его появления тошнотворный запах заношенных кроссовок.

Отправить Дэвида домой в Сан-Франциско было невозможно: его мамаша гостила в далекой Австралии, где она родилась и где последний раз была более двадцати лет назад. Эту двухмесячную поездку она запланировала давно. На родине кенгуру все еще проживала ее родня, и эта идиотка постоянно жаловалась Ларри, что мечтает их навестить. А мой Ларри, мой чудный добрый Ларри, решил убить сразу двух зайцев – провести с подросшим сыном лето и хоть на время остановить поток обвинений со стороны бывшей жены.

Раньше, когда Дэвид приезжал к нам на каникулы, мне было с ним легко и весело. Мы плавали в бассейне, гоняли на велосипедах, шатались по магазинам игрушек, где покупали всякую ерунду. Я его рисовала, хотя заставить посидеть спокойно даже полчаса почти не удавалось. Тогда он был милым, иногда упрямым, но поразительно доверчивым и наивным ребенком. В какие-то моменты мне даже казалось, что я испытываю к нему нежные чувства.

А в этом году полторы недели назад в аэропорту мы встретились с семнадцатилетним верзилой. Я не видела его последние три года, Ларри летом ездил без меня в Сан-Франциско и проводил там с сыном пару недель. Внешне Дэвид почти не изменился, разве что здорово вытянулся, но хорошенькое личико с ангельским легким румянцем по-прежнему было свежим. Лицо его отличалось свойственной подросткам размытостью черт, когда природа словно не может решить, что бы ей сотворить из этого существа. Но Дэвида, как ни странно, это не портило. Его движения утратили мальчишечью резвость, походка стала медленной, колени при ходьбе слегка сгибались и он, словно еще не найдя для себя в этом мире опоры, раскачивался из стороны в сторону.

Именно в тот момент, когда он в аэропорту шел к нам в наушниках, с дорожной сумкой в одной руке и iPod в другой, я поняла, что совершила ошибку. Но признаться в этом Ларри было равносильно тяжкому оскорблению, которого он не заслужил.

Конечно, ведь он был так счастлив встретить сына. Своего сына!

– Господи, ну почему я всегда должна уступать чьим-то желаниям и не делать так, как мне хочется?! – я со злостью бросила телефонную трубку после разговора с Ларри.

– Неприятный сюрприз? – Дэвид стоял в дверях моей спальни. В последнее время он возникал незаметно и бесшумно, это всякий раз меня пугало.

Сдерживаясь из последних сил, я отвернулась от него.

– Похоже, отец приедет нескоро... – с преувеличенным сожалением протянул он.

– Ты что, подслушивал? – уже не владея собой, закричала я. – Ты... Ты подслушиваешь мои разговоры по телефону?! Ты все время подсматриваешь за мной! Что тебе надо? Ну чего ты постоянно ухмыляешься? Как ты мне надоел! Душ бы принял! К тебе же подойти близко противно, так ты воняешь!

Я понимала, что это несправедливо, но остановить себя не могла.

Дэвид уже не улыбался. С его щек в секунду сошел румянец, глаза расширились. Он словно омертвел. Затем нижняя губа дрогнула, и он глухо сказал:

– Да, это ты... Ты – такая. Я так и думал...

Затем повернулся и исчез. Через секунду он появился снова.

– Между прочим, я не подслушивал. Просто спустился вниз и услышал, как ты сказала, что быть со мной два месяца – это наказание. Что ты не хочешь... не можешь... ну и конец твоего разговора с отцом. Я все понял. Все ясно, ведь я тебе мешаю.

И снова скрылся.

Проклятье! Не надо было срываться на него. Теперь он наверняка пожалуется отцу и расскажет про Стива! Расскажет? Но – что? Нет, все-таки надо у него узнать – видел он что-нибудь или нет. Сейчас мальчишка ничего не сказал отцу, хотя когда просил позвонить ему, у меня была абсолютная уверенность, что он все видел и собирается донести. На этот случай я уже даже придумала, что буду говорить Ларри в свое оправдание. Но Дэвид и словом не обмолвился об мне, я слушала весь разговор в спальне по параллельному телефону. Мальчишка только канючил, пытаясь понять, когда отец вернется. Наверняка, мои страхи преувеличены чувством вины.

Но почему он сказал: «Я тебе мешаю»? Мешаю делать что?

Находиться с мальчишкой в одном доме с каждым днем становилось труднее. Мы только вчера виделись со Стивом, но он уже замучил меня звонками, а я не могу ему определенно сказать, знает Дэвид что-нибудь или нет. Смешно, когда Стив звонит, то старается изменить голос или говорит с чудовищным акцентом, даже я его не узнаю. Но встречаться мы пока не решаемся.

Трус. Он так боится за свою репутацию, а главное – и открыто в этом признается – лишиться денег жены, что потерял сон и даже пропустил вчера игру в теннис в своем клубе. Такого с ним не было ни разу за пятнадцать лет членства. Стив уверен, что если Ларри узнает, тут же расскажет его жене, длинноносой Анджеле, и тогда...

Свинья. Его совсем не волнует, что будет со мной.

А мне даже страшно подумать о том, что произойдет, если Ларри просто заподозрит. Противный грязный мальчишка, может быть, уже давно за мной наблюдает! С тех пор как Ларри уехал, мы со Стивом встречались четыре раза. И все у нас дома. Если бы не жадность этого итальяшки, мы виделись бы, как и раньше, в гостиницах и не оказались бы в такой опасной ситуации.

Я заставила себя встать и подойти к комнате Дэвида. Не услышав ответа на свой стук, открыла дверь.

В комнате было темно и тихо. Свет от небольшой лампы на письменном столе узким лучом освещал сваленные в беспорядке книги, журналы, разрозненные страницы. На полу повсюду валялась одежда. Дэвид, уткнувшись лицом в подушку, неподвижно лежал на кровати.

– Дэвид, извини. Я была не права... Я не должна была на тебя кричать.

Запах грязных носков вызвал короткий приступ тошноты.

Какого черта я сюда пришла?! Этот мальчишка даже не поворачивается в мою сторону. Ну что ж, я извинилась. Первый шаг к примирению сделан. Теперь пусть успокоится, потом будет проще узнать, видел он Стива в нашей спальне или нет. А пока достаточно, чтобы он знал о моем сожалении.

Я повернулась и пошла к выходу.

– Ненавижу тебя...– прозвучало за спиной тихо, словно сдавленный выдох. – Ненавижу...

Я повернулась. Он сидел на кровати с опущенной вниз головой. Затем вдруг резко поднялся. Еще никогда я не видела столько злобы в направленных на меня глазах. Что-то блеснуло в его руках.

Мне стало страшно. До двери оставалось еще несколько шагов. Хотелось рвануть, что было силы, побежать, но я заставила себя не спеша повернуться и двинуться к выходу.

– Дура! – закричал он мне в спину, и голос его сломался. Недавно появившийся подростковый басок превратился в писк ребенка. – Русская сука! Подожди, я тебе такое сделаю! Русская шлюха! Отец тебя убьет!

Мимо уха что-то пролетело и громко шлепнулось внизу, на первом этаже. Я вбежала к себе в комнату, захлопнула дверь и навалилась на нее всем телом, стараясь забаррикадировать вход. Почему, черт подери, у нас в спальне даже щеколды нет на дверях? Но кто мог предположить, что мне придется от кого-то прятаться в собственном доме!

За дверью было тихо.

Где он? Остался у себя в комнате или затаился за дверью и ждет, пока я успокоюсь и отойду? Неужели придется простоять так до тех пор, пока вернется Ларри? Какая чушь! Я не выдержу. Может быть, все-таки кто-то из знакомых всполошится, и через несколько дней приедут проверить. Стив наверняка сообразит, что что-то произошло, но он так трусит, вряд ли сунется сюда...

Какие идиотские мысли мне приходят в голову в последнее время. И чего это я так перепугалась? Ведь он еще подросток. Ну, пусть выше меня на две головы, но все равно ребенок. Так кричать «Дура!» от бессилия и растерянности может только маленький мальчик. А я – взрослая женщина – испугалась. Надо было заорать на него, дать подзатыльник, пригрозить, что пожалуюсь отцу.

Отцу? Но ведь он сам пугал, что Ларри меня убьет. За что? За то, что обозвала его сына вонючим? Или за то, что в его же постели сплю с другим?

Нет, наверняка этот гаденыш все знает!

– Дэвид, – примирительно позвала я.

Тихо. Откуда-то издалека послышался знакомый мотив, который звучал в моем доме за последнюю неделю раз сто. И если раньше орущие высокими голосами молодчики вызывали во мне раздражение, то теперь я искренне им обрадовалась. Это значило, что Дэвид в своей комнате!

Не сводя глаз с закрытой двери, я попятилась к кровати. Напряженно присела на край, готовая каждую минуту вскочить и... защищаться! А что я буду делать, если он войдет с ножом?

С ножом? Нет, я определенно сошла с ума! Надо успокоиться, взять себя в руки, принять валиум.

Я поднялась и решительно вышла в коридор. Дверь в комнату Дэвида была закрыта. Выпрямив спину и подняв голову, словно меня кто-то мог сейчас видеть, я спустилась по лестнице. Внизу, у входа в гостиную валялась книга – довольно увесистая, если такой попадешь по голове, можно надолго отключить человека.

Сволочь! Ведь он мог меня убить этой книгой, чудом промахнулся! Надо остерегаться звереныша. Ведь известно, что подростки не умеют управлять своим гневом, поэтому так часто несовершеннолетние с особой жестокостью убивают.

В кухне, на стойке рядом с плитой мне попался на глаза набор ножей. Какая беспечность вывесить такое оружие как украшение на черной панели – аккуратно, в ряд, чтобы удобнее было выбирать! Я подошла ближе. Все были на месте – от узкого, словно шило, до длинного, выгнутого, как турецкий меч.

Истеричка! Успокойся: все ножи здесь, никто не собирается тебя убивать. И за что? Мальчишка прав – ты законченная дура! Перестань дрожать и возьми себя в руки!

Я вышла из кухни в гостиную. Еще раз отметила про себя, как здесь уютно. Налила немного коньяка, сделала глоток. Пусть спустится сюда, и мы с ним спокойно поговорим. Здесь, мне казалось, гораздо безопаснее, чем в спальне. Я прилегла на диване и, подтянув ноги под себя, закрыла глаза.

Именно в такие минуты тишины и одиночества чувствуешь, как приятно жить. И как несовершенна я сама. С вечными страхами, суетой, бесплодными желаниями. Если бы только не эта музыка сверху, пусть не очень громкая, но самим своим звучанием раздражающая... Все казалось бы обычным, как каждый день...

ГЛАВА 3

Я не заметила, как уснула. А может, это и не был сон, просто я глубоко задумалась...

Хорошо помню, что, когда я с бокалом коньяка вошла в гостиную, было еще светло. Совсем светло. Солнце жесткими лучами прорезало окна, просвечивая сквозь темно-зеленые шторы, рассыпчатым золотом покрывало застывшую мебель.

Я легла на диван и закрыла глаза. Как быстро опустились сумерки. Неужели я уснула? Но не могла же я проспать несколько часов, такого со мной не бывало. Правда, как только заходит солнце, у нас в доме становится по-вечернему темно. Все из-за огромного темного куста, закрывающего окна гостиной и столовой. Он как страшный призрак из фильмов ужаса, приник к окну, вглядываясь в то, что происходит внутри. Когда непогода, ветер или дождь, он еще плотнее прижимается к окнам, волнуется и неуклюже отмахивается от надоедливой стихии. Но сейчас куст замер, словно вместе со мной задремал. Как ни странно, этот призрак за окном никогда не вызывал у меня страха, всегда казалось, что он меня охраняет.

И вдруг я услышала шорох. Звук был осторожным и коротким. Как будто кто-то, крадучись, неуклюже шагнул или встал с кресла. И снова тишина, только сверху все еще доносилась музыка. Меня не покидало чувство, что здесь есть кто-то кроме меня.

Шорох повторился, но уже ближе.

Я продолжала лежать в той же позе. Мне снова стало страшно. Захотелось вскочить, заорать: «Кто там?», но я не двигалась.

«Надо что-то делать, – лихорадочно думала я. – Нельзя покорно лежать и ждать, пока тебе дадут по башке».

Но я ничего не могла придумать, кроме как притворяться спящей: может быть, тогда меня оставят в покое и уйдут. Я даже закрыла глаза, хотя понимала, что лицо мое находится в тени и вряд ли можно что-либо разглядеть, пока не подойдешь совсем близко.

Я уже четко слышала, что ко мне кто-то подкрадывается.

Дэвид. Это был он.

То ли потому, что я лежала, а он стоял, то ли потому, что в комнате было темно, но его фигура в спущенных, по последней моде, широких джинсах и полурасстегнутой рубашке казалась огромной. Мне хотелось крикнуть ему что-то грубое, заставить убраться отсюда, но я почему-то молчала и только завороженно вглядывалась в надвигающуюся на меня темную махину.

Дэвид шел медленно. Шагнет, остановится. Еще шаг – ждет несколько секунд, вероятно, проверяет, проснулась я или нет, – и движется дальше. Мне уже не так страшно, хотя сердце по-прежнему часто колотится. И вдруг я поняла, что он напуган не меньше меня.

Дэвид уже настолько приблизился ко мне, что я могу разглядеть его лицо. Какое странное выражение. Когда он исподтишка подглядывал за мной, смотрел точно так же. Это был любопытный жесткий взгляд взрослого мужчины.

Почему он так долго стоит, почему не подходит ближе? Что собирается делать? Хочет ударить? Навалиться с подушкой на лицо, чтобы задушить? Но тогда надо будет вскочить до того, как он приблизится.

И вдруг проносится мысль: хорошо, если он на меня нападет, тогда у меня появится против него козырь, и посмотрим, кто после этого будет жаловаться Ларри...

Я лежу в той же позе, что и спала – на спине, вытянув во всю длину ноги. Лучше всего сразу перевернуться на бок и скатиться на пол. Это, во-первых, будет для него неожиданно, что всегда хорошо в нападении. А во-вторых, скатывание требует меньше усилий, чем попытка подняться во весь рост из лежачего положения...

Словно электрический разряд отзывается в моем теле его прикосновение. Последних шагов мальчишки я почему-то не слышала и не почувствовала, когда он ко мне приблизился настолько, что смог коснуться рукой.

Что он делает? Нет, это невозможно!

Дэвид не двигается, а я от неожиданности открыла глаза и смотрю на его склоненный профиль. Он стоит на коленях довольно близко от меня, тем не менее ему приходится тянуться, чтобы достать. Он не видит, что я проснулась.

Его пальцы на моей груди дрожат. Мне становится жаль его, но я не знаю, что делать. Оттолкнуть руку, заорать или наоборот – попытаться, не испугав, помириться и обратить все в шутку. Хотя, кто знает, что у него на уме.

Рука Дэвида слегка шевельнулась, жесткие пальцы сжали мою грудь, затем, словно ослабев, отпустили. И снова сжали.

Мне больно, но я не двигаюсь. Я никак не могу сообразить, что делать.

Чтобы не испугать его, закрываю глаза. Смешно, мальчишка так же предсказуем, как любой другой представитель его пола. Вот тебе и ненависть! А я боялась!

Он, осторожно придвинувшись, уже двумя руками водит по моей груди и при этом так дрожит, что мне становится смешно. Бедняга! Наверняка в первый раз прикоснулся к женщине.

Я открываю глаза и наталкиваюсь на его настороженный и испуганный взгляд. Он на секунду застывает с руками на моей груди, затем резко подскакивает и убегает.

Я взрываюсь от хохота. Понимаю, что он меня слышит, но ничего не могу с собой поделать.

ГЛАВА 4

По-моему, слухи о юношеской красоте сильно преувеличены. А скорее всего придуманы стареющим педофилом.

Я не люблю мальчиков, а тем более подростков. Ничего, кроме физического отвращения, прыщавые юнцы во мне не вызывают, я уверена, что они редко принимают душ и усиленно занимаются онанизмом.

За следующие два дня после происшествия в гостиной мы с Дэвидом не сказали друг другу ни слова. В тот же вечер я уехала к подруге Маргарет и осталась у нее ночевать. На следующий день я вернулась с рабочим из соседней мастерской. Он поставил замок на дверь в моей спальне, и, как только закончил, я тут же снова уехала. Полуфабрикатов в доме было полно, мальчишка привык у себя в Сан-Франциско все разогревать в микроволновке сам, и по закону дети в его возрасте уже могли оставаться одни, без присмотра взрослых. Моя совесть была чиста, а если Ларри чем-то недоволен, пусть приезжает и сам разбирается со своим сынком!

Я встретилась со Стивом в номере гостиницы «Холидей Инн» на окружной дороге, в часе езды от Ньютона. Нестерпимо пахло хлоркой. Здесь недавно убирали и, похоже, после этого не проветрили. Резкий запах моющих средств разъедал глаза, в горле першило. В коридоре, совсем близко, был слышен звук работающего пылесоса, доносились голоса уборщиц, переговаривающихся из разных комнат. Что-то передвигалось, падало, шумело – словом, раздражало и не давало сосредоточиться.

Стив уже который раз начинал хорошо изученный путь. Языком скользил по моей груди, мелким и глубоким ложбинкам вокруг, размеренно двигался вниз к животу, еще ниже... Рукой медленно раздвигал сдвинутые ноги, игриво, словно по клавишам, пробегал пальцами по взлохмаченному бугорку между ними и снова языком настойчиво прокладывал себе путь по самым затаенным дорожкам, не пропуская ничего.

Прежде такая игра довольно быстро возбуждала меня, мое тело отзывалось на прикосновения его губ легкой дрожью. Я напрягалась, гадая, какое место будет одарено очередной лаской, и каждый раз его влажные поцелуи были для меня неожиданными и волнующими. Я тянулась к нему, чтобы отблагодарить, но он останавливал меня и двигался дальше...

– Прости. Не знаю, что со мной, но я не могу...

Холод гостиничных застиранных простыней раздражал. Хотелось домой, в свою кровать с теплым одеялом, знакомыми запахами и одиночеством.

– Ты плохо себя чувствуешь? – Взъерошенная голова Стива появилась между моими ногами.

– Да. Меня почему-то знобит...

Он подтянулся ко мне, лег на бок, подперев рукой голову, внимательно посмотрел в глаза.

– Ты выглядешь испуганной. И злой. Этот гаденыш опять что-то натворил? Может быть он все-таки рассказал Ларри, а ты...

– Он здесь ни при чем, – мне не хотелось возвращаться к разговору, с которого началась наша встреча.

– Тогда что? – в его голосе было откровенное недовольство.

Всем известно, что болеть или быть в плохом настроении имеет право только жена. Но не любовница. Что ж, дорогой, у тебя есть выход: вернуться к жене и забыть о моем существовании. Кстати, ты успешно делаешь это после наших встреч!

– Я плохо себя чувствую, если ты, конечно, ничего не имеешь против.

– Когда приезжает Ларри?

Неужели он догадался, о чем я думала?

Ну да, ты прав, я тоже возвращаюсь к мужу. Но это были правила игры, которые мы с самого начала приняли оба.

– Не знаю, – я потянула простыню на себя, чтобы накрыться.

Повисла пауза, во время которой он, все так же подозрительно прищурившись, изучал мое лицо. Затем вдруг обнял меня за бедра, и положил мне на живот голову.

– Я в эти дни, пока тебя не видел, думал... о нас, – мне показалось, что он хотел сказать что-то другое, но не смог.

– И...

– Ты не находишь, что вся эта ситуация несколько... как бы это сказать... вульгарна, что ли, – он сильнее сжал мои бедра. – Прости, я не хочу тебя обидеть... но ты знаешь, как я отношусь к изменам. Я католик, и...

– Ты хочешь, чтобы мы перестали встречаться?

Это был неожиданный поворот в разговоре, но меньше всего сейчас хотелось выяснять отношения. Пусть катится на все четыре стороны.

– Ты же прекрасно знаешь, что я этого не хочу! Ведь я тебя люблю...

Он поднял голову и, как мне показалось, заискивающе посмотрел на меня.

Один человек, который в моем далеком прошлом значил для меня больше чем жизнь, однажды обьяснил мне, что признание в любви – это абсолютная и безоговорочная капитуляция перед противником! После этого можно сколько угодно пытаться вернуть прежние позиции – бесполезно! Слабость обнаружена, и ее не прощают. Я хорошо выучила урок, стоивший мне многих лет страданий...

Стив никогда не говорил о любви. Сейчас, взглянув на него, я не могла понять, правда его слова или необходимое для чего-то вранье.

Дорогой мой, хотелось сказать мне, зачем говорить о том, что может испортить нашу удобную жизнь. Ты прекрасный любовник и всегда готов встретиться со мной. Во-первых, потому что тебе легко смыться из офиса: ты сам себе хозяин, в твоем подчинении пятнадцать служащих, никто из них не осмелится спросить, куда ты исчезаешь несколько раз в неделю на полдня. Во-вторых, и это пожалуй, главное: ты всегда меня хочешь! Подозреваю: не потому, что без памяти в меня влюблен, а просто у тебя такой замечательный здоровый организм, и одной женщины, в особенности, если это надоевшая жена, тебе недостаточно.

И вдруг это признание. Ты любишь меня? В это трудно поверить...

– Нам надо серьезно обдумать, что делать дальше, – Стив коснулся тыльной стороной ладони моей щеки, пальцем провел по губам, подбородку, оголенному плечу.

Я ждала, что он скажет дальше. Но он молчал, затем придвинулся, сухо поцеловал в губы и, отстранившись, спросил:

– А ты... ты любишь меня?

– Конечно, – тут же ответила я, понимая, что промедление может вызвать в нем подозрение, а затем и нудные упреки.

Я прижалась щекой к его влажной груди.

– Ты же знаешь, что очень дорог мне... Иначе зачем бы я с тобой встречалась. Но ты должен понимать, что я не могу уйти от Ларри... Во всяком случае, не сейчас...

– Кто говорит об уходе?! – раздраженно сорвался он, но, спохватившись, добавил: – Сейчас не время об этом думать! Прежде всего, мы должны решить, что делать с этим мальчишкой.

Несколько минут он снова ругал меня за то, что я не могу окончательно выведать, знает Дэвид о нас что-то или нет, затем жестко сказал:

– Даю тебе еще два дня. Если не узнаешь, я приму меры. Сам.

Меня смешило, с какой легкостью он заглатывает наживку, которую я ему бросаю.

– Как страшно! А если окажется, что он видел нас в постели, что ты сделаешь? – улыбаясь, спросила я. – Убьешь его?

– Придется... если это будет единственный выход! – он тяжело и неподвижно смотрел вперед.

– Это не смешно...

– А я и не шучу.

Сбросив простыню, я резко поднялась.

– Куда? – Стив с силой дернул меня вниз.

Он сел на кровати напротив, голый, не смущаясь, раздвинул согнутые в коленях ноги и, мрачно глядя мне в глаза, сказал:

– Я знаю... ты со мной только потому, что никто тебя так не трахает, как я!

– Выбирай слова! Ты знаешь, я не люблю, когда ты так выражаешься!

– Но это же правда. Да?

О, он прекрасно знал свои сильные стороны. Во всяком случае, я помогла ему побольше о них узнать.

– Тебе же нравится, когда я вылизываю тебя со всех сторон! Да? Скажи, что это так!

– Если ты будешь продолжать в том же духе, я уйду!

Угроза была бессмысленной, потому что он крепко держал меня за руку, а привлекать внимание служащих гостинницы не входило в мои планы.

– Ты же завтра позвонишь и будешь умолять: Стив, пожалуйста, мне нужно тебя видеть! Сейчас же! Немедленно! Я умираю! Я так хочу тебя! – он взялся за край простыни, в которую я завернулась, и резко рванул. – Что ты прикрываешься? Что, я тебя не видел голую? Или, может быть, ты решила, что со мной все кончено?! – Он придвинулся ко мне ближе. – Скажи, не правда ли, после того как я тебя несколько раз обслужил, ты закрываешь дверь и забываешь обо мне до следующего раза? Пока опять не захочешь меня! Что ты молчишь? И где сейчас этот твой сытый отсутствующий взгляд, с которым ты всегда со мной прощаешься?! Я заметил, он появляется у тебя каждый раз, после того как ты, наоравшись, открываешь глаза и смотришь... не на меня... нет, куда-то в потолок... и дальше. Кого ты там видишь? Того, кто зарывался в тебя раньше? Или кто будет с тобой завтра?! А я, как дурак, в этот момент задаю себе одни и те же вопросы: хорошо ли я все сделал? или ты мною недовольна? Знаешь, у меня никогда нет уверенности, что ты уходишь из моей постели и не запрыгиваешь в другую. Ты удивлена, ты никогда меня таким не видела! Ха! Теперь смотри, внимательно смотри! И запомни, я никогда просто так свои позиции не сдаю. Не думай, что ты спокойно сможешь закрыть дверь и больше никогда меня не видеть. Только я, понимаешь, только я могу решить, спать нам дальше или нет!

Он возбужденно вскочил и начал ходить по гостиничному номеру. Тяжело и часто ступая, он изредка хватал какую-то вещь, бросал ее, затем поднимал и снова откидывал в сторону. Он был прав – таким я его никогда не видела.

– Скажи, сколько раз мы проводили с тобой время просто так? Разговаривая? Или гуляя по улице? Или в парке? – вдруг остановившись рядом, спросил он. – Ведь мы с тобой встречаемся только в постели. Все наши свидания назначаются либо у двери в гостиничный номер, либо уже прямо под простынями. Нормально ли это? Мы с тобой уже восемь месяцев, и все это время я понятия не имею, что ты делаешь в перерывах между нашими постельными упражнениями. Или о чем думаешь, когда, скажем, рисуешь своих уродов. Или как выглядишь, когда встаешь по утрам с постели. Нет, вру! Пару секунд во время наших соитий я спокоен и уверен, что ты в эти короткие моменты со мной. Догадываешься, когда? Правильно. Когда ты орешь и цепляешься за меня обеими руками, словно утопленник на последнем дыхании. Ты хоть замечала, что когда кончаешь, кричишь как сумасшедшая, а потом затихаешь и перестаешь дышать. Каждый раз я боюсь, чтобы ты со мной в постели не отдала концы...

Мы стояли друг против друга. Я видела его всего, с ног до головы. Высокий, с накаченными бицепсами, крепкой грудью, плоским животом и слегка кривыми ногами, – все в нем говорило о том, что время, проведенное в спортклубах потрачено не зря. Мне всегда доставляло удовольствие следить за тем, как от моих поцелуев это сильное тело поначалу напрягается, затем слабеет, становится покорным и беззащитным, покрываясь бисеринками пота.

Я подошла к нему. Положив руки на плечи, потянулась вверх и коснулась его губ. Почувствовав, как он напрягся, поцеловала его сильнее. Ладонью прошлась по его шее, плечам, сжала маленький, едва прощупываемый сосок. Он застонал. Я медленно опустилась на колени и заскользила губами по горячему, чуть вздрагивающему от возбуждения телу. Его кожа была соленой и шершавой, тяжелые ягодицы под моими пальцами напряглись и он, обхватив мою склоненную голову двумя руками, прижал к себе...

Я замерла в ожидании минуты, когда и меня захлестнет волна темноты и крика. Пройдет вечность, пока мое сердце снова забьется и с упорством безумца устремится к жизни, сквозь головокружение и туман...

ГЛАВА 5

Я вышла из гостиницы минут через сорок, Стив остался в номере. По установленному с самого начала ритуалу, я уходила первая, шла к машине, проверяла, все ли в порядке. Убедившись, что никто за нами не следит, уезжала. Так мы делали первые пару месяцев наших встреч, потом стали забывать об осторожности и часто выходили вместе, иногда даже в обнимку. Но теперь страхи возродились, и мы уже не только выходили с интервалом в полчаса, но из предосторожности снимали два сообщающихся номера. При этом у каждого была заготовлена версия, зачем он остановился в гостинице.

Было жарко и душно, похоже, что вечером начнется гроза. На площадке перед мотелем стояло всего три автомобиля: мой, Стива и еще чей-то, возможно, менеджера гостиницы. Я села в раскаленную машину и включила кондиционер. Через секунду пришлось выйти – жара внутри была нестерпима. Единственным местом, где я, пока остывает машина, могла спрятаться от палящего солнца, был офис управляющего.

Я открыла покосившуюся дверь и словно попала из раскаленной пустыни в оазис. Здесь было прохладно, грохотал кондиционер, через спущенные жалюзи с трудом пробивался дневной свет.

В щель автомата полетели монеты, с резким стуком выпала запотевшая банка кока-колы. Я прижала ее к щеке, чувствуя, как кровь рванулась к этому месту, словно, обезумев в жажде охладиться.

В углу за столом сидел тучный мужчина лет шестидесяти. Он фамильярно улыбнулся, подмигнул и хрипло сказал:

– Уже оставляете нас?

– Да, – резко ответила я, всем своим видом давая понять этому ублюдку, что не его собачье дело.

– Вы встретились с ним? – он продолжал нахально улыбаться.

– С кем? – мне стало смешно. Этот старый мудак, похоже, решил покадриться со мной. Я открыла бутылку и сделала несколько глотков.

– Ну с этим парнем, на «мерседесе»... Он все крутился вокруг вашей машины. Надо же, такой сосунок, а уже на «мерседесе»! Небось папаша подарил! Я спрашиваю, что нужно, а он молчит, только внутрь заглядывает. Я тогда ему сказал, что вызову полицию, если не уберется, а он мне пять долларов сует и спрашивает: «В каком номере они остановились?»

Ослабев, я присела на край стула.

– Вам плохо? – он выскочил из своего угла и подбежал ко мне. – У вас лицо побелело... Что с вами?

– Ничего, все в порядке, – прошептала я. – Он был здесь... А теперь он где?

– Кто? – управляющий суетливо склонился ко мне. – Этот мальчишка? Не знаю. Я еще очень удивился, думаю, куда он исчез. У меня телефон зазвонил, я вошел в офис, поговорил, а когда вышел, его уже не было. Он ваш родственник? Сын, что ли?

– Нет.

– Я тоже так подумал. Скорее брат. Ему лет восемнадцать. А может, меньше. Хотя, если уже один за рулем, минимум восемнадцать...

– Вы ему сказали, в каком я номере? – от сжатой в руке банки кока-колы у меня заледенели пальцы.

– Нет. Мы такой информации не даем, только если несчастный случай или...

Я поняла, что он врет. А даже если и нет, то кроме нас со Стивом в этом захудалом отелишке никого не было. Определить, где мы, не составляло особого труда. Наверняка Дэвид стоял у наших дверей и подслушивал. Вспомнились слова Стива: «Когда ты кончаешь, орешь как сумасшедшая!»

– А машина у него совсем новенькая. Серая. Я и номер запомнил... Это у меня автоматически получается, – управляющий вернулся к своему месту и протянул мне листок. – МАС 834. Профессиональная болезнь... Я сразу записал.

Это был номер машины Ларри. Темно-серый «мерседес», МАС 834. Этот гаденыш, хотя Ларри запретил, взял его машину! То-то он все похвалялся, что у себя в Сан-Франциско уже давно ездит на старой мамашиной «тойоте». Я схватила листок с номером, смяла и выскочила из офиса. В дверях меня догнало:

– А он сказал, что ваш близкий родственник. Но, видать, врал...

Стив еще был в номере. Когда он увидел меня, глаза его испуганно округлились:

– Что? Анджела тут?

Мне захотелось двинуть его по физиономии, повернуться и уйти. Этого самодовольного самца беспокоили только его дура жена и собственная шкура!

– Пока еще нет! Но следующая, полагаю, будет она! – зло бросила я и вошла в номер. – Дэвид был здесь.

Надо отдать ему должное, Стив моментально все понял. Он не стал задавать мне дурацкие вопросы типа: а ты уверена? а это правда был он? и т. д. Его челюсти сжались, глаза сузились, и он, глядя куда-то мимо меня, сказал:

– Это уже серьезно... – Потом, чуть подумав, добавил: – Я знаю, что надо делать. Ты должна предложить ему деньги. Думаю, пятьсот долларов будет более чем достаточно. Разузнай, что он хочет еще, пообещай, что купишь.

– Пятьсот долларов?! Ты с ума сошел! Я не собираюсь давать ему деньги!

– Дашь! – вдруг заорал Стив, и я поняла: если он сейчас не выкричится, то ударит меня или начнет крушить мебель. Итальянский темперамент давал о себе знать. – Будешь ему платить! Будешь делать все, что я скажу! Ты хоть на секунду представляешь, что меня ждет, если все это откроется?! Я потеряю все! Она меня разденет, уничтожит, расчленит и бросит в помойку! А ее братец!.. Особенно братец! Винни поставит себе цель – всю жизнь меня преследовать! Пока я не сдохну у какой-нибудь мусорки! Эта семейка...

Его лицо покраснело, на шее от крика вздулись вены. Я смотрела на него и никак не могла решить: уйти просто так, не сказав ни слова, или высказать все, что я о нем сейчас думаю. И главное, как он противен мне в этом своем животном страхе.

Решив, что уйти без слов будет лучше, я заставила себя повернуться и пойти к двери. Но не успела я сделать двух шагов, как он оказался рядом.

– Кэтрин, прошу тебя...– он обнял меня, с силой прижал к себе. – Пожалуйста, сделай, как я говорю. Мальчишка через полтора месяца уедет, у нас все будет по-старому. Вспомни, как нам было пять минут назад хорошо. И раньше... как прекрасно мы проводили время...

Он повел меня к кровати, усадил и стал нежно гладить по голове, плечам, спине. Я прислонилась к нему и впервые остро поняла, что попала в беду. Мне стало жаль себя.

– Кэтрин, послушай меня, давай купим его молчание! Сколько понадобится денег, я дам! Кто спорит, он мерзкий, подлый гаденыш, но что делать, надо заткнуть ему рот! Ради нас... нашего благополучия...

Он замолчал. Я отстранилась от него. Последняя фраза уничтожила жалость к себе. И он словно почувствовал это.

– Подумай о том, что сделает Ларри, когда узнает... обо мне, о нас, – вдруг твердо заговорил Стив. – Он выгонит тебя из дому. Ты сама об этом говорила. Куда ты пойдешь? Он заберет у тебя школу. Ты не знаешь на что мужики идут, когда им наставляют рога! Или ты надеешся отсудить у него пожизненное содержание? Ошибаешься. Если он докажет адюльтер – забудь о деньгах. У вас даже детей нет. А я... Я не смогу тебе ничем помочь. Анджела отнимет у меня компанию, галерею, все сбережения...

Он не мог долго задерживаться на чужих проблемах, даже если это проблемы друзей или любимых. Но в одном Стив был прав: Ларри мне не простит. Измены не простит.

Мне стало страшно. Так страшно, что перехватило дыхание. Как в детстве, когда оставляли одну в пустом доме. В моей прошлой жизни, возвращаться в которую я запретила своей памяти. Я уже считала каждый цент. Иногда во сне сознание швыряло меня в запретную зону тех времен, и всегда после этого я просыпалась в плохом настроении. Все, что осталось от моего прошлого, это акцент, от которого избавиться мне никогда не удастся, хотя я так старалась, к каким только специалистам не обращалась. Правда, американцы говорят, что он приятен для уха и придает мне особый шарм иностранки. Но я им не верю, я знаю, какое чувство у меня вызвают люди, плохо говорящие по-русски. Презрение.

Для друзей Ларри я – загадочная русская, экзотическая художница, странная и чужая. Но Ларри, я знала, втайне гордился моей откровенной непохожестью на жен его коллег и начальников. И это вызывало во мне благодарность и желание быть хорошей женой.

В первый год нашей жизни, особенно в гостях, я часто ловила на себе его внимательные настороженные взгляды, словно он проверял, правильно ли я себя веду и не делаю ли ошибок. Как будто я могла, скажем, на званом ужине вместо вилки пользоваться каблуком туфли.

Вначале я сама стеснялась отвечать на вопрос «откуда вы?», поэтому старалась молчать. Мне было стыдно, что у меня плохой английский и что я русская. Трудно обьяснить почему. Но когда я видела разочарованно поднятые брови у женщин и заинтересованно загорающиеся глаза у мужчин: о, вы из России?! – мне хотелось бежать. Времена, когда здесь относились к русской женщине как к Наташе Ростовой, прошли. Если какому-нибудь стареющему болвану, нафаршированному деньгами, хотелось юных девочек, ему советовали ехать на Филиппины или в Россию.

Я приучила себя не обращать внимание на такие вопросы. Ларри со временем не только перестал беспокоиться о том, как я себя веду, но никуда уже не хотел ходить один. Моя жизнь стала удобной, и я не могла никому позволить разрушить ее. Тот, кто попытается сделать это, заставит меня бороться до последнего, не выбирая средств, слишком многое я теряла.

Но, похоже, я стала жертвой собственной глупости, а главное – страсти к саморазрушению. Ведь я никогда не испытывала сильных чувств к Стиву. С самого начала я знала, что могу спокойно отвернуться от этого самовлюбленного самца и в ту же секунду забыть о нем. Наш роман начался исключительно от скуки, а больше – из-за моего желания что-то изменить в монотонной верности и однообразии супружеской жизни.

– Насколько я помню, ты предлагал избавиться от него?

Его взгляд несколько раз испуганно пробежался по моему лицу.

– Ты так грозно говорил, – подзадоривала я его. – Куда это все исчезло? Теперь ты хочешь откупиться, подставляя меня! Очень по-мужски...

– Брось, Кэт, ты это не серьезно, – примирительно начал он. – Все, что нужно сделать, это подсунуть мальчишке деньги, задобрить его и продержаться полтора месяца!

– Деньги его не остановят, – я поднялась и, поправив у зеркала волосы, двинулась к выходу. – Но если ты настаиваешь, то подготовь пятьсот долларов. Сегодня вечером я заеду в кондитерскую на Мэйн-стрит. Подвези деньги туда. Встретимся ровно в шесть. И серьезно подумай, какие у нас есть варианты, если мальчишка будет продолжать шантажировать. Я думаю, ты прав – нам нужно от него избавляться.

Не поворачиваясь, я открыла дверь и вышла на яркое солнце.

ГЛАВА 6

– Я помню тебя, когда ты только родилась. Я как раз в то лето был у родителей. Ты же знаешь моих родителей? Семеновы. Мы живем на этой даче. Ваши соседи...

Он стоял перед ней, расслабленно держа руки в карманах брюк и с откровенным любопытством оглядывая ее с ног до головы. Он был высокий, очень высокий, она не доставала головой до его груди.

– Я здесь уже пять дней и несколько раз видел, как ты пробегала мимо.

Он улыбался. Между двумя передними крупными зубами был небольшой зазор, это делало его на кого-то похожим, но на кого, она не могла вспомнить.

Катя чувствовала, как сильно бьется сердце. Что-то необычное было в этом высоком, коротко стриженном мужчине, которого она прежде никогда не видела. То ли в том, как он говорил с ней – негромко, отделяя каждое слово. То ли в том, как он неторопливо переводил взгляд с ее растрепанных волос на плотно сжатые губы, плечи, руки, держащие руль велосипеда, и снова на лицо...

– Как тебя зовут? – он протянул ей руку.

– Катя.

Его огромная горячая ладонь словно поглотила ее всю. Он был очень близко. Так близко, что она даже могла рассмотреть, как пульсирует кровь в жилке у него на шее. От него странно пахло. Резко, грубо, смесь незнакомого одеколона и какого-то особого мужского запаха. Так пахло от отца и его друга, дяди Андрея, всегда крепко обнимавшего ее при встрече. Мальчишки, с которыми она пару раз целовалась, так не пахли.

– Я знал, как тебя зовут. Просто проверял. А меня зовут Валентин. Могу поспорить на что угодно, ты этого не знала!

Он продолжал крепко держать ее руку в своей. А она словно вся перелилась в эту большую сухую ладонь и только чувствовала его внимательный взгляд на себе.

– Что с твоим велосипедом?

– Ничего... Колесо спустило. Я хотела подкачать. Наш насос сломался, и я думала попросить у Витьки. Вити Федорова... Вон с той дачи...

– Хочешь, я помогу тебе? – он опять сжал ее руку. – Я сам накачаю.

Жаркая волна прошлась по ее телу и растаяла где-то глубоко внутри.

– Да, – прошептала она.

Он приблизился к ней и благодарно взглянул в глаза. Ей стало страшно, словно они делали что-то недозволенное.

– Пойдем к нам, я поищу в гараже насос, – отпустив Катину руку, он приобнял ее за плечи, приглашая идти. – Насколько я помню, там какой-то был. Остался от старых времен...

Она, сопротивляясь, подалась назад.

– Что, боишься? Да, я совсем забыл, у нас же там всякие чудища прячутся, они тебя съедят. Они ждали, когда же я наконец приеду к родителям, встречу тебя и затащу к ним в гараж!

Он насмешливо улыбался, склонившись над ней. И снова она видела, как часто бьется кровь в выпуклой вене у него на шее.

– Не стыдно? Ты что, меня боишься? – он обиженно нахмурился. – Но ведь я твой сосед. Я видел тебя, когда тебе было несколько месяцев. Ну и уродище ты была! Маленькая, сморщенная старушка, лысая, и глаза закрыты. Все дачники сбежались познакомиться. Столпились вокруг тебя, охали, ахали. Мне было тогда лет десять. Помню, я смотрел на тебя и думал: ну вот, еще одно бедное создание появилось на свет. Зачем? Что миру от ее жизни? А существо будет страдать, болеть, мучиться от обид и предательств. И в итоге все кончится тем же, с чего началось – темнотой... Вру, так я думал позже. И не о тебе.

Он отпустил ее, словно забыв о своем предложении, и двинулся к своему дому.

Она растерянно стояла на обочине и не знала, то ли идти к Витьке за насосом, то ли двинуться за этим странным взрослым. И вдруг он повернулся к ней и сказал:

– Ну что стоишь? Велосипед же надо чинить. Пойдем. Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю. А знаешь, почему мне было грустно, когда я на тебя смотрел? Не потому, что я такой философ был, просто в то лето умер наш пес – Буба. Он был младше меня на два года. Немецкий пудель. Вот так вдруг взял и умер. И я страшно переживал... А у тебя есть собака?

– Нет. Мама не любит собак. Она говорит, они грязные.

В темном гараже пахло плесенью и машинным маслом. Валентин забыл, где включается свет, пришлось ему сбегать в дом за фонариком. Оказалось, что лампочка перегорела, он положил фонарик включенным на пол. Найти насос в полутьме, среди сваленных в беспорядке вещей было трудно, Валентин громко ругал родителей, которые «развели такой бардак». Роясь в хламе, он держал ее все время за руку, словно боялся потерять. Несколько раз отпускал руку, неожиданно касался горячей ладонью ее шеи, проводил по спине, опускаясь к бедрам.

В этот момент она напрягалась, ожидая от него еще каких-то движений. Но ничего не происходило. Он снова брал ее руку в свою и, слегка сжимая, притягивал к себе. При выходе, когда она позади него вдруг споткнулась и повалилась вперед, он резко повернулся и подхватил ее.

– Ударилась? – жарко дохнув в ухо, Валентин больно прижал ее к себе.

– Нет, – щекой Катя чувствовала мягкость его рубашки и снова этот странный мужской запах.

– Где, покажи, покажи! – он вдруг опустился вниз, присел и рукой провел по ее оголенным коленям, затем нежно коснулся щиколотки. – Больно? Ты подвернула или ударилась?

Когда Валентин рванулся к ней, фонарик погас, в гараже стало темно. Из щелей захлопнувшейся за ними двери проникали пыльные струи света. Он был где-то тут, внизу, она его не видела, только по прикосновениям догадывалась о том, что он делает.

Его рука, на секунду сжав щиколотку, снова поползла вверх, еще медленнее, чем прежде. Катя непроизвольно сдвинула ноги и сжала коленки. Пальцы замерли у этой преграды, она услышала его тяжелое и частое дыхание. Вдруг свет фонарика ударил ей в лицо.

– Эй, ты! – громко захохотал он. – Ты меня разыграла! Ничего тебе не больно! Да, маленькая обманщица?! Ты просто захотела меня испугать! Да? Я прав?

Валентин поднялся и приблизил свое лицо к ней. Она на секунду зажмурилась.

– Тебя надо наказать! – он, словно маленького ребенка шлепнул ее несколько раз ниже спины. – Я обожаю розыгрыши, но не в вонючем гараже. И когда это не связано с поломанной ножкой такой хорошенькой обманщицы, как ты...

Он прикоснулся мягкими горячими губами к ее лбу.

– Мне в октябре исполнится четырнадцать, – с преувеличенной обидой сказала она.

– Да? Значит, ты уже совсем взрослая?! – Он обхватил ее за шею и потянул к себе. Кончиком носа пощекотал ее нос, затем губами обхватил его и втянул в себя. Это было так неожиданно, что она резко оттолкнула его:

– Нет!

– Что? – Валентин, откинув лицо назад, внимательно смотрел на нее. – Неприятно?

– Нет...

Свет фонарика светил снизу, освещая только половину его лица. Расширенные глаза соседа были покрыты странной пленкой – казалось, он не видит девочку. Кате стало страшно.

– Я хочу домой...

– Конечно! Глупенькая, чего ты испугалась?! Я же дурака валяю. – Фонарик погас. Он нашел ее руку, поднес к своим губам. – Извини.

И, не говоря больше ни слова, повел из гаража.

ГЛАВА 7

Он стал появляться у них чуть ли не каждый день. Кате не нравилось, что мама часами сидела с ним на веранде, кормила его, подавала ему чай и говорила, говорила... Папа в течение недели был в городе, на дачу приезжал только на выходные, а мама... Она как-то слишком заметно радовалась, когда приходил Валентин, слишком громко смеялась каждой его шутке, слишком радостно поддерживала его подтрунивания над застенчивой дочерью. В присутствии Валентина она все делала не так, как обычно, и это Катю очень расстраивало.

Она уходила к себе в комнату и плакала. Ей было жаль себя, папу, мама же казалась злой и чужой. А Валентин... При нем она становилась особенно неловкой, у нее все падало из рук, она в буквальном смысле спотыкалась на ровном месте. Катя перестала встречаться с дачными подружками. Витька по нескольку раз в день приходил к их калитке, долго стоял, но позвать ее не решался.

Прошла целая неделя Катиных мучений, и в конце концов она решила, что ненавидит Валентина и маму. Ей стало легче. Она, позавтракав, убегала из дома, не дожидаясь, пока он прийдет.

В это утро Катя проснулась позже, чем обычно, было уже около одиннадцати. Выйдя из комнаты, она поняла, что дом пуст. Катя вспомнила, что мама предупредила ее вчера, что уедет на полдня в Москву. Девочка торопливо съела холодный омлет, залпом выпила ледяное молоко, возбужденно думая о том, что впереди ее ждет хороший день. Именно сегодня они договорились с девчонками пойти в гости к приехавшему на лето к бабушке и дедушке Женьке Моторину. Его родители были дипломаты, последние шесть лет жили в Лондоне, где Женька ходил в школу. Наверное, поэтому он смешно говорил по-русски, как будто кривлялся и изображал иностранца.

Сегодня Женька остался один: его старики уехали в Москву, врачам показаться. Он был старше Кати на год, но вел себя, как будто ему все двадцать. Соседских девчонок он презирал, разговаривал с ними насмешливо, а Кате всегда говорил всякие гадости. Но вчера вдруг неожиданно позвал ее в гости, сказав, что у него есть какая-то видеоигра из Америки, которой еще ни у кого нет. Катя согласилась, но с условием, что с ней пойдут еще две ее подружки. Как ни странно, Женька сдался, и договорились в одиннадцать быть у него.

Надо было торопиться. Катя затолкала в рот почти целиком кусок хлеба, в два прыжка влетела к себе в комнату, чтобы переодеться. Вдруг она вспомнила, что мама велела ей сегодня с утра обязательно принять душ, потому что во второй половине дня должны прийти водопроводчики и несколько дней не будет воды.

Катя сбросила с себя майку и шорты, трусики почти сами соскользнули вниз. Она подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Июль еще только начался, но она уже успела хорошо загореть. Можно было подумать, что на ней купальник, так велика была разница между белой грудью и загорелыми плечами и животом. Выдавали только небольшие, словно выписанные тонкой кисточкой, розовые соски и рыжеватые кустики волос между ног.

Она повернулась и попыталась взглянуть на себя со спины. Так она нравилась себе меньше: слишком выступали косточки на позвоночнике и бедра казались плоскими. Нет, спереди она явно лучше смотрится. А если распустить волосы, то вообще ничего!

Послав себе воздушный поцелуй, Катя вошла в душ и встала под теплую струю. Ей было приятно водить скользким мылом по животу, груди, слегка присев и раздвинув ноги, касаться затаенного места, которое она уже несколько раз рассматривала в зеркало и осторожно трогала пальцами, отчего становилось как-то по-особенному приятно.

Она вспомнила Семенова-младшего, его большие руки, горячие мягкие губы. Затем вдруг в ее сознании возникла голая пятнадцатилетняя Танька Рябинина, соседка по даче. Когда Танькин отец затеял ремонт, она приходила к ним помыться и после долго ходила по Катиной комнате голая. У нее была большая торчащая грудь с темными огромными сосками. Танька любила садиться на кровать, широко расставляла ноги и часто гладила себя по груди. Это она показала Кате то самое место, трогать которое было так приятно, и сказала, что все девчонки в ее классе делают это. Дура!

Торопливо ополоснувшись, Катя вышла из душа.

– Здраствуйте! – вдруг послышался откуда-то из глубины дома голос Валентина. – Кто-нибудь дома?

Катя испуганно замерла. Как он вошел? Неужели мама оставила дверь открытой?

– Катюша! – громко позвал он.

Почему он позвал ее, а не маму? Что ему нужно, она его ненавидит и меньше всего хочет с ним встречаться. Может быть, если Катя не ответит ему, он решит, что ее нет, и уйдет. Она слышала, как открылась дверь в спальню родителей, затем в кухню, в чулан, и...

Катя испуганно прыгнула в кровать и накрылась с головой.

– Катенька, что с тобой? Ты спишь, соня? Уже полдня прошло, а ты все спишь... – Семенов сидел уже у нее на кровати.

– Нет... Я больна...– она высунула лицо из-под одеяла.

– Что с тобой? Температура? Что-то болит?

Катя отрицательно затрясла головой.

– Голова болит? – не унимался он. – Зуб? Живот?

Он положил тяжелую руку ей на живот. Катя испуганно дернулась.

– Угадал?! У тебя болит живот! – обрадовавшись ее бурной реакции, он склонился к ней ближе. – Очень болит? Давай я пощупаю, может быть это аппендицит, тогда надо срочно в больницу, я тебя отвезу. Я знаю, мама уехала в город. Если это аппендицит, ждать опасно. Не бойся, я осторожно пощупаю. Если слева будет отдавать...

– Это не апендицит! Это... это... У меня болит горло.

Катя, слыша удары своего сердца, снова натянула одеяло на голову. Вдруг она почувствовала, что по ее ноге под одеялом движется его горячая влажная ладонь. Она непроизвольно дернулась, пытаясь откатиться от него на другой край кровати. Но он поймал ее и, одной рукой прижимая к кровати, другой потянул одеяло с лица.

– Катенька, – его горячее дыхание обожгло ее щеку, – не бойся меня! Что ты дрожишь, это же я... У тебя волосы мокрые, ты принимала душ?

Он приблизил свое лицо и притронулся губами к ее губам:

– Девочка моя, ты чудо! Ты даже не представляешь, какое ты чудо! Все эти дни я просто с ума сходил, когда приходил сюда, а тебя не было дома. Я даже ездил на велосипеде, искал тебя по всему поселку... Ты пряталась от меня?

Катя не дышала. Она боялась пошевелиться, а Валентин, продолжая держать ее голову крепко двумя руками, целовал ее влажные волосы, шею, ухо. Она слышала его тяжелое дыхание, словно он давно и долго бежал к ней, чувствовала, что его руки опускаются ниже и, проникнув под одеяло, уже гладят ее голые плечи. Неожиданно он с силой рванул с нее одеяло и одним движением забросил всего себя на Катю.

– Что вы делаете?! Не надо! Пожалуйста, не надо! – задыхаясь под тяжестью его большого тела, испуганно заплакала она. – Мама! Мамочка!

– Не бойся, девочка, ничего не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю, – жарко шептал он ей в волосы. – Мама уехала в город, у нас есть время...

Что-то твердое вдавливалось ей в живот, жесткая ткань брюк больно елозила о ее голое тело. Она уперлась руками ему в плечи, стараясь оттолкнуть от себя. Оглохнув, часто и громко дыша, он уткнулся ей лицом в шею, жесткими пальцами сжимал Катину, недавно пробившуюся, маленькую грудь, старался ногой раздвинуть ее крепко сжатые коленки.

– Не надо, – просила Катя. – Ну пожалуйста, не надо! Мне больно...

Она лежала под ним голая, ей было жарко, стыдно и страшно. Пытаясь освободиться, Катя упиралась Валентину в грудь, головой вертела из стороны в сторону, избегая его влажных поцелуев. Она понимала, что самое главное – это не дать раздвинуть ноги, но именно этого он добивался, туда в беспамятстве стремился, ломая сопротивление ее сжатого страхом тела.

– Пустите меня, – плакала она, – не надо, мне больно... мне больно...

– Девочка моя, – шептал в бреду этот большой чужой человек. – Как ты пахнешь! Какая ты замечательная! Я ничего не сделаю, не бойся! Только немножко раздвинь ножки... Только чуть-чуть... Будь хорошей девочкой... Обещаю, я ничего плохого не сделаю...

Он поймал Катины губы своим ртом, и ее крик затонул где-то в глубине его горла.

ГЛАВА 8

По четвергам у меня всего два класса. Первый – «Акварель для начинающих» и потом – «Масло для начинающих». Эти занятия самые легкие и самые скучные.

Как правило, во второй половине дня приходят средних лет домохозяйки из богатых семей. Делать им нечего, дети выросли, мужья до ночи в офисах, на деловых встречах или с любовницами, обеды приготовлены, белье постирано, цветы прополоты и политы. Никаких особых увлечений или привязанностей за пределами семьи нет, а рисование без лекарств спасает от томительного одиночества, многих неподвижных часов у телевизора и утомительных прогулок по магазинам в торговых центрах. Психиатры (а у каждой из них обязательно был свой «shrink»), почти в принудительном порядке предписывали своим тоскующим пациенткам занятия йогой или... живописью.

Эти замужние, часто многодетные, но умирающие от безделья дамы на самом деле были всегда заняты. Они находили для себя дела в благотворительных организациях, но уроки рисования приобщали их к жизни людей искусства, о которой они читали в любовных романах. Как правило, это были очень милые женщины старше пятидесяти, слишком разговорчивые и неутомимо добросовестные в учении. Их бездарность и отстутствие вкуса казались мне в какие-то моменты намеренно преувеличенными, словно карикатура на реальность, поэтому общаться с ними мне было скучно. Особено это становилось невыносимым, когда они рассуждали о живописи: «У него пейзаж просто как настоящий!» Еще ужаснее были их «профессиональные разговоры» типа: «Ты обратила внимание как у него тень ложится?» или «Ах, какая перспектива!»

Я, когда слышу такой обмен мнениями, расстраиваюсь и с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать гадость, словно обидели меня лично.

Но школа мне так же необходима, как и одинокие часы у мольберта в небольшой мастерской, которую я оборудовала рядом с классами. Школа дает мне ощущение финансовой независимости, а после скучных и долгих уроков с дамами я скрываюсь в мастерской. В эту просторную светлую комнату, где живут тишина, запах краски и чистые холсты, я прихожу всегда, когда мне плохо. И когда хорошо...

Я вглядываюсь в лицо на мольберте.

Нежный контур скул, вытянутые к вискам узкие глаза, губы с застывшей недоговоренностью. Темные волосы мягкими прядями падают на голые плечи женщины. Она вопросительно смотрит мне в глаза, словно я понимаю, почему затуманились ее карие, полные неизлитой любви глаза...

Но я молчу.

Я могу тонкой кисточкой смазать напряженную морщинку с алебастрового лба или чуть приподнять левый уголок рта, придав ей некую надменность – мол, не знаете, как мне помочь, ну и черт с вами!

Я, возможно, даже смогу осушить любовную влагу из ее шелковистых глаз...

Но мне никогда не удастся уничтожить этот вопрос!

Я сижу в мастерской и пытаюсь заставить себя работать. Несколько начатых на холсте лиц таинственно проглядывают сквозь неопределенность и недосказанность темного фона. Законченные портреты обиженно молчат. А я смотрю на это женское лицо, которое вдруг при каком-то особом повороте становится похожим на мальчишечье, и не могу понять, как и когда я смогла вложить в милую хорошенькую мордашку моей соседки, которую с трудом уговорила позировать, столько горечи и печали.

Я встречаю Джину почти каждый день, но никогда не думала о ней больше трех секунд после взаимного кивка головой. Я знаю, что она замужем, что ей тридцать два года и что она боится и обожает мужа. Она много раз отказывалась позировать, потом вдруг согласилась и через пятнадцать минут общения замучила признаниями.

Сидя передо мной в мастерской, Джина без устали щебетала слабым голоском, но головой не вертела. Я была ей за это благодарна и не вслушивалась в то, о чем она болтает. Однажды она разоткровенничалась и стала жаловаться, что с ужасом думает о ночи, когда надо будет ложиться в постель. От секса, как оказалось, Джуди никакого удовольствия не получает, мужские ласки ничего кроме боли ей не приносят, но признаться в этом она боится: «Медвежонок так любит секс!»

Бедное жалкое существо. И не только потому, что судьба лишила ее чувственности. Мне грустно, что эта невысокая, закругленно прописанная природой женщина с нежными чертами лица воспринимает свое пребывание на земле как муку. Вероятно, потрясение и страх при первом глотке воздуха настолько поразили ее маленькое существо, что она до сих пор не может отдышаться. Ее пугают с одинаковой силой муж, дождь за окном, ссора с пятилетней дочкой, цены в Блумингдейле, старость в нищете...

Глядя на портрет, я удивляюсь и не узнаю ее.

Я понимаю, что передо мной другая женщина, лопотунья-соседка исчезает из моего сознания. А та, которая словно лишь секунду назад застыла с вопросом на полураскрытых губах, мне не знакома, но она притягивает к себе. Мне вдруг нестерпимо хочется прижаться к ее темным, почти коричневым губам, ощутить их тепло и мягкость, почувствовать сладковатый запах ее прерывистого дыхания.

Я почти слышу ее голос. Низкий, чуть хриплый, идущий откуда-то глубоко из груди, с неожиданно радостным и звонким смехом.

О-о-отста-аа-а-ань!

Далила. Да-лл-ии-ии-ла-аа-а! – зовет он, но на ее лице раздражение. Она измучена его неослабевающим желанием, его исполинской силой, его грубыми ласками. Бедный Самсон! Ты еще не знаешь, что та, которую ты полюбил, твоя Далила, с прекрасным изгибом спины, круглой, вздрагивающей от прикосновения к розовому соску грудью и обманчиво чувствительным маленьким ртом, предаст тебя. И во сне, когда ты доверчиво уснешь, прижавшись щекой к ее мягкому широкому животу, она, срезая локон за локоном, уничтожит твою силу. Твои руки ослабнут, и ты не сможешь удержать меча, чтобы защититься от врагов. Ноги не будут держать твое гигантское тело, столь желанное другим женщинам. А глаза перестанут видеть ту, которой ты так беспечно доверил свой секрет...

Женское предательство. Предательство, которое мужчины переживают больнее всего...

Страдала ли когда-нибудь потом прекрасная Далила от совершенного ею предательства? Или продолжала легко передвигаться от одного предательства к другому?

Женщина на моем портрете застыла с вопросом в глазах. И я не уверена, что кто-то сможет на него ответить.

Отведя взгляд от холста, я вдруг увидела в окне мастерской застывшее, словно маска, лицо. От неожиданности я вскрикнула.

Дэвид! Мне захотелось что-то швырнуть в эту напряженно вглядывающуюся физиономию. Я даже чуть не бросила в окно кисть, которую держала, но вместо этого, не помня себя, выскочила из мастерской и побежала к выходу.

Непонятно, как он успел так быстро скрыться, но двор, куда выходило окно, был пуст. У стены стоял перевернутый мусорный бак, с которого, судя по всему, Дэвид и наблюдал за мною.

Я вернулась в мастерскую и, схватив сумку, выбежала на улицу.

ГЛАВА 9

Я мчалась на машине так, словно от этого зависела моя жизнь. Останавливаясь на светофорах, я в нетерпении била руками по рулю и, как только давали зеленый, снова жала со всей силы на газ.

Я убью этого вонючего гаденыша! Пусть меня в тюрьму сажают, пусть остаток жизни я проведу в сыром и темном подвале с крысами (почему-то именно так представлялась тюрьма), пусть со мной сделают все что угодно, но я его убью!

Даже в мастерской я не чувствую себя свободно, везде натыкаюсь на его морду. И как он смеет следить за мной после того, что я заплатила ему уже почти две тысячи долларов?! Это не мои деньги, Стив дает, от меня он не получил бы ни цента. Все равно! Нет, с этим надо кончать, иначе он просто начнет диктовать, что мне делать!

В последнее время моей жизнью управляет страх. Я возвращаюсь домой поздно, стараясь не шуметь, пробираюсь к себе и закрываюсь на замок. А по утрам убегаю пораньше, чтобы только с ним не столкнуться. Со Стивом мы не встречались уже больше недели. Я продолжаю на него злиться, но почти каждую ночь в темноте, когда пытаюсь уснуть, мне вспоминается его сухое тренированное тело. Я чувствую у себя на груди его руки, жесткие захватывающие губы, которые целуют мой живот, и замираю от ожидания...

Подрулив к нашему гаражу, я вдруг сообразила, что зря так гнала. Дэвида не может быть дома, потому что, даже если он сразу сядет в автобус, то доберется сюда не раньше чем через полчаса.

В доме было прохладно и тихо. Я вошла в кухню. В мойке высилась гора грязной посуды, на столе стояло несколько коробок с сухими кукурузными хлопьями, пустые пакеты из-под молока, банки от кока-колы. Похоже, что Дэвид в течение дня ел только корнфлекс и запивал содовой.

«Это меня Господь спасает, что его нет дома, а то натворила бы черт знает что!» – подумалось мне.

Я поднялась на второй этаж, вошла в спальню и, не раздеваясь, легла. Но лежать было еще тяжелее, хотелось вскочить, побежать куда-то, что-то сделать!

Я встала, разделась и подошла к зеркалу. Мне нравится рассматривать себя голой. Раньше я часто рисовала свой торс, отдельно шею, грудь, ноги. Словно в художественной школе давала себе задание поработать над какой-то деталью. И так увлекалась этим, что могла часами сидеть раздетая перед зеркалом и мольбертом, не замечая холода и исчезающего времени.

Сейчас меня почему-то неприятно поразила чрезмерная удлиненность моего худого тела, показались уродливыми тяжелые полукружья груди с точащими сосками, рыжий треугольник между ног и проглядывающая сквозь колечки волос бледно-розовая плоть.

Обозлившись еще больше, я отвернулась от своего отражения, накинула халат и вышла из спальни. Проходя по коридору, заметила, что дверь в комнату Дэвида открыта. Я вошла.

Там тоже был беспорядок. На письменном столе валялись журналы, кассеты, пустые коробки от компакт-дисков, карандаши, высохшие фломастеры, использованные батарейки. На полке рядом стояли несколько книг – руководства по работе на компьютере. На стенах – фотографии знаменитых бейсболистов и рок-певцов.

В этой комнате, вероятно, было все, что есть у каждого сегодняшнего подростка: компьютер, стереосистема, телевизор, видеоигры. Но не было главного, чем должно обладать жилище любого человека, независимо от возраста – индивидуальности. Если бы меня ввели в эту комнату и спросили: догадайся, кто здесь живет, – я бы растерялась. По тому, как вещи разбросаны по всей комнате, невозможно было понять, что интересует этого человека, какие у него привязанности, чем он увлекается, о чем мечтает или от чего страдает.

Хотя, если войти в наш с Ларри новый, словно выставочный зал в мебельном магазине, дом, тоже мало что поймешь о жизни его обитателей. Несколько лет назад мне так хотелось, чтобы наше жилище было по-настоящему американским, а значит, утилитарно стандартным, что я накупила дорогой безликой мебели, о чем потом пожалела. Что же я хочу от ребенка, который эту комнату не может даже назвать своей и приезжает сюда раз в несколько лет!

Я порылась среди бумаг, просмотрела полки, заглянула в ящики стола, зачем-то откинула одеяло на кровати. Я не знала, что ищу, но казалось, что если буду достаточно внимательна, то мне обязательно попадется на глаза что-то такое, что поможет в борьбе с мальчишкой, который в считаные дни превратился в опасного врага.

Но, похоже, я была не совсем права в своих размышлениях. Одну особенность обитателя этой комнаты можно было безошибочно определить: крайнюю сексуальную озабоченность. На тумбе рядом с кроватью валялась ярко-красная гармошка из презервативов, на письменном столе стояла еще не распечатанная коробка, а простыни были в пятнах. Вероятно, от спермы. Судя по тому, что ни один презерватив из наборов не был использован, мальчишка ни разу не был с женщиной и много онанировал.

Я услышала шаги на лестнице.

Дэвид вернулся, надо было срочно отсюда убираться. В дверях я буквально наткнулась на его взгляд. Он был еще на середине лестницы, но за секунду взлетел наверх.

– Что ты там делала? – вызывающе спросил он.

– Смотрела, какой бардак ты развел, – я прошла мимо него.

– Никогда не входи ко мне в комнату... без моего разрешения и в мое отстутствие, – сквозь зубы сказал он.

Ну это уж слишком! В моем доме он будет говорить мне, куда входить, а куда нет!

– Скажи, за что ты получил деньги? – я резко повернулась к нему.

– За то, чтобы я молчал, русская шлюха! – презрительно бросил он.

– Не смей меня так называть!

– За то, чтобы мой отец не узнал, что ты наставляешь ему рога, русская шлюха!

– Почему же ты продолжаешь следить за мной? Почему я вижу твою физиономию там, где ее не должно быть? – почти исчезнувшая злоба с новой силой охватила меня.

– Я должен знать, держишь ты свое обещание или нет, – он издевательски улыбалася.

– Ну что, теперь ты доволен, – я с трудом сдерживалась, чтобы не наброситься на него, – и наконец перестанешь за мной следить?

– Последние четыре дня с тобой никого не было. Во всяком случае, я не видел, но это ни о чем не говорит, – он прошел мимо меня и, остановившись в дверях своей комнаты, небрежно бросил: – Не уходи больше из дома, мне надоело бегать за тобой по всему городу.

– Что? Ах ты скотина! – уже не сдерживаясь, закричала я. – Неужели ты думаешь, что я буду тебя слушаться?! Мало того что я плачу тебе деньги...

– Не свои, – вставил он, продолжая мерзко улыбаться.

– Мне плевать на тебя! Плевать на то, что ты будешь говорить отцу! У тебя нет никаких доказательств! Он тебе не поверит! Он поверит мне! Мне!

– Тебе не плевать. Вон как дрожишь. И потом, кое-какие доказательства у меня есть. Ну ладно, что это я тебе объясняю. Я сказал – не выходи из дома, значит, не выйдешь!

ГЛАВА 10

Дэвид исчез за дверью, а я стояла и смотрела на пустое пространство, где он только что разговаривал со мной.

Какие доказательства у него есть? Фотографии меня и Стива в постели? Записи наших телефонных разговоров? Или нашего с мальчишкой разговора, когда я ему предложила деньги, чтобы он молчал? Но это же было на кухне, рано утром, он еще не мог предположить, что такое произойдет!

Вдруг дверь открылась и Дэвид, просунув голову, весело, словно мы с ним были друзья, улыбаясь, сказал:

– А хочешь за пятьсот долларов встретиться еще разок со своим хахалем в каком-нибудь паршивом мотеле? Попрощаться! Только при одном условии: я тоже там буду. Третий – не лишний! Ха-ха! Хочу посмотреть, что ты там с ним выделываешь!

Я рванулась к нему, схватила за плечи и начала трясти. Вероятно, лицо у меня в этот момент было такое страшное, что Дэвид побледнел и прикрыл голову руками. Я что-то кричала, обзывала его и продолжала трясти, так что у меня самой голова закружилась.

– Пусти! – он попытался освободиться. – Пусти меня!

Мальчишка с силой рванулся, но я по-прежнему крепко держалась за него. Тогда он одной рукой уперся мне в лицо, а другой, схватив за плечо, стал отрывать от себя. Но я не зря три раза в неделю занимаюсь в спортклубе, моя хрупкость обманчива, Ларри никогда не мог меня побороть, когда мы дурачились.

– Пусти! – кричал Дэвид. – Русская сука! Все отцу расскажу! Он тебя выгонит! Я ему все расскажу, и про деньги тоже! Ты думаешь, я их трачу? Я ему покажу две тысячи долларов! Какие еще ему нужны будут доказательства?

– Ничего ты ему не скажешь! – орала я, по-прежнему крепко держась за его рубашку, несколько пуговиц с которой уже отлетели. – Я тебя убью! Убью! Убью!

Дэвид вдруг так рванулся, что я оказалась в нескольких шагах от него, халат почти слетел с меня, повиснув на поясе на талии. Я вскрикнула, прикрывая голую грудь руками.

Он сделал ко мне шаг, остановился и вдруг преувеличенно серьезно сказал:

– Вот удивится отец, если я ему скажу, что ты пыталась меня еще и сооблазнить, ради того, чтобы я молчал про твое блядство. А для доказательства, – он выделил это слово, – напомню, что у тебя на левой груди большая родинка. И еще одна на правом плече...

Он придвинулся ко мне почти вплотную. Его блестящие расширенные глаза были прямо надо мною. Почему раньше я не замечала в его лице такого сходства с Ларри? Только у мальчишки был по-женски нежно закругленный подбородок и влажный ярко-красный рот. Сейчас его лицо в ореоле растрепанных волос заострилось, повзрослело, превратилось в маску без возраста и пола.

– Дерьмо! – я попыталась натянуть халат на плечи. Но рукава запутались, и я что есть силы дернула за полу. Раздался треск, у меня в руке остался кусок шелка.

– Успокойся, – Дэвид по-взрослому ободряюще улыбнулся и, подхватив сбоку полы халата, прикрыл мне спину.

– Не дотрагивайся до меня! – закричала я.

– Почему? – Он задумчиво посмотрел на меня и уже без улыбки сказал: – Мне нужны еще доказательства, что ты сука... И чем больше – тем лучше.

– Не смей! – спиной я почувствовала холод стены, в которую, отступая, уперлась. – Дай мне пройти!

Но Дэвид словно не слышал. Он был совсем рядом, так близко, что я чувствовала его дыхание у себя на лбу. Вдруг двумя руками он сильно сжал мне грудь, навалившись, вдавил меня в стенку.

– Ты ведь сама говорила, что любишь, когда тебе делают больно!

– Пусти! – Я попыталась высвободиться.

– Не торопись! – Правой рукой он обхватил меня вокруг шеи, а левой по-прежнему сильно сжимал мою грудь.

Склонив голову набок, я почувствовала его губы у себя на шее. Прикосновения были мягкими и быстрыми, его рука у меня на груди слегка ослабла, пальцы нащупали заострившийся сосок и торопливо сделали круговое движение. Мне стало жарко.

– Пусти, – задохнувшись, попросила я.

Он совсем не умел целоваться. Его губы прижались к моим и на какое-то мгновение застыли. Сухие, горячие, такие мягкие и нежные губы еще никогда меня не целовали. Ничего не соображая, я провела кончиком языка по этой гладкой, слегка солоноватой плоти.

Боже мой! Что я делаю?! Целуюсь с семнадцатилетним мальчишкой! Сыном моего мужа! Я просто сошла с ума!

Я отпрянула от него и попыталась освободиться. Но Дэвид по-прежнему крепко держал меня за шею. Он был сильным и цепким.

– Поцелуй меня! – вдруг шепотом попросил он. – Поцелуй меня еще раз. По-настоящему...

Его рука, до этого сжимавшая мою грудь, опустилась ниже, к животу, затем еще ниже. При этом он так дрожал всем телом, что мне казалось – вместе с ним дрожит и стена, к которой я прижата.

И снова я чувствую нежность его губ. Мой язык, обжигаясь, входит в теплую влагу, пугливо пятится назад, а затем снова рвется в обволакивающую мягкость и подтатливость.

Я не почувствовала, когда мы опустились на пол. Его тело было сухим и горячим, он только коснулся меня, выгнулся дугой и закричал. Несколько секунд он бился животом о мой живот, словно я была виновата в той боли, от которой он кричал, затем ослаб, опустился на меня и затих.

Он лежал неподвижно и, казалось, не дышал. Мне стало жаль его, я провела рукой по его волосам, он резко перекатился на бок и сразу же встал на колени. Прикрываясь, скрестил ладони в паху, настороженно посмотрел мне в глаза, перевел взгляд на мое голое тело. В коридоре было темно, свет узким лучом пробивался из моей комнаты, но я видела, как лихорадочно блестят его глаза.

Он попытался встать, запутавшись в спущенных до щиколоток трусах и джинсах, смешно упал на бок, затем подтянул одежду вверх, поднялся и, не глядя на меня, засеменил в свою комнату.

ГЛАВА 11

Я вернулась к себе. Нужно немедленно позвонить Стиву и все рассказать, но я уже давно подозревала, что Дэвид записывает мои телефонные разговоры, иначе невозможно обьяснить его появление в гостинице, где я встречалась со Стивом. Об этом свидании мы договорились буквально за час до встречи, и мальчишка был дома. А откуда он знает, что я плачу ему не свои деньги? Значит, он слышал, когда я просила денег у Стива. Нет, не зря он кричал, что у него есть какие-то доказательства.

Я вспомнила, как несколько минут назад Дэвид, освободившись от мучившего его желания, резко откатился и потом с ненавистью смотрел на меня. А ведь он меня практически изнасиловал! Наверняка сейчас уполз к себе в нору и готовит какую-нибудь пакость! Надо быть еще более осторожной. Он ведь сказал, что ему нужны еще доказательства, и после этого изнасиловал меня. Как он сможет использовать то, что произошло сейчас?!

Почему я не сопротивлялась до конца, почему не сбросила его с себя, не убежала из дома? Да, он сильный мальчишка, но я же могла, могла... Оправдать это можно только тем, что на меня от неожиданности нашел столбняк, иначе я ничего не могу объяснить.

Никогда в жизни я не испытывала ни к кому такой ненависти!

Нет, это неправда. Одного человека я ненавидела сильнее, но это было давно. Так давно, что я почти не вспоминала о нем, хотя поклялась никогда его не забывать. Чтобы отомстить.

Если бы можно было этому тощему сопляку с грязными ногтями разбить о стену башку или бросить вниз с лестницы, я бы с радостью это сделала! А лучше – отравить! Крысиным ядом! Или войти, когда он спит, и подушкой задушить!

Одна мысль в секунду усадила меня на кровати и заставила замереть. Зачем себя обманывать, ведь мне нужно от него избавиться, не правда ли? И нужно это сделать до того, как появится Ларри, или пока Дэвид не пожалуется ему на меня по телефону. А что может быть лучше, чем такой простой способ, – мысленно разговаривала я сама с собой, – как подсыпать ему снотворное, а затем устроить пожар.

Дом сгорит – плевать, у нас есть страховка, мы все деньги вернем, а за душевные страдания получим еще сотню тысяч и купим себе новый дворец. Где-нибудь в другом месте, на этот раз с бассейном, новой кухней, белыми колоннами при входе и другими прелестями местной архитектуры. Как у Маргарет в Марблхеде. Ее дом, правда, стоит полтора миллиона, но сегодня можно за полцены купить трехэтажный и поближе к центру Бостона!

Что за чушь! Как только такое в голову приходит? Убить Дэвида? Бред! Интересно, неужели я смогу кого-нибудь убить! Но ведь рушится моя жизнь, все то, что с таким трудом мне досталось и что я так оберегала последние семь лет! А этот мальчишка откровенно издевается надо мной. И еще непонятно, куда его понесет после случившегося в коридоре.

Почему в его комнате тихо? Не помню, звучала у него музыка раньше или нет. Может быть, он с перепугу уже звонит Ларри и все рассказывает, а я тут размышляю черт знает о чем. Я схватила телефонную трубку. Нет, никто никуда не звонит, из трубки доносится ровный гудок.

Я взглянула на часы, было девять часов вечера. Надо действовать! Нельзя сидеть и ждать, когда у меня все отнимут. Я должна избавиться от заразы, которая поселилась в моем доме и угрожает моей жизни. И нечего распускать слюни, нужно решиться.

Накинув халат, я глянула на себя в зеркало, призывно взъерошила волосы и, глубоко вздохнув несколько раз, чтобы успокоиться, направилась к Дэвиду.

Без стука вошла к нему в комнату и весело сказала:

– Пойдем куда-нибудь поужинаем. Мне надоели бутерброды, а готовить неохота.

Он лежал, вытянувшись на кровати, в длинных цветных трусах, без майки, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

При моем появлении он резко поднялся и сел.

– Куда? – он был откровенно удивлен моим легким доброжелательным тоном.

Вот этим я тебя и прикончу, маленький гаденыш! Именно когда ты меньше всего будешь ожидать!

– Ну... скажем, ты бывал в «Джоэллс Гриллс» на Мэйн-стрит? Там готовят потрясающие тушеные креветки в оливковом соусе.

– В ресторан? Сейчас? – шок продолжался. – С... тобой?!

– Почему бы и нет? Сейчас всего лишь девять. И чем я так уж плоха, что со мной нельзя сходить в ресторан?

Дэвид молчал, продолжая недоверчиво смотреть на меня. У него были узкие, по-детски костлявые плечи и гладкая грудь с еле заметными крошечными сосками. Он сутулился и, чувствуя неловкость, водил руками по голым острым коленкам.

– Пойдем! Пожалуйста... Давай отпразднуем то, что произошло между нами.

Я многозначительно улыбнулась. Мне нужно было проверить его реакцию, но он как-то слишком быстро опустил голову вниз, и я не увидела его глаз.

– Ты меня просто потряс, – продолжала я осторожно. – Я не ожидала, что ты... уже такой взрослый... И все так здорово делаешь. Наверное, у тебя было много девчонок.

Он молчал. Затем вдруг улыбнулся и живо, хотя во взгляде все еще оставалась подозрительность, спросил:

– А стейки там есть?

– Ну скажи, в каком ресторане Америки нет стейков? А там, куда мы пойдем, они лучшие в городе. Ну что, идем?

Дэвид молчал.

– Позвони им и закажи столик. Я буду готова через 15 минут, мне надо принять душ и одеться. Номер телефона у отца в кабинете на стене.

Не до конца понимая, зачем мне понадобилась эта идиотская затея с походом на ночь глядя в ресторан, я повернулась и бодрым шагом двинулась из его комнаты. А может быть, мелькнула у меня мысль, именно сейчас, в темноте, что-нибудь и совершить! Куда-нибудь его завезти и...

В голове стали крутиться сцены из фильма с перевернутой машиной, которая падает со склона и загорается. Но я никак не могла вспомнить, где у нас поблизости есть гора, с которой можно столкнуть автомобиль. И потом, как можно заставить мальчишку сидеть в такой машине? Значит, надо будет его либо напоить, либо ударить по голове, чтобы он потерял сознание.

А что я скажу полиции, как объясню, почему он был в моей машине, а меня не было?

Не переставая об этом думать и отметая одну идею убийства Дэвида за другой, я торопливо ополоснулась, небрежно вытерлась полотенцем и вышла из ванной. От неожиданности я вздрогнула: в моей спальне на кресле рядом с кроватью сидел Дэвид. Он был одет в джинсы и мятую клетчатую рубашку.

Мальчишка, похоже, тоже не ожидал увидеть меня голой. А может быть, и ожидал, поэтому и притащился ко мне.

– Ресторан забит. Для нас столик будет не раньше чем через час. Я заказал, но подумал: может, лучше пойти в другое место? – Он уже справился с неловкостью и с интересом разглядывал меня.

– Я могу потерпеть, тем более что мне нужно собраться. Пока мы доберемся туда, как раз будет вовремя. Я люблю это место, – соврала я. На самом деле, в этом ресторане я была всего один раз и запомнила, что он находится хоть и в центре нашего городка, но в парке, где вечером редко встретишь прохожего.

Чувствуя на себе его взгляд, я, не торопясь, подошла к кровати, где лежал халат, накинула его, туго завязала пояс. Сев к Дэвиду спиной, я в зеркало видела его позади себя. Он полулежал в кресле, широко раздвинув ноги и закинув руки за голову. Я сняла закрученное чалмой полотенце, тряхнула мокрыми волосами.

– Это твой натуральный цвет, или ты красишься? – спросил он.

– Такие вопросы женщинам не задают. Особенно тем, которые тебе нравятся. Им говорят комплименты, восторгаются их красотой, говорят, какие удивительные у них волосы, глаза, губы! – Повернувшись к нему, я без улыбки спросила: – Ведь я тебе нравлюсь, правда?

– В каком смысле? – растерялся он.

– Как женщина...

– Ну... не знаю. Думаю, что с тобой хорошо... – Преодолев секундную неловкость, все-таки добавил: – Это делать...

– Тебе понравилось?

Я встала и подошла вплотную к креслу, где он сидел. С какой легкостью можно было бы сейчас двинуть в эту гладкую мерзкую физиономию! Но вместо этого я опустилась рядом с ним на ковре и, погладив по коленке, тихо сказала:

– Мне тоже было очень хорошо...

Он напряженно выпрямился, руками сжал подлокотники кресла и неотрывно смотрел на меня. В его потемневших глазах были страх, недоверие и покорность. Вдруг он как-то неуклюже съехал на пол и, обняв меня за плечи, потянул к себе. Просунув руку под халат, больно схватил меня за грудь.

Я, освобождаясь от его неожиданных объятий, зло толкнула его в грудь, затем спохватившись, приказала:

– Разденься!

Его готовность позабавила меня, я с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. Он вдруг замер, осторожно потянулся дрожащей рукой к моей открывшейся груди и сказал:

– Я дышать не могу, когда ты меня целуешь, ты так здорово это делаешь! – Он глубоко вздохнул, словно ему было больно об этом говорить.

Мерзкий мальчишка! Это тебе моя месть!

Я взъерошила его волосы и, обхватив за затылок, потянула к себе. Его горячие сухие губы доверчиво раскрылись навстречу моим...

ГЛАВА 12

Воспоминания о том, что произошло в спальне всего час назад, теплой волной отозвались где-то в спине. Мне стало жарко, хотя за минуту до этого казалось, что в полупустом ресторане слишком холодно от работавшего во всю мощь кондиционера. Дэвид сидел напротив, изменившийся, гладко причесанный, бледный с ярко горящими губами, и читал меню. Он выглядел совсем ребенком, замученным усталым мальчиком. Ужас снова охватил меня.

Что я делаю?! Похоже, просто схожу с ума! Неужели всего полчаса назад мы голые лежали в моей спальне на полу, и я целовала эти красные детские губы, гладкую, с отчетливо проступающими ребрами грудь, мягкую впадину живота?! Как я могла допустить это? Да, мне нужно его молчание, мне он необходим не как враг, а как сообщник, и то, что произошло безусловно работает на меня. Но надо быть крайне осторожной, игра становится слишком рискованной, и расплата может оказаться мне не по карману. Похоже, мой дорогой пасынок разыгрывает свою партию, пытаясь завлечь меня все дальше, чтобы затем сбить с ног...

– Выбрали? – официантка стояла рядом и с интересом переводила взгляд с меня на Дэвида. Наверняка решает, кто он мне – сын или брат. А может быть, я уже выдала себя чем-то, и она обо всем догадалась?!

– Я буду стейк, – сказал Дэвид, не дожидаясь, пока я начну заказывать. – Не очень прожаренный. Лук в тесте, картошку соломкой, кока-колу со льдом, большой бокал.

Он улыбался официантке, а та одобрительно скалилась в ответ. Лет ей было около двадцати пяти, может быть, меньше. Яркая красная помада на тонких губах делала лицо старше.

Меня она выслушала, не проявляя никаких чувств, улыбнулась только в конце, когда уходила. Вернее, мне досталось начало улыбки, а уж ее обнадеживающий финал, балетный поворот с крутящимся бедром, несколько призывных наклонов головы, словно ей невозможно от него оторваться, – весь этот ритуальный танец исполнялся исключительно для Дэвида.

Он же, полураскрыв сухие губы, внимательно следил за ее движениями. Я не могла понять, чего больше в его взгляде: польщенного интереса, восхищения, желания двинуться за нею или обычного мальчишеского удовольствия от кокетства девчонок.

– Забавная девица, – стараясь говорить как можно непринужденнее, сказала я.

Дэвид не ответил. Рассматривая посетителей, он лихорадочно перескакивал взглядом с одного столика на другой, словно кого-то искал. Он был напряжен и, как мне казалось, растерян, хотя упорно боролся с этим.

– Как ты себя чувствуешь? – весело спросила я.

– Нормально, – Дэвид нехотя перевел взгляд на меня.

– Ты что, стесняешься, что пришел со мной? – вдруг сообразила я.

Он продолжал напряженно всматриваться куда-то вглубь зала.

– Так мне показалось. Обычно подростки стесняются ходить с родителями в общественные места...

– Ты мне не родитель.

– А кто я тебе? По-моему, это называется «мачеха». Да? Я тебе – мачеха?

Он молчал, глядя мимо меня.

– У тебя плохое настроение?

Он снова не ответил.

– Хочешь, чтобы мы ушли? – продолжала допытываться я, все больше и больше раздражаясь.

Он не успел ничего сказать. Официантка проворно поставила на стол запотевшие стаканы с напитками, хлеб, тарелки с салатом и два бокала красного вина.

– Мы не заказывали вино, – грубо сказала я.

– Это за счет ресторана. В пятницу вечером всем посетителям бокал вина бесплатно, – она наклонилась к Дэвиду так близко, что почти касалась его грудью.

– Ему еще только семнадцать! Разве вы не обязаны спросить удостоверение личности, подавая алкоголь? – наверное, я произнесла это слишком громко, потому что официантка резко выпрямилась и испуганно оглянулась вокруг.

– Я не знала, он выглядит старше, – она потянулась за бокалом.

Глаза у Дэвида от злости стали в два раза больше.

– Зачем? – по-детски обиженно поджав губы, спросил он, когда официантка ушла. – Я сам мог сказать, что не хочу. Или бокал стоял бы на столе, и я не пил бы. Но тебе все время хочется меня унизить! Ты...

– Я не хотела тебя унизить, – я удивилась, что он знает такие слова. – Тебе рано пить вино...

Честно говоря, я сама не понимала, почему вдруг накинулась на официантку. И потом, в мои планы не входило раздражать его. Наоборот.

– Если ты хочешь выпить, мы это сделаем дома, – примиряюще предложила я. – А здесь, на людях, я не могу тебе этого позволить.

– Ну, конечно, на людях мне нельзя пить, но дома ты вполне можешь делать со мной все что хочешь! – зло заговорил он вполголоса. – Ты ведешь себя со мной как с ребенком. Мне не десять лет!

– Извини, я не хотела тебя обидить. Давай не будем ссориться! Помнишь, почему мы сюда приехали? – шепотом спрашивала я, пытаясь под столом нащупать его коленку. – Нам было так хорошо. Правда? Согласись, что нам было здорово!

Остаток вечера в ресторане мы почти не разговаривали. Он ел, а я, боясь сделать еще какую-то ошибку, молча следила за ним.

Дэвид с аппетитом жевал, чмокая тянул из высокого стакана кока-колу, с расстояния забрасывал себе в широко открытый рот жареную картошку. Губы и подбородок у него быстро запачкались, пальцы покрылись коричневым соусом. Он изредка подозрительно смотрел на меня снизу вверх, но я отводила глаза.

Отсутствие у него хороших манер поначалу смущало меня. Но в какие-то моменты мне казалось, что он делает это специально, мне назло. Хотелось его одернуть, посмеяться над ним, ударить по грязным пальцам, которые он облизывал, высовывая далеко вперед язык. Вскоре я, правда, поняла, что мальчишку никто ничему не учил и передо мной чистый холст, на котором можно нарисовать кого угодно.

По дороге домой в машине он вдруг оживился, стал рассказывать какие-то школьные истории. Мне трудно было сосредоточиться на них, я все время пыталась придумать, что же мне с ним сделать. Вытолкнуть на скорости из машины? Или изобразить аварию и стукнуть машину той стороной, где он сидел? Он своей бессвязной болтовней все время сбивал меня, я начинала обдумывать очередной план, но останавливалась, так и не дойдя до кульминации.

Минут через пятнадцать он так же неожиданно, как начал говорить, вдруг замолчал и отвернулся от меня. Я испугалась. Возможно, история, которую он рассказывал, закончилась, или он понял, что я его не слушаю. Или, что ужаснее, я чем-то себя выдала, и он догадался, о чем я думаю...

Остаток пути уже говорила я, чтобы хоть как-то заглушить гнетущее напряжение. Дэвид, отвернувшись от меня, смотрел в плоскую темноту ночи за окном и молчал.

ГЛАВА 13

Пока я открывала входную дверь, он стоял чуть поодаль, спиной ко мне, мрачно опустив голову и что-то насвистывая. В прихожей было темно. Я двинулась к выключателю. Вдруг Дэвид, в два прыжка оказавшись рядом, схватил меня за плечи и резко дернул к себе.

– Я хочу тебя...– почему-то шепотом сказал он, жарко дыша мне в волосы. – Я все время хочу тебя. В этом дурацком ресторане я просто не мог есть, так хотел тебя!

Я чувствовала, как он дрожит, как его руки лихорадочно снуют по моей груди, бедрам и снова возвращаются к груди.

– А мне казалось, что ты ел с большим аппетитом, – я позволила ему снять с меня блузку, расстегнуть лифчик. Его страсть передалась мне.

– Подожди, – я попыталась отстраниться от него. – Пойдем наверх...

– Я не могу ждать! Не могу идти! Мне надо сейчас... здесь! Иначе я просто взорвусь! лопну! разлечусь на куски!

Не успела я расстегнуть на нем джинсы и дотронуться до его живота, двинуться ниже в мягкий пушок волос, как мне в руку брызнула теплая жидкость. Дэвид застонал, вытянулся вверх и с силой сжал мои плечи. Он дрожал всем телом, словно его душили рыдания.

Мы легли ко мне в постель. Как только я разделась, он тут же, не говоря ни слова, лег на меня, без ласк, без поцелуев, довольно грубо раздвинул мои ноги, рукой нашел нужное место и, через минуту, откричавшись, расслабленно опустился на меня.

Мы пролежали так, не шевелясь, довольно долго. Я слышала, как выравнивается его дыхание, как громко, намного громче и чаще, чем мое, бьется его сердце. Неожиданно для себя самой я вдруг сказала:

– Никогда больше так не делай!

– Что – не делать? – подняв от подушки лицо, глухо спросил он.

– Позволь себе расслабиться только после того, как женщина получила удовольствие. Это закон, который не обсуждается. Его невозможно обжаловать или изменить. Его только можно нарушить, но за это ты будешь наказан.

Он приподнял голову, недоверчиво посмотрел на меня, увидев, что я улыбаюсь, засмеялся.

– Извини, но я так тебя хотел, – он положил руку мне на грудь и сжал ее. – И опять хочу...

Я целовала его долго, так долго и так глубоко, что в какой-то момент поняла, что перестала дышать. На секунду я оторвалась от его губ, сделала несколько судорожных вдохов и выдохов и снова вернулась в эту головокружительную влажную глубину. А еще через минуту мы скатились с кровати на ковер, и я, пораженная столь быстрым его возрождением, сама теряла ощущение реальности от налетевшей на меня волны желания и страсти.

Этот ребенок оказался удивительным любовником. В нем скопилось столько юношеской энергии, столько мужской нерастраченной силы! Он поразительно быстро зажигался, доходил до вершины чувств, казалось, что в этот момент от напряжения с ним произойдет что-то страшное, затем долго, с криком боли и удовольствия сгорал, но очень скоро возрождался заново.

И с каждым разом, казалось, у него прибавлялись силы.

Мы не спали всю ночь. Дэвид иногда ненадолго забывался, но стоило мне сделать движение или слишком громко задышать, он тут же открывал глаза, тянулся ко мне, сонный, расслабленный, и все начиналось сначала.

ГЛАВА 14

– Лиза! Лизочка, посмотри на меня! Ну открой глазки! Пожалуйста! Ли-и-из, ну прошу тебя!

Катя держала двумя руками лицо Лизы и видела как слезы, капая на застывшие губы подруги, скатывались по ее подбородку вниз.

– Лизка, я вернулась! Я же обещала тебе, что вернусь через час! Даже часа не прошло – а я уже здесь! На улице так погано, ветрище, снег метет... Я поняла – заработать сегодня не получится... и помчалась к тебе! Лизка! Ну открой глаза! Посмотри на меня!

Она замерла, пытаясь уловить дыхание Лизы, но та была без движения, только выпущенная из Катиных рук голова скатилась на бок. Катя легла рядом, прижалась к непривычно вялому, укрытому кучей тряпья худенькому телу подруги, и затихла.

Обняв одной рукой Лизу, она вдруг почувствовала, что ее пальцы окунулись во что-то липкое. Катя резко села и увидела на пальцах кровь. Как же так, ведь Лиза сказала, что кровотечение остановилось. Она ее обманула. Надо срочно найти врача. Но где? В больницу Лиза категорически отказывалась идти, потому что там наверняка сразу поймут, что у нее ножевая рана, и вызовут милицию. Но Катя не может допустить, чтобы Лиза умерла. Пусть милиция ищет этого гада, Валеру. Это он пырнул ее ножом.

Накинув куртку, Катя выбежала из квартиры.

Они познакомились больше года назад в Петербурге. Катя уже третий день бродила по этому сказочному городу, как во сне. Ей нравилось здесь все – улицы, старинные дома, парки со статуями, ей казалось, что она попала в ожившую сказку. Девочка думала, что проведет здесь не больше двух дней, но никак не могла решиться снова сесть в поезд и уехать.

Петербург готовился к встрече Нового года, витрины магазинов были празднично украшены, питерцы запасались продуктами, подарками и были как-то по-особенному веселы и добры. Это выгодно отличало их от хмурых, равнодушно злых москвичей. Катя старалась не думать о доме, о том, что там наверняка тоже возбужденно суетятся... Хотя трудно себе представить, что мама в эти дни помнит о приближающихся праздниках.

Мама. Дорогая мамочка... Папа...

Катя решила бежать из дома через два месяца после того, как они окончательно вернулись в конце августа с дачи домой в Москву. Она откладывала деньги, выбирала маршрут. Как назло, мама все время за ней следила, словно чувствовала, что дочка задумала что-то нехорошее. Она вообще последнее время была очень подозрительной, Катя часто заставала ее у себя в комнате. Мама проверяла ее сумки, белье, задавала постоянно вопросы, есть ли у дочки мальчик и что она с ним делает. А папа... Папа был таким, как всегда, может быть, даже чуть ласковее.

В среду, пятнадцатого декабря она проснулась с мыслью, что именно сегодня выйдет из дома и уже больше никогда сюда не вернется. Ей снова стало страшно, захотелось броситься к маме, все рассказать и сказать, что она не хочет уходить.

Но квартира была пуста. Странно, что мама ушла в такую рань и не разбудила ее в школу, как обычно. В кухне на холодильнике висела записка:

«Катюня, мчусь наводить последний марафет в проекте. Помнишь, сегодня сдача. Начало в 6:00. Не опаздывай, а то пропустишь самое главное: как твою маму на руках будут носить. Или метлой по шее! Встретимся вечером. Целую. М.»

Катя пошла в школу, но со второго урока ушла. Сходила в кино, затем слонялась по морозным улицам, сидела в Интернет-кафе, сочиняя родителям записку. Но так ничего и не отправила. К шести вечера подошла на Кузнецкий, к дому, где на втором этаже ярко горели окна. Там счастливая мама сдавала проект – двухэтажную стекляную коробочку, в которой когда-нибудь будут жить веселые дети. Мама была архитектор, но, с тех пор как родилась Катя, не работала. Это был ее первый проект после долгого перерыва.

Ко входу подьехал черный длинный автомобиль. Эту машину Катя узнала бы из тысячи. Из нее вышел Николай, папин шофер, и, слегка склонившись, открыл дверь. Папа несмотря на мороз был без пальто, просто в костюме, и с огромным букетом цветов. Он часто шутил: машина с шофером позволяет ему экономить на дубленках.

Увидев отца, Катя поняла, что если хочет бежать, то не должна подниматься наверх и встречаться с родителями. Особенно с отцом. Она его всегда боялась, хотя мама, смеясь, говорила: если бы твой папа меня любил так, как тебя, я бы... И почему-то не продолжала. Наверное, не знала, что с этой любовью делать.

Катя дождалась, пока отец скроется в подьезде, повернулась и, глотая слезы, двинулась к метро. Дома она уложила вещи, взяла деньги, которые копила эти несколько месяцев, прихватила домашние (их мама держала в вазе на комоде «на всякий пожарный»), легла одетая на кровать, поплакала, затем встала и написала записку: «Мамочка и папочка! Я вас очень люблю. Катя». И прикрепила ее на холодильнике.

На Ленинградском вокзале она купила билет на поезд в Питер и уехала.

Первые два дня в чужом городе Катя почти не спала. Пока было светло, гуляла в центре по улицам, в основном по Невскому, который был близко к вокзалу, греться заходила в открытые подьезды, кафе или музеи. Но вечером становилось плохо. Город пустел, и все закрывалось. Катя шла на Московский вокзал, где долго искала место, чтобы хоть немного поспать. Она старалась держаться ярко освещенных мест из страха, что на нее нападет какой-нибудь такой же, как она, бомж, или арестует милиционер.

Она часто подходила к кассам, где можно было так легко купить билет и вернуться в Москву к маме, обнять ее, прижаться, почувствовать ее жаркие щекочущие губы у себя на щеке, лечь в свою кровать, где было мягко, тепло и от подушки знакомо пахнет домом. Но Катя, сдерживая слезы, заставляла себя отойти от касс и не думать о маме.

Лизу она увидела у Казанского собора на третий день после приезда в Питер. И, возможно, если бы не эта встреча, Катя не выдержала бы и уже вечером села на поезд и вернулась в Москву.

Она пожалела эту красивую черноволосую девушку, которая на костылях ковыляла среди туристов и просила милостыню. Катя с грустью слушала историю этой попрошайки, которую та всем повторяла: год назад она с родителями попала в автокатастрофу, отец и мать погибли, а ее спасли. Но во время операции при переливании крови ее заразилили СПИДом, и жить ей осталось чуть ли не пару месяцев.

Катя искренне пожалела ее, но на всякий случай отошла подальше. Хоть она и слышала, что СПИД по воздуху не передается, но кто его знает. Она уже хотела уйти, но увидела, что к девушке с костылями подошел мальчишка лет пятнадцати и что-то начал ей говорить. Больная СПИДом выслушала, кивнула и, коротко улыбнувшись, быстро двинулась за ним.

Казалось, костыли не только не помогают девушке двигаться, а наоборот, мешают. Мальчишка по-прежнему продолжал что-то ей говорить. А той, судя по всему, с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не рассмеяться. Кате стало интересно, и она двинулась следом.

Свернув за угол, черноволосая красавица вдруг подхватила костыли под мышку и, забыв про хромоту, побежала вместе с мальчишкой. Катя, стараясь быть незаметной, следовала за ними. Она не понимала, зачем это делает, но было что-то удивительно притягательное в этой девчонке, которая еще несколько минут назад вызывала у всех жалость своим увечьем и близостью к смерти, а теперь весело и свободно мчалась по питерской улице.

Минут через пять торопливой ходьбы парочка неожиданно исчезла. Куда они свернули, Катя не заметила – казалось, просто растворились в воздухе.

Дойдя до того места, где несколько секунд назад она их видела, Катя услышала из старинного полуразрушенного дома голоса и смех.

Вход в дом был заколочен фанерой, стекла в окнах выбиты, стены разрисованы, а кое-где и разрушены. Она поднялась по ступенькам к забитой двери и заглянула в окно на первом этаже, откуда были слышны голоса. Там, в огромном пустом зале с высоким лепным потолком собралась группа ребят. Кто-то сидел на полу, кто-то стоял. Среди них была и девушка с костылями, но она уже успела сбросить с себя бесформенные лохмотья, в которых просила милостыню. Теперь на ней была красивая меховая куртка, мини-юбка и сапоги на высоких тонких каблуках. Ноги у нее оказались красивые, длинные и совсем здоровые. Судя по смеху окружающих, она рассказывала какую-то забавную историю.

Вдруг Катя почувствовала удар по спине. Она с трудом удержалась на ногах.

– Че надо? Че подсматриваешь? – Перед ней стоял долговязый парень лет семнадцати.

– Я не подсматриваю. Проходила мимо... Услышала, что смеются...

– Вали отсюда, а то... – парень показал ей кулак. Но Катя не почувствовала особой злобы в его угрозе.

– Костик! Это кто? – В окне появилась попрошайка.

– Не знаю. Подглядывала тут...

– Ты кто? Как зовут? – Девушка дружелюбно улыбалась. У нее были яркие темно-синие глаза. Таких больших глаз, подумала Катя, в жизни не бывает.

– Меня? Маша, – соврала Катя. – Я гуляла, и вот... дом красивый, хотела посмотреть...

– И где же ты, Машенька, живешь? – продолжала исцелившаяся калека. Она была старше Кати года на три, но разговаривала с ней словно учительница с первоклашкой.

– Я? Там... – Катя неопределенно махнула рукой. – На улице... Свердлова...

– Какой? – девушка рассмеялась. – Свердлова?! Ха! Ну ладно, не ври! Акцент у тебя московский! Ты ведь не из Питера, правда? Из Москвы, что ли? Или из Подмосковья? Давно бегаешь-то?

– С чего вы... ты взяла, что я бегаю? – Кате вдруг стали подозрительными вопросы этой больной СПИДом девушки. Она поправила на плече рюкзак. – Я иду домой...

– А-а-а. Ну-ну. Тогда иди. Не задерживайся. Тебя, наверное, мамочка ждет! Терпеть не могу, когда брешут! У нас в Саратове таких быстро обучали, – девушка потеряла к Кате интерес. – Костик, давай чебуреки, а то остынут. Че так долго ходил? Очередь, что ли, была? Жрать охота смертельно!

Мальчишка протянул ей пакеты и сам, отодвинув одним движением фанеру на входной двери, скрылся в доме. От запаха еды у Кати закружилась голова. Она вспомнила, что рано утром съела всего полбублика и выпила полстакана молока. Деньги у нее были, но на еду она не могла смотреть.

Катя громко сглотнула, поняв, что сейчас настолько голодна, что готова съесть все что угодно. Она повернулась, чтобы идти, но, сделав несколько шагов вниз по ступеньке, вдруг почувствовала, что слабеют ноги. Прислонившись к перилам, Катя опустилась вниз.

ГЛАВА 15

Она открыла глаза, как ей казалось, буквально через несколько секунд. Над ней склонились преобразившаяся больная СПИДом и еще какие-то люди. Все они с интересом смотрели на Катю.

Катя попробовала сесть.

– Лежи! – приказала черноволосая. – Ты чего, больная или с голодухи коньки откинула?

– Я здорова, – Катя вдруг с ужасом поняла, что с нее сняли куртку и прикрыли какой-то тряпкой. – Где мои вещи?

Она зло отбросила руки попрошайки, которые пытались ее удержать.

– Какая шустрая! Значит, не больная! – Девушка засмеялась. – Не бойся, Катерина, все с твоими манатками в порядке. Вот они. Нам твоя одежда не нужна. А зачем назвалась Машей? Тебя ведь зовут Екатерина, и фамилия твоя Бурова... И учишься ты в московской школе номер...

Катя увидела в руках у девушки свой табель с отметками, который захватила из дому сама не зная зачем. Он лежал на дне ее рюкзака, она даже забыла о нем.

– Отдай! – потянулась она за документом.

– Сначала спой... Или станцуй! Сможешь?.. Скажем, танго.

– Кто такая? – вдруг раздалось за спиной у девушки.

Та резко повернулась и изменившимся игривым голосом сказала:

– Валерка, наконец-то! А мы тебя заждались, пришлось без тебя начать есть...

– Кто это? – Над Катей навис коренастый, коротко стриженный парень лет двадцати пяти.

Было в нем что-то властное и сильное. Все вокруг молча и с некоторой опаской следили за ним.

– Немая, что ли? Или по-русски не понимает? – он повернулся к девушке. – Лизка, откуда этот заморыш взялся? Ты привела?

– Да нет, сама обьявилась. На ступеньках упала, ну мы ее в дом пока решили не втаскивать. Беглая она, Валерочка! Из Москвы. Видать, из дома сбежала, от родителей поганых!

– Давно в бегах? – грозно спросил Валерий.

– Я не... Я два дня как из дому... А родители у меня хорошие.

– А чего ж ты от хороших родителей убежала? – засмеялась Лиза.

Валера тоже улыбнулся, но как-то криво и словно через силу. Во рту спереди у него не хватало одного зуба.

– Так лучше, – твердо ответила Катя, пытаясь приподняться.

– Лучше – кому? – не отставал от нее Валера.

– Им... – еле слышно произнесла Катя.

– Чего? Не слышу, кому лучше?

Но Катя молчала, боясь, что если начнет говорить, разревется в голос.

Ей на помощь пришла Лиза.

– Да ладно, Валерочка, может, пусть она с нами побудет, отлежится, а потом решим, что с ней делать!

– С каких это пор мы решаем вместе? – он резко повернулся к ней и с силой толкнул в грудь. – Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты вонючее свое хайло держала закрытым! Когда я разрешу тебе говорить, тогда и откроешь его!

Он схватил девушку одной рукой за волосы и потянул вниз. Та от боли застонала. Все вокруг чуть отодвинулись и хмуро следили за ними.

– Девка, может быть, подставная! Или мусора прислали! Понимаешь?! А может, с Васильевского Хрящ под меня подкапывает...

– Валерочка, да она из Москвы... вон ее табель. И билет есть... Пусти, Валерочка, больно... – девушка пыталась высвободиться, но он крепко держал ее за волосы.

– Тупая ты, Лиза! Всегда была тупая! По всему видно? Ты че, думаешь, документы подделать нельзя? Никак тебя не научить старших уважать! Ты только отсасывать можешь, а мозгов нет! Приходится мне тебя учить!

Валера резко дернул Лизу за волосы и наотмашь ударил по щеке. Девушка рухнула вниз.

– Ты чего дерешься! – Катя вскочила и встала напротив Валеры, словно готовясь его ударить. – Думаешь, ты сильный, думаешь, тебе можно!

Валера от удивления замер. Задумчиво оглядел Катю, затем посмотрел на лежащую на полу Лизу, быстро, словно проверяя реакцию, взглянул на толпившихся вокруг и снова остановил тяжелый взгляд на Кате.

– Ты смотри, боевая какая! Малявка, а туда же! С характером! Колись, тебя Хрящ подослал? Он ведь любит малолеток.

Валера подошел к ней поближе. В его взгляде были откровенная злоба и любопытство. Затем, подумав, он сказал:

– Может ты, Лизавета, и права. Пущай пацанка побудет здесь. Мне сейчас некогда, я вечером решу, что с ней делать. Может, она мне и пригодится разобраться с Хрящом в одном старом дельце... Костик, глаз с нее не спускай! Пусть здесь меня дожидается. Я когда вернусь, займусь ею.

Но Кате так и не довелось узнать, в каком деле хотел ее использовать Валера. Ночью его арестовали в гостинице за кражу и после двух месяцев следствия и суда дали три года тюрьмы. А Катя осталась с Лизой, которая взяла ее под свою опеку.

ГЛАВА 16

Весь следующий день тянулся бесконечно и промчался в один миг.

Я не могла сказать, какое время суток на дворе, закончилось ли утро и начался день, или утро еще только вкатывлось в пустой замерший дом, а во рту горел обжигающий привкус прошедшей ночи.

Голые, мы спускались из спальни на кухню, где почти не было еды, с аппетитом поедали полузасохшие яблоки, вялый от долгого лежания виноград, пили ледяную воду с вином. Позвонить и заказать что-нибудь из соседней пиццерии не приходило в голову, мы были уверены, что внешний мир прекратил свое существование.

Дэвид все это время был весел, дурачился, играя, легко оттягивал соски на моей груди, звонко шлепал ладонью по моим ягодицам, затем по своим – сравнивал звучание, бросался целовать, слегка покусывая, рычал. Ему все время хотелось тормошить меня, щипать, щекотать, заставлять вскрикивать, скорее от неожиданности, чем от боли.

В какие-то моменты он становился серьезным, приближал свое лицо к моему, целовал куда-то в висок, крепко держал горячими руками за затылок. Затем в нетерпении хватал за руку, мы тут же сплетались в объятиях. За сутки мы успели поваляться в коридоре перед входом в гостиную, на холодных мраморных плитах в ванных комнатах на первом и втором этажах, на полу в кухне, где дверца духовки, за которую я держалась, радостно звенела, словно бьющиеся друг о друга литавры в руках умелого музыканта.

В полдень следующего дня мы с ним все-таки уснули на несколько часов. Я проснулась от того, что Дэвид нежно водил пальцами по моей груди. Я обняла его, прижала к себе, перевернув на спину, склонилась над ним. Мои волосы почти закрыли его лицо, я не видела его глаз и не знала, проснулся он окончательно или продолжает спать. Его губы были приоткрыты, в углах рта скопилась влага. Я медленно целовала его теплую шею, опустилась к ямочке между ключицами, двинулась к маленьким сжатым соскам на худой мальчишеской груди.

Дэвид громко, протяжно застонал. А я скользила ниже, легко касаясь губами песочной, с легким пушком, кожи на животе, влажных голубоватых бороздок между ногами, языком слизнула белую каплю в центре розовой ямочки, стыдливо дрогнувшей от моего поцелуя...

Как передать словами то чувство, которое я испытываю, когда слышу твой крик?! В какой-то момент мне даже становится страшно – в этом стоне столько страдания и счастья, что мое сердце замирает. Вероятно, именно так кричит душа, расставаясь с телом. Жизнь словно уходит из тебя, ты пытаешься удержать ее в себе, рвешься вверх, затем стремительно падаешь вниз, снова поднимаешься, но, сдавшись, падаешь в конвульсиях!

Несколько минут ты не двигаешься. И я стараюсь дышать как можно тише, потому что знаю: путь твоего возвращения долог и труден. Ты пока еще не великодушен, для этого должно пройти время, которое подарит тебе молодых умелых женщин, и они научат тебя забывать о себе. Сейчас ты впервые испытываешь возможность легко, в любую минуту удовлетворить свою по-детски жадную и всепоглащающую страсть. Но я хочу тебя научить любить меня, знать мое тело так же, как я буду любить и знать твое.

Я беру твою руку и кладу себе на грудь, твоими пальцами сжимаю свой сосок.

– Поцелуй меня, – шепотом прошу тебя я.

Ты еще не вернулся ко мне, твои глаза открыты, но они затуманены. Мы лежим неподвижно несколько минут, затем ты поворачиваешься, внимательно оглядываешь мое лицо, словно еще раз знакомишься с ним, уже без моей помощи гладишь мою грудь, но пока это еще механическое движение. Мне нужно вызвать в нем чувство. И страсть, от которой твое разгоряченное лицо заостряется, а зрачки закатываются глубоко под веки.

Я беру твою руку и кладу ее у себя между ног. Ты замираешь. Я понимаю, что для тебя это прикосновение, которое ты столько раз представлял раньше и которое заставляло стыдливо корчиться по ночам на влажных простынях, – новый завораживающий опыт. Опасливо, кончиками пальцев, ты знакомишься со мной. Я помогаю тебе, словно поводырь веду за руку своей рукой по тропинке, мне хорошо знакомой, а для тебя полной неожиданностей. Вдруг ты замираешь, с тобой замирает мое сердце.

– Не останавливайся... еще, прошу тебя, еще! Теперь чуть быстрее... да, вот так! Хорошо... О, как мне хорошо! Поцелуй... нет не в губы. Там... пожалуйста... поцелуй меня там!

Ты вдруг резко отводишь руку и откатываешься от меня. Несколько минут мы лежим в тишине. Возбуждение все еще кружит голову, но я молчу и лихорадочно думаю о том, что делать дальше.

– Не хочу! – вдруг слегка охрипшим голосом говоришь ты. – И не буду!

Я не задаю тебе никаких вопросов, не приближаюсь к тебе. Я могу пролежать так неподвижно целую вечность, пока ты сам не позовешь меня. А вдруг ты больше не захочешь ко мне прикоснуться? В твоем голосе я слашала столько отвращения ко мне!

Ты встаешь, шатаясь, выходишь из спальни. Я вижу твою белую худую спину с оттопыренными лопатками, округлые две половинки ниже, болтающиеся по бокам тонкие кисти рук. А я продолжаю лежать, вытянувшись словно труп, и проклинаю свою развращенность.

Зачем я его напугала, он еще только начинает, а я требую от него мастерства взрослого мужчины! Можно было бы подождать...

Вдруг дверь с криком открылась, и в нее влетел Дэвид.

– Будем жрать! – закричал он. – У нас осталась пачка мороженного! Дом пуст совершенно и окончательно! Я проверил холодильник и все шкафы. Кроме сахара, кетчупа и сухой фасоли ничего нет. Завтра здесь найдут два трупа, и следствие покажет, что бедняги скончались от голода!

Он поставил все на столик, с разбегу бросился на меня, схватил за плечи, и прижался жаркими сжатыми губами к моему рту. Эти его неумелые поцелуи почему-то больше всего возбуждали меня. И я, забыв о своих страхах, обняла его. Так легко сходились мои две руки за его узкой спиной, словно никогда до этого я не обнимала широкие плечи других мужчин!

Прижавшись щекой к его теплой нежной груди, я из последних сил сдерживалась, чтобы не разреветься.

Господи, мало того, что Ты лишил меня разума, Ты сделал из меня слезливую сентиментальную дуру, которая готова рыдать от умиления и благодарности к мальчишке!

Благодарю Тебя, Великий Господь, Ты сотворил меня совершенной!

ГЛАВА 17

Я сидела на кухне, прислушиваясь к себе.

Как странно и по-новому я чувствовала свои руки, плечи, грудь, всю себя. Была в моем теле поразительная легкость. Мне казалось, что теперь я точно знаю, как ощущается прозрачность. Это невозможно описать словами, но если бы я взяла кисть и краски, то смогла бы это чувство нарисовать. Вернее, я понимаю, как изобразить тело в прозрачной легкости, но как сделать, чтобы при этом были слышны звуки, которые сопутствуют или, точнее, аккомпанируют ей? Этого, боюсь, мне не воспроизвести.

О, какая прекрасная симфония набирала сейчас во мне силу! Звуки были сильными, нежными и лились ровной радостной мелодией. Ни один инструмент не претендовал на соло. Казалось, если я дотронусь до себя (а в этот момент меня еще и переполняла любовь к себе), то симфония станет слышна всем. Но ведь ее так легко разрушить! Нужно сидеть неподвижно, отдаваясь удивительному перезвону жизни тела. И только глубоко и неслышно дышать...

Странным диссонансом в этом звучании вдруг прогремел жесткий стук захлопнувшейся входной двери. И уж совсем неожиданным и даже каким-то нереальным было появление в дверях кухни Ларри.

– Ты уже встала? – он стоял заросший, мятый и совершенно забытый. – Это здорово! Хотя, честно говоря, я хотел войти неслышно и броситься прямо к тебе в постель, пока ты спишь!..

Он подошел ко мне, взял за повисшие в удивлении руки, потянул со стула и прижал к себе.

– О, как ты вкусно пахнешь! Я уже почти забыл, как здорово ты пахнешь!

Он приподнял волосы с моих плеч, долго и влажно целовал мне шею, ухо, висок. Найдя мои губы, жадно схватил их открытым ртом, языком попытался проникнуть внутрь. Но я была настолько потрясена его появлением, что не могла ответить на его поцелуй, стояла, широко открыв глаза и плотно сжав губы. Он отодвинулся и спросил:

– Что с тобой, ты нездорова?

– Нет, – торопливо стала оправдываться я. – Просто не ожидала тебя увидеть! Это настоящий сюрприз!

– Пойдем наверх, я приму душ. Ты не представляешь, как я рад, что вернулся. Пока Дэвид спит, я хочу побыть с тобой, – он снова прижал меня к себе. – Я так скучал!

Мысль о Дэвиде, спящем в данную минуту в нашей постели, почти лишила меня сознания. Не соображая, что делать, я схватилась за Ларри и почти закричала:

– Я тоже так скучала по тебе!

Он снова начал целовать меня короткими суетливыми касаниями влажных губ, гладил по спине, бедрам, непривычно грубо хватал за ягодицы. От него пахло дешевым мылом, заношенной одеждой и неухоженностью.

– Подожди, Ларри, – приходя в себя, я попыталась остановить его. – Хочешь кофе? Давай поговорим. Расскажи, как тебе вдруг удалось вырваться оттуда?

У него обиженно сжались губы.

– Не хочу никакой кофе! Знаешь, сколько кофе я выпил за эти три недели? Теперь я хочу мою жену, принять душ и лечь с ней в постель!

Он говорил достаточно громко, и меня это радовало. Может быть, его крик разбудит Дэвида, и тот переберется к себе в комнату.

– Извини, я не думала, что простое предложение поболтать может тебя обидеть! Просто мы так давно не виделись! – с каждым словом я говорила все громче, приближаясь спиной к открытой двери. – Не думаю, что твой приезд мы должны начинать с ссоры. Но если ты думаешь, что я недостаточно внимательна к тебе и не выполняю своих супружеских обязанностей, извини! Я не знала, что, как только муж взвращается домой, жена тут же должна бежать в спальню и ждать его с широко раздвинутыми ногами! Как это я могла забыть свое прямое назначение в жизни?! Конечно, это вы, мужчины, хозяева жизни! А мы, женщины, – низшие, ни на что не способные существа!

Я уже так кричала, что думаю, могла разбудить мертвеца. В одной из коротких пауз мне показалось, что наверху что-то стукнуло. Я облегченно выдохнула и замолчала.

Ларри, внимательно всматриваясь в меня, молчал. Потом вдруг тихо спросил:

– Почему ты кричишь? В нашей спальне лежит твой любовник?

О, как я ненавижу его за то, что он так хорошо меня знает.

– Ты с ума сошел! – зло сказала я. – Ты наверное, думаешь, что я изменяю тебе на каждом углу...

Не дослушав, он повернулся и пошел наверх. Мне стало страшно. А вдруг Дэвид все еще спит в нашей кровати и звук стукнувшей двери мне просто послышался? Я бросилась за Ларри.

Но не поднявшись и нескольких ступенек, он остановился. Наверху лестницы стоял Дэвид, взлохмаченный, в трусах, и с удивлением смотрел на нас.

– Отец?.. Ты? А я не понимаю, что это за шум внизу...

– Привет, малыш! – Ларри бегом поднялся и, миновав сына, пошел к нам в спальню.

Даже снизу, издалека, мне было видно как широко в ужасе открыты глаза у Дэвида. Я махнула ему рукой, чтобы он шел к себе в комнату, вернулась на кухню, лихорадочно думая о том, что делать дальше. Но сосредоточиться было невозможно, и я стала поспешно убирать со стола.

Через несколько минут Ларри снова стоял рядом со мной. При первом же взгляде на него поняла, что он будет просить прощения. Я демонстративно отвернулась от него, подойдя к шкафу, достала с полки кофе.

– Мне кажется, с тобой что-то произошло... – через паузу заговорил он. – Ты похудела... и очень похорошела.

– Спасибо, – подчеркнуто обиженно поблагодарила я.

Какое-то время мы молчали. Я продолжала стоять к нему спиной. Наконец он тихо сказал:

– Прости меня, Кэтрин, я идиот! Но ты себе представить не можешь, какие иногда приходят мысли в голову! Понятия не имею, что на меня вдруг нашло. Может, перелет так подействовал... или бессоные ночи в гостинице... В той стране свихнуться ничего не стоит, странно, что я еще не разучился разговаривать!

Он подошел ко мне сзади, обняв за плечи, поцеловал в шею.

– Я так тебя люблю, Катья! – в минуты особой нежности он звал меня по-русски, слегка нараспев, забавно смягчая окончание. – Ты ведь знаешь это...

– Знаю, – я сделала движение, чтобы отодвинуться. Но он крепко держал меня, затем с силой повернул к себе и, опустив голову вниз, стал жадно целовать мою грудь. Мне было все равно, что он делает, хотелось, чтобы поскорее кончилось затянувшееся приветствие, я откинулась назад, опираясь локтями на кухонный шкафчик, позволяя себя ласкать.

– Отец?! – Дэвид стоял на пороге уже в шортах и майке. Его волосы были гладко причесаны, на бледном лице контрастными пятнами горели синие испуганные глаза и зацелованные мною рубиновые губы.

Я отпрянула от Ларри, поспешно запахивая халат. Глаза мальчишки сверкнули удивлением и злостью, когда он скользнул по мне быстрым взглядом.

– Дэвид... Почему ты не спишь? Еще рано. Ты же любишь по утрам поспать, – Ларри в замешательстве пригладил волосы.

– Не хочу, – Дэвид по прежнему не двигался с места. – А ты позавчера не знал, что сегодня прилетишь? Ты сказал, что освободишься не раньше чем через пару недель...

– Не знал. Неожиданно прибыла команда инженеров из Нью-Йорка, и меня отпустили. Хотел позвонить, а затем решил сюрпризом нагрянуть! – Он уже справился с неловкостью и говорил как обычно, спокойно переводя взгляд с Дэвида на меня. – Я так там скучал! Так хотел скорее домой, что сел в самолет и вот... Но почему-то у меня нет уверенности, что вы рады моему возвращению!

Ларри натужно рассмеялся. Я молча налила себе кофе и, взяв чашку, двинулась к выходу. Я больше не могла находиться под пристальным обстрелом двух пар глаз.

– Куда ты? – спросил Ларри.

– Посижу в гостиной. Голова разболелась.

– Ну вот! Я мчался сюда, за билет переплатил черт знает сколько, на работе из-за поспешного отъезда будут неприятности, а они тут все в плохом настроении!

– Почему все? У меня нормальное настроение, – вступился Дэвид.

– Слава богу, хоть у тебя...

Продолжение фразы я уже не слышала. Я вышла в гостиную, все еще дрожащей рукой поставила чашку на стекляный столик. Чувствуя, что страх и напряжение по-прежнему колотят сердце, приготовилась опуститься в кресло и... замерла от ужаса. Как можно быть такой легкомысленной?! Именно на этих глупостях все дуры и попадаются! Надо было срочно незаметно пробраться в спальню.

Голос Ларри раздавался из кухни. Я, крадучись, прошла к лестнице и, стараясь ступать легко и неслышно, поднялась наверх. Дэвид оказался на удивление предусмотрительным мальчиком. Он встал с кровати и поверх накинул покрывало, так что постельного белья не было видно. А у Ларри, судя по всему, не хватило подозрительности проверить там, где следы преступления говорили сами за себя. Не надо было никого искать в ванной или под кроватью.

Я откинула покрывало и увидела то, чего и ожидала – простыня была густо орошена сухими, а в каких-то местах еще влажными пятнами.

Сдернув ее, я растерялась, не зная куда спрятать. Не помню, чтобы Ларри когда-нибудь просматривал грязное болье. Но он раньше не был таким подозрительным, кто знает, что ему теперь втемяшится в голову. Честно говоря, когда он сказал, что в Саудовской Аравии легко сойти с ума, у меня закралось подозрение, не произошло ли это с ним. Еще никогда он не был так агрессивен, суетлив, а главное – так подозрителен и ревнив.

Подозрителен?! Еще скажи: безосновательно подозрителен, – подхихикнула я над собой.

Затолкав простыню в кладовку, под коробки с обувью, я торопливо застелила чистую простыню, положила подушку посередине, как обычно делаю, когда сплю одна, поверх небрежно накинула покрывало. Оглядев комнату и не найдя ничего подозрительного, собралась уходить, но услышала, что кто-то поднимается по лестнице. С Дэвидом встречаться не хотелось и я, присев на кровать, замерла. Через несколько секунд дверь в спальню открылась и вошел Ларри.

– Ты здесь? – виновато улыбаясь, он приблизился ко мне и опустился у ног на ковер. – Все еще сердишься на меня? И никогда, никогда мне не простишь?!

– Не валяй дурака, Ларри! – я позволила ему обнять мои колени. – Ответь на один вопрос, именно за этим я и пришла. Что произошло? Почему ты вдруг решил меня ревновать? Неужели я дала тебе повод подозревать? Насколько я помню, раньше у нас таких проблем не было...

– Понятия не имею, что на меня нашло, – он поднялся и сел рядом. – Я сам растерялся. Так больно подозревать. А вообще-то... если быть до конца честным... Один наш техник с неделю назад рассказал как ему жена изменяла. Больше всего он страдал от того, что эта сука одновременно спала с ним и с любовником. То есть, он уходил на работу, а тот приходил... после него. Или она возвращалась от него и ложилась с мужем, а он ничего не подозревал. Отвратительное чувство, когда узнаешь, что кто-то делает за твоей спиной такого рода пакости и, может, даже посмеивается над тобой, а ты об этом даже не подозреваешь! Его история на меня так подействовала, что я спать перестал... появились всякие мысли, что ты...

Он замолчал и виновато смотрел на меня, ожидая, что я его успокою.

– Ларри, дурачок! – Мне стало жаль его. – Видишь, о чем ты думаешь, когда уезжаешь от меня надолго. Это тебе наказание за то, что ты меня бросаешь. Больше не уезжай, и все будет замечательно...

Он поднялся, подхватил меня за руки, осторожно опустил на кровать.

– Катья! Я так хотел тебя все это время! – Он лег на спину и одним движением перевернул меня на себя, приподняв спустившиеся на мое лицо волосы, долго и внимательно смотрел мне в глаза.

Я выдержала этот взгляд. Как жаль, что я не могу тебе этого сказать, мой дорогой супруг, но в те моменты, когда ты держишь меня в своих обьятиях, ты мой единственный мужчина. Сейчас я принадлежу только тебе. И если бы ты знал, Ларри, как хорошо прижиматься к твоей широкой груди, как приятно вдыхать твой знакомый запах – словно возвращаешься в оставленный давным-давно родной дом, где вырос, где все привычно и спокойно, а потому – особенно дорого...

ГЛАВА 18

С возвращением Ларри моя жизнь резко изменилась. Стив звонил каждый день по нескольку раз, требовал встретиться, пытался разжалобить, угрожал. Я его успокаивала, обещала вырваться, как только представится возможность, но видеть его не хотелось. Ларри взял неделю отпуска и с утра придумывал какие-то общие мероприятия, на которых обязательно должны были присутствовать мы втроем – я, Дэвид и он. Отказаться от его запланированных развлечений никак не удавалось, и совместное времяпрепровождение превращалось в одну из тех изощренных пыток, которую трудно придумать нормальному сознанию.

Дэвид... о, мой чудный, с теплым яблочным дыханием мальчик! Ошарашенный возвращением отца, он отворачивался от меня, почти не разговаривал и тоже пытался куда-нибудь скрыться. Но Ларри, одержимый идеей дружной семьи и чувством вины за потерянные три недели в Саудовской Аравии, никуда никого не отпускал. Они с Дэвидом взяли за правило поджидать меня после занятий у школы, и мы ехали обедать или ужинать в ресторан, затем пить кофе в закрытый клуб, затем еще куда-нибудь – то слушать джаз, то на зазжего комика...

К концу недели я, озверев окончательно после скандала с Ларри за завтраком, вырвалась из дома, позвонила Стиву, и мы встретились в придорожном маленьком мотельчике. Он был предупредительным, нежным, потом вдруг неожиданно злобным, плаксивым, жестоким и крайне агрессивным. Через пять минут я уже жалела, что согласилась на встречу.

Стив больше не возбуждал во мне, как прежде, острого желания. Моментами даже хотелось отделаться от него, побыстрее все кончить, принять душ и убежать из темного узкого гостиничного номера с допотопной мебелью и застиранными простынями, пахнущими лекарствами.

Стив этого не понимал, моя пассивность вызывала в нем еще большую страсть. Он медленно и тягуче целовал меня, иногда замирал, затем вдруг переворачивал, злобно сгибал и закидывал мои ноги себе на плечи.

Мне было больно, я стонала, но, как ни странно, эти резкие грубые движения вывели меня из оцепенения, и довольно скоро я уже сама впивалась в его губы, с силой прижималась к горячей влажной груди, животу...

Вместо предполагаемого одного часа я пробыла с ним три. Наспех приведя себя в порядок, мы попрощались у выхода из номера. По его глазам и спокойному нежному поцелую я поняла: он не сомневается в том, что вернул меня, и теперь все пойдет по-прежнему. Стало жаль его, себя, и подумалось, что скорее всего мы были близки с ним последний раз.

Задыхаясь в разогретой на солнце машине, я помчалась в свою мастерскую. Мне никого не хотелось видеть, особенно Ларри, пришлось бы наверняка выяснять отношения. Не понимаю, что со мной происходит, меня все раздражает, и особенно Ларри с его «откровенными, честными» беседами, обещаниями не обманывать друг друга, а главное, ежедневными настойчивыми попытками развлекаться!

Мне показалось, что за мной на расстоянии двадцати метров едет знакомый серый «мерседес» Ларри. У меня от страха остановилось дыхание! Если он видел нас со Стивом входящими в мотель, нам всем конец! Я сильно нажала на газ, машина рванулась с места и помчалась, «мерседес» ненадолго отстал, но затем тоже прибавил скорость.

А может быть, это и не Ларри, успокаивала я себя, мало ли у кого есть серый «мерседес»?! Что я так распсиховалась? Если он следит за мной, значит, все знает. В таком случае лучше встретиться с ним лицом к лицу и все отрицать. Никто никогда до конца не уверен, пока сам не увидит, а Ларри, как говорится, свечку не держал, когда мы были наедине со Стивом! Я встретилась с хозяином галереи, чтобы обсудить мою будущую выставку. Почему в мотеле? Там у него было свидание с кем-то... с любовницей, и после этого ему надо было куда-то мчаться, или... А, черт, что нибудь придумаю, главное не признаваться!

Снизив скорость, я остановилась у обочины, поджидая, пока «мерседес» поравняется со мной. Серый автомобиль приблизился и вдруг, резко прибавив скорость, пролетел мимо. Увидеть, кто сидел за рулем, не удалось, но мелькнуло что-то белое, и мне покзалось, что это женщина в шляпе. Бог знает какие киноужасы могут привидеться, когда чувствуешь себя виноватым. Хотя раньше я не обращала внимания на серые «мерседесы» последнего выпуска. И потом, жизнь ведь полна неожиданных совпадений!

Может быть, Ларри прав, и я действительно изменилась, но в чем, как это проявляется? Мне кажется, что я такая, как прежде. Люблю проводить время у себя в мастерской. Хочу ходить в ресторан тогда, когда у меня появляется желание, а не когда кто-то этого хочет. Предпочитаю встречаться с приятелями тогда, когда у меня есть в этом необходимость, а не для того, чтобы просто убить время!

Ларри не настолько глуп, чтобы лишить меня свободы передвижения просто так, из прихоти или желания привязать к себе. Он почувствовал во мне перемены и насторожился. Его испугало это. Он не знает, что происходит, но старается меня закрутить, заговорить, не дать ни в коем случае осознать, уйти в себя и принять какое-то решение...

Какая-то еще раздражающая мысль вертелась в голове, словно жужжащая пчела, а я от нее отмахивалась. Нет, не может быть, все это несерьезно. Отношения с Дэвидом для меня – очереднаяя блажь, еще одна игрушка. Острота от обладания этим славным, с легкостью покорившимся котенком притупится довольно скоро, со мной уже так бывало. Правда, я никогда не спала с семнадцатилетним мальчишкой, но увлечения были и со временем, к сожалению, проходили.

Неужели мое отношение к Дэвиду более серьезно, чем я думаю?! А может быть, я влюблена в него? В этого угловатого смазливого подростка, которому впору рекламировать крем от прыщей или зубную пасту! Ерунда. Конечно, приятно ласкать нежное, сладковатое, словно пропитанное ванильным сахаром, тело! Чувствовать его неутомимость и готовность каждую минуту ответить на ласку! Но мне не о чем с ним разговаривать, невозможно же двадцать четыре часа находится в постели и не произнести ни слова. Более того, этот эгоистичный, не всегда опрятный подросток еще совсем недавно доводил меня до бешенства. Уверена, что если бы не дурацкие обстоятельства, при которых я не могу в любой момент обнять, затормошить, бросить в постель, раздеть и, прощупав каждую косточку, целовать золотистое тело, поражаясь и возбуждаясь от его стонов, я бы забыла о существовании Дэвида довольно быстро...

Приезд Ларри – своего рода знак свыше, и я думала об этом в последнее время часто. Мы должны прекратить безумие, Дэвид – ребенок, пусть порочный, пусть невероятно сооблазнительный, но он сын моего мужа. А у меня уже достаточно опыта, чтобы уметь руководить своими прихотями. Надо начать работать, занятся делом, в мастерской стоит несколько начатых картин, к которым я давно не прикасаюсь. На них нужно заново посмотреть, освежить то, что хотелось сделать раньше. А лучше всего – уехать на пару недель в Нью-Йорк, походить по галереям, встретиться с друзьями, которых давно не видела.

До мастерской оставалось еще пара улиц. Я почувствовала прилив энергии, вспомнила, что почти ничего не ела за завтраком, а сейчас уже три часа дня. Надо было бы по дороге купить что-нибудь перекусить. Я знала в этом районе небольшое кафе, где делали хорошие бутеброды, поэтому, проехав вход в мастерскую, свернула на соседнюю улицу. Через несколько минут, не доехав до кафе, я резко остановила машину.

Впереди на углу стоял Дэвид, а рядом с ним – девчонка.

ГЛАВА 19

У нее были длинные рыжие волосы, вьющиеся мелкими колечками, открытый белый лоб, широко поставленные круглые глаза и яркий рот, казавшийся огромным из-за блестящей розовой памады. Она была в слишком коротких обтягивающих шортах и открывающей плоский живот майке. Непонятно, сколько ей было лет: четырнадцать или все двадцать. Дэвид что-то говорил, пританцовывая вокруг нее, словно очерчивая круг, за который никого не хотел пускать, а она внимательно слушала, завороженно поворачиваясь за ним всем телом.

Мне стало грустно. Я понимала, что глупо сейчас начинать выяснять отношения, нужно проехать мимо, не привлекая к себе внимания, и потом, в удобной ситуации, когда мы с ним будем вдвоем, спросить...

Но это было выше моих сил.

Я открыла окно и позвала Дэвида. Он оглянулся, увидев меня, недовольно раскачиваясь из стороны в сторону, подошел к машине.

– Что? – грубо спросил он.

– Кто это?

– Твое какое дело?

– Просто спрашиваю. Ты ко мне шел?

– Нет.

– Что же ты здесь делаешь?

– Ее мать сюда в парикмахерскую приехала. Она ждет... а я с ней.

Последние слова он произнес уже с явным раздражением.

– А где отец? Вы же с ним собирались куда-то... – Мне не хотелось ссроиться с ним, хотя я с трудом сдерживалась, чтобы не выскочить из машины, схватить его и надавать подзатыльников.

– Он отменил. Сказал, что-то срочное...

– Когда вернется?

– Не знаю.

– А кто эта девица?

– Знакомая...

– У нее есть имя?

– Тебе что? Сэм. Саманта.

– Хочешь ко мне в мастерскую? Сейчас... – небрежно предложила я.

– Зачем? – он искоса посматривал на девчонку.

– Покажу тебе свои работы...

– Я их уже видел.

– У меня есть кое-что новое. И потом, мы можем... провести вместе время, – многозначительно улыбнувшись, предложила я. – Нам никто бы не мешал...

– Нет. Не сейчас, – в его глазах появилась нерешительность. – Позже...

– Когда позже? У нас не так много времени...

– Через полчаса.

– Хорошо, я пока приму душ...

Он вернулся к девчонке, что-то ей сказал. Она засмеялась. Неужели надо мной?

Я сидела в машине, смотрела на них, пытаясь представить, о чем они говорят. Он хотел ей понравиться, это было слишком заметно. Поэтому крутился вокруг нее, что-то говорил, размахивал руками и смешно подпрыгивал вверх. А она не отводила от него глаз, часто смеялась, обнажая ровный ряд крупных белых зубов, казавшихся еще белее из-за темных больших губ. Иногда девчонка проводила рукой по майке, касаясь довольно большой для ее комплекции груди, по голому животу, поправляла джинсы на узких бедрах. У нее была хорошая фигура, и она, судя по тому, как держалась, знала об этом.

Продолжать следить за ними было глупо. Дэвид уже несколько раз поворачивался и смотрел в мою сторону. Я завела машину, развернулась и, забыв о том, что хотела есть, поехала в мастерскую.

Настроение было испорчено. Мне не верилось, что он придет. Тем не менее я разделась и пошла в душ. Прохладные струи воды, словно слезы, текли по моему лицу, я вытирала их, но они не кончались.

Мне послышалось, что стукнула дверь.

– Дэвид? Это ты? – радостно позвала я.

– Нет, это я, – в ванной стоял Ларри. – Душ? Сейчас? Ты куда-то собираешься? Или ждешь любовника?

Он улыбался, словно утром ничего не произошло.

– Пожалуйста, не начинай с бессмысленных вопросов, – я раздраженно закрыла воду. – У меня и без этого плохое настроение.

– Почему? – он шел за мной почти вплотную.

– Очень жарко...

– Но здесь же прохладно... – он внимательно оглядывался вокруг. – Ты видела Дэвида? Он пропал с утра, как и ты. Кстати, а где ты была? Я заезжал сюда пару раз...

– Ездила за город.

– Просто так?

Я внимательно посмотрела на него. Может быть, это был все-таки он – в том «мерседесе», который промчался мимо меня?! Ларри спокойно встретил мой взгляд и улыбнулся.

– Мне нужно было побыть одной, – я накинула просторную белую блузу. – А твой сынок развлекается в компании какой-то девицы. Я их видела недалеко отсюда.

– Хорошенькая?

– Это все, что тебя интересует? Для определенных нужд вполне годится!..

– Бедняга Дэвид! Я в семнадцать лет постоянно хотел женщину, иногда казалось, что от желания мог взорваться, лопнуть, разлететься на куски, – эти слова, повторившие, как эхо, признание Дэвида, болью отозвались в сердце.

– Помню, одновременно был сразу с пятью или шестью. После одной бежал к другой, и сразу же после нее мог успешно провести несколько часов с третьей. Откуда только силы брались? Хорошо, что вокруг были добрые души, особенно среди замужних женщин! Девчонки моего возраста в основном дрожали за свою невинность, – он сел на стул, не спуская с меня настороженного взгляда. – Ты не наденешь что-нибудь еще? Если Дэвид зайдет, он уже не ребенок...

– Послушай, мне надоели твои намеки, твоя борьба за мою нравственность, – я понимала, что меня несет, что это несправедливо, но уже не могла сдержать накопившегося раздражения. – А как обстоит дело с твоей моралью? Или с моралью твоего сыночка? Немудрено, что тебя не волнует, как он проводит время! И почему ты вдруг начал следить за тем, что я надеваю, где бываю, с кем и как разговариваю? Лучше последи за своим сыном!

– Кэтрин, что с тобой происходит? Почему тебя так раздражает все, что я говорю? – в тон мне, зло заговорил он. – Раньше ты была более терпимой. А теперь реакция на любые мои слова одинаковая: вначале удивленный подъем бровей, затем злобный взгляд, а потом ты разражаешься яростной тирадой, перчисляя мои недостатки. А себя ты считаешь идеальной?

– Но я, во всяком случае, не слежу за тобой, не делаю глупых замечаний, не стараюсь искусственно тебя веселить и развлекать. Ты думаешь, приятно чувствовать, что за тобой каждую минуту следят?

– С чего ты взяла, что я за тобой слежу? – он встал со стула и раздраженно толкнул его ногой. – У тебя что – паранойя? Или просто совесть не чиста? Если я хочу больше быть с тобой, это не значит, что я слежу. Если я спрашиваю, где ты была, то проявляю обычное любопытство идиота-мужа, который давно с тобой живет и привык, что ты делишься с ним любыми мелочами. Так было раньше. Но что-то явно изменилось, и я за этим не поспеваю!

Он говорил с такой искренней обидой, что мне стало стыдно. Это правда, его и раньше интересовало, где я бывала, что делала в течение дня, но он всегда спрашивал об этом ненавязчиво, рассеянно, не останавливаясь на деталях. Сейчас его, возможно, чуть больше интересует моя жизнь, но ведь и это нормально. Мы не виделись почти месяц. Потом, я всегда замечала, что когда он не работал, то переключал всю энергию на меня. Раньше это забавляло нас, а сейчас, он прав, меня откровенно раздражает все, что с ним связано...

Я упрямо уткнулась в раскрытый журнал. Он меня не понимает и никогда не понимал, у него недостаточно чуткости и деликатности, чтобы почувствовать мое настроение. Мне надо побыть одной, хочется тишины и полумрака, а ему нравятся яркий свет и громкие голоса. Мы столько раз в прошлом обсуждали разницу наших желаний, говорили об уважении к ним, терпимости. И все равно, в какой-то момент не выдерживаем, с разбегу упираемся в стену, от которой совсем недавно отползли в разные стороны, зализываем раны, чтобы с новой силой удариться тем же кровоточащим местом.

Я посмотрела на часы. Прошло уже больше получаса, Дэвид не пришел.

– Ларри, – попросила я примирительно, – пожалуйста, не торопи меня. Дай мне время, не пытай меня, не загоняй в угол. Не старайся анализировать, я все равно не могу тебе сказать, что со мной происходит. Я сама толком ничего не понимаю, но ты меня знаешь: я разберусь. Может быть, это возрастная хандра... или биологические изменения. Не знаю. Я впервые проживаю свои тридцать три года, у меня нет предыдущего опыта, а чужой, как известно, не учит. Я запуталась. Дай мне время. И не мучай себя! У меня никого нет, мои чувства к тебе, поверь, не изменились.

Эта ложь была необходима не только ему, но и мне. С другой стороны, в последней фразе содержалась правда. Я по-прежнему чувствовала к Ларри привязанность, родственную близость и нежность. Но страсть – и сейчас это стало мне особенно понятно – я испытывала к другому.

Он пристально смотрел на меня, несколько раз его брови удивленно вздрагивали, а уголки губ грустно опускались вниз. Никогда прежде я не видела его таким растерянно-печальным.

После длинной паузы он встал, подошел ко мне, поднял руку , чтобы погладить по щеке, но передумал, отвел ее за спину и тихо сказал:

– Хорошо, разбирайся... Только будь осторожна. И поторопись, жизнь ведь не такая длинная, как казалось раньше.

Он не спеша пошел к двери.

– Ларри, – позвала я.

Он повернулся с такой быстротой и с такой надеждой в глазах, что я снова почувствовала стыд.

– Спасибо, – единственное, что я пока могла ему сказать.

– Да брось ты! – он повернулся и тихо закрыл за собой дверь.

ГЛАВА 20

Поймать Дэвида и остаться с ним наедине становилось все труднее. У него часто менялось настроение, он исчезал на весь день, появлялся поздно вечером и сразу же шел к себе. Иногда, причем всегда неожиданно, появлялся в мастерской, набрасывался на меня, словно голодный волчонок, быстро и жадно насыщался первыми ласками, устало засыпал на мне, а я, чтобы не разбудить, боялась дышать, неподвижно лежала и благодарила судьбу за эти счастливые минуты.

О его пробуждении я догадывалась задолго до того, когда он делал первое движение. Внутри себя в какой-то момент я начинала чувствовать его желание. Оно крепло во мне, оживало, наполнялось жаром, словно отдельное существо. И это было так удивительно, потому что Дэвид продолжал спать. Но я знала, что через несколько минут он поднимет лохматую голову, посмотрит на меня заспанными потемневшими глазами и припадет губами к моим губам.

А я, измученная этими томительными и одновременно сладостными минутами ожидания, нежно прижму его все еще расслабленное тело к себе, в надежде, что этот миг будет длиться вечность...

Но Дэвид уходил. Я пыталась его остановить, заводила с ним разговоры о том, что, как мне казалось, ему будет интересным: о Бритни Спирс, Памеле Ли Джексон, «Бэк Стрит Бойз». О бейсбольных командах и игроках, о новых фильмах и кинозвездах. Все было бесполезно.

Я накупила кучу бульварных журналов, спортивных, для подростков, брезгливо читала их, чтобы в следующий раз вовлечь в беседу, но единственное, что иногда останавливало его – это моя обнаженная грудь. Хотя после нескольких часов любовных игр он откровенно пресыщался и смотрел на меня, как мне казалось, с отвращением. А иногда и со злобой.

В тот день, когда я его встретила с девчонкой, он появился в мастерской не через полчаса, а через три. Но я его ни словом не упрекнула. В этот раз, торопливо насытившись, он не уснул, как обычно, а тут же встал и начал одеваться.

– Ты ненавидишь меня? – поймав его раздраженный взгляд, спросила я.

Он промолчал.

– Нет, правда, скажи, как ты ко мне относишься? – я старалась, чтобы это прозвучало шутливо.

– Не думаю, что тебе понравится мой ответ, – Дэвид отвернулся от меня и наклонился в поисках кроссовок.

– Попробуй, – все так же весело попросила я. Но от дурных предчувствий стало грустно.

– Я тебя, – начал он резко. Затем остановился и глухо сказал: – Ты все равно не поймешь!

– Почему же не пойму? Я напрягусь...

– Отстань. – Он раздраженно завязал шнурок. – Раньше ты говорила, что терпеть не можешь выяснять отношения.

Теперь он стоял во весь рост, возвышаясь надо мной, одетый, а я лежала на кровати голая, специально не прикрываясь простыней.

– А я и не выясняю отношения. Просто хочу знать, как ты ко мне относишься.

Я согнула ноги в коленях и подтянула их под себя, откинувшись на подушке, как бы невзначай провела рукой по груди и бедру, потянулась к смятой простыне, чтобы прикрыться.

Дэвид неотрывно смотрел на меня. Похоже, моя нагота сбивала его с толку. Он застыл надо мной с кроссовкой в руке.

– Подойди ко мне, – попросила я. – Сядь.

Он послушно сел на кровать, я, неотрывно глядя ему в глаза, спросила:

– Ты ненавидишь меня?

– Иногда, – слабо выдохнул он. Его расширенные глаза были глубокими и печальными.

– Почему?

– Не знаю. Иногда... я чувствую, что если тебя не увижу, не притронусь к тебе – умру. А иногда...

– Что – иногда? – я не могла удержаться и потянулась к нему, чтобы погладить по щеке.

– Я тебя ненавижу! – Жар от его дыхания обжег меня. – Я не могу смотреть на отца. Я боюсь, что он со мной сделает, если узнает... А иногда мне кажется, что он обо всем догадался! Каждый раз я даю себе слово , что прихожу к тебе в последний раз. Но это... как болезнь. Я все время хочу тебя. Даже когда с другими девчонками.

– Ты спишь с ними? – Печаль снова подкатилась к горлу.

– Отстань. – Он повернулся ко мне спиной.

Не говоря больше ни слова, я ждала пока он оденется и уйдет.

Несколько дней после этого разговора я его не видела. Вначале это меня радовало. Я даже собралась уехать в Нью-Йорк и провести там остаток лета, до тех пор, пока Дэвид не вернется в Сан-Франциско. Но к вечеру третьего дня поняла, что обманываю себя. Никуда я не поеду, а буду, как последняя идиотка, терпеливо ждать, пока он снова не захочет меня и не постучит в дверь мастерской, как всегда, голодный, нетерпеливый и раздраженный.

Но он не появлялся. Я ждала его, моталась между мастерской и домом. Презирая и ненавидя себя, медленно двигалась на машине по улицам нашего городка в надежде его встретить. Но мальчишка с утра исчезал, появлялся поздно, стараясь не шуметь, пробегал трусцой через кухню мимо гостиной, где мы с Ларри в полном молчании смотрели телевизор, в несколько прыжков поднимался наверх и закрывался у себя в комнате.

В один из вечеров я не выдержала. Когда стрелка на часах в гостиной приблизилась к двенадцати, я раздраженно спросила:

– Тебя не интересует, где он шляется весь день?

Ларри поднял голову от газеты, которую читал, и удивленно посмотрел на меня.

– Кто?

– Дэвид.

– Нет, не интересует, – он снова склонился над журналом.

– А зря, – не унималась я. – Может быть, он связался с дурной компанией или... наркотики...

– Спасибо, что беспокоишься о нем, но с Дэвидом все в порядке.

Ларри отложил журнал и внимательно посмотрел на меня.

Черт возьми, неужели в своих идиотских переживаниях я совсем потеряла голову и выдала себя?

– Я знаю, где он, поэтому не волнуюсь, – после паузы сказал он.

– Да. И где же? – равнодушно спросила я.

– У него появилась девчонка. Он влюбился. Говорит, что всерьез, как полагается в его возрасте... на всю жизнь.

Я всегда предполагала, что Ларри может быть изощренно жестоким! Интересно, в данном случае – жестокость от неведения или он все знает и мстит таким садистским способом?

– Влюбился? – голос все-таки дрогнул. – Замечательно. И в кого?

– Они живут где-то на 16-й стрит, между Фултон и Спринг, – Ларри снисходительно улыбался, словно хотел показать, что получает удовольствие от моей боли. – Ее отец – врач, уролог. Полезное родство. Так что, как видишь, я в курсе всего, что происходит с моим сыном.

– Ты уже поженил их? Тебе всегда хотелось его спихнуть кому-нибудь!

– Катья, что ты хочешь узнать? – он пересел с кресла ко мне на диван и взял за руку. – При чем здесь мой сын? Я чувствую, ты хочешь со мной поговорить, давай разговаривать. Не бойся, начни. Что бы ни было, я пойму. Или постараюсь понять.

Мне вдруг мучительно захотелось все ему рассказать, я потянулась к нему, он с готовностью всем телом двинулся мне навстречу. Но почему-то идущее от него тепло и нежность, так расположившие в первые минуты, вдруг показались искусственными. Его глаза были неподвижны, а углы губ – слишком напряженными. Я подумала, что он изо всех сил старается быть милым и понимающим, а на самом деле ждет подходящего момента, чтобы меня наказать. Неужели я совсем потеряла рассудок и могу поверить в то, что он меня поймет? Меня, влюбленную в его сына!

Я отвела его руки от себя.

– Пока мне нечего тебе сказать.

В его глазах погас ярко загоревшийся несколько минут назад блеск. Ларри встал, хотел что-то сказать, но хлопнула входная дверь, и он промолчал. Дэвид торопливо прошел на кухню.

Не знаю, что на меня нашло. Резко поднявшись, я положила руки на плечи Ларри, приблизила свое лицо, провела языком по его чуть раскрытым сухим губам, и громко сказала:

– Муж, а не пора ли нам в постель? С условием, что ты меня туда понесешь...

Его удивление длилось только секунду. Он обхватил меня двумя руками и поднял. Затем вприпрыжку, напевая что-то невразумительное, но бодрое, помчался по лестнице вверх.

Где-то на середине пути я увидела лицо Дэвида. Он стоял внизу, слишком далеко, и я не могла разглядеть, чего было больше в его глазах: отвращения, злости или насмешки.

ГЛАВА 21

Ночь с Ларри прошла для меня словно в удушливом бреду. Я ждала, пока он уснет, мне хотелось пойти к Дэвиду и попросить его прийти завтра в мастерскую. И, кто знает, возможно, удалось бы вымолить недолгий поцелуй, или хоть на секунду прижать его к себе.

Но только я делала движение, Ларри тут же просыпался, следил за мной и, если я шла в ванную, ждал пока выйду оттуда. В три часа ночи я пожаловалась на бессонницу и сказала, что хочу выпить теплого молока с медом. Он тут же приготовился идти со мной: «Посидим на кухне, поболтаем, как в старые добрые времена». Я поняла, что мне от него не отделаться, смирилась и, безуспешно пытаясь освободиться от его жарких обьятий, уснула.

Утром, проснувшись с тяжелой головой, я долго лежала и прислушивалась к тишине в доме. Ларри ушел на работу, а я даже не слышала, как он собирался, принимал душ, одевался. Со мной такое случалось редко. Срочно нужно было выпить кофе, иначе голова могла разболеться не на шутку. Я встала, не глядя на себя в зеркало, накинула халат, вышла в коридор. Дверь в комнату Дэвида была плотно закрыта.

«Дома!»

Я осторожно, стараясь не шуметь, открыла дверь и вошла. Комната была пуста. Я подошла к его разобранной кровати, присела, провела ладонью по подушке, надеясь почувствовать тепло его волос, затем сбросила халат и голая залезла под одеяло.

Остывшая постель обожгла меня холодом, зато это был знакомый мир запахов его тела. Я закрыла глаза, щекой прижалась к нежной глади подушки.

О, Дэвид, мой желанный юный любовник! Как хотела бы я сейчас почувствовать твои нежные тонкие пальцы у себя на талии, твое жаркое короткое дыхание на своих губах, и как было бы восхитительно двигаться навстречу твоему вибрирующему как струна телу и глохнуть от наших стонов, не разбирая, где чей голос...

Спустившись в кухню, я приготовила себе кофе. Впереди был длинный день ожидания, грусти, страха и стыда.

Вдруг вспомнилось, что что-то неприятное произошло вчера, но что именно – потерялось в мыслях о собственной ничтожности.

Помню, что Дэвида я, как обычно, нигде не нашла, хотя колесила по городу часа четыре. Затем тупо сидела в мастерской. Неожиданно пришел Стив, и я, расстроившись, что это не Дэвид, вылила на бывшего любовника столько раздраженного крика, что он, хлопнув дверью, ушел. А я снова погрузилась, словно в наркотический сон, в тупое ожидание.

Потом был вечер с Ларри, молчаливый, как и все другие вечера в последнее время. Потом... Что же такое произошло вчера, что я так старательно пыталась забыть во сне и что застрявшей иглой кололо сейчас в памяти.

И вдруг я вспомнила. Ларри сказал, что Дэвид влюбился.

Я попыталась глубоко вдохнуть. Тяжесть в груди превратилась в боль. Вот почему я нигде не могла его найти! Он пропадает у какой-то девки! С утра убегает к ней и, пока взрослые на работе, они наверняка валяются в постели, без устали занимаются любовью, обсуждая меня и радуясь моим страданиям. Но ведь эта потаскушка не имеет на него никакого права! Он мой! Его губы, руки, все тело – принадлежат мне! И только мне!

Что же теперь делать? Как унять разливающееся по всему телу чувство беспомощности и обиды? Хотелось закричать, зубами вцепиться в собственную руку, чтобы унять боль в сердце, от которой, кажется, еще мгновение – и наступит смерть!

Шатаясь, я поднялась в спальню, натянула какую-то одежду, подойдя к зеркалу, вспомнила, что еще не умывалась. Идти в душ не хотелось, вернее, казалось лишним. Я могла передвигаться только в одном направлении – туда, где был он. Мои мысли лихорадочно крутились вокруг необходимости встретиться с Дэвидом. Мне это было нужно сейчас и ни минутой позже. Ослепнув, потеряв осязание и обоняние, я рванулась к машине.

Я должна его найти, увидеть, прижать к себе, и он снова будет со мной! Его влюбленность – ерунда, минутное увлечение. Моя любовь – настоящая, он это понимает и чувствует так же. Я это знаю, никакая девчонка не может даже приблизительно чувствовать, как я.

«Моя любовь? – переспросила я себя, оцепенев. – Я люблю этого полуребенка, полумужчину? Когда это случилось?..»

С поразительной ясностью вдруг вспомнилось его худое длинное тело, слившееся с моим, мягкие светлые волосы, щекочущие мое лицо, нежная прохладная щека, прижатая к пылающей моей. И это нестерпимо острое ощущение соединения и взаимопроникновения!

О Боже, дай мне силы хоть ненадолго освободиться от этих воспоминаний!

Новая волна, еще горячее, чем прежде, окатывает меня, и я с силой давлю на газ. Машина, не ожидая такого насилия, взрывается и вылетает из гаража.

Улицы проносятся мимо, но я не смотрю по сторонам. От нетерпения с силой сжимаю руль, ногти впиваются в ладони, мне кажется, я чувствую, как теплые капли крови проступают из треснувшей кожи. У меня перед глазами улица, по которой я столько раз проезжала, не подозревая, что когда-нибудь от этой чинной, ухоженной вереницы безликих домов будет зависеть моя жизнь.

«16-я стрит», – сказал Ларри. И я тупо повторяю про себя эти простые слова: 16-я стрит, между Фултон и Спринг... 16-я стрит, между Фултон и Спринг...

Если понадобится простоять там целый день, чтобы его увидеть, я сделаю это. Если нужно будет упасть перед ним на колени, я упаду. Он должен понять, что я его жду, люблю, что только со мной ему будет хорошо. Нет, не так. Прежде всего, нужно любым способом заманить его в мастерскую и остаться с ним наедине. Опустить шторы, закрыть на все замки дверь и там, в прохладной полутьме, приблизить его лицо к своему, задержать дыхание от стремительного падения в глубину его потемневших от страха глаз и только раз, Господи, я ведь не прошу многого, только один раз провести кончиком языка по его губам.

Если после этого он захочет уйти или сможет говорить о своей влюбленности, клянусь тебе, Боже, я без единого слова отпущу его. А сама... Я убью в себе эту любовь. Какой грех может быть страшнее, чем любовь к неразумному ребенку и развращение его телесными наслаждениями?

Обещаю тебе, Господи, что ничего с собой не сотворю, хоть боль моя будет невыносимей, чем сейчас. Прошу тебя, подари мне этот единственный момент! Никогда в жизни я больше не попрошу тебя ни о чем. Клянусь. Да, однажды я такую клятву нарушила. Но тогда, ты ведь знаешь, тогда я сама была неразумным ребенком, и ты, я уверена, уже давно великодушно простил меня.

А вдруг эта девчонка с молочным телом смогла так завлечь глупого мальчишку, что он теперь отвернется от меня?!

Нет, это не произойдет! Дэвид любит меня, только меня, он же много раз говорил мне об этом! Просто мальчишка боится отца, из-за этого скрывается от меня. Поэтому убегает из дома и связался с этой девкой. Влюбился! Эх, Ларри, плохо же ты знаешь своего сына.

Мой умный, «всепонимающий» муженек! Если бы ты знал, как я тебя сейчас ненавижу! Это ты во всем виноват! Ты! Не вернулся бы ты так быстро из Саудовской Аравии, все было бы прекрасно. Дэвид продолжал бы спать рядом со мной в нашей кровати. Да, да, Ларри, именно в нашей с тобой кровати! И я могла бы прижимать его к себе в любой момент!

Я вдруг представила, как Ларри медленно входит в спальню и видит нас с Дэвидом, ласкающих друг друга. И странно – вместо привычного страха я испытываю радость. Радость и наслаждение от того, что ему больно...

ГЛАВА 22

На 16-й стрит я словно очнулась от тяжелого сна, поняв, что приехала; резко затормозила и остановилась. Улица была пустынна, как и все улицы в нашем городке. Кроме одноэтажных и двухэтажных кукольных домиков, ухоженных клумб, патриотических американских флагов и столбов с длинношеими фонарями здесь, казалось, ничто живое не обитало.

Я тупо смотрела вперед и не понимала, с чего начинать поиски. Не выйдешь же на улицу и не закричишь: Дэвид, Дэвид! Наверняка кто-то за задернутыми занавесками тут же вызовет полицию, и хлопот не оберешься. В таких местах полицейские приезжают очень быстро, поэтому если я хочу найти Дэвида, надо что-то предпринимать. Но что?

Внимательно вглядываяь в таблички на домах, я медленно двинулась по улице. К концу 16-й стрит я уже знала, что здесь живут пять докторов, правда двое из них – дантисты. Остальные трое жили довольно далеко друг от друга, но я все-таки нашла место, из которого вход в их дома был виден одновременно.

На часах было 11:15. Сколько можно просидеть в машине под палящим солнцем с выключенным кондиционером? Час, два? И потом, минут через двадцать сюда обязательно нагрянет полиция – чужая машина с пассажиром внутри вызывает подозрение. Может быть, проще позвонить, ведь адреса и даже фамилии этих докторов у них на почтовых ящиках, попросить Дэвида к телефону и сказать... Что же ему сказать? Что мне нужно срочно его видеть! Пусть он только выйдет, а там все будет замечательно!

Благодарная цивилизации, придумавшей сотовый телефон, я в справочной довольно быстро узнала номера трех докторов и стала звонить. В первом домработница, наверняка филиппинка, ласково искажая слова, сказала, что у хозяев дочки нет, никакого Дэвида она не знает, и вообще, все вернутся вечером.

По другому номеру ответил девчоночий голос, и у меня упало сердце. Но я твердо сказала:

– Простите, это очень важно, мне необходимо срочно поговорить с Дэвидом...

– А кто это? – подозрительно спросила девчонка, ее писклявый голос звучал так, словно ей было всего лет десять. Неужели в девчонку с таким голосом влюблен Дэвид?

– Его родственница. Пожалуйста, позовите его.

– Какая родственница? – настойчиво распрашивала она.

– Не важно. Мне нужно поговорить с ним...

– Мама, мама, – кому-то закричала девчонка, – здесь какая-то женщина хочет с Дэвидом поговорить...

Через секунду звонкий женский голос требовательно сказал:

– Кто вам нужен?

– Дэвид. Мне необходимо с ним срочно поговорить, – теряя остатки терпения, попросила я.

– А кто вы? – в ее голосе было явное замешательство.

– Какая разница! Вам трудно его позвать?!

– Я бы с удовольствием, но Дэвид мой сын, ему всего два с половиной года, он еще плохо разговаривает...

Женщина засмеялась. Я повесила трубку. Мне стало стыдно.

Что со мной происходит? Что я творю? Надо совсем потерять голову, чтобы такое придумать!

Немедленно прекрати это безумие, приказала я себе, заведи машину и убирайся отсюда, пока тебя не увезли в сумасшедший дом или в тюрьму за связь с несовершеннолетним!

Я подняла брошенный в отчаянии обрывок бумаги с телефонами врачей, разгладила его и в течение нескольких минут тупо смотрела на кривые, наспех написанные цифры. В какой-то момент я посмотрела на себя в переднем зеркале. Какая же я уродина, когда страдаю! Мне больше к лицу быть счастливой, спокойной, а главное – умытой и причесанной. Неужели я хотела встретиться с ним в таком виде? Дура, дура! Ничего удивительного, что ему нравится ровесница.

Необходимо вернуться домой, привести себя в порядок, успокоиться и придумать, как себя вести. Ведь я имею дело с ребенком, неужели мне не под силу его перехитрить и заставить быть со мной! В такой истерии, когда швыряет из стороны в сторону, ничего, кроме скандала не добьешься. Все, что мне нужно, – это чтобы он был со мной, без этого я не могу дышать.

Я завела машину и медленно двинулась по 16-й стрит. У дома третьего врача, которому еще не позвонила, остановилась. Вглядываясь в небольшие окна, я старалась различить хоть что-нибудь за светлыми полупрозрачными занавесками. Дом был двухэтажный, каменный, ведущая к двери дорожка аккуратно выложена коричневыми плитами, на почтовом ящике позолоченными буквами написано: Доктор Фред Моро. А ниже, помельче: Мария Моро, Генри Моро, Саманта Моро.

Саманта Моро! Ну вот мы и познакомились с семьей невесты! Я поняла, что Дэвид здесь, в этом безвкусном доме с уродливым каменным зайчиком у входа. Стоит только выйти из машины, проделать короткий путь до двери, и позвонить.

Любимый мой мальчик! Я буду тебя ждать. Я знаю, что это всего лишь твоя мимолетная слабость, что пройдет день или два, ты устанешь от этой девицы, придешь ко мне, и все будет как прежде. Я уверна в этом. И я буду терпеливо ждать.

Иначе... Иначе зачем мне жить? И не для того ли, чтобы мы были вместе, Господь подарил мне эту страсть? Сколько раз в жизни я находила подтверждение банальнейшему из всех высказываний: ни одна встреча не происходит случайно, в каждой из них есть свой тайный смысл. И наша встреча не случайна, небеса сделали мне, нам с тобой, подарок, который получают только избранные. И я за это благодарна судьбе, хотя предчувствую, что с меня за это возьмут двойную или тройную плату.

Но ты, любимый мой, пока еще не знаешь об этом, ты еще слишком юн и неразумен. Не потому ли мне был дан опыт прежней жизни, чтобы в нашей с тобой страсти поводырем стала я?! А ты, мой слепой несмышленыш, должен довериться мне и следовать за мной повсюду. Но ты бунтуешь, и я должна это остановить. Любым способом.

Несмотря на то что мысли как-то странно расплывались, мне стало спокойно. Я вышла из машины и пошла к дверям. Звонок отозвался в глубине дома органным аккордом, послышалось движение, и через несколько секунд на пороге показалась девчонка, которую я когда-то видела с Дэвидом недалеко от моей мастерской. Она была в ярко-синем махровом халате.

– Что вам нужно? – удивленно спросила она.

Я не успела ответить, за ее плечом появился Дэвид. Увидев меня, он отстранил девчонку и испуганно спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Он был в плавках, мокрые волосы падали на раскрасневшееся лицо.

«Только из душа!» – словно удар ножа, полоснула меня эта догадка.

– Мне надо поговорить с тобой. Пойдем в машину, – не дожидаясь ответа, я резко повернулась и пошла.

Он заторопился за мной.

– Что случилось? Что-то с отцом?

– Садись в машину! – я рванула дверь и села.

– Ты плачешь? Что случилось? Где отец? – он уже сидел рядом со мной.

Не говоря ни слова, я завела машину и нажала на газ. Машина резко тронулась с места.

– Куда ты? Куда мы едем? – закричал он.

– Ты принимал душ? – стараясь звучать спокойно, спросила я.

– Нет, мы плавали в бассейне за домом. Там еще ребята есть... Что случилось, Кэтрин? Отец здоров?

– Да, с ним все в порядке, – я внимательно смотрела на дорогу. Надо было ехать по боковым улицам, где нет светофоров, чтобы не останавливаться на красный свет. Я свернула в первый же переулок и помчалась вперед.

Помолчав, Дэвид глухо спросил:

– Кэтрин, куда ты меня везешь?

– В мастерскую.

Я видела, что пролетаю без остановки один знак «Стоп» за другим, но меня это не беспокоило. Главное не попасться полиции, они часто за углом прячутся, и только нарушил – тут как тут!

– Зачем?

– Мне надо с тобой поговорить, – стрелка на спидометре показывала 55 миль в час. На узких улицах пригорода, где разрешено ездить только со скоростью в 30 миль , казалось, что мы просто летим.

– Почему мы не можем поговорить здесь, сейчас? – он повернулся ко мне всем телом.

– Потому что это слишком серьезный и долгий разговор.

– Ты не могла подождать до вечера? Когда я приду домой? – испуг прошел, и теперь он откровенно злился на меня.

– Нет, не могла. Ты появляешься дома слишком поздно, и мне не хочется говорить в присутствии твоего отца, – правую руку я положила на его еще чуть влажную ногу. Кожа была шершавой и прохладной. Мне показалось, что он вздрогнул, но не отодвинулся.

С этой минуты моя рука зажила своей отдельной жизнью, все мои мысли и чувства переместились сейчас в нее. Я уже не соображала куда и как еду, какие делаю нарушения, что произойдет впереди. Душа трусливо дрожала, ожидая, что в любой момент Дэвид крикнет на меня, оттолкнет, потребует остановить машину. Особенно отчетливо я чувствовала упругость его ноги, боясь шевельнуть пальцем, наслаждалась переливающейся в мою руку прохладой.

Я была несказанно благодарна ему за доброту и щедрость, за то, что он не сопротивлялся моим ласкам, а великодушно принимал их и, я была абсолютно теперь уверена, хотел большего.

Скрестив руки на груди, он угрюмо смотрел вперед.

Пусть молчит, пусть злится, пусть сейчас думает о другой. Но ведь там, впереди, когда мы останемся вдвоем, он забудет обо всем и будет принадлежать мне. Только мне!

ГЛАВА 23

– Я не хочу к тебе, – после долгого молчания вдруг хрипло сказал Дэвид.

– Почему?

Нам оставалось всего несколько кварталов до мастерской. Всю дорогу я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть его.

– Не хочу. Там мне всегда страшно, что отец придет. И твои картины... Они смотрят на нас, когда мы... ну, это... сама понимаешь...

В его голосе все еще было раздражение, но я не слышала злости и упрямой грубости, с которой уже не раз безуспешно пыталась бороться.

– Хочешь, поедем в другое место, – предложила я.

Он ничего не ответил. И вдруг мне пришла безумная идея.

– Я знаю хорошую гостиницу, прямо на озере. Там замечательно кормят и почти нет постояльцев. Давай поедем туда. Это будет просто потрясающе! Ты чудо, ты умница! Действительно, зачем нам запираться в дурацкой мастерской, если мы можем прекрасно провести время на природе...

Не дожидаясь его согласия, я развернула машину и поехала в сторону скоростного шоссе. Только бы он не передумал, не захныкал, не запросился домой или, еще хуже, не потребовал вернуться к своей итальянке. Как мне раньше не пришло в голову увезти его куда-нибудь и побыть какое-то время вдвоем, не опасаясь, что в дверь постучит муж или бывший любовник. Только он и я, что может быть сказочнее этого?!

– Эй, поосторожнее, – вдруг закричал он и схватил меня за руку. – Куда ты так гонишь?! Убить нас захотела?

Только сейчас я заметила, что от возбуждения сильно жала на газ и ехала уже со скоростью семьдесят миль.

– Боишься умереть? – сбросив скорость, шутливо спросила я.

– Покалечиться не хочу. У нас в классе один парень, Джерри Блум, с родителями попал в аварию. Его парализовало от ног до шеи, а родители – бай-бай, отправились на небеса...

– Грустная история, – ничуть не смущаясь своего веселого тона сказала я. – А тебе никогда не хотелось умереть? Иногда жизнь кажется бессмысленной и такой несправедливой.

– Слушай, Кэтрин, что ты задумала? – вдруг глухо спросил он. – Зачем мы едем в эту гостиницу? Я не хочу.

– Давай не будем ссориться, Дэвид, – я снова положила ему руку на ногу, но уже выше. – Поверь, я ничего не задумала. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Ведь тебе приятно, когда я тебя глажу... вот здесь... и здесь...

Дэвид молча, глядя немигающими глазами вперед, разрешал себя ласкать. Он даже для удобства раздвинул шире ноги, спустил плавки и плаксиво требовал:

– Еще! Еще! Не останавливайся!

Откинувшись на сиденье, он напрягся в ожидании последнего толчка перед финальным освобождением, но я забираю руку и кладу ее на руль.

– Почему ты остановилась?

Сколько злости в его голосе!

– Потерпи. Мы скоро приедем в гостиницу...

– Но я хочу сейчас! – он пробует оторвать мою руку от руля и положить себе между ног. – Ты же знаешь, меня хватит и на потом...

– Да, я знаю. Но не могу терять ни одной капли твоей страсти впустую, она вся принадлежит мне... – еще не закончив фразу, я пожалела, что начала ее.

Дэвид испуганно посмотрел на меня, резко отвернулся и надел плавки. Довольно долго мы молчали. Боковым зрением я видела, что он иногда смотрел на меня и затем отворачивался к окну.

– Что значит – я принадлежу тебе? – наконец спросил он.

– Не бойся, глупенький! Так все говорят, это просто слова... На самом деле, я только хочу, чтобы тебе было еще лучше. Мне не нравится делать это рукой, я хочу тебя целовать.

Он презрительно хихикнул. Помолчав, добавил:

– Неужели тебе действительно нравится это делать? Я недавно попросил одну девчонку сделать то же самое, она отказалась. Сказала, что ей неприятно эту штуку даже рукой трогать...

– Твоя девчонка очень глупая. Я могу эту штуку, как ты говоришь, целовать с утра до вечера! И потом начинать все сначала. Но, надеюсь, ты понимаешь, что это я могу делать только с твоей «штукой»! Никому другому я никогда бы этого не делала.

Дэвид умолк, переваривая последнюю информацию. А я старалась дышать как можно тише, чтобы случайно не вызвать в нем очередного приступа раздражения.

Вдруг он повернулся ко мне и сказал:

– А как мы войдем в гостиницу, я ведь в плавках? Меня туда не пустят, – в доказательство он похлопал руками по голой груди.

– Пустяки! По дороге остановимся у магазина, я выйду и куплю тебе все что нужно. Майку, шорты, джинсы – что хочешь! – я чувствовала необыкновенный прилив энергии. – Какой у тебя размер?

– И какие-нибудь шлепанцы или кроссовки... – живо откликнулся он. – Хорошо бы нас встретили, если бы я вдруг вошел к ним голый! Представляю их рожи...

Он громко и заливисто расхохотался, полез в трусы, почесался. Мне при взгляде на него тоже стало смешно, хотя, вспомнив гостиницу, куда мы ехали, я поняла, что летом мальчишка в плавках ни у кого не вызвал бы особого удивления.

Гостиница стояла на озере, и туда на выходные приезжали из города целыми семьями отдохнуть. Ну а в будние дни огромный четырехэтажный особняк пустовал. Изредка заезжали парочки, прижимаясь друг к другу, торопились в номер, проводили там час или два, затем, несколько минут полюбовавшись видом на озеро, уезжали.

Для меня это было сейчас самое желанное место в мире, и Дэвид прав: попасть в больницу вместо райского уголка, которым мне представлялась гостиница, было бы по меньшей мере обидно. Я стала с большим вниманием следить за дорогой.

В магазине, куда я заехала минут через двадцать, особого выбора не было. Я походила между прилавками, нашла две майки, шорты, дешевые шлепанцы и, торопливо расплатившись, принесла все в машину.

– Ну и барахло ты купила, – брезгливо перебирая вещи, сказал Дэвид.

– Извини, здесь лучшего нет. Вернемся домой, поедем в хороший магазин – я куплю все что ты захочешь.

– Обещаешь? – он, хитро прищурившись, посмотрел на меня.

– Клянусь! Снимай мокрые трусы.

Мне нравилось смотреть на него. Он снял плавки. Кожа на бедрах от влажности побелела и покрылась волной мелких мягких складочек, то, что он пренебрежительно называл «штукой», сморщилось и стыдливо перекатилось в сторону. Дэвид поймал мой взгляд и раздраженно прикрикнул:

– Отвернись!

Я улыбнулась и вышла из машины. В автомате на углу купила несколько банок пепси-колы, а когда вернулась, он уже сидел одетый. Не говоря ни слова, протянула ему пепси и завела машину.

Минут через сорок мы остановились у центрального входа в гостиницу.

ГЛАВА 24

– Ну, и что было потом? – от долгого молчания голос у Алексея охрип. Он потянулся к сигарете, слегка задев ее плечо локтем.

– Ничего. Я никому ничего не сказала. Боялась...

– А он? – Катя почувствовала, что Алексей старается быть равнодушным, но что-то мешает. Обида. Он закурил. – Это... еще повторилось?

Ей вспомнились большое тяжелое тело, боль, страх и смеющиеся темные глаза.

– Нет, на следующий день он уехал, – соврала Катя. Ей снова стало страшно. Не так, как тогда, но в животе заныло от неприятных подозрений. – Зря я это рассказала!

Прижавшись к нему, она почувствовала его жесткое плечо и какое-то еле ощутимое сопротивление ее обьятиям.

Алексей молчал. Она отстранилась и внимательно посмотрела на него. В полумраке зарождающегося утра его лицо казалось более худым и злым. Взгляд неподвижно застыл на одной точке впереди. Почувствовав, что Катя смотрит на него, он закрыл глаза.

– Ты чего? – обиженно спросила она.

Алексей по-прежнему молчал. Катя откатилась от него на край кровати, завернувшись в простыню, села.

Какой же надо быть дурой, чтобы вот так все испортить! Какого черта меня потянуло исповедоваться?! – ругала она себя. – Теперь он возненавидит меня. Будет презирать, или еще хуже – жалеть! Идиотка! Кто за язык тянул?! Ведь дала себе слово: никогда и никому! И держала же слово. До сих пор. Так тебе и надо!Чтоб не думала: Алешка не такой, как все, он умный, чуткий! И потом, они же любят друг друга, при чем же здесь кто-то, кто был раньше?!

– Я никому об этом не рассказывала. Только тебе...– неожиданно для себя сказала Катя и почувствовала, что глаза наполнились слезами.

– Что же, мне тебе за это орден дать? – вдруг грубо ответил он.

– Алешка, ты что?..

– Ничего... – лениво протянул он и, наигранно зевнув, добавил: – Спать охота, утро уже...

Алексей отвернулся и накрылся одеялом с головой.

Обхватив себя руками за коленки, Катя сидела на кровати и чувствовала, как слезы текут по щекам. Она старалась не двигаться и дышать ровно, чтобы не выдать себя. Минут через пять она услышала его легкий храп. Она поднялась и, осторожно ступая, пошла в туалет. Сев на унитаз, Катя наклонилась, обхватила голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, заплакала.

Злость, обида, стыд, жалость к себе выходили из нее волнами, ослабив тело, согнули его пополам, бросили на пол, словно изношенную одежду. И чем больше она пыталась ухватиться за какой-то выступ, удержаться, найти точку опоры, где можно было бы набраться желания жить дальше и заставить тело быть снова сильным и упругим, тем резче была волна отлива. Влажная слабость окатывала ее с ног до головы, вопли становились протяжнее, и она испытывала непонятную радость, слыша себя издалека.

– Ты что? – руки Алексея жестко впились в ее плечи, пытаясь поднять с пола. – Что ты так воешь? С ума сошла?

– Уйди! – слабо сопротивлялась она. – Пусти!

Он, как ей казалось, брезгливо морщась, подхватил ее на руки, внес в комнату, опустил на кровать, подняв простыню, одним движением накрыл. Сам сел с другой стороны и закурил сигарету. Ее стал трясти озноб. Она потянулась за одеялом. Он даже не повернулся, чтобы помочь. Ей захотелось ударить его, так сильно, чтобы с его лица слетела эта хмурая сосредоточенность и брезгливость. Куда исчез веселый, стеснительный, по уши влюбленный в нее Лешка из параллельного класса?! Где его обещания, что через месяц они закончат школу и вместе поступят в один институт, женятся, родят пятерых детей?!

Сейчас рядом на кровати сидел чужой полумужчина-полумальчик, которого она обидела. Он не мог ей простить – что?! В чем она виновата перед ним? В том, что ее, тринадцатилетнюю девчонку, изнасиловал взрослый сосед по даче? И она не могла дать ему отпор? Или, может быть, ему противно, что после года его приставаний она в конце концов решилась и легла с ним постель? Но она же полюбила его! Или только казалось, что полюбила...

После пяти лет слез, ненависти и презрения к себе она так мечтала влюбиться! В кого угодно. Кому она могла признаться, что в тринадцать лет потеряла невинность?! Что встречи с соседом продолжались все лето, и какие встречи! Если бы Алексей знал, что этот взрослый любовник заставлял ее делать и делал сам, доставляя ей головокружительное удовольствие, наверняка не только презирал бы ее, а просто избил до полусмерти. Хотя бы за то, что целый год не позволяла даже обнять себя.

Катя встала, сбросив простыню, начала одеваться.

– Куда ты? – не поворачиваясь, спросил Алексей.

– Ухожу.

– Куда? Сейчас полпятого. Метро закрыто...

– Ничего, прогуляюсь.

Он продолжал сидеть спиной. Его острые лопатки, сутулые плечи, карикатурно тонкая шея, спутавшиеся на затылке птичьим гнездом темные волосы вызвали в ней отвращение и удивление. Нет, она не понимает мужчин. Не понимает, что в них вызывает жалость, любовь, нежность, презрение. Ведь Алексей плакал, когда признавался ей в любви! А как он жалобно, словно ребенок, просил поцелуя, умолял разрешения обнять ее!

И она верила ему. Как верила тому, у кого были такие горячие жадные губы, большие ласковые руки и тяжелое тело. Он ведь тоже плакал, тоже клялся, что любит и страдает от того, что развращает ее в таком юном возрасте. А через минуту, забыв о муках раскаяния, влажно целовал каждую родинку на ее шее, каждый изгиб, каждую бледную прожилку на ее животе, выступающие косточки на бедрах и особенно медленно и нежно розовую, скрытую под золотистыми колечками узенькую щель между ногами, чем приводил ее в затуманенное полузабытье...

– Я не пущу тебя, – Алексей встал между нею и дверью. – Не понимаю, куда ты сейчас идешь..

– Подрастешь – поймешь! – резко сказала Катя. – Отойди. Какая тебе разница, сейчас я уйду или позже? Все равно уйду.

– Подожди пока метро откроется, – с его лица исчезла хмурость, глаза растерянно бегали, губы дрожали.

– Нет, я хочу сейчас!

Он стал ей неприятен, хотелось поскорее выйти из душного коридора, давящего ободранными, уходящими в бесконечность стенами, а главное – Катя не могла видеть унизительной трусости в глазах Алексея. Рыдания опять подкатили к горлу.

Она с силой толкнула его в грудь, повернув замок, открыла дверь и вышла на лестницу.

ГЛАВА 25

Утро еще только начиналось, солнце, просвечивая откуда-то издалека, обещало переменчивый весенний день. Улица Герцена сонно утопала в свежей, недавно распустившейся зелени деревьев. У соседнего дома одинокий дворник монотонно елозил метлой по асфальту. Катя с удовольствием вдохнула и выдохнула ломкий майский воздух, вздрогнув от неожиданной прохлады, несколько раз подпрыгнула, чтобы разогреться, и торопливо пошла в сторону метро.

Как замечательно чувствовать себя свободной. Никто ей не нужен. Она прекрасно проживет одна, без этих глупых мальчишек. Что он воображает о себе, этот дурак Алешка?! Она таких, как он, найдет десяток! Только и знает, что умничает, хвастается, сколько книг прочел, как его хвалил какой-то профессор за работу, которую он тому послал. Да и ни черта не умеет, тычется своей штукой куда попало, а потом – дотронулся, и готов. Вот и все удовольствие! Знал бы хоть немного из того, что умел ее взрослый сосед по даче, к которому приревновал! Тот так хорошо ее изучил, так просто и быстро делал ей приятно. Ей и себе.

Валентин. Все это время она старалась о нем не вспоминать. И почти забыла. До сегодняшней ночи.

Рядом остановилось непонятно откуда взявшееся такси. Усталый, заросший ночной щетиной шофер лет пятидесяти, высунувшись в окно, спросил:

– Куда ехать?

– На «Сокол».

– Далеко, – задумчиво почесал затылок, посчитав что-то и мельком глянув на часы, предложил: – Четыреста рублей.

– Ой, как дорого. Ну ладно, только у меня с собой денег нет, но если вы подождете, я поднимусь домой и возьму...

– А не обманешь? – он добродушно улыбнулся.

– Ну зачем же? – Катя открыла дверь и довольная села на заднее сидение. – Можем вместе к дверям моей квартиры подойти.

Таксист, не отвечая, тронулся с места.

– Откуда ты в такую рань? В твоем возрасте девочки должны спать, – все так же добродушно поинтересовался таксист.

– У друга была.

– А родители тебе разрешают? Я вот своей... Тебе сколько? Семнадцать, восемнадцать?

– Двадцать, – соврала Катя.

– А моей девятнадцать, но я ей все равно не разрешаю позже двенадцати домой возвращаться. Если опоздает, я ей такое устраиваю...

– У вас выпить есть что-нибудь? – прервала его Катя.

Таксист внимательно посмотрел на нее в переднее зеркало и деловито спросил:

– А что ты хочешь?

– Все равно, – ей действительно было все равно, хотелось хоть на секунду заглушить обиду.

Он молча протянул ей начатую бутылку водки.

– А стакан? – растерянно спросила Катя. – Или из горла?

Увидев, что таксист согласно кивнул, Катя брезгливо отвинтила крышку и сделала глоток. Водка обожгла губы, горло и расплавленной лавиной двинулась вглубь. Почти сразу она почувствовала головокружение, ноги стали тяжелыми, а голова, наоборот, легкой, захотелось смеяться. Она выпила еще и, закрыв глаза, откинулась на спинку.

– Легче? – насмешливо спросил таксист.

– М-м-угу... – не открывая рта, промычала Катя, словно боялась, что приятное ощущение легкости исчезнет.

– Ну, рассказывай, что произошло. Может быть, я тебе помогу.

– Ничего не произошло, – грубо ответила она.

Еще не хватало ей откровенничать с этим дядькой.

– Но я же вижу, что с тобой что-то не в порядке, – не отставал он. – Ты расстроена чем-то. Тебя обидели?

Катя видела в зеркало усталые глаза таксиста, который внимательно смотрел на нее. Ей вспомнился Алешка, его влюбленный взгляд, его улыбка, их первый поцелуй...

Это произошло за углом школы, во дворе, где, возвращаясь домой после уроков, они часто курили. В тот день все как-то быстро разошлись, они остались вдвоем, и Алешка, который под общие насмешки увивался за ней уже почти год, долго молчал, потом вдруг подошел и поцеловал. Он ей не очень нравился, был слишком для нее умным, увлекался физикой, всегда ходил с книгой и в коротких брюках. Но его настойчивое обожание в конце концов стало нравиться Кате, и она с интересом ждала, когда он ее куда-нибудь пригласит. Но этого не происходило. А тут вдруг подошел и поцеловал!

Какого черта она вспомнила о нем? С ним все кончено, она его придумала, никакой он не добрый, и не красивый, и совсем не умный. Пусть только в понедельник в школе приблизится к ней, она ему такое скажет! Его, видите ли, обидело, что у нее кто-то до него был. Да, был, и еще сто других будет!

– Остановите машину! – вдруг резко попросила она.

Таксист вопросительно взглянул на нее.

– Мы еще не доехали. Ты же сказала, тебе нужно на «Сокол».

– Остановите! – зло приказала она.

Машина остановилась, таксист повернулся к ней.

– Что, плохо стало?

– Нет, хорошо. Мне очень хорошо, – преувеличенно развязно сказала Катя. – Хочу, чтобы и вам стало хорошо. Идите ко мне. Идите, тут места на двоих вполне хватит...

Таксист засмеялся.

– Да, сильно тебе в голову ударило.

Он пересел к ней.

– Ну, что будем делать? – насмешливо спросил он.

У него было потное небритое лицо, в уголках губ запеклись остатки пищи. Катя снова вспомнила Алешку. Да, он – правильный, он себя берег для единственной. Для той, которую полюбит. И он прав: она для него слишком плохая, слишком грязная. А вот для этого вонючего старика в самую пору!

Катя расстегнула кофточку и сбросила ее.

– Я вам нравлюсь? Правда, я вполне ничего?

Его лицо потемнело, черты заострились, он какое-то время внимательно разглядывал ее, затем молча протянул руку и больно сжал ей грудь.

Катя, в секунду протрезвев, испугалась. Что она делает, зачем позвала его, зачем разделась перед этим чужим неприятным человеком?

Она отпрянула и прижалась к двери.

Он придвинулся к ней, обхватил ее за шею и потянул голову к себе.

Катя упиралась. Тогда он рванул ее на себя, мокрыми жесткими губами впился ей в шею, опустился ниже, и, сорвав лифчик, стал кусать за грудь. Катя закричала от боли. Он зажал ей рот рукой, другой обхватил за затылок. Вырываясь, она укусила его за палец. Таксист схватил ее за плечи и с силой тряхнул.

– Не сопротивляйся, сука! Вы же, бляди, это дело любите! Ишь, прикинулась школьницей! Ну-ка, расставь ноги пошире, еще... Так я и знал, вся мокрая уже, так хочешь!

Смешавшиеся запахи водки, сигаретного дыма, мужского тела затуманили ее сознание, Кате стало казаться, что она снова на даче, как пять лет назад, и Валентин никуда не исчез, а, как тогда, заламывает ей руки и стонет от удовольствия.

Одним движением таксист поднял ей юбку, нащупал трусики и с силой рванул. Затем, потянув Катю за руки, усадил на свой обнаженный пах.

Внизу живота ее пронзила сильная боль. Она громко застонала.

– Что, сука, хорошо?! У-у-у, какая же ты там маленькая и горячая!

Он стал с силой поднимать ее над собой и снова насаживать. Ей было больно, она с трудом сдерживалась, чтобы не кричать, пыталась сползти в сторону или поднятся вверх, но таксист крепко держал ее двумя руками. Катя попыталась оторвать его пальцы от себя, но они намертво вцепились в ее бедра, тогда она с силой провела ногтями по его рукам. Он злобно застонал и с размаху ударил ее по лицу.

Катя на миг оглохла. Она схватилась за щеку, из глаз потекли слезы. Таксист выгнулся на лопатках, опять крепко прижав ее к своему паху. Его движения стали быстрыми, он часто и громко дышал, широко открыв рот. Катя, продолжая плакать, снова попыталась приподняться и двинуться от него в сторону, Новый удар пришелся ей в шею. Она, обмякнув, упала таксисту на грудь. Тот обхватил ее за шею одной рукой, а другой продолжал держать за бедро, ритмично двигаясь вверх и вниз.

Катя перестала чувствовать боль, вместо этого по телу потянулась мучительно сладостная волна, достигла замороженных пальцев ног и вернулась к низу живота, чтобы оттуда уже с удвоенной силой окатить ее всю жаром.

Катя с трудом повернула прижатое его тяжелой мокрой рукой лицо и, приподнявшись, уткнулась губами в его открытый рот. Он жадно ответил на ее поцелуй и громко застонал, подкидывая вверх прижавшееся к нему и ставшее, наконец, покорным легкое девчоночье тело...

ГЛАВА 26

Нам дали номер на первом этаже, угловой, с круглым, во всю стену окном и раздвижной стекляной дверью, откуда было видно озеро и дальний густой лес. Вокруг воды парами стояли ивы. Трудно было понять, искусственно их так посадили или они сами со временем стали тянуться друг к другу, стыдливо обнимаясь и отворачивая листву от любопытных. Можно было открыть дверь, побежать по зеленой, аккуратно подстриженной траве к воде и с разбегу броситься в это завороженно сонное отражение небес.

О, мой глупый, мой чудный мальчик! Ты смеялся надо мной, увидев постельное белье, которое я, пока ты обследовал эту гостиницу, плавал в озере и болтал с работающим здесь парнем, успела купить в местном торговом центре. Но я не могла позволить нам провести пускай всего несколько часов вместе на застиранных гостиничных простынях. На них валялся бог знает кто, даже не подозревая о том, что постель – это священный алтарь!

Надо же, как глупеет человек от самого прекрасного на свете чувства!

Вернувшись в номер, мокрый и оживленный Дэвид увидел, что я перестилаю постель.

– Сумасшедшая! Ты собираешься пробыть здесь вечность?! – презрительно спросил он.

А разве это не было бы прекрасно, мой любимый, если бы мы могли с тобой встретить здесь Вечность? – мелькнуло у меня, но я ничего не сказала, а толкнула тебя на кровать и стала снимать мокрые плавки. Ты дурачился, делал вид, что сопротивляешься, отталкивая меня ногами, а затем схватил за руку и потянул к себе.

О, мой дивный, мой прилежный ученик, как изменился ты за то время, что мы вместе! Как уверенны и глубоки твои поцелуи, как нежны и чутки твои пальцы, как восхитительно медленны и законченны твои движения – вверх, вниз, вправо, влево. Ты словно благославляешь меня. И вот я уже рвусь тебе навстречу...

Твое спящее лицо на синем шелке подушки бледно и расплывчато. Меня неодолимо, до ломоты в суставах, тянет провести кончиком пальца по розовым прожилкам на твоих широко раскинутых руках. Мои высохшие губы все еще чувствуют солоноватый вкус твоей кожи, я гоню жизнь из своего воспаленного тела, я запрещаю сердцу громко биться...

Я молю Всевышнего отвернуться от нас.

Твои пальцы слегка шевелятся на моей груди. Словно попрощавшись, ты слегка сжимаешь ее, забираешь руку и отворачиваешься от меня. Теперь я вижу только твою спину. Ты поджимаешь колени под себя, обе руки роняешь вдоль тела. Ты спишь.

Теперь мне не так страшно дотронуться до тебя. Я касаюсь твоих волос, перебираю их пальцами, затем, приблизившись, прижимаюсь к тебе и, став твоей тенью, затихаю.

Ты говорил о Вечности, мой любимый. Вот она – Вечность...

Кто-то прошел мимо нашего окна. Тень скользнула по стене и скрылась. Мне не хотелось двигаться. Не хотелось отрываться от теплой спины Дэвида, вставать, задергивать штору. Дверь была приоткрыта, с озера шел прохладный запах воды и свежестриженной травы.

Кто в это время дня мог там ходить? Садовник? Или толстая неулыбчивая администраторша делает очередной обход и проверяет работу своих подопечных?

Тень снова медленно перечертила стену и застыла на краю. Еле слышный шорох легких шагов по гравию затих. Кто-то остановился рядом с нашей стекляной дверью. Я приподняла голову и выглянула из-за спины Дэвида. Никого. Я снова опустилась и закрыла глаза. Нет, больше я не сделаю ни одного движения, иначе мой длиннорукий ангел проснется и выпорхнет из моих обьятий!

Ангел... Мне снова стало страшно. Господи, научи, что мне делать?! Ведь он прав, мы не можем быть здесь не только вечность, но даже остаться ночевать в этом номере невозможно. Ларри уже и так наверняка звонил сто раз домой, но ни меня, ни Дэвида нет. Правдоподобное объяснение нашему исчезновению придумать трудно. И неизвестно еще как поведет себя мой ангел, когда проснется. Он может обозлиться, закапризничать, говорить грубости и, что еще хуже, потребовать немедленно вернуться домой. Но я больше не в силах мотаться в тоске по улицам, надеясь, что мне повезет, я его встречу «случайно» и увезу правдами и неправдами в мастерскую.

Нет, лучше не думать о том, что произойдет через час или два. Пусть все будет так, как этому суждено быть. Сейчас, в эту минуту я счастлива. Я слышу его ровное дыхание рядом, чувствую тепло и шелковистость кожи, вдыхаю запах его ломких рассыпчатых волос. И этого так много. Мне кажется, что я смогу жить воспоминаниями об этом долго. До тех пор, пока он снова не заснет в моих обьятиях...

За окном опять послышался шелест гравия, там определенно кто-то был. Какая беспечность с моей стороны – не задвинуть шторы и оставить открытой стекляную дверь. Я осторожно откатилась от Дэвида, встала и, как была, голая, подошла к двери, ведущей к озеру. Подняв руку вверх, чтобы задернуть штору, я застыла, чувствуя, как мое тело в одну секунду покрылось жаркой волной ужаса. За стеклом стоял Стив и мрачно смотрел на меня.

Я рванулась к стекляной двери, чтобы задвинуть ее, но Стив оказался проворнее и успел вставить ногу, схватившись руками за края. Еще через секунду он протиснулся внутрь и вошел в номер. Вероятно, на моем лице был такой испуг, что он подошел ко мне вплотную, все так же хмуро глядя в глаза, провел ладонью по моей щеке, словно успокаивая, и укоризненно покачал головой.

Бесшумно ступая по мягкому ковру, он прошелся вокруг кровати, остановился на несколько секунд, задумчиво и с интересом рассматривая спящего Дэвида. А тот, когда я встала, перевернулся на спину и лежал теперь, бесстыдно широко раскинув руки и ноги, откинув голову назад, выдвинув вперед подбородок и совершенно не подозревая в своем глубоком сне, что кто-то кроме меня внимательно изучает его обнаженное тело.

Стив вернулся ко мне. В его глазах я видела уже знакомую темноту ярости. Демонстративно оглядев с ног до головы, поднял руку и погладил меня по щеке, пальцем дотронулся до губ, опустился ниже – к шее, груди. И вдруг размахнулся и с силой ударил. Удар пришелся куда-то сбоку, задев мое ухо, челюсть и шею. Не удержав равновесия, я упала. Боль была сильная, от резкого поворота головы что-то хрустнуло в затылке, тошнота подкатила к горлу. Я услышала свой крик откуда-то издалека. Нога в гигантском, как мне показалось снизу, ботинке ударила меня в бок. Перевернувшись, я откатилась к двери ванной и закрыла руками голову в ожидании следующего удара.

Но его не последовало. Вместо этого раздался чей-то крик, за ним послышался глухой удар, звон разбившегося стекла, падение тела и снова крик. Открыв глаза и подняв голову, я увидела в центре комнаты стоящего на полусогнутых ногах голого Дэвида. В руках у него был электрический шнур и еще какой-то предмет. Стив, похоже, сбежал. Только что он был здесь, я видела, как он в злобе склонился надо мной, чтобы в очередной раз ударить, теперь его нигде не было видно.

Дэвид подошел ко мне, осторожно поддерживая, помог подняться. У меня сильно болела голова, я с трудом двинулась к кровати. И тут я увидела, что Стив лежит на полу в центре комнаты. Ноги у него были широко раскинуты, руки подняты к голове, словно он пытался за нее схватиться, но не успел. Рядом вылялись куски керамической настольной лампы. Вспомнилось, как мы с Дэвидом пошутили, когда впервые вошли в номер: если кого-то захочешь по башке стукнуть, такую пузатую уродину с места не сдвинешь.

Я подошла к Стиву и ногой чуть толкнула его в плечо.

– Скотина! – почему-то шепотом, сказала я ему. – Вставай! Убирайся отсюда!

Его голова как-то странно перекатилась к другому плечу, из-под нее густым комом вытекла кровь и стала расползаться по серому ковру. Я вскрикнула.

– Кто это? – осипшим голосом спросил Дэвид. – Ты его знаешь?

Лицо Стива было сморщено в гримасе, вероятно, от неожиданной сильной боли, глаза закрыты. Я пыталась разглядеть – дергаются у него веки или нет, как это бывает у спящего человека. Похоже, что он был в обмороке.

– Ты его знаешь? – опять спросил Дэвид.

– Да...

Темное пятно от крови рядом с головой Стива становилось все больше. Часто сглатывая слюну, я пыталась остановить тошноту. А вдруг он мертв?!

– Кто это?

– Это... Стив.

– Стив? Какой Стив? – нетерпеливо крикнул Дэвид.

– Ты что, спятил?! Что ты дурака валяешь?! Ты не знаешь, кто такой Стив?! – не понятно почему, но я продолжала говорить шепотом.

– Нет, – на секунду задумавшись, он вдруг зло стукнул ладонью по кровати. – А-а-а, этот, не узнал. Тогда все правильно. Очухается, больше не полезет. Я проснулся от твоего крика и увидел, что ты лежишь...

– А... если не очухается? А если он... мертвый?

– Что ты несешь?! Почему не очнется?

Я не могла больше смотреть на Стива. Искривленное от боли лицо, расползающееся кровавое пятно рядом с безжизненно откатившейся головой и слипшиеся за ухом волосы стояли у меня перед глазами. Я легла на кровать, подтянув простыню к горлу.

– Эй, вставай! Вставай! Не прикидывайся! – слышала я громкие крики Дэвида. Потом стало тихо, но ненадолго: Дэвид, сдерживая рвоту, помчался в ванную.

«Кровь увидел...» – без особых чувств отметила я про себя.

Шум воды в ванной затих. Дэвид вышел и, обойдя кровать с другой стороны, так, чтобы, вероятно, не видеть Стива, сел на край, рядом со мной. Я чувстововала, что он дрожит.

– Иди ко мне, – позвала я его.

Он не двигался. Я взяла его за плечо и потянула вниз. Дэвид, словно тряпичная кукла, не сгибаясь, упал на меня и заплакал. Я прижимала его узкие худые плечи к себе, гладила по тонкой нежной шее, целовала мочку уха, мокрые щеки, опухшие от наших долгих поцелуев губы. Он перестал плакать, выгибаясь и постанывая, с готовностью шел навстречу моим поцелуям.

Его покорность, как и прежде, вызвала во мне прилив желания. Моя страсть передалась ему, и он исступленно набросился на меня, словно изголодавшийся взрослый мужчина. Правда, делал он все жестко, грубо, и мне было больно. Вдруг он остановился, приподнялся на локтях и посмотрел мне в глаза. Затем легко и нежно коснулся горячими сухими губами моих губ, прижался крепче и замер.

Господи, зачем мне душа? Я отдам тебе десять своих душ и сто жизней только за то, чтобы один миг быть целованной этими сладостными губами!

ГЛАВА 27

Какой густой и неподвижный туман за окном! Деревья, словно, окутанные розовой марлей, замерли, наслаждаясь тишиной и удаленностью от мира, линии стволов и веток размыты, все вокруг похоже на карандашный набросок, ничего не прописано до конца, наоборот, чуть смазано, и только кое-где тени подкрашены сиреневым мелком.

Недавно прошел дождь, вздутые огромные капли, похожие на цветные стекляные шары, скатываются с листьев вниз и разбиваются на блестящей траве на тысячи искр. Но здесь, вокруг этой богом забытой гостиницы, таких гигантских сказочных деревьев нет. Они были в другом дворе, рядом с другим домом. И тогда, давным-давно, в другой жизни маленькая девочка с шелковистой кожей и длинным худым телом часто просыпалась ранним утром, когда за окном еще только светало, и долго лежала, вслушиваясь в редкие удары падающих на землю мелких груш-гнилушек.

Время движется медленно, на часах все еще пять часов десять минут. Когда-то день, наполненный мелкими, но очень важными событиями, пролетал молниеносно. Казалось, он состоял только из утра и вечера. Не успела встать – уже снова гонят спать. А этого смертельно не хотелось! Даже когда глаза сами закрывались и сознание туманилось все в том же кружении дня. И почему было так весело? Всегда. Иногда становилось страшно, иногда душили обиды, но все равно каждое утро я просыпалась радостная.

И какая же я была славная! Добрая, счастливая девочка, которая не предполагала, что ее ждет печальное будущее.

Прошло всего пять минут. Как изнурительно медленно тянется время. Я почти слышу его тягучее движение по темно-стальной спирали. Это моя жизнь. Она потеряла краски. Только монотонный звук ползущей мрачной массы, которая подошла к горлу и давит...

Я снова проваливаюсь в сон.

– Как он узнал, что мы здесь? – откуда-то издалека слышу я.

Созание возвращается неохотно. Я открываю глаза, но вокруг меня темнота. Сколько же мы проспали? Наверное, часа три, потому что за окном уже темно. А может быть, мы валялись в забытьи несколько дней?..

Дэвид снова повторяет вопрос, но уже раздраженно.

– Я позвонила ему из номера, хотела сказать, что не смогу с ним сегодня встретиться. Я должна была позвонить... Он грозился убить меня, сделать что-нибудь ужасное... Мой мобильник разрядился, и я позвонила из номера, забыла, что у него телефон с определителем. Жены боялся, она его все время проверяла.

– Ты продолжала с ним... встречаться?

– Всего несколько раз, чтобы он отстал от меня.

– И... спала с ним?

Его неожиданная ревность приятным теплом отозвалась в груди, но ненадолго. Мне снова стало тоскливо.

Что же теперь делать? Мы лежим в кровати голые, на полу рядом с нами валяется труп. Труп моего любовника. Его убил сын моего мужа. Сыну моего мужа семнадцать лет, и я умираю от его поцелуев! Господи, как же меня угораздило попасть в такую ситуацию?!

– Нет, я не спала с ним, – лениво вру я, перевернувшись на спину.

Мы молчим. Мы так долго молчим, что я снова почти засыпаю.

– Дэвид, мы должны что-то делать... – Я выталкиваю себя из забытья.

– Да...

– Может быть ночью, когда все уснут, оттащим его в озеро...

– Нас будут видеть из всех окон гостиницы, – его голос дрожит, я понимаю, что он очень напуган. – Надо позвонить отцу...

– И сказать, что, когда мы спали, мой прежний любовник залез к нам в номер, и ты его убил?

– Заткнись! Ты во всем виновата! Из-за тебя я стукнул его лампой... когда увидел, что ты упала... и он ударил тебя ногой... Если бы не ты...

Действительно, я должна молчать. И думать. Что делать, как избавиться от трупа, от кровавого пятна на ковре, от машины Стива, которую он наверняка оставил где-то поблизости?

Мне стало холодно. От озноба затряслись руки и ноги. Страх ледяной волной окатил сердце и, словно бабочку, нанизал его на тонкую раскаленную иглу. Я увидела свое сморщенное, багрово-красное сердце, оно беспомощно и жалко билось в надежде на жизнь. Вспомнились кадры из какого-то фильма, где действие происходило в женской тюрьме. Огромные мужеподобные зечки, жестокие истеричные надзирательницы, узкие серые камеры, железные кровати, звук отодвигающейся со скрежетом дверной решетки...

Это то, что ждет меня в будущем! А Дэвида, моего нежного мальчика в первый же день изнасилует банда уголовников!

– Поднимайся! – Одним движением я слетела на пол и стала лихорадочно одеваться. – Мы уезжаем!

– Куда? – испуганно спросил он и послушно сел на кровати.

– Туда, где нас никто не знает! Нам надо бежать! Мы скроемся в каком-нибудь месте. На время. Пока все не уляжется. Я сниму со счета деньги, на первое время нам хватит!

Я включила свет. Дэвид, расставив ноги, сидел на кровати. Его широко открытые глаза ярко блестели, лицо было неестественно бледным и вытянутым.

– Я никуда не поеду, – испуганно сказал он. – Я позвоню отцу... Он что-нибудь придумает!

– Дэвид, – пытаясь унять дрожь, я села рядом с ним на кровати, – ты не понимаешь, что тебя ждет! Ты убил человека! Несмотря ни на какие смягчающие обстоятельства, которые, может быть, адвокаты и найдут, ты все-таки совершил преступление, и плевать им всем, что ты несовершеннолетний, – тебя все равно посадят в тюрьму. И, скорее всего, будут судить как взрослого. А в тюрьме... Я не хочу тебя пугать, но то, что тебя там ждет, – это страшнее, чем в книгах или в кино! Отец не сможет тебе помочь, даже если истратит все наши деньги, продаст акции, дом и так далее. Скорее всего, он просто не выдержит. Его больное сердце, высокое давление... Ты хочешь еще одной смерти?!

Я видела, как испуганно расширились глаза у мальчишки, как напряженно впились его пальцы в покрывало, которое он мял в руках, как вздрагивали губы, словно повторяли за мной мои слова.

– Дэвид, мы с тобой вдвоем попали в эту жуткую историю, и мы должны вместе из нее выбираться, – выделяя каждое слово, говорила я. – Обещаю тебе, я никогда не оставлю тебя, сделаю все, чтобы ты не попал в тюрьму!

– Но ведь тебя тоже посадят...

– Нет, Дэвид, я не убивала.

– Но ты... ты меня совратила, ты...

– Мальчик мой, я могу сказать, что ты обманом заставил меня приехать сюда. Изнасиловал здесь, а когда я позвонила своему другу, чтобы он приехал и спас меня, ты его убил... История простая, мне поверят. Все знают, что я очень люблю своего мужа. А потом... даже если меня посадят в тюрьму, тебе ведь от этого легче не будет!

Он растерянно смотрел на меня и продолжал неподвижно сидеть на кровати. Было бы глупо с ним сейчас спорить, его необходимо хорошенько напугать, чтобы он стал покорным и следовал за мной тенью.

– Мой дорогой, пойми, я пытаюсь тебе помочь. Нам помочь. У нас нет другого выхода, как бежать. И бежать прямо сейчас, чтобы было время скрыться, пока завтра утром не хватятся и не найдут в номере труп. У нас есть целая ночь, и за это время мы должны отъехать от Бостона как можно дальше...

– А отец? – плаксиво спросил он.

– Мы позвоним ему позже. Когда будем далеко. Ты ведь не хочешь, чтобы его арестовали как нашего сообщника. Вначале мы исчезнем, найдем безопасное место, а затем позвоним ему, и он к нам приедет. К тому времени мы придумаем какую-нибудь правдоподобную историю, как это произошло. Поверь, все будет хорошо! Я чувствую! Быстро умойся, и едем!

– А мама?..

– Она же возвращется только через месяц. Мы ей тоже сообщим, и она к нам приедет. А пока надо бежать, чтобы нас не арестовали! Иди умойся, а то у тебя лицо в грязных разводах... – «от слез» я добавила про себя.

Не спуская с меня глаз, он о чем-то напряженно думал, затем все-таки встал и потащился в ванную.

Я подошла к Стиву. Мне было страшно на него смотреть, но его застывшее темное лицо притягивало к себе с невероятной силой. Я вдруг подумала, что никогда не видела его спящим, все наши встречи были короткими, и даже когда Стив целовался или стонал от страсти, он никогда не закрывал глаза.

Его лицо не было сейчас похоже на то, каким я его знала. Застывший рот, впавшие сине-сереневые скулы с проступающей щетиной и неподвижные, словно подрисованные углем, веки. Душа покинула эту оболочку, и теперь неподвижное тело напоминало гигантский камень, живой цвет кожи принимал оттенок земли и гранита. Я не могла представить, что эти черные губы когда-то меня целовали, а окаменевшие руки были горячими и нежно гладили меня по щеке...

Камень принимает цвет земли, чтобы не выделяться, как животное рождается с определенной окраской, чтобы слиться с природой. Инстинкт самосохранения. Если я толкну труп ногой, он наверняка покатится. Правда, камень сохранится на тысячелетия, а эта застывшая глыба начнет через пару дней разлагаться и превратится в комок слизи, которую впитает в себя земля... Бедный Стив!

Нет, мы не пришли из земли, и потому в нее и уйдем. Мы пришли из теплого живого человеческого тела, а уходим в холод и грязь. Это несправедливо. Ведь и мое тело, тело, которое я так люблю и которое приносит столько наслаждения мне и другим, тоже превратится в бесформенную глыбу. А затем растечется слизью...

Мне захотелось плакать от жалости к себе, но я продолжала стоять, наклонившись над тем, что еще совсем недавно было Стивом.

Мне вдруг показалось, что у него дрогнули веки. Нет, этого не может быть! Он мертв. И его убила я. Просто я так долго и внимательно в него всматривалась, что мне это показалось.

Господи! Я знаю, мое падение началось давно, я только на время замедлила его скорость. От этого стало казаться, что оно прекратилось. Обман. Мое предопределенное судьбой падение началось задолго до первого вдоха на этой земле и продолжается всю жизнь. Только иногда я бунтую и уговариваю себя, что это полет вверх. И вот теперь я снова чувствую головокружение от стремительно набирающего скорость спуска вниз. Со мной вместе улетает в бездну и это несчастное дитя. Господи, сохрани его, прошу тебя, сохрани!

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 28

– Имя?

– Дэвид.

– Фамилия?

– ...

– Фамилия? – Эдик из Баку, как он представился при знакомстве, раздраженно поднял на меня глаза.

Ему было лет шестьдесят пять, невысокого роста, с крупной седой головой и большими прижатыми желтыми ушами, в одном из которых торчал аппарат для глухих. Маленькие, близко посаженные глаза избегали прямого взгляда, лицо в крупных старческих веснушках лоснилось, в молодости его, вероятно, дразнили рыжим. Присмотревшись, я поняла, что у Эдика глаза разного цвета – один желто-коричневый, а другой какой-то мутно-зеленый. От него тяжело пахло мужской старостью.

Я так подробно изучила его лицо, потому что вот уже около часа не отводила от него взгляда.

Мы сидели в полупустой комнате, где были только потертый плюшевый диван темно-вишневого цвета с облезлыми цветастыми подушками, кресло и маленький допотопный телевизор, работавший на полную громкость. Когда я вошла сюда, вначале подумала, что мне показалось, но, прислушавшись, поняла: передача шла на русском языке. Из кухни доносился тошнотворный запах вареной капусты. Оттуда то и дело выходила растрепанная толстая женщина лет сорока с хорошеньким личиком лилипутки, остановившись в дверях, смотрела на нас, качала укоризненно головой и исчезала до следующего раза. И только когда она скрывалась, Эдик раздраженно говорил:

– Уйди, Юлия, не мешай!

Но она его не слышала, судя по всему, именно на это он и рассчитывал.

– Грин, – ничего лучше мне не пришло в голову. – Напишите – Дэвид Грин.

– Гражданство – американское. Когда он родился и где?

– Ему двадцать один год. Он родился в... Сан-Франциско.

Эдик из Баку с самого начала меня предупредил, что чем ближе выдуманные даты к реальным, тем легче запомнить. При этом он даже успел мне рассказать, что работал журналистом и потому знает в этих делах толк. В каких – я не стала уточнять.

– Твое имя, фамилия, год рождения... – он поерзал на стуле и снова, как прилежный ученик, склонился над своей писаниной.

– Кэтрин Грин. Мы брат и сестра. Я родилась 19 августа 1978 года в Москве.

Черт побери, почему бы не сделать себя моложе лет на пять, если уж выдалась такая возможность, и тем самым хоть немного сократить между нами разницу в возрасте. Только бы не забыть – значит, мне сейчас двадцать восемь.

– Вы – брат и сестра? Ты родилась в Москве, а он через шесть лет в Сан-Франциско? – Эдик вопросительно посмотрел на меня.

– Правильно, он родился в Сан-Франциско, а я в Москве, – повторила я. Мне нравилась идея, что мы с ним брат и сестра. Это даст нам возможность останавливаться в гостиницах в одном номере, и помимо радости не разлучаться по ночам это еще и экономило бы деньги.

Эдик покачал головой, и я не поняла: это обычная старческая привычка или он сомневается в правдивости мой информации, но послушно написал, что я сказала.

– Через неделю приходи, будут готовы. Сейчас задаток – пятьсот долларов.

– Через неделю?! Но мне сказали, что вы можете сделать через три дня! – от неожиданности я даже вскочила с дивана.

– Не могу. Слишком занят. Есть другие клиенты. Давай задаток.

Он встал, сложил листок вчетверо, засунул в карман брюк и выжидательно посмотрел на меня.

– Дорогой мой, пожалуйста, мне нужны документы как можно скорее! Через неделю они мне уже они не понадобятся! Мне нужны паспорта завтра, понимаете, завтра! Мы должны улететь из Нью-Йорка завтра!

Трудно было понять, какие мысли проносились в этой крупной голове. Маленькие глазки из-под набрякших, полуопущенных век смотрели на меня с брезгливым сожалением. Из соседней комнаты раздался плач ребенка. Эдик встрепенулся, в его глазах появился блеск.

– У меня три недели назад сын родился! – сказал он. – Сын. Степан.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. У него и этой толстоногой, с недоразвитым злым лицом женщиной родился сын?! Степан?! Почему Степан?

«Бедное дитя!» – подумалось мне.

– Я заплачу! Еще... пятьсот долларов, только сделайте завтра! – чтобы скрыть отвращение, я стала лихорадочно рыться в сумке и, наконец найдя конверт, вытащила оттуда стодолларовые купюры.

При виде денег, Эдик подтянулся и, как бы от уважения к могущественным хрустящим бумажкам, даже приподнялся на носках. В дверях появилась толстоногая Юля и, скрестив руки на груди, выжидательно застыла.

– Хорошо, – не отрывая глаз от денег, резко сказал он. – Еще пятьсот, и ты получишь послезавтра. Послезавтра, раньше не могу. Кое-кто будет очень недоволен.

Отсчитав тысячу долларов, я протянула их старику. Он взял деньги и торопливо засунул в карман. Я пошла к выходу. Никто меня не провожал. Уже у дверей я остановилась и крикнула куда-то в темноту длинного, заваленного старыми вещами коридора:

– Приду послезавтра в это же время!

Мне не ответили.

До чего же мерзкий старикашка! В таком возрасте еще и ребенка заимел! Как природа позволяет размножаться уродам?! Правительство должно стерилизовать подобных этой отвратительной паре!

А чем я лучше вонючего старика из Баку?! Меня тоже в гостиннице ждет юный любовник. Правда, общество брак шестидесятиленего Эдика с женщиной младше его на двадцать лет принимает и не видит в этом ничего странного, а мою любовь наказывает презрением и тюрьмой...

ГЛАВА 29

Слетев по узкой разбитой лестнице вниз, я вышла на Брайтон-Бич и на секунду ослепла от резкого света. С грохотом проезжавший почти над моей головой поезд сабвея на какое-то время перекрыл яркое солнце, и передо мной открылась знакомая картина: по центральной улице русского района плавно двигались дородные дамы, все как одна с пакетами в руках, и важные старики с надменными лицами ответственных партийных работников.

Таинственная и колоритная жизнь иммигрантов из бывшей российской империи на Брайтон-Бич нуждалась в своем Феллини. Я бывала в Бруклине редко, но очень любила сюда приезжать. Мне нравилось окунаться здесь в русскую речь, расцвеченную акцентами пятнадцати республик, гулять по деревяному настилу вдоль песчаного берега океана, рассматривать яркие типажи иммигрантов, обедать в русских дешевых ресторанчиках и заказывать русские блюда по-русски! Мне все здесь нравилось, и когда я приезжала в Нью-Йорк, всегда старалась хоть разок побывать в Литтл Одесса, как называли американцы этот район.

Но сейчас я, ничего не замечая, помчалась к гаражу, где оставила машину. Мысль о том, что уже несколько часов Дэвид один, гнала меня вперед.

Прошло три дня, как мы с ним бежали из Бостона, и все это время он со мной почти не разговаривал, только о чем-то напряженно думал, уставясь в одну точку, или смотрел мультяшки по телевизору. Странно, но ему нравились только мультфильмы. Когда они кончались или ему становилось скучно, он выключал телевизор, даже не пытаясь искать другую программу или кинофильм. На мои попытки поговорить никак не реагировал, на вопросы отвечал однозначно, иногда просто кивком головы, а чаще угрюмо молчал.

Приехав в Нью-Йорк рано утром, мы остановились в небольшом уютном отельчике «Санрайз» в Уэстчестере. Но оттуда было долго добираться до Бруклина, поэтому вечером мы перебрались в гостиницу на Оушен-проспекте. В этом трехэтажном невзрачном доме жили в основном одинокие мужчины и старухи. Попадались и русские, они, как правило, смотрели на меня в упор, от чего я уже отвыкла за годы жизни в Америке, и все, как один, были неряшливо одеты. Я старалась быстро пробегать мимо, опасаясь, что кто-то из них со мной заговорит.

В эти три дня мне часто приходилось оставлять Дэвида одного, но где бы я ни была, что бы ни делала, через пару часов возвращалась в гостиницу, каждый раз сомневаясь, что застану его там. Я постоянно боялась, что он не выдержит, сбежит к отцу, или кто-то ворвется в номер и нас ограбят, либо он кому-нибудь проболтается, что мы скрываемся, расскажет о наших отношениях. Или... Я рисовала себе страшные картины и мертвела от ужаса.

По дороге из Бостона я останавливалась у работающих круглосуточно банковских автоматов и снимала по четыреста-пятьсот долларов – максимум, который давали. А утром, когда мы приехали в Уэстчестер, взяла еще сорок тысяч долларов. Я торопилась сделать все банковские операции, пока Ларри не обнаружил это и не закрыл наш общий счет, на котором оставалось еще двадцать пять тысяч. Я знала, что у него есть еще один счет, его личный, сколько там денег, меня никогда не интересовало, но то, что там хватило бы на две его жизни, я не сомневалась.

В нашем гостиничном номере у меня в чемодане хранились все деньги – около сорока пяти тысяч наличными. Если нас ограбят – мы не сможем никуда уехать, и мой план рухнет. Но и таскать с собой такую сумму – не менее опасно.

Вот и теперь, влетев в полутемный номер и увидев валявшегося на кровати Дэвида, я с облегчением выдохнула:

– Все, послезавтра будут готовы паспорта, и мы улетим в Европу!

Дэвид мельком взглянул на меня и снова уставился в телевизор. Я легла рядом и взяла его влажную горячую руку в свою. Он не сопротивлялся, что уже было большим достижением – в последние три дня не позволял прикасаться к себе. По ночам откатывался на край кровати и затихал. А мне все это время тоже было как-то не до любовных нежностей, я уставала от страха, что нас найдут, от беготни по Бруклину в поисках поддельных документов. И, кстати, продолжала бы бегать еще долго, если бы не случай.

На второй день нашего приезда в Нью-Йорк я зашла в ресторан «Гамбринус», чтобы быстро перекусить и сообразить, куда мчаться дальше, и там встретила свою однокурсницу. Она была в компании молоденьких, громко хохучущих женщин и грузных загорелых мужчин старше сорока, в дорогих костюмах, темных рубашках с одноцветными галстуками, словно все они работали в одном мужском магазине одежды. С ними сидел какой-то, как они все говорили, знаменитый писатель, но я его имени не знала и не понимала, почему он так перед всей этой компанией лебезит. Вероятно, они оплачивали его известность. Писатель зыркал на меня глазами, невпопад рассказывал старые анекдоты, но большую часть времени многозначительно молчал и, опережая всех, разливал водку.

Моя сокурсница, Галя Глушанок, заметно округлившаяся с тех пор, как я ее видела в Москве в институте, не знакомя меня ни с кем, заставила пересесть к ним за стол и, крепко держа за руку, долго рассказывала, как ей было трудно на первых порах в Америке.

Чего ей только ни приходилось делать! Убирать чужие квартиры, сидеть с детьми, которых она ненавидела, ухаживать за капризными, выжившими из ума старухами-американками, мыть посуду в ресторане... О работе художником-оформителем она и не мечтала. Из «творческих» (она с презрением произнесла это слово) предложений за все это время было только одно: подгонять цвета на фальшивых документах. Деньги были огромные, и хотя для нее в то время любая сумма казалась подарком судьбы, она отказалась. Зачем ей такой риск?

– Галка, подожди, ты подделывала документы?

– Ну... только один раз... – Галя испуганно поджала ярко накрашенные губы. – И то не закончила...

Через десять минут у меня в руке уже был телефон Наума Борисовича, который свяжет с кем нужно.

– Катька, ну зачем тебе такая рисковая работа? – Быстро охмелевшая Галя припадала к моему плечу, и ей казалось, что она шепчет, хотя за столом все ее слышали.– За это сесть можно! Если хочешь, я тебя познакомлю с хозяином магазина в Манхеттене, он русской «клюквой» торгует. Будешь для него деревянные яйца или шкатулки расписывать. А документы – это тюрьма на полную катушку!

– Мне деньги нужны, – я пыталась высвободиться от нее. – Быстро и много. Для развода.

– А мне кто-то в Москве говорил, что ты замужем за богатым американцем и что у тебя все в порядке, даже в галереях выставляешься. Неужели разводитесь?

– Да, Галочка, не сошлись характерами.

– Ну вот, пожалуйста! Я всегда знала, что нам с американцами не о чем разговаривать! У них все мужики словно мешком прихлопнутые. Не смейтесь, это чистая правда! Я спала с несколькими. Это, конечно, приятно, когда о тебе беспокоятся, каждый раз спрашивают: а ты как любишь? а как тебе нравится? а ты не будешь против, если я это сделаю? Не буду, не буду, только сделай уже! Нет, правда, мы же не привыкли об этом разговаривать! Наш мужик – он безо всяких там вопросов, берет тебя, и все! А эти – сто раз спросят разрешения, двести раз извинятся и потом сделают то же самое! Черт-те что!

Под хохот компании мне удалось не прощаясь сбежать от разболтавшейся подруги. Галка была права. Телефон, который она дала, был тот, что нужен. Наум Борисович помог, он направил меня к Эдику из Баку, бывшему журналисту, который, по словам Наума Борисовича, как раз и организовывал такие дела. И теперь через три дня у меня на руках будут новые паспорта!

Минут через пять Дэвид, продолжая смотреть телевизор, без особого интереса спросил:

– Куда мы летим?

– Куда хочешь – в Париж, в Лондон? Или, может быть, в Мадрид? – Я чуть придвинулась к нему.

– Я хочу в Сан-Франциско. Домой...

– К мамочке? – насмешливо спросила я.

Он отвернулся от меня, резко поднялся, на ходу выключил телевизор и, с силой хлопнув дверью, скрылся в ванной. Оттуда послышалось, как вода с хрипом и стоном рванулась из крана.

Я не понимала, как себя с ним вести. Может быть, мальчишка прав, надо позвонить Ларри, во всем признаться и... И что потом? Суд. Копание в моем прошлом, запутанное настоящее и на десерт – совращение семнадцатилетнего мальчишки, сына моего мужа.

Мне вспомнилось лицо Ларри, стало жаль его. Милый, добрый, очень правильный, он не заслужил, чтобы с ним такое произошло. Ему нужна такая же, как и он, славная улыбчивая американка, с которой ему было бы просто и легко, – но не повезло: он приехал по делам в Нью-Йорк и встретил меня на приеме в российском консульстве.

Я попала туда случайно, с приятельницей, которая часто, как она говорила, «снимала» там мужиков. Она пригласила меня, и я, надо признаться, без особой надежды, согласилась. А Ларри пришел туда с начальником, у них тогда дела с русскими еще только начинались. Так мы и познакомились – за блинами с икрой и водкой с клюквенным соком.

Вино кончилось, оставалась только в неограниченном количестве водка. Ларри, заметив мое расстроенное лицо, посоветовал смешать водку с клюквенным соком, проверил, понравилось ли мне, и уже весь вечер после этого не отходил от меня.

Мне тогда сразу подумалось, что отношения с ним не ограничатся одной или двумя ночами любви, хотя он жил в Бостоне. С ним могли быть только серьезные и длительные отношения. И еще я поняла, что если упущу его – это будет большой ошибкой.

Через полгода, в один из моих приездов к нему в Бостон, я задержалась дольше обычного. Тогда он и спросил меня, не смогу ли я оставить Нью-Йорк, чтобы пожить с ним. Я согласилась и переехала в его квартиру в Ньютоне, а через четыре месяца мы стали мужем и женой и еще через год купили дом.

С Ларри было удобно, спокойно, безопасно, но я постоянно пыталась подавить раздражение из-за скуки, а главное, из-за размеренности и предсказуемости нашей жизни. Хотя по-настоящему я поняла все это только сейчас, отдалившись от Ньютона. Мы точно знали, что будем делать через час, завтра, или через пятнадцать лет. Вернее, Ларри знал. А я, так мне кажется теперь, догадывалась, что он в моей жизни передышка перед окончательным падением, после которого, если удастся приземлиться на ноги – выживу, если нет...

Я спрашиваю себя и мучительно пытаюсь найти ответ на один вопрос: почему? Почему Дэвид вызывает во мне такую страсть? Этот ребенок, худой долговязый мальчишка, неопрятный, не самый красивый и уж далеко не самый интересный? Почему ради него я так безрассудно решилась разрушить, грубо и жестоко, все то, что ценила и чем дорожила?

Я нахожу разные ответы, но все они – обман: я пытаюсь себя убедить, что мое чувство к Дэвиду неглубокое, просто очередная блажь! Она скоро пройдет, мальчишка уедет, и я вернусь в безопасную размеренность жизни с Ларри. Возможно, так бы все и произошло, но не теперь, после того, что случилось...

Я устало закрываю глаза. Зачем я себя обманываю, на самом деле ответ прост, и он на поверхности: в его взгляде, несмотря на все истерики и бунтарство, я вижу такую покорность и зависимость, такое неосознанное обожание и преклонение, что это уже само по себе действует на меня возбуждающе! А его тело с подростковой неразвитостью, полированностью кожи, покрытой нежным пушком светлых волос! Я могла бы, если бы он позволил, целовать его часами!

Его неутомимость, дрожь во время страсти, доводящая меня почти до обморока, его стоны, словно счастливые крики освобождения, – все это было для меня ново и невероятно притягательно! Настолько притягательно, что даже сама мысль, что меня могут этого лишить, останавливает дыхание! А сладостное, ни с чем не сравнимое чувство полноты и совершенства жизни, которое я испытываю, когда он засыпает в моих обьятиях и его тело доверчиво тяжелеет, прижимаясь ко мне...

За эти минуты, Господи, и ты это знаешь, я готова принять мучительную смерть грешницы!..

Шум воды уже давно затих, но Дэвид не выходил из ванной. Тишина насторожила меня. Что он там делает? Я подошла к двери, потянула ручку на себя. Он лежал в ванной, вода была прозрачной, его тело казалось длинным и слегка вздутым, сложенные на груди руки поднимались в такт его дыханию, а на бледном безжизненном лице узкой полоской темнел печальный рот. Он открыл глаза, посмотрел на меня, но, казалось, не увидел.

Мне захотелось подойти к нему, схватить, вытащить из воды и хорошенько потрясти, чтобы оживить этот отсутствующий безразличный взгляд. Но вместо этого я расстегнула молнию у себя на джинсах, спустила их до колен, дальше они послушно сползли вниз. Переступив через них, я сняла майку, лифчик, трусики и подошла к Дэвиду ближе. Мне нужно было, чтобы он увидел меня обнаженную, раньше это всегда покрывало застенчивым румянцем его щеки, а глаза начинали блестеть какой-то особой синевой.

Сколько раз он застывал, разглядывая меня испуганным взглядом с ног до головы, словно боясь, что в комнату войдет мама или учительница и его накажут за это, затем бросался на меня с такой силой, что практически сбивал с ног, и мы валились либо на кровать, либо прямо на пол. Теперь, хоть он и смотрел в мою сторону, но его лицо никак не менялось, а я старалась избегать резких движений, опасаясь спугнуть его.

Опустившись на колени рядом, я погладила его по щеке. Он не дернул раздраженно головой, как делал в последнее время, а только продолжал неподвижно смотреть вперед.

– Дэвид, – позвала я его.

Он перевел взгляд на меня.

– Мне холодно... можно к тебе?

Он ничего не ответил. Я наклонилась, поцеловала его в губы, а еще через минуту прижималась щекой к его мокрому плечу и с замиранием сердца чувствовала в теплой воде его худое скользкое тело.

ГЛАВА 30

Вчера вечером Дэвид был спокоен, даже оживлен, мне казалось, что мое возбуждение перед отьездом в Европу передалось и ему. Паспорта будут готовы сегодня, и я, отправляясь за ними утром, поцеловала его, взъерошенного и сонного. Он зябко кутался в одеяло, пытаясь вернуться в сон. Этой ночью он впервые за все время, что мы приехали в Нью-Йорк, позволил себя ласкать. В нем появилось что-то новое, но что конкретно – я еще не могла определить. Какая-то пугающая меня покорность и молчаливая подавленность. Он не отталкивал меня, не отводил, как прежде, мои руки, не отворачивался от поцелуев, просто каждый раз я наталкивалась на мягкую неподвижность безучастного тела. Мне было жаль его, но все мои попытки растормошить, заставить улыбнуться, поговорить со мной, рассказать, что с ним происходит, кончались ничем. Он застывал и смотрел куда-то в сторону.

Прошлой ночью иногда его объятия становились сильными и порвистыми, словно он хватался за меня, боясь упасть. Уткнувшись в мое плечо, он громко и протяжно всхлипывал. Я гладила его по голове, обнимала, прижимала к себе, укачивала как младенца и шептала успокаивающие слова. Постепенно его тело расслаблялось, дыхание становилось ровным, он ненадолго засыпал, продолжая крепко держаться за меня.

– Быстрее возвращайся, – как-то жалобно попросил он, когда я стояла в дверях.

– Конечно, – я подошла к нему, наклонилась и прижалась губами к его чуть влажному от сна рту. – Это не займет больше часа...

О Дэвид, нежная вязкая сладость моего бытия, как я люблю прикасаться языком к твоим мягким солоноватым губам, с которых могла бы часами пить перламутровую влагу. Как томительно обжигающи столкновения с твоим быстрым горячим языком. Ты все еще робко изучаешь меня, боясь до конца довериться моим губам, моему иссыхающему без твоих поцелуев рту! Ты с опаской входишь и почти сразу же рвешься назад, испугавшись окатившего тебя жара, но через какое-то мгновение все-таки стремишься туда вновь!

Мой желанный, мой чудный мальчик! Знаешь ли ты, как прекрасна искрящаяся бездонность, куда я с такой стремительностью улетаю, обняв тебя двумя руками и чувствуя у своей груди покорность твоего тела?! Жар от твоего живота, прикасаясь к моему, охватывает меня пламенем, и нам необходимо все больше времени, чтобы вернуться в реальность! Возрождаясь, я заново познаю этот мир, снова учусь дышать и двигаться и как прежде изнемогаю от любви к тебе.

Дэвид. Мое дыхание, моя жизнь, моя страсть.

В такси я вспоминала мельчайшие подробности утренних ласк. Тело продолжало гореть, словно не насытившись и требуя продолжения. Неприятным было только то, что Дэвид опять делал все механически, а в конце, с последним ударом о мое тело и жалобным хрипом, его лицо стало мрачным и сосредоточенным, и он снова отвернулся от меня.

Ничего, утешала я себя, приедем куда-нибудь в Лондон, пройдет время, и он снова станет веселым и дурашливым. Мужчины и дети, как известно, не могут быть долгое время несчастными.

На мои звонки в квартиру Эдика долго никто не отвечал. Наконец за дверью глухой мужской голос спросил:

– Кто там?

– Эдик дома?

– Нет...

– А когда он придет?

Дверь открылась. Здоровый детина лет двадцати пяти, в шортах и без майки, с интересом посмотрел на меня.

– Он уехал. Когда вернется, не знаю.

– Как уехал? – сердце трусливо дрогнуло от дурных предчувствий.

– Как уехал? – передразнил меня парень. – Очень просто, сел в самолет и укатил. Куда-то во Флориду. С Юлькой и сыном.

– Как? Ведь он мне должен...

– Что? – заинтересовался тот.

– Он сказал, когда вернется?

– Надеюсь, не скоро, – зло ответил детина. – Им полиция заинтересовалась, и старый дурак решил лучше во Флориде отсидеться. Вы не видели внизу полицейских? Они там со вчерашнего вечера пасутся. А он вам много должен? Не бойтесь, мне можете сказать... Юлька – моя тетка. Старый козел у многих брал! И куда вы все смотрели, неужели не видели, с кем имеете дело?! Сколько же вы ему дали? Двести, триста?..

Я, ничего не отвечая, повернулась и стала торопливо спускаться по лестнице.

Только этого мне не хватало – попасться полиции из-за мелкого бруклинского мошенника! Ну как можно было быть такой идиоткой? Почему я сразу не села в самолет и не улетела? А теперь время потеряно, наверняка нас ищут и уже во всех аэропортах наши фотографии у таможенников. Дура, куда же я могла улететь без паспорта Дэвида?!

А может быть, за мной уже тоже следят?! Вот тот высокий мужчина в темном костюме на противоположном углу, почему так пристально смотрит на меня? В такую жару на Брайтоне и в костюме! Поймал мой взгляд, отвернулся. Судя по внешности и одежде, он явно переодетый полицейский. Опять смотрит на меня. Нет, ушел с женщиной, которая к нему подошла. А может, поняли, что я их заметила?!

Черт меня дернул к этому старику обратиться! Но ведь Наум Борисович к нему послал, хотя, вполне возможно, что тот заодно с полицией. А почему этот коротышка так на меня уставился. Я, даже не оборачиваясь, чувствую, что он пошел за мной! Я прибавляю шаг, пузатый коротышка делает то же самое. Я останавливаюсь у витрины. Слегка повернув голову в его сторону, вижу, как тот тоже остановился в десяти метрах от меня у разложенных на углу ящиков с фруктами и овощами, склонился над помидорами.

Все ясно, за мной следят! Я резко поворачиваюсь и бегу к переходу.

Дорогу мне перекрывает серый лимузин. Я толкаю его, чтобы он проехал мимо, но вдруг заднее окно, поравнявшись со мной, опустилось, и лимузин остановился. Я раздраженно бью ладонью по багажнику: нашли место, где парковаться, прямо посреди перехода! Дверь лимузина открывается и, как в плохом кино, где все нужное происходит как бы неожиданно для героев, тот, кого я меньше всего ожидала увидеть здесь, в Бруклине, да и вообще в моей жизни, выходит из автомобиля.

Господи! Я вижу насмешливую улыбку на Твоем лице, когда Ты смотришь на нас сверху. Тебе смешно. Ты забавляешься. А мое сердце, мое крошечное, скорчившееся от страха сердце делает несколько тяжелых оглушительных толчков, заставляя рвануться навстречу новым страданиям! Или... наконец к избавлению.

Он был в летнем светлом пиджаке и темной футболке, волосы, как в то далекое лето, коротко подстрижены, но лицо непривычно загорелое. Он медленно приближался ко мне. Меня охватил ужас, я должна была повернуться и бежать не оглядываясь. Но он стоял уже рядом и обнимал за плечи. И только теперь я заметила, что он постарел.

В его волосах проглядывала седина, черты лица стали более резкими, вокруг глаз появились морщины, нижние веки отяжелели, отчего казалось, что он не спал несколько ночей. Его улыбка была другой, исчез придававший его лицу особое обяние широкий зазор между двумя передними зубами. Вместо этого сверкала белизной фарфоровая коронка.

– Вот так встреча, прекрасная маркиза! Кто бы мог подумать, через столько лет и в Нью-Йорке, – от него пахло крепким мужским одеколоном, словно он только что вышел из парикмахерской. – Кого-кого, но тебя здесь, на этом континенте, я не ожидал увидеть! Может, правду говорят, что все пути ведут на Брайтон!

– Да, – потеряв голос, прохрипела я, – действительно неожиданно...

– А тебе время на пользу пошло, – отодвинувшись от меня, чтобы лучше разглядеть, произнес он. – Фигура у тебя и была что надо, но молодец, что не расползлась, как многие бабы. Ну а лицо... Ты просто красавица! И так молодо выглядишь! Наверное, молочные ванны по утрам принимаешь! Слушай, я еще не ел, как у тебя со времнем, давай зайдем здесь в ресторанчик, отметим встречу, поболтаем...

Я не понимала, что творю, со мною случился столбняк, вместо того чтобы оттолкнуть его от себя и бежать, я не только согласилась, но с готовностью взяла его под руку и, словно загипнотизированная, глупо улыбаясь, шла за ним. Оглянувшись, я не нашла преследовавшего меня коротышку, все вокруг занимались собой, и до меня никому не было дела. С другой стороны, профессионалы работают так, что слежку заметить трудно. Может быть, кто-то продолжает идти за мной, а я этого просто не замечаю. Сердце от страха снова часто забилось, я непроизвольно крепко сжала локоть Валентина. Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал.

ГЛАВА 31

В русском ресторане «Столица» нас встретила восточная роскошь. Темный бархат, громадные позолоченные люстры, витая лестница, зеркала. Судя по дружеским улыбкам, Валентина здесь хорошо знали. Официант, молодой невысокий парень кавказского типа, обслуживал нас быстро и молча. Через пятнадцать минут стол был заставлен тарелками с закусками. Валентин всегда отличался щедростью, и время его в этом не изменило.

Я есть не хотела и ни к чему не притронулась, только сделала несколько глотков шампанского и все крошила между пальцами хлебный мякиш, чтобы как-то скрыть растерянность. А он, казалось, искренне был рад нашей встрече. Внимательно разглядывал меня, и впервые в его глазах я читала изумление. И даже – о, неужели? – восхищение.

Он подробно расспрашивал о моей жизни в Америке, интересовался мужем-американцем, на секунду посерьезнел, услышав, где работал Ларри, но затем, когда заговорил о том, как я похорошела, глаза его снова засверкали внутренним огнем.

О себе он ничего не рассказывал. На мой вопрос, куда исчез и почему даже не попрощался, Валентин рассмеялся:

– Я рванул в Нью-Йорк. Ну а зачем было тебе об этом говорить? Ты училась... – он промокнул салфеткой губы и откинулся на стуле, – была влюблена в меня как кошка, значит, пошли бы сцены, слезы, расставания, запросилась бы со мной!.. Ну а я, ты ведь знаешь, не могу, когда маленькие девочки плачут. Это меня возбуждает...

Жаркая волна страха ударила мне в лицо. Страха и надежды. Неужели он тогда узнал меня, узнал и ни разу ничем этого не выдал?!

– О чем ты говоришь?..

– Я? – Он добродушно потрепал меня по плечу и улыбнулся. – Ни о чем, болтаю чепуху. Мне приятно, что ты меня снова с таким вниманием слушаешь!

Не узнал! Ни тогда, ни сейчас! Давно забытая злость снова захлестнула меня. Захотелось ударить его или сделать что-то такое, от чего ему стало бы очень больно.

Вдруг он вытащил стодолларовую купюру, небрежно бросил на стол, поднялся, взял меня за руку и потащил к выходу.

– Пойдем, ты все равно ничего не ешь, а я хочу показать тебе свою берлогу. Это недалеко...

У меня не хватило сил отказаться. Удивляясь себе, я с радостным возбуждением, словно перед приятным приключением, села в появившийся почти в ту же минуту, как мы вышли, серый лимузин. Я не успела заметить, когда он его вызвал. Скорее всего, шофер следовал за нами до ресторана и ждал где-то рядом, а я этого не видела.

Вообще, с той минуты, как я встретила Валентина, у меня началось головокружение, и я уже плохо соображала, что со мной происходит. Так бывало и раньше, когда я оказывалась рядом с ним. Он обладал удивительной властью надо мной, одним своим присутствием мог парализовать мои движения и мысли.

Дом Валентина находился действительно недалеко, в пятнадцати минутах от Брайтон-Бич и скорее был похож на средневековый замок, чем на дом иммигранта из России. Подьезд к нему был выложен розовым с прожилками мрамором, а само трехэтажное здание было из темно-коричневого крупного камня с множеством разной высоты башен и балкончиков, обвитых чугунной решеткой, небольшими прорезями для зарешеченных окон и огромным фонтаном при входе.

Когда лимузин въехал во двор, за ним закрылись высокие ворота. Двое молодых парней в шортах до колен и черных майках стояли у входа в дом. Увидев лимузин, они разошлись в разные концы двора. Охрана, что ли? – подумала я.

– Это... твой дом? – я не могла скрыть удивления.

– Да, мой, – он мельком взглянул на меня, затем оценивающе посмотрел вокруг, и я увидела в его лице легкое напряжение. – Тебе нравится? Я купил его больше года назад. Отдавали дешево, а я как раз искал что-нибудь в таком роде, на берегу. Руки не доходят начать переделки. Здесь жили иранцы, но решили перебраться в Нью-Джерси. Правда, пришлось помочь им принять это решение!

Он рассмеялся жестко и сухо.

Мы вошли в дом и попали в просторный зал. Здесь было прохладно и темно. Из небольших, расположенных высоко окон проникал несколькими пересекающимися лучами солнечный свет. Стены были сделаны из грубого камня, пол выложен темным крупным паркетом, сводчатый, словно в церкви, потолок поддерживали тяжелые деревянные сваи. В противоположность этой почти средневековой суровости светлела современная легкая мебель: полукруглый белый кожаный диван, низкий стекляный длинный столик с витой, как спираль, подставкой, еще один диван из черной кожи, несколько черно-белых кресел у камина и повсюду узорчатые шерстяные ковры. Наверняка, иранские.

Из широкого проема, входа в столовую, обитого по периметру панелями красного дерева, виднелись массивный обеденный стол и вокруг него тяжелые стулья с резными узкими спинками. Оглядевшись на этой выставке дорогой, но случайной мебели, я, к собственому удивлению, успокоилась и даже развеселилась.

– Сколько здесь комнат? – спросила я.

– Спален? Семь. И семь ванных комнат. Есть еще отдельная квартира для прислуги.

Дверь в противоположной стене бесшумно открылась. Оттуда вышел высокий молодой человек, мельком взглянул на меня, подойдя вплотную к Валентину, стал что-то ему шептать. Я прошлась по гостиной, дойдя до камина, повернулась к ним, но Валентин был уже один и задумчиво смотрел на меня.

– Прости, дела...

Мы вышли через стекляную дверь на участок, ведущий к океану. Здесь на песке стояли глубокие соломенные кресла, деревяные лежанки с цветными подстилками, квадратный стол с зонтом от солнца.

Вокруг до самой воды участок был обнесен высоким сплошным забором.

Я с удовольствием сбросила босоножки и прошлась по горячему песку, затем опустилась на одну из лежанок.

Валентин вернулся в дом и появился через несколько минут с двумя наполненными бокалами.

– Джин и тоник со льдом, – протянул он мне. – Когда-то ты любила этот коктейль...

– Я все еще его люблю! – рассмеялась я.

Мне стало приятно, что он помнил об этом.

Валентин снял пиджак и остался в шелковой футболке. Он, как мне показалось, стал шире в плечах, у него появился небольшой живот, но руки были худыми и жилистыми, на левом мизинце правой руки он носил золотой перстень с крупным рубином. Валентин всегда выделялся из толпы, был броско красив, модно одет, раздражающе уверен в себе и требовал абсолютного подчинения. Тогда, в Москве он казался мне божеством, которому нет равных. Сейчас передо мной сидел тот же человек, вернее, человек с лицом, которое я когда-то ненавидела и без памяти любила, но его вид не вызывал во мне прежнего восхищения, а только любопытство.

Сердце мое, правда, все еще вздрагивало от волнения, руки холодели, даже здесь, на палящем солнце. Но это чувство было другим. Меня забавляло, что он исподтишка наблюдал за мной, следил за моими движениями, откровенно старался угодить. Было бы здорово, подумалось мне, если бы он мною сейчас увлекся. Может быть, судьба на этот раз улыбнется мне. Ведь он здесь всех знает и наверняка поможет купить документы, посоветует, куда лучше уехать!

Да, но как я ему обьясню, кто такой Дэвид и почему мы скрываемся? Сын мужа, который... Нет, так с ходу я ничего не могу придумать, мешает сосредоточиться его внимательный изучающий взгляд. Потом соображу. Пока надо меньше говорить о себе и больше выспрашивать о нем.

– На чем же ты заработал свой первый миллион? – весело спросила я.

– О, не на том, на чем ты думаешь, – засмеялся он. – С тем, детским бизнесом я покончил давно. На нашей родине тогда это был единственный способ заработать деньги для отъезда. А здесь в этом деле слишком большая конкуренция. Да и возраст не позволяет. Мне удалось переправить кое-какие деньги, но их было недостаточно. Гонял такси. Через два года нашел бензоколонку, плохонькую, в опасном районе, вокруг одни латинос и черные, но хозяин, игрок-неудачник, был в долгах и отдавал ее дешево. Так я купил свою первую бензоколонку. Теперь у меня их три. И две мастерские по ремонту автомобилей. И четыре ресторана – один русский, два японских и один с нью-орлеанской кухней. И...

– Почему ты не женат?

– Почему ты решила, что я не женат?! – он снова чувствовал превосходство надо мной. – У меня есть жена.

Мне стало на миг трудно дышать.

– Дети?

– У жены есть дочь от прежнего брака.

– Сколько ей лет?

– Тридцать пять, – он отвел от меня взгляд и стал смотреть на океан.

– Нет, дочери?

– Одиннадцать.

– Как ее зовут?

– Слушай, – откровенно не желая продолжать разговор о своей семье, он присел рядом со мной на лежанке и положил мне руки на плечи, – давай окунемся!

– У меня нет купальника, – его пальцы на моих плечах прожигали насквозь ткань легкой рубашки.

– В доме есть женские купальники... А хочешь – голыми, вспомним молодость! – Он громко рассмеялся. – Только не говори, что ты меня стесняешься! Что в тебе всегда было замечательно – ты никогда, насколько я помню, никого не стеснялась. И ничего не боялась.

О, если бы ты знал, чего стоила мне тогда моя смелость!

– Давай освежимся, – настойчиво попросил он и одной рукой начал расстегивать пуговицы на моей рубашке.

Это было легкое движение, он почти не касался ткани, но мне стало еще жарче. Или действительно невыносимо пекло солнце.

– А как же жена? И дочь? Вдруг вернутся, а мы голые. Или они примут участие...

– А ты злая, – он отодвинулся от меня. – Терпеть не могу злых баб. Не беспокойся, они живут в другом месте.

День еще только начинался, но уже чувствовалось, что сегодня будет душно. Валентин прав, хорошо бы искупаться. И совсем ни к чему его злить, наверняка на волне сентиментальных воспоминаний он не откажется мне помочь. Своими рассказами он только подтвердил, что вращается именно в том мире, где делаются темные дела и поддельные документы там пустяк. А мне бы только вырваться отсюда!

Я решительно поднялась, разделась и встала напротив него. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом, встретившись глазами, замер, затем несколькими движениями сбросил с себя одежду, взял за руку и повел к воде.

За забором с двух сторон открывался длинный пустынный берег. Нигде не было видно ни души. Ветер, словно забавляясь, поднимал небольшие песчаные пирамиды вверх, поиграв, осторожно опускал их вниз, где они рассыпались и терялись среди миллионов таких же искрящихся, слегка пританцовывающих кристаллов.

Вода оказалась холодной, от ног вверх потянулся озноб, тело покрылось гусиной кожей. Я искоса посмотрела на Валентина. Он почувствовал мой взгляд, резко развернул меня и прижал к себе.

– Замерзла? – жарко шепнул он мне в ухо.

– Немного, – снова почувствовав себя тринадцатилетней девочкой, ответила я.

Он прижал меня еще крепче, у меня даже что-то хрустнуло в спине, затем отодвинулся и, уже почти касаясь губами, выдохнул:

– Как я соскучился по тебе, если бы ты только знала, как я соскучился по тебе...

У меня ослабели ноги. Нет, этого не может быть, это все удивительный сон, я просто сплю. Много лет назад я отдала бы жизнь, без оглядки совершила бы любое преступление, чтобы услышать от него эти слова! И вот он шепчет их мне, шепчет искренне, горячо, нетерпеливо, ожидая таких же слов и от меня, а я...

Мне приятно, мне грустно и радостно, я закрываю глаза, целую его дрожащие сухие губы и не хочу думать ни о чем другом...

ГЛАВА 32

Еще не до конца проснувшись, Катя почувствовала, как голову стянул жесткий обруч боли. Она перевернулась на спину, слыша свой громкий и протяжный стон. Ей показалось, что она куда-то проваливается, руки непроизвольно схватились за края кровати.

Катя открыла глаза. Дневной свет раздражал яркостью, головокружение замедлилось, но зато к горлу подступила тошнота. Конвульсии были такими сильными, что она только успела отвернуть в сторону лицо и, свесившись с постели, долго и мучительно выбрасывала из себя разъедающий горло фонтан.

Стало легче, но голова продолжала болеть. Катя встала, шатаясь, пошла в ванную. Соседки по комнате не было, в коммунальной квартире стояла тишина, взрослые ушли на работу, дети в школу, старушки разбежались по магазинам, только она проспала все на свете.

О боже, как сильно колотится сердце и как тяжело наклоняться! Но надо все убрать, пока не появилась Светка... Хотя как она может вернуться, если три дня назад уехала с группой художников на две недели в Карелию. Поэтому вчера Катя и завалилась сюда с этим... Как же его звали? Игорь? Нет, Олег. Или... А черт его знает! Какая разница, все равно она его больше никогда не увидит! Как не встретит и тех, кто попадался ей по ночам на московских улицах! Правда, других она к себе никогда не приводила, а этого заикающегося верзилу пожалела. Вернее, не пожалела, а напилась, да и комната была пустая, пожалела себя: почему-то в этот раз не хотелось валяться на холодном полу в подъезде какого-нибудь вонючего дома...

Если бы кто-то из ее друзей и просто знакомых узнал, что раз в два-три месяца, она «цепляет» на улице ночного прохожего, выбирая при этом самого грязного и убогого на вид, и, напившись, отдается ему где придется, никто бы в это не поверил. Неужели такое возможно, что красавица Катя Бурова, дочь уважаемого министерского работника, за которым по утрам приезжает черная «Волга», та самая Катя Бурова, отличница, талантливая молодая художница с будущим Гончаровой или еще там кого-то по ночам бродит по московским переулкам в поисках грязного бродяги?! Катя, которая среди ребят ее круга считается недотрогой и девственницей?! В это просто невозможно поверить, как никто не поверит в то, что солнце светит черными лучами.

Катя пустила сильную струю холодной воды и припала губами к крану. У нее свело зубы, но она глотала не переставая, чувствуя, как ледяная дорожка потянулась от горла к животу. Стало немного легче. Она налила воду в стакан, прижала его к виску, задыхаясь, поплелась назад в комнату и устало опустилась на кровать.

Временами казалось, что голова от накатывающих волн боли просто разорвется. У нее больше нет сил, отмывать рвотные остатки. Полежав несколько минут неподвижно, она потянулась к тумбочке и взяла несколько таблеток аспирина. Рядом с лампой увидела сложенные пополам пять рублей. Неужели этот идиот решил, что она проститутка и оставил ей деньги?! До чего же бывают тупые мужики! Она же ему сказала, что делает это ради удовольствия. Собственного удовольствия! Козел!

Ей захотелось расхохотаться, но вместо этого из глаз потекли слезы. Стало жаль себя. Проглотить большие таблетки было трудно, в горле стоял комок обиды на весь мир. Она жевала их, ощущая во рту горькую кашицу и чувствуя почему-то радость от того, что ей противно.

«Так тебе и надо!» – зло кружилось в голове.

Катя лежала, обхватив себя руками, трезвая и грустная. Боль вскоре ушла куда-то в затылок, стекающие по лицу слезы щекотали за ушами, опять захотелось смеяться.

Она ненавидела себя за то, что произошло вчера. Ей хотелось с собой что-то сделать, как-то все прекратить, а главное избавиться от самой себя, жалкой и грязной. Каждый раз после таких ночных вылазок она на несколько дней запиралась дома, отвернувшись к стене, впадала в забытье.

Зачем вчера вечером она снова потащилась на эту ненавистную улицу Воровского? Ведь был обычный день: сначала лекции в институте, затем рисование в мастерской, ужин в столовке консерватории с однокурсниками, потом... Катя пыталась вспомнить, что заставило ее помчаться туда, но не могла вспомнить даже, как она оказалась перед входом в подъезд дома номер 23.

Она приходила сюда несколько раз в году, в любую погоду простаивала, иногда до глубокой ночи, ожидая его возвращения. Он появлялся в разное время, всегда поздно и один.

Каждый раз, увидев его, она вздрагивала, прижималась к стене на втором этаже у окна в доме напротив, где пряталась, словно боялась, что ее заметят. Но он никогда не оглядывался, открывал широко дверь, привычно входил внутрь.

Катя ждала, пока он поднимется к себе на четвертый этаж, зажжет свет, снова пугалась, когда его фигура вдруг возникала в окнах с прозрачными занавесками, и уходила только тогда, когда в его квартире становилось темно.

О, как хорошо и подробно Катя изучила эти два окна, за которыми была его жизнь!

Она медленно и долго шла оттуда пешком, слезы высыхали, и злоба на весь мир становилась невыносимой...

Потолок, куда Катя неподвижно смотрела, расплылся, раздробившись на множество разноцветных искринок. Она старалась рассмотреть забавный рисунок из этих сверкающих углами песчинок. Почему-то он напоминал ей египетский орнамент с золотыми сочными листьями и яркими цветами, но от напряжения глаза устали, и она закрыла их.

Катя почувствовала, что ее уносит куда-то вверх...

Она проснулась от раздражающего стука и приглушенных голосов. Подняв тяжелую голову, она увидела двух мужчин, стоящих в дверях комнаты.

– В чем дело? – грубо спросила Катя, не сооображая, сколько сейчас времени и кто они такие.

Один из них подошел к столу и поставил две бутылки – одну с вином, другую с водкой.

– Отоспалась? В-в-вставай, будем п-п-п-продолжать гуляния! – весело сказал он. – Я своего друга п-п-ппривел, ты гов-в-ворила, что с тобой дев-в-в-чонка живет. Где она?

Катя вспомнила его. Это был тот верзила, с которым она познакомилась вчера поздно вечером в переулке рядом с рестораном «Узбекистан» и с которым сильно напилась. Он не совсем соответствовал образу тех бродяг, которых обычно выбирала ночью Катя Бурова после посещения улицы Воровского, но был дождь, и она устала. Идиотка! Знала же, что нельзя домой приводить, стоило только один раз изменить правилам – и вот результат!

– Никаких гуляний! – прокашлявшись со сна, зло сказала она. – Я занята! Уходи!

Второй гость неторопливо подошел к столу и сел. Катя посмотрела на него, сердце у нее часто забилось, ей стало трудно дышать. Она схватилась за одеяло и потянула на себя. Тот с любопытством следил за ней, и от этих насмешливых темных глаз голова ее закружилась, ей показалось, что она теряет сознание.

– Ну уж, уходи! Чем ты занята? – хихикнул верзила.

Он подошел и сел рядом. Катя рванулась от него и прижалась к спинке кровати с такой силой, что раздался громкий скрип.

– Осторожнее, кровать сломаешь! – верзила приблизился к ней, взявшись за конец одеяла, потянул на себя.

– Мы не вовремя? – мягко спросил тот, который сидел за столом. – У вас какие-то планы?

– Да какие там планы? – засмеялся верзила. – Давай, Светуля, позови какую-нибудь свою подружку, загудим... У него денег – лопатой греби!

Катя никогда не говорила своего настоящего имени, предпочитая называться именем соседки по комнате, словно желая отомстить ей за ее чистоту.

– Ну уж, лопатой, Витек, ты скажешь... Вас зовут... Света?

– Не прибедняйся! Может, не лопатой, так лопаткой! – он все пытался стянуть с нее одеяло. – Ну что ты п-п-п-прикрываешься? Может, с-с-стесняешься...

Он громко захохотал. Катя зло посмотрела на него. Оцепенение стало понемногу проходить, но сердце по-прежнему билось часто.

– Вы предпочитаете не разговаривать? – с насмешливой вежливостью спросил тот, кто сидел за столом. Катя испуганно, боясь встретиться глазами, следила за ним. А он равнодушно рассматривал комнату, спокойно возвращался к ней глазами, и она понимала, что он ее не узнает.

Верзила встал, подошел к шкафу с посудой, достал три чашки и, открыв бутылку водки, повернулся к ней:

– Что будешь – вино, водку?

– Ничего.

Она понимала: надо что-то делать, встать, выгнать их, принять душ, открыть окна для свежего воздуха! Запретить себе думать о прошедшей ночи и о прошлом вообще. Короче, вернуться к обычной жизни, независимо от того, хочется продолжать ее или нет...

– Выпей, легче будет! – верзила стоял рядом, протягивая чашку. Резко запахло водкой.

Катя поморщилась от подступившей тошноты. Заметив насмешливый взгляд сидевшего за столом, она резко взяла протянутую чашку, сглотнула и одним движением влила в себя водку. На секунду ей показалось, что больше она уже никогда не сможет дышать, ожог был такой сильный, что горло свела судорога, Катя закашлялась, прижав одеяло ко рту.

Верзила участливо склонился над ней.

– Светик, радость моя, о-о-о-осторожнее! Так и д-д-дуба дать можно!

– Опыт выпивания у вас, девушка по имени Света, судя по всему, недавний, – снисходительно улыбаясь, друг верзилы неторопливо поднес чашку ко рту, умело закинул голову и в один долгий глоток выпил содержимое. Затем, сжав до хруста челюсти, несколько раз повертел головой и выдохнул.

Ей стало легче. Сердцебиение почти улеглось. Не отрывая взгляда от гостя за столом, она сбросила одним движением одеяло и встала. На ней была короткая обтягивающая высокую грудь белая майка и сиреневые прозрачные трусики, через которые все отчетливо просматривалось. Ничуть не стесняясь, а даже наоборот, возбуждаясь от их заинтересованных разглядываний, Катя прошлась по комнате, открыла шкаф и достала бутылку с израильским апельсиновым соком.

– Запивать желаете, молодые люди? – игриво повертев бутылкой, спросила она.

Подойдя к столу и откровенно не спуская с сидевшего мужчины глаз, она села напротив. Его лицо вдруг посерьезнело.

«Узнал!» – мелькнуло у нее, и сердце снова забилось. Но через секунду она поняла, что ее радость преждевременна – он просто внимательно изучал ее тем особым мужским взглядом, который она часто ловила на себе на улицах Москвы.

– Лучше бы закусить чем-то, – подошел к ним верзила.

Катя взяла бутылку с водкой и налила в чашку.

– Кто поддержит компанию? – подняв, словно для тоста, вверх чашку, задиристо спросила она и, не дожидаясь ответа, выпила.

– Опять напьешся... – недовольно протянул верзила.

– А ты что, в папаши мне записался? Для того и пьем, чтобы напиваться, не правда ли? А тебя... вас, кстати, как зовут, а то нас не представили?

Катя чувствовала, что ее несет. Ей было и страшно и весело, она еще не знала, что сделает, но понимала: судьба подарила ей шанс, которого она ждала так долго!

– Валентин, – он по-прежнему внимательно, не улыбаясь, смотрел на нее.

– А меня – вы уже знаете как... Подойди, – позвала она верзилу,– снимай брюки, давай, давай, разве ты не за этим пришел?

Тот, посмеиваясь, послушно подошел к ней, взялся за пояс на брюках. Катя поймала его руки, отбросила их, расстегнула ему ширинку, спустила брюки, темные трусы и стала гладить в паху. Верзила суетливо захихикал, но продолжал стоять, чуть раздвинув ноги.

Она видела, как глаза Валентина покрылись влажной темной пеленой, а челюсти сжались. Он тоже смотрел на нее, иногда нехотя отводя взгляд в сторону, затем снова возвращаясь.

Верзила напрягся, потянулся вверх.

– У-у-у! – застонал он.

Катя отодвинулась и слегка толкнула его. Тот со спущенными брюками и трусами расслабленно попятился от нее, дойдя до кровати, повалился на спину:

– Ну елки-палки, высший класс, инфаркт можно схлопотать!

Валентин, улыбаясь, смотрел на нее. Подняв две руки, демонстративно похлопал ей в знак одобрения. Она поняла, что он по-прежнему не знает, кто она.

«Почему? Почему ты не узнаешь меня?» – хотелось ей закричать. Катя выпрямилась и подошла к кровати.

– Вставай, друг, ты свое получил – проваливай! Я твоим дружком займусь. Наедине...

Верзила сел, удивленно посмотрел на нее, затем на Валентина.

– Валька, так не пойдет! Мы же вместе хотели загудеть...

– Я сказала, убирайся отсюда, – грубо крикнула Катя.

Валентин молча, словно его это не касалось, продолжал сидеть за столом.

Верзила еще что-то канючил, жаловался на неверных друзей, на свою жалкую судьбу, но все-таки оделся и, уходя, подмигнул Валентину:

– Ну держись, она такое выделывает...

Валентин внимательно смотрел на Катю. За те восемь лет, что она его не видела, он изменился. Две длинные морщины вокруг рта, раньше еле заметные, теперь углубились и придавали лицу некую медальную значительность. Он отрастил волосы и, словно мафиози из итальянского фильма, зачесывал их гладко назад. Тогда он казался ей гигантом, а теперь перед ней сидел худой мужчина, судя по всему среднего роста, лет тридцати пяти, с тяжелым насмешливым взглядом и слегка сутулой спиной.

Ну что ж, Катенька, вот и на твоей улице праздник! – подумалось ей. – Гуляй, девочка. Вспомни годы слез, побег из дома, унижения, голод, избиения, крики по ночам, чувство вины, обиду, тяжелой ношей преследующую тебя каждый день. Свое развращенное, слишком рано приученное к наслаждениям тело, которое ты пыталась наказать, валяясь с грязными бродягами по параднякам. Вот он перед тобой, твой мучитель! Твой бог! Твоя детская любовь! Сегодня ты можешь делать с ним что хочешь, радуйся, Катенька!

Но веселиться не хотелось. Она двинулась к стулу, Валентин поймал ее за руку и резко потянул к себе. Он целовал ее в шею, грудь, крепко прижимая большими ладонями к себе. От него пахло как прежде, и от этого знакомого запаха Катя ослабела. Сколько лет она мечтала оказаться в его объятиях, как часто хотелось почувствовать силу и твердость его рук, ощутить боль и сладостное головокружение от его настойчивой и жаркой ласки! И сколько она плакала, думая о том, что этого никогда не случится.

Катя закрыла глаза. И снова его губы, его пальцы, как много лет назад, делали с ней что хотели, и она, уже ни о чем не думая, погрузилась в это странное слияние прошлого и настоящего.

ГЛАВА 33

Я вернулась в гостиницу около пяти. Дэвида в номере не было. Дежурный, молодой индус с чалмой на голове, сказал, что работает с трех часов дня, и с тех пор не видел, чтобы мой «брат» выходил. Значит, он ушел раньше, но куда?

Наверное, на пляж, решила я и, приняв душ, легла.

То, что сегодня произошло у нас с Валентином, озадачило меня. Мне было приятно его внимание, минутами казалось, что он всерьез увлекся мною или действительно, как сам часто повторял, соскучился. Я лихорадочно обдумывала, как спросить о паспортах, несколько раз даже отвечала невпопад. Он сразу серьезнел и интересовался, что меня беспокоит. Вот тут-то бы и рассказать ему о Дэвиде и о побеге, но я не решалась, потому что никак не могла придумать мало-мальски правдоподобную историю, оправдывающую мое безумие. А если ему признаться в любви к семнадцатилетнему сыну моего мужа – неизвестно, как он к этому отнесется.

В наши дни тринадцати-четырнадцатилетние мальчишки и девчонки занимаются сексом почти открыто, родители закрывают глаза на это. А оральный секс среди продвинутых американских подростков вопринимается как норма. Ни у кого, кроме моралистов, это не вызывает особого порицания. В школах открыто выдают презервативы, тем самым узаконивая секс между несовершеннолетними. Но если кто-то узнает, что тридцатилетняя женщина спит с семнадцатилетним мальчишкой, общество сочтет ее преступницей и постарается посадить в тюрьму! При этом государство шестнадцатилетним в некоторых штатах позволяет получать водительские права, считая этот возраст достаточно взрослым, а в восемнадцать лет берет на службу в армию. То есть для того, чтобы убивать, они достаточно взрослые, а для того, чтобы любить – еще не доросли! Ханжеская страна!

Надо подождать, успокаивала я себя. Вернусь в гостиницу, в спокойной обстановке все обдумаю и при следующей встрече попрошу. Кого-кого, а Валентина такого рода «порок», как связь с несовершеннолетним, не будет шокировать. Хотя люди с годами меняются, и, как известно, что позволено Юпитеру, не позволено...

Когда мы лежали в его огромной спальне на широченной старинной кровати с балдахином и он расслабленно затих, прижавшись щекой к моему животу, я спросила:

– Ты хоть немного любил меня... тогда?

Он помолчал, затем тихо переспросил:

– Тогда... любил ли я тебя? – и замолчал.

Пауза была настолько долгой, что я думала, он уже забыл о вопросе.

– Да. Любил... – вдруг задумчиво произнес он. – Но узнал об этом только здесь. И не сразу. Когда я возвращался домой после ночи за баранкой такси, долго не мог уснуть. Как усталая лошадь. Меня душила злоба: Америка оказалась совсем не такой, какой я себе ее представлял. Здесь на Брайтоне я снял студию, куда приволок с мусорки два матраса и стул. Это все, что было в этой комнате, которую я называл своим гробом. Комодом для белья мне служили четыре чемодана, с которыми я приехал. Туда я сваливал чистую и грязную одежду. С утра яркое солнце светило мне прямо в глаза, у меня не было сил и желания купить занавески. Но не это было главное, нищета меня не пугала, я знал, что это временно. Другое доводило меня почти до слез: я не привык так тяжело работать. От усталости я ненавидел Нью-Йорк, людей, себя – идиота, который придумал авантюру с отъездом. Вот в такие тяжелые предрассветные часы я вспоминал Москву. И тебя. И какое у тебя всегда было прохладное и бесконечно длинное тело, когда я его целовал. Мне уже было не так жарко, перед глазами останавливалось мелькание домов и улиц, которые я проехал за ночь. Мысли о тебе заменяли мне снотворное и молитвы. С твоим именем я засыпал, с ним просыпался. Тогда мне хотелось, чтобы ты была рядом... И тогда я тебя любил.

Он замолчал, затем отодвинулся и перевернулся на спину. Я увидела его глаза, они были печальными и влажными. На щеке, которой он прижимался ко мне, горело розовое круглое пятно.

– Я мог позвать тебя сюда, ты бы примчалась, – глядя куда-то в потолок, продолжил он. – Наверняка, я был в этом уверен. Но это был тяжелый период, я был в говне, а ты жила в другом мире, где знала другого Вальку. Если бы ты увидела меня тогда, потеряла бы ко мне интерес. А мне так нравилось, что ты меня любила...

Он замолчал. Я вспомнила свои первые годы в Нью-Йорке. Если бы кому-то удалось заснять мою тогдашнюю жизнь на пленку и показать мне перед отъездом, я бы никогда не решилась эмигрировать.

Возможно, ты и прав, и я разлюбила бы тебя, не совладав с неустроенностью новой жизни. Никому не дано знать, что с ним могло бы произойти, если бы события развивались по-другому. Но когда ты неожиданно исчез, я очень страдала. Я так тебя любила, что предпочла бы быть с тобой в нищете и унижениях иммиграции, вместо боли и обиды, мучивших меня еще много лет.

Ты этого не знал, и я не скажу тебе об этом теперь.

Любовь девочки, а затем молодой женщины, которую ты так просто выбрасывал из своей жизни, осталась в другом городе, в другой стране. Как это ни банально, но прошлое действительно принадлежит прошлому, а у нашего будущего пути не пересекаются, как они по странной случайности не пересеклись в Нью-Йорке за первые пять лет после моего приезда.

Наша встреча, мне почему-то так кажется, должна была произойти именно сейчас и только для того, чтобы поставить точку в той истории, которую мы когда-то прожили не до конца. Прощай, моя любовь, божество моего порочного детства. Тебе еще, правда, осталось завершить начатое мною много лет назад падение. Жаль, что ты об этом не знаешь, но как только я получу паспорта (а у меня нет никакого сомнения, что ты мне поможешь достать их), мы расстанемся с тобой, и теперь уже точно – навсегда...

Я и не заметила, как уснула. А когда проснулась, в длинном окне под потолком уже было темно. Номер освещался узким лучом из ванной, где я оставила свет. Сколько же я проспала? Часы показывали 9:38. Я села на кровати. В номере было тихо. Дэвид еще не вернулся, и это было странно. Вспомнилось его жалобное лицо утром, когда он попросил меня прийти назад побыстрее. Наверное, долго ждал, затем обиделся и решил выйти прогуляться. Но куда? Он не знает Бруклина, никогда не был на Манхеттене или другом районе Нью-Йорка. Днем мальчишка мог пойти на пляж, а затем...

Я открыла чемодан, стала лихорадочно выбрасывать оттуда вещи, пытаясь найти то, что еще утром там лежало. Этого не может быть. Неужели он забрал конверт с наличными деньгами? После того, что я взяла для уплаты за паспорта, там оставалось две тысячи триста пятьдесят долларов, я это хорошо помню, потому что перед уходом пересчитала. Значит, он их все взял. Но зачем ему столько денег на пляже?

Я бросилась к другому чемодану, где были спрятаны остальные сорок тысяч, о которых Дэвид не знал. Деньги были на месте.

Нежели мальчишка решил меня наказать за то, что я так долго не возвращаюсь, и ушел гулять?! А может быть, он позвонил Ларри и... Нет, он не мог этого сделать! Не мог! Наша последняя ночь, его нежность, его страх, его судорожные обьятия! И потом, вещи Дэвида остались здесь, он не вернулся бы к отцу, не прихватив с собой хоть что-то. Хотя все эти тряпки были куплены по дороге, и он ими, наверняка, не очень дорожил.

Я снова просмотрела и прощупала его белье, джинсы, майки, пересчитала их, поняла, что не помню, сколько и чего у него было, но мне почему-то казалось, что он ничего с собой не взял. Значит, прихватил деньги и ушел налегке. Может быть, он решил прогуляться, и с ним что-то случилось. Скорее всего, именно так все и произошло.

Но зачем ему для прогулки понадобились две тысячи долларов?!

Прижав к губам его джинсы, которые держала в руках, я вдруг заплакала. Он ушел, он просто бросил меня, а я, идиотка, строила планы, думала о нашем будущем. Нам не суждено иметь общее будущее, теперь мы, как звери, будем выживать поодиночке...

Когда раздался телефонный звонок, от неожиданности я даже вскрикнула.

– Дэвид, – радостно закричала я в трубку.

После короткой паузы удивленный мужской голос произнес:

– Твоего мужа зовут Дэвид?

– Ах, это ты...

– Мне кажется, ты как-то по-другому назвала его. А кто такой Дэвид? Твой любовник?

– Дэвид... мой брат, – я непроизвольно глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слезы.

– Насколько я помню, у тебя не было братьев. Эй, послушай, ты ревешь?! Что-то случилось? Я не вовремя? Тебе нужна помощь? – встревоженно распрашивал он.

– Да, ты можешь мне помочь, – вдруг сообразила я. – Мне надо срочно в аэропорт, отвези меня, пожалуйста! Или нет, на автобусную станцию!

– Ты уезжаешь?

– Нет, я хочу найти брата и остановить его. Я все тебе обьясню при встрече. Если не можешь, я поеду на своей машине. Просто я в таком состоянии... мне нужна твоя помощь... очень нужна!

– Хорошо, я буду у тебя через пятнадцать минут, спускайся вниз!

ГЛАВА 34

Я положила трубку и снова бросилась к вещам. Надо все сложить в чемоданы, если понадобится, чтобы вещи были готовы. Готовы – к чему? Найду ли я его на автобусной станции? Вряд ли, но попробовать надо. Улететь на самолете или уехать на поезде у него не получилось бы – нет документов. Дэвид мог решить вернуться к Ларри, во всем признаться, обвинить меня. Тогда он уехал самое позднее перед моим возвращением в гостиницу. Если он сел на автобус в пять часов, то сейчас как раз подъезжает... Но зачем он прихватил столько денег, ведь он не мог оставить меня с мелочью в кошельке?

В дверь раздался стук.

– Открыто, – нервно крикнула я и испуганно села на кровать. «Полиция!» – почему-то мелькнуло у меня.

В номер заглянул дежурный индус.

– Извините, мэм, я не знал, но вам записка. Я только сейчас обнаружил, Джойи не положил ее куда следует, а почему-то засунул в регистрационную книгу. Я только сейчас...

Я схватила у него сложенный вдвое листок, трясущимися пальцами развернула и прочла: «Скоро вернусь. Дэвид».

– Когда он оставил эту записку? – закричала я на дежурного.

Индус улыбнулся мне, словно неразумному ребенку, который не понимает простых вещей, и прижал руку с длинными худыми пальцами к груди:

– Мэм, Джойи взял ее, а я начал работу в три часа...

– Дай мне телефон Джойи! – Увидев испуг в его глазах, я добавила: – Хорошо, сам ему позвони и узнай, когда ушел мой брат.

– Извините, мэм, но я не могу. Джойи не любит, когда ему звонят на мобильный после работы. Джойи – племянник хозяина гостиницы. Я не хочу неприятностей.

– А думаешь, у тебя не будет неприятностей, если я сейчас позвоню в полицию, сюда заявятся копы и перетрясут вашу помойку сверху донизу?! – заорала я так громко, что индус испуганно прикрыл у себя за спиной дверь.

– Хорошо, мэм, я позвоню... – улыбка исчезла с его лица.

Мы спустились в холл. Джойи оказался на удивление разговорчивым. Он сразу вспомнил, что мой «брат» первый раз вышел из гостинницы около одиннадцати утра и вернулся в середине дня, но не один, а с «латинос». Они поднялись в номер и через пять минут ушли.

– ...я еще удивился , думаю, где это он нашел такого: голова бритая, роста невысокого, но накачанный, у-уу-у... Во что был одет? М-м-мм... – Джойи думал, громко дыша в трубку.– Черная майка, без рукавов, черные джинсы. На плече, помню, тутуировка. Змея цветная. А на другой руке чуть ниже плеча – корона.

– Они вместе прошли в номер?

– Да. Ваш брат все улыбался... был какой-то слишком веселый, я таким его раньше не видел. Очень тот тип подозрительный. Еще не вернулся, вы говорите? Не волнуйтесь, это Нью-Йорк, город, который никогда не спит... Загулял парень, знаете, выпивка, девочки...Потом, у нас в городе есть много что посмотреть, может быть, он уехал в Манхэттен, чего ему в этой бруклинской дыре сидеть... У нас была одна постоялица, которая с утра уходила, а возвращалась...

От болтовни Джойи у меня разболелась голова, но остановить его не было сил, я словно завороженная слушала его и никак не могла сосредоточиться. В холл гостиницы вошел Валентин, подошел ко мне, остановился рядом. Его появление вернуло меня к жизни.

– Джойи, – остановила я поток слов в трубке, – можно, я позвоню тебе позже, если мне что-то понадобится?

– Конечно, только не поздно, потому что я... – он бы еще долго мне что-то объяснял, но я положила трубку.

Вернувшись в номер, я рассказала Валентину о записке и о том, что наболтал Джойи. Задумавшись, он сел в кресло.

– У тебя есть два пути – или сейчас же позвонить в полицию и объявить его в розыск, хотя прошло всего...

– Нет, нет, это не выход! Мы это даже не будем обсуждать. Я не могу звонить в полицию, это сразу отпадает!

Я поняла, что произнесла это с таким страхом и категоричностью, что Валентин удивленно замолчал, вероятно, ожидая обьяснений. Но я не могла сейчас вдаваться в подробности. Я должна была действовать быстро и продуманно, но как – не знала.

– Тогда остается второй вариант. Ждать. Может быть он... Кстати, а сколько ему лет?

– Через два месяца исполнится восемнадцать.

– Восемнадцать! —Валентин насмешливо присвистнул. – Ну тогда парень просто где-то загулял. Чего ты всполошилась, сейчас еще только начало одиннадцатого. Вот когда будет четыре часа утра, тогда можно начинать волноваться. И то не советую. Как его зовут?

– Дэвид... Давид.

– Давид? У тебя разве кто-то из родителей еврей?

– Почему?

– Ну, такое имя... Ты никогда не говорила, что у тебя есть брат с библейским именем.

– Пожалуйста, давай обойдемся без распросов. Я все обьясню тебе... потом, – взмолилась я.

Он замолчал, вглядываясь в меня, словно открывал заново.

Я ходила по комнате и никак не могла успокоиться. Дэвид не мог «загулять». В последнее время у него было другое настроение, с ним наверняка что-то произошло. Зачем он возвращался домой, зачем забрал все наличные деньги, а главное, кто этот «латинос», откуда взялся и куда увел моего мальчика?! Неужели Дэвид оказался таким доверчивым, что связался с какой-то швалью и действительно накурился или накололся. Он мне рассказывал, что в тринадцать лет все попробовал и решил больше к этому не возращаться. Он считал себя слишком взрослым для этих, как он говорил, детских забав.

– Хочешь, поедем на машине по улицам, – предложил Валентин, – и будем его выглядывать. Кто знает, может, повезет, и мы встретим его... в компании мальчишек и девчонок. Я, кстати, знаю пару мест, где в Бруклине тусуется молодежь его возраста...

– А вдруг он вернется?

– У меня в машине телефон, оставь ему записку, чтобы сразу позвонил, – Валентин встал и подошел ко мне ближе, – а ты мне по дороге расскажешь, почему так боишься полиции. Чего-то ты мне недоговариваешь. Ты ведь понимаешь – я не смогу тебе помочь, если не буду знать все. Лучше правду. Или хотя бы максимально приближенно к правде...

Это было разумное предложение. Сидеть в номере и ждать Дэвида для меня уже сейчас было мучительно, а с каждым часом беспокойство удваивалось бы. Я с благодарностью потянулась к Валентину и поцеловала его. Он словно ждал этого, обхватил и с силой прижал к себе, затем стал целовать меня в губы, пытаясь языком прорваться внутрь.

– Нет... не сейчас, – освобождаясь от его обьятий, попросила я.

– Почему? Это не займет много времени, и ты отвлечешься, а потом отправимся на поиски твоего загулявшего братца...

– Нет, – я представила, как Дэвид возвращается, видит нас с Валентином в постели, и ужаснулась. – Нет, ни за что!

Затем, поняв, что слишком грубо его оттолкнула, примиряюще погладила по щеке и сказала:

– Прости... Я не могу сейчас, у меня мысли другим заняты. Потом, пожалуйста, потом!

– Как хочешь! Раньше ты никогда не отказывалась, – презрительно бросил он и, поправив брюки, вышел из номера.

ГЛАВА 35

После исчезновения Дэвида я постоянно чувствовала лихорадочное возбуждение. Я не могла сидеть или лежать, не могла стоять на месте, меня словно сжигало что-то изнутри, заставляя двигаться. Я не спала уже двое суток, но не испытывала сонливости или усталости, только никак не могла остановить дрожь в руках и ногах. Интересно, ела ли я что-то в эти дни? Не помню. Скорее всего, нет. В гостинице мне дали карту Бруклина, с утра я выезжала по выбранному маршруту и медленно прочесывала улицы, одну за другой. Любой мальчишка, попадающайся на моем пути, заставлял сердце биться чаще, я резко тормозила, выскакивала из машины. Но Дэвида нигде не было.

Когда голова кружилась от безостановочной езды, я бросала машину, шла пешком и всем, кто оказывался на моем пути, показывала фотографию Дэвида, которую мы сделали для паспорта. Магазины, кафе, рестораны, компании подростков, слоняющихся бесцельно по улицам, сердобольные старушки, усталые неухоженные молодые женщины с детьми, удивленно-настороженные мужчины (странно, но мужчины в большинстве случаев пугались, когда я к ним обращалась) – все это кружилось хороводом в моей голове. Но нигде ни от кого ничего, кроме сочувствующих вздохов и глупых предположений, я не слышала.

Я несколько раз звонила в Бостон, глупо надеясь, что если Дэвид вернулся, он подойдет к телефону. В первый раз трубку после нескольких гудков снял Ларри, и я, услышав его голос, тут же от страха нажала на рычаг. Позвонить второй раз я решилась только через несколько часов. И снова сразу же ответил Ларри:

– Алло! Дэвид! – закричал он. – Кэт, это ты? Отвечай! Не молчи! Дэвид! Это ты? Ну, кто это?! Говорите!

В его голосе было столько боли, столько мольбы, что я не выдержала и снова опустила трубку. Стало понятно, что Ларри сходит с ума, не работает, сидит дома, и главное – Дэвида там нет. Я должна продолжать поиски в Нью-Йорке. Мальчишка вряд ли решится поехать в Сан-Франциско. Во-первых, мать его все еще была в Австралии, а во-вторых, у него нет паспорта, чтобы улететь. Он мог уехать автобусом или поездом, но мне почему-то мало в это верилось. Я чувствовала, что он где-то здесь, поблизости и вот-вот появится.

Меня часто охватывал ужас, что я никогда его больше не увижу, и в эти моменты ноги подкашивались, я слабела и почти теряла сознание. Обычно это происходило, когда после очередных безуспешных поисков я возвращалась в машину. А иногда (это случалось редко) мне казалось, что Дэвид решил подшутить надо мной и, посмеиваясь, следит из-за угла, как я с его фотографией бросаюсь от одного прохожего к другому. Тогда моя походка в секунду становилась упругой, я чувствовала, как непроизвольно, в особом ритме начинали двигаться мои бедра, плечи распрямлялись, и я ловила на себе заинтересованные взгляды проходящих мужчин. Я торопилась в гостиницу, бросала машину где попало, влетала в номер, валилась на кровать и застывала, прислушиваясь к каждому звуку. Я так надеялась услышать шорох открывающейся двери, торопливые шаги в свою сторону и через паузу ломающийся мальчишеский голос: Катрин, ты здесь?!

О Господи, произойдет ли такое когда-нибудь?

Я прижимаю подушку к лицу, стараясь не дать рыданиям напугать соседей по этажу. Наревевшись, встаю, умываюсь, кое-как причесываюсь и снова отправляюсь на поиски...

ГЛАВА 36

Еще один день кончался черной влажной ночью в этом безумном, неуспокаивающемся городе. Дэвида нет. Я выехала на плохо освещенную улицу. С одной стороны тянулся огороженный металической сеткой пустырь, с другой темнели выбитыми окнами заброшенные дома, сверху угрожающе нависал мост сабвея. Мне казалось, что я еду в замкнутой с трех сторон сценической коробке, которую режиссер для усиления мрачной атмосферы осветил слабой лампочкой в сорок ватт. Проезжая часть была выложена разбитыми булыжниками, машину трясло, и я в ней болталась из стороны в сторону словно кукла.

Вдруг, издав несколько странных звуков, мотор затих, и машина остановилась. Я попробовала ее завести, но на повороты ключа в замке зажигания реакции не было никакой, педаль газа была мертвой. Этого еще не хватало, остановиться ночью в районе, где и днем-то небезопасно! Черт побери эту машину, ну почему сейчас, именно сейчас, когда я нуждаюсь в ней больше всего, она должна была сломаться?! Почему не месяц или хотя бы неделю назад?!

Я в растерянности смотрю на застывшие стрелки спидометра, бензобака, на горящие красные знаки – проверки масла, батареи, тормозов...

Идиотка! Машина здесь ни при чем, кончился бензин – вот она и остановилась! Я окончательно потеряла голову, сама не ем – черт со мной, хотя тоже непонятно, сколько так продержусь, но машина же не человек! Она не может двигаться на эмоциях!

Какое страшное чувство одиночества и беспомощности накатывает, когда оказываешься ночью в районе, где за то, чтобы покататься на новеньком джипе, не только башку оторвут, но перед этим парочку раз изнасилуют, а затем для верности пырнут ножом и пристрелят. И особенно хорошо в такой момент начать философствовать! Машина – не человек! А курица – не птица! И женщина – не человек! Особенно такая как я! Дура! Дура! Дура! Почему не послушалась Валентина и не осталась в его прохладном, охраняемом со всех сторон доме, ожидая, пока его «мальчики» не перевернут Бруклин в поисках Дэвида?!

Я открыла сумку и, вывалив все на соседнее сиденье, схватила телефон. Но попытки набрать 911 были бесполезными – телефон не подавал признаков жизни: в суете последних дней я, конечно же, забыла его зарядить. От бессильной злобы я стукнула ладонями по рулю. Затем, оглядевшись вокруг, увидела, что позади, в нескольких кварталах от меня светились огоньки проезжающих машин. Надо выйти и бежать туда изо всех сил, искать полицейских! Нет, нет, только не полицейских, искать бензоколонку! Там дадут банку бензина или, на худой конец, вызовут тягач и оттащат машину в мастерскую.

Но добежать до той улицы, по которой мчались машины и где шла, как мне казалось отсюда, безопасная жизнь, казалось невозможным. В джипе я чувствовала себя в безопасности, а вот если выйти из него – неизвестно, что произойдет. Но ведь никого вокруг нет, успокаивала я себя и, взявшись за ручку двери, осторожно стала открывать, как будто боялась, что звук от нее привлечет чье-то внимание. Оказавшись на улице, я рванулась вперед.

Я бежала так, словно за мной гналась стая волков. Улица была пустынной, звук от ударов ног по асфальту отдавался гулом в голове, я взмокла и не очень различала, что впереди кроме света фар проезжающих машин. Я уже слышала их рев, еще немного и я вылетела бы прямо под какой-нибудь автомобиль...

– Куда ты так спешишь, бэби? – слышу я рядом.

Чьи-то горячие руки хватают меня и прижимают к себе. Я не успеваю разглядеть, кто это, только чувствую резкий запах и жесткость мускулистого мужского тела.

– Пусти! – кричу я и пробую вырваться из неожиданных объятий. – Пусти! Помоги-и-ите! Помоги-и-и-те!

– Эй, – затряс меня незнакомец, – успокойся, я ничего тебе не сделаю! Успокойся!

– Пусти, – продолжаю кричать я и освободившимися кистями рук бью куда попало.

Он несколько раз встряхивает меня, затем отпускает. От неожиданности я чуть не падаю. Теперь я вижу его темное лицо с ярко блестящими глазами, широким носом и большим губастым ртом. Он выше меня на полторы головы, кудрявые волосы коротко подстрижены, на нем красная майка без рукавов и темные узкие брюки. Типичный черный бандит из Гарлема.

– Ну, что ж ты остановилась? – зло спрашивает он. – Беги! От нас, негров, надо бежать. Подальше. А то испачкаешься...

Я все еще не могу перевести дыхание, понимаю, что надо повернуться и уйти, но неожиданно для себя говорю:

– Извини, я... испугалась. Здесь темно, и я не знаю, где нахожусь.

– Это Кони Айленд, а там дальше – 15-й Брайтон, – его голос смягчился. – Ты заблудилась?

– Да. То есть нет. У меня кончился бензин.

– А где твоя машина?

Его готовность меня снова насторожила.

– Там, – я неопределенно махнула рукой. – Мне бы добраться до ближайшей заправочной станции...

– Идем, – он, не дожидаясь меня, двинулся в сторону света. – Я тебя провожу.

Незнакомец отдалился от меня на несколько метров, а я все не могла понять – идти за ним или нет. После недолгого размышления я решила, что он идет туда, куда я сама бежала и, если идти позади, всегда можно в случае чего отбежать в сторону.

Я двинулась за ним.

ГЛАВА 37

Он шел, широко ступая, словно забыв обо мне или показывая, что моя персона его совсем не интересует. С опаской вглядываясь в его широкую спину, я старалась держать дистанцию. Метров через двести он остановился и повернулся ко мне. Я застыла. Вероятно, на лице у меня был такой страх, что он расхохотался.

– Ты и вправду думаешь, что все негры – насильники и убийцы? – Улыбка с его широкого лица уже исчезла, и глаза снова, как мне казалось, злобно сверкали в темноте.

– Нет, я так не думаю, – сказала я, но прозвучало это, судя по всему, не очень убедительно.

– Не беспокойся, у меня есть женщина, мне ее вполне хватает, – он снова улыбнулся. – Я хотел тебя спросить: откуда ты? Не могу разобрать твой акцент...

– Из России...

– О, русская! И давно ты в Америке?

– Двенадцать лет.

Непонятно, что было в его восклицании. То ли он расстроился, что я иммгрантка из России, то ли удивился.

– Тебе нравится здесь больше, чем в России? – он внимательно разглядывал меня.

– В чем-то здесь лучше, в чем-то – там...– Меня стала раздражать его болтовня и особенно его пристальный изучающий взгляд. Что-то в нем сбивало с толку и не соответствовало тому, каким он пытался казаться. Его манера говорить была искусственно упрощена, это выдавал глубокий проницательный взгляд. Но он был дружелюбен и распологал к себе, ему хотелось все рассказать. Я знала такой тип: верный и добрый друг на всю жизнь. Если бы не этот внимательный, напряженный взгляд.

Да, хороший друг. Для кого-то, но не для меня. Черт побери, вместо того, чтобы двигаться, он, похоже, решил вести светскую беседу. В мои планы это не входило.

Я сделала шаг, словно показывая ему, что пора идти. Но он продолжал меня молча изучать.

– Мой брат исчез... Я ищу его.

Непонятно, зачем я стала ему это говорить, но слова сами сорвались с губ, и откуда-то поднявшиеся слезы судорожно сжали горло. Я выдохнула, и вместе с воздухом вырвался всхлип. А через несколько секунд я, уже не сдерживаясь, почти в полный голос рыдала.

– Эй, успокойся, слышишь, сестричка, успокойся! – он обхватил меня за плечи и, чуть согнувшись, старался заглянуть в лицо. – От того, что ты плачешь, ничего не изменится.

Но я не могла остановиться. Наоборот, чем больше я рыдала, тем больше было жаль себя, тем безысходнее ощущалась потеря Дэвида, тем бессмысленней казалась жизнь.

Мой случайный утешитель молчал, он прижимал меня к себе и осторожно гладил по голове. В его обьятиях было жарко, запах чужого тела смешивался с запахом моих духов, я уже не только не боялась этого черного великана, а даже наоборот – чувствовала к нему странную близость, словно мы были давние друзья. Мне захотелось рассказать, о своей любви к Дэвиду, об убийстве в гостинице, о бедном Ларри, обо всем том, что я не могла рассказать никому, даже Валентину.

– Может быть, у тебя есть друзья, родственники? – почувствовав, что я затихаю, спросил он. – Я могу позвонить, чтобы за тобой приехали...

– У меня никого нет.

Я отодвинулась, он сразу же отпустил меня и выжидательно застыл рядом.

– Меня зовут Джонни, – сказал он. – А тебя?

– Меня? – я на секунду растерялась, а затем сказала свое настоящее имя, хотя не хотела этого делать.

– Катрин?! Жену моего брата тоже зовут Катрин, – он по-детски обрадовался. – Она, правда, повыше тебя и пошире раза в четыре, но тоже Катрин. Надо же!

Джонни, широко улыбаясь, покачал головой и ударил себя руками по бедрам. Несмотря на его устрашающий рост и накачанные бицепсы, была в нем подкупающая кошачья мягкость.

– А еще она очень любит ездить по магазинам. И его с собой таскает. А мой брат, Фил, этого терпеть не может. Но едет. Говорит, что ему легче отмучиться в магазинах, чем потом неделю выслушивать ее упреки.

Джонни присел на ступеньки полуразрушенного дома, словно давая мне возможность окончательно успокоиться и привести свои чувства в порядок. Я была благодарна за его болтовню, в которой не обязательно принимать участие. Утерев рукой слезы и выдавив из себя подобие улыбки, я двинулась к светящейся впереди улице. Джонни встал и пошел за мной.

ГЛАВА 38

Резкий шипящий звук раздался, как мне показалось, у меня в голове. Было светло и пахло яичницей с ветчиной. От голода желудок жалобно заныл. Я села и огляделась. Сознание за секунду восстановило прошлое и озадачило настоящим. Черт возьми, как же зовут того черного, с которым я вчера, почувствовав близость, так разоткровенничалась, а сегодня он уже возится у плиты в углу комнаты?!

Угораздило же меня поддаться на его уговоры и зайти к нему, чтобы вызвать такси. Позвонить-то я позвонила, но, не дождавшись машины, после двух глотков виски просто свалилась на диван и уснула под болтовню этого черного. Надеюсь, между нами ночью ничего не было, во всяком случае, я этого не помню. Если он повернется и скажет: hi, honey! – значит, все было. Как же его зовут? Джерри? Джей? Нет. Дж... Джон? Джонни... Точно, Джонни!

Я огляделась. Это была однокомнатная квартира, типичная нью-йоркская студия, с кухней прямо в комнате. Старым потертым диваном хозяин разделил комнату на два пространства – одно в виде спальни, где стояли кровать и ночной столик, другая половина служила гостиной со столом, стульями, диваном. На нем-то я прямо в одежде и уснула. Его кровать была все еще разобранной, значит, он спал там. Напротив дивана стоял на подставке телевизор. Рядом...

О, Господи! Мой взгляд вернулся к телевизору, где сверху лежала полицейская фуражка. Этого еще не хватало, оказаться в квартире у полицейского!

– Good morning, swetee! – пробасил он из другого конца комнаты. – Как спала?

– Замечательно! – я резко поднялась и стала искать сумку.

«Swetee...» – неужели ночью все-таки что-то было?!

– Будешь омлет? – он двинулся ко мне.

– Нет, спасибо, мне надо бежать!

– Поешь, потом я отведу тебя на станцию, где ты оставила машину, – он подошел ко мне и застыл с тарелкой в руке.

Я вспомнила, что моя машина не завелась даже после того как бак заполнили бензином, и ее оттащили к ближайшей заправочной станции. Работавший там пуэрториканец пообещал, что с утра, как только придет механик, тот займется моим джипом.

– Я могу позвонить?

– Телефон на столике у кровати.

– Ты служишь в полиции? – стараясь не проявлять особого интереса, словно между прочим, спросила я.

Он бросил взгляд на фуражку на телевизоре.

– Уже не служу, – коротко ответил он и, поставив тарелку на стол, сел.

– А почему?

– Так получилось. Долго рассказывать, – последнюю фразу он сказал жестко, и я поняла, что сейчас других подробностей не услышу. Может, застрелил невинного подростка, который грозил ему игрушечным пистолетом, или получал деньги от торговцев наркотиками. Правда, за последнее его, скорее всего, посадили бы. Сегодня такими историями заполнены многие газеты.

Я набрала номер гостиницы. Дежурил тот же индус, он, ласково прекатывая английские слова, сказал, что, к его большому сожалению, Дэвид не появлялся. У Валентина на домашнем телефоне был включен автоответчик, я хотела повесить трубку, но передумала. Все-таки хоть один человек должен знать, где я нахожусь.

– Валька, это я... Честно говоря, даже не знаю...

– Чего ты не знаешь? – раздалось в трубке по-русски.

– ...где нахожусь! Слава Аллаху, ты дома! Я так рада!

– Чему?

– Что ты ответил. Ты можешь сейчас за мной приехать? – его холодный и жесткий тон меня разозлил. У него не было никаких на меня прав.

– У кого ты?

– Джонни, – крикнула я по-английски, – скажи свой адрес! Мой друг за мной сейчас приедет...

– Пусть встретит нас на углу авеню Пи и Оушен Парквей. Откуда он едет? – Джонни вернулся к плите.

– Зачем тебе это знать?

Его удивил мой вопрос, а скорее даже интонация, потому что спросила я довольно резко.

– Чтобы знать, когда нам выйти и во сколько мы с ним встретимся там.

Он продолжал смотреть на меня удивленно, с легкой улыбкой.

Повторив адрес Валентину, я спросила:

– Когда ты подъедешь?

– Я сам не могу, мой человек будет через полчаса, – он говорил сухо и обиженно. – А кто этот Джонни?

– Я тебе потом обьясню. Никто. Вернее, я не знаю, кто он. Бывший полицейский. Я с ним вчера ночью познакомилась... У меня машина сломалась, я ночевала у него...

– Надеюсь, ты меня не будешь посвящать во все детали прошедшей ночи?!

– Ты что, ревнуешь?! – это предположение было настолько смешным, что я громко расхохоталась.

– Я хочу понять: тебя забирать, или тебе там настолько хорошо, что...

– Мне здесь замечательно! – я со злостью швырнула трубку.

Пусть идет ко всем чертям! Мне сейчас не до того, чтобы выслушивать его наставления! Какое он имеет право быть мною недовольным?! Прошло уже четыре дня, а его «мальчики» до сих пор не могут найти Дэвида! И это в Бруклине, где он, по собственному признанию, чувствует себя королем!

Что хорошего ты сделал для меня, кроме того, что разрушил мою жизнь?! Теперь ты будешь учить меня нравственности? Более смешную ситуацию придумать трудно.

– Что произошло? – Я почувствовала теплую ладонь у себя на плече. – Когда тебя встретят?

– Никогда! – резко бросила я, затем схватила его руку. – Извини, это не имело к тебе отношения...

– Я это понял, – он возвышался надо мной и ласково улыбался. – Что будем делать?

– Есть омлет! Он не остыл еще? А затем пойдем за моей машиной, и... ты расскажешь мне о своей женщине.

Джонни рассмеялся.

– И не надейся! О своей женщине я говорю только с Господом Богом!

– Ты ее так любишь?

– Не твое дело! Ешь омлет и лучше расскажи мне подробнее как и когда исчез твой брат. Может быть, я смогу тебе чем-то помочь. Все-таки двенадцать лет работы в бруклинском полицейском участке, думаю, не прошли зря. Но сначала, завтрак. Это святое! Ты пьешь кофе с молоком или без? С сахаром или без? И вообще, ты пьешь кофе?..

ГЛАВА 39

В ночном клубе «Карусель» на авеню М в семь часов вечера было пустынно, любители танцев собирались здесь после десяти. У столиков, стоящих по периметру полутемного огромного зала суетились официатки в коротеньких ярких платьицах, у бара сидела компания молодых людей. Джонни уверенно пересек танцплощадку и подошел к ним. Я, чтобы поспевать за его широкими шагами, семенила сзади.

– Привет, ребята! Ди-ди здесь? – жестко спросил Джонни.

Они молча смотрели на него.

– Ди-ди здесь? – повторил он свой вопрос. – Мне надо с ним поговорить.

– Надо... А ты кто? – не поднимая глаз от стойки и не поворачиваясь в нашу сторону, спросил щуплый, коротко стриженный парень. Он сидел от нас дальше всех, его почти не было видно.

– Я... у меня к нему дело.

– Что тебе нужно? Можешь сказать, я ему передам, – щуплый с неохотой повернул лицо в нашу сторону и посмотрел на Джонни. У него были выпуклые желтые глаза с тяжелыми веками, которые смотрели неподвижно и печально. Сколько людей перед этими глазами лишались жизни, почему-то подумалось мне.

– Ди-ди должен мне...

Вначале засмеялся, вернее хмыкнул, издав крякающий звук, щуплый, остальные с подчеркнутым удовольствием расхохотались за ним.

– Ди-ди должен только Господу Богу, – сказал кто-то.

Джонни улыбнулся и, подождав, пока смех затихнет, обьяснил:

– Я имел в виду, что Ди-ди обещал кое-что узнать для меня...

– Как тебя зовут? – спросил щуплый латиноамериканец в коричневой широкополой шляпе.

– Джонни...

– Джони-коп? – улыбнулся латиноамериканец. – Слышал о тебе, слышал.

– Бывший, – поправил его Джонни.

– Конечно, бывший! Если бы ты все еще служил, боюсь, мы разговаривали бы с тобой по-другому...

Все одобрительно улыбнулись.

– Ди-ди здесь? – настойчиво переспросил Джонни.

– Ди-ди занят. Расслабься. Эта конфетка с тобой? – снова вступил в разговор щуплый. Он бросал слова медленно и значительно, как будто за ними скрывался глубокий смысл.

Джонни мельком взглянул на меня и кивнул.

– Это у нее пропал брат? – заинтересованно оглядев меня с ног до головы, спросил латиноамериканец.

– Да, семнадцатилетний пацан.

– Если Ди-ди взялся найти кого-то, он это сделает, даже если тот отправился на Луну, – латиноамериканец улыбнулся и подмигнул мне. – Он знает, что ты придешь?

– Да, мы договорились на семь.

– Ди-ди редко опаздывает. Ди-ди может только задержаться по делу. Отдыхай.

Мне пришлось опереться на руку Джонни, потому что от внезапно накатившего волнения ноги ослабели. Неужели всемогущему Ди-ди удалось найти Дэвида?! Мне казалось, что латиноамериканец смотрел на меня так, будто хотел сказать: твой мальчик нашелся, с ним все в порядке!

Джонни посадил меня за столик у стены и ненадолго вернулся к бару.

– Это коньяк, выпей, легче станет – сказал он, поставив передо мной бокал. Он сделал глоток из высокого запотевшего стакана с газированной водой, в котором плавала корочка лимона, оглянулся вокруг и сел напротив.

– Джонни, ты думаешь, Ди-ди его нашел? – опасаясь собственного голоса, который мог бы спугнуть удачу, спросила я.

– Вполне возможно, – коротко бросил он и улыбнулся. – Все будет в порядке, ты должна верить в это.

– Если что-то и будет в порядке, то только благодаря тебе, – искренне выдохнула я.

Этот чернокожий великан за последние два дня стал для меня самым близким и дорогим человеком. Его заботливость умиляла и трогала до слез, я пыталась выпытать у него, зачем он возится со мной, но в ответ слышала только шутки типа: «Хоть один белый человек должен хорошо думать о черных, я решил – пусть это будешь ты!»

Мне никогда до этого не приходилось так близко общаться с афроамериканцами. К своему удивлению, я обнаружила, что мне с Джонни легко, намного легче, чем, скажем, с моими белыми соседями в Бостоне. У него было прекрасное чувство юмора, он искренне радовался каждой, даже сомнительной, шутке, с готовностью откликался на любое предложение, сначала соглашаясь, и только после некоторого размышления, если оно ему не подходило по каким-то причинам, отказывался от него. К окружающему миру он относился с детской радостью и восхищением. Единственный вопрос, которого не стоило касаться, и я это поняла сразу, это отношения между черными и белыми. Здесь Джонни терял чувство юмора, и глаза его начинали злобно сверкать.

Еще одна деталь уничтожила между нами барьер и странным образом сроднила меня с ним: он не видел во мне женщину. То есть видел, но ни разу не проявлял мужской ко мне интерес. А может, у него и не было такого интереса. Он понимал, что я переживаю, знал, что нуждаюсь в нем, что без его помощи, возможно, пропаду и так далее, но у него ни разу не было ни одной попытки сблизиться более, чем того допускали наши с ним дружеские отношения. Я могла спокойно уснуть в его обьятиях, в одной с ним постели, и быть уверенной, что ничего, кроме братской нежности, от него не получу.

В то утро, когда я проснулась в его квартире, я пообещала ему заплатить десять тысяч долларов, если он найдет Дэвида. Он, помню, в момент предложения как раз подносил вилку с омлетом ко рту. Джонни перевел на меня глаза, замер на какой-то миг и затем серьезно сказал:

– За такие деньги я найду тебе иголку на дне Гудзона, которую ты уронила десять лет назад.

Я рассмеялась. Он спросил:

– У тебя действительно есть такие деньги?

– Да. И ты получишь их, в тот момент, когда я увижу моего брата...

– Живым или...

– Заткнись! Я знаю, что он жив! С ним ничего не должно произойти! Судьба не может быть ко мне так несправедлива! – закричала я и выскочила из-за стола. – Не смей даже предполагать такое!

Джонни подошел ко мне, обнял за плечи:

– Ты права. Конечно, он жив. Что может произойти с семнадцатилетним мальчишкой?! Не думаю, что ему выпала несчастливая карта...

– Ты полагаешь, он проигрался в карты?

– Вполне возможно... – Джонни развернул меня, чуть подтолкнул к столу и бережно усадил. – У меня есть кое-какие знакомые. Мы закончим с тобой завтрак и пойдем на разведку. Не беспокойся, мы его обязательно найдем...

Целый день мы колесили по улицам, останавливаясь у разных заведений. Джонни оставлял меня в машине, а сам на какое-то время исчезал, затем возвращался, и мы снова ехали. Наконец, часа через четыре, он вышел из очередного захудалого ланченета, сел в машину и, бодро потирая руки, сказал:

– Думаю, что сегодня вечером кое-что прояснится.

– Что? Что ты узнал? – я нетерпеливо затрясла его за руку.

– Я вышел на одного старого знакомого, он мне кое-что должен...

– Кто это? Что он тебе должен? Что он пообещал? – продолжала расспрашивать я.

Но от Джонни больше ничего нельзя было добиться.

ГЛАВА 40

В тот вечер мы ничего не узнали и перенесли встречу на сегодня. Теперь мы здесь, в этом подозрительном заведении, ждем какого-то Ди-ди; как ни странно, но я полна надежд.

В зале вдруг ярко вспыхнул свет, вверху зажглись четыре гигантские люстры, но через несколько секунд они снова погасли, и стало темно. Послышались чьи-то раздраженные крики:

– Что случилось? Кто вырубил свет? Позовите электрика! – и все это вперемежку с матом.

Раздались глухие хлопки, как будто кто-то открывал бутылки с шампанским. Три, четыре, пять, затем послышался тяжелый топот ног, звуки короткой возни. Зачем они в темноте открывают шампанское? – подумалось мне. Торопятся, наверное, банкет предстоит или что-то в этом роде. А может, ожидают важных гостей. Кто-то резко схватил меня за руку и, опрокинув на пол, зажал влажной ладонью рот.

– Молчи, ни звука, – услышала я шепот Джонни. – Не двигайся...

Когда он дернул меня вниз, вместе со мной упал стул, больно ударив меня по спине. В зале стало тихо, только откуда-то из глубины здания, вероятно из кухни, доносились далекие звуки.

– Что присходит? Кто выключил свет?! – истерически закричала какая-то женщина. Подняв голову, я увидела, что из проема двери хлынул яркий поток света. Там были видны силуэты людей. Дверь закрылась, стало темно, снова раздалось несколько хлопков и стук. Было похоже, что кто-то упал.

Я дернулась, пытаясь освободиться от жестких рук Джонни. Но он сильнее прижал ладонью мне рот и шепнул:

– Даже не думай! Не шевелись!

Мы долго лежали неподвижно, прижимаясь друг к другу и к холодному полу. Наконец Джонни поднял голову, чуть отстранившись от меня, прислушался. Затем наклонился, прижал мягкие губы к моему уху и шепнул:

– Лежи, не двигаясь! Я проверю, что там...

Он осторожно отполз и исчез. Я, прикрывая голову руками, таращила глаза, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте. Мне казалось, что вдалеке, где должна была быть входная дверь, двигались какие-то тени, но увидеть, что там, не получалось. Оттуда доносились шум, крики, хлопки открывающихся бутылок. И вдруг снова ярко загорелся свет. Я на секунду ослепла, затем открыла глаза и посмотрела вокруг.

Компания, сидевшая у бара поредела, несколько человек застыли в неподвижных позах, словно в детской игре «замри». Приподнявшись, я увидела, что остальные лежат на полу, рядом с ними по темному линолеуму расползаются кровавые ручейки.

Только сейчас я поняла, что произошло, горло сжалось от страха. У центрального входа и у выхода на кухню толпились люди, все еще не решаясь подойти к трупам. Было тихо, и вдруг в этой тишине послышался жалобный стон:

– О-о-о-й! Мне-ее бо-о-ольно! О-о-й! Больно! А-а-а-а!

Я встала и увидела лежащую почти посредине зала официантку. Ее ноги были неестествено подогнуты, руки разбросаны в разные стороны, а на полу рядом с плечом образовалась довольно большая лужа крови. Она протяжно стонала тонким голоском. Я подошла, склонилась над ней и тронула за плечо.

– Не надо! Не трогай ее! – рядом с нами оказался непонятно откуда взявшийся Джонни. Он закричал кому-то в дверях: – Вызовите скорую! Срочно! Никто к ней не подходите, не двигайте ее!

Он наклонился ко мне и, взяв за руку, настойчиво дернул:

– Идем! Нам нельзя здесь оставаться. Сейчас появится полиция.

– Но Ди-ди...

– Его здесь нет. И вряд ли уже появится. Идем!

Я еще раз оглянулась на окровавленные тела, на застывшую в ужасе толпу и, схватив Джонни крепче за руку, двинулась за ним к выходу. На нас никто не обратил внимания.

– Что произошло? Кто стрелял? За что? Эти, у бара – они мафия? – набросилась я с вопросами на Джонни, когда мы отьехали от клуба «Карусель» на несколько кварталов.

– Кто-то с кем-то что-то не поделил, – задумчиво глядя вперед, ответил Джонни.

– Ди-ди среди них, ты сказал, не было... Надеюсь, он жив?

– Не знаю. Там, у бара сидели его люди. Их убрали, – рассуждал вслух Джонни. Он вел мой джип неторопливо и бережно. – У Ди-ди есть враги, но, насколько я знаю, они не так на него обижены, чтобы уложить столько его людей.

– А как они стреляли в темноте?

– Чепуха! Сегодня даже у детей есть такие очки, в которых видно ночью. Могу только сказать, что, судя по точности попадания, работали профессионалы.

Задумавшись, он молчал. Я не хотела ему мешать, но довольно скоро не выдержала и спросила:

– Что ты думаешь делать? Куда мы едем?

– Я отвезу тебя в гостиницу. Ты отдохнешь, примешь душ, переоденешься, поспишь... Ты же жаловалась, что тебе необходимо привести себя в порядок...

– Черт возьми, так повезти может только мне! Ждать Ди-ди, уже почти найти моего л... любимого брата и оказаться в центре бандитских разборок! Или у вас в Бруклине такое каждый день происходит?!

Джонни усмехнулся.

– Слава богу, не каждый. Только в исключительных случаях... Ну а твой приезд мы не могли отметить по-другому.

– Тебе смешно, а я от страха чуть не скончалась... Как это просто – войти, перестрелять всех и исчезнуть! Так бывает только в Голливуде...

– ...или у нас в Бруклине, – закончил, все так же задумчиво глядя вперед, Джонни.

– Что ты собираешься сейчас делать?

– Я... поеду в одно место. Думаю, если самого Ди-ди не будет, то там знают, где его искать. Если он жив.

– Я поеду с тобой, – мне не хотелось думать, что в тот момент, когда в поисках Дэвида появилась пусть ничтожная, но все-таки, как мне казалось, надежда, все вдруг сорвется и я снова буду бессмысленно кружить по бруклинским улицам.

– Там слишком опасно. В другое время я не возражал бы, но у них начался... начались слишком крутые выяснения, поэтому тебе лучше там не появляться... – Он говорил, осторожно подбирая слова.

– Джонни, это бессмысленно! – стараясь не раздражаться, начала я. – Я не смогу сидеть в гостинице, когда ты...

– Сможешь! – жестко сказал он. – Ты не понимаешь, что это за люди. Они ведь не разбирают, кто есть кто и кто с кем.

– Нет, нет и нет! Я тебе уже сказала – я пойду с тобой!

Он вдруг резко остановил машину и повернулся ко мне. Таких узких и злых глаз я у него еще не видела.

– Если ты хочешь пойти со мной, подождем недельку-другую, пока там затихнет, и тогда, возможно, я тебя им представлю. Меня это вполне устраивает! Не мой же брат исчез, а твой.

– Джонни, пойми...

– Я все понимаю! Я понимаю больше, чем ты представляешь. Но я знаю, к кому еду, а ты нет. Ты хочешь, чтобы тебя пристрелили еще до того, как ты откроешь рот для обьяснений?! И меня с тобой заодно. Ты этого хочешь? Я – нет! Я хочу жить. У меня еще тьма планов. А твой братец, кстати сказать, может быть, сейчас нуждается в твоей помощи, но ему ее не дождаться. Поэтому решай: ты едешь в гостиницу или в мою квартиру и ждешь меня там. Или я выхожу сейчас, а ты делаешь что считаешь нужным и никто тебя не будет останавливать. Выбирай.

Он отвернулся и выжидательно сложил свои длинные руки на коленях. Я растерялась. Понятно было, что он не шутит, не пугает меня, не блефует, что он сделает именно то, что сказал. Я представила, как он выйдет сейчас из машины, и я больше его никогда не увижу. Мне стало больно. Я поняла, что придется подчиниться. Ну что ж...

– Это действительно очень опасно? – тихо спросила я.

– Да, – все так же жестко ответил он.

– Ты не должен сердиться на меня...

Джонни продолжал молчать, глядя перед собой. Мимо нас проезжали машины, проходили редкие пешеходы. Я понимала, что должна отпустить его одного.

– Не сердись, Джонни, пожалуйста, не сердись, – выдохнула я и взяла его руку в свою.

Он вдруг громко рассмеялся и повернулся ко мне всем телом. Его глаза светились знакомым теплом.

– Что? – не поняла я. – Почему ты смеешься?

– Я думаю, что когда буду умирать, обязательно вспомню, как ты произносишь мое имя, и мне так станет смешно, что смерть отскочит от меня подальше! – продолжал смеяться он. У него даже слезы выступили на глазах. – Джу-у-уни, Джу-у-уни...

– Ладно, – сказал он, остановившись, и крепко сжал мою руку. – Ты поедешь со мной, но я оставлю тебя за несколько домов от того места, куда пойду. Обещай, что ты не выйдешь из машины и будешь сидеть здесь тише мыши.

– Обещаю, конечно, обещаю!

– Помни, это не игрушки. Уже убито семь человек. Но мы к этому не имеем отношения, это их дела, поэтому глупо стать жертвой чужих разборок. Понимаешь? Поклянись своим братом, что не будешь выходить из машины!

– Клянусь.

– Тогда поехали, и слушай меня внимательно...

ГЛАВА 41

Прошло уже пятьдесят минут, как ушел Джонни. Я сидела за рулем джипа и тупо повторяла: «Если через полчаса не вернусь, уезжай в гостиницу!»

Так он мне приказал перед уходом. Но я не могла тронуться с места. Несколько раз заводила мотор и уже почти решалась уехать, но в последний момент говорила себе: «еще пять минут» – и оставалась ждать.

Время медленно, очень медленно двигалось на циферблате светящихся часов, я понимала, что с Джонни что-то произошло. Если бы он задерживался там по доброй воле, обязательно вернулся бы и предупредил меня. Но его там держат, избивают, а может быть, даже уже и убили. Мне вспомнились тела в неестественных позах на полу в клубе «Карусель», которые я видела чуть больше часа назад. Нет, нет, только не это! Господи, прошу тебя, только не это! Кто толкал нас лезть в самое пекло разборок, можно было подождать день-другой, пока утихнет...

Ждать? А Дэвид... Мой мальчик, мое дыхание, моя жизнь! Что с тобой сейчас происходит?! Где ты? Завтра будет ровно неделя, как ты исчез, и я в суете поисков забываю тебя. Перестаю ощущать тепло твоего тела, нежность твоих поцелуев, неумелость твоих ласк!.. Мне казалось, что эти ощущения всегда со мной, и я сохраняю тебя рядом. Но ты отдаляешься от меня в страхе и суете дней, которые падают в прошлое, словно плоские яркие картинки с движущимися фигурками.

Дэвид, боль моя, ну хоть как-то дай мне знать, что с тобой все в порядке, что ты где-то рядом и мы скоро увидимся. Ты специально прячешься от меня, противный мальчишка, чтобы доказать, что ты меня не любишь. Но скоро тебе надоест эта жестокая игра, и ты вернешься ко мне. Я ни минуты в этом не сомневаюсь!

В последние дни, всегда, когда я мысленно начинала разговаривать с Дэвидом, мне становилось себя жаль, жизнь казалась бессмысленной и глупо суетливой. Вот и сейчас на глаза навернулись слезы. Я потянулась за сумкой, чтобы достать салфетку, и увидела, что к машине подошли два молодых негра. Один зашел с моей стороны, другой стал дергать ручку двери со стороны пассажирского сидения. За стеклом ко мне приблизилось лицо, на котором зловеще светились два черных глаза. Парень улыбался, но я понимала, что ничего хорошего от него ждать не приходится. Я торопливо повернула ключ зажигания и тронула машину с места. Они что-то закричали, но я, не обращая внимания, поехала. Затем остановилась и снова посмотрела на тот угол, где в последний раз видела спину Джонни. Меня все это время неудержимо влекло туда, но я обещала Джонни, что дальше того места, где он меня оставил, не поеду. Потому что там, как он сказал, начинался настоящий ад.

Ну что ж, наша прапрапрабабка по имени Ева была изгнана из рая на землю, где, как предполагалось, и был настоящий ад, так что еще одна чернильная клякса на розово-голубой пасторали сотворения мира нас с прародительницей рода человеческого не сделает грешнее. Вперед, Кэтрин, или Катерина, или Катья, или как там тебя еще! Ничего не бойся, грех тебе в помощь!

Мне вдруг стало все равно. Страх исчез, и я плавно перескла границу дозволенного, очерченную Джонни. Передо мной вытянулась прямая пустынная улица, плохо освещенная и ничем, на первый взгляд, не отличающаяся от других бруклинских, по которым я колесила эту неделю. Я ехала по ней, вглядываясь в дома, и пыталась понять, в который из них мог войти Джонни. Опознавательных знаков штаб-квартиры латиноамериканской мафии видно не было, но ведь Джонни мне и не говорил, что едет к главарям мафии. Это мои домыслы. Он почему-то, правда, не рискнул взять меня с собой и пошел один искать Ди-ди, которого все вокруг знали.

Кто такой этот Ди-ди? И почему его так трудно найти? А может быть, Джонни отправился в самую пасть зверя. Мне представилось, что в центре площади, вокруг которой высятся полуразрушенные стены, как где-нибудь в Багдаде, стоит огромное кресло и в нем сидит, словно осьминог, двухголовый Ди-ди, у которого вместо рук и ног щупальцы морского чудовища. И из этих ледяных слизистых сплетений пытается высвободиться бедный Джонни...

Какая глупость лезет в мою башку! Джонни ничего не сказал, кроме того, что идет встретиться с Ди-ди или узнать, где он. В какие двери здесь стучаться, непонятно. Нигде не видно ни души, хоть бы в одном окне горел свет! И вдруг я понимаю, что здесь никто не живет. Эти дома пустые. В некоторых из них выбиты окна, выломаны рамы, стены в черных пятнах от пожаров. Нет, это не ад, это место, где когда-то был ад!

Проехав один квартал, я миную светофор, который непонятно для кого здесь работает, и продолжаю свой путь по кладбищу домов. Пусто, темно, все те же выбитые окна, разбитые лестницы, сломанные двери, следы пожаров и человеческой жестокости. Заброшеное людьми и забытое ангелами место. Грустно. А ведь дома когда-то были красивыми, кто-то радовался в них жизни, здесь рожали себе подобных, за что-то боролись, старели, умирали... А потом сюда пришла смерть.

Еще один перекресток, следующий светофор, чувствуется приближение жизни. Проезжают машины, светятся витринами магазины, в основном парикмахерские, попадаются редкие прохожие. Странно, но в провинциальной Америке очень много парикмахерских, я это уже давно заметила. Даже в бедных кварталах каждый третий бизнес – салон. Вот и здесь тоже, казалось бы, заброшенные и безлюдные улицы, но все равно есть где подстричься и сделать прическу.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь к перекрестку. Я не могу уехать с этого места, пока не дождусь Джонни. Мне кажется, что еще минута и он появится, а если уеду, я предам его, брошу одного. У закрытой аптеки, где он меня оставил, стояли те же парни, пытавшиеся открыть мой джип. Они прислонились к машине, занявшей мое место, и о чем-то разговаривали. Я проехала мимо и снова повернула за тот угол, куда ушел Джонни. Я бы все отдала, чтобы увидеть сейчас его высокую фигуру в темной майке и черных джинсах на этой безлюдной улице, которую он назвал адом!

Если ад действительно так же пустынен и так же тих, я ничего не имею против, чтобы оказаться там.

Я чувствую, что схожу с ума. Джонни приказал, если не появится, возвращаться в гостиницу через полчаса. Прошло уже больше часа, и его нет. Значит, надо ехать в гостиницу и ждать его там. С ним ничего не случилось, с ним не может ничего случиться. Он умный, сильный, опытный, он, в конце концов, бывший полицейский. И прекрасно знает тех, к кому пошел. Почему его должны вдруг убить?

Надо прекратить истерику, поскорее убираться из этих мест и благодарить судьбу, что жива и невредима.

Я проехала по темной улице до перекрестка, свернула и двинулась в сторону светящихся улиц...

Через полчаса я уже принимала душ у себя в номере, оставив дверь в ванную комнату открытой, чтобы услышать телефонный звонок. Но телефон молчал.

Я сидела на кровати и с удовольствием ощущала свою чистоту. Как ни странно, но моя лихорадка прекратилась, мне было спокойно. Я просмотрела несколько записок дежурного: звонил Валентин и просил объявиться. Но мне не хотелось ни с кем разговаривать, у меня не было сил обьясняться, оправдываться, придумывать и изворачиваться. Впервые за эти долгие безумные дни мне хотелось тишины. Я должна быть терпеливой, я обязана ждать. Если кто-то меня и не обманет в этой жизни, то это будет Джонни. Я была в этом уверена.

Я накрылась покрывалом и закрыла глаза. Тяжесть сна навалилась на меня сразу. Последнее, что мелькнуло передо мной, это улыбающееся лицо Джонни.

ГЛАВА 42

После неожиданного появления у нее Валентин стал приходить регулярно, несколько раз в неделю, никогда не предупреждая заранее. Между этими встречами она просыпалась и засыпала, придумывая планы мести, но, как только он приходил, Катя терялась, словно они снова были, как в то лето, на даче, забывала обо всем при первом же его прикосновении и, слабея от страсти, отдавалась его ласкам. Он разговаривал с ней по-прежнему слегка насмешливо, от чего хотелось ему грубить, говорить гадости, оскорблять, но обычно никаких серьезных бесед они не вели, вопросов друг другу не задавали, и встречи от этого были короткими и молчаливо-деловыми.

В постели Валентин был нетороплив и внимателен, все говорило о том, что он прошел хорошую школу, но между ними (и это поначалу вызывало у нее недоумение, а затем затаенные раздражение и злость) не было настоящей физической близости. Валентин позволял себя целовать, сам без устали трудился языком, но ей хотелось (и за это она после его ухода казнила себя и ненавидела его) слиться с ним в одно существо, почувствовать боль от обжигающего проникновения, как это было когда-то...

Но он этого избегал, и Катя терялась в предположениях почему. Может быть, боится, что у меня венерическое заболевание? – думала она, но спросить не решалась.

Однажды, приблизительно через месяц после первой встречи, Валентин вдруг сказал:

– Оденься понаряднее, в гости пойдем.

Он только что вошел к ней в комнату и, не снимая плаща, остановился посередине. Если бы он появился на несколько минут позже, то уже не застал бы ее.

– К кому? – удивилась она.

Все это время они встречались только здесь, в комнате, которую она снимала вместе с подругой. Он еще ни разу никуда ее не приглашал.

– У меня друг приехал из Швеции, – Валентин достал сигарету и закурил. – Пригласил к себе. Он остановился в «Интуристе». Ты бывала там?

Кате вдруг стало весело. Она подошла к Валентину и прижалась к его груди.

– Что ты? – теперь уже удивился он.

Ей хотелось, чтобы он обнял ее, но Валентин стоял неподвижно, продолжая держать одну руку в кармане плаща, а другую, с сигаретой, – чуть отодвинув в сторону, чтобы не обжечь ее.

– Ничего... – выдохнула она в шершавость твидового пиджака. – Буду готова через пять минут.

В холле гостиницы высокий, с квадратными плечами и маленькой коротко стриженной головой швейцар приветливо кивнул Валентину, словно был хорошо и давно с ним знаком.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила Катя, с любопытством оглядывая входящих и выходящих людей. Определить, кто иностранец, а кто местный, было довольно легко. Несмотря на то что все были одинаково хорошо одеты в заграничные тряпки, русского человека выдавали цвет и строение лица, но больше всего нахмуренно-напряженное выражение.

– Бываю... – рассеянно бросил Валентин. – Подожди меня здесь, я сейчас вернусь.

Он оставил ее у стены, сам подошел к стойке, где несколько дежурных оформляли документы. Судя по улыбкам, с которыми они приветствовали Валенитина, было понятно, что девицы его тоже хорошо знают. Они о чем-то посмеялись, бросили на Катю несколько оценивающих взглядов, затем одна из них протянула ему конверт, и Валентин неторопливо направился к Кате.

Они поднялись на лифте на девятый этаж. Привычно повернув направо, он остановился у двери с номером 973.

«Надо же, мой год рождения...» – отметила про себя Катя. Валентин вынул из конверта ключ и открыл дверь.

В номере никого не было.

– Располагайся, – сказал Валентин.

– А где... хозяин?

– Скоро придет. Чувствуй себя как дома...

Катя огляделась. Номер был однокомнатный, чистый и казался нежилым. По дороге в гостиницу Валентин уклончиво говорил о своем друге, так и осталось непонятным, чем тот занимается и где живет.

Валентин достал из тумбочки у кровати начатую бутылку коньяка и два дешевых гостиничных бокала. Все его движения говорили о том, что он чувствует себя уверенно, а главное – что ему здесь все знакомо.

– Выпей! – он разлил коньяк по бокалам и протянул один ей.

Катя сделала глоток.

– Еще, – тихо, но твердо сказал он.

Она с удивлением помотрела на него и послушно выпила еще.

– До дна, – настойчиво потребовал он.

Бокал был заполнен почти доверху.

– Зачем? – не поняла она. – Ты хочешь, чтобы я напилась?!

– Пей!

Катя, не сводя с него глаз, сделала несколько больших глотков, но остановилась, задыхаясь от ожога.

Валентин презрительно усмехнулся, резко опрокинул содержимое своего бокала в рот, на секунду зажмурился и выдохнул.

– Так ведь лучше, – вытерев выступившие слезы, он потянул ее к себе.

Голова у Кати закружилась, она прижалась к нему, с готовностью потянулась губами для поцелуя. Но он, словно не замечая, наклонился, захватил концы ее короткого платья и одним движением поднял вверх.

– Ты с ума сошел, – засмеялась она, пытаясь вернуть платье в прежнее состояние, – твой друг сейчас придет!

– Не волнуйся, он вернется нескоро...

Валентин снова задернул платье вверх, пытаясь его снять. Затем потянул за руку к кровати.

– Что ты делаешь? – с преувеличенным ужасом запротестовала она. – Ты собираешься улечься в его...

Но он не дал ей договорить. Одним движением рванул покрывало на пол, а другим толкнул ее на открывшуюся белизну простыни. Катя, смеясь, покатилась по широкой постели. Встав на коленки на другом конце и опираясь на руки, она призывно улыбнулась ему, сделала несколько круговых движений отставленным задом и преувеличенно медленно провела языком по открытым губам.

В этой позе, в черном кружевном лифчике и таких же узких трусиках, – Катя была уверена, что выглядит как шлюха, но ведь именно этого она и добивалась! Ей хотелось быть с ним развратной и наглой, способной на все, словно ее унижение заставит его вспомнить о чистой соседской девочке, которую он развратил и искалечил на всю жизнь. Тогда, казалось ей, у него появилось бы настоящее раскаяние и страдание от того, что он с ней сделал! Но при этом ей очень хотелось, чтобы он в нее по-настоящему влюбился.

И вдруг Катя подумала о том, что любит его! Да, именно любит! Плевать, что он, даже когда она сказала ему свое настоящее имя, не узнал в ней изнасилованную им девчонку. И что в его взгляде никогда не исчезает настороженная насмешливость, и нет в его глазах, когда он смотрит на нее, любви или хотя бы легкого восторга, обычно появлявшегося у всех мужчин, которым она нравилась! И что она его совсем не знает, понятия не имеет, что он любит, чем увлекается и куда уходит от нее!

Она забыла о долгих мучительных годах уничтожающей ненависти к себе и к нему, о грязных пьяницах и бродягах, с которыми пыталась унизить себя еще больше. Катя любила его, и неожиданное осознание этого заморозило ее. А затем, после секундного столбняка, ее охватило настоящее счастье. Да, в нем есть то, чего нет в других мужчинах, что именно – она затруднилась бы выразить словами. Но в одном Катя была уверена, и от этого у нее слабели ноги и подгибались коленки: он знает, что она принадлежит ему, готова быть его вечной рабыней и следовать за ним на край света! Пусть только разрешит!

ГЛАВА 43

Валентин медленно, не сводя с нее глаз, обошел кровать и, подойдя вплотную, крепко обнял за талию, головой прижался к ее груди, губами стал покусывать кружева лифчика. Катя освободила одну грудь, и он, словно проголодавшийся младенец, схватил губами сосок и втянул в себя.

Как странно, подумала она, почему такое простое движение губ может вызвать столько приятных чувств. И почему у мужчины не два рта, ведь у женщины две груди и каждая ждет ласки и поцелуев, таких пьющих касаний губ и языка, которые туманят голову!

Валентин бережно положил ее поперек кровати, наклонился и поцеловал в живот. Она чувствовала, что он расстегивает свою рубашку, пытается стащить с плеч. Катя хотела помочь ему, но он рукой закрыл ей глаза и ладонью слегка надавил на лицо. Она опустилась на скользкую прохладу простыни и уже ничего не чувствовала, кроме его медленных влажных поцелуев.

Все, что произошло после, еще долго оставалось для нее непонятным. С ней случился настоящий приступ безумия. Она впивалась в Валентина ногтями, кусала его, лизала, обвивалась вокруг с быстротой хищного зверька и при этом громко смеялась. Или ей казалось, что она смеется. Скорее всего, коньяк был не совсем обычным, в него что-то подсыпали, потому что Катя в эту ночь чувствовала так, как никогда прежде.

Любое его прикосновение, даже простое касание щекой к щеке вызывало необыкновенную остроту чувств, и стоны наслаждения помимо воли тянулись откуда-то из глубины ее живота.

Она не заметила, когда в номере стало темно. Горел только ночник в коридоре. Кате казалось, что временами она впадала в забытье. В какой-то момент Валентин исчез, вместо него рядом появился незнакомый мужчина, но Катя заметила это не сразу. Она попыталась встать, но тот придавил ее своим грузным влажным телом, широко открыв рот, захватил ее губы. Он больно мял ей грудь, затем резко развернул, положил на живот и, обхватив за талию, приподнял ее зад.

В первую секунду его резкое вторжение вызвало боль, а за этим такую волну наслаждения, что она почти потеряла сознание. Сделав несколько движений, он замер. Катя двинулась ему навстречу, но он, впившись пальцами в ее бедра, силой остановил ее. И вдруг она почувствовала, что их что-то толкает сзади. Она повернула голову и в полутьме увидела, что к стоящему над ней на коленях незнакомому мужчине сзади прижался Валентин. Он одной рукой водил по его груди, другой гладил ему живот, и, неотрывно глядя на Катю, совершал старинный обряд мужского соития.

Катя оторопела. Никогда прежде ей не приходилось участововать в такого рода груповых секс-играх. Она попыталась оттолкнуть их от себя, но мужчина крепко прижал ее всем телом к кровати.

Эта ночь была, наверное, самой длинной в ее жизни. Незнакомец оказался иностранцем, тем самым приятелем из Швеции, о котором говорил Валентин. Катя ничего не понимала, когда тот что-то коротко приказывал им. Несколько часов подряд швед заставлял их заниматься любовью, а сам сидел и внимательно следил, в какой-то момент, вероятно, не выдерживал и подключался к общей игре, заставляя каждого ласкать разные части своего тела.

Иностранец исчез так же неожиданно, как и появился. Валентин измученно растянулся на кровати рядом с ней, но через несколько минут поднялся и начал одеваться.

В три часа утра Катя, на подкашивающихся ногах, протрезвевшая, с тяжелой головой и измученным телом, садилась в такси. Валентин поехал с ней. Где-то на полпути он достал конверт, вынул отттуда пачку стодолларовых купюр. Пересчитал, отделил часть и протянул Кате.

– Твоя доля, – тихо сказал он.

Она отвернулась к окну. На московских улицах была глубокая ночь, и от этого казалось, что за стеклом не город, а страшная черная бездна. Она видела свое отражение, на которое сейчас меньше всего хотелось смотреть. Иногда стеклянный черный квадрат освещался скудным светом фонаря, и тогда черты ее лица расплывались, появлялась дыра, лицо исчезало, оставляя только нимб из волос. И с ним, казалось, исчезала она сама.

– Ты... этим часто занимаешься? – голос охрип, то ли от недавних стонов, то ли от долгого молчания.

Вопрос прозвучал тихо. Но он его услышал.

– Мог бы чаще, – улыбнулся он.

– Зачем?

– Что – зачем? – искренне удивился он.

– Зачем ты это делаешь? Ради денег?

– Нет, ради любви к искусству! – устало засмеялся он. – Скажи честно, ты получала удовольствие?

– Что ты имеешь в виду? – растерялась она.

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю, – вдруг жестко сказал он. – Так вот, если тебе интересно знать мое к этому отношение, пожалуйста: я считаю, что такой заработок не хуже, чем, скажем, просиживать штаны в каком-нибудь кабинете, раздуваться от важности и заниматься дрочиловкой своих подчиненных!

– А зачем тебе я? – Этот вопрос был еще глупее, чем прежний, но она не могла удержаться. Ведь на самом деле знать это ей было важнее всего.

Но такси уже остановилось у ее подъезда. Стало напряженно тихо. Таксист, не оборачиваясь к ним, терпеливо ждал. Катя продолжала сидеть и вопросительно смотрела на Валентина.

– Подожди, старик, я провожу девушку до двери, а затем поедем на Воровского, – бросил он раздраженно таксисту и, повернувшись к ней, приказал: – Выходи!

Она вышла из машины и двинулась к дверям. Он схватил ее за руку и развернул к себе.

– Ты хочешь знать, почему я решил взять тебя с собой и делиться заработанным? – часто дыша ей в лицо, спросил он. – Потому что с тобой это делать приятнее. Поняла? И это единственная причина. Но если тебе не нравится, можешь отправляться в подворотни и отдаваться нищим мудакам бесплатно! Как ты понимаешь, на такую работу согласятся тысячи девчонок, и получше тебя. Мне стоит только свистнуть...

Ей стало страшно, таким злым она его никогда не видела.

– Я не думала... Это так неожиданно, – растерянно протянула она.

– А мне, кретину, казалось, что тебе нравится, что ты будешь благодарна, – он отпустил ее и повернулся, чтобы идти. – Ошибочка произошла, извините!

– Нет, ты меня не понял... – теперь уже она схватила его за рукав плаща. – Я – дура! Я... я люблю тебя... И мне...

Катя почувствовала, что по щекам текут слезы.

– Я очень тебя люблю, – уже громче повторила она. Ей казалось, что, когда эти четыре простых слова сорвались с ее губ, она покатилась с горы с такой быстротой, что дыхание остановилось и стало закладывать в ушах.

– Эй, а почему слезы? – он поднял за подбородок ее лицо, приблизил к себе и прикоснулся губами к мокрым глазам. – Меня любить не надо. Поняла? И не реви. Никогда не реви, я этого терпеть не могу. И никогда никому не признавайся в любви... Это слабость, и ее не прощают. Ну иди, иди...

Он мягко повернул ее и, слегка шлепнув по заду, толкнул вперед. Катя испуганно повернулась к нему.

– Когда ты придешь?

– Через пару дней. Отдыхай.

– Обещаешь?..

Но он уже сел в такси и уехал.

С тех пор Катя его больше не видела.

Полгода она провела в беспамятстве, каждый вечер кружась вокруг гостиницы, где они были в последний перед его исчезновением вечер, вглядываясь в каждого мужчину, хоть чем-то напоминавшего Валентина. Дома, на улице Воровского, он тоже не появлялся, окна там всю ночь оставались темными.

Катя разругалась с родителями, которые не понимали, что с ней происходит, бросила институт, перестала рисовать, только валялась на кровати и вздрагивала от каждого скрипа двери, надеясь, что это вернулся Валентин.

А затем она решила уехать за границу. Денег у нее почти не было, она соврала отцу, что едет учиться в Италию, и тот, поверив, дал ей на первое время две тысячи долларов. Но страна Микеланджело ее не привлекала. Через год Катя Бурова уже ходила по улицам Нью-Йорка.

ГЛАВА 44

Сознание внезапно вынырнуло на поверхность, зафиксировав скрип пружин. Кто-то сел на кровать рядом со мной. Я открыла глаза и увидела мужчину, снимающего с себя рубашку. В комнате было полутемно. Я приподнялась, гость тут же повернулся, и я увидела, что это Валентин. Он улыбнулся, мягко обхватил меня за шею и потянул вверх к себе для поцелуя. Затем лег рядом, крепко прижал к себе. Сознание снова погружалось в туман. Это мне снится, подумала я, Валентин не может знать, что я вернулась. Мне стало тепло и спокойно. Он целовал меня, гладил руками по бедрам и все время повторял:

– Моя хорошая, моя чудная... Девочка моя...

Так и с такими же искренними интонациями он говорил мне, когда целовал в то далекое подмосковное лето. Мне было тринадцать лет, я его боялась и боготворила. Теперь меня раздражал этот дежурный и фальшивый, как мне казалось, любовный шепот. Сознание с неохотой возвращалось в гостиничный номер. Эти слова относились к той девочке, которую он держал в объятиях двадцать лет назад, а сейчас с ним лежала взрослая женщина, случайно подсмотревшая чужое прошлое.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросила я, откатившись от него на край кровати.

– Деньги, дорогая моя, деньги. Они делают возможным невозможное! – Он придвинулся ко мне и обнял за плечи. – Ты плохо себя чувствуешь? Ты устала, тебе надо отдохнуть.

Он всегда был уверен, что знает, что мне необходимо. Мне и всему человечеству.

– Прежде всего я должна найти брата, после этого я смогу отдыхать, – сказала я. – Твои «мальчики» хоть немного продвинулись в поисках?

– Да, кстати, твой брат... – он сделал вид, что старается вспомнить, о чем идет речь. – Странная штука, дорогая, но ведь у тебя, насколько мне удалось узнать, нет никакого брата. Твои родители остались в Москве. Отец слетел со своего высокого поста в министерстве нефтяной промышленности, там сейчас ворочают слишком большими деньгами. У него отобрали машину, шофера, дачу, все привилегии. Теперь он ходит на демонстрации коммунистов и ругает тех, кто распродает Россию по кускам. А мать твоя... Софья Николаевна Бурова болеет. И никакого брата нет. И никогда не было. Поэтому мне как-то не совсем понятно, кого мы ищем? Может, ты обьяснишь?

Я растерянно смотрела в его смеющиеся глаза и не знала, что говорить.

– Интересно еще и другое, – откровенно наслаждаясь моим замешательством, продолжал он. – Полиция в Бостоне, вернее, в Ньютоне, где вы жили... Это где-то под Бостоном, да? Мне кажется, я когда-то там бывал. Это недалеко от Бостона? Ну что ты молчишь? Где Ньютон? Под Бостоном?

– Да, под Бостоном, – прошептала я.

– Ну вот, правильно, еще помню. Я там был один раз, мой приятель из Москвы приезжал и жил в Ньютоне у родственников. Когда он приехал, я решил с ним повидаться. Забавная штука, замечала ты это или нет, но когда встречашь друзей из прошлой жизни, через час понимаешь, что говорить с ними не о чем. Даже с самыми близкими. Они словно прилетают с другой планеты...

– Прекрати! – сдерживая себя, попросила я. – Что ты узнал? Полиция ищет меня?

– Да, ищет. И тебя это не удивляет. Но странное совпадение, исчез еще и сын твоего мужа. В тот же день. Надо же! Семнадцатилетний мальчишка по имени Дэвид. И меня посетило странное предположение, поправь меня, если я ошибаюсь, – не его ли мы ищем здесь в Нью-Йорке?

Я молчала.

– Не слышу ответа. Мы ищем сына твоего мужа или твоего брата? Или сын твоего мужа и есть твой брат? Получается, что ты замужем за своим отцом. Чепуха! Твой отец в Москве, я сегодня утром получил оттуда факс с подробностями о семье Буровых. И тут, честно говоря, я путаюсь. Пожалуйста, помоги мне. Ты же знаешь, я не люблю, когда чего-то не понимаю. Или люди, которым я доверяю, не говорят мне правду. Это несправедливо. Ты знаешь, я готов для тебя на многое. При одном условии... Расскажи мне все, и тогда я смогу тебе помочь. Не бойся, я сегодня один из немногих, кто действительно хочет тебе помочь. И может помочь...

Я молчала. Я понимала, что только злю его этим, но ничего не могла с собой поделать. Рассказать ему о том, что люблю больше жизни сына моего мужа, который, скорее всего, просто сбежал от меня, было выше моих сил. Продолжать обманывать и настаивать на истории, на которую с легкостью купился Джонни, было глупо. Валентин не наивный американец, тем более что его люди уже получили обо мне информацию отовсюду, где возможно.

Знает ли он об убийстве Стива? Конечно, знает, ведь он же знает, что меня в Бостоне ищет полиция!

– Катенька, – вдруг нежно попросил он, – не молчи. Почему ты мне не доверяешь? Ведь это же я, Валька! Мы с тобой такое прошли, после этого то, что произошло в твоем вонючем Бостоне, кажется просто детским садом! Я ведь знаю тебя так, как ты сама себя не знаешь! Катенька, девочка моя!

Он никогда в Москве не называл меня «Катенька», и только в те летние короткие два месяца на даче я слышала в его голосе столько нежности и видела в его глазах такое обожание!

Но это меня не трогало. Поздно, мой друг, твое признание опоздало, сегодня мне не нужно твое обожание, десять лет назад я, не задумываясь, отдала бы за него жизнь. А теперь... У меня просто нет выбора.

– Валька, любимый, – я порывисто обняла его. – Я такое сделала! Я боялась тебе признаться, но этот мальчишка... он совершил убийство и сбежал. Я помчалась за ним, я боялась, что Ларри узнает, а у него сердце часто болит, повышенное давление, холестерин, ему нельзя волноваться, в общем, мальчишка поехал сюда, я за ним, нашла его, но он сбежал. Куда, я не знаю. Я боюсь звонить Ларри... Когда я встретила тебя, поняла, что не смогу к нему вернуться... Я не могу его обманывать, он славный, добрый, мне его жаль. Но я должна найти его сына! Он просто не перенесет потерю сына...

– Успокойся, успокойся, – Валентин прижал меня к себе, – не плачь, я этого не люблю. Все, что нужно, я сделаю. Только не исчезай, как в эти два дня, мои ребята бросили все дела, только и делали что искали тебя...

– Плохо же они работают, что не могли меня найти, – сказала я, скрывая радость от того, что он мне поверил. Я всегда знала, что не столь важно, говоришь ты правду или нет, а важно, как ты это говоришь.

– Да-а-а, ты права, – рассеянно протянул он и, чуть отстранившись, спросил: – Кого, ты говоришь, мальчишка прикончил? И за что?

– А разве твои ребята в Бостоне не узнали, кого?

– Конечно, узнали, но я должен от тебя услышать все подробности, иначе непонятно, что делать...

– Валька, давай потом об этом поговорим! Я так соскучилась по тебе и так счастлива, что больше ничего не должна от тебя скрывать, словно плиту с груди сдвинула!

Я потянулась к нему. Он рассмеялся.

– Ты что, умудрялась на такой сладкой груди еще и плиту держать?! Прошу товар не портить! Теперь слушай, уондер-вумен, на первых порах такой правды достаточно. Но имей в виду, я должен знать все. И не ври. Так будет лучше. Мне не хочется на тебя сердиться. Знаешь, почему? Потому что я с годами становлюсь страшно сентиментален в воспоминаниях о молодости. А ты, кошка, в ней играла не последнюю роль!

– Какое было замечательное время! – в тон ему, задумчиво сказала я. – Как я тебя любила! Каким ты был красивым, сильным, умным! Клянусь, Валька, я никого даже близко похожего на тебя не встречала! Да и теперь не вижу! А как мне завидовали все девчонки!

– Э-э-э-эй! Свисти, но не очень! – добродушно рассмеялся он. – Никто из твоих подружек меня никогда не видел. Мы никуда, кроме твоей комнаты, с тобой не ходили! Ты что, забыла?!

– А Светка? – Я закусила губу. С ним надо быть осторожнее.

– Какая Светка? – Он удивленно посмотрел на меня.

– Моя соседка по комнате, ты ей всегда комплименты говорил...

– Не помню. А разве мы с ней встречались?

– Я тебя к ней так ревновала!

– Ты меня ко всем ревновала! Признаюсь тебе еще в одном: так, как ты, Катька, меня никто не любил. Я это тогда тоже понимал, но, мудак, не ценил. Наоборот, меня это раздражало. Но и держало при тебе. Я тебя поэтому и взял тогда с собой в гостиницу. Мне хотелось убить в тебе это твое покорное обожание, хотелось показать тебе, кто я на самом деле – обычная валютная проститутка, только в штанах. Но ты была слепая. И за эту слепоту я тебе был благодарен... здесь.

– А ты кого-нибудь любил? – с искренним интересом спросила я.

– Я же сказал – тебя! – не задумываясь, ответил он.

– Нет... Нормальной любовью?! Не такой, когда хочется от этой любви избавиться или унизить ее?!

– Что значит – нормальной? Какая любовь – нормальная? Ты считаешь нормальным, когда в двадцать два года, мучаясь от того, что тебе никто не дает, женишься на первой попавшейся, которая в темноте по пьянке раздвинет после долгой борьбы ноги? И ты ей клянешься в темноте, что любишь ее и только ее. А после этой сомнительного удовольствия любовной процедуры через месяц узнаешь, что она беременна и ты по долгу чести и потому, что твои и ее родители – друзья, женишься на ней. Потом оказывается, что тревога была ложной, а задержка – временной. А ты уже муж! Ты думаешь, это нормальная любовь? Потом, в последующие три года мучительно борешься с желанием переебать всех, кто попадается на пути, и отвращением перед предстоящей ночью, когда унизительно будешь тыкаться в рыхлое сопротивляющееся тело жены, силой раздвигать ее ноги, заламывать ей руки, целовать в злобе сжатые губы... Это любовь?

– Ты тогда был женат? Я этого не знала...

– Да... Было такое. Было, да сплыло. Когда мы с тобой встретились, я уже жил один. Была еще одна, но уже тут...

– Одна? – засмеялась я. – У тебя их было, наверняка, парочка сотен!

– Ты, Катька, глупая! – Он сел на кровати, пошарив на полу, нашел сандалии, повертел их в руках. – Количество в этом деле редко переходит в качество. Было много. Но вспоминаются две-три...

Он наклонился ко мне, задумчиво, словно проверяя что-то очень важное, долго смотрел мне в глаза, затем потянулся и поцеловал в шею. Я обхватила двумя руками его голову, прижала к себе, чувствуя, как сильно и гулко бьется о мою грудь чужое сердце.

ГЛАВА 45

Валентин поднялся и начал застегивать пуговицы на рубашке. Я продолжала лежать.

– Вставай, Катерина, поедем ко мне, – сказал он и снова сел на кровать.

– Зачем? – насторожилась я.

– Какого черта тебе в этой дыре быть? Пока найдем твоего... братца-пасынка, поживешь у меня. – Он взял за руку и потянул к себе.

– Я не могу, – осторожно начала я. – Не сейчас. Давай завтра. Мне надо быть здесь.

– Почему? Только не ври...

– Я не вру! Я же тебе говорила, мне помогают... я вышла на одного черного, бывшего полицейского... ему обещали сегодня узнать. Я должна его подождать. В общем, я приеду к тебе завтра. Честное слово! Сейчас не могу.

– Глупости! Заплатим дежурному, он уже, правда, и так от меня получил немало, но можем удвоить, чтобы он всех, кто тебе позвонит или придет, отправлял ко мне, – предложил Валентин, с подозрением глядя на меня.

– Нет. Пожалуйста, давай я приду к тебе завтра! – взмолилась я. – Клянусь, Валька, мне надо быть здесь... сегодня... Ну пожалуйста, не сердись!

– Ты знаешь, Катерина, у тебя слишком много тайн, это утомляет, – грустно сказал он. – Первое время забавляет, а потом... Уже никакие сантименты не помогают. У меня полно своих дел, я устаю... Хочешь остаться здесь – пожалуйста. Даю тебе день, вернее, до завтрашнего утра, после этого можешь выбросить мой номер телефона. Я буду занят.

Он встал и пошел к выходу. Было бы неправильно отпускать его в таком настроении, Джонни мог и не вернуться до завтрашнего утра.

– Валька, – я бросилась к нему. – Не уходи. Побудь со мной, ты же знаешь, что я не могу без тебя, вернее, могу, но...

– Но не хочешь! – Он обхватил меня за талию и, крепко сжав, выдохнул в губы: – Катерина, не играй мною! Проиграешь!

Я поцеловала его и потянула к кровати. Он, слегка сопротивляясь, двинулся вместе со мной и опустился рядом. Я села к нему на колени, оказавшись с ним лицом к лицу.

– Ты вправду любишь меня? – Я попыталась вложить как можно больше нежности в этот вопрос.

Он поморщился.

– Катька, нам с тобой такие разговоры ни к чему! – Он отвел мои руки. – Хотя я знаю, что бабы обожают признания. Я тебе уже сказал и больше повторять не буду: я хочу, чтобы ты была со мной. Может быть, я ошибаюсь и, скорее всего, хочу ту Катьку, которую оставил в Москве. Как ни странно, сейчас ты мне нравишься даже больше, чем раньше, но что-то в тебе, Катерина, меня раздражает. Черт его знает, что! Ты стала взрослая баба, у тебя что-то происходит, но ты меня к этому не подпускаешь. Ты просишь, чтобы я вытянул тебя из говна, в котором сейчас увязла по уши, но при этом ничего не рассказываешь. А я в отношениях, любовных или деловых, не имеет значения, не люблю улицу с односторонним движением...

Он замолчал и выжидательно смотрел на меня.

– Знаешь, что тебя раздражает? – улыбнулась я. – То, что я не смотрю на тебя как раньше – с обожанием...

Он удивленно поднял брови.

– А знаешь, почему не смотрю? Не потому, что меньше обожаю, а потому, что боюсь тебе надоесть! Вдруг это будет тебя злить, как раньше?! А я не могу еще раз терять! Да, я научилась скрывать свои чувства – это и есть то, что ты называешь быть взрослой бабой, – я поднялась с его колен, завернувшись в простыню, прошлась по комнате и остановилась напротив. – Ты знаешь, что со мной было, когда ты исчез?! Я ведь в психушку попала! Наглоталась снотворного, потому что не хотела жить, не хотела дышать, двигаться, вставать с постели. Я не ела, не пила, не мылась, не меняла одежду, оставила учебу, ходила, как безумная, по городу и искала тебя. Но ты меня бросил, даже не попрощавшись, даже не намекнув на то, что уезжаешь! Сменил, как грязную рубашку, которую лень постирать, выбросил в корзину и распечатал другую, новую! А я неделю провалялась в больнице в отключке, врачи не знали, что со мной делать. Бедные мои родители, что им пришлось пережить! Теперь ты обвиняешь меня, что я от тебя что-то скрываю!

– Я не обвиняю, – оправдываясь, сказал он, и это именно то, чего я и добивалась. – Но согласись...

В коридоре послышался шум. Валентин замолчал, затем резко встал и подошел к двери, прислушался. Я стояла рядом с ним. Возня стала громче, с криками и ругательствами, вдруг дверь резко открылась, мы не успели отскочить. Удар пришелся мне по плечу, и я упала на Валентина, он от неожиданности не удержался на ногах и рухнул на пол. Над нами склонился Джонни.

– Кэтрин! Я тебя ударил?! Извини... Как ты? – он помог мне встать.

Я была так рада его видеть, что, не обращая внимание на сильную боль в плече и на то, что простыня практически слетела с меня и я стояла голая, бросилась его обнимать:

– Джонни!.. Ты жив! Как я рада!

Он прижал меня к себе. Я увидела расширенные в удивлении глаза вскочившего на ноги и приготовившегося к удару Валентина.

– Кто это? – спросил он по-русски.

Но я не успела ответить. Джонни резко рванул меня себе за спину. В руках у него появился пистолет, в ту же секунду прозвучал щелчок переведенного затвора:

– Кто это? – теперь уже спросил чернокожий великан, направив пистолет на Валенитина.

– Джонни, это мой друг! – испуганно закричала я. – Ты с ума спятил, спрячь эту штуку!

– Твой друг?! – Он на секунду повернулся ко мне, с недоверием окинул взглядом и, казалось, сразу все понял. – А тот, в коридоре, тоже твой друг?

– Нет, это мой друг. Вернее, охранник, – Валентин подошел к двери и выглянул в коридор. – Что с ним?

– Через десять минут придет в себя. Не хотел меня в номер пускать. Внизу лимузин серый – тоже твой?

Валентин прислонился к стене и молча кивнул.

– Одевайся, Кэтрин, мы должны идти, – отводя от меня глаза, приказал Джонни.

– Куда? – заторопилась я, подбирая с пола одежду.

– Я нашел твоего брата...

– Нашел?! Где? Он в порядке? Что с ним?

– По дороге расскажу! Торопись.

– Что с ним? – Я, уже не стесняясь Джонни, пыталась судорожно застегнуть молнию на джинсах прямо перед ним. – Его били? Он ранен? Болен? Что с ним?

– Не знаю, я ничего не знаю.

– Я поеду с тобой, – по-русски сказал Валентин.

Я посмотрела на него, затем на Джонни.

– Можно, он пойдет с нами? – спросила я.

– Мне не нужно его разрешение! – резко сказал Валентин. – Я тебя одну не пущу.

Джонни внимательно посмотрел на него, потом на меня и сказал:

– Ты хочешь, чтобы он пошел?

Я искренне не знала. Вернее, я знала, что не хочу, чтобы Валентин встречался с Дэвидом. Но сказать этого не могла.

Джонни хватило секундного взгляда на меня, чтобы все понять.

– Не думаю, что это будет хорошо, если ты пойдешь с нами, – сказал он Валентину.

Тот усмехнулся и небрежно бросил:

– Ты можешь так не думать, но я ее не пущу одну.

– Она не одна, я буду с ней, – спокойно возразил Джонни.

– Не имеет значения...

– И что же ты сделаешь? – насмешливо спросил Джонни. – Привяжешь ее к кровати? Или попросишь помощи у своего охран...

Но он не упел договорить. Валентин вдруг наотмашь ударил его по лицу, затем ногой в грудь. От неожиданности, Джонни вскрикнул, его голову сильно занесло в сторону, а от удара в грудь он зашатался и спиной повалился на стену.

– Вот что я сделаю, – зло сказал Валентин, потирая бедро и победоносно глядя на меня.

– Валька, что ты наделал! – заорала я, не помня себя. – Ты хочешь его покалечить?!

Я готова была его убить. У нас не было времени на петушиные разборки. Джонни нашел Дэвида, я должна мчаться к нему, а не тешить чье-то козлиное самолюбие.

– Ничего, отдышится и станет более сговорчивым, – Валентин презрительно отвернулся от стонущего Джонни.

– Ну пожалуйста, прошу тебя, без сцен! – взмолилась я. – Может быть, ты подождешь меня...

– Не канючь! Сейчас придет в себя... – Валентин достал телефон и набрал номер. – Это я. Пришли к гостинице пять человек. Сейчас. Кто? И что он сказал? Ладно... Потом разберусь...

ГЛАВА 46

Джонни, морщась от боли, попытался встать. Валентин подошел к нему и вдруг дружески протянул руку.

– Ничего личного, – улыбаясь, сказал он. – Просто эта женщина дорога мне как память...

Джонни тоже улыбнулся, позволил себя поднять, встав на ноги, повел плечами, как бы расправляя грудь, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

– Хороший удар... – сказал он. – Коричневый пояс?

– Дела давно минувших дней, – с преувеличенной скромностью ответил Валентин. Ему откровенно была приятна похвала бывшего полицейского.

Вдруг Джонни, чуть согнувшись, налетел на Валентина и головой ударил в живот. Тот, не ожидая этого, не успел отвернуться и повалился на пол. Джонни подскочил к нему и, насев сверху, несколько раз ударил по лицу.

Я заорала.

– Идиоты! Что вы делаете! Джонни, прекрати сейчас же!

Я схватила его сзади за плечи. Он попытался отмахнуться от меня, и тут Валентин, вцепившись ему в горло, сбросил с себя и снова ударил кулаком в челюсть. Джонни отлетел от него и, перевернувшись, вскочил на ноги. Теперь они уже оба стояли друг против друга, тяжело дыша.

– Валька, прекрати! Джонни остановись! Переста-а-а-аньте! – кричала я что есть силы.

Но они не слышали меня и, как два обезумевших пса, не сводили друг с друга налитых кровью глаз. Лучше всего сейчас было бы окатить их ледяной водой, это единственное, что сработало бы наверняка, все же остальное – мои крики, уговоры, взывания к совести – было для них словно раздражающий писк комара.

Я вспомнила про пистолет, отлетевший в угол комнаты, когда Валентин ударил Джонни в грудь. Закрыв лицо руками и сделав несколько рыдающих звуков, я двинулась к пистолету, затем медленно опустилась на колени, подняла его, отметив неожиданную тяжесть и холод металла.

– Или вы сейчас же прекратите, или я начну стрелять и сюда все сбегутся! – пригрозила я.

Вместо ругательств в свой адрес я услышала вначале недоверчивый возглас:

– Катька, брось игрушку!

А затем раздался хохот. Смеялись оба, причем с таким удовольствием, как будто увидели голую задницу в окне. Я смотрела на них, и злость закипала во мне еще сильнее. Два быка! Уроды! Животные, которые ничего не понимают! Не выдержав больше их смеха, я с силой швырнула пистолет в стенку между ними. Раздался выстрел. За ним второй и третий. Валентин удивленно посмотрел на стенку, затем на меня, а Джонни схватился за грудь и повалился на пол.

– Что же вы теперь не смеетесь? – кричала я. – Вот теперь можно всем и посмеяться...

В номере стало тихо. Валентин подошел к Джонни и ногой поддел его плечо. Тот покорно перевернулся на спину и замер, раскинув руки.

– Что случилось? – спросила я. – Что с ним?

– Он... надеюсь, ранен... потерял сознание, а может, и убит, – все еще улыбаясь, сказал Валентин.

– Что? Как ранен? Как убит? Ты его убил?

– Нет. Пистолет...

– Какой пистолет? Который я бросила?

– Да, пистолет, который ты бросила. Слишком чувствительный... Пистолет выстрелил три раза подряд. Одна из пуль попала в этого... Как его, кстати, зовут? Зачем он, дурак, снял предохранитель? Тоже мне, мудила, нашел бандитов! Мог бы просто потрясти, попугать. Вот теперь и расплачивается за собственную тупость...

Я сидела на кровати, не решаясь приблизиться к Джонни. Вспомнилось его смеющееся лицо, летящий пистолет, сухие хлопки выстрелов, его согнутая пополам фигура...

Судьба снова улыбалась мне.

Валентин подошел, сел рядом, обхватив за плечо, прижал к себе.

– Не переживай! Ну подумаешь, одним черным меньше...

В дверь постучали.

– Что? – властно крикнул Валентин.

Просунулась голова индуса, дежурного гостиницы.

– Я слышал шум, что-то случилось? – шаря по комнате выпученными глазами, спросил он.

– Все в порядке. Закрой дверь!

Тот послушно исчез. Зазвонил сотовый телефон Валентина.

– Да? Хорошо. Пусть пару ребят поднимутся в номер. Захватите ящик.

Вдруг раздался стон. Джонни зашевелился и взялся двумя руками за живот. Я подбежала к нему.

– Джонни! Как ты? Куда тебе попало, где рана? Тебе больно? Сейчас мы вызовем скорую, нет, лучше мы сами отвезем тебя в больницу! Валька, пусть твои...

– Не надо в больницу! – морщась от боли, сказал Джонни. – Через полчаса станет легче. Помоги снять...

Он расстегнул рубашку, под которой я увидела, черный толстый жилет.

– Ты не ранен! Как же ты меня напугал! – обрадовалась я. – Валька, у него жилет, он не ранен!

Валентин уже присел рядом и помогал отстегнуть трудно поддающиеся жесткие застежки бронежилета.

– Такого со мной еще не было! – с преувеличенным раздражением говорил Джонни, пытаясь приподняться. – Во-первых, чтобы стена в меня стреляла! Во-вторых, чтобы попала! А в-третьих, сучий сын, как же это больно!

– Скажи, мне просто очень любопытно, – Валентин подошел поближе к Джонни и присел рядом с ним. – Зачем ты снял предохранитель? Неужели ты мог бы выстрелить, не разобравшись... У меня ведь в руках не было ничего.

– Привычка... полицейское прошлое, – словно извиняясь, улыбнулся Джонни. – Приучен быть всегда готовым к худшему.

Сняв жилет, он кряхтя вытянулся на полу во весь рост и закрыл глаза. Так он пролежал несколько минут. Мы стояли рядом и ждали.

Дверь открылась, в номер вразвалочку вошли двое русских парней, везя тележку, на которой стоял большой черный сундук.

– Это не понадобится, – остановил их Валентин. – Спускайтесь вниз, минут через пятнадцать поедем. Ты сможешь?

Джонни, соглашаясь, кивнул. Валентин закинул его руку себе за шею, помог подняться, сделать два шага и лечь на кровати. Джонни снова закрыл глаза и замер. Я не отводила от него взгляда. Его лицо в полутьме казалось еще более черным, скулы чуть впали, а губы выдавались сильно вперед. Он был похож на незаконченную африканскую маску, которой забыли или не смогли придать какое-то выражение: скорби, радости, гнева. Но вот глаза открылись, и оттуда брызнул яркий свет.

– Мы должны идти! – сказал Джонни и попробовал встать, но, вскрикнув от боли, снова лег.

– Может, скажешь, где находится ее брат, и мы сами туда доберемся, – предложил Валентин.

– Нет, я тоже должен... Без меня нельзя, – слабо возразил Джонни.

– Со мной еще пять человек, не беспокойся, ребята – профессионалы! Бывшие омоновцы, это русский спецназ... Они, если мне понадобится, завтра в Белый Дом проберутся и президента выкрадут! – Валентин презрительно рассмеялся.

– Эй, русский, поосторожнее с моим президентом! – улыбнулся ему Джонни. – Дай мне еще минут двадцать, пока боль утихнет. Надеюсь, что ребро не сломано. Кэтрин, попроси, чтобы лед принесли. И болеутоляющее. Надо же, ведь не первый раз в жилет стреляют, но тогда как-то легче было. А сейчас, видать, в очень чувствительную точку попало.

– Наша Катерина такое умеет! Если уж бьет, то выбирает место почувствительнее! – насмешливо бросил Валентин по-русски.

Джонни с интересом перевел взгляд с меня на Вальку и, словно поняв шутку, улыбнулся.

Выпив две таблетки и приложив лед к груди, к тому месту, куда попала пуля, Джонии снова затих. Я сидела с ним рядом на кровати, Валентин расслабленно опустился в кресло напротив. Мне вдруг показалось, что мы все знаем друг друга давно. Мало того что знаем, мы связаны невидимыми нитями, которые переплелись в эту ночь, в этой гостинице, в этом городе в тугой узел. Это, казалось бы, мимолетное сплетение, словно яркая вспышка, – через миг, который может длиться час, день или даже годы, она погаснет, нити распадутся и потянутся к другим пересечениям. И мы уже никогда не сможем вернуть себя в этот удивительный момент близости.

Какое тепло и покой идут от твоего лица, Джонни! Как я благодарна судьбе за нашу встречу! Я всегда буду помнить тебя, мой добрый черный великан, и чувствовать признательность за редкое чувство покоя, которое возникает у меня в твоем присутствии.

Валентин. Какая бездна наслаждений в твоих глазах, губах, нервно подрагивающих пальцах! Страсть и беспокойство терзают твою душу. Мне дан был подарок, который я принимала как наказание! От этого мои суетливость, беспокойство, недовольство жизнью. К сожалению, не хватало мудрости, чтобы понять: избрана, обласкана, одарена! И только теперь появляется понимание и вместе с ним благодарность к жизни...

Я взяла руку Джонни в свою и мягко пожала ее.

ГЛАВА 47

Лимузин медленно двигался по темной узкой улице. Первые этажи, в которых находились, как я знала, знаменитые китайские ресторанчики и магазины, были наглухо закрыты металическими ставнями, от этого казалось, что мы ехали вдоль сплошного железного заграждения. В дневное время здесь помимо местных жителей всегда толпятся туристы, но сейчас прохожих почти не было, столбы с усталыми вялыми светильниками стояли далеко друг от друга, их тонкие шеи раскачивались на ветру, и невысокие дома, словно согреваясь, мрачно пританцовывали в колеблющемся свете.

– Какой номер? – снова переспросил Валентин. – 67 или 69?

– 67, – в третий или четвертый раз терпеливо повторил Джонни. Он все еще держался за бок, слегка морщась от боли.

– 73! – вдруг вскрикнул Валентин. – Проехали! Витек, – обратился он к шоферу, – давай назад. Ты здесь не развернешься, давай задний ход!

– Где ты видел 73? – недоверчиво спросил Джонни. – Там не было...

– Было, было, я видел. Витек, еще назад дай, еще. Вот, смотри – 65 и сразу 69, а потом номера нет, а теперь 73, – говорил Валентин. – Боюсь, Джонни-бэби, что номера 67 не существует в природе. Информация у тебя не слишком верная.

Мне показалось, что была в его голосе чуть скрытая радость. Но Джонни это замечание не тронуло, он открыл дверь и, постанывая, вышел из машины. Валентин посмотрел на меня, пожал плечами и продолжал сидеть. Охранник, сидевший впереди, рядом с шофером, вышел и внимательно огляделся вокруг. Я двинулась за Джонни.

Он стоял у узкого входа в трехэтажный домик. Тусклая лампочка освещала номер 69. На верхних этажах в двух окнах горел свет.

– Думаю, это здесь...

Он позвонил.

Метрах в десяти от нашего лимузина остановилась еще одна машина. Это были «мальчики» Валентина. Они выключили фары и продолжали сидеть внутри. В доме не было слышно ни звука. Джонни кулаком стукнул в дверь. Через несколько секунд за дверью раздался высокий женский голос, говорили что-то на отрывистом гортанном языке. Джонни посмотрел на меня.

– По-китайски, что ли? – растерянно спросил он.

– Тебя удивляет, что в Чайна-тауне говорят по-китайски? – насмешливо спросил его подошедший к нам Валентин. Не выдержал сидеть в одиночестве в машине.

– Нет, – улыбнулся ему в ответ Джонни. – Я надеялся, что ты говоришь по-китайски...

– Забыл за ненадобностью...

– Мы ищем Мию Чен, она дома? Мы ее друзья, – громко сказал Джонни, отвернувшись от Валентина.

По дороге сюда Джонни рассказал нам, что Дэвида забрала к себе девчонка по имени Миа. Кто она и почему Дэвид был у нее, Джонни не знал. Он только вскользь упомянул, что ее и белобрысого долговязого парня по имени Дэвид видели вместе три дня назад в бруклинском клубе для молодежи «Барфлай».

Дверь после долгой паузы наконец приоткрылась, и в проеме сверкнули два бегающих раскосых глаза.

– Миа Чен... здесь теперь не живет, – ответил нам тот же писклявый женский голос с акцентом. – Я не знаю, где она...

У меня оборвалось сердце.

– Она нам очень нужна, очень, это дело жизни и смерти, – заторопилась я, боясь, что узкая щель закроется, женщина исчезнет, а с ней и надежда найти Дэвида.

Мой вопль возымел обратную реакцию. Дверь действительно захлопнулась. Джонни взял меня за локоть и сильно сжал. Так сильно, что я вскрикнула.

– Ты что, не умеешь молчать? – сверкнув глазами, прошипел он и, отвернувшись от меня, крикнул: – Послушайте, мэм, вы же наверняка ее знаете! Где она теперь живет? Не бойтесь, мы не из полиции. Просто с девушкой находится ее брат, – Джонни показал на меня, как будто та, с кем он разговаривал, могла видеть сквозь дверь. – И мы должны его найти.

– Открой, – вдруг громко и грозно сказал Валентин, – если не хочешь иметь неприятности. С нами еще десять человек, мы сейчас разнесем твою хибару в куски. И никакая полиция тебя не спасет, я лично тебе отверну башку.

Джонни резко повернулся к нему и толкнул в плечо. Он был явно недоволен угрозами Валентина. Но за дверью вдруг явственно послышалось несколько голосов, которые торопливо и гортанно что-то обсуждали.

– Она живет сейчас на Двэйн стрит. На следующей улице, паралельно этой, – наконец послышался все тот же писклявый женский голос. – Коричневый дом, внизу ресторан «Золотой горшок». Над рестораном на третьем этаже.

– Спасибо, мэм! – поблагодарил Валентин и усмехнулся в сторону Джонни. А тот, вероятно, признав поражение, промолчал, только насмешливо закатил глаза и вздохнул.

Мы сели в машину. На Двэйн стрит, проехав два дома, мы вынуждены были остановиться. Улица была перекрыта голубым полицейским «шевроле», наверху которого ярко горела предупреждающая световая панель, метрах в пяти от него стояли машина скорой помощи и еще два полицейских автомобиля.

– Нехорошо, – задумчиво протянул Джонни. – Не нравится мне это...

– Что значит – не нравится? – отгоняя дурные предчувствия, шепотом спросила я. – Что ты хочешь сказать? Что там происходит? Это у того дома, что нам нужен?

– Боюсь, что да...

Я перегнулась через него и взялась за ручку двери, чтобы выйти. Но Джонни схватил меня за руку.

– Сядь! – приказал он. – Вначале я пойду и узнаю. А ты не высовывай носа! – И, обратившись к Валентину, попросил: – Не выпускай ее!

Не торопясь, уверенной походкой он прошел мимо «шевроле», приблизился к полицейским, подошел к кому-то из них и остановился. Я напряженно вглядывалась в их фигуры, но разговор был, судя по позам, мирный. После нескольких томительных для меня минут они все вдруг повернулись в сторону дверей дома, оттуда вышел еще один полицейский, за ним двое мужчин в темных куртках вынесли носилки. Мы были слишком далеко, чтобы видеть, кого они несли, но мне показалось, что я узнала в лежащей фигуре Дэвида. Я рванулась, чтобы выйти. Валентин обхватил меня за плечи и усадил.

– Катька, будь хорошей девочкой, не дергайся! Твой приятель все что нужно узнает! Ты только помешаешь...

– Но это Дэвид! Это он! С ним что-то произошло! Они его убили?! Пусти меня, мне надо к нему!

– Ты хочешь разговаривать с полицейскими? Насколько я помню, совсем недавно ты избегала общения с ними!

Сразу обессилев, я опустилась в его объятия. Он прав. Я не могу сейчас помочь Дэвиду. Если ему нужен врач, его отвезут в больницу. А если появлюсь я, это может только помешать. Только бы Джонни догадался узнать, куда его везут!

– Валька, клянусь тебе, я не сдвинусь с места, но, пожалуйста, сходи и попроси Джонни узнать, в какую больницу повезут Дэвида, – взмолилась я.

– Ох, Катерина, Катерина! – он укоризненно покачал головой. – Почему ты не доверяешь тем, кто хочет тебе помочь? Этот парень, Джонни, мне, честно говоря, не очень нравится, он, как и все мусора, не производит впечатление глубокого мыслителя, но такую чепуху, уверен, сообразит спросить. Потом, ты же знаешь, он сам мент, то есть с их кухней хорошо знаком...

Медбрат в темной куртке закрыл двери «скорой помощи», и машина, включив сирену, двинулась по улице в сторону от нас. Полицейские все еще продолжали стоять, вокруг них крутился и Джонни. Наконец из дверей дома вышли еще несколько полицейских, они вели двух парней и девушку, за ними суетливо торопился невысокий пожилой китаец, который что-то им говорил. Но на него никто особо не обращал внимание. Арестованных (все трое держали руки сзади, поэтому ошибиться было трудно) посадили в одну машину. Поговорив еще несколько минут, полицейские сели в свои машины и уехали. Джонни вернулся к нам.

– Это был Дэвид? – спросила я его, как только он сел рядом.

– Да, на носилках был парень по имени Дэвид... Из Бостона.

– Что с ним? Его ранили, избили?

– Перебор. А чего именно, эти поганцы не говорят. Твой братец, как они сказали, уже третий день в отключке валяется, а они только сейчас скорую вызвали! – Джонни выругался.

– Ты узнал, в какую больницу его повезли?

– Да, в госпиталь Святого Антония, это в Гринвич Виллидже. Мы должны поехать за ними, – предложил Джонни и вопросительно посмотрел на Валентина.

– Конечно, – все еще держа меня за плечи, сказал Валентин и крикнул шоферу: – Витек, мы сейчас двинемся в сторону Святого Антония! Ребята могут отдыхать!

– Ты его видел? – спросила я у расслабленно откинувшегося на спину Джонни. – Как он?

– Плохо, – нахмурившись, сказал он. – О чем эти пацаны думают, когда наркотой балуются? Такое впечатление, что им жизнь надоела...

– Джонни, скажи правду, он... он... это опасно?

– Не знаю. Надеюсь, в больнице его приведут в чувство, – он замолчал и, как мне показалось, с жалостью посмотрел на меня.

Было что-то еще в его взгляде, но что, я не могла разобрать, Джонни быстро отвел глаза. Он что-то недоговаривает, явно знает больше! Ему полицейские все рассказали, но он скрывает! Он уже слышал об убийстве Стива, о нашем побеге, о моей страсти к...

Я непроизвольно, словно в ожидании защиты, прижалась к Валентину.

– Ты думаешь, нас... меня пустят к нему? – спросила я.

– Конечно, пустят! Ты же сестра... Я решил им этого не говорить, не хочу впутываться, но ты должна поехать, дать его имя и всю информацию, медицинскую и так далее. Врачам это понадобится... Потом, ты же понимаешь, что когда дело касается наркотиков, тут начинается следствие, так что тебе надо быть готовой к тому, что тебя будут допрашивать...

– Что ты имеешь в виду? – похолодев от ужаса, спросила я. – Как допрашивать? Я ничего не знаю, меня с ним не было!

– А может, лучше теперь, когда мы знаем, где он, – вдруг предложил Валентин, – ты поедешь отдохнуть, приведешь себя в порядок, поспишь... А я пошлю кого-то пока подежурить в больнице.

Джонни удивленно посмотрел на меня:

– Ты... хочешь отдохнуть? Теперь? Но в больнице понадобится присутствие родственников, они ведь понятия не имеют, кто он...

– Я же сказал, что мой человек там будет, – резко оборвал его Валентин и добавил по-русски: – Ели ты сейчас там появишься, полиция тебя тут же схватит. Высадим этого черного где-нибудь, а сами поедем ко мне. Там тебя никто не достанет.

– Валечка, но он же там один... и никто не знает...

Его лицо стало жестким и злым.

– Ты хочешь ехать – пожалуйста. Только без меня. Мне встречи с полицией ни к чему. Я подозреваю, что и тебе тоже.

Он недвусмысленно предупреждал меня, если не словами, то тоном: если я туда поеду, на его помощь рассчитывать больше не стоит. Я опустила голову и сказала:

– Ты прав. Ты, как всегда, прав. Поехали к тебе...

ГЛАВА 48

На следующее утро я проснулась рано, но Валентина уже не было рядом со мной. В маленьких окнах наверху трудно было разобрать, светит солнце или небо затянуто тучами. Я вскочила с кровати и помчалась в ванную.

Вчера, после долгих споров, моих слез, просьб и путаных объяснений, мне удалось убедить Валентина, что будет лучше, если я выпишусь из старой гостиницы и сниму номер в другой. Он никак не мог понять, почему я не хочу остаться у него, пока разберусь что к чему с Дэвидом. Я долго ему что-то плела, и, в конце концов, сработал единственный довод: ему не нужно засвечиваться в деле с наркотиками, которым сейчас наверняка занимается полиция.

Вначале Валентин хорохорился, говорил, что ему плевать, что он здесь чист, но потом, поразмыслив, согласился и попросил, чтобы гостиница, в которую я перееду, была где-нибудь в Бруклине, недалеко от него.

Это условие было легко соблюсти, но мне-то как раз хотелось быть поближе к больнице, где лежал Дэвид. С другой стороны – и тут уж Валентину не пришлось меня долго убеждать, – я не могла пройти к Дэвиду в палату, потому что его либо охраняет полиция, либо медсестры доложат им, и тогда меня схватят, начнутся допросы, захотят оповестить отца, и тут уж пойдут настоящие разборки. Но вчера ночью, после того как закончились наши разговоры, любовные ласки, с моей стороны вынужденные и потому наигранные, а со стороны Валентина, как ни странно, более страстные, чем обычно, у меня возник план.

Поначалу он показался мне безумным результатом нервного напряжения и безуспешных попыток уснуть. Но, лихорадочно придумывая выход из сложившейся ситуации, я поняла, что это будет единственный путь к моему и Дэвида спасению. Мне, конечно же, понадобится помощь, сама я не справлюсь, но это уже, как говорится, детали. Прежде всего необходимо сделать то, что я могу и должна сама, а это – проверить, что с моим мальчиком. Может быть, он пришел в себя и, не дай бог, все о себе рассказал. И соответственно, обо мне тоже. Тогда все мои планы летят в тартарары.

Я вышла из душа ровно в 7:30, и через два часа, наспех позавтракав в первой попавшейся забегаловке и с трудом прорвавшись через пробки по дороге с Брайтон Бич в Гринвич Виллидж, заняла наблюдательный пост напротив входа в больницу Святого Антония. Я не знала, что полезного для себя смогу здесь увидеть. Конечно, глупо было бы сидеть в машине и издали наблюдать за теми, кто входит и выходит из широких стекляных дверей больницы: ведь ни одна душа, кроме меня, не знает еще, кто такой Дэвид, и поэтому трудно предположить, что его придут навестить. Нью-йоркская полиция хоть и знаменита своей оперативностью