/ / Language: Русский / Genre:det_political

Русская семерка

Эдуард Тополь

Предложение поехать в СССР и с помощью фиктивного брака вывезти из России Алексея поначалу показалось американке Джуди Сандрерс лишь заманчивым и легким приключением. Но на деле оно обернулось большой любовью и жестокой схваткой с КГБ и реалиями советской жизни в Москве, Сибири и даже в Афганистане.

Эмилия и Эдуард Тополь

Русская семерка

ПОСВЯЩАЕТСЯ ОЛЬГЕ И СЕРГЕЮ НАРОДЕЦКИМ

ИСЛАМАБАД (агентство Рейтер). По сообщениям западных дипломатов в Пакистане, вчера в северном Афганистане в одном из самых кровопролитных боев с партизанами за восемь лет войны убито восемьдесят советских солдат.

По сообщениям, полученным из Афганистана, в бою на Саланганском шоссе, главном сухопутном пути сообщения между Кабулом и советской границей, захвачены в плен два советских солдата.

Улима ее звали, У-ли-ма.

Алексей поначалу даже не разглядел ее как следует. Смуглая рука высунулась из темного провала-входа в саманную лачугу, коротко и быстро махнула внутрь узкой ладошкой, и Алексей, воровски оглянувшись и пригнув голову, тут же нырнул в эту не то конуру, не то саклю. Еще два месяца назад он не мог бы себе и представить, что вот так, одним жестом его можно заманить в афганское жилище, где получить кинжал меж лопаток так же просто, как матюгальник у командира роты. Но тогда, зимой, их держали под Нанганхаром, на заставах и выносных постах в горах, где они, подыхая от холода, сидели «на блоках» – блокировали проходы мелких и крупных отрядов духов-моджахедов, их разведчиков, их караванов с оружием, и в любой момент этот дух мог прыгнуть тебе на спину и полоснуть ножом по горлу. Здесь, в Логарской долине, все иначе. По сравнению с Нанганхаром здесь курорт. Из восьмидесяти афганских кишлаков больше половины разрушены и брошены афганцами, которые сбежали в Пакистан, а еще шесть «на договоре». Это значит, начальство договорилось со старейшиной и муллой кишлака: мы вас не бомбим, не обстреливаем, мы даже даем вам керосин, а вы не разрешаете духам воевать против нас в вашей «зоне ответственности». Конечно, и здесь была вокруг «зеленка» – километры разрушенных виноградников и древних подземных ирригационных каналов-«киризов», откуда постоянно выходят на землю мелкие отряды духов, минируют дороги и исчезают, нападают на наши колонны, обстреливают посты… И все-таки шесть «договорных» кишлаков – это рай, это оазис…

Большие, черные, чуть навыкате глаза, темные ресницы, широкий рот, прямые черные волосы, длинный нос – вот и все, что он разглядел вначале, когда с яркого солнца вошел в темень этой безоконной хибары. Худая маленькая пятнадцатилетняя девчонка в темной лачуге, где из глубокой тени от стены в любой момент может отделиться незримое тело с кинжалом или АКМ[1] в руках. Даже если этот кишлак – «на договоре». Сколько раз эти договорные кишлаки нас обманывали! Неделю назад в соседний, тоже «договорный», кишлак наша агитбригада привезла цистерну керосина и – попала под обстрел духов. Но в Тапбиле пока тихо. Это большое торговое поселение – Тапбил по-афгански «обмен» – за зиму не раз переходило из рук в руки – то к душманам, то к правительственным афганским войскам, то к советским частям… Мечеть разбита в куски, террасы глинобитных и саманных домов перепаханы снарядами и танковыми гусеницами. Как тут вообще выжили несколько десятков старух, женщин и детей – и понять трудно, прятались, вероятно, в киризах. Теперь воронки от тяжелых гаубичных снарядов, накрытые соломой или ветками, норы, вырытые в горном склоне, и несколько саманных сакль, чудом уцелевшие при артобстрелах, были их жильем. Чем они жили? Что ели? Где пасли своих тощих коз?

Алексей поспешно сунул руки в оттопыренные карманы брюк-галифе, вытащил-выдрал из них две банки сгущенки и полкуска черного хозяйственного мыла. Но, не отрывая взгляда от сгущенки, девчонка отрицательно повела своим длинным носом из стороны в сторону и длинным узким пальцем с грязным ногтем показала на край майки-безрукавки, торчащий в открытом вороте Алексеевой гимнастерки. Палец согнулся несколько раз, однозначно определив, что именно будет предметом «тапбила».

Алексей заколебался – не потому, что ему жаль было свою майку, а потому что ему вдруг стало неловко снимать с себя гимнастерку под пристальным взглядом этой юной афганки. Он повел взглядом по сторонам – глаза уже стали привыкать к темноте. Нищета и пустота – ни стола, ни стульев. В глубине лачуги – очаг, а в углу – набитый соломой матрац.

– А где трава? Анаша? – спросил он и, думая, что она все равно не поймет по-русски, показал рукой и губами глубокую затяжку сигаретой.

Девчонка быстрым жестом вынула из выреза кофточки небольшой, завернутый в грязную тряпку сверток, откинула край тряпки, и в воздухе тут же поплыл легкий и сладковатый запах свежей конопляной «дури». Алексей почувствовал, как у него от нетерпения подвело желудок, вздрогнули руки и ноздри. Но девчонка тут же убрала руку со свертком за спину, а второй рукой с выставленным вперед пальцем опять показала на майку-безрукавку Алексея.

– Сынымай! – вдруг сказала она по-русски, изуродовав это слово своим жестким афганским акцентом.

Алексей вздрогнул:

– Ты знаешь русский?

– Мало. Очэн мало, – медленно ответила она. – Давай твой майку сынымай! – ее акцент придавал русским словам жестяное звучание.

– Прямо здесь, что ли? – еще больше заколебался Алексей, как будто знание этой девчонкой нескольких русских слов еще больше стесняло его раздеться перед ней до пояса.

– Зыдесь… Зыдесь… – упрямо сказала она, все еще держа за спиной руку с анашой.

Алексей уже не мог вынести этой пытки тонким запахом «дури». Зыркнув еще раз по пустым стенам лачуги, он быстро сбросил с плеча автомат, зажал его в коленях, расстегнул поясной ремень с тяжелой латунной пряжкой и сунул его пряжкой в брючный карман. Теперь оставалось стянуть с себя гимнастерку с майкой, но… Именно в этот момент он не будет видеть никого и ничего вокруг, и именно в этот миг так легко будет «посадить его на перо» – на нож, на кинжал.

– Нэ тырус… Нэ тырус! – насмешливо и нетерпеливо сказала девчонка, и он с трудом понял, что она хочет сказать «не трусь!».

И тогда, действительно устыдившись своей трусости, он одним движением сдернул с себя гимнастерку и майку, а затем стал неловко высвобождать майку из рукавов вывернувшейся наизнанку гимнастерки. Но зажатый в коленях автомат собирался вот-вот выскользнуть…

– Дай суда… – девочка дернула у него из рук и майку, и гимнастерку, ловко высвободила майку и бросила Алексею его гимнастерку и пакет с анашой. Затем внимательно посмотрела на его голые плечи и грудь, сказала: – Все русский без волос!

– Откуда ты знаешь, что все? – просовывая руки в рукава гимнастерки, уже насмешливо спросил он.

– Зынаю, – сказала она.

И Алексей почему-то поверил, что она действительно знает.

А она вдруг резко отвернулась от него, одним движением сбросила с себя темную вязаную, вытянутую книзу и порванную в нескольких местах кофточку и быстро надела его майку. На секунду Алексей увидел темную девичью спину с острыми лопатками и худые узкие плечи. Он оторопел – чтобы афганка разделась при мужчине! При русском солдате-«шурави»!..

– Еще теплый… – гладя майку, она повернула к Алексею лицо, враз изменившееся от счастливой улыбки. Кокетливо изогнувшись, она узлом затянула на бедре широкие края майки, опять провела рукой по мягкой трикотажной ткани. Майка на мгновение обтянула ее маленькую грудь с острыми сосками.

Теперь, став обладателем анаши, Алексей тут же зашарил по карманам в поисках бумаги, чтоб скрутить мастырку. И выругался вслух:

– Я-пп-понский бог!

Бумаги не было, и вообще в карманах была одна махорочная кроша.

– У тебя есть бумага? Газета? – спросил он.

Девчонка смотрела на него внимательно и молча. «Не поняла, наверно», – подумал Алексей и повторил, показывая пальцем, как закручивают мастырку:

– Бумагу! Курить хочу!

Она продолжала пристально смотреть на него. Затем молча повернулась и, легко шлепая босыми смуглыми ступнями по земляному полу, подошла к очагу, над которым висел на стене медный таз. Встав на цыпочки, пошарив рукой в какой-то не то щели, не то дыре в стене, достала три самокрутки-мастырки. И издали кивнула на стоящие в ногах у Алексея две банки сгущенки и полкуска мыла.

– Тапбил?

– Тапбил, тапбил! – торопливо сказал Алексей, потому что зашабить уже хотелось смертельно.

И даже шагнул к девушке, нетерпеливо протянул руку, хотя и понимал, что это должно спугнуть ее. Афганки ненавидят русских солдат, ненавидят и боятся. Девушки одеваются в самые уродливые и рваные платья, чтобы не привлекать к себе внимания, лица закрывают паранджой, ходят только группами. Но эта… Она вдруг сама протянула ему маленький смуглый зажатый кулачок с мастырками. Томясь нетерпением и сосущим желудок и кости желанием затянуться, он тут же взял горячий кулачок девочки-афганки и стал осторожно разжимать ее пальцы.

– Давай, ну чего ты? Тапбил… – сказал он нетерпеливо.

И вдруг услышал тихий смешок. Ладонь девушки была пуста. Другую руку она по-детски спрятала за спину.

Он почувствовал, что краснеет.

– Ты чего?… Кончай, мне курить охота! Дай…

Но она, посмеиваясь, отошла от него и легко опустилась на матрац-подстилку. Поджав под себя ноги и накрыв их широкой темной юбкой, сказала:

– Иды сюда. Вместе курыть будем, – и ладонью похлопала по матрацу рядом с собой.

И черт-те откуда, из кармана в той же огромной юбке, у нее в руках вдруг оказалась большая, латунная, сделанная из стреляной гильзы зажигалка. Такие зажигалки мастерят советские солдаты – не потому, что нет спичек, а чтобы привезти домой символы-сувениры своего армейского, в Афганистане, быта. Чиркнул кремень, несколько затяжек они сделали молча.

– Откуда ты знаешь русский? – блаженно вытянув ноги, спросил Алексей, когда тягучий и легкий кайф поплыл по телу.

– Зынаю… – неохотно сказала она. – Друг был… учил. Теперь нету. Аллах позвал.

– Кто такой? Из нашей части? – он внимательно посмотрел на нее.

За два последних месяца даже в этом «оазисе» в их полку погибло двадцать три человека. Конечно, когда-то, давным-давно, год назад, они переживали каждую такую смерть, как свою собственную. Вернувшись из «блоков», с постов, с рейдов в свои палатки в военгородке, они не могли смотреть на пустые койки погибших или отправленных в госпиталь. Многие в рев ревели, головами бились о подушки, утром страшились глаза открыть – ждали, что пошлют в новый рейд, в новую атаку, и к вечеру уже твоя койка может оказаться пустой. А потом отупели, остервенели и искали выход – кто в мести за погибших друзей, кто в анаше.

– Кто тебя учил русскому? – повторил Алексей свой вопрос, потому что девчонка молчала.

– Ты не зынаеш его, – сказала она не очень охотно, сухо. – Он раньше погиб. Ты еще не пришел. Год раньше.

– А откуда ты знаешь, когда я прибыл сюда? – удивился Алексей.

– Улима зынайт. Твой друг, с которым ты ходыш, я тоже зынайт… – она тихо засмеялась, анаша делала ее смешливой.

Юрка Шалыгин, закадычный дружок Алексея, четвертый номер в их боевом расчете экипажа БРДМ,[2] и сейчас был где-то недалеко, он-то и занимался, в основном, мелким обменом старого солдатского обмундирования и продуктов на анашу и козье молоко, а самое главное – это он придумал протянуть от электродвижка в части навесной провод-подвеску в кишлак, дать им сюда свет и тем самым посадить их «на договор» – мы вам электричество, а вы нам – покой от духов в зоне вашего кишлака. И теперь Юрка был для этих местных афганцев почти святой, а начальство легко отпускало его сюда для мелкого ремонта проводки и «расширения контактов с местным населением» – то какой-то старухе дувал починить, то детей учить русской азбуке. Одним словом – они же «воины-интернационалисты»! А язык у Юрки дай Бог как подвешен – любому офицеру мозги запудрит. И даже по-афгански наблатыкался шпарить, не то что остальные – только «салам алейкум», «хош амадьщ» и «ташакур». Конечно, Юрка всегда брал с собой Алексея…

– Значит, тебя Улима зовут? – Алексей протянул руку за мастыркой. – А я Алексей.

– Улима зынайт – ты Алексей, Альоша… – сказала она, не дав мастурку, а отведя ее на вытянутой в сторону руке. Но вдруг встала на колени и приблизилась к нему. От запаха ее теплой кожи у него перехватило дыхание. А она одной рукой обхватила его за шею, другой поднесла к его губам короткий окурок.

От неожиданности он поперхнулся и долго не мог откашляться. Она терпеливо ждала, не снимая руки с его шеи, насмешливо поглядывала на него сверху вниз темными влажными глазами. Затем вдруг подняла майку до плеча и крепким коричневым соском уперлась ему в губы. Алексей жадно поглотил его пересохшим ртом, двумя руками обхватил девчонку за талию. Она тихо застонала, смеясь.

Никогда в жизни он не чувствовал такого возбуждения, какое испытывал, целуя эти соленые, занимающие пол-груди, твердые соски. Они напоминали ему высушенные жгучим солнцем крупные сливы, которые в раннем детстве он запихивал себе в рот целыми горстями. Бабка Маша ругала его за это, чертыхала и тут же крестила, пугалась, что он подавится, а он убегал и, набив рот черносливом, прятался в кустах. И так же, как черносливы в детстве, теперь ему нравилось заглатывать эти соски, перекатывать их языком и слегка покусывать зубами.

Улима лежала под ним и тихо постанывала. Она то поджимала ноги, то вытягивалась, как струна, не уставая и крепко обхватив его за шею худыми смуглыми руками. Афганка, она сама – сама! – отдалась ему, русскому «шурави»! И какая! Он чувствовал необыкновенную, неиссякаемую силу в этой маленькой, хрупкой на вид и гибкой, как ящерица, девушке. Желание, казалось, выжигало ее изнутри, выламывало ее смуглые узкие бедра, и тогда она вскрикивала, как от пронзительной, горячей боли – диким, гортанным, сухим криком…

У нее было странное тело: грудь, живот и плечи – гладкие, нежные, а ноги и руки – шершавые, жесткие, словно принадлежали другой. Но Алексею это нравилось куда больше, чем рыхлые тела инертных русских девушек, которые он тискал до армии в кустах за танцплощадкой или еще раньше – под лестницей в сиротском интернате. Ее тело было живым, упругим, пружинистым и пульсировало внутри волнами какой-то звериной страсти. Эта внутренняя страсть вдруг заставляла их замереть недвижно, стиснув друг друга, и тогда он чувствовал, как бешено пульсирует, сжимаясь и разжимаясь, ее нутро, ее маленькие горячие тиски-тисочки… Смуглый Восток знает о любви куда больше, чем бледнолицый Запад – он понял это на том соломенном матраце. Но он не выдерживал этой пытки неподвижным раем – ее огонь переливался в него, взрывал в нем какие-то даже ему самому не известные запасы энергии и силы, выгибал ему позвоночник и бросал в хрипящую атаку, не позволяя уставать. Еще, еще и еще… Нахраписто-нетерпеливый Запад сошелся со скрытым и стойким огнем медлительного Востока. Еще, еще!.. Словно в первый и самый последний в жизни раз…

Тень соседней горы уже накрыла кишлак, когда снаружи застучали по камням ботинки Юрки Шалыгина и послышался его недоумевающий, зовущий свист.

Алексей выбрался из хибары, волоча автомат на ремне. Он не понимал – как, за что, почему именно ему Бог или Аллах подарил эту юную безумную афганку. Если духи узнают, они убьют ее, четвертуют, порежут на куски. Но он не думал об этом. Ноги дрожали, руки были ватными от слабости, и все тело было пустым и прозрачным. Если бы сейчас его взорвали гранатой, он бы вряд ли это почувствовал. Там, на полу этой глиняно-саманной лачуги, в затихшем горячем теле Улимы осталась вся его сила…

Улима ее звали, У-ли-ма!

Часть первая

1

– Леди и джентльмены, наш самолет совершил посадку в аэропорту «Шереметьево». В Москве сейчас 5.45 утра и мороз минус 20 по Цельсию. Б-р-р… Честно говоря, я не люблю морозы и поэтому тут же полечу обратно. Но вам желаю веселого пребывания в Москве, и – спасибо за то, что пользуетесь «Пан-Ам»…

У командира «Боинга» был тихий мягкий баритон, а в наушниках он вообще звучал вкрадчиво и задушевно, как священник на исповеди. Пассажиры прильнули к иллюминаторам, но в черноте мартовской ночи не было видно ничего, кроме сигнальных огней на рулевой дорожке, по которой «боинг» катил к аэровокзалу. Наконец, самолет замер, погасли световые табло с просьбой не курить и пристегнуть ремни, и – довольно увесистый тычок, как тумак в бок самолета, обозначил, что гармошка рукава-приемника пассажиров ткнулась в самолетное туловище.

– Русский сервис начался, – тут же громко прокомментировал кто-то из туристов, пошатнувшихся в креслах.

Остальные ответили нервным смешком и цепочкой потянулись к выходу, жадно поглядывая по сторонам. Как все туристы, они ждали впечатлений немедленно, еще до таможенного контроля, и сразу же получили их: при выходе из самолета, в гофрированном коридоре стояли два солдата-пограничника в зеленых фуражках и с автоматами за плечами. Один из них был явно мусульманской внешности, но для туристов и он сошел за русского, и кто-то из бодрячков, какие есть в любой группе, тут же вскинул на этих первых русских Иванов фотокамеру. Но второй, белобрысый пограничник строго поднял палец:

– Нельзя! – сказал он по-русски.

– «Нэлзьа» means forbidden, – тут же сказал кто-то из опытных туристов. – A good start to learn Russian.[3]

Остальные пассажиры уже шли мимо этих солдат, стараясь не глядеть им в глаза.

Но огромный плакат с изображением кредитной карточки «American Express» на фоне Красной площади, висевший на стене при выходе в таможенный зал, всех приободрил. Пассажиры разделились на группы-очереди к молоденьким русским пограничникам, сидевшим в стеклянных будочках паспортного контроля. Очередь шла довольно быстро, однако один синий паспорт с надписью «United States of America» вызвал у юного голубоглазого пограничника некоторое любопытство. «GUR, TANJA» – значилось в паспорте фамилия и имя его хозяйки, а дальше была дата рождения – July 19, 1904, пол – F, место рождения – RUSSIA.

Пограничник вскинул глаза. Перед ним стояла высокая, сухая, с властными чертами лица старуха в дорогом светло-кремовом кожаном пальто на меховой подкладке. Она явно нервничала, хотя всем своим видом демонстрировала полнейшую самоуверенность – взгляд прямой, строгий и даже какой-то беспощадный. Губы сжаты, левая рука крепко стиснула лайковую перчатку. Прошедший специальный курс психофизиогномики, молоденький пограничник уже приподнял левую ногу, чтобы нажать специальную кнопочку, сообщающую таможенникам, что при проверке багажа на эту старуху следует обратить особое внимание. Но тут его взгляд упал на правую, без перчатки руку старухи, которой она только что подала ему свой паспорт. И у юного пограничника, повидавшего немало богатых туристов, глаза округлились от удивления. На узкой, сухой руке старухи, на ее длинных породистых пальцах были три перстня поразительной красоты и, конечно, неимоверной стоимости. Один – из белого золота с крупным, в двенадцать, наверно, карат, бриллиантом в центре, а вокруг бриллианта шла насечка и россыпь мелких бриллиантиков в два этажа. Второй перстень был из старинного червонного золота с крупным изумрудом. Третий – как и первый – из белого золота с черным агатом, и на этом агате высечен замысловатый герб, а вокруг – цепочка мелких алмазов, как вензеля. Но главным в этих перстнях было еще какое-то дополнительное качество старины – такие перстни можно увидеть только в Грановитой палате Кремля, где хранятся царские украшения.

– Вы внесли ваши перстни в таможенную декларацию? – спросил таможенник по-английски.

– Да, – по-русски ответила ему Таня Гур.

Он взглянул на ее декларацию. В графе «Ювелирные изделия и др. ценности» стояло: «2 (two) platinium and 1 (one) golden rings with brilliants and diamonds»[4] А в графе «Примерная стоимость» против этих колец стояло короткое слово: «priceless»[5]

– Вы не хотите оставить их в таможне на хранение до отъезда? – спросил пограничник по-русски.

– Нет, – жестко сказала она. – Я не снимаю эти перстни никогда, вот уже шестьдесят лет. Вы можете взять их у меня только с рукой!

– О, нет, нет! Что вы! – испуганно улыбнулся пограничник.

Он уже убрал ногу от кнопки связи с таможенниками. Потому что старуха с такими перстнями на руке не станет провозить контрабанду – наркотики, Библии или какую-нибудь антисоветскую литературу. Въездная же виза у нее была в порядке, получена еще в США, в Нью-Йорке, вместе со всей этой туристической группой. И, значит, ее можно впускать в страну без проволочек. Но юношеское любопытство заставило молоденького пограничника спросить:

– Вы родились в СССР? Где?

– Я не родилась в СССР. Я родилась в России, – жестко ответила госпожа Гур.

– Ну, это одно и то же, – улыбнулся пограничник. Он вообще все больше симпатизировал старухе и хотел ей это показать.

Но старуха строптиво улыбнулась и произнесла с надменным вызовом:

– О, нет! Россия – это Россия, молодой человек. Для русских людей, конечно!

Юный пограничник тут же посерьезнел лицом, и взгляд его жестко сошелся со взглядом Тани Гур.

– Но вы-то американка… – усмехнулся он, решив не заводиться с этой старухой и занося штамп над ее декларацией.

– Я американка и русская княгиня! – сказала старуха.

Молоденький пограничник снова взглянул на нее и задержал над декларацией руку со штампом.

– Гур? – удивился он. – Разве это княжеская фамилия?

– Гур – это фамилия моего мужа. Кстати, тоже дворянская. А моя девичья фамилия – Одалевская. Мой прадед был князь Одалевский, племянник Кутузова. Еще вопросы?

Казалось, своим холодным, как платина, тоном и бешеным, как внутренний огонь ее бриллиантов, взглядом она вот-вот испепелит этого юного пограничника с комсомольским значком на кителе.

Но он выдержал ее взгляд:

– И как давно вы не были в России?

– С февраля 1919 года. Шестьдесят восемь лет.

Он шлепнул штамп в декларацию, вложил лист в паспорт Тани Гур, протянул его ей через барьерчик и, улыбнувшись, сказал по-английски:

– Welcome home![6]

«Идиотка! Кретинка! Старая дура!.. – Ладно, перестань. Слава Богу, все обошлось… – Но я-то! Старая дура! Завелась с мальчишкой! При чем тут он! Семьдесят лет назад его и в помине не было! Кретинка!..»

Но и ругая себя, Таня, глубоко и нервно затягиваясь сигаретой, не переставала улыбаться. По двум причинам. Во-первых, она не струсила, не спасовала перед этим большевиком-пограничником, а отвечала так, как только и должна разговаривать с коммунистами русская княгиня, пусть даже этот коммунист-пограничник всего лишь мальчишка. А во-вторых…

– Вниманию встречающих! Совершил посадку самолет компании…

Вот эти объявления по радио, звучащие по-русски – ПО-РУССКИ! вот эти русские надписи повсюду: «ВЫХОД НА ПОСАДКУ», «КАССЫ», «СПРАВОЧНОЕ», и еще то, что какие-то люди, спеша в разных направлениях, смеялись, здоровались и прощались тоже ПО-РУССКИ – это кружило ей душу, как мазурка времен ее юности. Она готовилась к этому визиту в Россию куда тщательней, чем могло показаться даже самому придирчивому русскому пограничнику, но при всех ее расчетах, которые допускали даже конфликт с советскими таможенниками, она не предусмотрела одной простой вещи: что это так приятно, так замечательно приятно, так волшебно приятно, когда вокруг тебя говорят по-русски! Шестьдесят восемь лет она плавала в других языках, как в чужих водах, и вот – снова в своей, родной стихии!..

Она вертела головой по сторонам, она впитывала в себя русскую речь и русские надписи и, чтобы хоть как-то согнать с лица идиотски-счастливую улыбку, продолжала ругать себя за стычку с пограничником.

Наконец, от стойки таможенного контроля отделилась пухленькая фигурка Элизабет. Близоруко оглянувшись поверх спущенных на нос очков и потягивая за ручку-постромок свой небольшой, на роликах чемодан, Элизабет двинулась к Тане и к группе других американских туристов, стоявших у светлеющего зимнего окна.

– Ты представляешь: оказывается, больше одной Библии нельзя ввозить! – сказала она, подойдя; ее пухлые щечки пылали благородным гневом. – И они записали в мою декларацию, что у меня есть Библия, чтобы я ее тут не оставила! Ты представляешь?!

– Я представляю… – усмехнулась Таня, с высоты своего роста наблюдая поверх седой головки Элизабет за движением туристов через таможенный досмотр багажа и ручной клади. Та, которая ее интересовала – молоденькая девушка с болезненно-невыспавшимся лицом, – была еще далеко, в конце группы.

– А у этой леди, которая из Нью-Джерси, у нее чемодан с наружными карманами, – продолжала Элизабет. – И в этих карманах у нее была какая-то мелочь – жевательные резинки, бритвенные лезвия, тени для век. Ничего нету! Представляешь?!

– Это могли украсть и в Брюсселе… – отмахнулась Таня.

– Ты думаешь? – поправила очки Элизабет. – Да… Тут неплохо. Вполне приличный вокзал. Посмотри, как декорирован потолок. Прямо орга́н!

Потолок аэровокзала был декорирован обрезками каких-то труб, и только пылкое воображение Элизабет могло усмотреть в этих трубах сходство с орга́ном, но именно в этом и была вся Элизабет – она чутко, как камертон, улавливала малейшие изменения настроения подруги и тут же подлаживалась к ней, легко сменив свою антисоветскую, у Тани же и перенятую направленность на новое, излучающееся теперь от Тани положительное восприятие всего русского…

– Вы из США? Турагентство «Золотой полет»? – вдруг раздалось издали.

Туристы обернулись. Прямо на них набегал невысокий круглощекий кареглазый мужчина лет тридцати пяти – сорока в короткой распахнутой дубленке, мохеровом шарфе и пыжиковой шапке-ушанке. Проехав своими меховыми ботиночками по натертому мраморному полу, он все же сумел затормозить в полуметре от туристов.

– Да? Туристическое агентство «Золотой полет»? Двадцать восемь человек? Правильно?

– Да, сэр… – сказала Элизабет.

– Меня зовут Олег Петров. Я ваш переводчик и гид. Добро пожаловать в Москву! Надеюсь, перелет вас не утомил… – по-английски он говорил совершенно свободно, с летуче-легким британским акцентом, а когда он улыбнулся, его округлое лицо с пухленьким женским подбородком осветилось и сделалось привлекательным, точнее – безмятежным. Казалось, одно присутствие такого лица должно снимать напряжение и сглаживать конфликты. Наверно, потому Элизабет тут же, углядев в нем родственную душу, протянула ему руку:

– Я – Элизабет Воленс. Как это мило, что вы нас встречаете! А то мы стоим и не знаем, что делать. Я ужасно боюсь незнакомых мест…

– О, у нас в стране вам нечего бояться! – улыбнулся Олег.

– Моя подруга всегда преувеличивает свои страхи, – усмехнулась Таня.

– А где ваши остальные? – быстрым взглядом обежал группу Олег. – Еще на таможне? Неужели? Пойду им помогу! Ждите меня здесь, пожалуйста! Никуда не отходите, через десять минут мы едем в Москву!

Таня недоверчиво посмотрела ему вслед. С момента прилета прошло уже два часа, за окнами аэровокзала стало светать, а через таможенный досмотр багажа прошла разве что половина пассажиров их «боинга». Эти русские таможенники не только просвечивали каждый чемодан, баул или сумку в специальном ящике, который демонстрирует все металлические внутренности вашего багажа вплоть до пуговиц или булавок, но и рылись в них руками, извлекали вокеры и прочую радиоаппаратуру, журналы «Плейбой» и «Пентхауз», Библии и все отстальные книги…

Но с появлением Олега Петрова дело действительно пошло быстрей – он проскочил в таможенный зал, крикнул там громко, по-хозяйски: «Golden Flight, Golden Flight!!!»[7] и, словно курица-наседка, тут же собрал восемь отставших туристов своей группы (среди них была и худенькая Джуди Сандерс, за которой так внимательно наблюдала издали Таня Гур) и повел их к неработающей таможенной стойке, за которой не было никакого таможенника. Там, у стойки, он их оставил, убежал куда-то во внутреннее помещение и тут же появился с таможенником, который стал быстро и бегло проверять вещи американцев – так, словно ему и дела не было до того, сколько в их чемоданах Библий или журналов «Пентхауз». Но даже в этой очереди Джуди стояла последней. И Таня мысленно усмехнулась. Девочка действует точно по инструкции! Такую бледность на лице и такие болезненно-воспаленные глазки невозможно имитировать косметикой, а можно получить только, если внушить себе, что ты и на самом деле бледная немочь, студенточка-лингвистка, увядающая над русской премудростью в лингафонных кабинетах и библиотеке Нью-Йоркского университета. Да, еще там, в Нью-Йорке, Таня распорядилась: Джуди нигде, никогда, ни разу за всю поездку не обнаружит их прежнего знакомства, будет всегда держаться особняком. И в этом случае, даже если у Тани будут в России какие-то осложнения из-за ее русского, княжеского происхождения, это не помешает Джуди выполнить то, ради чего она и летит в Москву. И не только она, все они, все трое – Таня, Элизабет и Джуди…

– А русские женщины красятся? Я слышала, что это запрещено… – сидевшая на переднем сиденье автобуса высокая сорокалетняя жительница Нью-Джерси – та самая, у которой из кармашка чемодана исчезли жевательные резинки и тени для век, – откровенно кокетничала с переводчиком. Она ужасалась русским морозам так, словно в своем Нью-Джерси никогда не видела снега, спрашивала о мелькавших за окнами машинах, о сексе в России.

– Что за чушь! – улыбнулся гид. – Ну, как можно запретить женщине краситься?! Было бы чем! – и, посерьезнев, он сказал в микрофон: – Леди и джентльмены! Вы приехали в страну, которая отличается от всего виденного вами до сих пор. Но это не зверинец, здесь живут такие же люди, как везде! Прошу вас, забудьте о той лживой информации, которой вас напичкали ваши телевидение и газеты. У нас еще немало недостатков, но сейчас мы сами говорим о них громче и откровенней, чем даже «Вашингтон таймс». Перед вами, господа, живая и интересная страна, в которой сейчас происходят поразительные процессы. Смотрите и делайте свои выводы сами! Мы не прячем теперь ничего…

Но Таня и без его совета уже давно прилипла лицом к окну. То, что она видела, ошеломляло ее. Конечно, она давно читала, что Москва разрослась, что здесь построено много новых домов, но то было какое-то внешнее, словно бы постороннее знание, а внутренне она была уверена, что летит в свою старую Москву, которую большевики наверняка превратили за эти семьдесят лет в какие-нибудь полуруины наподобие тех жутких районов Бронкса, куда завез ее однажды по ошибке какой-то таксист-пуэрториканец. Впрочем, даже если бы в Москве оказалось не так ужасно, как в Бронксе, она бы тоже приняла это как должное – ведь должны же большевики хоть как-то поддерживать жизнь в стране…

Однако то, что она видела сейчас сквозь широкое окно комфортабельного автобуса чешского производства, категорически не совмещалось с ее представлениями о коммунистическом концлагере по имени «СССР». Огромные, неохватные взглядом жилые массивы из новых двенадцати- и шестнадцатиэтажных светлых домов стояли по обе стороны прямого шестирядного шоссе. Такие пригороды Таня видела в Европе, в рабочих районах Парижа, но даже там, в Париже, такие двенадцати- и шестнадцатиэтажные дома стоят тесно и кучно из-за дороговизны на землю, а здесь – простор, какие-то заснеженные парки, снова жилые дома, школы, троллейбусы, стадион, и опять – парк, а за ним очередная панорама белоснежных домов, и все это – в розово-морозном окладе дрожащего марева восходящего за лесом солнца, все это искрится в солнечных лучах, словно тихо звенит инеем, чистым воздухом… Господи, да Россия ли это?!..

– Посмотрите направо, – звучал в автобусе голос гида. – Перед вами Северный речной вокзал. В центре этого ажурного сооружения – башня со шпилем из нержавеющей стали. На ее вершине сияет пятиконечная звезда – одна из тех, что украшали кремлевские башни. Но не кажется ли вам, что здание этого речного вокзала напоминает стоящий у причала теплоход? Так задумывал его архитектор в 1937 году…

Элизабет взяла Таню за руку и подбадривающе сжала ее. Она видела, с каким лицом и как неотрывно смотрит Таня в окно и, кажется, вовсе не слышит, что говорят вокруг. И ей захотелось сказать что-то Тане, развеселить ее или даже заплакать от умиления перед величественной, как ей казалось, минутой встречи подруги с родиной. Но она боялась, что Таня разозлится или еще хуже – вдруг заплачет сама. Элизабет никогда не видела, чтобы княгиня плакала – даже там, в том флоридском госпитале в Сарасоте, где они познакомились два года назад, в день смерти Таниного мужа. Да, даже тогда эта суровая, властная княгиня не плакала, а просто брякнулась посреди вестибюля на пол, потеряла сознание и провалялась в госпитальной палате больше недели. А потом встала и с сухими глазами, без слез поехала на кладбище к могиле мужа…

Но теперь Элизабет была уверена, что слезы душат Таню, просто эта всегда сдержанная русская не позволяет себе расслабиться даже в такой радостный момент.

А Таня была благодарна Элизабет за то, что та молчит. Таня сама себя не понимала. Если бы она увидела то, что в душе ожидала увидеть – дома-трущобы с облупившейся штукатуркой, замусоренные улицы с людьми, одетыми в лохмотья, – испытала ли бы она какое-то мстительное удовлетворение? Если честно, то – да, испытала бы! Ведь это вранье, когда пишут в газетах, что Россия порабощена большевиками, что большевики завоевали Россию, захватили власть в ней. Кто-кто, а Таня сама помнит, как в 1917-м и 18-м годах пьянела Москва от красных большевистских флагов и лозунгов, как все, даже многие друзья отца, носили красные банты, как студенты упоенно распевали на улицах «Марсельезу» и «Яблочко». Страна сама отдалась большевикам, как пятнадцатилетняя девчонка с мозгами, закружившимися от хмеля, романтических обещаний всеобщего братства, равенства, свободы и вон там, за углом – счастья грядущего коммунизма. Рабочие семьи, опьненные властью, вселялись в особняки бежавших аристократов. И если бы теперь Таня увидела, что эти особняки превратились в руины, она с удовлетворением восприняла бы это как месть истории за ее расстрелянных в 19-м году родителей, за ее не рожденных по вине этих большевиков детей…

Но, с другой стороны, можно ли желать зла даже не детям, а правнукам тех, кого одурачили первые ленинские лозунги «Власть – рабочим! Земля – крестьянам! Мир – народам!»? И виноват ли этот голубоглазый мальчик-пограничник в том, что случилось с Таней шестьдесят восемь лет назад? Виноваты ли эти, сегодняшние, в том, что случилось с их Россией семь десятилетий назад?

И, тем не менее, при виде этих новых красивых микрорайонов, троллейбусов на широком проспекте, снегоочистительных машин и прочих примет цивилизованной жизни Таня сухо, почти оскорбленно поджала губы…

Рядом, у красного светофора остановился сияющий вымытыми боками трамвай. Несмотря на утреннее солнце, внутри трамвая еще горел свет. А все сиденья были пусты, кроме заднего, где, уронив голову на плечо, спал мужчина лет пятидесяти. Рот его был открыт, обнажив два металлических зуба, серые щеки заросли щетиной…

Таня в ужасе отпрянула от окна. Нет! Этого не может быть! Тому солдату, который ее насиловал, пятьдесят лет было уже тогда, в 19-м году! Господи, неужели теперь в России она обречена всюду видеть эти страшные тени прошлого?!..

Трамвай уже давно свернул куда-то в сторону, в депо, а Таня все не могла унять нервную дрожь.

– Что с тобой? Что случилось? – испуганно спрашивала Элизабет.

Тем временем гид продолжал:

– Мы въезжаем на знаменитую улицу Горького! Справа от вас площадь Белорусского вокзала и памятник пролетарскому писателю Максиму Горькому…

Таня жадно посмотрела на вокзал, с которого шестьдесят восемь лет назад она уезжала с родителями из этой страны. Господи, вот она, наконец, – ее Россия! Здание вокзала не изменилось – те же розовые и зеленые пилястры, купола на каменных башенках, массивные деревянные двери. И – Боже мой! – те же дворники в валенках, в полотняных фартуках, надетых поверх черных пальто и ватников, лопатами сгребают снег в сугробы, тяжелыми металлическими ломами долбят на тротуаре лед. Господи! – сокрушалась Таня, словно опять увидела привидение. Как семьдесят лет назад – дворники, ломы, валенки и даже резиновые галоши на валенках те же – чуни!.. Но где же Триумфальная арка?! Чем им мешала Триумфальная арка, построенная в честь победы над Наполеоном еще 150 лет назад?!..

За окнами автобуса замелькали плоские рисованые вывески магазинов и кафе: «ТАДЖИКИСТАН», «ПИОНЕР», «ДИНАМО», «ЯКОРЬ», «МУЖСКИЕ КОСТЮМЫ». Ой, да ведь это же Тверская улица! Тверская, а никакая не Горького! Это же ведь они Тверскую улицу назвали именем Горького, а на деле-то это та самая – крикливая, яркая, роскошная Тверская, по которой до войны – до Первой войны! – катили дорогие экипажи, запряженные знаменитыми курскими рысаками, а потом, в 15-м, примерно, году, здесь лихо гудели клаксонами первые авто, здесь торговали с лотков горячими баранками, конфетами, шоколадом, здесь мальчишки в лихо заломленных кепках носились с газетами «Биржевые новости». И эта Тверская превратилась во что? Редкие прохожие, жмущиеся от холода в своих пальто, сиротливо торчат на троллейбусных остановках; в витринах магазинов – муляжные, из папье-маше продукты и пирамиды банок с рыбными консервами, а над концертным залом гигантская надпись: «ИСКУССТВО ПРИНАДЛЕЖИТ НАРОДУ»…

Английский клуб?! Боже, неужели сохранился Английский клуб? Таня с трудом сдержала ликующий возглас. Да, это он! Это его знаменитая витая металлическая ограда, лепная колоннада перед высокими дверьми и знакомые львы на воротах! Сюда часто ездил папа – надушенный, радостный, удачливый и в делах, и в семейной жизни. И здесь же был Танин первый в жизни бал… Но – по глазам как резануло: на стене знаменитого Английского клуба, самого аристократического клуба дореволюционной России, была вывеска с надписью: «ЦЕНТРАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ РЕВОЛЮЦИИ СССР».

Таня отвернулась от окна и уже весь остаток пути до гостиницы упорно смотрела на спинку переднего сиденья. Нет, это не ее страна! И хватит сантиментов! Она приехала сюда по делу, она специально для этого дела наняла эту девочку Джуди Сандерс, которая сидит сейчас в конце автобуса, – и она обязана вести себя без всяких эмоций, четко, по-деловому – так, словно приехала не на свою бывшую родину, а, скажем, в Монголию. Как там Джуди? Ведь у них всего четырнадцать дней на всю операцию…

2

Красивая мужская рука громко и нетерпеливо постучала по оконному стеклу холеными ногтями.

– Черт возьми, Иван Михалыч! – нетерпеливо сказал хозяин этой руки – светлоглазый тридцатипятилетний блондин, свежевыбритый, с правильными чертами красивого лица, при галстуке, белой сорочке и в сером, явно импортном костюме. Сидя на низком подоконнике выходящего на заводской двор окна, он небрежно забросил ногу на ногу и, нетерпеливо подергивая отлично начищенным черным ботинком, говорил раздраженно: – Неужели так трудно найти человека на вашем вшивом заводе?!

Рядом с блондином, у стены сидел в кресле спортивного вида мужчина тоже лет тридцати пяти, но далеко не такой красавчик. Лицо его было непропорционально фигуре – мелкое, сухое, как булыжник, с резко выступающими татарскими скулами и низким лбом, над которым торчал жесткий бобрик темных, коротко стриженых волос. Костюм на нем был не такой модный, как у блондина, но ботинки – точно такие же, черные и хорошо начищенные. А в руках он держал папку с надписью на бумажной наклейке:

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Алексей ОДАЛЕВСКИЙ

слесарь 4-го разряда.

– Вы, молодые люди… то есть, извините, товарищи, не волнуйтесь! – поспешно отвечал блондину пожилой, не меньше шестидесяти пяти, толстяк, Иван Михаилович Гущин, секретарь партийной организации Мытищинского машиностроительного завода имени Красного Октября. – Его найдут! Никуда он не денется!.. – и Гущин даже заискивающе встал, подошел к окну.

За окном был длинный и заснеженный заводской двор с типичной зимней сиротливостью глухих и плоских, без окон, бетонно-блочных корпусов заводских цехов, неспешным движением трактора-автопогрузчика и тремя рабочими в курилке. Один из них достал из-за пазухи телогрейки хорошо известный в России «мерзавчик» – зеленую 250-граммовую бутылку водки и, отковырнув пробку, тут же запрокинул бутылку над горлом.

– Ах ты, курвец, сукин сын! – возмутился Гущин под ироничным взглядом блондина и сунулся открыть форточку, чтобы выяснить фамилию алкоголика и нарушителя трудовой дисциплины. Но тут в дверь кабинета осторожно постучали.

– Да?! – повернулся к двери Гущин, и голос его обрел начальственную наполненность. – Войдите!

Дверь открылась. На пороге стоял высокий, черноволосый, слегка сутулый парень лет двадцати двух. На нем был рабочий бушлат, мятая, в клетку рубашка и заправленные в солдатские сапоги теплые байковые шаровары. Бушлат был расстегнут, но в поясе перехвачен широким солдатским ремнем с металлической пряжкой. Глядя исподлобья и держа руки в карманах бушлата, парень остановился в двери:

– Вызывали?

– Входи, Одалевский! – властно сказал Гущин. – Что тебя уже полчаса найти не могут? Вот товарищи из Москвы приехали…

– А я на толчке сидел. Живот прихватило, – Одалевский вдруг простодушно улыбнулся крупными запекшимися губами. – А зачем из Москвы-то?

– Ну что ж! Давай, как говорится, знакомиться! – блондин энергично поднялся с подоконника и подошел к Одалевскому, дружески протянул руку: – Я – Игорь, а это мой друг Станислав или попросту Стас, – показал он на своего скуластого и спортивно-увесистого друга и повернулся к Гущину: – Товарищ Гущин, нельзя ли нам чаю организовать?

Гущин засуетился, засеменил к выходу:

– Конечно! Сейчас! Вам с лимончиком или без? Я мигом!..

– Не торопитесь, Иван Михалыч. У нас времени много. И с Алешей есть о чем поговорить… – блондин широко улыбнулся Одалевскому: – Садись, Алеша.

Алексей удивленно оглянулся на исчезнувшего в дверях Гущина, внимательно посмотрел на визитеров из Москвы. Кто такие? Почему сам парторг лебезит перед ними? Даже за чаем побежал!..

Стас пошуршал страницей в папке и поднял глаза на Алексея:

– Когда вернулся из Афганистана?

– В августе прошлого года…

– В каких войсках служил?

– Я не имею права говорить о службе в армии. Бумагу подписал о неразглашении.

Стас обменялся взглядом с блондином. Затем взял кожаный черный «атташе-кейс», стоявший у его ноги, – в России эти «кейсы» называют «дипломатами» – открыл его, достал плотный лист бумаги и протянул Алексею. Это была копия фирменного бланка с типографской надписью по верху страницы:

МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ СССР

Приказ № 126/03 от 25.3.1981

ВСЕМ СОЛДАТАМ, СЕРЖАНТАМ И ОФИЦЕРАМ ЗАПАСА, проходившим службу на территории Афганистана и подписавшим «Обязательство о неразглашении»

Настоящим довожу до вашего сведения, что, на основании решения ЦК КПСС от 24 марта 1981 года и в целях обеспечения безопасности нашей Родины, Комитету Государственной Безопасности СССР разрешено проводить опросы бывших военнослужащих Советской Армии. Сотрудники КГБ по предъявлению своих документов имеют право получить от бывших советских военнослужащих полную информацию по всем вопросам, связанным с их пребыванием в Армии.

МИНИСТР ОБОРОНЫ СССР П.УСТИНОВ, Маршал Советского Союза

Москва,

25 марта 1981 г.

Увидев, что Алексей прочел «Приказ», Стас взял у него лист, снова положил в «дипломат».

– Этот документ дает тебе право отвечать на все вопросы. И про Афганистан тоже. А вот мое удостоверение. Чтобы у тебя не было сомнений, с кем имеешь дело.

Он подставил Алексею под глаза красную книжечку-удостоверение. На ней мелкими золотыми буквами было вытеснено: «Комитет Государственной Безопасности». Затем Стас привычным жестом распахнул «корочки». Оттуда глянула его фотография и выведенная тушью строка: «Старший лейтенант Госбезопасности Коваль С.Ф.».

– Ну, зачем ты его удостоверением пугаешь? – блондин недовольно поморщился. – Перед нами, можно сказать, герой Афганской войны! Был там ранен. Сколько ты провалялся в госпитале, Алеша?

– Три месяца и шесть дней. А чего вам надо от меня?

– Ты дружил в Афганистане с рядовым Юрием Шалыгиным, – Стас откинулся на спинку стула и смотрел Алексею в глаза. – Во время апрельского наступления в долине Логар рядовой Шалыгин исчез. И с тех пор числился «пропавшим без вести». Как говорят в Америке, «миссинг ин акшен». Но недавно мы узнали, что он добровольно сдался в плен и получил политическое убежище в Англии. Вот об этом твоем дружке мы и хотим поговорить.

– А что я могу о нем рассказать? – растерянно улыбнулся Алексей. – Я ничего не знаю…

– Ты, Одалевский, зубы не скаль! – резко сказал Стас. – Если бы этот паскуда был просто дезертиром – хер с ним! И даже если бы он дал пару антисоветских интервью в газеты или по Би-би-си – тоже! Мы бы пережили! Но этот подонок добровольно вернулся из Англии в Афганистан или ездит туда периодически и воюет против нас. Не автоматом, нет. Антисоветской литературой! Полюбуйся!.. – Стас снова открыл свой «дипломат», вытащил из него газету «Правда» и положил на стол перед Алексеем…

Алексей с недоумением посмотрел на газету. «Правда» как «Правда», чуть пожелтела. Наверно, прошлогодняя…

– Ты заголовки прочитай, Алеша, – мягко сказал сбоку блондин.

Алексей взял газету и глазам своим не поверил. На первой же странице был заголовок:

«РУССКИЙ СОЛДАТ – ЖЕРТВА ПРЕСТУПНОЙ ПОЛИТИКИ КПСС».

Алексей испуганно отстранил от себя газету, но Стас сказал приказным тоном:

– Ты почитай статьи, почитай!

– Зачем? – спросил Алексей.

– Я думаю, он видел такие статьи в листовках, в Афганистане, – сказал блондин Стасу.

И Алексей все понял: эта газета была из числа тех листовок, которыми моджахеды периодически забрасывают расположение советских войск. Однажды в Нанганхаре ими было усыпано полгорода. В них было написано о «фашистской власти Кремля», «иге коммунизма», «варварстве русских оккупантов» и о том, что в рядах Национального Исламского Фронта Афганистана воюют против Советской Армии уже больше сотни русских солдат, перешедших на сторону моджахедов. Они-то, те дезертиры, и писали, конечно, листовки, но Господи – те листовки были написаны от руки, с грамматическими ошибками, над которыми все солдаты смеялись, а тут – газета! «Правда»! Типографский набор!.. Но какое отношение к этому имеет Юрка Шалыгин?

– Тебе знакома такая фамилия «Твердыш»? – спросил Стас.

– Нет, – сказал Алексей.

– Ты уверен?

– Да.

Стас взял «Правду», развернул ее и прочел:

«Юлий Твердыш. „ПЕРЕДАЙТЕ МОЕЙ НЕВЕСТЕ!“»

Затем поудобней откинулся на стуле и стал читать с ироническим нажимом, как бы актерски:

«Брат мой, брательник, русский солдат! Я служил с тобой рядом, я был с тобой в раскаленном от жары БРДМ, я глотал черный дым от КПВТ,[8] я замерзал в Нангархаре и стрелял по душманам, стрелял по душманам… Но теперь – шабаш, я отстрелялся! Передай моей невесте – она меня никогда не увидит! Передай моей матери – она меня тоже никогда не увидит! Передай моей родине – и она меня не увидит, нет! Но зато – пусть они знают: здесь, вдали от них, я остался человеком. Я не расстреливаю детей и женщин, я не сжигаю напалмом деревни и кишлаки, я не травлю людей ОВ, я не разбрасываю на дорогах детские игрушки-мины. Я остался человеком! Что лучше, братан, – прийти к матери и сказать ей: „Я убийца“, прийти к невесте и обнять ее обагренными детской кровью руками или вообще вернуться к ним в „черном тюльпане“[9] или – пусть вдали от них, но остаться человеком? Что лучше, брат мой, русский солдат? Когда ты прочтешь эту газету и порвешь ее в страхе перед замполитом или скрутишь из моего письма самокрутку с солдатской махрой и сделаешь первую глубокую затяжку, пусть вместе с дымом войдет в твою душу вопрос: „Что лучше – убивать или не убивать? Жить убийцей на родине или?…“ И знаешь: власть, которая заставляет людей быть убийцами, не может быть вечной. Нам с тобой всего по двадцать лет! Я уверен, что через 5, 10, пускай через 20 лет рухнет эта фашистская власть в Кремле, и я вернусь на родину. Пусть невеста предаст, пусть Родина забудет – мать меня встретит, и я ей скажу: „Я никого не убил, мама! Я выжил человеком…“ Ты меня понял, брательник?»

Стас отложил газету и испытующе посмотрел на Алексея:

– Ну как?

– Что как? – спросил Алексей.

Но он уже все понял. Эти рассуждения о том, что лучше – выжить человеком или вернуться домой калекой и убийцей – были типичными рассуждениями Юрки Шалыгина, а «браток», «братан», «брательник» – это прямо из его лексикона, Алексей словно услышал Юрку рядом с собой. Значит, Юрка жив! Но при чем тут эта странная фамилия? Как они сказали? «Твердыш»?

– Это он написал? – спросил блондин.

Алексей пожал плечами:

– Вы же назвали другую фамилию…

– Неважно! – резко сказал Стас. – Ты узнал его интонации? Это его слова – «братан», «брательник»? А?

В конце концов, если Юрка в Англии или даже в Афганистане у моджахедов, то ему наплевать на этих гебешников, подумал Алексей. Но сказал все-таки осторожно:

– Черт его знает! «Братан», «брательник» – у нас так все друг друга называли. И даже сейчас на заводе… – он махнул рукой в окно на заводские цеха.

– А Нанганхар? КПВТ? БРДМ? – усмехнулся Стас. – Ваша часть была в Нанганхаре именно зимой, верно? И вы ездили в БРДМ и стреляли из КПВТ. Верно?

Алексей молчал.

– Да или нет? – вдруг стукнул по столу Стас.

– Да, конечно, – поспешно сказал Алексей.

– То-то же!.. – удовлетворенно произнес Стас. – Мы сюда не в игрушки приехали играть. Мало того, что этот подонок пишет эту блевотину и печатает в Италии фальшивую «Правду», он еще привозит ее в Афганистан и забрасывает в наши казармы!

– Но вы же прочли другую фамилию…

– Твердыш, – сказал блондин. – Твердыш – это поселок в Курганской области. Шалыгин там родился и жил до призыва. А мать его до сих пор там…

– Да знает он! – оборвал Стас. – Они же год были друзьями!

И тут Алексей вспомнил – действительно! «Поселок Твердыш, Майская, 22» – адрес Юркиной матери. Два года назад он его наизусть заучивал, но после контузии все вылетело из головы. Эх, Юрка! Ты жив, жив, но ишь куда тебя забросило – Англия, Италия, моджахеды! Дурак ты, брательник, эти молодцы достанут тебя где угодно, хоть в Англии, хоть на Мадагаскаре!

Тем временем Стас открыл дипломат и достал маленький магнитофон. Положил его на стол, нажал кнопку записи.

– Итак, – жестко сказал он. – Как ты познакомился с Юрием Шалыгиным?

– Как познакомился? Обычно… – Алексей опасливо покосился на слегка шипящий магнитофон.

– Подробнее! – приказал Стас.

– А чего подробнее? Когда его привезли в батальон, я уже год как провел в Афганистане. А он был «салага». Ну и познакомились – его же в наш взвод зачислили!

– А как к нему солдаты относились? – блондин сел на место секретаря парткома и облокотился руками на стол. – Ты, Алеша, рассказывай нам все. Какой он был, этот Шалыгин? Нам все пригодится.

– Он был… ничего… нормальный, – Алексей задумчиво потер затылок. – Ребята его, честно говоря, не любили.

– Почему? – блондин откинулся на спинку кресла.

– Не знаю. Может, потому… посылками из дома не делился, сначала…

– Значит, он был жадным? – спросил Стас.

– Я бы не сказал. Просто… Он же из поселка! А поселковые, что деревенские – не очень сначала делятся…

– И как же вы подружились? – блондин улыбался.

– Да не подружились мы! Мне наш комбат приказал натаскать его на тренажерах, – Алексей затравленно переводил взгляд со Стаса на блондина и обратно. – Там же горы! А салаги приходят – у них колени слабые, они даже вещмешок таскать не могут, из бронежилетов пластины выбрасывают, чтобы легче им по горам ходить. Вы че – не знаете? Я его на тренажерах накачивал, вот он и стал ко мне лепиться, девчонки своей фотку показал…

– Так, так, – оживился блондин. – Как ее зовут?

– Не помню, а может, он и не сказал…

Японский бог, что он несет?! Кто купит эту дешевку? Ведь эти гебешники могут все проверить! В батальоне все знали, что они с Юркой были как братья кровные, на блоки только вместе ходили. А сколько раз Юрка прикрывал его, когда он к Улиме смывался, а кто, как не Юрка, делился с ним этими редкими посылками из дома…

Алексею Одалевскому некому было присылать посылки в армию. Его мать умерла, когда ему еще не было года. Он ее, конечно, не помнил. Как ни странно, но у отца не сохранилось ее фотографии. Только у бабки Маши висела на стене маленькая, пожелтевшая, оборванная карточка. Из-под стекла смотрела серьезная десятилетняя девочка с толстыми темными косами. А с отцом, который умер шесть лет назад, у Алексея всегда были натянутые отношения. Еще в детстве он часто замечал, что отец тяготится им и, повзрослев, понял, почему. Отец никогда не любил свою жену. Женился на ней только потому, что она забеременела. Коммунисту Александру Одалевскому пришлось законно оформить брак с семнадцатилетней фабричной девчонкой, которую он по пьянке почти изнасиловал. И сколько Алексей помнил себя, у него никогда не было дома. Сначала круглосуточные ясли и детский сад с сердитыми няньками. Затем интернат, где воспитательницы каждый день раздавали детям по сотне подзатыльников и оплеух. Редкие, иногда чуть не раз в год визиты вечно разъезжающего отца, который постоянно менял и профессии, и женщин. Но пока жива была бабка Маша, крикливая толстая старуха, у Алексея хоть было куда прийти по воскресеньям. А когда она умерла, ходить стало некуда. Так и оставался Алексей в пустом интернате по воскресеньям и праздникам, валяясь на кровати и стараясь переспать длинные одинокие дни…

Учился он кое-как. Учителя в один голос говорили, что его губит лень. Действительно, Алексею было противно сидеть за домашним заданием больше получаса. И когда окончил школу, нисколько не огорчился призыву в армию. В армии, в тренировочном лагере под Ашхабадом, он, как и все новобранцы, прошел в «карантине» период испытаний для новичков: издевательства сержантов и уже послуживших, так называемых «стариков». Он мыл сортиры зубной щеткой, ползал по грязи, чистил по ночам на кухне картошку, терпел зуботычины пьяных офицеров. Но если для многих «салаг» это было время унижения, депрессии и отчаяния, то для Алексея тут почти все было не в новинку: законы армейского быта были сродни интернатским.

Алексей никогда не задумывался о справедливости этих неписаных законов. Он подчинился им много лет назад, еще ребенком. Побеждает сильный, злой, жестокий! У кого зубы острее, кулак тяжелей, глотка луженей! Разве это не справедливо? Он так жил, так жили вокруг него, и в армии он снова оказался в родной стихии. Поэтому Алексей Одалевский был хорошим солдатом. И когда объявили отправку в Афганистан, весь батальон грузился в самолет с песнями. Еще бы! Ведь в загранку летим, братцы! «Наш самолет „ТУ-104“ компании „Аэрофлот“ совершает рейс по маршруту Ашхабад – Кабул, – объявила молоденькая курносая стюардесса. – Полет будет проходить на высоте 6000 метров. Температура в Кабуле плюс 26 по Цельсию, в горах по-весеннему расцвели тюльпаны!» «Ур-ра!!!» – грохнул ей в ответ весь самолет. Вот как они тогда летели! Теперь, когда у моджахедов появились американские «стингеры», «Аэрофлот» перестал возить солдат, на десантных «антонах» летают. А тогда летели в мягких креслах, с комфортом, со стюардессами! Правда, когда из Кабула их перебросили в Нанганхар – им стало не до тюльпанов…

– А ты вспомни, – блондин встал с кресла, отошел к окну. – Ты вспомни, Алеша. Если у Шалыгина была девушка, то нам она очень нужна. Ты вспомни. Откуда она? Из того же Твердыша?

– Я не помню, гад буду! Я же после контузии…

– А ты подумай. Ты же видел ее письма. Он же тебе ее письма показывал?…

– Да п…т он все! – вдруг решительно сказал Стас блондину. – Ты что – не видишь? Он нам мозги пудрит! Девушка! Фотография! А конкретно – ни хера!

– Да я же говорю – я после контузии, – развел руками Алексей и, как в интернатских скандалах, стал повышать голос до крика: – Я три месяца в госпитале отвалялся! У меня справка…

– Ша! – Стас саданул кулаком по столу. И сказал спокойней: – Ша. Ты нас на горло не бери, мы не таких видали. Но учти: тебя, Одалевский, пока, – Стас выделил это «пока», – никто ни в чем не обвиняет. Но нам нужна информация о предателе родины. Правдивая информация! Ты понял?

– Говорил он тебе, что хочет бежать? – блондин неторопливо подошел к свободному стулу у стены и сел.

– Нет. Никогда! – Алексей постарался искренне возмутиться. – А то… Я бы его отговорил, гад буду!

Блондин оживился:

– Отговорил бы? А почему?

– Ну… потому… потому что…

Прости, Юрка, кореш мой единственный! Не смог я тебя тогда отговорить! А жаль! Не было у меня такого друга, как ты, не было и не будет! А сейчас надо выкручиваться – не ради тебя, тебе-то что, а ради себя. Надо, как в интернате, валить все в одну кучу, смешать, замутить, прикинуться дурачком контуженным!

– Потому что это предательство родины! – на едином дыхании выпалил Алексей и открыто посмотрел блондину в глаза.

Того, казалось, разочаровал этот ответ.

– Очень искренне сказал! Молодец! – насмешливо протянул он. – Но все-таки расскажи нам о нем подробнее. Вы же год воевали вместе. Что он был за парень? Любил, например, книжки читать? Как говорили древние философы: скажи мне, какие ты книги читаешь, и я скажу тебе, кто ты.

– Книжки? – Алексей искренне рассмеялся.

Ах ты, жук навозный! Тебя бы туда хоть на месячишко! Тебя бы в «зеленку», на выносной пост или в горы на «блоки»! В эти сучьи горы, где зимой от переохлаждения и страха печень перестает работать, где летом, в жару – только в касках и бронежилетах и ползаешь, как червь, и ждешь каждый миг или пули снайпера, или прыжка духа на спину. Тебя бы на мины, на разминирование – ты бы не спрашивал про книжки! Ты бы об одном только думал и день, и ночь – где добыть водки или гашиша, чтоб забыть, все забыть, отключиться…

– Он не читал книжек. Там вообще никто не читает книжек. Не до того, – ответил Алексей и выжидательно посмотрел на молчащего Стаса.

Кто из них старший, кто кому начальник, на кого больше играть?…

– Я так просто спросил. Понятно, что во время войны не до книжек, – усмехнулся блондин. – Насколько нам известно, Шалыгин исчез во время того боя, где тебя ранили. И сержант Жеботько видел вас вместе во время боя.

Алексей почувствовал, как предательски задергалось веко левого глаза и задрожали руки. Значит, зря он тут с ними ваньку валяет: они все знают. Жеботько видел… Но что?

– Что произошло в том бою? Расскажи, пожалуйста, подробнее, – ласково попросил блондин и, усевшись удобнее, закинул ногу на ногу.

– А че рассказывать? Разве это бой был? Мы на засаду напоролись. И меня чуть не первой гранатой звездануло. Ну, ранило, то есть. Я сознание потерял. Последнее, что помню: наш старлей крикнул: «В машину! Засада!» И тут меня е…ло! Извиняюсь, конечно.

– А где в это время был Шалыгин?

– Рядом, «в броне». Ну, в БРДМ, по-нашему. А куда он потом исчез, я, честное комсомольское, не знаю…

– А Жеботько сказал, что после приказа командира Шалыгин побежал в сторону душманов, а ты полез в машину. Но вдруг сорвался и бросился за дружком. И только тогда тебя, как ты говоришь, е…ло. Не юли, Одалевский! Ты решил бежать вместе с ним. Но тебе не повезло. Или повезло – это как посмотреть! Тебя ранило, и твой закадычный дружок видел это, но даже не остановился. Ему было не до того: он же ведь бежал сдаваться в плен! – блондин говорил тихо и смотрел лучистыми глазами прямо на побледневшего Алексея. – Так это было?

Одалевский понял, что пришел час брать глоткой, иначе никакие оправдания не помогут. Тем более, что он чист перед ними: никогда у него не было желания бежать! Просто тогда, влезая в БРДМ, он вдруг понял, что теряет Юрку навсегда. Он даже не знал, что будет делать: орать на него, стрелять в него или силой тащить друга назад! Только однажды он чувствовал такую же боль утраты – когда гроб бабки Маши опускали в землю…

– Не, не так! – закричал Алексей блондину. – Я не стебанутый, чтобы в плен сдаваться! Я знаю, что эти басмачи делают с нашими! Лучше пулю в лоб! А то, что Жеботько вам натрепался… Так этому гаду хорошо цену знали! Он был просто бздун и всех ненавидел. И нас с Шалыгиным тоже. За то, что мы как-то после боя его уделанные штаны всем показали! Нашли кого слушать – Жеботько! Он вообще не из нашего взвода!

– Остынь! Ишь какую речь толканул! – блондин насмешливо скривил губы. – Значит, ты хочешь сказать, что не собирался бежать с Шалыгиным?

– Не только не собирался, но был против…

– А, так ты все-таки знал, что он сбежит? – вмешался молчавший до сих пор Стас.

– Не ловите меня на словах! Не хотел я бежать и ничего о побеге Шалыгина не знаю. Я был уверен, что он погиб, – Алексей кивнул на окно: – Можете спросить у заводских ребят! Я им рассказывал, что кореша потерял. А против был… ну, я вообще против всех предателей родины!

Послышался осторожный стук в дверь. Стас выключил магнитофон и сказал «войдите». Заискивающе улыбаясь, вошел парторг Гущин с большим подносом в руках.

– А вот и чаек… Здесь бутерброды, а для особо проголодавшихся горяченький гуляш. Наша повариха Зина большая мастерица по гуляшам с гречневой кашей.

– Спасибо, Иван Михалыч, спасибо! Пахнет, действительно, знатно! – блондин глубоко вздохнул острый запах тушеного мяса. – Поставьте на стол и… Пройдитесь по цехам, наведите там порядок с вашими алкашами. Если, конечно, у вас нет срочных партийных заседаний.

Иван Михайлович понимающе замахал руками:

– Конечно, конечно! Я побежал!.. Если что нужно – кликните и… Сколько нужно, столько и разговаривайте! – и он боком, торопливо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Блондин подошел к столу, где стоял поднос, и придирчиво посмотрел на еду:

– Как думаешь – выживем после этого гуляша? Ты будешь, Стас? И ты, Алексей, подсаживайся поближе. Раздели с нами, как говорится, скромную заводскую трапезу, – он снова уверенно сел в кресло парторга и подвинул к себе тарелку с гуляшом, где стараниями Гущина мяса было в десять раз больше, чем в обычной столовской порции.

– М-м-м! Вполне ничего! – блондин иронично обвел всех глазами. – Действительно, настоящее мясо. А гречневая каша могла быть получше. Вот моя бабушка умеет варить гречневую кашу – каждая крупинка отдельно. А твоя, Алексей, бабушка Маша умела рассыпчатую кашу варить?

– Не помню, – мрачно бросил Алексей.

Про бабушку спросил, гнида! Показывает, что все про меня знает. И чего перед ними фасоны держать?! Предлагают – надо жрать. Так даже естественнее будет…

– Знаешь, Алексей, как говорит русская пословица: кто старое помянет, тому глаз вон! Так и мы, давай забудем про старое, – блондин усердно прожевывал небольшие сочные куски мяса. – Теперь уже трудно доказать, хотел ты бежать с Шалыгиным или это поклепы Жеботько. Хотя, если нам понадобится, мы все сможем доказать. Не так ли, Стас?

– Так ведь их в этом бою видел не один Жеботько, – усмехнулся Стас. – А еще Дуров, Кащенко, Семакин… Они тоже говорят, что Одалевский с Шалыгиным не к машинам, а от машин побежали.

– Да что они могли видеть? – вскипел Алексей. – Дуров вообще уже в отключке лежал, контуженный! Его БРДМ первым на мине подорвался!.. Че вы меня на арапа берете? Семакин и Жеботько не из нашего взвода!..

– Да? Действительно, странно… – блондин задумчиво посмотрел на него. – Четыре человека, не сговариваясь, твердят одно, но оказывается, что один из них был в отключке, второй просто гнида и сексот… Что ты думаешь, Стас?

– Куда вы гнете? – Алексей со стуком поставил тарелку на стол. В голосе зазвенела слеза. – Что вы хотите? Я сказал вам правду. Да, я видел, как Шалыгин побежал к душманам. Без оружия. И я рванулся за ним. Потому что хрен его знает – может он чокнулся, а может, он подвиг хотел совершить – как Матросов, накрыть их пулемет своим телом. И тут меня ранило. Ну!

– Ты не ори и истерик не закатывай! – зло сказал Стас. – Скажи спасибо, что с тобой по-человечески разговаривают. И здесь, а не в другом месте. Понял?

– Спокойно, Стас, остынь. Человек не до конца понимает серьезность ситуации, вот и все. Но, Алеша, Стас тоже прав. Мы тебя ни в чем не обвиняем, как видишь – кашу с тобой вместе едим. Но попади это дело к другим, они могут повести его иначе. Вот и все, – блондин отодвинул от себя опустевшую тарелку, достал из кармана платок, аккуратно вытер им губы и подбородок. – Я не хочу сказать, что мы ангелы! Ты этому не поверишь. Просто нам тебя сажать не надо, у нас другая задача. Мы со Стасом разработали план, – блондин сложил платок и положил его в карман. – Не буду вдаваться в подробности. Как говорится, профессиональная тайна. Но в этот план входит не ссора с тобой, а наоборот, сотрудничество.

– И не вздумай брыкаться – живо рога обломаем! – Стас звучно отхлебнул глоток чая из толстого граненого стакана.

– Кончай, Стас! Ты не думай, Алеша, что мы, как в кино о следователях, специально прикидываемся один добрым, другой злым. Я, дорогой мой, могу быть и пострашнее, чем Стас, – об этом Алексей догадывался и без предупреждений блондина. – А теперь ближе к делу.

Блондин встал и прошелся по тесному кабинету. Он задумчиво перевел взгляд с большого портрета Горбачева на книжный шкаф, где верхняя полка была занята томами полного собрания сочинений Ленина, а вторая – новенькими синими корешками с золотым тиснением: «М.ГОРБАЧЕВ. ПЕРЕСТРОЙКА – КРОВНОЕ ДЕЛО НАРОДА. Речи и выступления, 1985–1987.»

– Нам, Алексей, нужно, чтобы ты написал Шалыгину письмо, – сказал он, поворачиваясь к Алексею. – Сначала одно, потом, через некоторое время, другое. Сколько понадобится писем, мы скажем. Но, главное, это должны быть письма друга. Понимаешь? – Блондин поставил стул напротив Алексея и сел на него. Теперь он говорил жестко, отделяя каждое слово. – Мы могли бы написать эти письма и без тебя. И даже твоим почерком. Но тут есть нюанс. Это должны быть твои письма, с присущими тебе выражениями, которые может знать только друг. Такой друг, каким и был для тебя Шалыгин. И я тебе больше скажу: нам очень кстати, что у Шалыгина был такой друг, как ты…

Алексей оторопело смотрел на блондина. Что это – очередная ловушка? Чтобы доказать, что он был Юркиным сообщником?! Или… Что за план они разработали?

– А вы знаете его адрес?

– Конечно, знаем.

– Но вы же говорите, что он в Афганистане, у моджахедов?

– Его почтовый адрес – в Лондоне. Ему или пересылают, или он сам приезжает…

– Но письмо от меня?! Он сразу засечет неладное. Откуда у меня его адрес?

– Логично! Ты, Алеша, на правильном пути! – голос блондина стал мягким и ласковым. – Ты действительно обязан продумывать каждое свое слово. Шалыгин должен тебе верить. А насчет адреса все просто: адрес ты взял у его матери. Она написала ему уже несколько писем и даже получила ответ.

– И что он пишет? – не утерпел Алексей.

– Разное пишет, – блондин уклончиво улыбнулся. – Думаю, ты тоже получишь от него ответ.

В комнате стало тихо. Стас угрюмо рассматривал свой пустой стакан. Блондин встал со стула и снова не спеша прошелся по кабинету. Алексей выжидательно переводил взгляд с одного на другого.

– Вопрос, Алексей, не стоит о том, согласен ты или нет. Мы уверены, что ты это сделаешь. Нам важно, чтобы ты в этих письмах каким-нибудь намеком не выдал операцию, не спугнул Шалыгина. Но в этом случае – не скрою от тебя: все, понимаешь – все твои армейские приятели легко вспомнят то, что они видели и не видели… – блондин подошел к Алексею и положил ему руку на плечо. – Я тебя, Одалевский, не пугаю. Я считаю, любое дело можно сделать по-доброму. Так, чтобы всем было хорошо. Тебе же наверняка надоело жить в общаге! Давно хочется свою квартиру иметь, куда можно и девочку привести и так далее. Ты же вообще всю жизнь по интернатам, казармам да общагам. Ну, разве это жизнь для нормального мужика? – Блондин посмотрел на Стаса. – Давай мы ему поможем, Стас. Действительно! – и снова повернулся к Алексею. – Двухкомнатную не обещаем, но поставить тебя в список первоочередников на однокомнатную – возможно? Как ветерана войны, раненого воина-интернационалиста. Проще простого. За пару-то писем? Большое дело! Не беспокойся – мы ему мышьяк в твоих письмах не отправим.

Блондин улыбался, и было непонятно, чего больше в его голосе – иронии или делового расчета.

– А зачем тогда мои письма? – Алексей чувствовал, что он у них в капкане.

Обложили, суки, хуже басмачей… С каким наслаждением он бы разрядил сейчас весь «Калашников» в злобную рожу этого Стаса и в лживую, гладкую, лисью морду этого блондина. Как облегченно вздохнул бы, закрыв за собой дверь кабинета, где валялись бы на полу два гебиста! У него даже заныли руки от невозможности исполнить это. «Трус!» – подумал он о себе с горечью, словно при нем действительно было оружие.

– Одалевский! – вдруг посерьезнел блондин, будто прочел его мысли. – Я хочу тебе сказать важную вещь. Ты ни в чем не должен себя обвинять! – Надо отдать должное этому гебешнику – он был хороший психолог. – Я уверен, любой на твоем месте, понимаешь, любой, и тем более Шалыгин – сделал бы, что нам нужно. А нужно-то сущий пустяк! Несколько писем! «Здравствуй, дорогой Юра! Встретил я на днях в пивной одного дембеля из Афганистана, а у него была „Правда“. Стали мы читать, и я сразу тебя вспомнил! Кинулся искать твою мать через адресный стол – ведь фамилию знаю и поселок вспомнил – Твердыш! Дали мне ее адрес – Майская, 22, а от нее узнал твой, нонешний адрес. Как поживаешь, браток? Повидаться бы нам, да не судьба!..» Ну, и так далее, в таком духе. Ты хотел бы с ним повидаться, верно?

– Вы че думаете, – он идиот? Сюда ко мне на свиданье приедет?

– Зачем же сюда? – усмехнулся блондин. – Можно и в Афганистане. У нас же там не только армия. Мы оттуда нефть качаем, в Айнаке медь добываем, в Хавайя Раваш – уран. Ты с нашей помощью вполне можешь в Айнак завербоваться. А Шалыгину ведь нужно свои листовки сбывать, вот он и начнет тебя вербовать. Понимаешь? Но это, конечно, дело будущего. А пока…

Так вот их план! Сделать из него подсадную утку, заманить Юрку! Ради этого они его и в Афганистан командируют!.. Вот суки! Нет, надо смыться от них! Исчезнуть! Зарыться!.. Хотя – исчезнешь от них, как же! Юрку в Лондоне отыскали, паскуды! А тут, где каждый второй – стукач, тут они через несколько секунд любого из-под земли вытащат и яйца оторвут. Ох, падлы!..

– Ты, Алексей, иди домой. И подумай над письмом. А через три дня приедешь к нам в Москву с черновиком. На работе тебе дадут отгул. Все будет официально. Но ты уж постарайся, напиши ему хорошее письмо. И главное – правду. И про свой завод, и про общагу, где ты живешь. Сильно не увлекайся, он ведь не ребенок, понимает, что письма за границу читаются. Но и не стесняйся, мы подредактируем. Вот тебе наш телефон и адрес… – блондин вырвал листок из календаря на столе парторга и быстро написал несколько строк.

Алексей торопливо поднялся, взял бумажку и сделал несколько шагов к выходу.

– Алексей! – остановил его блондин. – Подожди. А как твоя американская бабушка? Не подает признаков жизни?

– Американская бабушка? Какая бабушка? – теперь уже искренне удивился Алексей.

– Ну, из Флориды, Татьяна Степановна Одалевская. Больше не приглашает к себе?

– Ах, эта! Нет, уже три месяца ничего не получал. Но тут я чист! Я все письма сразу в партком приносил, чтобы были в курсе! Можете у Гущина спросить! С придурью, извиняюсь, старуха! Родственница, как снег на голову! Нет, отписалась, видать!

– А почему ты к ней так враждебно? Она тебе двоюродная бабушка вроде – так она пишет?

Ну, тут-то вы меня хер подловите, подумал Алексей. Тут я чист, как геморрой у Дюймовочки.

– Ну, это еще доказать надо! – сказал он. – Мало ли Одалевских! В одной телефонной книге Москвы – 12 Одалевских! Она пишет, что мой дед Петр Одалевский князем был. Но это чистая херня. Я документы видел – Петр Одалевский был коммунист, комиссар Красной Армии, с Колчаком воевал. За то его и реабилитировали посмертно. Вы это, кстати, легко можете проверить. А князей-коммунистов – про такое я что-то не слышал. Так что эта старуха пусть себе другого внука поищет. За пару джинсов ей, может, пол-Москвы во внуки подпишется. Но только не я!

– А если вдруг выяснится, что она действительно твоя двоюродная бабка? – сказал Стас. – Ты бы поехал к ней в гости?

– Куда?

– Ну, куда? В Америку.

Алексей хмыкнул:

– Вы что? Кто меня туда пустит?

– Ну, а если мы пустим? После, конечно, всех наших дел. Писем, ну и прочее…

Покупают! Ох, как покупают! – восхитился их хватке Алексей. Ну, насолил ты им, Юрка, этой «Правдой»! Действительно, что-что, а «Правду» их лучше не трогать, это они не любят…

– Нет, не поехал бы! – сказал он решительно.

– Это почему же? – спросил блондин. – Ты с детства практически сирота, а тут все-таки бабка. Пусть двоюродная, но родня, и притом – княгиня…

В глазах блондина было неподдельное любопытство и недоумение. И отвечать надо было, следовательно, всерьез, от души. Да и, в конце концов, почему он не может сказать то, что думает, что било его до злобы каждый раз, когда он получал эти красивые продолговатые конверты с американскими марками. Хоть они и гебешники, но, может, дойдет до них хоть что-то человеческое…

– А если она мне правда бабка, то где она была, когда я в интернатах на зассатых матрацах валялся? – сказал он в сердцах. – Бабка! Где она была, когда меня в детдомовской больнице от менингита лечили? Княгиня, бля! А когда я в госпитале концы отдавал? Короче, нет у меня бабки-княгини и не было! И не шейте мне! С меня теперь Шалыгина хватит!

– Это правильно, – впервые за все время усмехнулся Стас. – Ну ладно, иди, князь. Не хочешь в Америку ехать и – хер с тобой. А письмо напиши и приезжай через три дня. Понял?

– Понял. Пока, – Алексей открыл дверь и поспешно вышел.

Блондин, не меняя позы, посмотрел на Стаса:

– Ну? Как он тебе?

– Трухляк! – Стас поднялся, разогнул затекшую в колене ногу. – Сделает все как надо. А ты сомневаешься?

– Не знаю, – блондин прикрыл глаза и слегка потянулся.

– Не нравится он мне. Контуженный и плебей, а глаза волчьи. Вот тебе смесь княжеской крови и слесаря 4-го разряда. Мой дед, кстати, тоже слесарем был. Но кто теперь больше князь – я или он?

3

Трехразовое питание входило в стоимость поездки, и на завтрак дали три ломтика вареной колбасы с квашеной капустой, сырники со сметаной и кофе в стакане. Привыкшая к тостам с джемом Элизабет дотошно изучала стеклянную витрину кафе-буфета: там стояли стеклянные пол-литровые бутылки с кефиром, и плавленые сырки в фольге, вареные яйца, салат из свежей капусты с морковью, микробаночки черной икры и миндальные пирожные. Но оказалось, что даже за лишнюю порцию кофе, долитую в тот же стакан, нужно дополнительно заплатить еще сорок копеек. Экономная Элизабет удовлетворилась стандартным набором и, поджав губки, подошла со своим подносом к столику, за которым уже сидела Таня и блондинка из Нью-Джерси. Таня осторожно ковырялась вилкой в сырниках, а вареную колбасу подозрительно отставила в сторону. Блондинка из Нью-Джерси с удивлением рассматривала миниатюрные русские деньги, которые им всем только что выдали в обмен на доллары в гостиничном бюро обмена валюты. Деньги были словно игрушечные – разноцветные, с портретом Ленина на каждой купюре и размером чуть больше почтовых марок. Но за каждый доллар давали всего 0.68 советских рублей.

– Monopoly money[10] – сказал сбоку кто-то из туристов.

– Неужели за такие деньги можно работать? – удивилась блондинка из Нью-Джерси.

– Все-таки здесь есть какие-то продукты… – дипломатично сказала Элизабет, подсаживаясь за столик.

– И медведи не ходят по Красной площади… – в тон ей заметила Таня.

Красная площадь была совсем рядом – с высоты десятого этажа гостиницы «Россия» сквозь широкое окно во всю стену был хорошо виден Кремль, Спасская башня с рубиновой звездой, купола Храма Василия Блаженного и замерзшая Москва-река с Крымским мостом вдали. Но все столики у окна были заняты какими-то не то узбеками, не то турками в чалмах и в халатах, поверх этих халатов на них были надеты темные пиджаки. Их было человек тридцать, и вокруг них суетились сразу трое официанток и еще несколько молодых русских мужчин в одинаковых серых костюмах. Мужчины раздавали этим турко-узбекам значки с портретом Ленина и ставили на их столики маленькие флажки со звездой и полумесяцем.

– Кто это? – повернулась нью-джерсийская блондинка к круглощекому гиду Олегу Петрову, который сидел за соседним столиком с тарелкой салата из свежей капусты с морковью. Судя по аппетиту, с каким он поглощал этот салат, казалось, что либо он большой любитель свежей капусты, либо свежая капуста – большой дефицит в СССР.

– Это наши афганские гости, – утерев рот салфеткой, сказал Олег. – Они приехали на курсы комбайнеров и трактористов. – И поспешно перевел тему: – Леди и джентльмены! Внимание! Вечером мы идем в театр, в знаменитый МХАТ на «Чайку» Чехова. А до вечера вы можете отдыхать, ведь вы всю ночь летели, и сегодня у вас единственный день на отдых и акклиматизацию. Но если есть желающие уже сейчас куда-нибудь поехать – поднимите руки. Мы можем посетить Третьяковскую галерею.

– Но Третьяковская галерея у нас в расписании на послезавтра, – сказал кто-то.

– Музей большой, послезавтра мы тоже пойдем, на целый день. А сегодня – на пару часов, для желающих. Итак – раз, два, три… – он стал вслух считать поднятые руки.

Блондинка из Нью-Джерси, конечно, была одной из первых желающих.

Таня тут же беспокойно взглянула на Джуди Сандерс, сидевшую через три столика от них. Но Джуди сосредоточенно склонилась над своей тарелкой с сырниками.

– Мистер Старк, я не понял – вы едете или нет? – громко сказал Олег туристу из Миннесоты. – Поедете? Очень хорошо. Итого, одиннадцать человек…

– А когда нам вернут наши паспорта? – спросил мистер Старк.

Паспорта у всей группы забрали при оформлении в гостиницу, когда распределяли номера, и это туристам не понравилось.

– О, не беспокойтесь! – безмятежно и снисходительно улыбнулся Олег. – Паспорта вам завтра же вернут! Это все лишь маленькая бюрократическая процедура, у нас тоже, знаете ли, есть бюрократия. А вы, миссис Волленс? Вы поедете в Третьяковку? Вы, кажется, тоже поднимали руку?

– Я?… – Элизабет растерянно взглянула на Таню. И поспешно добавила: – Нет. Я себя плохо чувствую. Давление. После перелета. И нога… Понимаете, у меня проблема с левым коленом…

– А вы, миссис Гур? – взгляд гида остановился на Таниной руке с перстнями.

– Я не могу. Мне надо отдохнуть, – не слишком вежливо отрезала Таня, разозлившись на Элизабет. Ведь сколько раз она ее предупреждала: не лезь, не высовывайся, старайся не обращать не себя внимание, тем более – гида!..

– Конечно, отдыхайте! – ответил Олег и, с явным усилием отлепив свои глаза от Таниных перстней, обратился к остальным туристам: – Леди и джентльмены! Те, кто не едет с нами в Третьяковскую галерею. Прошу вас, если вы пойдете прогуляться по городу, не забудьте сдать ключ от своего номера дежурной по этажу и получить от нее визитную карточку отеля. В этой карточке написаны ваше имя и номер комнаты, и это ваш пропуск в отель. Кроме того, это поможет вам на улице. Некоторые считают, что за каждым иностранцем в Москве следит КГБ и поэтому можно не бояться заблудиться. Уверяю вас, никто за вами не будет следить, но имейте в виду, что у нас еще далеко не все москвичи знают английский. И если вы заблудитесь, лучше всего – сами обращайтесь к милиционерам. Покажите им карточку отеля, и они помогут вам взять такси. И еще просьба: не забирайтесь слишком далеко от центра города. Помните: перемещение иностранцев по Москве совершенно свободное, но выезд за двадцатимильную зону ограничен. Впрочем, я не думаю, что вы сразу же ринетесь за город изучать наши колхозы. У кого есть вопросы?

Несколько человек сразу подняли руки. Таня усмехнулась. В туристических группах даже пожилые люди всегда ведут себя, как школьники. Блондинка из Нью-Джерси поспешно ушла переодеться для экскурсии. Это хорошо, теперь Таня осталась за столиком вдвоем с Элизабет. Она опять посмотрела в сторону Джуди. Та по-прежнему скромно ела свои сырники. Молодец! Тихая, как мышка – как раз то, что нужно на этой стадии операции. Впрочем, за такие деньги, которые она получит за эту операцию, любой стал бы есть эти сухие сырники и вареную колбасу. Итак, все спокойно, можно начинать действовать. Тем более что, как сказал гид, сегодня – единственный день, когда они предоставлены самим себе…

Группа афганцев встала, неловко гремя стульями, и скученно, как овцы, направилась к выходу под водительством все тех же серых костюмов. Когда они проходили мимо, все туристы смолкли. Что-то загнанно-кроличье было в темных выпуклых глазах этих будущих трактористов и комбайнеров, которыми они смотрели на своих энергичных молодых русских пастырей.

– Они выглядят как зайцы, – сказала Элизабет и тут же осеклась под резким взглядом Тани.

Тут Олег направился к буфету за новой порцией капустного салата. Джуди подняла глаза от своей тарелки и словно бы невзначай встретилась с Таниным взглядом. Таня коротко кивнула ей и тихо сказала Элизабет:

– Останься здесь, а потом пойдешь вниз и проследишь, когда они все уедут. Только после этого придешь в номер. Ты поняла? – она взяла со стола ключ от номера, встала и направилась к выходу в гостиничный коридор. Элизабет с испуганными глазами, затаив дыхание, замерла за столиком, глядя на выходившую из кафе Таню и двинувшуюся следом за ней Джуди. Впрочем, и еще несколько туристов, закончив завтрак, тоже пошли к выходу…

Таня, не оборачиваясь, шла по коридору. В руке у нее был ключ с огромной тяжелой гирей в форме темного бруска с цифрами «1032». Этот номер находился не в длинном общем коридоре десятого этажа, а в коротком коридоре-аппендиксе номеров-«люксов», при входе в который стоял на столике большой декорированный самовар. И здесь же в холле напротив этого коридора-аппендикса сидела за большим столом дежурная по этажу.

А Джуди, отстав от Тани, остановилась у лифта. Ее номер был этажом выше.

Миновав вскинувшую на нее глаза дежурную по этажу – молодящуюся крашеную шатенку с высоким перманентом, – Таня вошла в свой коридор-аппендикс, отметив на ходу, что даже половая дорожка здесь другая, чем в общем коридоре – настоящий ковер и хорошо вычищенный. «Люксовый коридор», – усмехнулась про себя Таня, открывая свой номер-«люкс». Это было единственной роскошью, в которой она не могла себе отказать – будучи княгиней и владелицей четырех первоклассных отелей во Флориде с годовым доходом в 540 тысяч долларов, она не могла позволить себе останавливаться в дешевых номерах, да еще где – в Москве! В своей Москве! Тем более что изрядно наслышалась о прелестях русского сервиса…

Войдя в номер, Таня заперла его изнутри и быстро огляделась. Ее довольно большой чемодан и скромный чемодан Элизабет стояли при входе в нише и, кажется, никто в них не рылся. Пальто тоже на месте. Номер просторный, в гостиной на полу большой настоящий ковер, слегка вытертый, но чистый. На окнах – тяжелые плюшевые шторы, а на стенах две картины-репродукции – конечно, Репин и Айвазовский. Холодильник, телевизор с какими-то гигантскими ручками из темной пластмассы, стол с креслами, диван, еще один столик – подсобный, с электрическим самоваром и какой-то инструкцией под стеклом. Справа – дверь в спальню. Таня взяла свой чемодан, подтащила его к дивану, открыла, И еще раз огляделась, словно кто-то мог за ней подглядывать. Впрочем, черт их знает, этих большевиков – вот что это за зеркало на стене за самоваром? На кой черт в гостиной зеркало? Или за ним спрятана фотокамера?

Таня подошла к зеркалу, потянула за узкую планку деревянной рамы. Зеркало, висевшее лишь на верхнем гвозде, легко отошло от стены, Таня провела рукой по этой стене – стена как стена, но из-под зеркала выпала какая-то бумажка. Таня нагнулась, подняла ее. «Инструкция по эвакуации в случае пожара» – было написано на листке по-русски, и дальше шел текст, который Таня читать не стала. Черт возьми, если в гостинице начнется пожар, кто полезет за зеркало искать эту инструкцию по эвакуации?

Таня сунула инструкцию обратно за зеркало и вернулась к своему чемодану, открыла его и стала доставать из-под низу заранее приготовленную одежду. Темная шерстяная юбка, толстый синий свитер грубой вязки, темные шерстяные перчатки и такая же темно-коричневая грубо-шерстяная косынка. И, главное, – это темно-синее пальто, из-за которого было столько хлопот в Нью-Йорке. Ее консультант – русский еврей из недавних эмигрантов, которого она нашла в Нью-Йорке, в редакции русской эмигрантской газеты, – потратил три дня на поиски одежды для нее и Джуди, чертыхаясь в самых дешевых американских магазинах: нигде не было ничего похожего на то, что носят в России простые русские. И только в «Сальвэйшен Арми» на Вест 49-й стрит он нашел то, что искал, – это темное пальто колоколом с узким и облезающим меховым воротничком и такую же дубовую куртку для Джуди. Тогда же он уговаривал Таню не брать с собой ее драгоценные перстни. Но один перстень был подарком умершего мужа, а два других – фамильные перстни ее княжеского рода. «Я княгиня, я написала в анкете, что я княгиня, и они мне дали въездную визу! – отвечала ему Таня. – И я поеду в Россию как княгиня! Я буду ходить там с этими перстнями и жить в люксе! Как княгиня!»

Теперь, оглядев в зеркале свою фигуру, казавшуюся еще более худой в темной юбке и свитере, Таня осталась довольна. Главное: ничего броского, всем своим видом слиться с простыми русскими и ничем не выдать, что ты иностранка. И уж, конечно, нигде, ни при каких условиях не снимать сегодня с рук перчаток, не показывать перстни. Черт возьми, она совершенно забыла, как повязывать косынку! Когда-то ее нянька делала это в один миг! Ладно, пока набросим косынку на плечи. Таня взглянула на часы: где же Элизабет? Ведь она не может выйти из номера, пока не придет Элизабет и не скажет, что автобус с этим толстощеким гидом уехал в Третьяковскую галерею. Но если Джуди уже выскользнула из гостиницы? Ей – молодой и неприметной мышке, студентке славянского отделения Нью-Йоркского университета – сделать это куда легче и проще, чем Тане, которая только что сказала гиду, что она себя плохо чувствует. Надо думать, Джуди не сделает глупость и не сядет в первое попавшееся такси. Тот же эмигрант-консультант учил их никогда не брать такси у входа в гостиницу, а уйти от гостиницы, якобы гуляя, на пару кварталов в сторону и ловить такси там. «Таксишники возле интуристовских гостиниц чаще всего работают либо на КГБ, либо на проституток, а вам не нужно ни то, ни другое, – говорил этот эмигрант. – Отойдите подальше, поднимите в руке пачку „Мальборо“ и любая машина ваша…»

Закурив и нетерпеливо пройдясь по номеру от стены до стены, Таня остановилась перед подсобным столиком с самоваром, где под стеклом лежал большой серый лист бумаги. В черной рамке был русский текст:

УВАЖАЕМЫЕ ГОСТИ!

ПРЕДЛАГАЕМ ВАМ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПЛАТНЫЕ УСЛУГИ!

Затем шел пронумерованный список дополнительных платных услуг, которые можно получить в гостинице «Россия». Таких услуг было ровно тридцать пять, в том числе: аренда дополнительного хлопчатобумажного полотенца – 10 копеек в сутки, аренда банного махрового полотенца – 15 копеек в сутки, аренда утюга – 5 копеек за разовое пользование, аренда дополнительной простыни – 20 копеек, дополнительной подушки – 20 копеек. И так далее. Даже пользование обувной щеткой, оказывается, стоит тут дополнительных 5 копеек. Таня усмехнулась. Большевики-коммерсанты! Если она введет такие порядки в своих отелях во Флориде, вся ее клиентура, собранная за сорок лет, разбежится в течение недели.

Но где же Элизабет? Таня нервно включила телевизор. Он зашипел с каким-то сухим электрическим треском, и Таня тут же вспомнила: в газетах писали, что в СССР включенные телевизоры часто взрываются. На всякий случай она отошла в сторону. Но телевизор не взорвался, на экране появилось черно-белое изображение – одетые в кавказские национальные костюмы, черноусые мужчины яростно танцевали «лезгинку» под оглушающие удары бубна. Таня осторожно приблизилась к телевизору, с усилием повернула большую черную пластмассовую ручку. Неистовые танцоры исчезли, но остальные каналы были пусты… нет – вот еще один. Ну да, ведь в Москве два телеканала, и третий – вечерний, учебный, так гид рассказывал в автобусе. Теперь на экране возник мужчина в меховой шапке. Он стоял на фоне какого-то заснеженного сельского строения, смотрел куда-то в сторону и говорил деревянным голосом:

– …Мы возим скот на забойный пункт за сто сорок километров. В такой длинной дороге на каждом бычке теряем по несколько килограммов. Потери продолжаются и на предзабойном дворе комбината, потому что скот там у нас порой не принимают по несколько дней и скот без кормов теряет в весе. А перестройка и бригадный подряд позволяет изменить отношения с мясокомбинатом и по-новому бороться за…

С трудом понимая, о чем так дубово-монотонно говорит советский мясопроизводитель, сиротливо стоящий на фоне снежной пустыни и одинокого заснеженного барака-фермы, Таня вдруг прониклась ощущением дерюжной тоскливости этого пейзажа. Серое небо, серый снег, серый барак, серые будни очередной скучной «борьбы» за кусок мяса в стране, которая когда-то экспортировала и хлеб, и масло, и сыр, и мясо… А повернешь рычажок – грузины пляшут «лезгинку».

Господи, где же Элизабет?! Прошло уже не меньше получаса, как Таня вышла из кафе, а Элизабет все нет! Холодея от этого серого пейзажа по телевизору и от страха – Боже мой, неужели все сорвалось, но почему, почему? – Таня опять нервно забегала по номеру…

Когда началась первая мировая война, Тане было десять лет. У них был большой особняк в Москве на Патриарших прудах, еще один особняк в Петербурге на Фонтанке, родовые княжеские поместья в Курской, Смоленской и Пензенской губерниях и две дачи на Черном море, в Ливадии. Там же, в Ливадии, княжескому роду Одалевских еще императором Александром II были пожалованы какие-то гигантские земли, которые отец сдавал в аренду немцу – виноделу и виноторговцу. А сам занимался политикой, какими-то либеральными проектами в правительстве Столыпина и застольными дебатами в ресторане Английского клуба о путях технического обновления российской промышленности. Поэтому в их московском и петербургском домах всегда было полно народу – друзья отца, друзья старшего, семнадцатилетнего брата Пети, мамины подруги и, конечно, прислуга, гувернантки младших Таниных сестер – Ани и Кати. Часто устраивались детские праздники, разыгрывали спектакли, играли в шарады или всей компанией выезжали кататься на тройках в Марьину Рощу.

Но после первых же месяцев войны гостей в доме стало куда меньше. Изредка, конечно, кто-то появлялся, но было уже не так шумно и весело. За обедом взрослые при детях раздраженно говорили о неудачах на фронте, о дороговизне, о глупости правительства, коррупции и воровстве в министерствах, о Распутине. Прислуги становилось все меньше, а та, которая оставалась, начала грубить и выполнять свои обязанности кое-как. Мама сердилась, краснела от необходимости делать им замечания и уходила в свою спальню «остыть душой». Но однажды ночью Таня проснулась от того, что кто-то кричал в гостиной. Девочка различила голос исступленно рыдающей матери. Она никогда раньше не слышала, чтобы мама повышала голос, и теперь прямо в ночной рубашке помчалась вниз.

В гостиной, тускло освещенной лишь двумя подсвечниками, на диване сидела растрепанная Дарья Андреевна и раскачивалась в такт своим рыданиям. Рядом, в форме полковника, сидел дядя Николай, мамин брат и ответственный секретарь Военного министерства. Отец Тани, высокий, полный, в темном шелковом халате, растерянно ходил по комнате.

Таня, дрожа от испуга, бросилась к матери:

– Мамочка! Почему ты плачешь?

– Таня! – Дарья Андреевна порывисто обхватила дочку и крепко прижала к себе. Тане было больно, страшно, и она заплакала.

– Даша! Что ты делаешь?! Ты напугала ребенка! Возьми себя в руки! – подошел к ним отец. – Ничего страшного не произошло! Ну, он убежал на фронт. Это не значит, что его убили.

При этих словах Дарья Андреевна еще крепче прижала Таню к себе и громко застонала.

– Даша, дорогая, ты действительно пугаешь девочку, – дядя Николай склонился к маме и стал осторожно освобождать Таню. – Мы с князем употребим все наши связи и найдем Петю. Я тебе обещаю, что через несколько дней он снова будет дома!

Но Петю нашли не через несколько дней, а только через три месяца. Домой в Москву его привезли осунувшимся и смертельно обиженным. Первые Петины слова при встрече были:

– Я все равно уйду на фронт! Как только мне исполнится восемнадцать лет!

Дарья Андреевна заплакала, протянула руки, чтобы обнять сына. Но Петя отшатнулся и ушел в свою комнату. Мама повернула к отцу покрасневшее лицо и сухо сказала:

– Как видите, он вернулся ненадолго. Мы должны немедленно собираться за границу.

Через месяц настояниями жены, но без особой охоты Степан Степанович уехал в Париж, чтобы подготовить переезд семьи.

Во Франции ему удалось купить хороший дом в двадцати километрах от Парижа, нанять управляющего, перевести большую часть своего капитала в швейцарский банк и устроить все дела наилучшим образом. Домой он вернулся через три с половиной месяца оживленным и веселым. Разве мог тогда кто-нибудь предположить, что никому из семьи не придется воспользоваться этими приготовлениями! Никому, кроме Тани.

Пришла весна, а затем лето и снова зима. В доме перестали говорить о переезде за границу. Петя вырос и возмужал. Успокоенные родители с радостью следили за его успехами в университете, куда он был зачислен осенью на первый курс. Петя всерьез увлекся изучением медицины и со смехом вспоминал свой побег на фронт.

И тут появилась Лена. Лена, которая изменила его жизнь.

Петя влюбился. Но не так, как обычно влюбляются восемнадцатилетние мальчики – восторженно и радостно. Нет, это была мрачная ревнивая страсть, которая сжигала его всего. Он похудел, ощетинился, смотрел на всех исподлобья.

Лена была на три года старше Пети, курила тоненькие длинные папиросы и принадлежала к какому-то тайному революционному кружку. Она часто исчезала, потом появлялась снова, была насмешлива, игрива и снова исчезала.

Петя сходил с ума. Он воображал Лену с любовниками, тосковал, иногда даже плакал, что было заметно по его красным глазам. Занятия в университете перестали его интересовать, а с революционным переворотом он и совсем их забросил: студентов распустили на неопределенное время.

Февральская революция 17-го года, отречение царя от престола и создание Временного правительства были встречены Степаном Степановичем Одалевским восторженно. Он был либерал и не мог не приветствовать демократические перемены в своем Отечестве. Но очень скоро пришел Октябрь, и новое большевистское правительство стало всерьез пугать князя.

Царя, царицу, их детей и слуг расстреляли на Урале, и круг арестованных и расстрелянных вокруг Степана Степановича и его семьи постепенно сужался. Уже несколько раз к ним врывались с обысками, после которых папа стеснялся смотреть в глаза домашним. И ничто бы не помогло князю Одалевскому избежать ареста: ни его либеральные статьи, ни прошлые искренние симпатии к революционерам, ни вынужденное унизительное затворничество в собственном доме за наглухо зашторенными окнами, если бы не давние приятельские отношения с Тимофеем Разумихиным. Из разговоров взрослых Таня поняла, что в свое время, будучи студентом Московского университета, молодой князь спас Тимофея от каторги. Что там произошло, отец никогда не рассказывал. Но почти всемогущий в то время, чуть ли не правая рука не то Бухарина, не то самого Троцкого (Таня уже не помнила точно), Тимофей Разумихин помог семье князя не только избежать ареста, но и оформить документы для выезда за границу.

Все складывалось удачно. Заграничные паспорта были получены, управляющий из Парижа писал, что все готово к их приезду и находится в образцовом порядке. По словам отца, денег, переведенных в 1916 году, должно было хватить надолго. Выезжать могли почти налегке.

Вот только Петя: согласится ли он на отъезд? Мама твердо заявила, что если он остается – они не тронутся с места. Петя не говорил ни да, ни нет. За завтраком, обедом или ужином, всякий раз, когда все садились за стол, Дарья Андреевна разными путями намекала, что жизнь отца и, конечно же, ее и сестер в Петиных руках. Но все понимали, что дело не в Пете, а в его отношениях с Леной, которая не появлялась в их доме уже больше месяца.

За последние полгода Петя, похоже, стал уставать. Его вымотали эти короткие встречи и частые, без предупреждения, Ленины исчезновения. Потеряли остроту перепады от ликующей наполненности ее присутствием к долгим ночам без сна, мучительным из-за ревности и неразделенной любви.

И Петя сдался. Однажды утром он вышел из своей комнаты, как обычно, с красными глазами. Глядя куда-то поверх голов, он невпопад, срывающимся от обиды голосом громко крикнул:

– Уедем! Как можно быстрее! Если все готово, я могу хоть завтра!

После этого в доме все завертелось. И 29 января рокового для семьи 1919 года они погрузили свои вещи на извозчика и поехали к поезду, уходящему в Париж.

На вокзале творилось что-то невообразимое. Казалось, вся Москва собралась в эмиграцию. В сутолоке Таня с сестрами жались к матери, а Петя мрачно держался особняком, напряженно вглядываясь в снующую толпу. В толпе мелькали знакомые и полузнакомые лица бывших профессоров Московского университета, бывших князей, графов, знаменитых и полузнаменитых артистов…

Наконец, подали поезд. Толпа озверела. Люди оставляли налаженную привычную жизнь, родных и близких, и никто не знал, сможет ли вернуться когда-нибудь назад. Но оказалось, что все это неважно, все это меркнет в сравнении с ценностью их деревянных чемоданов, набитых барахлом, уродливо раздутых баулов и узлов. Драгоценную ношу несли на плечах, тащили волоком, прижимали к груди, как малых детей. Даже бывшие князья и княгини, профессора и профессорши сами тащили, волокли и сгибались под тяжестью тюков, ящиков, сундуков. То несла человека извечная сила – выжить! Согнутый, сгорбленный, почти ползущий, он не останавливался ни перед чем – ни перед падающими женщинами, ни при виде плачущих потерявшихся детей, ни перед стариками, еле передвигавшими ноги…

Растерянный, покрасневший князь впервые в жизни грубо кричал на жену:

– Дарья, держи этот баул! Ты что, ослепла – сумку забыла! Петя, проверь, мы все взяли?! Аня, Таня, тащите вдвоем этот чемодан! Всем садиться в поезд!

До крови ободрав руки жесткой веревкой, которой был обвязан тяжелый чемодан, девочки с трудом поднялись в вагон. Все места были заняты вещами и людьми. Впереди они увидели Петю. Он зло сбрасывал с полки чьи-то вещи.

У окна сидел маленький мужчина с каменным лицом. Вдруг он подскочил и, выставив вперед круглый живот, закричал фальцетом:

– Я герой войны! Не имеешь права, щенок!

– Я князь и тоже был на фронте, – ответил побледневший Петя.

– Все мы теперь князья… Бывшие… – сказали сбоку.

Бледный и ожесточившийся Петя продолжал расчищать полку от вещей. Мама с дрожащей одиннадцатилетней Катей села на освободившееся место. До отхода поезда оставалось минут пятнадцать.

Вдруг из конца коридора кто-то громко позвал:

– Петя! Петя!

Возившийся с вещами брат резко выпрямился.

– Лена?… – чуть слышно пробормотал он и рванулся в конец коридора.

Мама побледнела, беспомощно посмотрела на отца. Князь сделал резкое движение в сторону сына:

– Петя! Поезд отходит через несколько минут…

Но Петя уже ничего не слышал.

– Ничего страшного, Дашенька, – неуверенно сказал папа. – Он только простится с нею…

Несколько минут просидели молча. Мама невидящими глазами смотрела в окно, крепко прижимая к себе уставшую, засыпающую Катю.

В вагоне стало тихо. Все устроились на своих местах и ждали отправления поезда.

– Я не могу! Я не могу просто так сидеть! – не выдержала Дарья Андреевна. – Степа, пойди, позови его! Сейчас поезд тронется! Он опоздает!

– Мама! Папа! – неожиданно появился Петя. Глаза его были безумны. – Я не могу с вами ехать! Сейчас не могу! Я приеду позже! Мы приедем! Вместе с Леной!

Он задыхался и с трудом произносил слова.

– Не-е-е-ет! – вдруг по-бабьи заголосила мама. – Нет! Нет!

Она всем телом повисла на сыне:

– Петенька! Прошу тебя! Сыночек! Не оставляй нас! Петенька!

– Мамочка! – казалось, что Петя тоже плачет, но по другой причине. – Мамочка, дооогая, она сказала, что любит меня! Никогда этого не говорила, а сейчас сказала! Она любит меня! Мама, понимаете?!

Поезд медленно тронулся с места.

– Мама, прощайте! Вернее, до свидания! – Петя рванулся от матери к выходу. – Я клянусь вам, что скоро приеду!

Князь схватил сына за рукав:

– Ты никуда не пойдешь! Ты поедешь с нами!

– Вы с ума сошли! – Петя с силой толкнул отца, и тот упал к кому-то на колени.

Поднялся крик. Сестры заплакали. Поезд стал набирать ход. Петя побежал к выходу и выпрыгнул из вагона.

Дарья Андреевна упала без чувств на пол. Все столпились вокруг нее, пытаясь переложить ее на сиденье. И никто не знал тогда, что эта Лена своим появлением спасла Петю от жуткой участи всех мужчин этого поезда – князей, графов, профессоров…

В дверь негромко постучали. Таня вздрогнула от неожиданности, словно выныривая из прошлого.

– Кто там?

– Миссис Гур! Это я, Олег Петров. Ваш гид.

Таня остолбенело молчала.

«Все пропало! – подумала она. – Уже пришли за мной!»

На секунду перед ней возникла та ужасная картина, которую уже более полувека она гнала от себя: поезд… расстрел мужчин… и под железнодорожным откосом мама, ее тихая мама кричит нечеловеческим криком, а двое грязных, заросших солдат с красными бантами в петлицах срывают с нее платье…

– Миссис Гур, ваша подруга сказала, что вы неважно себя чувствуете. Я решил проверить, все ли в порядке. Может быть, вам нужен врач? У нас замечательные врачи!

– Я… – Таня пыталась сглотнуть ком, мешавший говорить. – Нет, не надо. Врач не нужен.

– Вам плохо? – заволновался за дверью Олег. – Я сейчас пришлю врача!

– Нет! – Справившись с накатившей волной страха, Таня подошла к двери и бодро заговорила: – Мне не нужен врач. Спасибо. Я, извините, Олег, не могу вас впустить: не одета! Вы уж простите старуху…

– Да, я понимаю, – не очень уверенно сказал он. – Не забудьте, что вечером идем в театр. Надеюсь, вам станет легче!

– Конечно, обязательно. Спасибо за беспокойство. Счастливой прогулки.

В изнеможении Таня сняла пальто и пошла в ванную освежиться холодной водой. Но едва она плеснула на лицо первую пригоршню воды, как раздался телефонный звонок. Забыв выключить воду, Таня рванулась в комнату и, думая, что это звонит Элизабет, схватила трубку:

– Алло?

– Хэлло, Франк? – прозвучал низкий женский голос. – Хау ар ю?

Ударение было поставлено на последнем слове, а в слове «ар» было тяжелое русское «р-р».

– Ноу, ай эм нот Франк! – в сердцах сказала Таня по-английски. – Энд ю шуд сэй: «Хау ар ю» инстэд оф «Хау ар 'ю».

– Чаго? Чаго? – непонимающе сказал голос по-русски.

– Короче, здесь нет никакого Франка! – на чистом русском ответила Таня и уже хотела положить трубку, но голос сказал:

– Во дает! На чистом русском шпарит! Слушай, ты каких предпочитаешь – блондинок или брюнеток?

Таня изумленно открыла рот, потом сказала:

– А разве… разве я звучу как мужчина?

– А какая разница? – без всякого смущения ответил голос. – Или ты только «стрэйт»?[11] Так я тебе парня пришлю. Тебе сколько лет?

– Восемьдесят три, – сказала Таня и спросила тоже на «ты»: – А тебе?

Гудки отбоя были ей ответом.

Таня удивленно постояла над телефоном и ушла в ванную. Через некоторое время пришла Элизабет.

– Уехали! – она восторженно сверкала очками. – Сама видела. А почему у тебя лицо красное? Ты плохо себя чувствуешь?

– Нормально. Это пройдет. – Таня приставила палец к губам и показала на приготовленный заранее блокнот.

Взяв ручку, торопливо написала:

«Джуди уже ушла? Ты видела?»

«Да», – написала ниже Элизабет.

Во всех книгах о советской России написано, что КГБ прослушивает номера иностранцев. Таня на этот счет специально консультировалась у того же своего знакомого русского эмигранта. Тот сказал, что прослушивать все разговоры иностранных туристов КГБ физически не в состоянии, но, тем не менее, ВСЕ номера интуристовских гостиниц в Москве оборудованы скрытыми микрофонами – на случай, если надобность в подслушивании возникнет. Поэтому лучше соблюдать меры предосторожности. И теперь, чувствуя себя чуть ли не персонажем шпионского фильма из серии «Мишн импоссибл», Таня лихорадочно писала в блокноте:

«Спускайся вниз. Если за мной кто-то пойдет, ты…»

Элизабет отняла у нее ручку, не дав дописать.

«Знаю! Все знаю!» – обиженно написала она, вырвала исписанную страницу блокнота, порвала ее и, пройдя в ванную, спустила в унитаз.

– Я пойду пройдусь, – громко, для скрытого микрофона сказала Таня и торопливо набросила пальто. – Что-то голова разболелась. Ты не хочешь со мной, дорогая?

Элизабет, выйдя из ванной, удивленно посмотрела на нее, но, сообразив, что Таня говорила в расчете на уши КГБ, ответила громко, как в театре:

– Нет, спасибо! Я лучше полежу!

Таня недовольно поморщилась и пошла к выходу.

– Подожди! – вдруг тихо попросила Элизабет. Она подошла к ней и протянула руки для объятия.

В другой момент Таня рассмеялась бы или сказала какую-нибудь колкость, но сейчас она благодарно обняла подругу и на миг застыла. Действительно, кто знает, как все обернется?…

Элизабет судорожно прижалась к ней и стала мелко вздрагивать всем телом.

«Так, началось! Плачет! – неприязненно подумала Таня. – Зачем я только…»

– Элизабет, прекрати немедленно! – Таня резко отстранилась от нее и, не оборачиваясь, вышла из номера.

4

До общежития было три остановки автобусом. Но ждать автобуса не имело смысла: сейчас, в двенадцать часов дня, когда середина рабочей смены, можно простоять на остановке час, а то и больше. Алексей сунул голые руки поглубже в карманы ватника, пригнул голову и поддал ходу. Холодный ветер резал лицо, прорвался сквозь обманчивую пухлость ватника, ледяными иглами царапал тело. Ноги в стоптанных сапогах сразу замерзли. У продмага стояла короткая очередь за яйцами. Яйца давали с утра, и когда Алексей бежал утром на работу, тут был огромный хвост – человек, наверное, триста. Но теперь, к полудню похоже, уже все Мытищи отоварились яйцами, у магазина осталось всего человек двадцать. Главная забота людям – как в такой гололед дотащить эти яйца домой. Вот и сейчас, осторожно, как канатоходец в цирке, навстречу Алексею шла по обледенелому тротуару какая-то женщина, неся на вытянутых руках квадратную пупырчатую коробку с вставленными в углубления картона белыми куриными яйцами. «Грохнется сейчас», на ходу подумал Алексей, но в этот момент сам чуть не грохнулся, поскользнувшись на разбитых яйцах, замерзших у крыльца магазина.

Выругавшись матерно, Алексей миновал продмаг и пошел-побежал через пустырь, чтобы срезать дорогу. Но тут же и пожалел об этом. Общага вроде недалеко – вон, за железнодорожными путями стоит четырехэтажное кирпичное здание, но этот ледяной ветер пробирает, как голого, колени немеют.

«Скорее, скорее! – стучало у Алексея в голове. – Не свалиться бы здесь!..»

Выставив левое плечо вперед, он прикрыл голову и ухо ватником и, согнувшись, почти побежал. Ему вдруг вспомнилось: он и Колька Гурьянов, тот самый Коля-Николай, которому обе ноги оторвало, как они по очереди тащили на себе Юрку Шалыгина из его первого «блока» в Чагарском ущелье. Никто их не обстрелял в ту ночь, и они никого, а просто Юрка подвернул ногу, потому что эта сраная хозчасть выдала ему, оказывается, ботинки не по размеру. Про кеды-сникерсы, в которых только и можно по горам ходить, никто не мечтает, но хотя бы ботинки по размеру! И снова всплыли лица тех двух гебешников, оставшихся в теплом кабинете парторга. «Е…е суки! Для того я его в Афгане на спине тащил, чтобы тут, в России, вам за грош продать? Гниды гебешные!» – злобно матерился он вслух, чувствуя, что руки и ноги уже одубели от мороза. А тут, когда он почти выбрался на железнодорожную насыпь, как назло – электричка, пережидай ее!.. Но, наконец, с трудом открыв тяжелую входную дверь, Алексей ввалился в теплое общежитие. Прислонившись к стене, остановился, чтобы оттаять. Дежурный на проходной Егор Иваныч, ворчливый лысый старик, вечно читающий газету «Московский комсомолец», подозрительно уставился на него поверх очков:

– Ты чего? Почему не на заводе? Уже набрался?

– Отпустили меня, Иваныч! Ну, чего вылупился? Не веришь – позвони в партком Гущину. – Алексей громко протопал мимо него сапогами. Конечно, зря он так с Иванычем! Очень часто эти дежурные становятся главными людьми, когда нужно на ночь бабу оставить или перед получкой трояк перехватить. А у Иваныча можно и больше стрельнуть, особенно если под проценты… Но теперь Алексею было все равно. Главное, поскорее добраться до комнаты.

Задыхаясь и еле волоча еще бесчувственные замерзшие ноги, проклиная все на свете, он, наконец, поднялся на четвертый этаж. Похоже, после ранения позвоночника он действительно стал развалиной: на четвертый этаж поднялся, а уже задыхается! Не калека вроде, но и не человек, которому только двадцать два года исполнилось.

Алексей ключом открыл дверь в комнату с табличкой «47» и, не раздеваясь, бросился к своей тумбочке. На нижней полке, среди наваленного комом белья, у него была припрятана чекушка водки. С тех пор, как запретили продавать водку до двух часов дня, Алексей заранее покупал чекушку и прятал ее на всякий пожарный случай. Сегодня как раз такой случай и был!

Он вывалил белье из тумбочки на пол, нашел бутылку и с жадностью сорвал алюминиевую шляпку-пробку. На секунду его удивило, что водка закрыта неплотно, пробка слетела почти сама. Но задумываться было некогда, и он спешно приложил горлышко к губам.

Сделав несколько торопливых глотков, Алексей оторвал бутылку ото рта и с криком швырнул ее об стену:

– Суки!

В бутылке вместо водки была вода! Кто-то из соседей по комнате выпил его водку!

Алексей в бессилии ударил по тумбочке ногой. Ближайший винный магазин откроется через полтора часа!

Алексей подошел к своей кровати, рывком перевернул матрац. Нащупав зашитый маленький пакет, он опустился на колени и стал зубами отрывать нитки матраца.

Через пару минут у него в руках был целофановый пакетик с белым порошком внутри. Смахнув с верха тумбочки все на пол, Алексей постелил вырванную из журнала страницу, осторожно развернул целофан, отсыпал щепотку порошка на лист, двумя пальцами поднес крошку пыли к носу и глубоко вдохнул. Несколько секунд он не дышал. Затем повторил все сначала. Почувствовав, как кровь слегка ударила в голову, он для верности еще раз вдохнул порошок через нос.

В ожидании ощущения, которое не испытывал уже давно, Алексей прямо в сапогах и ватнике лег на перевернутый матрац.

«Пошли вы все на хер! – думал он, успокаиваясь. – Да, я дал себе слово не принимать больше кокаин! Так ведь кто знал, что эти суки появятся в моей жизни! Что они могут мне сделать? Посадить? Расстрелять? Ха-ха! Да я сам их посажу! Гниды вонючие! Я вам еще покажу, что такое Леха Одалевский! А Юрка гениально замастырил им эту „Правду“! Одну только промашку дал ты, браток, – названием своего поселка свою статью подписал! Соблазнился. Вот они тебя и вычислили, суки! Но ты не дрейфи, Юрка, Одалевский тебя не предаст. Не на того они, падлы, напали!..»

Алексей счастливо закрыл глаза, с наслаждением ощущая действие наркотика. Голова прояснилась, неги перестали болеть, все тело сделалось невесомым. Он снова чувствовал себя здоровым и крепким, как до ранения.

…То был самый лучший месяц в его жизни. В апреле дни стояли теплые, тихие. В безжизненных и высушенных за зиму долинах афганских гор вдруг зацвели, вспыхнули нежным алым огнем целые поля мака. В кишлаках, расположенных в зоне, контролируемой Советской армией, начинался период каких-то весенних мусульманских праздников. По праздникам духи не воюют, молятся своему Аллаху, и это было хорошее время – отдых для них, и для советских частей. В кишлаках дети бегали умытые и даже пахло жареным мясом… Они с Юркой под любым предлогом уходили в Тапбил – то якобы учить детей русскому языку, то помочь старикам освоить праздничный подарок советского командования – трактор «Беларусь», который в первый же день пахоты опрокинулся на горном склоне. Но и у Юрки, и у Алексея были свои причины рваться в это село с тощими длиннобородыми стариками и женщинами, всегда одетыми в черное и скрывающими свои лица.

Юрка свою причину скрывал, но теперь-то ясно, что он наверно, уже тогда пытался как-то связаться с моджахедами. А, может, и связался. Может, когда он во время той засады побежал к афганцам сдаваться, они его уже ждали и потому не стреляли в него… А его, Алексея, ждала Улима, и он спешил к ней со всех ног. В их солдатском ларьке в части не было ничего, кроме «Асидола» – пасты для натирания пуговиц на мундире, кислых югославских конфет и банок со сгущенным молоком. Если кто-то думает, что за свой «интернациональный подвиг» в Афганистане советский солдат получает шоколад и апельсины – хера! Ни овощей, ни фруктов – даже за свои деньги. В госпиталях яблоки и огурцы – редкий праздник. Иногда Родина присылает самолет картошки или огурцов, открывают ящики, а в них – гниль. Пища солдата – «шрапнель»: гороховая, овсяная или пшенная каша. «В здоровом теле – здоровый дух!» Алексей бросал в вещмешок три-четыре банки сгущенки, пакет липких югославских конфет и спешил к Улиме, ей нравилась югославская кислятина. Конечно, Юрка шел рядом с ним, куда же без Юрки? Оставляя Алексея на краю кишлака, возле лачуги Улимы, Юрка понимающе улыбался, обещал прикрыть в случае чего. Алексей никогда всерьез не прислушивался к тихим ругательствам своего друга в адрес командования, затянувшейся войны, «хозяев в Кремле». Несколько раз Юрка в сердцах шипел, что лучше бежать в Пакистан, чем чувствовать себя мясником, убивать безоружных детей и стариков. «Мы – фашисты! Фашисты!» – как в забытьи, шептал он, когда поблизости никого не было. Впрочем, такое случалось нечасто. Они жили в палатках повзводно, семь человек под одним тентом. Вокруг было кольцо минных полей, а внутри кольца – их палатки, парк боевой техники, и в центре или, как они говорили, «в ядре» – штаб, столовая и домики-«модули» – жилье офицеров. Офицеры пили почти в открытую, пьяными палили в воздух из ракетниц – устраивали «салют». Солдатам водку взять было негде, перешли на гашиш. Ради него сами набивались помогать афганским «колхозникам» – учили их пахать тракторами жесткую красную афганскую землю, мастерить парты в школе. Все – ради надежды выменять или купить гашиш. В этой обстановке постоянного ожидания атаки духов из «зеленки», ночных обстрелов и взрыва мины при каждом шаге большинство солдат и офицеров воспринимали каждую новую боевую операцию как разрядку. Во время рейдов, атак, нападений на территории, которые контролировали «басмачи»-партизаны, можно было пограбить, отомстить за смерть убитого в прошлом бою друга и заработать очередную боевую медаль или орден, чтобы дембельнуться домой с побрякушками на кителе. А кое-кто – например, Серега Сухарь – совмещали и то, и другое, и третье. При этом Серега не просто грабил все, что под руку попадет, как многие – шмотье, часы, транзисторы, авторучки – нет! Серега первым делом хватал в разрушенных домах и мечетях кораны. А если не находил, автоматом заставлял пленных афганских женщин принести ему спрятанную «святую книгу». Наставит «Калашников» на детей и орет их матери или бабке, чтоб тащили ему коран. Только недавно Алеха узнал, что с помощью этих коранов Сухарь стал в Душанбе богатым человеком – оказывается, в наших среднеазиатских мусульманских республиках кораны уже семьдесят лет как не печатают, и потому там на черном рынке каждую такую «святую книгу» по три тыщи рублей за штуку отрывают и еще спасибо говорят, Аллахом благословляют. А Сухарь, может, три сотни коранов грабанул в Афганистане…

Но Алексею там было не до «бизнеса» и не до «переживаний совести» своего дружка Юрки Шалыгина. Все, что удавалось стащить в части, он нес теперь к Улиме. Она встречала его в одной и той же позе: сидя на подстилке в углу, поджав под себя босые ноги. Очень скоро он выяснил, чт Улима живет одна. Родителей убило советской бомбой еще в начале войны, когда ей было девять лет. В той же бомбежке погибли и три ее младших брата. Девочку взяла к себе тетка, сестра матери, но и та вскоре подорвалась на мине. Мина была не советская, а партизанская, противотанковая – Улиму это очень возмущало. Как будто тетке не все равно…

Когда удавалось достать водку или вино (выменять у поваров или санитаров за гашиш), Алексей тоже нес спиртное к Улиме. Но она никогда не пила, предпочитая гашиш, который обменивала на приносимую Алексеем мужскую одежду. Это среди афганцев считалось роскошью, и они хорошо платили за рубашки, майки, носки. И особенно – за сапоги.

Алексей догадывался, что одежда переправляется «басмачам»-моджахедам, но его это мало беспокоило. Улима никогда не заводила разговора о том, чтобы он в обмен на гашиш принес оружие или патроны – на это у нее ума хватало, а остальное его не касалось. Лишь одно он не понимал – почему она не боялась быть с ним, русским?

Однажды он пришел к Улиме, но не застал ее на месте. Растерянно он оглядел пустой дом, постоял, прислонившись к холодной глиняной стене, и, отпив принесенной водки, лег на подстилке. Уснул он мгновенно и проспал, как ему показалось, всего полчаса. Проснулся он от того, что кто-то в комнате тихо всхлипывал. Было темно, и Алексей ничего не мог разглядеть.

– Улима? – позвал он. – Это ты?

В комнате стало тихо.

Алексей поднялся на ноги и подошел к порогу, где, сгорбившись, сидела темная, плохо различимая фигура.

– Улима! – он наклонился и осторожно прикоснулся к ее жестким волосам. – Ты чего?

Улима начала громко плакать, раскачиваясь из стороны в сторону и зло выкрикивая гортанные афганские слова. Алексей сел рядом, обнял ее за плечи.

– Водка… есть? – вдруг спросила она по-русски, резко отшатнувшись от него.

– Да, там… – он кивнул внутрь хибары. – Зажечь лампу?

– Нет. Я все вижу…

Алексей услышал, как она взяла бутылку и стала пить из горлышка. Ожегшись, закашлялась, ругнулась по-афгански и снова сделала глоток. На несколько секунд затихла, затем легла на подстилку. Через некоторое время он увидел вспышку от зажженной спички и услышал глубокую, со стоном, затяжку сигаретой.

Алексей сидел на пороге и не мог сообразить, что делать. Подойти к ней и попытаться все-таки узнать в чем дело, или подождать, пока успокоится и сама позовет?!

«Черт ее знает, что случилось! Может, из родных кого-то убило, а, может, ее в деревне прокляли за то, что с русским солдатом спуталась? Они же фанаты, эти афганцы! – и вдруг новая догадка мелькнула в уме: – А может, наши к ней пристают? Эти кобеля-офицеры! Им только покажи молоденькую афганочку! Но если наши ее тронули – убью гада! Из АКМ прикончу!..»

И вдруг впервые за этот самый короткий и самый счастливый в его жизни месяц их свиданий он с удивлением подумал, что любит ее. Любит так, что если действительно кто-то ее обидел, он готов на все: застрелить, зарезать, пойти под трибунал!

– Альеша, – вдруг тихо начала Улима, трогательно смягчая его имя. – Я сегодня счастливый! Очень счастливый!

Она замолчала.

«Вот, пойди разбери этих баб! Когда горе – ревут и, когда счастье – ревут!» – с облегчением подумал Алексей.

– А что же ты ревешь?

Улима молчала. Алексей подошел к ней, опустился на подстилку, ощупью нашел ее лицо и погладил по мокрой щеке. Сделанное им открытие – то, что он любит ее, умиляло его самого, и он подумал, что должен ей сказать об этом.

– У меня, Альеша, сегодня день рождения сына! – тихо сказала Улима.

– Сына??!

Ему показалось, что он ослышался или она не то слово сказала. Она часто путала русские слова и, например, вместо «мало» могла сказать «много».

– Ты сказала – сына? – недоверчиво переспросил он.

– Да, сына. Ему сегодня два… два лет!

– Два года, – машинально поправил Алексей. – А где он?

– Не знаю.

В комнате было темно. Сигарета с крошечным, едва различимым светящимся концом, казалось, сама плавала в воздухе.

Алексей глубоко затянулся. Ему показались смешными его недавние мысли о любви к ней. Чужая она, скрытная. Сколько он ходит к ней, а она ни разу даже словом не обмолвилась о сыне! И когда же это она успела? Ведь ей только пятнадцать! Одно на уме – на подстилку, сигарету в зубы и платье долой!

От воспоминания о ее черных жестких сосках он заерзал на месте. Захотелось схватить ее, бросить навзничь, зубами впиться в маленькую детскую грудь, снова услышать ее хриплый, почти звериный стон…

– Я тебя, Альеша, давно смотрела… и твоего рыжего друга, – вдруг, тихо засмеявшись, сказала Улима. – Твой рыжий на меня кричал. Он хотел траву. Банку с мясом давал. А я сухие листья дала. Пошутить хотела. Помнишь?

Она снова хихикнула.

Алексей старался вспомнить, когда он первый раз увидел ее. Но на ум приходила только та сцена, когда Улима одним движением сбросила кофточку и, обнажив на миг спину, надела его майку. Нет, он не помнил, чтобы они с Юркой приходили к ней. Врет, поди! Все врет!

– А я вас еще раньше смотрела. Вы всегда рядом… вместе, – Улима помолчала. – Альеша, а когда ты домой поедешь?

– Надоел? Сейчас отвалю! – грубо бросил Алексей.

– Нет. Домой, в Россию…

– Домой?… – удивился он. Вот уж месяц, как ему и в голову не приходило, что он скоро дембельнется. А куда? Кто его там ждет? Нет у него там дома. И здесь нет. Алексею вдруг сделалось тоскливо. Ее дом стал для него родным. Она и ее хибара. Может, ему на сверхсрочную остаться? Но у нее сын, оказывается! – Не знаю, – сказал он.

– А я знаю. Скоро… – Улима приникла к нему всем телом, но не так, как всегда, – чуть вздрагивая от желания, а расслабленно и жалко.

– Улима, а где твой сын?

– Я не знаю, – она по-прежему прижималась к нему. – Его забрали через полгода.

– Полгода после чего?

– После, как я родил. Сначала Аллах Васю позвал. Потом пришел русский начальник с солдатами и женщина. Агитатор. Не шурави, а мусульман – из Ташкента, на афгани хорошо говорит. Видит, мой сын белый волосы растет, как у Васи. Забрала сын. Говорит: все равно ваши убьют сын за белый волосы. Я сказал: Вася мусульман стал перед смерть, наш ислам принимал. Она сказал: Вася прыдател родина. Сына начальник забрал, агитатор сказал – в Россия интернат пошлет. На самолет. Другой кишлак тоже много детей взяли на самолет. У них нет белый волос – все равно взял для интернат…

Алексей нащупал бутылку водки и сделал несколько глотков. Вот те и раз! Какой-то Вася, украинец, наверно, к афганцам перешел, ислам принял и погиб – ушел к Аллаху, а его сына в Россию отправили… Конечно, Алексей знал, что многих афганских сирот отправляют в СССР, но чтоб отнять у живой матери!

– А этот Вася… – спросил он осторожно. – Сколько тебе тогда лет было?

– Двенадцать. Он тоже пришел менять. Часы на траву. Но я его не хотела. Он бил. Каждый раз бил. Когда приходил. Я не плакал. Он еще бил. А потом перестал бить. Полюбил. А наши пришли из кириза, хотели его резать и меня резать. А он уже афгани умел говорить, я учил. Улима люблю, говорит. Хочу жениться, говорит. Хочу с вами кириз уходить. Хочу – пускай Улима мне сына рожает. Сын в Россию нельзя забрать, ислам буду принимать, не надо меня резать, мусульман буду. Так ушел с ними в кириз. Ислам принимал, потом на русский мина взорвался, Аллах к себе забрал. А сын – интернат самолет забрал. Теперь никто на меня не может жениться, только Васи брат. А у него нет брат, он сказал – отец есть, мать есть, больше никого нет…

Так вот в чем дело! Алексей встал, подошел к стене и, нащупав на полу керосиновую лампу, долго вытался разжечь ее нервно вздрагивающими руками. Поэтому она не боялась принимать его – она уже вдова для них, вдова русского, который принял ислам. Таких историй не прочтешь ни в «Правде», ни в «Красной звезде», и даже по Би-би-си не услышишь! А может, она думает, что и он ради нее примет ислам? Смешно! Но смешно ли? Тот Вася из-за нее с ума сошел. А он, Алексей, разве не сходит?

Наконец, эта чертова лампа зажглась, закоптела, в комнатке стало светло. Отбрасывая длинную ломкую тень, Алексей вернулся в угол, где лежала Улима. Долго смотрел на нее сверху вниз, с удивлением отмечая про себя, что нет в нем никакой ревности к тому Васе, который сначала бил ее и насиловал, а потом полюбил так, что даже дезертировал к духам и принял ислам. Какие красивые у нее глаза – как бархат. И губы. И какая она вся тонкая, хрупкая – а сколько пережила уже, старухам не снилось! Все убиты – отец, мать, братья, Вася, сына забрали. Господи, что мы делаем в этой стране, зачем? Опустившись на колени, Алексей обнял ее за плечи:

– Когда это случилось? Ты помнишь, когда забрали твоего сына?

– Да. Осень был. Ноябрь по-русски.

– Значит, в ноябре 84-го? А как его звали?

– Ахрам, как мой дед. Зачем спрашивал, Альеша?

– А фамилия? Они записали его фамилию?

– Они не спрашивал фамилию. Васин фамилий они сам знал. Батков его фамилий. А зачем тебе?

– Я, Улима, – он крепко сжал ее руками, – найду твоего сына. Клянусь тебе! Найду!

– Нет, Альеша, ты скоро уйдешь. Совсем уйдешь. Я знаю.

– Куда уйду? Что ты придумала? Никуда я не собираюсь уходить. Мне еще полгода до дембеля!

– Нет, ты скоро уйдешь, – упрямо повторила она и снова заплакала.

– Ну, чего ты? Дуреха! Заладила – уйдешь да уйдешь! – Алексей прижал ее голову к своей груди. – Никуда я от тебя не уйду! Клянусь тебе…

Но Улима оказалась права. Через час, когда они лежали обнявшись, прибежал Юрка и, запыхавшись от бега, заорал, что надо срочно возвращаться в часть:

– Быстрей! Тревога! Там все как сбесились! Офицеры построили солдат. Кто пьяный, кто накуренный, а кто, как ты, в самоволке. А комбат кипятком мечет: кого не будет в части через двадцать минут – всех под трибунал!

– А че такое? Че такое? – уже на бегу, по дороге в часть спрашивал Алексей. – Праздник же! Рамазан! Никто не воюет!

– Плевать им на праздник! Из Москвы комиссия прилетела! Орут – почему не воюем!..

И не мог Алексей представить тогда, что действительно больше не увидит ее, Улиму, что их всех, как скот, загонят в БРДМы и начнется наступление. То самое, роковое наступление в долине Логар, во время которого сбежит к моджахедам Юрка Шалыгин, а Алексей без сознания, контуженный и с ранением в спину будет отправлен в госпиталь…

5

Едва подъехав к старинному, лубочно-церковной архитектуры зданию Ярославского вокзала на Комсомольской площади, Джуди увидела, что в их нью-йоркских расчетах произошла ошибка. Массивные резные полукруглые двери центрального входа, возле которых она должна была ждать княгиню, оказались закрыты, а потоки пассажиров входили и выходили из вокзала далеко в стороне – через узкие боковые проходы. В Нью-Йорке Джуди и Таня изучали этот вокзал по фотографиям в путеводителях, и княгиня крестиком отметила место на ступенях перед многолюдным центральным входом, но попробуй теперь стоять тут в полной пустоте, не привлекая к себе ничьего внимания и не выделяясь!

С красной десятирублевки таксист дал сдачу маленькой голубой пятирублевкой, нагло сказал: «Спасибо!» и уехал, хотя на счетчике, Джуди ясно видела, настучало только три рубля двадцать копеек. Но черт его знает – пять рублей это много или мало?

Вышагивая по широкому и пустому заледенелому тротуару перед вокзалом, Джуди видела перед собой огромную площадь, скопление серых такси с черными шашечками-квадратиками на дверях, толпы людей с сумками в руках, штурмующих двери автобусов, короткую очередь к лотку с горячими пирожками, темно-красное здание Казанского вокзала по другую сторону площади, какой-то мост справа, а за ним шпиль высотного дома с трудночитаемой против солнца надписью «Гостиница „ЛЕНИНГРАДСКАЯ“» Вот она, Москва, елки-палки, вот она Москва, увидеть которую Джуди мечтала еще с хай-скул, про которую столько читала у Чехова, Толстого, Пушкина… Было светло и морозно, но дышать – дышать было трудно не из-за мороза, а из-за режущего горло запаха выхлопных газов всех этих такси, машин и автобусов, которые гудели, громко скрипели тормозами и выпускали клубы сизо-черных облачных хвостов из выхлопных труб. Как жаль, что княгиня запретила ей взять с собой фотоаппарат! Купить пирожок или нет? Эти русские едят их, не отходя от лотка, быстро откусывают большие куски, пар идет от их губ – не то пирожки такие горячие, не то это их дыхание на морозе. Но почему у всех такие хмурые, замкнутые, серые лица? В США в газетах каждый день пишут про русскую «гласность» и «перестройку», и Горбачев улыбается с фотографий чуть ли не каждый день, и кажется, что в России теперь сплошной праздник обновления, почти карнавал. Но где все это? Пожилая продавщица с дерюжно-красным лицом, в тулупе, валенках и перчатках с отрезанными концами перчаточных пальцев накалывает пирожки вилкой и подает покупателям без улыбки и без всякой салфетки – попробовала бы она так торговать в Нью-Йорке!

«Три хамбургера, три коки!.. Большой „Мак“ и „спрайт“!.. Два чисбургера с жареной картошкой!.. Жареную картошку и кофе!..»

Джуди усмехнулась. Еще две недели назад она стояла в «Макдоналдс» на Вест 97-й стрит и едва успевала нажимать кнопки кассы, принимать мятые и немятые доллары, давать сдачу и класть на подносы хамбургеры, чисбургеры, картонные стаканчики с кофе, картошку в меленьких картонных коробочках, коку и салфетки, салфетки, салфетки. И улыбаться: «Три хам-бургера, три коки, сэнк ю, хэв э гуд дэй… Квотер паунд вис чииз, сэнк ю, хэв э гуд дэй…» Ноги уставали стоять на одном месте, руки ломило после двух-трех часов утреннего «раш-ауэр»,[12] нос набухал насморком от постоянного запаха кофе. Этих двух старух – высокую, худую, в дорогом светло-кремовом кожаном пальто и лайковых перчатках и маленькую, краснощекую, в очках – она заметила сразу, потому что, взяв только два «дайэт-пепси», они сели за ближайший к стойке столик и стали откровенно пялиться на нее, Джуди, и пялились так целый час! Глаз не отрывали! Потом высокая что-то сказала маленькой, обе они встали и ушли, а назавтра пришли снова, прямо с утра, в восемь часов, и маленькая снова взяла только два «дайэт-пепси» а высокая опять села за ближний столик, и снова они обе сидели и сидели и рассматривали ее. Они лесбиянки, это ясно, сразу решила Джуди, но какого черта они пялятся на нее второй день подряд?! Так и подмывало подойти к ним и сказать: «Черт возьми, ай эм стрэйт!»…

Такси тормознуло в трех шагах от Джуди, худая фигура княгини буквой «г» выбралась из машины, разогнулась, как складной нож, и тут же сказала по-русски и почти враждебно:

– Почему вы без шапки?

– I forgot…[13]

– Тише! – перебила Таня, нервно оглянувшись. – Не кричите по-английски! Стоит тут на открытом месте, как пень на пригорке! Я же просила…

Она осеклась – рядом с ними остановился пожилой мужчина в куцем черном пальто и облезлой меховой шапке с опущенными ушами. В красных, без перчаток, руках, он держал две плетеные сумки, до краев наполненные бутылками из-под вина и водки. Таня тут же улыбнулась ему – в любом месте мира так улыбаются встречному, случайно сойдясь с ним взглядом. Но этот мужик не улыбнулся в ответ, а наоборот, нахмурился враждебно и сказал Тане:

– Ты чего?

Княгиня, не зная, как себя вести, отвернулась.

– Старая, а туда же! Тьфу! – вдруг зло сплюнул мужик. – Курвы!

Вздрогнув, как от удара хлыстом, Таня схватила Джуди за локоть и торопливо пошла к боковому проходу в вокзал.

– Что значит «курвы»? – спросила Джуди, это слово ей не встречалось ни у Толстого, ни у Достоевского.

– Молчи! – зло бросила княгиня, продолжая тянуть ее за собой. – Курвы – это проститутки.

Джуди шла рядом с княгиней, изредка бросая на нее любопытные взгляды. Что-то изменилось в Тане. Темная косынка, туго повязанная вокруг головы, подчеркивала сухость и резкость косых скул, лицо без косметики было серым, а морщины стали резче и глубже. В этом темно-синем грубом пальто она теперь ничем не отличалась от простых русских старух, попадавшихся им навстречу, разве только своей властной статью, прямой спиной. А все русские идут с наклоном вперед, поскольку у всех в руках какие-то тяжелые кошелки и плетеные сумки – чаще всего в обеих руках. «И все-таки она трусит!» – вдруг весело подумала Джуди, чувствуя у себя на локте вздрагивающую руку княгини. Сама она не чувствовала страха, наоборот – как только появилась княгиня, ей стало весело и легко. Ей и раньше с трудом удавалось сдерживать себя, разыгрывая роль тихони, но теперь ее как понесло – ей хотелось действовать, хотелось опасностей и приключений, как в фильме «Romancing the Stone».[14] И вот это начинается – сейчас они уедут из Москвы дальше двадцатимильной зоны. Правда, всего на четыре-пять миль дальше, но все-таки…

В кассовом зале, в тыльной стороне Ярославского вокзала из шестнадцати окон билетных касс открыты были только пять – совсем как на Гранд-Централ. Но очереди к ним стояли другие – плотные, люди прижимались друг к другу и напирали на передних. Радио жестяным женским голосом поминутно объявляло отправление пригородных поездов в Загорск, Фрязино, Мытищи, Монино… Все-таки не очень приятно чувствовать, как в спину тебе давят чьи-то локти и дышат – Господи, что за запах!.. Но княгиня сжимает локоть – мол, не оборачивайся, стой!

Наконец, их очередь, задние придавили их прямо к кассе. Таня протянула красную десятирублевку в узкое круглое окошко. Наученная горьким опытом, сказала, не улыбаясь:

– Два билета в Мытищи.

Толстая, в синем сатиновом халате поверх теплого пальто, кассирша, не поднимая глаз, спросила:

– Туда и обратно?

– Что? – не поняла Таня.

– Билеты в два конца? – вдруг зло выпалила кассирша.

– Конечно, в два! Обязательно в два! – испуганно и заискивающе поспешила сказать княгиня.

– То-то, глухондя!.. – тут же остыла кассирша и бросила на стойку два картонных билетика. – Как будто я должна знать, что им в два конца!

«Поезд до Загорска отправляется с шестой платформы через две минуты, – прозвучало по радио. – Остановки: Яуза, Лосинка, Мытищи, далее со всеми остановками. Па-автаряю…»

– Наш! – рукой в перчатке Таня торопливо взяла картонные билетики, двинулась от кассы, потащила за собой Джуди, но стоящая за ними молодая женщина тихо остановила их:

– А сдачу?…

Таня вопросительно повернулась к кассирше. Джуди с интересом выглядывала из-за плеча. Секундой раньше она заметила, как пухлая, с короткими пальцами рука кассиршы поспешно накрыла забытые Таней семь рублей с мелочью.

Ни слова не сказав, кассирша достала уже спрятанные в ящик деньги и буквально швырнула их на стойку окошка. Никакого извинения не последовало за этим жестом, только окрик:

– Следующий!

Таня взяла деньги и стремительно пошла к выходу на перрон. Вокруг было много народу, но княгиня властно и ожесточенно врезалась в толпу и не выпускала руку Джуди, крепко сжимая ее своей жесткой рукой в темной перчатке. Джуди никогда бы не подумала, что у этой восьмидесятитрехлетней княгини такие сильные руки…

– Отпустите, мне больно… – не выдержала Джуди.

Княгиня не ответила и шагу не убавила. Только когда они вышли на полупустую шестую платформу, Таня остановилась, вплотную приблизилась к Джуди, и тихо сказала по-русски:

– Я прошу вас: ни слова! Ни с кем! Ни на кого не смотрите! Никому не улыбайтесь! Иначе все сорвется!

– All right, all right…[15] – сказала Джуди.

– Shut up![16] – озлобленно выдохнула ей в лицо княгиня. И тут же добавила по-русски: – Еще одно английское слово и я отправлю вас домой!

– Хорошо, хорошо… – примирительно сказала Джуди. – Только не волнуйтесь так, пожалуйста!..

Таня еще несколько секунд испытующе смотрела Джуди в глаза, дыша тяжело и глубоко.

– Вы понимаете, что мы сюда не играть приехали?

– Все, я поняла, извините, – сказала Джуди. – Идемте, пожалуйста.

И первой шагнула в вагон.

Таня словно бы в сомнении вошла за ней.

В вагоне было холодно и пусто. Светлые деревянные скамейки стояли в два ряда, над ними тянулись узкие металлические полки для багажа. Таня, опередив Джуди, двинулась по проходу в глубь вагона, стараясь незаметно рассмотреть редких пассажиров: две полные женщины в одинаковых вязаных мохеровых шапках и с сумками под локтями, молодая пара с лыжами, небритый мужчина в высокой ушанке…

Не заметив ничего подозрительного, Таня опустилась на деревянное жесткое сиденье в конце вагона и жестом приказала Джуди сесть рядом, у окна. Хорошо это или плохо, что так мало народу? Плохо, что они с Джуди открыты, как на ладони, но, с другой стороны, так удобней наблюдать за пассажирами и, если что-то покажется подозрительным, можно через тамбур перейти в следующий вагон. Курить хочется смертельно, но – ни в коем случае, черт их знает, курят у них в поездах или нет. Хорошо бы притвориться, что спишь, как этот небритый мужик, который вытянул ноги на противоположное сиденье, прислонился к окну, шапку подложил под затылок и закрыл глаза. Знал бы Петя, спрыгнувший из вагона 29 января 1919 года, на что она идет сегодня, спустя шестьдесят восемь лет, чтобы найти его внука!..

Сверху вдруг громко зашипело. Таня и Джуди разом вздрогнули. Мужской голос объявил: «Внимание! Поезд следует до Загорска с остановками: Яуза, Лосинка, Мытищи, далее – везде. Осторожно, двери закрываются!»

Вагоны тут же дернулись, поезд поплыл вдоль пустынного перрона. На соседний путь прибывала встречная электричка.

«Слава Богу, поехали!» – облегченно вздохнула про себя Таня. Ей почему-то казалось, что как только поезд тронется, все опасности окажутся позади: их уже никто не остановит, не вернет в Москву, не арестует! И останется только одно – найти Алешу, увидеть его, обнять и…

Джуди ощутила на себе прямой и явно испытующий взгляд Тани. Опять старуха рассматривает ее, как на аукционе.

…Она вышла из «Макдоналдс» в 3.15 пополудни. В четыре ей надо было заступать на смену в душной клетушке «Ансеринг сервис» на 37-й стрит между 7-й и 8-й авеню. Но там она хоть сидит, а не стоит на ногах. Крэг, ее полуисчезающий бойфренд, от которого она уже сделала один аборт, считает, что только ослы могут выдержать такую работу – с семи утра до трех дня в «Макдоналдс», а потом еще шесть часов в «Ансеринг сервис». Но как еще она может добыть себе денег на университет, если отец скончался два года назад, а мать тут же выскочила замуж за этого мерзавца Тома и пьет, как жена президента Форда? К несчастью, ее мать не была и не стала женой Форда, она стала женой этого подонка Тома, который младше матери на восемь лет, пьет вместе с ней и еще пристает, сволочь, к Шарон, двенадцатилетней сестре Джуди!..

Густой мокрый снег, и даже не снег, а какая-то отвратительная холодно-мокро-снежная каша превратила тогда Бродвей в черт-те что – не то в сточный колодец грязи и талого снега, не то в пейзаж с картины голодного импрессиониста. Сникерсы тут же промокли в талой снежной жиже, лицо – тоже. Быстрей бы в сабвей, там хоть сухо!..

И вдруг сквозь пелену падающего снега Джуди послышалось ее имя:

– Мисс Сандерс!..

Она недоуменно оглянулась.

– Мисс Сандерс! – опять прозвучало сзади, из открытой дверцы длинного черного лимузина, который медленно катил вплотную к тротуару.

Нет, это не ее. Никто из ее знакомых не ездит ни в лимузинах, ни в «роллс-ройсах», ни даже в «мерседесах». У Крэга, правда, есть «форд» 1973 года, но «форд», а не лимузин! Джуди посмотрела по сторонам. Где-то здесь должна быть еще одна мисс Сандерс, как это ни смешно.

– Мисс Сандерс! Джуди! – настойчиво повторил женский голос из приблизившегося лимузина, и только теперь, сквозь снег Джуди увидела, кто машет ей рукой из открытой дверцы. Та самая маленькая старушка-лесбиянка, которая утром целый час пялила на нее глаза в «Макдоналдс». А рядом с ней, на заднем сиденье вторая – высокая, в светлом пальто. Фак зэм!

Сдерживая гнев, Джуди шагнула к лимузину.

– Что вы хотите?

– Садитесь, мы хотим с вами поговорить… – улыбнулась своими пухленькими щечками маленькая и показала на откидное кресло в салоне.

Джуди повернулась и пошла прочь. Но лимузин двинулся за ней, и маленькая старушка продолжала громко, на всю улицу:

– Мисс Сандерс! Подождите! Почему вы уходите?…

– Отвалите! Я не лесбиянка! – на ходу огрызнулась Джуди и остановилась: – Вы хотите, чтобы я позвала полицию?

У старушки от изумления отвалилась нижняя челюсть, и так, с открытым ртом, она повернулась к высокой, сказала, заикаясь:

– Она… она… она думает, мы лесбиянки…

Джуди не стала ждать, что ответит высокая. Повернулась и снова двинулась прочь, зло ступая сникерсами прямо по лужам.

Но и лимузин двинулся за ней, обогнал ее, из его открытой дверцы опасно, чуть ли не на полтела высунулась эта маленькая и умоляющим тоном стала говорить широко шагающей Джуди:

– Послушайте, Джуди! Мне семьдесят лет! У меня четыре внука почти вашего возраста! Мы не лесбиянки! С чего вы взяли? Нам нужно с вами просто поговорить. Пять минут! Ну, пожалуйста!..

Она говорила так громко, что на них уже стали оглядываться прохожие.

Джуди остановилась, лимузин – тоже.

– О'кэй, говорите.

– Но ведь не так! Садитесь в машину. Хотите, мы отвезем вас на 37-ю в ваш «Ансеринг сервис»?

Джуди заколебалась. Не потому, что ноги промокли, и не потому, что они знают и про «Ансеринг сервис», а потому что – черт знает! – может, они из Голливуда? Или с телевидения? Чего не бывает в Нью-Йорке!

Джуди посмотрела по сторонам. В конце концов, что могут ей сделать две старухи в лимузине, в Манхэттене, в три часа дня? Две старухи, которые пьют только «дайэт-пепси»?

– О'кэй! – она нырнула в лимузин, села на откидное кресло напротив старух. – Только пять минут!..

Маленькая старушка потянулась закрыть дверь, но Джуди тут же поставила сникерс между дверцей и кабиной.

– Нет! Дверь – открыта!

– Но ведь дует! Снег! – жалобно сказала старушка. – Мы не сможем ехать.

– Ничего, постоим. Что вы хотите?

– Меня зовут Элизабет Волленс, а это моя подруга Таня Гур, – сказала маленькая. – Мы приехали из Флориды. Мы в Нью-Йорке уже три недели…

Джуди взглянула на Таню Гур. У нее русское имя, как у Татьяны Лариной в опере «Евгений Онегин». А на шее, под расстегнутым теперь кожаным пальто, три нитки белого золота с бриллиантом черт знает во сколько карат. И пахнет от нее тонкими дорогими духами – неужели «Дайнести»?

– Пожалуйста, может быть, вы все-таки разрешите мне закрыть дверь? У меня ревматизм… – умоляюще сказала маленькая Элизабет Волленс, держась за колено.

Джуди убрала ногу из дверного проема.

– Спасибо, – сказала Элизабет, закрыв дверь, и повернулась к Тане Гур. – Я тебе говорила – она добрая девочка! Просто мы ее напугали. Подъехали прямо на улице!..

– О'кэй, вы приехали из Флориды. Ну и что? – нетерпеливо спросила Джуди, отметив про себя, что шофер, сидящий за стеклянной перегородкой, одет в стандартную, с галунами форму «лимузин-сервис» и что он не трогает машину с места, ждет приказаний.

– Скажите, мисс Сандерс, сколько вам лет? – слегка прищурилась высокая Таня Гур.

У нее был сухой, низкий, явно прокуренный голос и еле уловимый славянский акцент.

– Через семнадцать дней ей исполнится двадцать один! – вместо Джуди сказала Элизабет Волленс.

Таня Гур недовольно поморщилась:

– Элизабет! Я уверена, мисс Сандерс может сама ответить, – и неожиданно спросила по-русски: – Вы собираетесь продолжать учебу в университете? Если вас не затруднит, ответьте по-русски.

Но Джуди сказала по-английски:

– А почему, собственно, я должна…

– Я прошу вас говорить по-русски! – перебила Таня Гур, твердо и отчетливо произнося русские слова. – Или вы меня не понимаете? В Эн-Вай-Ю[17] нам сказали, что вы были одной из лучших по русскому языку. Я хотела бы услышать ваш русский.

– Послушайте! – взорвалась наконец Джуди. – Пока вы мне не скажете, кто вы такие и что вы от меня хотите, я не хочу говорить с вами ни по-русски, ни по-английски.

– Ты видишь, у нее есть характер, – сказала Тане Гур маленькая Элизабет и тут же тронула Джуди за колено: – Джуди, дорогая, сделай, что тебя просит княгиня. Ты даже себе представить не можешь, какой тебя ждет сюрприз!

Так эта высокая Таня Гур – русская княгиня! Вот откуда у нее эти бриллианты! Русская княгиня – неужели еще есть такие? Впрочем, если ей восемьдесят или девяносто лет… Что она говорит?

– К сожалению, мисс Сандерс, пока я не проверю ваш русский, мы не сможем обсудить нашего дела, – княгиня, как показалось Джуди, насмешливо прищурилась. – Я хочу предложить вам работу. Но я должна вас проверить. Надеюсь, у вас нет возражений?

– Ну что ты, Таня! – снова вмешалась маленькая Элизабет. – Девочке очень нужны деньги! Сколько можно заработать в этом «Макдоналдс», а по ночам – в «Ансеринг сервис»?! Шесть долларов в час – это деньги? Девочка просто выбивается из сил!..

Черт возьми, может, они еще знают про мать, Тома и Шарон? Но, в конце концов, это неважно. Скорей всего, эта княгиня ищет себе секретаршу с хорошим знанием русского языка. Конечно, она не для того учила русский в хай-скул, в Эн-Вай-Ю и даже в летней школе Норвичского университета, чтобы быть секретаршей у какой-то старухи! Но с другой стороны – сколько в час зарабатывает секретарша со знанием иностранного языка? Так, спокойно, Джуди, это твой шанс. Тринадцать сотен в месяц – и ни цента меньше! Или даже пятнадцать!

Джуди улыбнулась как можно приветливей и сказала по-русски:

– Что вы хотите услышать? Хочу ли я закончить университет? Конечно, хочу!

По удивленно вспыхнувшим глазам этой княгини она поняла, что ее русский еще в порядке, несмотря на полгода работы в «Макдоналдс». Не зря все-таки она часами просиживала в лингафонном кабинете Эн-Вай-Ю! И поехала в эту школу в Норвич!

– Как давно вы начали учить русский язык? – спросила княгиня. – И почему?

– Я начала еще в хай-скул… – Джуди взглянула на часы.

Если они не отвезут ее на 37-ю, она опоздает. А выгорит ли с этой секретарской работой – еще неизвестно!

– Может быть, мы поедем? – тут же сказала Элизабет княгине. – Девочка не успеет на работу…

Та протянула руку в лайковой перчатке к стеклянной перегородке и, когда шофер обернулся, коротко бросила по-английски:

– На 37-ю. Между 7-й и 8-й авеню.

Лимузин тронулся.

– Так, я вас слушаю… – сказала княгиня по-русски. – Вы начали учить русский еще в хай-скул. Почему?

– Не знаю, – Джуди пожала плечами. – У нас многие стали брать русский, как только в школе появился учитель. Он был русский эмигрант, журналист из Ленинграда. Потом половина бросила, даже больше. А я – нет, я как раз начала читать Гоголя. Вы, конечно, читали Гоголя?

Элизабет, явно ничего не понимая по-русски, тревожно переводила взгляд с Джуди на молчавшую княгиню. Кто она ей? Подруга? Компаньонка? Было видно, что эта Элизабет «болеет» за Джуди, что ей очень хочется, чтобы экзамен прошел на «отлично»… Но вопрос о Гоголе повис в воздухе, княгиня молчала, пристально глядя на девушку. Так лошадь выбирают, снова подумала Джуди с неприязнью и посмотрела на затемненное окно: все правильно, они едут вниз по Бродвею.

– Таня, ну как она? – не выдержала Элизабет. – Что ты молчишь?

– Неплохо… Конечно, есть акцент… Но это неважно… – Княгиня продолжала испытующе смотреть на Джуди, словно проверяя в ней что-то еще и еще раз. – Важно, что она действительно похожа на ту… На то, что мне нужно…

– Как я рада! – громко воскликнула Элизабет и подалась с сиденья к Джуди, протянула руки для объятий: – Детка, дай я тебя обниму!

Джуди стало неловко, но она не пошевелилась навстречу старухе.

– Элизабет! Сядь на место, пожалуйста! – резко приказала княгиня. – А то она действительно решит, что мы лесбиянки.

Элизабет испуганно отпрянула и, густо покраснев, села на место. Интересно, подумала Джуди, почему эта княгиня не спросила, умеет ли она печатать на русской машинке. Или им и это сказали в университете?

Княгиня повернулась назад, достала из-за спинки сиденья толстую «Вилладж войс», открытую на странице объявлений, и протянула Джуди. В колонке найма на работу жирным фломастером было очерчено маленькое объявление.

– Вы читали это? – спросила княгиня.

Как она могла читать это объявление, если она еще три месяца назад перестала покупать «Вилладж войс» – эта газета стоит доллар!

– Читайте, – сказала княгиня.

«Пожилая леди ищет компаньонку-студентку с хорошим знанием русского языка для двухнедельной туристической поездки в СССР. Вся поездка за счет нанимателя, плюс хорошее вознаграждение. Телефон: (212) 687-9106, добавочный 378.»

Джуди разочарованно вздохнула. Никакая это не секретарская работа, а «шорт-тайм»! Конечно, было бы неплохо за счет этой княгини съездить в Россию, что и говорить! Но из-за этой поездки можно потерять и «Макдоналдс», и «Ансеринг сервис».

– Сколько вы платите? – спросила она на всякий случай, уже без всякого интереса.

– Вам – 50 тысяч.

Джуди не поверила своим ушам.

– Сколько???

– Я же сказала: 50 тысяч, – повторила княгиня.

Джуди не могла в это поверить. За две недели – 50 тысяч?!

– Долларов???!

– Ну, не советских же рублей, – спокойно усмехнулась княгиня. – У меня их и нету. 50 тысяч американских долларов. Из них десять – авансом перед поездкой. Этих денег вам хватит, чтобы закончить университет?

Кто-то из них явно сумасшедший – или эта старуха, или Джуди. Но 50 тысяч! Десять – авансом!

Джуди посмотрела на Элизабет, потом снова в глаза княгине:

– Что я должна делать?

– Мы с вами должны будем найти в России одного человека и вывезти его на Запад.

Джуди разочарованно отвернулась к окну. Конечно, они сумасшедшие. Выкрасть человека из СССР! Как быть? Остановить машину сейчас или пусть уж довезут? 61-я, Линкольн-центр. За окном мокрый снег, а сникерсы промокли. Шофер у них все-таки нормальный, остановился на красный свет. Ладно, пусть довезут…

– И как вы собираетесь вывезти этого человека? – усмехнулась Джуди. – В чемодане? – Но чтобы загладить откровенную издевку, тут же добавила: – Это мужчина или женщина?

Старуха, конечно, уловила насмешку, но никак не отреагировала. Она молча сняла с рук тонкие лайковые перчатки, открыла сумочку, вытащила дорогую, тоже из чешуйчатой кремовой кожи сигаретницу, выбила из нее сигарету и чиркнула зажигалкой. «Джитано» – определила Джуди по крепкому запаху табака, но смотрела при этом не на старуху, а на ее руки. Три потрясающих перстня были на правой руке княгини. Фантастические перстни – таких Джуди не видела даже на руках этого пианиста, как его, Либераччи…

Глубоко затянувшись сигаретой и выпустив дым, княгиня посмотрела сквозь дым на Джуди и сказала:

– Человек, которого мы с вами вывезем из России, – мой внук. Я не хочу, чтобы он жил там. Я хочу, чтобы он жил здесь. Но из России нельзя вывезти человека в чемодане. Оттуда вообще уже семьдесят лет, как не так-то просто уехать. Поэтому мне нужны вы.

– Для чего?

– Вы выйдете за него замуж. Фиктивно, конечно. Все расходы по разводу я беру на себя.

Джуди внимательно посмотрела на нее. Нет, эта русская не сумасшедшая. Она просто богатая наглая тварь. Пытается купить ее, как проститутку на улице!..

– Только подумай, крошка! – снова подалась всем телом вперед Элизабет. – Мы будем ходить по Москве! Будем кататься на русской тройке! Пойдем в Большой театр!..

– Остановите машину! – повернулась Джуди к шоферу и взялась рукой за дверную ручку. Но шофер продолжал ехать на полной скорости в густом потоке машин.

– Остановите машину! – нервно сказала Джуди княгине.

– Сейчас… – спокойно посмотрела на нее княгиня. – Но прежде, чем вы выйдете отсюда, сосчитайте до десяти и подумайте. Я предлагаю вам бизнес. Вы талантливая девочка, я читала вашу курсовую работу по Чехову. Не знаю, вы вычитали это где-нибудь или додумались сами, но мне тоже кажется, что Чехов был больше разрушителем человеческой личности, чем гуманистом. Как бы то ни было, вы талантливая девочка и вам нужно учиться, а не работать в «Макдоналдс». Вам нужны деньги, чтобы окончить университет, а мне нужен мой внук.

– Я не проститутка. Остановите машину.

– Никто не говорит, что вы должны с ним спать. Я говорю о простой и честной сделке.

Джуди пытливо посмотрела ей в глаза. Несколько минут назад эта старуха казалась ей почти феей, явившейся к ней, Золушке. Фея вселила надежду, поманила на бал, но оказалось, что это никакая не фея, а просто сводня. И Джуди тут же возненавидела ее за это.

– Честную сделку?! А своей дочери вы могли бы это предложить? – с холодным сарказмом сказала Джуди.

Княгиня выдержала ее взгляд, спокойно повернулась к шоферу:

– Остановитесь.

Шофер круто свернул к тротуару, останавливая лимузин у перекрестка 44-й и Бродвея.

– Таня, подожди! Джуди, детка, ты не понимаешь!.. У Тани нет дочки! – запричитала расстроенная Элизабет. – У нее никого нет! У нее всех убили большевики! Таня, объясни ей!

Но Джуди уже выходила из машины.

– Бай! – сказала она и с силой захлопнула дверцу, шагнув в мокрую снежную лужу.

Лимузин мягко отчалил от тротуара и, мигая правым красным фонарем багажника, исчез в потоке машин и пелене падающих снежных хлопьев.

Джуди быстро, не разбирая дороги, зашагала вниз по Бродвею. «Смок, смок…» – негромко сказал ей встречный черный парень в непромокаемой темной куртке с поднятым капюшоном. Джуди зло прошла мимо, ступила на мостовую и тут же отпрянула от оглушительного гудка такси, промчавшегося в дюйме от ее лица. Шофер обернулся к ней, что-то крича и показывая поднятый вверх указательный палец.

– Фак ю! – громко крикнула ему Джуди.

Так громко, что какая-то старуха оглянулась на нее и сокрушенно покачала головой.

Но Джуди не видела этого. Она стремительно шла по Бродвею, разбрызгивая снежную жижу вконец промокшими сникерсами и не ощущая слез на мокром от снега лице. Фак ю! Фак йор 50 тысяч! Фак йор Чехова, вашего Гоголя и вообще все на свете!

Громко лязгнула створка двери, в вагон вошел мужчина в черной железнодорожной форме и быстро пошел по проходу в другой конец вагона, за ним шумно протопали три подростка в куртках с металлическими нашлепками и с голыми цыплячьими шеями, а рядом с Таней и Джуди уже нависала жещина в железнодорожной форме, с какими-то щипцами в руках…

– Ваши билеты…

– Вот, пожалуйста… – Таня поспешно протянула ей два картонных билета.

Женщина тут же прокусила картонки щипцами, вернула их Тане и загородила путь вскочившему и двинувшемуся к выходу мужику, спавшему через проход:

– Стой, куда?

– Мне сходить…

– Билет!

– Схожу я! – он попробовал проскочить мимо нее к выходу, но она схватила его за рукав и с неожиданной силой швырнула вперед так, что он чуть не упал в проходе.

– Билеты надо покупать, а потом сходить! Пошли, пошли! – и она стала грубо толкать его вперед, к группе подростков и второму контролеру.

– А че толкаться? Че толкаться – огрызался мужик, идя все же туда, куда толкала его контролерша.

Прокусив щипцами билеты у остальных пассажиров, контролерша и контролер подтолкнули у выходу арестованных безбилетников-подростков и мужика, и двери за ними закрылись.

Таня и Джуди переглянулись. Таня расстегнула узкое в груди пальто, откинулась на спинку сиденья. За окном стремительно проносились какие-то кирпичные заборы, заснеженные пустыри-дворы у длинных разнокалиберных строений, пятиэтажные жилые дома, скопления грузовиков и советских «фиатов» у железнодорожных шлагбаумов, красные выцветшие транспаранты «МИРУ – МИР!»

– Станция Яуза, – сказал над их головами все тот же железный радиоголос. – Следующая остановка – Лосинка.

Поезд постоял с полминуты в тишине у обледенелой платформы с надписью «ЯУЗА», затем снова дернулся и пошел, набирая скорость. Серые и коричнево-бордовые кирпичные постройки московского пригорода сменились пустынными полями, покрытыми искрящимся на солнце снегом. За ними были узкие коридоры леса. Тане вдруг показалось, что она снова едет в то жуткое прошлое, в ту январскую дорогу 1919 года. Господи, не надо воспоминаний! Не надо, прошу Тебя! Тогда тоже был снег, солнце, лес и вдруг – резкая остановка, визг тормозов, пулеметные очереди, звон разбитых окон, крик, падающие с полок люди, небритые рожи ворвавшейся в вагон банды с красными лентами на шапках. Отца, как и всех остальных мужчин, схватили сразу, их выбрасывали из вагонов на снег, под откос, снимали с них шубы, пальто, сапоги и валенки и расстреливали тут же, под окнами, под жуткие крики женщин… мама, дико крича, заталкивала Аню, Катю и Таню под нижние полки вагона и пихала туда же какие-то чемоданы и баулы, чтобы прикрыть ими дочерей… в последний момент она сунула Тане в левый фетровый валенок мешочек со своими драгоценностями – кольца, серьги, бабушкин кулон, колье… но уже шли по вагонам пьяные от крови солдаты в лаптях, и всех, всех, всех гнали штыками к выходу, тащили из-под полок чемоданы, женщин, девочек, и сбрасывали с поезда, и волокли под вагоны, срывая с них одежду, и насиловали тут же, на замерзших, заледенелых шпалах… и маму, и Анечку, и Катеньку, и… Господи, Таня и умирая будет помнить, как мама кричала: «Убейте! Умоляю, убейте!»… и этот штык у собственного горла, и два стальных передних зуба на небритом лице ее насильника, и ледяные шпалы под голой спиной, и разрывающую боль внизу живота… А потом… а потом… а потом была тишина, ледяная тишина, снег на ресницах и на голом окровавленном животе… что-то тупое и давящее в левом валенке… Как она выжила? Почему ее не дострелили? Забыли? Решили, что она уже умерла? Спешили угнать поезд с награбленным барахлом? На железнодорожном пути, на всем его протяжении длиной в двадцать пять вагонов, валялись голые окровавленные трупы, разбитые пустые чемоданы и рваное женское батистовое белье… Вдали от Тани стояла ручная дрезина, и старик – железнодорожный обходчик – шел от трупа к трупу и снимал с кого шерстяной носок, с кого кальсоны… С папы он снял кальсоны, а с мертвой Кати – маленькие фетровые валеночки и окровавленные шерстяные чулочки…

– Лосинка, следующая остановка – Мытищи… – прохрипело радио.

Таня поспешно застегнула пальто, не столько готовясь к выходу, сколько пытаясь этим движением отделаться от воспоминаний. Старик-обходчик с силой оторвал ее тогда от заледенелой мамы, погрузил на дрезину, укрыл мешком… Валенки он с нее не снял, пожалел… Через пять месяцев, с помощью того мешочка с драгоценностями она была в Париже… Папин адвокат, оформляя ее в правах наследия на папино состояние, вытащил из нее половину этого состояния за свою работу… Но к тому времени, когда Таня встретила своего будущего мужа Сергея Гура, от всего ее наследства уже ничего не осталось, кроме двух перстней, двух маминых перстней… В Америке они с Сергеем начинали с нуля, с самого нуля, с ничего – он водил такси в Чикаго, а она мыла посуду в ресторанах. На шестую годовщину их свадьбы он подарил ей венчальное кольцо своей матери. Два года назад он умер, она осталась одна во всем мире, хозяйкой четырех отелей во Флориде с годовым доходом в 540 тысяч долларов и недвижимым имуществом, которое банк оценил в 67 миллионов долларов. Год назад в какой-то книге мемуаров о советских концлагерях она наткнулась на фамилию своего брата Петра Одалевского. Она бросилась разыскивать автора этой книги. Оказалось, что он живет в Израиле, и она полетела туда, разыскала этого старика в Натании. Марк Зусман сидел в сталинских лагерях с 1935 по 1957 год и выжил чудом – организовывал в лагерях ансамбли художественной самодеятельности зэков. С Петей он сидел всего полгода, в лагере под Воркутой, на Крайнем Севере, в Заполярье. Оказывается, Петя, скрыв свое княжеское происхождение, стал большевиком и ярым ленинцем, как его Лена. В гражданскую войну он был комиссаром отряда, воевавшего в Сибири с Колчаком. Какая чудовищная ирония судьбы – в армии Колчака в то же самое время воевал Сергей Гур, будущий муж Тани. Они вполне могли стрелять друг в друга в бою. Но как по-разному сложилась их жизнь! Капитан Гур на заработанные трудом таксиста деньги купил бензоколонку в Майами, а Петя в это время в арестантском бушлате строил железную дорогу под Воркутой. Свою жену он вспоминал редко и с горечью – она не то отреклась от него, не то бросила его еще до ареста, и была ли это Лена или какая-то другая, старик Зусман не помнил. Но он хорошо помнил, что Петя постоянно говорил о своих сыновьях и умер в бараке, просто не проснулся однажды утром. «Два сына! Два сына!» – настаивал старик Зусман. Ровно шесть месяцев и десять тысяч долларов стоила Тане простая, казалось бы, операция: кто-то из советских родственников русских эмигрантов выяснил через адресный стол в Москве, что Константин Петрович Одалевский, 1921 года рождения, погиб на фронте в 1941 году, а Александр Петрович Одалевский, 1929 года рождения, умер в 1980 году, оставив сына Алексея Александровича Одалевского, 1964 года рождения, проживающего в Московской области, станция Мытищи, улица Окружная, 9, общежитие 7. С этого дня жизнь Тани приобрела новый смысл. Этот мальчик, ее внучатый племянник, ее внук, черт возьми! – ее единственный в мире родственник, продолжит княжеский род Одалевских – вопреки всем кошмарам, которые обрушила на их семью эта проклятая Октябрьская революция! Она, Таня, обязана вывезти его из коммунистической России – ради памяти матери, отца, сестер. А то, что он ни разу не ответил на ее письма, – это ничего, это понятно, тот же Зусман и второй русский эмигрант, ее консультант в Нью-Йорке, уверяли ее, что многие в советской России боятся переписываться с заграничными родственниками, в 1937 году и в 1946-м одной такой переписки было достаточно, чтобы оказаться в ГУЛАГе. Зусман посоветовал ей послать Алеше письмо с возвратным уведомлением о вручении, и это уведомление пришло с косой подписью «А.Одалевский», и после этого Таня ринулась по славянским факультетам американских университетов искать этому Алексею фиктивную невесту. Конечно, и за десять тысяч долларов можно было найти желающую согласиться на эту авантюру, кандидаток было штук пятнадцать, но Таня браковала их одну за другой – не из-за их плохого знания русского языка, были и такие, которые говорили по-русски вполне сносно, но Таня знала, что она искала – она искала Лену. Ну, не ту самую Лену, в которую влюбился ее брат в 1918 году, но кого-то похожего на нее. А что еще она может предложить этому неизвестному ей мальчику, который даже не отвечает на ее письма? Может быть, он молодой коммунист с промытыми большевиками мозгами? Что тогда она сможет противопоставить его коммунистическим взглядам? Четыре отеля во Флориде? Смешно! Но если он внук своего деда, то девочка, похожая на ту, что свела с ума Петю в 1918 году… Конечно, это почти нелепо, но это лучше, чем совсем ничего, чем только четыре отеля во Флориде. И потому, когда она увидела Джуди за стойкой в «Макдоналдс», она сказала себе – эта девочка! За любые деньги!..

– Мытищи! Следующая остановка – Строитель…

Схватив Джуди за рукав, Таня поспешила из вагона. Мытищи оказались огромной станцией с дюжиной железнодорожных путей и мостом, нависающим над ними. Следом за несколькими пассажирами Таня и Джуди пешком поднялись по осклизлым ступеням на этот мост-виадук, чтобы выйти по нему со станции. С моста открывался вид на Мытищи – огромный индустриальный поселок, а практически – город: из многочисленных заводских труб шли густые желтые дымы, в морозном небе они не рассеивались, а зависали маревом, искрящимся под солнцем. В этом мареве панорама городских кварталов слегка расплывалась, дрожала, на белых стенах домов и на снежных уличных сугробах играли розовые солнечные отблески…

Пройдя до конца моста, они спустились на широкую заснеженную площадь с пяти- и четырехэтажными домами и небольшой, тоже заснеженной клумбой посередине. Первые этажи домов были заняты магазинами. «БУЛОЧНАЯ», «ВИНО-ВОДЫ», «ГАСТРОНОМ», «УНИВЕРМАГ» – с прилежностью ученицы читала Джуди. У закрытых дверей магазина с вывеской «ВИНО-ВОДЫ» толпилось человек двадцать. Слева была площадка со знаком «Стоянка такси», но машин на ней не было. Вместо них стоял зеленый грузовик с открытым деревянным кузовом. В кабине сидела девочка лет восьми и выглядывала из окна.

Безрезультатно протоптавшись минут десять на стоянке такси, Таня решилась спросить кого-нибудь про Окружную улицу. Но вокруг было пусто. Переходить площадь к этим явным алкашам у винно-водочного магазина не хотелось. Она посмотрела на девочку в кабине грузовика и подошла к ней. Девочка улыбнулась. Таня протянула ей листок с адресом:

– Ты не знаешь, где тут Окружная улица?

– Нет, – сказала девочка. – Мы не местные, а с Подлипок. Но мой папка… он все знает! – девочка снова улыбнулась и показала на бетонно-стеклянную пристройку здания вокзала, где над дверью висела вывеска «РЕСТОРАН ВОКЗАЛЬНЫЙ». – Да вы зайдите туда, не бойтесь, – сказала девочка. – Там мой папка пивом опохмеляется. Так что он вам все скажет…

– Спасибо! – снова окинув взглядом пустынную улицу, Таня взяла Джуди под руку и пошла к стеклянным дверям ресторана.

Внутри ресторана на них сразу же пахнуло кислым хлебом и подгоревшим жареным луком. В просторном зале стояли столики, покрытые белыми, но далеко не первой свежести скатертями. За несколькими из них сидели шумные мужские компании и пили пиво из пузатых граненых кружек. Высокая, чуть полноватая официантка в маленьком кокетливом фартучке и белой кружевной наколке в пышно взбитых кудрях смеялась, поблескивая передними золотыми зубами и низко наклоняясь к какому-то парню.

Таня подошла к ней:

– Извините, можно вас на минуту? – осторожно спросила она.

Официантка удивленно смерила ее взглядом.

– Вы не скажете, где тут Окружная улица? – спросила Таня. – А то мы ждем и ждем такси…

– Окружная? Какой вам номер-то? – улыбнулась официантка.

– Девятый… – неохотно сказала Таня.

– Так это ж седьмая общага! Вам такси ни к чему, – вблизи лицо официантки было миловиднее, только при улыбке все портили золотые зубы. От карих, ярко накрашенных глаз расходились тонкие морщинки, но не от возраста – ей было лет тридцать, а, по всей вероятности, от того, что она была очень смешлива.

– А кто вам нужен в этой общаге? – официантка достала из кармана фартука пачку сигарет «ТУ-134» и зажигалку. Чуть помяв сигарету между пальцам, умело закурила.

– Да так… одного человека, – уклончиво сказала Таня. – Как туда пройти?

– Я к тому спросила, – сказала официантка, – что они все здесь ошиваются, заводские. Особенно, когда пиво привозят. Вон, кстати, те мужики в углу – тоже из седьмой общаги. А вы из Москвы?

– Да, из Москвы, – Таня силилась рассмотреть мужчин, сидящих за столом в темном углу.

– Я и вижу, что не местные, – сказала официантка и неожиданно крикнула: – Володь, поди-ка сюда! Тут люди кого-то из ваших разыскивают. Может, знаешь…

Из-за столика в углу поднялся широкоплечий мужчина лет двадцати пяти и вразвалку подошел к ним.

– Кого, маманя, надоть? – мягко спросил он.

Застигнутая врасплох, Таня молчала.

– Не понял, – парень в недоумении переводил взгляд с официантки на Таню. – Кого вы ищете?

– Я… Алексея… Алексея Одалевского, – понимая, что выкручиваться уже бесполезно, сказала Таня.

– Леху? – Володя усмехнулся, повернулся к официантке: – Чего ж ты ко мне посылаешь, сама бы и сказала! – и добавил, повернувшись к Тане: – Он тут был, разминулись вы, он час назад отчалил, – и спросил официантку: – Он тебе не сказал, куда?

– Чего-то он сегодня не в настроении, – улыбнулась в ответ официантка. – Думаю, в общаге вы его найдете. Загрузился уж. Володь, ты бы показал им, а то женщины не знают, как пройти. А я твое пиво постерегу…

– Ну, Марья, ради тебя, можно сказать, на все готов!

– Вы можете не идти с нами, – осторожно бросила Таня, – мы сами найдем!

– Да нет, зачем же, мамаша, я вас мигом доведу. А то ваша внучка без, извиняюсь, шапочки простудится еще, не дай Бог! – и он решительно вернулся к своему месту, снял со спинки стула куртку и пошел к выходу.

Таня последовала за ним. На ходу она повернулась к официантке и сказала:

– Спасибо. Большое вам спасибо…

– А вы кто Лехе будете? Родственники? – спрашивал по дороге неторопливый, основательный Володя.

– Нет. Мы просто так, знакомые, – стараясь звучать как можно естественней, ответила Таня.

Идя вдоль железнодорожного полотна по протоптанной в снегу дорожке, Володя изредка бросал заинтересованные взгляды на Джуди, а затем повернулся к ней и спросил в упор:

– Как вас, извиняюсь, зовут?

– Меня зовут Таня… Татьяна Степановна, – поспешно заговорила Таня, испугавшись, что если Джуди ответит, то ее акцент вызовет ненужные вопросы. – А она Женя. Только разговаривать не может. Немая.

– Немая? – разочарованно, но с откровенной жалостью протянул Володя. – Совсем немая? А слышать – слышит? Ты меня слышишь? – вдруг громко спросил он Джуди.

Та улыбнулась и кивнула головой.

– Ишь, зубы какие! Красавица! Ах ты, жалость какая! С детства она такая или что случилось?

– От рождения, – Тане хотелось, чтобы этот разговорчивый добряк шел быстрее, но тот не спешил. Ему, разогретому пивом и интересом к симпатичной девушке, хотелось поговорить, подольше посмотреть на нее. Но вскоре, обогнув какой-то забор, они остановились у входа в четырехэтажное кирпичное здание, и Володя разочарованно сказал:

– Ну вот, пришли… – Но, остановив взгляд на Джуди, вдруг бодро добавил: – Знаете что? Давайте я вас для верности до его комнаты доведу. На всякий пожарный!..

Таня хотела его остановить, но не успела – он уже широко распахнул дверь и пропустил вперед Джуди.

В узком коридоре при входе стоял деревянный письменный стол, за которым плотный лысый старик в очках читал газету «Московский комсомолец».

– Иваныч, это в сорок седьмую, к Алехе. Он у себя?

– Да, только недавно пришел, – дежурный аккуратно сложил газету и придвинул к себе раскрытую толстую тетрадь с разлинованными страницами.

– Документы ваши попрошу, – вежливо сказал он Тане.

– Зачем? – удивилась она.

– Как зачем? – старик посмотрел на нее поверх очков. – Порядок такой.

Таня в растерянности сжимала сумку в руках, соображая, что делать. Показать свои американские документы – абсурд! Повернуться и уйти – еще глупее! Быть так близко от Алеши и даже не увидеть его?…

– У нас нет документов. Я забыла дома, – Таня умоляюще посмотрела на дежурного. – Прошу вас, мне очень нужно… Я же не знала!

– Без документов в общежитие не полагается, – жестко отрезал он.

– Кончай, Иваныч, залупаться! – попросил Володя. – Пусти женщин! Они же специально из Москвы приехали! А эта девчонка – немая, смотри, как легко одета! Пусти, Иваныч! Я, если хочешь, могу свой паспорт оставить!

– А на кой мне твой паспорт? – старик внимательно посмотрел на Джуди. – Мне их документы полагается иметь.

Таня растерянно переводила взгляд с одного на другого. Что делать, что делать? – лихорадочно думала она.

– Володя, можно вас на минутку? – она отвела его в сторону и торопливо зашептала: – Может, ему денег дать? Но как? Я не умею…

– Это дело! Давайте, я сам…

Таня вынула из сумки десять рублей и украдкой сунула их Володе.

– Да вы что? – возмутился он. – Этому жуку и трояка хватит!

– Отдайте ему, прошу вас! – зашептала Таня, чуть подтолкнув его к дежурному.

Все остальное заняло не больше минуты. Володя склонился над стариком, вложил ему червонец в карман и что-то тихо сказал.

– Только у нас порядок – гостям можно находиться в общежитии до десяти вечера. Потом комсомольский патруль может быть, так что я уж никак не смогу…

– Нет, нет, мы не надолго! – торопливо пообещала Таня.

– Все так – не надолго! А потом милицию приходится вызывать…

Поднявшись по узкой лестнице на четвертый этаж и повернув налево, они прошли по длинному пустынному коридору почти в конец.

– Сорок три, сорок пять, сорок семь! – Володя вслух объявлял номера дверей. – Ну вот, здесь он и должен быть…

– Володя! – Таня решительно остановила его руку, протянутую было к двери комнаты № 47. – Я вам очень благодарна! Только оставьте нас теперь одних.

Он с удивлением посмотрел на старуху. Что это с ней? Вцепилась в руку, как сумасшедшая, разговаривает шепотом…

– Ты чего, мамаша? Я же хотел как лучше!..

Таня поняла, что обидела его.

– Вы, Володя, не сердитесь! Если бы я могла как-то отблагодарить вас… Вот… – она торопливо достала из сумки кошелек.

– Ты, старуха, спятила, что ли?! Я ж вам просто так, помочь хотел, – он посмотрел на Джуди. – А это получается… Ну, красавица, будь здорова! Эх ты, старая, а еще в возрасте!.. – обиженно бросил он Тане и, гордо закинув голову, пошел к лестнице.

Таня подождала, пока он скроется, затем повернулась к двери и постучала. Никто не ответил. Она постучала еще и еще. В комнате было тихо. Тогда Джуди осторожно толкнула дверь и, заглянув, вошла внутрь.

В комнате был почти вечерний полумрак. На окне висели темные, плотно задернутые шторы. Посреди стоял небольшой квадратный стол без скатерти, но с остатками не то завтрака, не то вчерашнего ужина. Один стул был перевернут и валялся рядом. Три одинаковые кровати стояли вдоль стен, украшенных выцветшими женскими фотографиями из советских журналов. Небрежно застеленные грубошерстными одеялами две кровати были пусты, на третьей, у окна, лицом вниз, неподвижно лежал мужчина в теплой куртке и сапогах. Над ним, на стене, рядом с вырезанным из журнала цветным курортным пейзажем была прикноплена какая-то черно-белая армейская фотография. На ней группа советских солдат, человек семь, явно позируя фотографу, живописно расположилась в открытом кузове бронетранспортера, держа в руках по автомату…

Таня подошла к лежащей фигуре.

– Алеша! – тихо позвала она. – Алеша, ты спишь?

Мужчина не пошевелился.

Княгиня беспомощно повернулась к Джуди. Та с любопытством подошла к кровати и несильно потрясла спящего за плечо.

– Альеша, – слегка смягчая русское имя, позвала она. – Альеша, проснись!

Безжизненное тело вдруг задвигалось, послышался тяжелый стон:

– Улима! Улима!

Джуди вопросительно повернулась к Тане:

– Что он говорит?

– Не понимаю, – Таня в недоумении повела плечом.

– Альеша! Альеша! – Джуди снова тронула его за плечо.

Он опять громко застонал и тяжело перевернулся на спину.

Джуди в ужасе отпрянула: лицо человека было все в крови. Длинные темные волосы слиплись на лбу и на глубоко рассеченной брови, запекшиеся губы с трудом ловили воздух.

Таня оторопело смотрела на это окровавленное лицо. Кто это? Неужели Алеша? Этот грязный, с тяжелым запахом алкогольного перегара урод – Петин внук, единственный наследник их княжеского рода? В отвращении она повернулась и резко шагнула к двери. «Бежать! – подумала она. – Бежать, пока он не проснулся!» Таня схватила Джуди за руку, дернула ее и показала к выходу. Но та, казалось, и не собиралась подчиняться.

Она отдернула руку, бегло оглядела комнату, сняла со спинки соседней кровати застиранное вафельное полотенце, присела рядом с Алексеем и стала осторожно стирать кровь с его лица. Он застонал от боли и оттолкнул ее руку.

– Альеша, Альеша! – терпеливо приговаривала Джуди. – Я только вытру… Тебе не будет больно!

– Улима… Улима… Как хорошо, что ты пришла… – жалобно простонал он.

Сухое полотенце плохо вытирало запекшуюся кровь. Джуди встала и снова оглядела комнату. Ни умывальника, ни туалета здесь не было. Увидев на столе пустую бутылку из-под водки, Джуди взяла ее и посмотрела на просвет. На дне оставалось несколько капель. Джуди перевернула бутылку на край полотенца и, повернувшись к Алексею, вдруг увидела, что тот открыл глаза и внимательно смотрит на нее.

– Кто… вы? – с трудом ворочая пересохшим языком, спросил он.

Джуди вопросительно повернулась к княгине.

– Вы… Алексей Одалевский? – преодолевая неприязнь, спросила Таня.

Алексей сделал попытку сесть. Это ему удалось не сразу, но он все-таки сел, тряхнул взлохмаченной головой и снова вопросительно уставился на женщин.

– Альеша, – осторожно начала Джуди.

Но тот отшатнулся от этого звука, как от удара.

Женщины с удивлением посмотрели на его расширенные в испуге глаза.

– Кто ты? – как во сне, спросил он, и голос его дрогнул.

– Я… Джуди, – все так же мягко сказала Джуди, но на всякий случай сделала пару шагов в сторону. Неизвестно, что может взбрести в голову этому пьяному, лучше держаться от него подальше.

– Джуди? – как эхо, повторил Алексей и жалобно посмотрел на Таню. – Кто она?

– Она же сказала – Джуди! – не чувствуя к нему ничего, кроме отвращения, резко ответила княгиня. – А вы, простите, кто? Вы – Алексей?

– Да, я… Алексей, – он, как загипнотизированный, смотрел на Джуди. – А почему ты говоришь… как она?

– Кто она? – переспросила Джуди.

– Как Улима.

– Кто такая Улима?

– Улима? – Алексей, казалось, все еще не мог понять, спит он или нет. – Ну, Улима…

– Я – не Улима, – улыбнулась ему Джуди. – Я – Джуди. А это, Альеша, твоя бабушка.

– Я, Алексей, писала вам… тебе… из Америки…

– Из Америки? – Алексей, совсем уже запутавшись, уставился на старуху.

– Я понимаю, Алексей, это все неожиданно… Но постарайся сосредоточиться. У нас очень мало времени, мы должны возвращаться в Москву, – Таня устало опустилась на стул.

«Вот и встретились! – мелькнула у нее в голове злорадная мысль. – Поделом тебе, старая дура! Будешь знать, как за прошлым гоняться!»

– Может, ты примешь душ? – сказала Джуди. – Что с тобой случилось? Тебя били?

– Душ? – все так же потерянно переспросил он. – Душ не могу. Горячая вода только с пяти часов вечера бывает.

– Почему? – Таня вдруг почувствовала, как что-то теплеет у нее в груди от этой его почти детской растерянности. – Впрочем, это не важно! Но ты хотя бы лицо умой, у тебя же кровь… Ты подрался?

– Я? Да… то есть, нет! Не то чтобы подрался, а так… Поспорили, что называется, с соседом, – Алексей начал приходить в себя. – Да, я сейчас… Так вы говорите, из Америки? Бабушка? Ну, умора! – и он вдруг засмеялся, громко и весело. При этом лицо его сразу стало иным – юным, мальчишеским.

– Что, Алексей? – не удержалась Таня и тоже улыбнулась. – Почему ты смеешься?

– Смешно! Ой, смешно! А она, значит, Джуди? Ха-ха-ха! – он встал.

Слегка качнувшись, постоял немного на шатких ногах и снова насмешливо посмотрел на женщин. Те в смущении отвели глаза – у него была расстегнута ширинка, и оттуда топорщились темные сатиновые трусы. Застегнув кожаный ремень со звездой на пряжке, Алексей нетвердой походкой подошел к двери, остановился:

– Я сейчас… лицо сполосну! – и опять засмеялся.

– Алеша, куртку сними. Неудобно ведь в куртке умываться… – улыбалась ему Таня.

Что-то родное мелькало в его лице, когда он смеялся.

– Куртку? Это ничего!.. – сказал он и вышел.

Войдя в туалет, Алексей подошел к умывальнику, открыл кран и, подставив ладонь, сделал несколько жадных глотков. Затем наклонился и сунул голову под струю. От холодной воды заломило в затылке, но он все держал голову под краном, смывая с лица кровь и одновременно хватая воду ртом, как человек, который не пил уже долгое время.

«Значит, теперь бабушку прислали! Ну, ребята, у вас фантазия работает, ничего не скажешь!» – наконец Алексей заставил себя оторваться от воды. Не закрывая кран, он облокотился двумя руками на умывальник и посмотрел на себя в зеркало. Хорош гусь, нечего сказать! И черт его попутал сегодня с соседом по комнате сцепиться. Паскуда, стукач горбатый, очень уж он ему глаза намозолил: куда ни пойдешь – везде его харя поганая! Это гебешники его, конечно, завербовали следить за ним. И про Улиму он, гнида, им тоже донес! «Бабку» пригласили, ну, сдохнешь с ними! Мало им, что руку себе раздробил, чтобы Юрке письмо не писать! Только ведь вчера гипс сняли, а они, пожалуйста, тут как тут – «бабку» подкинули и сучку молодую с ней. А как эта гебешная курва говорит – ну, точно как Улима, закачаешься! Он чуть сознание не потерял, когда услышал это ее – «Альеша»…

Алексей вытер лицо рукавом куртки, пригладил кое-как волосы и, закрутив кран, вышел из туалета.

6

Элизабет сидела в кресле в гостиной и одной рукой усиленно растирала себе ногу мазью «бен-гей», а другой придерживала на плече телефонную трубку.

– What is your name? – кокетливым тоном спрашивала она у незнакомца, который позвонил в номер. У него был сильный русский акцент, но приятный солидный баритон. – Peter? О, it's great, I like it! My name? I am Elizabeth. No, not Elizabeth Taylor, A little bit older… Not too much… You like old women? I am not old! How old are you? Nineteen??!!! Sorry[18]… – она вздохнула, положила трубку и принялась натирать колено двумя руками. Все-таки эти русские такие нахалы – звонят прямо в номер и предлагают черт-те что! А тут еще этот ревматизм и запах «бен-гей»! Открыть бы окно, но в этой гостинице окна не открываются.

Элизабет посмотрела на часы. Без десяти три, через десять минут начинается обед, и если Таня не появится еще минут двадцать, то Элизабет спустится в ресторан и скажет, что ее подруга недавно вышла на прогулку, чтобы подышать свежим воздухом и избавиться от мигрени. Как жаль, что Таня не взяла ее с собой! Ей так хотелось увидеть первую встречу княгини с внуком! Конечно, это было, как в кино! Растроганный мальчик бросается в объятия своей двоюродной бабушки, и та, не стесняясь счастливых слез, громко плачет: наконец! наконец-то мы встретились, мой мальчик! Ты так похож на своего дедушку князя Петра Одалевского, моего брата! Вот что такое порода!..

Элизабет снова вспомнила, что никогда не видела, чтобы Таня плакала. Но уж в этом случае она не удержится от слез! Элизабет познакомилась с Таней два года назад, в госпитале в Сарасоте, куда врач направил Элизабет на консультацию к специалисту по венам. Какая-то женщина стремительно вошла в вестибюль с большой сумкой в руке, широким шагом направилась к лифту и вдруг остановилась прямо перед Элизабет, громко сказала: «Ой, я забыла взять ему носки!», резко повернулась назад и вдруг… рухнула на пол, потеряв сознание. Конечно, сразу прибежали санитары и медсестры, быстро увезли ее куда-то на каталке, а Элизабет понесла в регистратуру забытую ими на полу сумку. Оказалось, что у этой женщины – Тани Гур – утром в той же больнице умер муж, и в сумке была одежда для покойника. Элизабет и раньше была волонтеркой в доме для престарелых и в Красном Кресте, поскольку муж умер двенадцать лет назад, два взрослых женатых сына жили один в Канаде, в Ванкувере, а второй в Лос-Анджелесе. Она наезжала к ним раз в год, летом, когда во Флориде была жара, привозила подарки внукам, но что ей было делать еще, как не волонтерствовать длинными теплыми зимними месяцами во Флориде? Назавтра она позвонила в госпиталь узнать, как чувствует себя эта женщина, ей сказали, что Таня Гур все еще без сознания, и спросили, кем она ей приходится – не родственницей ли? Потому что в медицинской карточке миссис Гур не значится ни один родственник, кому можно было бы позвонить в случае чего, а муж миссис Гур вчера утром умер. Флорида! – подумала Элизабет. Мы все здесь одинокие старики, мы приезжаем сюда дожить в тепле остаток дней, но когда приходят наши последние дни и часы, некому даже подержать нас за руку… Нужно ли говорить, что уже через сорок минут сердобольная волонтерка Элизабет Волленс была в больнице и провела у постели Тани Гур восемь дней, потому что только на четвертый день миссис Гур пришла в себя, но не полностью – она совершенно не понимала, где находится и не произносила ни слова, начисто забыв английский язык. Но Элизабет не сдавалась. Она сидела у постели больной, держала ее за руку и говорила без умолку. Она рассказывала Тане о своих сыновьях и внуках, о Ванкувере и еще Бог знает о чем и даже напевала ей незатейливые шотландские песенки… Но даже когда на девятый день Таня все вспомнила и попросила отвезти ее на кладбище, где уже похоронили ее мужа согласно разрешения ее адвоката, – даже в этот день Таня не плакала. Она стояла перед могилой мужа – сухая и безмолвная русская княгиня. И Элизабет поняла, что эта женщина еще долго будет нуждаться в ней, в Элизабет, и так оно и было – они стали неразлучными подругами, компаньонками. Но, Боже мой, как ожила эта сухая и суровая Таня, когда выяснилось, что где-то в России у нее есть внучатый племянник! Как она загорелась, какую бешеную развела деятельность и сколько времени и денег потратила на эти поиски фиктивной невесты для этого Алеши в университетах Вашингтона, Бостона, Нью-Йорка… Совершенно русская медвежья напористость, как у этого их нового лидера… как его?… Горбачева… Дверь в номер распахнулась, стремительно вошла Таня.

– Слава Богу! – облегченно вздохнула Элизабет. – Я так волнуюсь!..

Но Таня, не ответив и даже не посмотрев на подругу, резкой походкой прошла в спальню, и Элизабет слышала, как там, не сняв пальто, она рухнула в кровать. Элизабет поспешно пошла туда, забыв про свой ревматизм.

– Что случилось?

Таня лежала на кровати в этом ужасном пальто а-ля рюсс и в ботинках. Только косынка валялась рядом с подушкой. Заострившееся Танино лицо и горестные глаза были устремлены в потолок.

– Что случилось? Ты нашла его?

– Ничего, – сухо сказала Таня. – Оставь меня! – и закрыла глаза.

Элизабет обиженно поджала губки и вышла из спальни. Эти русские все-таки ужасны, даже княгини! Элизабет закрыла баночку «бен-гея» пластмассовой крышкой и посмотрела в окно. На подоконнике сидел одинокий нахохлившийся голубь, за ним была эта Красная площадь с куполами какого-то старого русского храма. Стоило лететь в эту Россию, чтобы тебя обхамили ни за что, за твои лучшие чувства!

– Да, я нашла его! Я нашла его! – раздался у нее за спиной Танин крик. Элизабет оглянулась. Таня стояла в спальне, буквально сдирая с себя это а-ля русское пальто, темную юбку, свитер и швыряя все на пол. – К черту всю конспирацию! Он удрал от меня! Понимаешь – удрал! Я к нему через океан, идиотка, летела, а он – удрал! Даже говорить не стал!

Элизабет, сразу простив все обиды, подбежала к Тане.

– Таня, что ты! Зачем ты кричишь? Ведь ты же говорила – здесь номера прослушиваются! – зашептала она. – Успокойся и расскажи, что случилось. Как это удрал? Куда?

– Если бы я знала куда! – Таня села на кровать в одном нижнем белье, ее худые острые плечи торчали из бретелек. – Вышел в туалет лицо умыть и исчез! Мы сидим и ждем его, а его все нет и нет! Я пошла в мужской туалет – может, ему плохо? А его и там нет! Мы просидели час в его комнате, потом пошли искать его по поселку – в эти их ужасные пивные рестораны! Нет! Исчез! Но почему? Почему? Я хотела бы знать – почему?! – Таня уже не кричала, а только негромко, с горькой тоской повторяла этот вопрос.

Элизабет успокаивающе погладила ее по плечу.

– Таня, не надо так… Наверняка есть какая-то причина. Можно еще раз поехать к нему, он все объяснит. Главное – ты же нашла его, он есть…

– Лучше бы его не было!..

– Не говори так! Теперь я тоже поеду с тобой, и все будет хорошо, вот увидишь…

– Ты бы видела его! – помолчав, тихо сказала Таня, глядя в одну точку. – Спит в одежде, лицо в крови, водкой несет – подойти страшно! Господи, что они с нами сделали! Весь грязный, хам… Вспоминает какую-то Улиму, хохочет все время, как идиот! И – сбежал! Но почему? Хоть бы слово сказал…

– Это ничего, ничего… – Элизабет села рядом с ней, взяла ее за руку, стала говорить шепотом. – Мы поедем к нему опять, и все объяснится. Как Джуди?

– Ох, Элизабет, я так устала! Зачем я все это затеяла?

– Не расстраивайся, возьми себя в руки. Ты прекрасно знаешь, для чего ты это затеяла. И когда успокоишься, мы поедем к нему опять…

– Нет… – Таня закрыла глаза и решительно покачала головой. – Я уже ничего не хочу!

Послышался стук в дверь. Элизабет приподнялась, но Таня удержала ее.

– Я сама!

Она встала, сняла с вешалки халат и, на ходу надевая его, пошла из спальни в гостиную.

– Кто там?

– Это я… – сказал из-за двери голос Джуди.

Таня открыла дверь, впустила Джуди. Девушка уже переоделась после поездки, теперь на ней были джинсы и светлый шерстяной свитер. В руке у нее был лист бумаги, она протянула его Тане.

«Я думаю, что мы должны поехать к нему снова. Сегодня вечером, вместо театра», – прочла Таня и тут же протянула записку обратно.

– Мы с вами это уже обсудили! – резко сказала она.

– Мне кажется, вы горячитесь, – негромко сказала Джуди. – Возможно, он что-то не понял…

– Джуди! – четко и категорично произнесла Таня. – Вы его видели – это не мой внук! Точка. Я это затеяла, а теперь я это прекращаю. Точка. Но вы получите все, что я вам обещала. Вам ясно?

И снова они смотрели друг другу в глаза – жестко и прямо, как тогда в лимузине, при первом разговоре.

– А мне кажется, девочка права… – робко вступила Элизабет.

– Все! – резко обратилась к ней княгиня. – Я сказала – все! Наслаждайтесь Москвой, идите в театр, в музеи! А об остальном – забудьте! И на этом закончим! – она круто повернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.

С улицы, со стороны Красной площади послышался перезвон курантов на Спасской башне, а затем глухие удары – один… второй., третий…

Джуди некоторое время смотрела вслед ушедшей в спальню Тане, затем вышла из номера.

7

В ресторане, за обедом Таня старалась не смотреть в сторону Джуди. Ей было неловко перед девушкой за свой грубый тон, она знала, что нужно подойти к ней и как-то сгладить свое хамство. В конце концов эта девочка ни в чем не виновата. Это она, Таня, воспользовалась ее несчастным положением, безденежьем, какими-то проблемами в семье, мечтой Джуди забрать младшую сестру от матери-алкоголички и распутного отчима. Конечно, она даст ей эти пятьдесят тысяч… ну, не все пятьдесят, за одну поездку в Мытищи пятьдесят тысяч – это слишком, но она поможет устроить ее сестренку в хорошую частную школу на полный пансион и даже заплатит за первый год, она от этого не обеднеет… Но сейчас пусть они оставят ее в покое. И эта Элизабет, которая молча сидит, демонстрируя ей свое осуждение и насильно глотая русский борщ, и эта, Джуди, к которой все равно нельзя сейчас, при всех, подойти и извиниться, и этот румянощекий гид Олег, который, конечно, уже возник перед их столиком:

– Миссис Гур, как самочувствие? Вы поедете вечером в театр?

– Спасибо. Обязательно поеду.

– Очень рад. Сбор в семь часов, внизу, в вестибюле.

– Спасибо…

Не доев второе – совсем недурной бефстроганов, – Таня встала и ушла к себе в номер.

Около шести она проснулась от странной тишины. Вышла из спальни, осмотрела гостиную, заглянула в ванную. Элизабет нигде не было, и, судя по нетронутой постели, она и не появлялась здесь с обеда. Все еще демонстрирует свое осуждение и обиду и, скорей всего, болтает с кем-нибудь внизу, в холле. Но ведь пора собираться в театр, надо принять душ. Чтобы в гостиничном номере не было банного полотенца! Только полотняные, как кухонные! Придется позвонить дежурной по этажу и заказать пару махровых полотенец в аренду. Подумать только – брать в аренду махровое полотенце!

Таня уже протянула руку к телефону, когда дверь в номер открылась и вошла Элизабет.

– Где ты была? – спокойно-будничным тоном спросила Таня. – Пора собираться в театр.

Элизабет молча прошла в спальню.

Таня сняла трубку, набрала дежурную по этажу.

– Это из номера 1032, – сказала она по-русски. – Я хочу заказать два банных полотенца.

– Тридцать копеек в сутки, сейчас принесу.

– Спасибо.

Действительно, не прошло и десяти секунд, как дежурная по этажу постучала в дверь. Таня уже ждала ее у двери, протянув приготовленный рубль, взяла два белых махровых полотенца.

– Я сейчас принесу сдачу и квитанцию, – сказала дежурная, пытаясь заглянуть в номер сквозь чуть приоткрытую Таней дверь.

– Не надо, оставьте себе… – Таня закрыла дверь и, на ходу нюхая эти полотенца, пошла в спальню. Полотенца пахли не то хлоркой, не то каким-то дезинфицирующим стиральным порошком. Во всяком случае, это говорит о том, что они их дезинфицируют, подумала на ходу Таня.

В спальне Элизабет переодевалась, всем своим видом демонстрируя полную отчужденность.

Таня бросила ей на кровать одно полотенце.

– Можешь принять душ…

Элизабет молчала.

– Ну хорошо, ты права, ты права! – не сдержалась Таня, отшвыривая и второе полотенце. – Я вела себя, как свинья. Сейчас пойду к ней и извинюсь.

Она сбросила халат и стала влезать в юбку.

– Не надо, – сказала Элизабет. – Она уже ушла.

– Куда?

Элизабет молчала.

– Но ведь сбор в театр только через час!

Элизабет не отвечала.

– Почему ты молчишь? Куда ушла Джуди?…

И вдруг Таня поняла. Схватила Элизабет за плечи и слегка тряхнула:

– Нет! Ты ведь не хочешь сказать, что она поехала к нему?

– Отпусти, – спокойно сказала Элизабет, выдерживая ее взгляд. – Она права. Надо попробовать еще раз. Иначе ты сама будешь потом жалеть всю жизнь. А она молодец – храбрая и добрая девочка. И относится к тебе лучше, чем ты к нам…

– Когда она уехала?

– Час назад.

– Боже мой! – только и смогла выдохнуть Таня. И бессильно села на кровать.

8

– Вот суки! Из могилы вытащат, если им надо! – Алексей сидел на кровати, завернувшись в одеяло, и зло смотрел на Джуди. – Кто тебе сказал, что я здесь?

– Твой сосед в общежитии, – Джуди зябко повела плечами. Оглянувшись, поискала стул, чтобы сесть.

В маленькой, тесно заставленной комнате было не очень уютно, но чисто. Даже небрежно брошенное рядом с кроватью нижнее мужское белье не нарушало порядка. Везде, где только возможно, лежали белые кружевные салфетки, в вазе на столе стоял букет из искусственных цветов. Над кроватью, где сидел Алексей, висела фотография официантки из привокзального ресторана. Это она долго не открывала дверь, подозрительно разглядывая Джуди через цепочку и допытываясь, зачем ей нужен Алексей. Затем все-таки впустила и быстро куда-то исчезла.

– Значит, Васька на вас работает? – сказал Алексей. – Ну, паскуда! Ну, и зачем ты пришла?

– Мне надо поговорить с тобой, – ответила Джуди.

– Говори! – Алексей жестко, исподлобья смотрел на девушку.

– Можно, я куртку сниму? – Джуди замерзшими руками пыталась расстегнуть застрявшую молнию на куртке. – Такой мороз на улице, я боялась, что не дойду. У вас всегда так холодно?

– А у вас? У вас не так холодно? – он издевательски хохотнул.

– У нас в Нью-Йорке? Тоже бывает холодно, но не такой мороз…

– У вас в Нью-Йорке? – казалось, Алексей сейчас свалится с кровати от смеха. – Ха-ха-ха! У них в Нью-Йорке! Нет, я не могу! У них в Нью-Йорке!

Джуди оторопело смотрела на него.

– Я не понимаю, почему ты смеешься, Альеша?

– Послушай! – его лицо вдруг перекосилось от злобы. – Не называй меня Альеша! Понятно? Иначе я за себя не отвечаю!..

– Почему?

– По кочану! Поняла? По кочану! Еще раз так назовешь, и я не посмотрю, что ты – баба! Хотя какая ты баба? Ты, кстати, в каком чине служишь?

– Что? – не поняла Джуди. – Что значит «в чине»?

– Ничего. Проехали. Понимаю, тебе нельзя говорить. Но только не заливай мне больше про Нью-Йорк и про американскую бабушку. Что я, не вижу, что ты из Прибалтики? Давай выкладывай, зачем тебя прислали?

– Меня никто не присылал. Я сама. Таня была против, но я поехала. А почему ты утром убежал? Ты испугался?

– Испугался? Еще чего! «Испугался»! Просто у меня живот схватило, вот я и побежал лечиться. А вы решили, что я испугался? – он плотней закутался в одеяло.

– Нет, мы просто не поняли…

– Ну, и зачем ты теперь приехала? Другой трюк придумали?

– Какой трюк? Я не понимаю Алье… – начала Джуди, но тут же осеклась. – Извини… Можно тебя называть Алексей?

– Валяй.

– Я много не понимаю. Говори медленнее, пожалуйста. Я не так хорошо знаю русский…

В комнату вошла хозяйка, внимательно посмотрела на Алексея и Джуди и демонстративно села к столу. Она успела уже надеть легкое цветастое платье и причесаться.

– Извините, я тут следы сделала. На улице снег… – виновато улыбнулась ей Джуди.

– Чего уж тут… Следы уберем… – сухо бросила хозяйка.

– Ты, Марюта, не кипятись! Мадам не надолго зашла. Пару вопросиков задаст и снова укатит. В Нью-Йорк, я правильно понял? – Алексей весело рассмеялся.

– Познакомил бы! – разглядывая в упор Джуди, сказала Мария. И, не дожидаясь ответа, грубо спросила: – Как зовут?

– Джуди… то есть Женя!

– Ты слышала? Вот детский сад прислали!.. – засмеялся Алексей.

– А почему Володька утром сказал, что ты немая? – строго спросила Мария.

– Немая? – удивился Алексей. – Это что-то новое!

– Алексей, мне нужно поговорить с вами! Понимаете – с вами!.. – в отчаянии сказала Джуди.

– Ладно, Марюта, – сказал Алексей хозяйке, – ты извини, но посиди на кухне минут пять, я быстро закончу с этой кикиморой…

Похоже, то, что он назвал гостью «кикиморой», успокоило ревнивую официантку. Она посмотрела на Джуди, перевела взгляд на Алексея, и молча вышла.

– Ну? – резко спросил он, когда дверь закрылась.

Джуди чувствовала, что сдерживается из последних сил. Хотя она и не знала этого русского слова «кикимора», но по тону Алексея поняла, что это что-то оскорбительное, и злость жаркой волной ударила в голову. Дура! Идиотка! Еще никогда в жизни она не чувствовала себя в такой глупой ситуации. То, что раньше казалось ей легким и правильным, – прийти и поговорить с этим парнем – теперь разбивалось о глухую стену его раздражения и непонятных насмешек. Что он воображает о себе?! Нахально сидит полуголый на кровати, как будто трудно пойти и одеться, издевается над ней…

– Я, Алексей, не понимаю, почему ты все время смеешься? Мне кажется, я ничего смешного не говорю, – сдерживая себя, заговорила Джуди.

– Когда кажется, креститься надо. И кончай эти свои штучки! Говори про дело.

Несколько секунд она внимательно смотрела на него, борясь с желанием влепить ему пощечину, встать и уйти. Затем, опустив глаза, тихо сказала:

– Мы приехали, чтобы увезти тебя в Америку.

– Не понял! Ты можешь говорить громче?!

– Не могу. Этого никто не должен знать. Даже… – Джуди опасливо покосилась на дверь. – Даже твоя… подруга.

– Слушай, что ты мямлишь? Что не должен знать? Кто?

Джуди встала и придвинула свой стул вплотную к кровати.

– Ты должен жениться на мне, и я увезу тебя в Америку. Через год мы с тобой разведемся. Таня, твоя бабушка, за все заплатит.

Алексей молча смотрел на нее.

– У нее много денег. И она хочет, чтобы ты уехал отсюда в Америку и жил с ней. У нее больше никого нет из родственников. И все ее деньги будут твои. При условии, что ты уедешь.

В комнате стало тихо. Теперь уже Джуди смотрела на парня с насмешкой. Ну, что? Прикусил язык? Вон как челюсть отвисла! Не ожидал этого?

– Марья! – неожиданно крикнул он. – Марья, дай стопарик!

В комнату вошла хозяйка и остановилась у стены.

– Нету у меня ничего! – Но, подумав немного, она пошла в коридор: – Ладно, я сейчас к Клавке сбегаю, в соседний подъезд. У нее, может, найдется пол-литра.

– Да брось, Марюта! Это я так. В горле чего-то пересохло.

Но женщина уже набрасывала на плечи короткую цигейковую шубку.

– Я сейчас, мигом! Мне самой захотелось согреться, – и она торопливо вышла из квартиры.

Джуди внимательно смотрела на Алексея. Тот задумчиво уставился в окно и, казалось, совсем забыл о ее присутствии. Вся его давешняя уверенность в себе исчезла, он был похож на тяжело больного старика. Под глазами легли глубокие тени, углы губ опустились, на щеках обозначились резкие морщины, еще больше подчеркнувшие худобу его лица.

– Алексей! – уже не опасаясь, что их кто-то подслушивает, громко начала Джуди. – У нас мало времени. Мы приехали в Москву всего на две недели. Ты должен быстро решать.

– Что? Что вам нужно от меня? – Он поднял на нее глаза и долго пристально смотрел. – Зачем тебе все это? Ты ведь молодая, красивая девка! Зачем? Ты что – не могла себе другую работу найти?

– Как зачем? У меня… Ну, это трудно объяснить. Мне нужны деньги.

– Деньги… – повторил он, как эхо. – Ей нужны деньги. Значит, они тебя купили. А меня они не купят! Ни за какие деньги! Пусть меня в тюряге сгноят! Пусть к стенке поставят! Я положил! Мне все равно жизни нет! Поняла? Так и передай своим начальникам! Я на них по-ло-жил! И не потому, что мне Юрка так дорог, а потому, что я не хочу с вами мараться! Мараться с вами не хочу, ты понимаешь?! – Алексей вскочил с кровати и, натянув на себя соскальзывающее с голого тела одеяло, вышел на кухню.

Джуди вздрогнула от громко хлопнувшей двери. Что это с ним? Что такого она сказала? Про деньги?! Ну, так это же нормально, ничего обидного для него в этом не было. Это ее дело, как она зарабатывает деньги. Никто не заставляет его быть ей настоящим мужем. Но что это он говорит про какого-то Юрку? И почему его должны сгноить в тюрьме?…

Хлопнула входная дверь, в комнату вошла Мария. В руках она держала бутылку водки. Лицо ее уже не было таким мрачным. Наоборот, она весело улыбнулась Джуди и гордо потрясала бутылкой с этикеткой «Водка гвардейская»:

– Еле выпросила. А где Леха?

– На кухне, – Джуди поднялась со стула и нерешительно остановилась.

Что делать? Уходить или снова попытаться поговорить с ним? Но, кажется, Таня была права, нечего было соваться к этому сумасшедшему. Все бесполезно!..

– Вы что, уходить собрались? Ну, нет, я вас не отпущу! С таким трудом эту бутылку достала, а она уходить! Пропустим по одной, согреешься, тогда и пойдешь. Леха, а, Леха, поди сюда! Садись, девушка, садись, а я пока закуску соберу. Не каждый день к нам гости приезжают! Да еще такие!.. – Женщина почти силой заставила Джуди снова сесть на стул.

Из кухни вышел Алексей. Хмуро посмотрел на женщин.

– Ты чего, Марья? Пусть идет откуда пришла. Че ты ее останавливаешь?

– Не твое дело. Ишь, хозяин нашелся! Мой дом – что хочу, то и делаю. Нельзя человека, не покормив, на улицу пускать, понял? А ты штаны лучше надень! Ходит здесь, как скульптура! Сиди, сиди, девушка. Как ты сказала зовут тебя?

– Джуди.

– Ну, сиди, Джуди. Сиди. Я у тебя спросить хотела, пока Леха одевается. Ты где такую кофточку купила? Конечно, в Москве все можно достать, но когда же туда ездить?… – она развела руками. – Вот видишь это платье. Одна приезжая, тоже из Москвы, продала мне. С себя сняла и продала. А сама в одном пальте домой уехала. Умора! Правда, я ей сто рублей заплатила…

Из кухни вышел босой Алексей, на ходу затягивая брюки широким кожаным ремнем с металлической пряжкой, на которой рельефно выделялась пятиконечная звезда. Ни на кого не глядя, он прошел к кровати, поднял с пола носки и снова вышел.

– Ишь, обиделся! А чего? Характер волчий. Так ведь кому хуже? Ему самому и хуже. Дурак! Но ты посиди, а я его успокою. А то он нам весь вечер испортит.

Джуди осталась одна в комнате. Тело ломило, голова была тяжелой и в горле слегка першило.

«Заболеваю! – с досадой подумала она. – И черт меня дернул тащиться сюда в такой холод. Таню пожалела!..»

Алексей вышел из кухни, неся в руках тарелку с нарезанным хлебом и три больших рюмки.

– Подсаживайся к столу, – небрежно бросил он Джуди.

Джуди внимательно посмотрела на него. Похоже, эта Мария умеет укрощать и волков. Лицо Алексея разгладилось, глаза блестели, губы ожили в насмешливой улыбке. Или это предвкушение выпивки изменило его настроение?

– Алексей! Я хотела бы понять, почему? Почему ты отказываешься? – решилась спросить Джуди. – Из-за этой женщины? Ты любишь ее?

– Ты что, очумела? Я люблю Марью? Ну, ты скажешь! Слушай, давай кончать про эти дела! Ты свою задачу выполнила. Ты мне сказала, я тебя выслушал. И мой вам ответ – нет. Хера вы из меня подсадную утку сделаете! И на такие дешевые номера – девку мне подсылать и Америкой соблазнять – я не клюю. Точка! П…ц вашей гебешной провокации! А теперь будем водку пить!

Из кухни торопливо вышла Мария, держа в руках тарелки с закуской.

– Не очень густо, так ведь не знала, что гости будут, – она окинула стол быстрым взглядом. – Но уж ладно, как говорится, что Бог послал. Давайте пропустим по рюмашке, а потом, если будет мало, я котлеток поджарю и еще выпьем!..

Первый раз в жизни Джуди пила неразбавленную водку, да еще такую ужасную! Она поставила пустую рюмку на стол, закашлялась, на глаза навернулись слезы. Жгучий, как наждачная бумага, ком водки резанул по горлу и опустился ниже. Голова почти сразу закружилась и ноги следались ватными.

– А ты, Джуди, вот этот салатик попробуй. Да не стесняйся, бери побольше. И селедочку! Ишь, слезы потекли! Непривычная, сразу видно. «Гвардейская» водка – это, конечно, не пшеничная! Черт их знает, из чего они ее гонят…

Джуди машинально ела все, что предлагала ей подобревшая Мария, и изредка бросала осторожные взгляды на Алексея. Тот, казалось, не слышал болтовни своей подруги, задумчиво ковырялся вилкой в тарелке и тоже с любопытством поглядывал на Джуди.

Они выпили еще. Джуди пыталась отказаться, но Мария настояла, а Алексей промолчал, насмешливо улыбаясь. После второй полной рюмки Джуди почувствовала легкость, и поездка сюда уже не казалась такой отвратительной. Ее только удивила непонятная злость, которая мелькала в глазах насмешливого русского, когда он смотрел на нее. Ну, не хочет он в Америку – и черт с ним! Наверно, у него есть причины… Она старалась не встречаться с Алексеем взглядом и смотрела только на раскрасневшуюся, оживленно болтающую Марию. Конечно, давно пора уезжать в Москву, но здесь так тепло, а на улице мороз, ветер…

Мария вдруг громко, как на сцене, запела тягучую русскую песню «Есть на Волге утес…» Алексей вторил ей, подперев отяжелевшую голову рукой. Каждый из них пел что-то свое, трудное, далекое. Джуди тоже захотелось подпеть им, и она, не зная слов, просто замычала тихонько и с удовольствием.

Потом они снова чокались. А Джуди уже сбилась со счета, сколько рюмок она выпила. Ей нравилось, как, по-мужски подняв локоть вверх и выдохнув воздух, залихватски пила Мария. Джуди тоже попробовала. У нее не получилось – выдохнула вместе с водкой и прямо Алексею в лицо. Он рассмеялся не злобно, и ей захотелось все-таки выпить как полагается. Она сама налила себе в рюмку, глубоко выдохнула и опрокинула содержимое себе в рот. Мария радостно захлопала в ладоши и, схватив Джуди за руку, увела ее на кухню. Там они поменялись кофточками и, уже обнявшись, вышли к Алексею.

– И где они тебя нашли? – вдруг задумчиво спросил он. – Ты действительно не похожа на наших девок. Или прикидываешься?

Джуди, не совсем понимая, о чем он говорит, рассмеялась.

Мария бросила на них косой взгляд, отвернулась к проигрывателю. «Я так хочу, чтобы лето не кончалось!..» – запел сильный женский голос.

– Кто это поет? – спросила с любопытством Джуди.

– Пугачева. Не узнала, что ли? – Мария протянула руку к Алексею, приглашая его танцевать.

Тот нехотя встал и, обняв ее, тяжело затоптался на месте. Женщина приникла к нему всем телом.

В дверь позвонили. Джуди посмотрела на танцующих и пошла к двери.

– Подожди, я сама, – Мария отстранилась от Алексея. – Потанцуйте пока, а я посмотрю, кто пришел.

Джуди с готовностью подошла к Алексею. Весело посмотрела ему прямо в глаза, она подняла руки ему на плечи. Алексей молча обнял ее за талию и сделал несколько неуверенных шагов в такт музыке. Песня закончилась, и в тишине они услышали тихие голоса в передней.

В комнату вошли двое молодых мужчин. Один из них, высокий блондин с гладко зачесанными волосами, насмешливо улыбаясь, приветливо кивнул Алексею:

– Привет, старичок! Хорошо время проводишь?

Другой мужчина с сухим мрачным лицом молча остановился у двери. Из-за его плеча с любопытством выглядывала Мария.

– А, прикатили! Не доверяете своим людям. Ну, я ей уже все сказал. Можете спросить, повторяться не буду, – Алексей демонстративно сел на стул.

– Ей? – блондин с интересом посмотрел на Джуди. – Вы, девушка, кто?

– Я?… – спросила Джуди. Что-то неприятное было в самоуверенной манере этого блондина. – А вы кто?

– Я – представитель Комитета Государственной Безопасности. Зовут меня Игорь. А это мой коллега – Станислав. А вы? Как ваша фамилия?

– Моя фамилия – Сандерс, – Джуди почувствовала, как тошнота подступила к горлу.

– Сандерс? А где вы живете?

– Я?… – Джуди растерянно переводила взгляд с Алексея на Марию. Но помощи ниоткуда не было. – Я… мне нужно в туалет. Мария, покажи мне, как пройти.

– Подождите. Сначала ответьте мне, откуда вы? Покажите ваш паспорт, – блондин говорил жестко, улыбка исчезла с его лица.

– У меня нет паспорта.

– Товарищ Вовчук, – не оборачиваясь к Марии, требовательно сказал он. – Где сумочка этой гражданки?

– Вот, – Мария с готовностью подскочила к нему, протягивая сумку Джуди.

– Стас! – распорядился блондин, кивнув на сумку.

Второй мужчина неторопливо открыл сумку и вытряхнул содержимое на стол. Оттуда выпали косметичка, кошелек и записная книжка. Он открыл кошелек. В нем было сто американских долларов, пятьдесят русских рублей, мелочь и картонный билетик на электричку. Вслед за этим он – уже с интересом – взял в руки записную книжку и пролистал ее.

– Иностранка, что ли? Все по-английски. Откуда вы?

– Дай посмотрю, – блондин протянул руку за записной книжкой. Из нее выпала серая визитная карточка гостиницы «Россия». Блондин поднял карточку. На ней чернилами было написано: «Джуди Сандерс, № 1103». – Так, интересно, интересно! Действительно, Сандерс. Какими же судьбами вы попали в Мытищи? Насколько я знаю, этот город не входит в расписание туристских поездок?

Блондин с интересом оглядел Джуди с головы до ног. Затем перевел глаза на Алексея:

– Так вот у тебя какие связи, Одалевский! С иностранками, значит, дружишь?! Ну и ну! А прикидывался… И она, насколько я понял, по-русски говорит. Любопытно, очень любопытно. Так я ответа не слышал, откуда вы приехали, госпожа Сандерс?

– Из Нью-Йорка, – понимая, что обманывать бесполезно, ответила она.

– Ух ты! Американка. Замечательно! Добро пожаловать! А что вы здесь делаете? Я имею в виду режимный город Мытищи.

– В гости приехала, – опьянение уже прошло, но слова веселого блондина отдавались в голове глухим эхом.

И что за пошлую маску он себе выбрал! Как в плохих кинофильмах – улыбается все время, а глаза белесые, холодные.

– Мда-ааа… – задумчиво протянул он. – В гости. Ох, Алексей, Алексей, предупреждал я тебя, даже просил: постарайся без выкрутасов. А ты! Но теперь-то понятно, почему ты от нас скрывался, даже руку себе покалечил! Ты решил против нас сыграть. Решил через эту иностранку предупредить своего дружка, что мы за ним охотимся…

– Слушайте, кончайте спектакль! – не очень уверенно сказал Алексей. – Я ведь сразу понял, что это за «бабуля» ко мне приехала. Только непонятно, зачем вы всю эту историю с женитьбой придумали?

– С какой женитьбой? – блондин в удивлении широко раскрыл глаза. – Что ты плетешь?

– Да ладно, кончай, не на того напал! Ведь все белыми нитками шито! «Бабка из Америки приехала, хочет тебя вывезти, у нее много денег!» Детский сад! – Алексей, распаляя себя, презрительно сплюнул. – Хотите в серьезные игры играть, а сами…

Блондин задумчиво посмотрел на Джуди.

– Значит, вы остановились в «России»?

– Да, – ответила Джуди, удивленно глядя на Алексея.

– Проверь, Стас: когда приехала, с кем? И вообще… Сам знаешь, – блондин отдал Стасу визитную карточку гостиницы. – Похоже, что птичка серьезней, чем прикидывается!

Стас повернулся к Марии:

– Где у вас телефон?

– У меня нет. Я от соседки звонила! – с готовностью ответила Мария и осеклась.

Алексей внимательно посмотрел на нее.

– Ах ты, сука! – прохрипел он.

– Легче, легче, Одалевский! Товарищ Вовчук выполняла свой долг. А ты…

– Что ты меня сучишь?! – перебив блондина, вдруг заверещала Мария Алексею. – Ишь, праведник нашелся! Вам всем Мария нужна только для одного! Как в штанах пропотеете, сразу к Марии! А у меня дети в деревне со старухой матерью живут. Мне из-за тебя, кобеля, их вообще сиротами оставить? Прячется он у меня! Да еще иностранок сюда водит!..

Стас подошел к ней, крепко взял за плечи, встряхнул:

– Ты чего раскричалась? Остынь! Пойдем, покажешь, где телефон…

Мария, всхлипнув, с опаской посмотрела на него снизу вверх:

– Это рядом, в соседнем подъезде.

Стас отпустил ее, и они вдвоем вышли из квартиры. Блондин, не раздеваясь, сел за стол. Лениво взял стакан, налил себе водки. Неторопливо, мелкими глотками, как воду, выпил и, не поморщившись, поставил стакан снова на стол. Пальцами выудил из банки оставшийся огурец, аппетитно хрустнул им и расслабленно откинулся на спинку стула. Некоторое время раскачивался вместе со стулом, с явным интересом разглядывая Джуди и переводя взгляд на Алексея, словно сравнивая их.

Джуди уже давно хотела сесть, но по-прежнему стояла на деревянных ногах, обессиленно прислонившись к стене. Только сейчас ей стало ясно, почему утром Алексей сбежал от них из общежития. Он решил, что их подослало КГБ. Идиот! Теперь по его вине она вляпалась в эту дурацкую историю!

– Значит, вы приехали сюда, чтобы предложить Одалевскому уехать с вами на Запад? – наконец сказал блондин. – Только советую говорить правду, если хотите еще раз свой Нью-Йорк увидеть. Или он сам вас вызвал?

– Слушай, кончай девчонку на понт брать! – вдруг сказал Алексей. – Ничего такого она не говорила! Это я…

– Заткнись! – презрительно бросил ему блондин. – С тобой теперь другой разговор будет! И «невестой» твоей, думаю, тоже кое-кто у нас всерьез заинтересуется. И старухой тоже. Мы знаем, что кто-то к тебе днем приезжал. Но догадаться, кто такие, сам помог. Хоть на что-то сгодился! Но уж теперь ты нам все напишешь! Верно?

Блондин снова остановил свой внимательный взгляд на Джуди. Помолчав немного, он легко поднялся с места и подошел к ней. Она выжидательно смотрела ему в глаза.

– Я, признаться, до сих пор не верю, – задумчиво и мягко начал он. – Неужели вы приехали действительно, чтобы выйти замуж за него! Не бойтесь, скажите честно. Вам что, деньги за это обещали?

– Молчи! Ничего ему не отвечай! – глухо приказал Алексей. – Тебя он не имеет права допраши…

Договорить он не успел – коротким, профессионально-боксерским ударом в лицо блондин послал его в нокаут. Закачавшись на стуле, Алексей схватился руками за стол. Скатерть поползла вместе с тарелками. Алексей с грохотом упал на пол, на него со звоном посыпалась посуда.

Блондин жестко смотрел сверху вниз на пытающегося подняться Алексея. Потом сказал:

– И вот тебе мой последний совет! Заткнись и делай все, что тебе прикажут. Потому что теперь ты вляпался так, как тебе и не снилось! Никто, слышишь меня, никто не докажет, что это не ты вызвал свою бабку и эту «невесту». Ты хотел через них предупредить Шалыгина. А это уже знаешь какая статья? Антисоветская деятельность и шпионаж. И тебе, и им!

Алексей сел на пол и, подтянув к себе угол скатерти, стал вытирать окровавленную губу. Блондин отошел от него, толкнув ногой осколок тарелки. Снова подошел к застывшей у стены Джуди:

– Извините, что пришлось применить силу. Но ведь этот подонок другого не признает. Вы курите? – он достал из кармана пачку сигарет. – Не американские, конечно, но тоже ничего. Ради любопытства можно попробовать…

Джуди дрожащей рукой взяла протянутую сигарету.

Зажженная спичка, близко поднесенная блондином, слегка опалила ресницы. От крепкого, плохо очищенного табака во рту стало кисло.

Негромко хлопнула входная дверь. В квартиру вошли Стас и Мария.

– Ну что? – повернулся к Стасу блондин.

– Джуди Сандерс прилетела сегодня утром из Нью-Йорка компанией «ПанАм». Сейчас вся ее группа пошла во МХАТ на «Чайку». Пока не вернулись. Спектакль заканчивается в пол-одиннадцатого. Через двадцать минут, – сухо отчитывался Стас.

– Кто у них переводчик?

– Олег Петров. Он вместе со всеми в театре. Кстати, на нее уже есть рапорт, что она в «самоволке», – кивнул Стас на Джуди и сказал ей, поглядев на часы: – Через час вас бы все равно уже начал искать уголовный розыск. Это вам не Нью-Йорк, мы заботимся о наших гостях…

– Ты сказал, чтобы этот Петров ждал нас? – спросил блондин.

– Конечно. И даже сказал, где ему ждать…

– Молодец! Ну ладно, молодожены, собирайтесь! – блондин с иронической усмешкой повернулся к Алексею и Джуди. – Поедем в Москву! «В Москву, в Москву!», как у Чехова…

Когда они вышли на улицу, Джуди глубоко, с болью, вдохнула резкий морозный воздух. Высокий уличный фонарь слабо освещал пустынную улицу. В желтом размытом нимбе вокруг этого фонаря лениво падали мелкие мглистые снежинки. В тишине гулко постукивал мотор черной «Волги», стоявшей у подъезда.

– Садитесь! – приказал блондин и открыл Джуди переднюю дверцу. – А ты, Алексей, сядешь со мной, сзади.

Стас сел за руль, несколько раз газанул и тронул машину. Джуди с удивлением отметила про себя, что совсем не чувствует страха. Первое, что надо будет сделать, это связаться с американским посольством. И Алексей правильно подсказал: они не имеют права ее допрашивать – во всяком случае, без представителя американского посольства… Интересно, куда они их везут? В КГБ или сначала в гостиницу?…

Они выехали на узкое безлюдное шоссе. За окном уже ничего нельзя было разобрать: то ли лес тянулся темной бесконечной стеной, то ли заводской забор… Фары выхватывали из темноты только узкую полосу разбитой и оледенелой дороги.

В машине было душно, пахло бензином. Джуди расстегнула куртку и сделала несколько глубоких вдохов. Тошнота подступила к горлу. Она зажала рот рукой.

– Что с вами? – повернулся к ней Стас.

– Стоп! – промычала Джуди сквозь зажатый рот, но он не останавливал машину, а Джуди уже не могла удержать тошноту и фонтаном вырвала прямо на переднее стекло.

– Стас, стой! – закричал сзади блондин.

Джуди с трудом вышла из машины и, согнувшись над сугробом, извивалась от непрекращающихся спазмов. Казалось, она никогда не остановится. Ей уже нечем было рвать, но волны тошноты все накатывали и накатывали. «Гвардейская» водка – это, конечно не пшеничная… – вспомнила она.

Блондин стоял рядом:

– Глотните снега, легче станет…

Джуди с усилием разогнулась и попробовала вздохнуть.

По шоссе медленно проехал груженый песком самосвал. За ним еще один. И еще. Рев их моторов оглушал ночь, перекрывая все звуки.

Вдруг блондин громко охнул и упал лицом в снег. Джуди повернулась и увидела Алексея. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное. В руке – тяжелый гаечный ключ. Нагнувшись, он сунул этот ключ за голенище сапога.

– Что случилось? – удивленно спросила Джуди и осеклась.

Рядом с головой лежащего блондина появилось пятно крови, быстро расплывающееся на белом снегу. Джуди в инстинктивном страхе оглянулась на машину, на Стаса.

Стас сидел на водительском месте, неестественно запрокинув голову назад, на подголовник спинки сиденья. Он был виден Джуди в профиль: широко открытый рот с высунутым языком, вылезший из орбиты глаз, жутко мерцающий в темноте. Рядом, на спинке сиденья висел мужской кожаный пояс с металлической пряжкой. На желтой латуни этой пряжки был четкий рельеф пятиконечной звезды.

9

Сцепив руки на коленях, Джуди сидела у края дороги, на слежавшемся снежном сугробе. Плечи и ноги у нее тряслись, в голове тяжелым молотом стучала одна мысль: «Убил! Он их убил!»

Черная «Волга» по-прежнему постукивала заведенным мотором.

Алексей торопливо обошел машину, открыл переднюю дверь и стал вытаскивать безжизненное тело Стаса. Затем обыскал его, достал у него из-под мышки пистолет, сунул его к себе в карман и потащил тело в сторону от дороги, в темноту. Джуди слышала хруст каких-то досок, сопение и негромкую, сквозь зубы матерщину Алексея. Наконец, он появился, подбежал к телу блондина, потащил его туда же.

Джуди тупо смотрела в черноту ночи, изредка всхлипывая.

Через некоторое время Алексей вернулся, пряча в карман второй пистолет – блондина. Увидев блевотину на переднем сиденье и стекле «Волги», выматерился и побежал обратно.

Вдали показались фары какой-то машины, но у Джуди не было сил встать, попробовать остановить ее. Небольшой грузовик промчался мимо, обдав Джуди грязными комьями талого снега.

Алексей появился с пиджаком блондина, поспешно и старательно вытер им стекло машины и сиденье.

На полу «Волги» лежал «дипломат» Стаса. Алексей тут же открыл его, достал из магнитофона кассету, спрятал за голенище сапога. Затем, забросив и «дипломат», и грязный пиджак далеко от дороги, в темноту, повернулся к Джуди:

– Садись в машину!

Она в испуге отшатнулась. Его грязное, в известке лицо с расширенными глазами и крепко сжатыми губами приблизилось, как чудовищная маска. Вскрикнув, Джуди на четвереньках отползла в сторону и попыталась встать. Но ноги разъезжались на обледенелом снегу. Не обращая внимания на боль в руках, она карабкалась и не могла подняться.

– Куда ты убежишь, дура? – Алексей снова наклонился над ней и с силой поставил на ноги.

Джуди забилась у него в руках.

– Let me go! Убийца! Тварь! Пусти меня! Animal! – кричала она, мешая русские слова с английскими.

В какой-то момент ей удалось вырваться, и она быстро побежала по дороге навстречу фарам приближающегося автомобиля. Еще издали замахала руками. «Лада», русский вариант «фиата», вильнула в сторону и, не сбавляя скорости, обогнула Джуди, скрылась в темноте дороги.

И тут же сзади ее настигли сильные руки Алексея, грубо ухватили за куртку, встряхнули, как тряпичную куклу.

– Иди в машину!

Но Джуди, казалось, потеряла рассудок. Она извивалась в его руках, визжала и пыталась коленом ударить в пах.

Рассвирепев, Алексей отстранился от нее и наотмашь ударил по лицу. Джуди вскрикнула, оглушенно обвисла на его руках. Он поднял ее, понес к машине. И не посадил, а швырнул на заднее сиденье и с силой захлопнул дверь. От этого удара она пришла в себя. Перед ней на спинке сиденья висел мужской кожаный пояс с металлической пряжкой.

Джуди в ужасе зажала себе рот.

Алексей обошел машину, сел за руль.

– Послушай! – сказал он, слегка задыхаясь. Снял со спинки пояс, начал вдевать его в брюки. – Ты можешь нормально соображать?

Джуди молчала.

– Пойми, у нас не было выхода… – сказал он торопливо и нервно, не попадая ремнем в петельку на брюках.

Джуди всхлипнула. Он повернулся к ней и долго молча смотрел на ее побелевшее в темноте лицо. Только сейчас он понял, что убийство гебешников еще не решило всей проблемы. Даже для нее. Плюнув на незастегнутый ремень, он взялся за руль.

– Сейчас мы поедем в Москву! – жестко сказал он. – И вы с бабкой немедленно отвалите из Союза. Первым же самолетом! В Париж, Лондон, хрен знает куда, неважно! Главное, чтобы до утра вас уже не было в Союзе!

Джуди невидящими глазами смотрела в переднее стекло. Шоссе было старое, узкое и разбитое. Но они мчались на большой скорости, и при каждом толчке Джуди больно ударялась головой о крышу салона.

Вцепившись в спинку переднего сиденья, она с ненавистью смотрела на жесткий профиль Алексея. Это все его вина! Если бы он поверил им с самого начала, все было бы нормально! Ей не пришлось бы приезжать к нему снова, она не встретилась бы с этими сотрудниками КГБ, и не было бы никакого убийства!

Перед ее глазами снова возник обезображенный профиль Стаса. Убийца!

Задушил одного, убил другого! Пусть они работали в КГБ, но ведь и они люди! У них наверняка есть матери, жены, дети! Тварь! Он и меня может так же спокойно, из-за спины… Ничего себе мужа она собиралась привезти в Америку!

От накатившей волны страха Джуди стало жарко, она непроизвольно громко икнула.

– Ты чего? – не поворачиваясь, спросил Алексей.

– Ничего… – испуганно прошептала она.

– А-а-а… – неопределенно протянул он и снова замолчал.

За окном забелели длинные высокие дома с редко светящимися окнами. Машина съехала с шоссе, по узкой дорожке подкатила к ближайшему дому и остановилась у освещенной телефонной будки.

– Сейчас позвонишь старухе. Ничего ей не говори, только намекнешь, чтобы не спала. Пусть тебя ждет уже одетая. И все. Поняла? – отрывисто приказал Алексей.

– Да… – покорно ответила она. Мысль, что он может ее убить, так же, как тех, парализовала. Конечно! Ведь она же единственная свидетельница его преступления! Сейчас, в этой телефонной будке, он ударит ее гаечным ключом по голове или тем же поясом задушит…

Джуди испуганно сжалась в углу на заднем сиденье.

– Выходи! – Алексей повернулся к ней и удивленно застыл. – Ты чего?

– Не трогай меня! Прошу тебя! Я никому не скажу! Не убивай меня! – зашептала она.

Он рассматривал ее, ей показалось, целую вечность.

– Дура! – сказал он огорченно. – Американская дура! Я же из-за тебя их убил.

И замолчал. И теперь она уставилась на него в изумлении. То, как он это сказал, не позволяло не поверить ему.

– Из-за меня? Почему?

Действительно, что могли ей сделать в КГБ? Ей – американке! Она не совершила никакого преступления. Ну, поехала без разрешения в Мытищи на свидание – что из этого? Мало ли американских туристов тайно и открыто встречаются с русскими диссидентами или еврейскими активистами в СССР!..

– Почему, почему! По кочану! – с досадой передразнил ее Алексей. – Они мне «измену Родине» шили, чтобы заставить на них работать. Мой дружок на Запад сбежал, они его поймать хотят. С моей помощью. А тут ты, американка! Ты же слышала, он сказал, что я вас сам сюда вызвал, чтобы Юрку предупредить. Они бы и тебе и бабке шпионаж пришили – от них не отвертишься! Я от них уже месяц бегаю. Э, да ты не поймешь! – его раздражало, что он должен ей это объяснять. И, главное, она же все равно не поймет ни хрена!

А Джуди с ненавистью смотрела на него. Так вот в чем дело! Он преступник, он скрывается от властей!..

– Иди позвони. Монета есть? – сказал Алексей.

– Я позвоню в коллект… – заторопилась она из машины, желая только одного: поскорее услышать Танин голос, сказать, что сейчас приедет, и отделаться от этого «князя». Она действительно мало что поняла из того, что пытался объяснить ей Алексей.

– Что значит «в коллект»? – ухватил он ее за куртку.

– Ну… через оператора. А потом нам на гостиничный счет запишут.

– Нет, у нас так не делается. Без денег не позвонишь, – он пошарил у себя в карманах и протянул ей двухкопеечную монету. – На…

Джуди, оглянувшись на Алексея, вошла в открытую дверь телефонной будки и полезла в сумку, чтобы достать записную книжку. И тут она вспомнила, что книжка осталась у блондина. В квартире у Марии он взял ее и не вернул. «Шит!»[19] – Джуди в бессильной злобе ударила кулаком по телефону. И высунулась из будки:

– Как у вас звонить в информацию?

– Какую информацию?

– Ну, чтобы номер отеля узнать. Моя записная книжка осталась у… ну, у этого из КГБ.

– У нас это называется «справочное», – Алексей сам набрал 09 и получил номер «России».

– А ты номер ее комнаты знаешь? – спросил он у Джуди, набирая номер гостиницы. – Это коммутатор. Когда ответят, говори по-английски… – и передал ей трубку.

В номере Тани ответили сразу же после первого гудка. В трубке прозвучал напряженный голос княгини:

– Алло?

– Хай! Это я… – начала Джуди и остановилась, услышав торопливый, но четкий, как приказ, голос Тани:

– Вы ошиблись номером! Здесь таких нет, и я вам советую больше сюда не звонить!

Короткие гудки отбоя ударили по слуху. Джуди удивленно повернулась к стоящему рядом Алексею.

– Что? – настороженно спросил он.

– Она бросила трубку!

– Б…и, они уже прихватили ее! – Алексей рванулся из будки к машине.

– Кто «они»? – заспешила за ним Джуди.

– КГБ. Кто!

– Откуда ты знаешь?

– Знаю! – Алексей плюхнулся на сиденье. – Что она сказала?

– Чтобы я больше туда не звонила… – Джуди села рядом с ним.

– Ну и бабка у меня! Молодец! Она предупредила, чтобы ты не появлялась, понимаешь?! Кто-то из КГБ уже сидит у нее! Значит, у тебя один путь – в аэропорт, на самолет и… – он завел машину.

– Подожди! У меня же ни паспорта, ни билета. Все в гостинице…

Несколько долгих секунд они сидели молча.

– Дай мне еще монету! – вдруг оживилась Джуди. Как это она забыла: надо позвонить в посольство. – Я позвоню в американское посольство.

– Ты знаешь их номер телефона? – надежда мелькнула в его лице.

– Нет, но можно через информацию… то есть, через справочное узнать… – Джуди торопливо выскочила из машины, нырнула в телефонную будку и, как минуту назад Алексей, набрала 09.

– Справочное! – откликнулся женский голос.

– Номер американского посольства, пожалуйста.

– А зачем вам?

– То есть как? – изумилась Джуди. – Какое ваше дело?

– Телефоны иностранных посольств мы не сообщаем, – холодно сказал голос и отключился.

Джуди ошарашенно застыла в будке. Фигура Алексея возникла рядом.

– Не дали, конечно… – сказал он.

– Но почему?

– По кочану! – снова раздраженно отрезал Алексей и пошел к машине.

Он начал понимать, что девчонка повисла на нем тяжелым камнем.

– Тогда… Тогда отвези меня туда! – она села в машину, на переднее сиденье. – Ты знаешь, где наше посольство? Это где-то в центре должно быть…

– Я знаю, но это не пойдет! Там у входа менты круглосуточно дежурят, без американского паспорта не только не впустят, а наоборот, тут же и захомутают…

– Тогда… О Господи, что же мне делать? Как мне выбраться из этой ловушки? – Джуди в истерике заметалась на сиденье.

Алексей, сильно газанув, тронул машину.

«Надо с Ярославского шоссе побыстрее соскочить на кольцевую дорогу, – думал он, стараясь не слышать громких рыданий Джуди. – Оттуда драть по Щелковскому из Москвы. Или по Осташковскому, оно ближе… И срочно поменять машину! Угнать какой-нибудь „Жигуленок“, хозяин только утром в милицию побежит, а до утра можно далеко отвалить! Тела гебешников они, конечно, найдут не скоро, особенно если бросить эту „Волгу“ где-нибудь на другом шоссе. Но искать нас и их начнут через час-полтора. Оповестят все посты вокруг Москвы и тогда… Вот дура, как воет! Аж в ушах закладывает! И что с ней делать? Ну, я зароюсь в какую-нибудь глухомань, но даже если буду кочумать, все равно через год, два, от силы три – найдут, за убийство гебешников – „вышку“! А она?! Куда ее девать? Ее ж в гостинице уже ждут из КГБ! Черт! Только такой дурак, как я, мог решить, что она гебешница! Но и таскать ее за собой опасно, она на любой ерунде проколется – говорит с акцентом, нашей жизни ни хрена не знает. Вот, б…ь, западня какая!..»

– Куда мы едем? – затихнув, спросила Джуди.

– Не знаю, – после паузы ответил Алексей. – Подальше от Москвы.

«Почему?» – хотелось ей спросить, но, вспомнив его непонятную присказку «по кочану», она промолчала. И не все ли равно теперь, почему и куда они несутся по этой темной заснеженной дороге?! Рядом сидит убийца, а в Москве ее ожидают люди из КГБ, для которых она преступница – хотела вывезти из Советского Союза изменника Родины, так он сам себя называл! А когда их арестовали, они вдвоем совершили убийство. Поди докажи, что Алексей один справился с двумя крепкими сотрудниками КГБ, что ее рвота не была спектаклем! Получается, что Алексей прав: ей нельзя в Москву. Если ее начнут пытать в КГБ, она признается во всем, что было и чего не было…

– Тебя когда-нибудь пытали? – пытаясь справиться с охватившей ее дрожью, спросила Джуди.

– Где? В Афганистане? – неохотно бросил он.

– Почему в Афганистане? Ты что? Был там?

– Да, был.

– А что ты там делал?

Алексей удивленно повернулся к ней на миг, затем снова стал смотреть на дорогу. Вот и поворот с Кольцевой дороги на Осташковское шоссе. Теперь – на север, подальше от Москвы. И по дороге поменять машину…

– Н-да-а! – покачал он головой. – Я читал в газетах, что в Америке 60 миллионов неграмотных. Но я не верил. Думал, это наша пропаганда! Неужели вы не знаете, что мы уже восемь лет воюем в Афганистане?!

– Так ты воевал там? – Джуди с интересом посмотрела на его профиль.

– Нет, был туристом! С автоматом! – он зло ухмыльнулся.

– Теперь мне все понятно… – задумчиво протянула она. – Это многое объясняет.

– Например – что?

– Например, как ты мог спокойно убить двух невинных людей!

– Невинных?! – Алексей возмутился. – Что ты знаешь об этих подонках?! Невинные в Афганистане полегли, а эти!.. Дура ты, если так думаешь! Ты мне лучше скажи, откуда ты русский язык знаешь? И где тебя моя бабуля нашла? Вот курицы! Прикатили! В Америку меня вывозить! Кто вас просил?

Джуди задохнулась от накатившей злобы. После всего, что случилось, он еще смеет!..

– Кто просил?! Предки твои просили, вот кто! – тихо, с нескрываемой ненавистью сказала она. – Твои расстрелянные бабки и деды! Ты хоть знаешь свою родословную?!

– Да положил я на эти княжеские закидоны! Поняла?! Мне бы пожить спокойно после афганского пекла. Да уж, видно, не суждено! – он с досадой ударил по рулю.

Джуди тоскливо смотрела в окно. На обочине промелькнул указательный столб с табличкой: «Поселок Челобитьево». Затем – витрины закрытых магазинов, заснеженные улицы с редкими прохожими, ярко освещенные окна домов. По пешеходной дорожке навстречу машине шла веселая компания, человек десять. Лица у них были красные, смеющиеся, похоже, что они хорошо выпили и закусили. Мужчины расстегнули пальто и воротники рубашек, у многих шапки и шарфы были в руках. Женщины держали друг друга под руки и что-то пели, пританцовывая. Мужчины окружили их и хлопали.

Из-за этой компании Алексей не смог остановиться у нескольких частных машин, ночующих в тени большого жилого дома. Вздохнув с сожалением, он прибавил газа. Ладно, будут еще поселки…

А Джуди повернулась назад и долго смотрела на танцующих. Но вот веселая компания исчезла, поселок кончился, а с ним и последние признаки жизни. Жилые дома сменились черной полосой леса. Джуди вдруг со страхом поняла, что действительно оставляет Москву! Господи, куда они мчатся? Там, в городе, были люди, жизнь, а впереди – беспросветная темнота, лес, ужас! Она что? С ума сошла? Зачем она позволяет ему увозить себя из Москвы?! Нет! Назад! Пусть ей придется стоять под окнами американского посольства хоть всю ночь! А если она не прорвется в посольство, то можно найти американских журналистов!..

– Поворачивай назад! – жестко приказала она.

– Не понял… – он даже не повернулся в ее сторону.

– Я сказала: поворачивай назад. В Москву.

– А в Нью-Йорк, случайно, не повернуть?

– Ты слышишь, что я сказала?! Я хочу в Москву!

– Сиди и кочумай! Ни в какую Москву я не поверну! – зло бросил он.

Джуди, психанув, со всей силы дернула его за руку. Алексей на минуту выпустил руль, отталкивая ее руки, затем снова схватил, но было поздно.

Все произошло в секунду. Машину круто занесло и, сделав несколько скользящих кругов, она вылетела с шоссе на обочину и оттуда, как игрушечная, покатила вниз, на сваленные горой металлические трубы. Раздался оглушающий грохот. Последнее, что Джуди увидела, были искры от разбитых передних фар, рассыпавшихся, как праздничный фейерверк. После этого она головой выбила лобовое стекло, и темнота поглотила ее сознание.

10

Когда Таня положила телефонную трубку, она услышала, как необыкновенно тихо стало в гостиничном номере. Олег Петров, их интуристовский гид, в нетерпении подошел к ней неприлично близко, почти вплотную, явно пытаясь услышать, с кем она говорила. Но потому-то Таня не дала Джуди и слова произнести.

– Простите, так на чем мы остановились? – улыбнувшись, она прошла мимо Петрова к дивану и села рядом с притихшей Элизабет.

– Кто это звонил? – забыв про вежливость, резко спросил он.

Таня укоризненно посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась.

– Не знаю. Ошиблись номером. А вы ждете звонка?

– Госпожа Гур! – грубо начал он, но, спохватившись, тоже улыбнулся и покачал головой. – Мне ведь очень легко проверить…

– Так зачем спрашиваете? Проверьте! – Таня вызывающе тряхнула головой и, повернувшись к Элизабет, положила руку ей на плечо. – Дорогая, ты устала. Иди ложись спать. Думаю, Олег не будет против…

– Я не хочу спать! – Элизабет упрямо сжала губы. – Я посижу…

– Элизабет, прошу тебя!

– Нет! Мне тоже интересно послушать Олега. Пожалуйста! Вы остановились на том, как в царское время бедно жили крестьяне. А потом, когда пришли коммунисты, все изменилось, не так ли?

– Да, да. Именно так… – подтвердил Олег, не отводя внимательного взгляда от Тани.

– Ну и?… – насмешливо спросила княгиня.

– Потом… была коллективизация, – рассеянно начал он и посмотрел на часы. – Но вы понимаете, что трудно быть первыми. До этого в истории не было примеров коллективного ведения сельского хозяйства…

Таня загасила сигарету в пепельницу и откровенно зевнула, прикрывши рот рукой. Элизабет нервно заерзала и предупредительно закашляла.

– Простите, Олег, – Таня улыбнулась. – Но мы так устали! И потом… Сколько уже? Ого, начало первого! Я понимаю, вы чего-то ждете, но чего? Может, мы могли бы вам помочь?… Вы все крутите, рассказываете исторические небылицы. Я ведь жила здесь в это, как вы называете, «царское» время. Ерунда это все! Крестьяне были разные – бедные и богатые. Кто хотел работать, жил очень даже неплохо. Но именно их вы истребили во время коллективизации – почти девять миллионов!.. – Таня поднялась и шагнула к Олегу: – Короче, что вам от нас нужно? Вы сидите здесь уже более двух часов, и я все теряюсь в догадках – зачем? Мы ведь с вами мило распрощались после театра. Что заставило вас примчаться к нам в номер и…

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, в номер вошли двое. Мужчина лет пятидесяти с круглой, гладко причесанной головой и молодая женщина, чуть полноватая для своего плотно облегающего делового костюма. Держа руки в карманах, женщина сразу прошла в номер.

Таня и поднявшаяся с дивана Элизабет выжидательно смотрели на вошедших.

– Нина Александровна! Они приехали? – вскочил Олег.

– Нет, – тихо сказала она, внимательно глядя мимо него на стоящих американок. – И это странно. Мы уже дважды звонили к ним в отдел. Дежурный отвечает, что и там они не появлялись. Скажите, госпожа Гур, кто сейчас вам звонил?

– Простите, но я не имею чести знать вас, – сухо сказала Таня по-английски. – Вы вошли в номер без приглашения, это по меньшей мере странно…

– Моя фамилия Катунова, – начала женщина уже по-английски, медленно и с сильным акцентом. – Я работаю в отделе охраны туристов при гостинице. Мне необходимо задать вам несколько вопросов об американской туристке Джуди Сандерс. Это она вам сейчас звонила?

– Прошу вас, госпожа… или, простите, товарищ Катунова, садитесь. – Таня указала на кресло, а сама села на диван, чувствуя, как бешено забилось у нее сердце. – К сожалению, я не знаю, кто это звонил.

– А почему вы не дали ничего сказать звонившей? Сразу сказали, чтобы вам больше не звонили.

– Потому что… – на секунду замялась Таня. – Потому что в номер постоянно звонят какие-то проститутки и скупщицы джинсов. Наверняка это была одна из них…

– Госпожа Гур! – было непонятно, поверила Катунова выдумке Тани или нет. – Вы знали Джуди Сандерс до поездки в Россию?

– Нет. Насколько я понимаю, вы имеете в виду девушку, которая прилетела с нами из Нью-Йорка? Мы познакомились в самолете. А с ней что-то произошло?

– Да, произошло. Она вам ничего не рассказывала о своих знакомых в России?

– Мы не были так близки. А что случилось? Я даже не заметила, была ли девушка с нами в театре? – Таня вопросительно повернулась к Элизабет.

– Значит, вы утверждаете, что не были с ней знакомы? А для чего сегодня перед театром она приходила к вам в номер? – не сводя темных узких глаз с Таниного лица, резко спросила Катунова.

– Для чего? – растерялась Таня, но затем улыбнулась и насмешливо покачала головой. – Я все время забываю, что я в России! Здесь ни один шаг не остается без внимания!

– Госпожа Гур! Думайте, что говорите! Никому еще не удавалось безнаказанно порочить нашу страну! Отвечайте: зачем к вам приходила Джуди Сандерс?

Таня молча посмотрела в серое, неумело накрашенное лицо Катуновой, встала и подошла к стоящему у дверей Олегу Петрову.

– Если это допрос, то я отказываюсь отвечать без представителя американского посольства! – медленно и раздельно сказала она ему и закурила новую сигарету.

– Госпожа Гур! Что вы! Это не допрос! – Олег бросил встревоженный взгляд на Катунову. – Ну, зачем нам вмешательство посольства?! Обычные рутинные вопросы. Не волнуйтесь! Просто ответьте, зачем мисс Сандерс приходила к вам в номер?!

– Тогда пусть эта женщина изменит свой тон! Почему она со мной разговаривает, как с преступницей? Я хочу знать, что я сделала? И что сделала эта бедная крошка? Без этого я не отвечу ни на один вопрос! – И Таня вызывающе повернулась к Кату-новой.

– Работники КГБ обнаружили Джуди Сандерс в Мытищах, – глядя ей прямо в глаза, ответила Катунова.

– И?… – не выдержала Элизабет, и без того уже слишком долго молчавшая.

Все повернули головы в ее сторону. Таня испуганно прикрыла ладонью рот. Катунова, казалось, впервые заметила невысокую аккуратную старушку и на секунду удивленно подняла брови. Повернувшись к Тане, поймала ее встревоженный взгляд.

– Госпожа Гур, мне не хочется пугать вас, но ваше прошлое… – вдруг вкрадчиво начала Катунова по-русски. – Точнее, прошлое ваших родителей дает нам неограниченные возможности. Поэтому я советую вам говорить правду: зачем до поездки в Мытищи Джуди Сандерс приходила к вам?

– Я предпочитаю говорить по-английски! Этот язык уже давно стал для меня родным! – Таня подошла к Элизабет. – И я не понимаю, о каких «неограниченных возможностях» вы говорите. Мои родители пытались эмигрировать из России более шестидесяти лет назад. Совершенно легально, у нас было разрешение. А я была несовершеннолетняя. Какое законодательство в мире может судить меня за прошлое моих родителей?

– Госпожа Гур! Вы в Советском Союзе, и здесь свое законодательство! – было видно, что Катунова с наслаждением произносила эти слова по-английски.

– Но я – американская гражданка! – победно улыбнулась Таня.

– И советская! Вы уехали из СССР в 1919 году, но вас никто не лишал советского гражданства. И вы, между прочим, сами об этом ни разу не попросили. Так что на территории нашей страны вы – советская гражданка!

Теперь Таня с ужасом смотрела на нее. Еще ни разу лицо того солдата, который первым начал срывать с нее платье, не возникало перед ней так реально. И вот теперь, глядя в сальные стрелочки-морщинки вокруг глаз Катуновой, Таня вспомнила его до мельчайших подробностей. Только вместо красной бородавки над верхней губой, которая подрагивала, когда солдат развязывал грязную веревку на своих штанах, у Катуновой над губой была маленькая темная родинка. Но в остальном – это были те же глаза, те же тонкие бесцветные губы и, главное, то же торжество, то же упоение своей силой, хамством, властью и безнаказанностью.

Таня снова почувствовала себя пятнадцатилетней девочкой, которой приставили штык к горлу…

– Госпожа Гур! Несколько минут назад к вам звонила женщина. Это была Джуди Сандерс? С каким заданием вы послали ее в Мытищи? Отвечайте!

Таня покачнулась и, увидев протянутые руки Элизабет, бессильно опустилась рядом с ней на диван. Она понимала, что это все только привычные приемы КГБ: напугать, обессилить, а затем все выпытать! Но она ничего не могла поделать с охватившим ее страхом. Ей показалось, что она теряет сознание, что комната поплыла перед ее глазами…

– Прекратите! Сейчас же прекратите это! – вдруг закричала, не помня себя, Элизабет и засуетилась вокруг откинувшейся на диване подруги. Расстегнув несколько пуговиц на ее кофте, она стала растирать ей виски.

– Что с ней? – недовольно поморщившись, спросила Катунова по-русски. – Олег, позовите врача!

– Вон отсюда! – поднялась вся красная от волнения Элизабет. – Немедленно уходите отсюда! Все! И вы… Если вы сейчас же, слышите меня, сейчас же не выйдете из моего номера, то я!.. – она вплотную подскочила к Катуновой и угрожающе остановилась, глядя на нее снизу вверх. Ее небольшие полные руки были крепко сжаты в кулаки и по-детски выставлены чуть вперед.

Катунова с удивлением взглянула на застывшую в такой странной позе старуху. Мужчина у двери и Олег Петров сделали несколько шагов к ним, явно опасаясь, что Элизабет сейчас начнет бить Катунову. Но Элизабет даже не посмотрела в их сторону.

– Уходите! – почти шепотом приказала она Катуновой. – И без представителя из американского посольства не вздумайте возвращаться!

Катунова еще раз внимательно посмотрела на Элизабет, затем перевела взгляд на лежащую Таню. Отвернувшись, она кивнула мужчинам, и они тихо вышли из номера. Олег задержался было у двери, хотел что-то сказать, но передумал и вышел, закрыв за собой дверь.

Элизабет бросилась к Тане:

– Как ты?

– Ничего… Лучше… Теперь лучше… – Таня села и сделала несколько глубоких вздохов. – Голова закружилась. Но теперь прошло. Спасибо тебе!

– За что?

– Ты молодец! Я совсем растерялась. Боже, какие люди! Какие люди! – Таня прижала ладони к горящим щекам. – Что же теперь делать?

– Ничего, – твердо сказала Элизабет. – Ничего не делать. Сейчас пойдем спать. А завтра свяжемся с нашим посольством. Нас не оставят. Пусть только попробуют, я к Рейгану пойду! Я весь Конгресс на ноги подниму! Я им покажу – «советская гражданка»!

Таня старалась не смотреть на лихорадочно снующую по комнате Элизабет. Рейган, Конгресс – все это громкие, но мало что значащие для русских слова. Конечно, Элизабет нечего бояться! У нее перед глазами нет этой чудовищной картины – насилия, убийства родителей и сестер! И она не знает, что за наглыми угрозами Катуновой стоит целое государство… Бедная Джуди! Где она? Что произошло? Неужели этот урод, ее внук, выдал девушку? Только бы девочку не били в КГБ! Конечно, на насилие они не решатся, сейчас не 19-й год! Хотя… Что ж, Таня все возьмет на себя. Господи, зачем же она бросила трубку, когда Джуди позвонила? Но разве она знала, что девочку арестовали? Она хотела только предупредить, чтобы Джуди не входила к ним в номер, ведь здесь сидел гид, и явно неспроста. Но теперь… Боже, как страшно!..

Таня закрыла глаза и откинула голову назад. Элизабет молча остановилась над ней. Сквозь окно донесся мелодичный перезвон кремлевских курантов – перед тем, как удары колокола извещают, который час, кремлевские куранты всегда играют нежный мелодичный перезвон…

Часть вторая

11

В маленькой и узкой комнате тяжело нависал некрашеный бревенчатый потолок. Из таких же серых от старости бревен были глухие, с крохотным окном стены. Кроме кровати и покосившейся тумбочки, служившей не то столярной мастерской, не то кладовой, здесь с трудом уместился широкий трехстворчатый шкаф. Был он без ящиков и без дверей, явно самодельный, и от него сильно пахло новым деревом. Внутри него был свален плотницкий инструмент – рубанки, стамески, тиски, банки с лаком и столярным клеем. Наклейки на банках были одноцветные, русские. Джуди лежала с открытыми глазами уже давно. Из окошка, занавешенного плотной тканью, расползались тусклые полосы света. Джуди никак не могла понять, где она. Сколько валяется на этой жесткой, в колдобинах кровати – день, два?… Вспомнилось: кто-то поднимает ее, долго несет, неприятно дышит в самое ухо, переодевает… И все это как в тумане. А главное – разламывающая голову боль! Потом вокруг какие-то люди, они о чем-то встревоженно переговариваются, покрикивают друг на друга… Неужели это она так громко орет, рыдает, отталкивает чьи-то руки? Ее кормят из ложечки, но этот человек раздражает ее, ей страшно с ним. А вокруг никого…

Джуди, откинув одеяло, медленно села на кровати. На ней был чей-то чужой байковый халат, на ногах носки. Голова болела, но терпимо. Она дотронулась до нее рукой и замерла в ужасе. О, Боже – она острижена наголо и весь череп заклеен какими-то пластырями! Что это? Ах, да! Она же выбила головой лобовое стекло машины. Видимо, ей сшивали пораненную голову. Череп, слава Богу, цел… Но – лысая! Какой ужас!

Она спустила голые ноги на холодный деревянный пол, неподвижно посидела, поискав взглядом зеркало в этой комнатушке, но зеркала не было, и она медленно поднялась, сделала несколько шагов к темнеющей в углу двери. Бесшумно повернула ручку и зажмурилась от ударившего в глаза солнечного света.

Перед ней была небольшая комната, которая, вероятно, служила хозяевам и гостиной, и столовой одновременно. Посреди комнаты стоял большой четырехугольный стол, покрытый светлой чистой скатертью. Вокруг толпились деревянные стулья. Над столом висел оранжевый абажур с бахромой. У стены высился до потолка посудный шкаф с расставленными в нем хрустальными рюмками, пестрыми салатницами, ярким чайным сервизом. Несколько тумбочек с вышитыми салфетками, побрякушками и искусственными цветами, огромный ламповый приемник с проигрывателем на широко растопыренных ногах, этажерка с книгами, цветастый с плавающими лебедями ковер на стене, диван. Над диваном, в простой деревянной рамке под стеклом было четыре ряда черно-белых армейских фотографии – по три в каждом ряду. Одну из этих фотографий Джуди уже видела над кроватью у Алексея в комнате его общежития в Мытищах – семь советских солдат с автоматами в руках живописно расположились в кузове бронетранспортера. В одном из этих солдат она теперь узнала Алексея, только на этом фото он был значительно моложе. На остальных фотографиях та же семерка солдат была запечатлена на фоне высоких снежных гор, на привале, за обедом, снова на бронетранспортере…

Под фотографиями, на диване кто-то спал, с головой укрывшись тяжелым ватным одеялом.

Джуди, слегка покачиваясь от головокружения, медленно прошлась по комнате. Зеркала не было и тут. Она остановилась над спящим, пытаясь понять по очертаниям тела – мужчина это или женщина. Ничего не решив, прошла к двери на кухню, заглянула туда. Там никого не было. В углу у окна висел рукомойник, под ним стояло жестяное ведро, а рядом – какие-то бочки, мешок с картошкой. На стене – полки с кастрюлями, под ними – самодельный кухонный столик с чугунной сковородкой, накрытый крышкой. Напротив – большая кирпичная русская печь, в которой тепло потрескивали горящие дрова. Груда свеже-пахнущих еловых и березовых поленьев была свалена у наружной двери, и здесь же, сбоку от двери висело небольшое тусклое зеркало.

Джуди подошла к нему и осторожно заглянула. Господи! Ну и вид! Весь череп заклеен лентами грязного пластыря, а между ними узкими бороздками прорастает короткая щетинка новых волос. Даже панкам такое не снилось! А лицо! Одни скулы торчат! И глаза – то ли от худобы, то ли от лысины они стали огромными, как у заключенных в Освенциме.

Вздохнув, Джуди повернулась, подошла к кухонному столику, сняла крышку со сковородки. Там лежала одна, явно холодная, отороченная белым жиром котлета. Джуди брезгливо взяла ее, надкусила и, отодвинув ситцевую занавеску, посмотрела в окно на заснеженный двор, где вдоль забора ровными аккуратными поленицами высились заготовленные дрова. Бескрайняя и до горизонта снежная белизна до слез резала глаза. И там, вдали, за кромкой горизонта еле видно – пунктиром – катил поезд, гудел паровоз…

– Ну как? Оклемалась? – за ее спиной, в дверях кухни появился улыбающийся Алексей. На нем была майка и черные трусы до колен. На левом плече были четко вытатуированы какие-то цифры. Длинные руки без стеснения почесывали грудь и ребра с двумя лентами пластыря, отлипающего от свежих шрамов.

При появлении Алексея Джуди вздрогнула от неожиданности, котлета упала на пол. Джуди хотела наклониться, но резкая боль в голове заставила ее вскрикнуть.

– Не делай резких движений, дурында! – подошел к ней Алексей, и на нее пахнуло тяжелым перегаром. – Хочешь пожрать?

– Что? – не поняла она.

– Ну, есть хочешь? Кушать?

– Да.

– Иди в комнату, я притащу что-нибудь, – он по-хозяйски стал шарить по полкам и кастрюлям.

Через несколько минут он принес ей ломоть хлеба и кусок колбасы. Джуди, сидя в комнате у стола, удивленно посмотрела на зеленеющую по краям колбасу и есть не стала. Вяло жевала крошащийся невкусный хлеб.

– Раз жрать захотела, значит, приходишь в себя! – убежденно сказал Алексей. – А чего колбасу отложила? Не нравится? Ешь, это здесь большая редкость!

– Она испортилась уже.

– Где? – не поверил Алексей и повертел колбасу в руке.

– Нормальная! Не хочешь? – и, увидев отрицательный кивок головой, положил весь кусок себе в рот. Щеки у него раздулись, глаза сузились.

Джуди тоскливо улыбнулась.

– Где мы?

Алексей что-то промямлил набитым ртом.

– Где? – переспросила Джуди.

– У кореша моего, – прожевав, ответил он. – У друга моего по армии. В Афганистане служили вместе. Это его дом. Заработал он себе на дом в Афганистане. А как – сама увидишь… А ты ничего, молодец, крепкая баба! Не думал я, что оклемаешься. Все без памяти да без памяти! Я уж не знал, что и делать. Но Лизка вишь как башку тебе заклеила! Лучше любого врача, хотя всего-то доярка на коровьей ферме. Лизка – это жена Кольки, друга моего. Понимаешь?

Джуди кивнула. Она осторожно рассматривала Алексея. Он был худой, костистый, с широкими, давно не видавшими солнца плечами. Темные, слегка прищуренные глаза смотрели открыто, но губы часто кривились в неприятной улыбке. Нет, ничем, совершенно ничем он не напоминал свою холеную породистую бабку. Только, пожалуй, ростом, да вот еще руки с тонкими длинными пальцами выдавали его происхождение. Но, Боже мой, что за ногти, что за цвет кожи!..

– Тебя тоже ранило?

– Ерунда! Ребра помяло о баранку. Заживет, как на собаке, – он стал отклеивать пластырь с живота.

– Это ты меня из ложки кормил?

– Ну, а кто же еще? Конечно, я! А ты помнишь? – он удивленно посмотрел ей в глаза.

– И купал? Тоже ты?

– Да… – на скулах у него проступил легкий румянец. Он неловко встал и вышел на кухню. Через несколько секунд просунул голову в комнату: – Но ты не думай, мне Лизка помогала! И потом… ты сама попросила.

– Спасибо, – сказала Джуди, тоже смутившись.

Он вошел в комнату и поставил перед ней дымящуюся тарелку с каким-то супом.

– Ешь! Тебе надо сил набираться. Шутка ли, пять дней на одной воде!..

– Сколько? – ужаснувшись, переспросила она.

– Сегодня какое? Девятое? Ну, считай, среда была, когда мы с тобой долбанулись, – он ушел на кухню и вернулся со второй тарелкой для себя. – А сегодня – понедельник. Тебе, конечно, куриный бульон сейчас нужен, только во всей деревне ни одной курицы. Колхоз! Так что ты давай щи наворачивай. Замечательные щи Лизка приготовила!

Джуди тупо уставилась в тарелку. Пять дней! А где же Таня? Элизабет? Что с ними? Неужели их арестовали?

– Где здесь телефон?

– Зачем тебе? – Алексей удивленно оторвался от своей тарелки.

– Мне нужно позвонить Тане, твоей бабушке.

– Опять?! Угомонись, ты уже раз звонила! Забыла, что ли?

– Нет! – упрямо отрезала Джуди. – Я должна ей позвонить. Где телефон?

– Здесь нет телефона.

– Ну, у соседей. Откуда можно позвонить?

– Ниоткуда. У соседей тоже нет телефона. Это деревня, тут тебе не Америка.

– А как же они живут?

– А так и живут. И тебе, дорогуша, теперь тоже так жить, так что привыкай.

– Нет! – ей хотелось закричать на него, но сил не было, и вместо крика получился слабый писк. – Не буду я здесь жить! Никто меня не заставит!

– Конечно, конечно! Никто не заставит! – Алексей улыбался. – Сама останешься! – и он снова, как ни в чем не бывало, наклонился над своей тарелкой и стал есть щи.

– Где моя одежда? – Джуди, опираясь о стул, с трудом встала.

– Ну, начинается!.. – Алексей недовольно вытер ладонью губы. – И не надоело тебе взбрыкиваться? Слушай, я тебе последний раз говорю: сиди и не рыпайся! И Богу молись, что живая осталась. Я тебя шесть километров на руках тащил, пока грузовик поймал. А если хочешь добровольно в тюрягу сесть – иди, устрой на их улице праздник! Но только я руки умываю! С меня достаточно было дерьма в армии поесть!

– А тебя никто и не зовет! Можешь отсиживаться хоть на полюсе! Где моя одежда? – Джуди держалась из последних сил, чтобы не упасть. Голова стала снова невыносимо болеть, ноги дрожали, и она чувствовала, что может потерять сознание в любую секунду.

– Послушай меня! Никуда не ходи, – вдруг сказал он совсем другим, просительным тоном. – Поедем в Сибирь. Я тебе наши документы достану. Устроишься работать, глядишь – и понравится тебе у нас. Не губи свою жизнь! В тюряге тебя и на пару месяцев не хватит. Загнешься!

– Нет, я должна вернуться в Москву, – тихо сказала Джуди, – Я им все объясню…

– Ты или дура, или прикидываешься! – Алексей, вскипев, даже вскочил со стула. – Думаешь, за убийство двух офицеров КГБ они тебя снова в Америку отправят?

– Где моя одежда? – упрямо повторяла она. – Я никого не убивала…

Алексей остановился и молча смотрел на нее. Лицо его выражало удивление и жалость.

– Какого хрена я тебя тащил! – сказал он наконец. – Оставил бы там в снегу, сдохла бы, не приходя в сознание. – И вдруг он разозлился: – Хочешь идти? Иди! Вот твое тряпье!

Он брезгливо швырнул ей лежавший у дивана аккуратно завязанный узел и вышел на кухню, громко хлопнув дверью. В шкафу робко отозвалась зазвеневшая посуда.

Джуди волоком потащила узел со своей одеждой к себе в комнату-кладовку. Там она села на кровати и почувствовала, что последние силы ушли. Добившись того, чего хотела, она поняла, что не сможет сделать и нескольких шагов, не то что добраться до Москвы. Но как она может остаться в этой стране? Что за бред?! А если Алексей прав, если никто ей не поверит, что она не принимала участия в убийстве этих гебешников, тогда – тюрьма.

Она сжалась в комочек на кровати. Нет, не думать о тюрьме! Это все ложь! Она никого не убивала! Она американская гражданка! В крайнем случае – пусть ее сажают в американскую тюрьму. А там уж ей помогут! Мама, Крэг… При воспоминании у Джуди потекли слезы. Какая она идиотка, что согласилась на эту поездку, на эту сумасшедшую авантюру!

В соседней комнате снова хлопнула дверь. Кто-то подошел к ее двери, постоял немного и отошел. Некоторое время были слышны нервные шаги, затем все стихло.

«Небось, опять спать улегся!» – с отвращением подумала Джуди. Раздражение придало ей сил, она села на кровати, придвинула узел, стала медленно доставать вещи. Все, включая ее нижнее белье и ситцевую поношенную кофточку, которую она получила у Марюты в обмен на свою, было чисто выстирано, аккуратно проглажено…

Когда она, одетая, вышла из своей комнаты, то увидела, что Алексей действительно лежит на диване. Он был уже в брюках, но не спал, а задумчиво смотрел в потолок. Джуди прошла мимо него на кухню, к выходу. Дверь на улицу была закрыта. Она подергала за ручку, слабо толкнула плечом.

– Открой дверь, – попросила она. Алексей не отозвался.

– Ты слышишь? Открой дверь! – она бессильно прислонилась к бревенчатой стене.

Алексей не появлялся из комнаты.

Задыхаясь от злости и слабости, Джуди вернулась в комнату. Алексей лежал на диване, удобно положив голые руки под голову. Джуди подошла, с ненавистью глядя ему в лицо. Увидев легкую самодовольную улыбку на его губах, схватила его за майку и из последних сил рванула вверх:

– Вставай, скотина! Открой мне дверь!

Алексей одним движением спрыгнул с дивана, выпрямился перед ней и, больно ухватив за плечи, тихо выдохнул ей прямо в лицо:

– Если ты, сука, сделаешь хоть одно движение, я тебя сам прикончу! Лучше я, чем КГБ! Поняла?! А теперь иди к себе в комнату и никшни!

– Дрянь! Сволочь! – выплюнула она свои единственные русские ругательства. – За свою жизнь боишься!

– Да, падло! Боюсь! И за свою тоже! – он все еще крепко сжимал ее плечи руками.

– Я так и знала! Так и знала! – торжествующе сказала она. Ей хотелось рассмеяться ему в глаза, но на это уже не было сил. Все, что она сейчас могла, это говорить тихо, с большими паузами: – А то все: «в тюрьму посадят! в тюрьму!..» Скотина! Ты за себя боишься!..

– Заткнись, гнида американская! Еще слово, и я за себя не отвечаю!

– Что? Что ты сделаешь? Как того – ремнем по горлу? Ну, давай, давай, герой!

Алексей оттолкнул ее от себя. Это был несильный толчок, но ослабевшая Джуди тут же рухнула на пол. Резкая боль в голове заставила ее громко вскрикнуть.

– Больно? – он тут же испуганно наклонился над ней. – Куда ты ударилась?

Она удивленно посмотрела на его побледневшее лицо. Еще секунду назад оно было перекошено от злобы, а сейчас вытянулось от испуга.

Поддерживаемая Алексеем, Джуди осторожно поднялась и, ни слова не говоря, прошла к себе в комнату. Повалившись ничком на кровать, сцепила зубы, чтобы не разреветься, но не выдержала и заплакала.

Тихо вошел Алексей и, постояв немного, сел на пол рядом с кроватью.

– Ну, ладно, кончай! – голос у него был виноватый, и от этого Джуди заплакала громче. – Я не хотел. Извини… Но пойми меня! Я ведь хочу как лучше. Ты зря думаешь, что я о своей шкуре беспокоюсь. Мне на себя положить. Давно уже. После Афганистана – жизнь ни в грош! Даже наоборот, жить неохота! Такой себя мразью чувствуешь, так бы и разрядил «Калашников» в собственную харю. Но человек – гнида! Ползает, хоть и чувствует, что недостоин. А то, что я этих гебешников уложил, так я не жалею! Мы за этих подонков там целые деревни выжигали! Детей, баб, стариков! Не выбирали! А ты говоришь – «как мог»! Если бы тебя каждый день заставляли коммунизм народам на танках нести, ты и не на такое будешь способна!..

Джуди медленно перевернулась на спину и внимательно посмотрела на Алексея. Ей даже показалось, что слезы текут по его небритым щекам. Но в комнате было темно, и она могла ошибиться.

– Хочешь выпить? – вдруг оживился он.

– Что? – не поняла она.

– У меня чекушка есть. Водка, – он поднял к ней сухое лицо, и глаза его заискрились.

– Нет, спасибо.

– Может, и правильно. Тебе сейчас выпить – сразу скопытишься! А я, пожалуй, слегка… – он быстро повернулся и вышел.

Вернувшись с маленькой 250-граммовой бутылкой, он снова сел на пол рядом с кроватью. Зубами сорвал металлическую пробку и, подняв бутылку, сказал:

– За тебя! Будь, как говорится, здорова, а остальное – купим! Хоть и не на что… – он проворно поднес горлышко к широко открытому рту и запрокинул голову.

В комнате неприятно запахло водкой, послышались булькающие глотки. Джуди отвернула лицо от пьющего Алексея. Помолчав немного, мягко спросила:

– Мы далеко от Москвы?

– Восемьдесят километров. А что?

– Алексей, пойми, я не могу оставаться у вас, – она повернулась к нему, и слезы снова навернулись ей на глаза. Она всхлипнула. – Я хочу домой…

– Японский бог! Но что же делать? Ведь от того, что ты вернешься в Москву, ты не попадешь домой! Они тебя не пустят! Поверь мне! – он нервно ерошил и без того растрепанные волосы. – Двое их мудаков прикончены! А то, что ты их и пальцем не тронула – ну, кто в это поверит?! Даже если я явлюсь с повинной – скажут, что ты меня купила и я тебя выгораживаю…

– Что же мне делать? – Джуди заплакала. Она понимала, что Алексей не врет. – Ну, хорошо, пусть в тюрьму! Но они будут обязаны отправить меня в американскую тюрьму, а не держать в вашей!

– Что у тебя вместо мозгов? Тырса? – он говорил уже не злобно, а даже с какой-то нежностью в голосе. – Или вы действительно ни хера не знаете о нас?! «Обязаны!» Они никому ничем не обязаны! И законы себе сами придумывают! Как им удобней!..

– Но что же делать? Что делать? – бессмысленно причитала Джуди, сжимая ладонями виски. Голова раскалывалась, веки налились тяжестью, в затылке резко пульсировала кровь. Она чувствовала, что опять теряет сознание.

– Успокойся, успокойся! Всегда есть какой-то выход! – он осторожно укрыл ее одеялом. – Ты, главное, отдыхай, не дергайся. Я чего-нибудь придумаю. Не было еще такого, чтобы Ле-ху Одалевского приперли к стенке! Спи! Спи пока!..

Но последние его слова она уже не слышала. Усталость, сон, апатия и забытье уносили ее в темноту.

12

– Разрешите представить вам, господа, полковника службы государственной безопасности Анатолия Ивановича Анисимова, – сказал Олег официально. – С Ниной Александровной Катуновой вы уже встречались. Садитесь, пожалуйста.

Таня быстро прошла к креслу и села. Представитель американского посольства Ральф Стоун, добродушно улыбаясь, расстегнул пуговицу на пиджаке и, поправив жилетку, облегающую небольшой живот, сел рядом. Кресло под ним слегка скрипнуло.

– Мы пригласили вас, госпожа Гур, для того, чтобы задать вам несколько вопросов, – низким густым голосом сказал полковник Анисимов и поправил на столе папку с бумагами. Лет ему было немногим больше пятидесяти, и его можно было бы назвать красивым. Большая голова, светлые глаза с темными ресницами, прямой нос, бледный, резко очерченный рот, слегка скошенный широкий подбородок, седые виски…

Катунова сидела сбоку от его стола, прямая, как прилежная ученица. На ней был тот же строгий костюм, крупно завитые волосы она взбила сегодня выше, лицо казалось моложе и свежей из-за старательно наложенной косметики.

Стараясь успокоить бешено колотившееся сердце, Таня сделала несколько незаметных глубоких вдохов, и с интересом посмотрела вокруг. Вот она и в КГБ! Как просто! И как обыденно – полупустая светлая комната с большими окнами, из которых хорошо виден памятник Дзержинскому. У стен несколько простых деревянных стульев, стеклянный книжный шкаф с тяжелыми томами собрания сочинений Ленина на полках и, конечно, его же, Ленина, вездесущий образ в виде небольшого бюста на шкафу, сделанный будто из мыла, гипсовый, наверное…

– Госпожа Гур, какого числа вы приехали в нашу страну? – сухо спросил Анисимов.

– 4-го марта.

– Расскажите подробнее о вашем знакомстве с туристкой Джуди Сандерс, – слегка запнувшись на иностранном имени, полковник провел ладонью по гладко зачесанным темным волосам.

– Мне нечего рассказывать. Мы познакомились в самолете, когда летели в Москву.

– Для чего вы поехали в Мытищи в первый же день своего приезда?

– Там живет внук моего брата. Я хотела его повидать.

– Знали ли вы, что выезд иностранцев за пределы Москвы запрещен без специального разрешения? – казалось, его необыкновенно заинтересовали руки Тани. Он несколько раз возвращался к ним взглядом, точнее – к перстням на ее правой руке.

– Я не знала, что это за пределами Москвы. Я слишком торопилась, это был единственный свободный от экскурсий день. Туда всего пятнадцать минут езды на сабвее, ну, или, по-вашему, на электричке… – Таня знала, что это слабая отговорка, но другой у нее не было.

Надо отдать должное полковнику – он был хорошо воспитан, нетороплив, по-актерски владел своим глубоким красивым голосом.

– А для чего вы взяли в Мытищи туристку Сандерс? – мягко спросил он и снова внимательно посмотрел на Танины руки.

Таня молчала. Что сказать, чтобы не повредить Джуди?

Анисимов по-своему истолковал ее молчание и усмехнулся. И снова Таня с удивлением отметила про себя, как неверны были ее представления о КГБ. Перед ней сидел не уродливый жестокий монстр, а усталый, все понимающий человек, который вынужден выполнять свою работу…

– Не стоит отмалчиваться, госпожа Гур, – что-то было в его интонации от человека, который ненавязчиво предлагает помощь. – Вас видели с Джуди Сандерс в привокзальном ресторане. Оттуда вы пошли в общежитие искать Одалевского… Но зачем вы взяли туда эту Джуди?

– Она хотела видеть простую русскую жизнь, потому что она изучает русский в университете. И когда я сказала, что собираюсь к внуку, она попросила меня взять ее с собой. Я не вижу в этом никакого преступления! – запальчиво сказала Таня.

– Итак, – пропустил ее последнее замечание Анисимов, – вы нашли Одалевского в общежитии. О чем вы с ним говорили? Расскажите подробно.

Что его так привлекает в моих руках? Привычка не смотреть в глаза или… Неужели перстни? О, Господи, о чем он спросил? Итак, в привокзальном ресторане меня видели с Джуди – от этого никуда не денешься. И в общежитие нас провожал парень, Володя, кажется. Но при разговоре с Алексеем никого не было и вряд ли там кто-то подслушивал…

– Вы знаете, это был частный разговор, семейный. Кроме того, он продолжался недолго. Но, если угодно… Честно говоря, не успели мы познакомиться, как Алексей исчез…

– Исчез? – заинтересовался Анисимов, и Таня утвердилась в том, что никто не подслушивал их в общежитии. Значит, они ничего не знают. Теперь, главное, самой не проболтаться!

– Да, – уже уверенно подтвердила она. – Сказал, что ему нужно в туалет, вышел и все. Мы просидели в его комнате около часа и ушли. С ним что-нибудь случилось?

– Значит, вы утверждаете, что взяли туристку Сандерс в Мытищи без всякого умысла? – спросил Анисимов.

– Да, без всякого! Конечно!

– М-да-а-а… – словно бы огорченно протянул Анисимов. – Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что лживые показания могут повлечь за собой тяжелые последствия?! Ведь мы все знаем…

– Если вы все знаете, зачем задаете мне эти… – Таня остановилась, испугавшись ненужной вспышки раздражения. – Простите меня, но мы это уже неделю выясняем с мадам… то есть, товарищ Катуновой! Зачем терять время? Мое, ваше или вот мистера Стоуна?…

Стоун, представитель американского посольства, задвигался в кресле.

– Миссис Гур, – смягчая русские слова, заговорил он, – мы здесь в гостях. О моем времени не беспокойтесь. Нам важно всем вместе установить истину. Правильно я говорю, товарищ полковник?

Таня даже слегка задохнулась от такого откровенного предательства. С первого своего появления у нее в номере этот чересчур улыбчивый, всегда оживленно болтающий о разных глупостях Ральф Стоун вызывал в ней только раздражение. Он ничего не мог толком узнать, говорил о деле с каким-то пренебрежением, сидел в развязных позах, забрасывая ногу на ногу, поглаживая щиколотки. Даже добрая Элизабет его за версту не выносила. И вот теперь он открылся до конца! Таня с ужасом поняла, что бороться придется в одиночку. Ни о какой помощи от этого пустоголового представителя американского посольства думать нечего!

– Госпожа Гур, – как бы и не заметив вихляющего заявления американца, сказал полковник Анисимов, – знали ли вы, что туристка Сандерс в тот же вечер снова поехала в Мытищи к вашему Одалевскому?

– Нет. Не знала.

– А зачем она приходила к вам в номер как раз перед отъездом? – настойчиво спросил полковник.

Какой ужас! – подумала Таня. Что он за человек? Что скрывается за этими холодными интонациями красивого голоса? Есть ли в нем хоть какие-нибудь чувства? Или он так же деланно красиво разговаривает со своими детьми, внуками?

– Я ведь уже говорила госпоже Катуновой. Джуди Сандерс пришла просто так. Поговорить. Сказать, что не пойдет в театр, – глухо и раздраженно бросала Таня, проклиная себя, что не может собраться с мыслями. Она чувствовала, что вот-вот вспылит, взорвется, а этого как раз нельзя делать.

– А кто вам звонил в 0 часов 17 минут ночи после вашего возвращения из театра? – снова раздался спокойный голос Ани-симова.

– Не знаю. В этой гостинице постоянно звонят в номера. Какие-то девки и парни набиваются на знакомства. Все наши туристы смеются…

Анисимов чуть отодвинулся от стола, выдвинул ящик и достал маленький магнитофон, положил его поверх бумаг и нажал кнопку. Раздалось тихое шипение, затем Таня услышала свой голос:

– «Алло?»

– «Хай! Это я…» – громко и торопливо сказал голос Джуди.

– «Вы ошиблись номером! Здесь таких нет, и я вам советую больше сюда не звонить!..»

Короткие гудки отбоя, Анисимов нажал кнопку «стоп» и выжидающе посмотрел на Таню.

– Как утверждает ваш гид Олег Викторович Петров, – неожиданно вмешалась Катунова, – это голос Джуди Сандерс. Почему вы отказались разговаривать с ней?

– А я этого не поняла! Для меня этот голос больше похож на голос той наглой девки, которая звонила до этого раз пять! – твердо сказала Таня.

– Это ложь! Вы сразу поняли, кто это, и потому прервали разговор, предупредив, чтобы она вам больше не звонила и не появлялась в гостинице! Ведь Петров уже был у вас в номере! Я неоднократно говорила вам, Гур, что нежелание помочь расследованию усугубляет ваше и без того тяжелое положение! – Катунова сухо и напористо бросала русские слова.

– Мистер Стоун! – Таня повернулась в сторону американского представителя. – Я протестую против незаконных угроз этой женщины! Она уже однажды довела меня до сердечного приступа! Прошу вас защитить меня от этих нападок! Или… Или я сама вынуждена буду защищаться! Мне не хочется привлекать к этому странному делу людей из Вашингтона, но если меня поставят в безвыходное положение…

– Не волнуйтесь, миссис Гур! Не волнуйтесь! – Стоун брезгливо поморщился и перебросил ногу за ногу. – Я уверен, что у госпожи Катуновой нет оснований запугивать вас. И, господа, прошу вас, давайте не будем ссориться! В нашем посольстве очень обеспокоены исчезновением американской гражданки Джуди Сандерс. И если вы, миссис Гур, хоть чем-то можете быть полезны, расскажите все, что знаете!

Таня читала в его лице неумело спрятанную досаду на нее – упрямую и несговорчивую старуху. Это еще больше разозлило ее.

– Я уже рассказала! И не один раз! – она отвернулась от него. – На протяжении всей этой недели меня каждый день изматывают одними и теми же вопросами. А я ничего не знаю! Ничего! Я сама хочу понять, где мой внук? Куда исчезла бедная девочка. И вообще, что происходит? Почему я должна знать об их исчезновении больше, чем представители местной власти?

– Ну, уж так-то не надо! – Анисимов укоризненно покачал большой, с седыми висками головой. – Здесь ведь не дети сидят. Да и ребенку было бы понятно, что вы замешаны в их исчезновении.

– Простите, товарищ полковник, но если у вас есть реальные доказательства соучастия миссис Гур в каком-то преступлении, то, вы понимаете, мне как представителю американского правительства будет не лишне узнать их! – с лица Стоуна по-прежнему не сходила добродушная улыбка.

Таня не поверила своим ушам. Как? Этот тупоголовый американец все-таки решился ее защищать?! Пусть осторожно, пусть все с той же идиотской улыбкой, но, похоже, и он умеет разговаривать, как мужчина!..

– Дойдем и до доказательств, уважаемый мистер! Дойдем и до доказательств! Одно, кстати, вы уже слышали. Причем не только гид Петров подтверждает, что этот голос принадлежит Джуди Сандерс. Миссис Штерн, соседка Джуди Сандерс по номеру, тоже сразу узнала ее голос. – Анисимов порылся в бумагах на столе и, найдя нужную страницу, бережно погладил ее ладонью. – Мы расследуем не просто загадочное исчезновение американской подданной Джуди Сандерс, а кое-что посерьезней!

Он открыл пухлую зеленую папку, поискал нужную страницу и, отодвинув ее чуть вперед, начал неторопливо читать:

«…5 марта сего года в 03.10 утра на Осташковском шоссе, в 18-ти метрах от проезжей части, патрульной машиной ГАИ была обнаружена перевернутая машина „Волга“, черная, номерной знак МКГ 25–77, принадлежащая Комитету Государственной Безопасности СССР. Переднее стекло машины разбито, левая дверь сильно вогнута внутрь, бампер, радиатор и двигатель повреждены от удара, на капоте пятна крови. Прибывшие на место происшествия дежурная следственная бригада Всесоюзного уголовного розыска МВД СССР и оперативная группа КГБ СССР установили: машина „Волга“ МГК 25–77 была в этот день в пользовании капитана Госбезопасности Игоря Карпова и старшего лейтенанта Госбезопасности Станислава Коваля.

4-го марта в 21.45 они обнаружили в городе Мытищи Московской области, на квартире Марии Вовчук, официантки мытищинского ресторана „Вокзальный“, гражданина Алексея Одалевского, подозреваемого в государственной измене, и некую Джуди Сандерс, заявившую, что она американская туристка. В 22.20 дежурный по гостинице „Россия“ лейтенант Пашков принял телефонный звонок от Станислава Коваля и подтвердил ему, что американская гражданка Джуди Сандерс действительно проживает в этой гостинице и по внешним приметам, сверенным с ее паспортом, соответствует задержанной. В 22.35 Коваль и Карпов покинули квартиру Марии Вовчук и на служебной машине „Волга“, черная, номерной знак МГК 25–77 повезли арестованного Одалевского и задержанную Сандерс в Москву. Это подтверждается и наличием отпечатков пальцев всех четырех в кабине „Волги“, потерпевшей аварию. Кроме того, на полу машины, возле правого переднего сиденья обнаружены остатки рвоты. Экспертиза установила в этих остатках наличие алкоголя. Однако никаких иных следов всех четырех пассажиров на месте аварии „Волги“ не обнаружено…»

Господи! – думала Таня, слушая этот сухой милицейский текст. Что еще за «подозрение в государственной измене»? Что Алексей натворил? И что за «пятна крови», «остатки рвоты»?

Анисимов остановился, посмотрел на вытянувшуюся в напряжении Таню, снова перевел глаза на бумаги:

– Но это, как говорится, только начало. А вот продолжение, думаю, заставит госпожу Гур признать, что она не совсем честно отвечает на наши вопросы.

Пробежав глазами текст, полковник снова начал читать:

«…В связи с чрезвычайным характером события – исчезновением двух сотрудников КГБ, американской гражданки и слесаря мытищинского завода „Красный Октябрь“ Алексея Одалевского, подозреваемого в государственной измене, – в ту же ночь была создана объединенная следственно-поисковая бригада Уголовного розыска МВД СССР и КГБ СССР и были подняты по тревоге все оперативные отряды милиции и ГАИ в Москве и Московской области.

В 7.25 утра из Мытищ поступило сообщение о том, что на 16-м километре Ярославского шоссе, в 14 метрах от шоссе, на строительной площадке нового овощехранилища рабочими-строителями обнаружены трупы капитана Госбезопасности Карпова и старшего лейтенанта Госбезопасности Коваля. Прибывшая на место обнаружения трупов следственная бригада в составе следователя Угрозыска И.П.Щапова и медэксперта Н.Н.Кисина установила, что Коваль был задушен широким ремнем или шарфом, а Карпов убит ударом тяжелого предмета по паритальной части черепа. Их личное оружие – два пистолета марки „ТТ“ – похищено. Здесь же, на шоссе, найдены следы крови Карпова и замерзшие комья рвоты, аналогичные по химическому составу остаткам в машине. Кроме того, в кармане капитана Карпова найдена записная книжка, принадлежащая, как указано на ее первой странице, госпоже Джуди Сандерс, 481, 180-я стрит, Нью-Йорк, 10033…»

Анисимов многозначительно замолчал.

Несколько секунд в комнате было тихо.

– Как видите, дело приняло уголовный характер, – полковник откинулся на спинку стула.

– Я, простите, не совсем понимаю, какое это имеет отношение к миссис Гур?! – Стоун озадаченно посмотрел на концы своих остроносых ботинок. – Чем она может помочь вам и куда же все-таки исчезла Джуди Сандерс?

– Вы не понимаете? Хорошо, я вам объясню, – полковник снова взял в руки тот же лист бумаги и прочел заключение рапорта:

«В результате анализа вышеперечисленных фактов, следственная бригада пришла к следующему заключению: 4-го марта примерно в 22.35–23.00, по пути из Мытищ в Москву, на 16-м километре Ярославского шоссе, один из задержанных – Одалевский или Сандерс – симулируя приступ рвоты, попросил остановить машину. Во время этой остановки задержанные Одалевский и Сандерс задушили Коваля, убили Карпова, спрятали их трупы на соседней строительной площадке, похитили их пистолеты и угнали их служебную „Волгу“, номерной знак МГК 25–77.

В 0.17, уже после убийства и владея машиной, Сандерс позвонила в гостиницу „Россия“ госпоже Тане Гур, урожденной Одалевской. Предупрежденные госпожой Гур о том, что появляться в гостинице опасно, Сандерс и Одалевский покинули Москву по Осташковскому шоссе, где попали в аварию, бросили машину и скрылись.

Бригадир объединенной следственной бригады старший следователь Оперативного управления КГБ СССР майор Госбезопасности Незванский.»

Анисимов отложил прочитанный лист. Задумчиво сцепил согнутые в локтях руки, громко хрустнул пальцами.

– Ну что, госпожа Гур? Будем говорить?

– Что вы имеете в виду? – тихо спросила Таня. Она уже поняла, что у этого по-актерски красивого полковника приготовлено что-то еще. Что-то такое, что сломит ее до конца.

– Вы отлично знаете, что я имею в виду! – жестко сказал он и повернулся к Стоуну. – Все очень просто, господин Стоун. 4-го марта в нашу страну приезжает ваша гражданка госпожа Гур, в девичестве Татьяна Степановна Одалевская. Приезжает, как она утверждает, с безобидной целью – повидать свою бывшую родину, познакомиться с внуком брата – Алексеем Одалевским. «Случайно» в этой же поездке оказывается молодая девушка Джуди Сандерс, тоже ваша гражданка. В первый же день, сославшись на нездоровье, госпожа Гур отказывается от туристической поездки в музей и тайно отправляется в Мытищи на свидание с внуком брата. Нездоровье тут было ни при чем, просто она хорошо знала, что совершает незаконный поступок. Утверждение, что бывшая москвичка княгиня Одалевская не знала, где находятся Мытищи, просто смешно. При этом она, опять же «случайно», прихватила с собой Джуди Сандерс. И вот тут в Мытищах начинаются совсем не случайные вещи! Но лучше я вам почитаю еще один документ.

Анисимов быстро нашел нужную страницу и начал читать, не без успеха имитируя женские интонации и простонародную речь мытищинской официантки Марии:

«…В субботу 4-го марта около восьми часов вечера ко мне в квартиру кто-то постучал. А я уже отдыхала после работы, разделась, значит, и Алексей тоже был. Я удивилась стуку, потому что не ждала никого. Но пошла открывать. Открыла, а там девушка стоит. Мне она сразу показалась странной, говорит с акцентом, и хотя одета простенько, но все-таки что-то в ней не так. Она спросила Алексея. Я ее впустила, а сама побежала в туалет одеться. А она начала с Алексеем в комнате разговаривать. Когда я вышла к ним, смотрю: что-то Алексей не в себе, злой. Потом он мне говорит: выйди, мол, Мария, мне с ней поговорить надо. Ну, надо так надо. Я на кухню ушла. А с кухни все слышно. Тем более, что за неделю до того, когда Алексею в больнице гипс с руки сняли, ко мне два товарища из КГБ приходили и просили доглядывать за ним, чтобы он еще какое себе увечье не сделал. О том, что Алексей ко мне домой ходит, пол-Мытищ знает, чего тут скрывать! Ну, я и смотрела за ним, как они сказали. Слышу, девушка эта, она Женей представилась, говорит что-то шепотом. Так тихо, что даже Алексей ей крикнул: говори громче. Ну, тут она и говорит, что приехала с бабкой Алексея из Нью-Йорка, чтобы его в Америку вывезти. Женись, говорит, на мне, и я тебя увезу. А у бабки твоей денег, говорит, много, все твои будут. Ну, я сразу подумала – что-то здесь неладное, и побежала звонить по телефону, что мне эти товарищи из КГБ оставили…»

Анисимов остановился, перевел дыхание. Катунова и Петров, как по команде, сделали то же самое – громко вздохнули, зашевелились на своих стульях. Полковник поднялся и неторопливо прошелся по комнате. Громко скрипели тупоносые черные ботинки, при каждом шаге обнажались красные шерстяные носки под широкими форменными брюками. Полковнику явно нравились его актерские достижения – то, как он подражал интонациям мытищинской официантки.

– Ну вот, – сказал он наконец. – А когда этих, с позволения сказать, «жениха и невесту» задержали, они убили сотрудников госбезопасности, похитили их машину и скрылись. При этом госпожа Гур по телефону предупредила убийц, чтобы они не появлялись в гостинице, так как сама уже находилась под наблюдением товарища Петрова, – полковник сел за стол и внимательно посмотрел на Стоуна: – Теперь вы можете задавать вопросы.

Стоун завертелся в кресле, соображая, как теперь себя вести.

– Но, клянусь вам, я была категорически против ее поездки в Мытищи! – не выдержала Таня.

– Ага, значит, вы все-таки знали, что она собиралась туда? – оживился Анисимов. – Ну, ну, продолжайте!

И Катунова тоже оживилась, воспряла на своем стуле.

– Да, я знала! – сказала Таня. – Вернее, узнала об этом, когда она уже ушла!..

– Откуда ушла? – светлые глаза полковника впились в Таню, шарили по ее растерянному лицу, побледневшим губам, опускались к скрещенным на коленях рукам.

– Она… она пришла ко мне в номер и сказала, что я не должна отчаиваться из-за того, что Алексей сбежал от нас. Что мы должны еще раз к нему поехать! Но я сказала – нет! Я не хотела больше ездить к нему! Она сама!.. Сама решила поехать к нему еще раз!

– А зачем же она все-таки поехала? Ведь это – ваш родственник?! А она с вами познакомилась только в самолете – по вашей версии!

– Она… Я не знаю! Я ничего не знаю! Но я была против!

– А я знаю! – тихо сказал полковник. – Потому что не вы первая приезжаете к нам с такой «оригинальной» идеей: с помощью фиктивного брака увезти своего родственника на Запад. Вы познакомились с Джуди Сандерс не в самолете, как вы утверждаете, а завербовали ее еще дома, в Соединенных Штатах Америки! Правильно я говорю, госпожа Одалевская-Гур? Отвечайте!

Но Таня молчала, прижимая ладони к щекам.

– Сколько вы ей обещали за эту операцию? Ну? Молчите? – Анисимов подался вперед всем телом, облокотившись руками на стол и не сводя с Тани светлых красивых глаз. – Я не знаю, почему сбежал от вас при знакомстве ваш внучатый племянник, – но я легко могу себе представить, почему эта девочка снова к нему поехала! Потому что иначе, без фиктивного брака с Алексеем Одалевским, вы бы не заплатили ей то, что обещали!

– Это неправда! – выкрикнула Таня.

– Правда! – припечатал Анисимов. – И в этом суть дела! В этом, если хотите, основная разница между вашей страной и нашей! У вас за деньги можно сделать все – нанять убийцу, купить ребенка или найти нищую девушку и втянуть ее в международную авантюру.

– Не будем так обобщать, – снисходительно улыбнулся Стоун. – У вас тоже кое-что можно купить за деньги…

– Но не убить! Не убить! – полковник несколько раз стукнул костяшками пальцев по столу. – Так что, госпожа Одалевская-Гур, вы признаетесь, что привезли эту Джуди Сандерс специально, чтобы выдать ее замуж за своего родственника Алексея Одалевского? Или у вас, бывшей княгини, не хватает мужества сказать правду?

В комнате стало тихо. Таня медленно опустила руки.

– Да, я привезла Джуди для того, чтобы выдать ее замуж за своего внука. Это правда.

– Ну, вот видите, княгиня, сразу легче стало! – выдохнул Анисимов.

Тане даже поверилось на миг, что ему стало жаль ее. Но, перехватив самодовольный взгляд, брошенный полковником на Катунову и Петрова, она поняла, что ошибается. И беспомощно опустила глаза.

– Товарищ полковник! – улыбаясь и растягивая слова, начал Стоун. – Я все еще не вижу, в чем состоит вина миссис Гур?! Только в том, что она хотела женить своего внука?! Так ведь это желание любого родителя – видеть своего сына или дочь счастливыми. А у миссис Гур, насколько я знаю, никого из родных не осталось. Только этот внук ее брата. Ее желание естественно, а не преступно!

Таня удивленно посмотрела на Стоуна. «Хороший мой! – подумала она. – Правильно! А я-то раскисла! Уже готова была отправиться в тюрьму. А за что? Я же никакого преступления не совершала! Надо собраться! Надо бороться до конца!»

– Это вы так считаете! – недовольно бросил Анисимов. – А преступление налицо. Убиты два представителя власти. У каждого из них дети есть…

– Но миссис Гур при этом убийстве не было! – не сдавался Стоун. У него был вид человека, замечательно проводящего время в приятной компании. – Вы же не собираетесь доказывать, что она участвовала в этом убийстве?!

– Да, формально ее не было! Но руководила этой операцией она! Она привезла в нашу страну убийцу – эту Джуди Сандерс. Она командовала по телефону! – Анисимов, уже не сдерживаясь, стучал ладонью по столу, словно чеканя слова приговора. – И за это ей придется отвечать перед нашим законом!

– И отвечу! – запальчиво вступила Таня. – Отвечу! Да, я хотела женить своего внука на хорошей девушке! Я одинокая старая женщина! Я хотела, чтобы мой единственный внук разделил со мною мои последние дни! Нет в этом никакого преступления! Ни один суд в мире не сможет меня осудить!

– А почему же вы открыто не пожелали это сделать? Почему тайком, как вор? А он, насколько нам известно, вовсе не собирался разделить с вами ваши последние дни! Он и на письма ваши не отвечал! Это нам тоже хорошо известно. Но вы решили силой, да-да, силой увезти его на Запад! Для этого вы послали Джуди Сандерс еще раз к нему!

– Послушайте, это же смешно! Да, я привезла ее для того, чтобы женить на ней своего внука! – Таня уже снова сидела прямо, уверенно сцепив руки на коленях. – Но при чем здесь сила? Она не Рэмбо! Она милая девушка, и я была бы счастлива, если бы Алексей и она действительно полюбили друг друга. Кстати, в старые добрые времена родители сами сватали своих детей и ничего в этом не было зазорного. Мне казалось, что если я приеду и познакомлю его с хорошей девушкой, то он сам сможет выбирать – ехать ему с нами или нет. Я человек состоятельный, у меня четыре отеля во Флориде и кое-какие сбережения в банке. Мы с мужем заработали их тяжелым и честным трудом. И я считала законным передать все это Алексею. Больше у меня никого не осталось! Говорить о том, что я собиралась вывезти его насильно, смешно! Как можно насильно вывезти человека из вашей страны?! Я же не наивная девочка!

– О нет, вы не наивная девочка. Наивные девочки не нанимают фиктивных жен своим внукам. И не отправляют их тайно в зоны, закрытые для иностранцев. Но и я не хочу, чтобы меня принимали за идиота и рассказывали мне слезные истории о встрече с любимым внуком! Скажите, господин Стоун, как бы вы поступили, если бы к вам в Америку приехала русская туристка и сразу после встречи с ней ее внук убил бы двух сотрудников ЦРУ и исчез? Вы бы отпустили эту туристку обратно в Россию? Уверен, что нет!

– Знаете, у нас несколько иные законы, – сказал Стоун. – Из нашей страны можно выехать и без фиктивного брака…

– Демагогия! – жестко обрезал его Анисимов. – У вас, у нас!.. У нас – факты! А у вас – слова! Дело это намного серьезнее, чем просто желание одинокой старухи женить своего единственного отпрыска! Совершено убийство, и это для нас отправная точка! Соучастие в убийстве у нас карается законом. Короче, я ввел вас в курс дела и ставлю в известность, что в ближайшее время передаю материалы следствия в Прокуратуру СССР. До решения прокурора и, возможно, суда госпожа Татьяна Гур лишается права выезда из СССР. На сегодня все. Извините, меня ждут другие дела! Петров, останьтесь на минуту. И вы, лейтенант Катунова, тоже.

– Товарищ полковник! – Стоун поднялся с места. – Зачем же так круто? Вы же понимаете, что это вызовет, так сказать, определенные дипломатические осложнения…

– Ничего! Не первый раз! Закон есть закон, извините. Всего хорошего!

Пожав плечами, Стоун направился к дверям. Таня, разом потерявшая весь свой запал, продолжала растерянно сидеть в кресле. Затем быстро встала и пошла вслед за Стоуном. Проходя мимо стола полковника, она поймала его внимательный взгляд, осторожно брошенный на нее из-под опущенных бровей…

13

Три последующих дня Таня провалялась в гостиничном номере, нещадно дымя сигаретами и поглощая одну чашку кофе за другой. Никто ее не беспокоил, кроме Элизабет, никто никуда не вызывал, и даже Олег Петров, прежде всегда такой внимательный, теперь не интересовался, почему она не спускается в ресторан хотя бы поесть. Зато Элизабет изводила ее заботами и фантастическими проектами сопротивления тому, что она называла «советским варварским произволом».

– Я никуда без тебя не уеду! – заявляла она. – Если они не отпустят тебя с нами – я останусь здесь и объявлю голодовку! Больше того – я выйду на Красную площадь с плакатом. Я пошлю телеграмму Горбачеву, Рейгану и в ООН!..

Это начиналось с утра, когда Элизабет приносила ей завтрак и Таня через силу ела – только чтобы отвязаться от пристававшей подруги. Затем Элизабет исчезала – скорее всего, отправлялась в американское посольство к Стоуну. Но ничего утешительного Стоун ей сказать не мог. «КГБ полагает не сегодня-завтра поймать Алексея и Джуди, и тогда все прояснится…» Элизабет возвращалась в гостиницу, сухо поджав губы, еще более решительная и с новым проектом борьбы:

– Мы с тобой должны пойти к академику Сахарову! Ты объяснишь ему все по-русски, и он поймет. А Горбачев его слушается – даже политических заключенных освобождает по его просьбе!..

На четвертые сутки, когда до отъезда их туристической группы оставался всего один день, Таню охватила уже не паника и страх, а меланхолия полного отчаяния. Если КГБ арестует Алексея и Джуди, ничего не прояснится, а еще больше запутается и осложнится.

– А как ты думаешь, жена Горбачева имеет влияние на своего мужа? – спросила Элизабет. – Давай попросимся к ней на прием…

– Отстань, Элизабет! Собирайся на экскурсию. Сегодня последний день, а ты даже Москвы не видела…

– Ну, почему… почему ты прогоняешь меня всегда, когда тебе плохо?! Ведь я хочу тебе помочь!

– Прости, но здесь ты бессильна. Завтра тебе придется уехать, а мне – остаться и умереть на родине. В конце концов, это даже лучше, чем быть похороненной где-то во Флориде…

– Глупости!..

В дверь их номера громко постучали. Подруги переглянулись. Элизабет поднялась и вышла из спальни.

– Здравствуйте, миссис Волленс! – услышала Таня голос Олега Петрова. – Я могу повидать миссис Гур?

– Она отдыхает, – сухо ответила Элизабет.

– Но это очень важно. Я хотел бы поговорить с ней перед экскурсией.

– Она не поедет. Она плохо себя чувствует…

Таня поднялась с кровати и поспешила в гостиную.

– Это ничего, дорогая! Я могу поговорить с Олегом, если это важно, – она появилась в дверях спальни и посмотрела на Олега. – Садитесь. Слушаю вас…

– Если это возможно, то… – остановившись, он переводил глаза с одной женщины на другую. – Простите, миссис Волленс, но мне необходимо поговорить с миссис Гур наедине. Извините…

– Элизабет, пожалуйста, оставь нас. Побудь, милая, в холле. Там все собираются на экскурсию.

Когда за обиженной Волленс закрылась дверь, Олег сел в кресло и молча смотрел на Таню, явно размышляя, с чего начать.

– Что еще, Олег? – пришла к нему на помощь Таня. – У вас появились новые доказательства того, что я руководила убийством? Ничего нелепей я в жизни не слышала!

– Не так уж это нелепо… – задумчиво протянул он. – Вы даже представить не можете, насколько все это серьезно. И опасно. Для вас.

– Олег! Не темните! – разозлилась Таня. – Говорите, для чего вас прислали!

Олег недовольно мотнул головой.

– Во-первых, меня никто не присылал. Во-вторых, мне кажется, что вы, как говорится, выбрали в корне неверную тактику…

– Если вы пришли убедить меня сознаться в чудовищном убийстве, то это напрасная трата времени! – прервала его Таня.

– Ну, вот видите! Я еще ничего не сказал, а вы уже кипятитесь! Так дела не делаются! – мягко сказал Олег. – Садитесь. Садитесь! И, пожалуйста, постарайтесь понять, что я – ваш друг. Я пришел к вам, чтобы помочь, а не пререкаться по пустякам!

– Вы? Вы – мой друг?! – удивилась Таня. Но все-таки опустилась на диван. – Что-то я раньше этого не замечала!

Олег придвинул к дивану свое кресло и, немного помолчав, так же тихо сказал:

– Я надеюсь, все, что я вам скажу, останется между нами…

– Мне, Олег, восемьдесят три года. Я не нуждаюсь в таких предупреждениях.

– Да, да. Это я знаю… И, уважая ваш возраст, мы подумали, вернее – я, я подумал, что… – он замялся.

– Есть какие-то возможности защиты? – подсказала Таня.

– Нет, – твердо сказал Олег. – Возможностей для защиты нет. Вы приехали, чтобы вывезти изменника Родины, и замешаны в убийстве. Как и насколько – это другой вопрос. Но обстоятельства против вас! И есть только слабая, понимаете меня, очень слабая, но все-таки надежда… – он опять замолчал, задумчиво потирая переносицу.

– Олег, не мучайте меня! Я старая женщина! Мое сердце может не выдержать! Какая надежда? Что вы все ходите вокруг да около?! Я же понимаю, что вы обычная пешка в этом деле. Так скажите мне, для чего вас прислали!

– Да нет! – раздраженно остановил ее Олег. – Вы снова все переворачиваете! Здесь нет пешек и королей! Просто, если дело дойдет до суда, то адвокаты, судебные издержки – все это будет стоить вам огромных денег. И неизвестно еще – поможет ли. Я лично в этом очень сомневаюсь. За всю нашу историю у нас еще не было суда, который вынес бы оправдательный приговор обвиняемому иностранцу. Но с другой стороны – здесь такие же люди, как и везде! И если имеешь дело с понимающим тебя человеком, все можно решить проще и быстрее. Не доводя до суда и прокуратуры. Вы – человек состоятельный… Только прошу вас, думайте, прежде чем отвечать!.. – Олег остановился, многозначительно обведя комнату глазами.

Они хотят денег! Боже мой, теперь понятны все их идиотские запугивания! Ведь это так очевидно: сначала загнать ее в угол, чтобы она лишилась от страха дыхания, нормального соображения, а затем – потребовать денег! Да ведь они ничем не отличаются от уличных бандитов!..

Первым ее желанием было расхохотаться Олегу в лицо. Но она сдержала себя и только долго смотрела новоявленному «другу» в глаза. Там была глухая стена невозмутимости и цинизма.

– Передайте, пожалуйста, полковнику Анисимову, что я серьезно подумала над всеми обвинениями, предъявленными мне. И готова сотрудничать с расследованием в любое удобное для вас время.

– Ну, вот видите, дорогая! Ведь так всем легче будет! – оживился Олег.

Таня достала из стола блокнот и размашисто написала: «Сколько?»

Олег вынул из нагрудного кармана ручку и тут же написал: «50 тысяч».

Таня удивленно вскинула на него глаза, но ничего не сказала, а быстро написала:

«Разве я могу в московском банке получить деньги по моему американскому чеку?»

«Нет», – отрицательно покачал головой он.

«Где же я достану в Москве такие деньги?» – написала она.

Олег пристально посмотрел на нее, затем перевел взгляд на ее пальцы, затем снова взглянул ей в глаза и написал:

«Ваши кольца покроют эту сумму».

Перед Таней возникли глаза полковника, внимательно изучающие ее руки. Она задохнулась от возмущения. Как? Ее кольца, их с мужем фамильные драгоценности, которым и цены-то нет, будет носить какая-нибудь паршивая жена полковника КГБ?! Подлецы! Подонки!.. Но разве у нее есть другой вариант?!

«И я смогу завтра улететь со всей группой?» – подумав, написала она в блокноте.

Он утвердительно кивнул.

«А как вы гарантируете, что меня никто не задержит в аэропорту?»

«Я провожу вас до трапа самолета, и там вы отдадите мне драгоценности. Но никаких шуток, потому что мы можем и самолет задержать…» – Олег многозначительно посмотрел на Таню.

Таня задумчиво повертела карандаш между пальцами и, решившись, снова склонилась к блокноту: «А что будет с Алексеем и Джуди?» Олег внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Вы знаете, где они?

– Нет, – испуганно бросила Таня, увидев, как ожесточилось его лицо.

– Тогда не думайте о них! Их ждет суд за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Я слышал, что за убийство офицера полиции даже в Америке приговаривают к смертной казни. А уж у нас…

Таня в ужасе посмотрела на него.

– Вы… Вы думаете, их найдут?

– Не сомневаюсь, – жестко бросил он. – Уже объявлен всесоюзный розыск.

– А что это значит? – одними губами прошептала Таня.

– Это значит, – Олег поднялся, – что их фотографии расклеены по всей стране. Они не смогут долго скрываться.

– А я… хотела бы… как-то помочь им, если их найдут. Деньгами…

Олег снова внимательно посмотрел на Таню и, помолчав, спросил в упор:

– Вы знаете, где они скрываются?

– Нет, но я подумала… Если это можно со мной, то…

– Нет, с ними это невозможно! Самое лучшее, что вы можете сделать для них, это побыстрее уехать!

Он посмотрел на часы:

– Пора на экскурсию! Вы поедете? – Он пошел к двери.

– Не знаю. А что сегодня? – вяло спросила Таня.

– Метро. Посмотрим несколько станций. Идемте. Думаю, что это ваш последний визит в Москву. Зачем же терять целый день? – Олег вдруг вернулся в комнату, взял блокнот, на котором они переписывались, вырвал страницу и зажигалкой поджег ее.

14

Станция метро «Маяковская» была ярко освещена лампами дневного света, вмонтированными в круглые ниши на потолке. Американская туристическая группа стояла на перроне, восхищаясь архитектурой станции – ее легкостью, стройностью, удачным сочетанием геометрического рисунка на мраморных квадратах светлого пола с взлетающими вверх изящными изгибами многочисленных стальных арок.

Спешащие мимо них к поезду москвичи завистливо косились на ухоженных иностранцев, некоторые замедляли бег, с откровенным интересом разглядывали их и снова торопились дальше. Было около пяти вечера, в Москве наступал «час пик»…

– Ну? Теперь ты можешь сказать, о чем с тобой говорил Олег? – Элизабет крепко держала Таню за локоть, словно опасаясь, что она убежит.

– Ничего особенного. Я же тебе сказала, все в порядке! Завтра мы улетаем домой. Я тоже, – Таня с трудом улыбнулась, пытаясь успокоить подругу. Не могло быть и речи о том, чтобы рассказать Элизабет о сделке с КГБ.

– Они что – нашли их?! – ужаснулась Элизабет.

– К счастью, нет, – вырвалось у Гур. Но она тут же поспешно добавила бодрым тоном: – Это ничего не меняет! Завтра мы улетаем!

– А как же Джуди?! И почему они вдруг решили тебя отпустить?

Таня молчала.

– Я энаю! – вдруг сказала Элизабет. – Они тебя обманывают! Они тебя никуда не отпустят, но они хотят, чтобы мы уехали без скандала. Они посадят нас всех в самолет, а тебя задержат в последнюю минуту – скажут, что у тебя в чемодане наркотики. Ты понимаешь? Я видела по телевидению – они так делают!..

Таня вздохнула:

– Элизабет, не говори глупостей…

– Владимир Владимирович Маяковский! – торжественно произнес Олег, подводя всю группу к высокой светлой статуе поэта в глубине зала станции. – Великий советский поэт! В его честь названа эта станция метро и площадь над ней. Он первый среди поэтов воспел Октябрьскую революцию…

Да, Таня помнила этого грубого задиристого поэта-футуриста. В конце 18-го года, пятнадцатилетней девчонкой она даже была на вечере футуристов в Политехническом музее. Высокий, молодой, красивый Маяковский потрясал тогда зал своим голосом и своими яростными стихами. «Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой!» – громовым басом Революции приказывал он, казалось, всему миру. Потом, уже в конце двадцатых годов, он – в одно время с Таней – побывал в Париже уже в роли признанного советского поэта и, она читала, написал в своих стихах: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва!» Но, вернувшись в Москву, он через пару лет застрелился. Русские эмигрантские газеты писали, что чуть ли не по приказу самого Сталина Маяковского затравили критики, а потом посмертно Сталин назвал Маяковского «лучшим, талантливейшим поэтом эпохи». Говорят, это был один из любимых Сталиным приемов – точно так же он поступил с Горьким, Кировым, Орджоникидзе…

И вот он стоит перед ней – Владимир Маяковский, молодой, не старше двадцати пяти – действительно, почти такой, каким она видела его в 18-м году. Господи, что за превратности судьбы! Этот позер, повеса, футурист, расхаживавший по Москве в «желтой кофте фата», стал историей, классиком литературы, а она, та самая девчонка, которая завороженно слушала его почти семьдесят лет назад, стоит перед его памятником!..

Я волком бы выгрыз бюрократизм,
К мандатам почтения нету!
К любым чертям
С матерями
Катись
Любая бумажка!
Но эту…
Я
Достаю
Из широких штанин
Дубликатом бесценного груза!
Читайте!
Завидуйте! Я –
Гражданин
Советского Союза!

– декламировал Олег знаменитое, переведенное на все языки мира стихотворение Маяковского. Женщина из Чикаго, закрыв глаза, слегка раскачивалась в такт жесткому ритму. Кто-то из туристов улыбался, кто-то тихо постукивал ногой. А на некотором расстоянии от группы те самые советские люди, о которых с такой гордостью писал поэт, штурмовали двери электропоездов, толкая и давя друг друга. Когда Олег закончил читать стихи, американцы громко зааплодировали, что вызвало некоторое изумление и даже оторопь спешащих мимо них русских.

– Наша следующая остановка – станция «Белорусская», – объявил Олег. – Прошу за мной. Не расходиться, держитесь все вместе. В Москве сейчас «час пик», вас могут и толкнуть. Но, в общем, народ у нас гостеприимный! Вот смотрите! – и он громко, на всю платформу, сказал по-русски: – Товарищи! Пропустите иностранных туристов! Пожалуйста!

И – действительно, толпа как-то раздалась, расступилась, и американцы, чувствуя даже какую-то неловкость, опустив глаза и рассыпая по сторонам свое «тэнк ю», прошли к краю платформы сквозь строй отчужденно-настороженно-хмурых лиц, взглядов. Но стоило открыться дверям подошедшего поезда, как сзади на всю группу американских туристов мощным напором надавила огромная толпа русских. И американцев, сдавленных, смятых, просто внесло в вагон, швырнуло в него. Кто-то споткнулся, кому-то отдавили ногу, и он вскрикнул, кто-то деланно улыбался: «Как у нас в Нью-Йорке, в сабвее!»…

Плотной волной человеческих тел Таню и Элизабет тоже внесло в вагон и по пути разделило. Кто-то толкнул Таню в плечо. Не услышав извинения, она раздраженно посмотрела на высокого парня в коротком темном пальто, шапке до бровей и вязаном шарфе, наполовину прикрывавшем его лицо. Нахально сверкнули его глаза. Таня поспешно отвернулась, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. Поезд тронулся. Люди стояли молча и сосредоточенно, прижатые друг к другу. От них пахло потом, чесноком, дешевым одеколоном, а от одежды – бензином, скипидаром. Но осуждать их за это было трудно – на их лицах была печать усталости, тяжести жизни, их руки были отягощены какими-то тяжелыми сумками с картошкой, огурцами, хлебом. Таня поискала глазами Элизабет. Та стояла не очень далеко от нее. Но, попытавшись двинуться в ее сторону, Таня вдруг почувствовала, что тот же парень, оказавшись перед ней, загораживает ей путь и не дает двинуться с места. Таня удивленно подняла глаза.

Парень, держась двумя руками за поручни и не глядя на Таню, тихо сказал ей почти в самое ухо:

– Не двигайтесь!

У Тани все похолодело внутри. Что это? КГБ подослало к ней этого человека?! Но зачем? Ведь она пообещала им деньги! А может, они решили отделаться от нее, тихо убить в толпе руками уголовника! Она с ужасом посмотрела на парня, лихорадочно соображая, что делать.

– Я вас второй день караулю. Что? Не узнаете? – тихо спросил он и слегка опустил шарф, на секунду открыв лицо. Таня увидела знакомый прямой нос, насмешливо кривящиеся тонкие губы…

– Ты?… – испуганно охнула она, узнав Алексея. – А где?… Где Джуди? – и Таня невольно оглянулась.

– Нет, – усмехнулся Алексей. – Она далеко, не беспокойтесь.

– Зачем… Зачем вы убили тех? – спросила она почти беззвучно, одними губами.

– У меня не было выхода. И это я… я один! Она здесь ни при чем!

Таня вздрогнула. Жалость перехватила горло.

– Алеша… – только и могла выдохнуть она. – Что же делать? Они вас найдут! Вам надо бежать!..

Он кивнул, наклонился к ее уху и сказал тихо:

– Вы можете через месяц быть в Пакистане?

– Где-е? – изумленно отшатнулась от него Таня. Поезд въезжал на станцию.

– Выходим! Все американские туристы, выходим! – громко объявил Олег из глубины вагона и добавил по-русски:

– Товарищи! Разрешите выйти американским туристам!

– Будь где-нибудь рядом, нам нужно поговорить, – торопливо зашептала Таня Алексею.

Он согласно кивнул головой и вслед за американскими туристами подался к выходу из вагона. Таня вышла из поезда и тут же крепко взяла за локоть подошедшую к ней Элизабет.

В отличие от «Маяковской» зал станции «Белорусская» был оформлен не в стиле модерн, а лепными потолками и горельефами на мотивы а-ля белорусской сельской жизни.

Сквозь толпу пассажиров Олег вел свою группу к огромной скульптуре женщины со снопом не то гипсовых, не то бронзовых колосьев в руках и по ходу рассказывал:

– Общая протяженность линий московского метро 180 километров…

– Не вскрикивай! Не делай удивленного лица! – шепотом приказала Таня Элизабет, жестко держа ее руку. – Я разговаривала с Алексеем. Сейчас в вагоне… – Почувствовав, что Элизабет от неожиданности все-таки дернулась, она еще крепче сжала ее локоть: – Спокойно! Не верти головой! Надо что-то придумать, чтобы уйти от экскурсии! Мне нужно с ним поговорить!

Впереди звучал голос Олега:

– Московский метрополитен открылся 15 мая 1935 года. Первая линия метро длиной в 11,6 километра была построена в рекордно короткий срок – три с половиной года!

– Олег! – вдруг громко прервала его Элизабет. – Мне нехорошо… Давление подскочило! Мне всегда… под землей нехорошо! А таблетки забыла… в гостинице, – Элизабет тяжело дышала, с трудом произнося слова.

Таня с восхищением следила за этим актерским перевоплощением всегда честной и принципиальной Элизабет.

– Может, мы с ней возьмем такси и вернемся в гостиницу? – Таня заботливо обняла Элизабет, старательно отводя глаза от подскочившего к ним Олега. – Дорогая, ты можешь дойти до такси?

Туристы засуетились. Кто-то подскочил и, схватив руку Элизабет, стал считать пульс. Еще одна туристка начала рыться в сумочке, где были, наверно, все мыслимые и немыслимые лекарства на все случаи жизни.

– Что вы принимаете? Что вы принимаете? – настырно приставала она к Элизабет. – У меня есть адалат, кардизан и вискен…

– Я не помню… Я не помню… У меня в гостинице… – словно в полуобмороке, вяло говорила Элизабет, всем своим весом облокачиваясь на Таню.

– Надеюсь, вы не возражаете, если я отвезу ее в гостиницу? – сказала Таня Олегу.

– Сейчас я вызову врача. У нас в метро есть врачи…

– Нет, нет! – запротестовала Элизабет. – Я не приму русских лекарств! Никогда! У меня в гостинице свои…

– Хорошо, хорошо! Поезжайте в гостиницу! Только я сам посажу вас в такси!

– Спасибо, – сказала Таня, с удивлением отмечая, что припавшее к ней тело Элизабет становится все тяжелее и тяжелее. Как бы ее впечатлительной подруге действительно не стало плохо.

– Господа! – обратился Олег к притихшей группе. – Я вас на секунду оставлю. Прошу, не расходитесь! Я только посажу этих леди в такси и вернусь! – он взял Элизабет с другой стороны под локоть, и они пошли к эскалатору. Встав на ступеньку лицом к Элизабет, Таня внимательно следила за тем, кто заходит на эскалатор. Увидев, наконец, высокую фигуру Алексея, облегченно вздохнула.

Сразу при выходе из метро резкий морозный ветер заставил даже одетого в дубленку Олега зябко передернуть плечами. Пробегающие мимо люди поспешно ныряли в метро. На стоянке такси толпилась хмурая зябкая очередь, а машин не было.

– Мы вернемся внутрь, – сказала Таня Олегу. – Когда вы поймаете такси, вы нас позовете. А то как бы она совсем не свалилась!

Олег кивнул и пошел в начало очереди объяснить, что ему срочно нужна машина для больной американки. Но по лицам стоявших не было видно, что они готовы уступить ему очередь…

Войдя снова в метро, Таня внимательно оглянулась в поясках Алексея. Он стоял у ряда телефонных будок. Таня оставила Элизабет и заторопилась к нему.

– Мы сейчас поедем в гостиницу на такси. Стой здесь, я за тобой вернусь, – сказала она ему в спину.

– Нет. Ваш гид наверняка возьмет телефон таксиста и проверит, куда вы поехали. Поезжайте в гостиницу, а потом, минут через пятнадцать, приходите к Центральному телеграфу. Вы знаете, где это?

– Да, – Таня отвернулась от него и столкнулась с Элизабет.

– Зачем ты подошла? – зло прошептала Таня. – Ты с ума сошла! Мало того, что я подвергаю себя опасности, еще ты!.. Идем скорее, Олег уже возвращается…

Таксист, вероятно, был о чем-то предупрежден, потому что он с любопытством полоснул по ним глазами и, ничего не спросив, тронул машину. Обогнув памятник Горькому, такси выехало на улицу Горького и в потоке машин медленно покатило вниз. Шумно работали дворники, счищая с окон мелкий снег. Из небольшого транзисторного приемника «Спидола», лежащего на переднем сиденье, доносилась захлебывающаяся скороговорка комментатора хоккейного матча. За окном машины, по тротуарам торопились с работы уставшие хмурые москвичи, завихряясь в очереди у продовольственных магазинов. То тут, то там на проезжей части возникали люди с поднятой вверх рукой – вероятно, ловили такси. На троллейбусных остановках толпился народ, и, как только подходил троллейбус, все сразу бросались к дверям, забыв про очередь…

– Рассказывай! – прижалась к Тане Элизабет и зашептала в ухо. – Где Джуди?

– Я не знаю? Где-то… – Таня внимательно следила за грузным, в высокой меховой ушанке шофером.

– Но она же не может навсегда остаться в России!.. – забыв о предосторожности, громко возмутилась Элизабет.

Шофер внимательно посмотрел на них в зеркало.

– Ду ю спик инглиш? – решила проверить Таня.

– Что? Я… не понимай… – почему-то коверкая русские слова, отозвался он. И, помолчав, тихо добавил: – Вот скотина! Сказал, что говорят по-русски!

Таня решила не исправлять «хорошего» мнения таксиста об Олеге и только улыбнулась водителю.

– Что он сказал? Он понимает по-английски? – спросила Элизабет.

– Говорит, что нет. Но кто может быть уверен?…

– Нет. Необходимо что-то придумать! – снова яростно зашептала ей Элизабет. И вдруг выпрямилась: – Я знаю! Они должны бежать за границу!

Таня изумленно посмотрела на нее. Похоже, Алексею больше подходит быть внуком Элизабет – у них, кажется, одинаково безумные идеи.

– Да, они должны бежать! Тайно перейти границу! – уверенно продолжала Элизабет. – Я в одной книжке читала – это возможно! – и она возбужденно прижала руки к груди. Таня терпеть не могла этого мелодраматического жеста, который обозначал крайний восторг, часто переходящий в слеэы. – Там, правда, все дело в Восточной Германии происходило. Но ничего! Я уверена, что из России тоже можно бежать! Как-нибудь с корабля, или…

– С какого корабля?! – в отчаянии сказала Таня. – Кто им разрешит сесть на корабль?!

Но уже в следующую минуту что-то в безумной идее Алексея и Элизабет заставило ее сердце биться быстрее. Действительно, Алеша не стал бы просто так рисковать – двое суток крутиться в центре города, чтобы встретиться с ней. Наверное, у него есть план… Ах, как бы это было замечательно! Но чем она может им помочь?

– Сколько у нас осталось советских денег? – лихорадочно спросила она.

– По-моему, рублей триста. Мы ведь ни на что не тратили.

– Нет, это не деньги… – с досадой сказала Таня и вдруг приказала шоферу по-русски: – Стоп! Приехали!

Они действительно подъезжали к гостинице.

15

Таня уже в четвертый раз огибала угол Центрального телеграфа, ожидая появления Алексея. Ветер утих, но все равно было нестерпимо холодно. Длинный градусник на противоположной стороне улицы Горького показывал минус 19 по Цельсию. Проходившие мимо Тани люди удивленно вскидывали на нее глаза: в такой мороз и без головного убора! Она проклинала себя, что забыла надеть платок. Уши мерзли, и вообще она чувствовала себя белой вороной среди москвичей, старательно кутавшихся в пальто и синтетические шубы.

Наконец, она увидела знакомую высокую фигуру. Алексей шел ей навстречу, чуть наклонив вниз укутанное шарфом лицо… Видны были только напряженно поблескивающие темные глаза.

Он поравнялся с ней и прошел мимо. Таня с бешено колотящимся сердцем остановилась у подземного перехода на другую сторону улицы Горького и, не выдержав, оглянулась. Алексея нигде не было. «Наверное, за мной следят!» – ужаснулась Таня про себя. Но ведь она старалась быть такой осторожной! Из гостиницы выскочила, когда там было полно народу – все туристы возвращались после экскурсий к ужину. И когда по Горького поднималась, все время проверяла, нет ли «хвоста», и здесь у телеграфа… она растерянно перешла вместе с толпой по подземному переходу, поднялась наверх и остановилась, не соображая, что делать. Кто-то толкнул ее, кто-то незло бросил: «Уснула, что ли?! Проходи!». Таня поняла, что мешает общему движению, и отошла к витрине магазина «Подарки». Тупо уставилась на выставленные в ней старомодные сумки, зонты, перчатки…

Рядом в витрине возникло отражение Алексея.

– Идите за мной! – тихо сказал он.

– Подожди! – Таня хотела взять его за руку, но остановилась. – За нами следят?

– Нет. Я проверил.

– Где здесь ювелирный магазин? Ближайший?

– В двух кварталах. А что?

– Веди меня туда!

– Зачем? – удивился Алексей.

– Потом объясню. Пошли! Уже семь часов!

– Но я хотел вам сказать… У меня есть план…

– Бежать через границу? – нетерпеливо перебила она. – Я знаю. Поэтому – идем. Ну! Я за тобой…

Алексей недоуменно пожал плечами и пошел вверх по улице Горького. Таня, выждав несколько секунд, двинулась за ним.

Минут через пять торопливого хода через запруженные людьми и машинами Проезд Художественного театра и Пушкинскую улицу Алексей вывел ее на знакомый ей с детства Столешников переулок, полный, как и прежде, самыми различными магазинными вывесками – от комиссионного магазина «Меха» до «Кондитерской» и большого ювелирного магазина «Агат». Но, подойдя к «Агату», Таня увидела на его двери большую табличку «Закрыто», хотя за стеклом, в узком длинном помещении магазина горел свет. Там, за прилавком, две молоденькие продавщицы, оживленно болтая, натягивали меховые саможки, надевали шубки. У двери стоял невысокий старик, уже одетый в темное пальто с каракулевым воротником. Опустив уши меховой шапки, он неторопливо завязывал под подбородком тесемочки.

Таня решительно постучала в стекло двери. Старик повернулся и вопросительно посмотрел на нее. Таня знаками попросила его открыть дверь. Приоткрыв дверную створку, старик высунул наружу свой большой, с горбинкой нос явно семитского происхождения.

– Вы ювелир? – торопливо спросила Таня.

– А что? – сказал он с типично еврейской интонацией.

– Я хочу кое-что продать.

– Магазин закрыт. Приходите завтра, – он хотел закрыть дверь, но Таня поставила ногу в щель.

– Завтра не могу! – она умоляюще смотрела на старика. – Кто может купить эти кольца? – и Таня, поспешно стянув перчатку, протянула старику руку. Он бросил короткий взгляд на перстни, подняв глаза на Таню.

– Кто вы?? – спросил он уже с иной, явно обеспокоенной интонацией.

– Я… А зачем вам? Я… – Таня уже хотела придумать какую-нибудь фамилию, но испуганно осеклась: за спиной у старика выросла тучная фигура милиционера в темном полушубке.

– В чем дело, гражданка? – пробасил он. – Не задерживайте людей. Магазин уже закрыт.

– Это ко мне, Вася, – вдруг сказал ему старик, широко открыл дверь и поманил Таню внутрь. – Войдите.

Таня растерянно оглянулась. Алексей стоял на противоположном тротуаре, делая вид, что разглядывает витрину кондитерской. Но в этой витрине отражались двери «Агата». Таня отвернулась и решительно вошла в магазин.

После холода улицы ей показалось, что она попала в баню. В длинном, с тянущимися вдоль правой стороны прилавками, зале было жарко и душно. Старик, расстегнув на ходу пальто и сняв меховую шапку, прошел в самый конец магазина к отгороженной с трех сторон стеклянной будке, вошел внутрь и сел. Над окошком этой будки висела табличка «СКУПКА ЗОЛОТА У НАСЕЛЕНИЯ». Таня подошла к окошку.

– Покажите, – попросил ее старик, вставляя себе под левую бровь маленькую, в черной оправе лупу.

Таня, с опаской поглядывая на оставшегося у двери милиционера, стала снимать кольца. Наконец, протянула одно старику:

– Но это не все. Я хочу продать и это, и это… – она, выламывая пальцы, стала снимать все, что у нее было.

Старик медленно брал одно кольцо за другим и, приподняв к глазу, долго рассматривал в лупу. Затем уронил лупу в ладонь, поднял на Таню спокойный взгляд.

– Сколько вам нужно? – бесцветно спросил он.

– Я хочу вам сказать, – заторопилась Таня, – что вот это кольцо очень старинной работы. Его делал…

– Юрий Поляков, который одно время работал у Фаберже, – продолжил за нее старик. – Еще одно похожее кольцо с иранским сапфиром он сделал тогда для царицы. То было лучше. Но его конфисковали, и сейчас оно лежит в Кремле, в Грановитой палате. А это… Это принадлежало княгине Одалевской, – старик на секунду перевел дыхание и снова долго посмотрел на Таню. – Кто вы? Откуда у вас эти кольца?

– Я… Какая разница? Вы можете купить или нет? – Таня снова оглянулась на милиционера.

– А это… – старик взял другое кольцо. – Это уже более позднее. Его делал известный харьковский ювелир Исаак Копелевич, и, насколько я помню, он его сделал для невесты харьковского миллионера Николая Гура в… да, именно в 1890 году. Он даже эти небольшие бриллианты расположил, как цифры. Но увидеть это можно только в лупу. Боже мой, это такие были мастера!

Его лицо вдруг сморщилось, как будто он хотел расплакаться, но вместо этого узкий рот старика растянулся, и Таня с удивлением увидела, что он улыбается.

– Зачем вы хотите их продать? Зачем вам бумага вместо этих вечных вещей?…

– У меня их все равно отберут! – не выдержала Таня.

Старик снова посмотрел на нее и понимающе покачал головой.

– Сколько вам нужно? – тихо спросил он.

– Сколько они могут стоить? Я понятия не имею!

– Я спрашиваю, сколько вам нужно? А эти вещи… Они как души тех, ушедших… Они бесценны. Сколько?

– Сто тысяч! – выдохнула Таня.

Старик молча повернулся к небольшому металлическому сейфу и открыл его.

– До завтра, Борис Израйлевич! – громко крикнула одна из девушек из глубины магазина. Другая прощально махнула рукой, и они обе вышли. Милиционер вразвалочку подошел к двери и закрыл ее.

– Считайте, – старик вынимал из сейфа толстые пачки денег, обернутые бумажными лентами, и клал их на прилавок.

Таня растерянно смотрела то на растущую кипу денег, то на свои кольца. Только сейчас она осознала, что навсегда теряет эти дорогие ее сердцу вещи, с которыми не расставалась даже в самые тяжелые дни. Она посмотрела на свои пальцы с бледными полосками вместо колец, зло сжала их в кулаки.

– У вас есть какой-нибудь пакет? – сглатывая подступивший к горлу ком, жестко спросила она.

Старик пошарил под прилавком и подал ей матерчатую сумку.

Таня, не пересчитывая, стала быстро бросать пачки денег в сумку. А старик все вынимал и вынимал из сейфа пачки, схваченные посередине узкой бумажной лентой.

Наконец, он остановился, закрыл почти опустевший сейф. Молча смотрел, как Таня зло заталкивает пачки в сумку, затем тихо спросил:

– Скажите, вы – Одалевская?

Таня подняла лицо. В глазах старика она прочла неподдельное сострадание.

– Да, я княгиня Одалевская! – вызывающе ответила она.

– Я так и знал, – грустно сказал старик. – Потому и паспорт у вас не прошу.

– Зачем паспорт? – удивилась Таня.

– Положено так. Ну, да я догадался, что это вы. А говорили, что вы уехали за границу, – старик задумчиво пожевал губами. – Значит, это неправда. И вы здесь…

В этом «здесь» было столько горького подтекста, что Таня не выдержала:

– Нет, нет, это правда! Мы действительно уехали. Но я приехала как туристка… – Таня затолкала в сумку последнюю пачку денег и вдруг разогнулась, словно ее током ударило. – А кому… кому вы продадите эти кольца?

– Никому, – поджал губы старик. – Я купил их для себя. Завтра я верну магазину деньги…

Тане захотелось подойти к этому медлительному горбоносому старику и расцеловать его.

– Спасибо! – только и смогла произнести она.

Выйдя на улицу, она увидела Алексея. Стоя по-прежнему на противоположном тротуаре, он явно замерзал, хотя кутался в пальто, шапку и темный шарф. Таня подошла к нему и тихо сказала:

– Теперь нам нужно укромное место.

Алексей мельком взглянул на нее и сумку и, ни слова не сказав, быстро пошел вперед по улице. У какого-то подъезда он остановился, оглянулся на Таню – видит ли она его, затем торопливо открыл дверь жилого дома и вошел внутрь. Таня, выждав несколько секунд и внимательно оглядев проходивших мимо людей, нырнула в ту же дверь.

В подъезде горела маленькая лампочка, тускло освещая широкую мраморную лестницу с массивными деревянными перилами. Пахло вареной капустой и плесенью. Сверху доносилась детская игра на пианино. Алексей стоял посреди первого лестничного пролета и, облокотившись спиной о перила, ждал Таню. Как только она вошла, он начал подниматься выше. По счастью для Тани, дом был двухэтажный, и на верхней, чердачной площадке лестницы они остановились.

– Это тебе, – Таня, отдышавшись, стала вынимать пачки денег из сумки.

– Мне?? Зачем??! – изумился он.

– Ты ведь собираешься перейти границу. Это чтобы подкупить пограничников.

– Купить пограничников?! – засмеялся он своей кривой усмешкой. – Их нельзя купить, что вы!

– Можно! Если полковник КГБ предлагает мне откупиться от тюрьмы, то… Всех можно купить! Надо только найти, чем, как и когда! Держи. Это только часть твоего наследства. Здесь для тебя пятьдесят тысяч…

– Сколько?! – не поверил Алексей.

– Больше не могу! – по-своему поняла его возглас Таня. – Остальные отдам, чтобы самой выбраться отсюда! Но, слава Богу, из-за тебя я догадалась продать кольца, и теперь их не будет носить никакая гебешная тварь! Что стоишь? Прячь деньги!

Алексей послушно расстегнул пальто, поднял свитер и стал засовывать пачки денег под рубаху. Таня лихорадочно помогала ему проталкивать пачки за спину. Но, когда он снова опустил свитер и застегнул пальто, живот и спину неестественно раздуло.

– Не годится! – решительно сказала Таня. – Снимай рубашку, сложишь в нее.

Алексей молча сбросил пальто, свитер, рубашку – пачки денег посыпались на пол. Таня жалостливо посмотрела на мелькнувшие голые худые плечи Алексея. «Кожа да кости!» – вспомнилось ей любимое выражение няньки о худых детях.

– Алексей! – дрогнувшим голосом сказала она, глядя, как он, сняв рубашку, быстро одевается. – Боже, что это у тебя на спине?!

На спине у Алексея был большой рубцеватый шрам чуть не на всю длину позвоночника.

– Ерунда! – отмахнулся он, быстро натягивая свитер на голое тело, – Это от ранения. Кстати, вашим снарядом меня долбануло, наверно. Американским…

– А на плече? Что это за татуировка? Ты сидел в тюрьме?

– Пока нет, – усмехнулся он. – Это группа крови и резус фактор… Всем, кого посылают в Афганистан, татуируют…

– Алеша, – вздохнула Таня. – Ты, пожалуйста, денег не жалей. Ни на себя, ни на Джуди. И, тем более, на пограничников. А как ты собирался без денег попасть в Пакистан?

– Это я не могу вам сказать, извините, – присев на корточки, Алексей заворачивал деньги в свою рубаху. – Ну, просто у меня есть друг один… точнее – был в армии… Но он не пограничник, нет. Но деньги… деньги он тоже любит. Это не помешает…

– Алеша, только береги Джуди, пожалуйста!..

Он замер, поднял к ней удивленное лицо, и она вдруг узнала в нем своего брата.

– Так ведь я… Я же все это ради нее… – сказал он, и в его голосе были те же интонации, с какими девятнадцатилетний Петя говорил когда-то о своей Лене.

– Алеша!.. – она растроганно наклонилась к нему, но он по-своему понял это движение и усмехнулся:

– Да вы не бойтесь. Скорее всего, я верну вам эти деньги через месяц в Пакистане, в Пешаваре. Во всяком случае, – то, что останется. Вы сможете быть там через месяц?

– Боже мой, Алеша! При чем тут деньги!? Конечно, я буду. Только бы вы там были!

– Я постараюсь, – сказал Алексей. И Таня увидела, что его глаза снова бесшабашно засветились. – Сейчас у нас что? 17 марта, так? Если до конца апреля нас не будет в Пешаваре… Ну, тогда что ж! Значит, нас прихватили. Возвращайтесь домой и скажите «Гуд бай» своим пятидесяти тысячам! – и на его лице снова появилась эта плебейско-блатная кривая улыбка.

Но Таня уже не реагировала на нее. Шагнув к нему вплотную, она твердо сказала:

– Алексей, что бы с тобой ни случилось, я хочу, чтобы ты никогда не забывал, что ты Одалевский, князь Одалевский!

– Я помню, – вдруг посерьезнел он. – Теперь помню.

– Это не все! – жестко прервала она. – Я хочу, чтобы ты знал, что этих гебешников ты убил не зря. Ты рассчитался за убийство своего деда и моих родителей и сестер. Они ведь уничтожили весь наш род!

Алексей посмотрел ей в глаза и сказал после паузы:

– А ты у меня ничего бабка! Моя порода!

16

На следующее утро Таня и Элизабет в составе всей американской группы туристов ехали интуристовским автобусом в Шереметьевский аэропорт. Рядом с Таней, в кресле через проход сидели Олег Петров и Катунова, а сзади Тани – тот самый пятидесятилетний, в кургузой спортивной куртке, круглоголовый сотрудник «отдела охраны туристов», который сопровождал Катунову при ее первом визите в номер Тани и Элизабет.

– Не доверяете, – смеялась над Олегом возбужденная Таня, до хруста сжимая руки в темных перчатках.

Элизабет предупреждающе вертела глазами, но остановить непонятно отчего веселившуюся подругу не могла. Таня откровенно надсмехалась и над рассеянно улыбавшимся Олегом, и над мрачно молчаливой Катуновой, и над этим «круглоголовым». Всю дорогу до аэропорта она с преувеличенной живостью рассказывала изумленно притихшим туристам, как выглядели мелькавшие за окном улицы до революции:

– Посмотрите направо, господа! Это Петровский парк. Видите в глубине его красное здание? Это дворец Петра Великого. Здесь, по дороге на коронацию из Петербурга в Москву, останавливались все русские цари. И сюда же бежал Наполеон из горящего Кремля. «Отселе, в думу погружен, глядел на грозный пламень он», – писал о нем Пушкин. После Октябрьского переворота большевики сделали в этом дворце дровяной склад. Дровяной или склад капусты? – повернулась она к Олегу.

– Я не знаю, – сухо сказал он. – И прекратите…

– А что там сейчас? – перебила его Таня.

– Я говорю: прекратите вашу пропаганду! – негромко, но жестко сказал Олег.

– Но, мистер Петров! – громко сказал кто-то из туристов. – Мы хотим знать, что там сейчас, во Дворце. Неужели склад капусты?

– Никакой там не склад! – не выдержала Катунова. – Там воздушная академия.

– «Воздушная» академия? Вы имеете в виду – там изучают погоду? – спросила Элизабет.

– Нет, там военно-воздушная инженерная академия, – зло сказала Катунова.

– А теперь взгляните налево, господа. Когда-то здесь было Ходынское поле, на нем торжественно принимали иностранных послов… – продолжала Таня.

– Прекратите! – по-русски приказала ей Катунова.

– Почему!? – с деланным изумлением повернулась к ней Таня. И сказала тоже по-русски: – Неужели вы меня арестуете? Имейте в виду, что теперь у меня есть что рассказать на суде.

Кой-какие мелкие подробности о любви КГБ к ювелирным изделиям…

Но при всей этой браваде Таня была внутренне напряжена до предела. Она не знала, как отреагируют Олег и Катунова на деньги вместо колец. И этот угрюмый круглоголовый гебешник тоже ведь не зря сопровождает их. В случае чего, ему наверняка приказано… Что? Убить ее? Арестовать?…

Вчера за ужином она специально надела вечернее платье, которое требовало длинных тонких перчаток. Опасаясь, что Олег заметит ее голые пальцы, она сегодня не спустилась в ресторан на завтрак. Бедной Элизабет, душевно содрогающейся при каждом вранье, пришлось снова объяснять всем, что Таня плохо себя чувствует, что у нее нет аппетита. Но теперь решающий момент приближался. Однако, кроме страха, Таня чувствовала еще и легкое нетерпение. Ей хотелось поскорее увидеть лица Олега и Катуновой, когда она… Жаль, что полковник не удостоил чести и не прибыл на это представление собственной персоной.

Благодаря присутствию Катуновой и круглоголового гебешника таможенный досмотр прошел быстро и просто. Таню и Элизабет даже не заставили открыть чемоданы, а только взяли их паспорта, торопливо поставили штампы и пожелали счастливого пути. Еще через минуту формальная граница СССР была позади – она проходит по лестнице, ведущей на второй этаж Шереметьевского аэровокзала.

Дожидаясь посадки, Таня и Элизабет присели в большом холле на втором этаже. Остальные туристы столпились у сувенирных киосков, покупали русских матрешек, икру в баночках… Таня и Элизабет сидели молча, напряженно разглядывая суетящуюся толпу. Россия осталась там, внизу – экзотичная с фасада и неразгаданная изнутри. Впрочем, Таня все же успела взглянуть на нее в Мытищах и в кабинете полковника КГБ Анисимова… Но здесь, на втором этаже международного аэровокзала был опять фасад – полы покрыты мягкими коврами, глубокие удобные кресла, в киосках продают икру, в баре – американские сигареты…

Джуди! Бедная девочка… Нет! Она запретила себе думать о ней! Иначе она просто с ума сойдет! Или закричит! Или…

– «Внимание! Объявляется посадка на самолет, вылетающий рейсом Москва – Амстердам – Нью-Йорк. Просим пассажиров…»

– Это наш! – возбужденно поднялась Таня.

Олег, Катунова и круглоголовый гебешник, как по команде, поднялись и пошли рядом.

– Госпожа Гур, – коснулся ее рукава Олег. – Может быть, мы здесь?…

– Нет, – резко убрала руку Таня. – Как договорились, у трапа! Или вы боитесь, что вас не пустят?!

Он усмехнулся:

– Ну, хорошо, хорошо!.. Только переждите всех пассажиров, чтобы быть последними.

– Боитесь, что не расплачусь?! Или устрою публичный скандал?

– Гур! – впервые вмешался в разговор круглоголовый гебешник. – У меня в кармане ордер на ваш арест! Так что…

– Да вы меня не пугайте! – стараясь скрыть страх, сказала Таня. – Договор есть договор! Я княгиня!

– В чем дело? – вмешалась Элизабет, не понимая, о чем они говорят по-русски. – Что они хотят, Таня?

– Все в порядке, дорогая! Мы летим домой! – и Таня, выпрямив спину, неторопливо пошла к очереди на посадку.

Когда у трапа самолета «боинг» с надписью «ПанАм» она протянула Олегу аккуратно завернутый пакет, он вначале не понял, что это такое.

– Это деньги, – тихо сказала Таня, внимательно следя за американской стюардессой на нижней ступеньке трапа, жмущейся от холода в коротком форменном пальтишке.

– Какие деньги? – растерялся Олег. – А где…

– Кольца? – закончила за него Таня. – Я их продала.

– Как? – задохнулся Олег.

– Так. Какая разница? Вы хотели деньги? Пожалуйста, пятьдесят тысяч!

Катунова торопливо выхватила пакет из рук Олега и стала совать его Тане назад:

– Давайте кольца! Или я вас сейчас арестую за дачу взятки государственному лицу! – зло шипела она сквозь зубы.

Таня быстро стянула с рук перчатки:

– У меня нет колец! Или вы берете деньги, или я сейчас подниму крик на весь аэропорт! – и она жестко, в обхват ухватилась за поручни трапа.

– Таня! – Элизабет спускалась по трапу вниз. – Что происходит? Что это за пакет они тебе суют? Я же говорила – наркотики! – и она закричала: – Провокация!!..

Таня, воспользовавшись минутным замешательством Катуновой, гебешника и Олега, стала быстро подниматься вверх по трапу. Гебешник бросился за ней, но Олег схватил его за руку:

– Ты что? С ума сошел? Это же не «Аэрофлот», это «ПанАм», американцы! Поднимут скандал!

– У-у, сука! – прошипела Катунова, держа в руках пакет с деньгами.

Таня, не оглядываясь, продолжала подниматься. Это восхождение, казалось ей, длилось целую вечность. Сердце бешено колотилось. Никогда она не думала, что от каких-то жалких десяти ступенек будет зависеть вся ее жизнь! Боже мой, она снова бежит из России! И снова Россия, та Россия, которая снилась ей по ночам и не оставляла ее даже в самые счастливые минуты жизни, – эта Россия снова гонит ее!

В салоне Таня без сил упала в кресло рядом с Элизабет.

– Дамы и господа! Экипаж самолета «Боинг 707» компании «ПанАм» приветствует вас на борту… – прозвучал по радио родной американо-бостонский акцент стюардессы.

Часть третья

17

Громыхая самодельной деревянной тележкой-сиденьем для инвалидов, безногий Николай высоко заносил острый топор, подскакивал и изо всей силы обрушивал его на очередную толстую деревянную колоду или упрямый пень. Молодой, двадцатидвухлетний и, несмотря на мороз, голый до пояса, он рубил дрова с каким-то весело-остервенелым озорством, покрикивал при неудачном ударе, матерился, когда не мог сразу вытащить топор, застрявший в колоде, и вслух радовался, когда очередное полено разлеталось на части с первого удара. От его мощных, как у всех безногих, плеч валил пар, по широкому красному лицу катился пот, в волосах застряли свежие щепки. На левом плече его была такая же, как у Алексея, татуировка…

Стоя в дверях дома, Джуди наблюдала за ним уже давно, даже озябла в наброшенном на плечи чужом – жены Николая – кожухе-полушубке. Дом этой странной молодой пары стоял на краю деревни, но Алексей, уезжая в Москву, запретил Джуди не только показываться в деревне, но и выходить из дома, который и Николай, и его жена Лиза называли не домом, а избой – за столетний возраст. И только вечером, после захода солнца (вот как сейчас), Джуди выходила на заднее крыльцо подышать свежим воздухом – после захода солнца деревня Пешня сразу укладывалась спать, поскольку, кроме Лизы и безногого Николая, никакой молодежи в ней не было, а все хозяйство колхоза «Московские зори» составлял старый коровник, где Лиза работала дояркой. Летом старики-колхозники выращивали на своих огородах огурцы, а бабы собирали грибы в лесу, везли и то, и другое в Москву на рынок, тем круглый год и выживали – молоком, грибами да огурцами…

Наконец, какое-то полено отскочило прямо на крыльцо избы, к ногам Джуди, и Николай заметил ее.

– Ага! – тряхнул он курчавой головой. – Проснулась! Правильно, хватит подушку давить! К нам гости приехали.

– Какие гости?

– А наши с Лехой дружки армейские – Борис и Федора. Счас сабантуй устроим. Они за Лизкой на ферму поехали. Да ты не робей – ты уже в порядке! А ну, сними шапку. Ну, сними, сними! – прикрикнул он грозно, но шутя, конечно.

Джуди с неловкостью стащила шапку-ушанку. Два дня назад Лиза сняла с ее головы пластыри, и теперь голова обросла щетиной острых, колких волос.

– Ну, Жанна да Арк! – бодро сказал Николай и бесцеремонно подкатил прямо к ней – так, что его большая курчавая голова оказалась рядом с ее ногами. И, глядя на нее снизу вверх, усмехнулся: – А ты ничего! В порядке! Ножки ровненькие аж до трусов! – и расхохотался, увидев, что она смутилась. – Да ты не боись! Мы, инвалиды, хотя и озабочены по этому делу, но на баб своих друзей я не кидаюсь. А вот встретил бы я тебя до него! Я хоть и без ног, а свое мужское дело туго знаю. Потому Лизка от меня и не уходит! – он опять хохотнул. – Поняла?

Отжимаясь на руках деревянными колодками и громыхая тележкой, Николай взобрался на крыльцо и, проезжая мимо Джуди, нечаянно, но больно задел ее ногу. Лицо его враз потускнело, он грубо бросил:

– Чего губу прикусила? Больно? Так и говори! Чего нас, калек, жалеть? На свалку нас полагается, как мешок с говном! – и он зло прокатил с крыльца на кухню.

С улицы, из-за забора послышался шум подъезжающей машины, скрип тормозов, нетерпеливые автомобильные гудки за воротами. Николай стремглав выкатил из кухни, лихо пролетел на своей тележке над тремя ступеньками крыльца, грохнулся о замерзшую землю и покатил к воротам – открывать. Дико разукрашенный, словно вагон нью-йоркского сабвея, старенький «пикап» вкатил во двор. За рулем его сидел щуплый парень с худым лицом, запавшими щеками и с прямыми и длинными, почти до плеч, пепельными волосами. Когда он выпрыгнул из кабины, оказалось, что он одет в джинсы и огромный пиджак размеров на пять больше его роста. Из карманов этого пиджака торчали горлышки водочных бутылок. Одновременно с ним вышли из «пикапа» жена Николая Лиза – крупная, краснощекая, в телогрейке, валенках и шерстяном платке, и высокий темноволосый парень в солдатском бушлате и с нежным, словно девичьим лицом, которое, наверно, еще не знало бритвы. В левой руке у него была гитара, а правую он держал в кармане бушлата. Джуди показалось, что она уже видела где-то этих парней, но она не могла вспомнить где. «Ах, да! На фотографиях в комнате!» – вдруг осенило ее…

– Ну, вот и прибыли! Вот и прибыли! – закрыв ворота подкатил к ним обрадованно-суетливый Николай. – Ну, знакомься, Джудя! Еще два героя афганской войны! Это Борька-Борис по кличке «Артист» – наш полковой запевала и хохмач, – Николай показал на длинноволосого, щуплого блондинчика в несуразном пиджаке. – Наш старшина «Крыса» ему за его подначки восемнадцать зубов прикладом выбил. А это Федора. По паспорту он Федор, но мы его все «Федорой» кликали – за нежность девичью. Федора, подойди познакомься с девушкой Алехи! Не боись, она не кусается…

– Ну, ладно тебе… – тут же густо покраснел высокий, с нежным лицом парень в бушлате и осторожно вскинул на Джуди пушистые длинные ресницы. – Здравствуйте…

Джуди протянула ему руку, отчего Федор вдруг покраснел еще больше, неловко положил гитару на крыльцо и протянул Джуди левую руку:

– Федор…

Только теперь Джуди сообразила, что заправленный в карман правый рукав его бушлата пуст.

Через несколько минут гости сидели за столом – Борис «Артист» в свитере, а Федор в армейской гимнастерке без погон, за расстегнутым воротом была видна тонкая стальная цепочка. Лиза хлопотала на кухне – жарила картошку в огромной сковородке и одновременно успевала подавать на стол тарелки, стаканы, квашеную капусту, соленые огурцы собственного посола. Джуди хотела было помочь ей, но Николай властно дернул ее за руку и усадил за стол.

– Сиди! – приказал он. – Она сама справится! А ты с гостями поговори! Гости ж у нас, е-мое! Артисты-«металлисты»! Не понимаешь? Ты прямо как с другой планеты! Что, у вас в Прибалтике – «металлистов» нет? Тяжелый рок знаешь? Да ну тебя! Потом разберешься…

Все это время с момента появления гостей Николай возбужденно катался вокруг стола на своей тележке, громыхающей шарикоподшипниковыми колесиками по некрашеному деревянному полу, безостановочно говорил, подкатывал к печке, забрасывал в нее дрова, раздувал и без того уже гулкий огонь, снова возвращался к столу…

– Видали, братцы, какие у нас красавицы живут! Алеха – не промах! Настоящую Жанну да Арк в Прибалтике отхватил! А, может, и не в Прибалтике! У них не поймешь, темнят они с Лехой. Ну, да ладно, вы с ней сами поговорите. Борис, ну что ты молчишь? Федора, ясное дело, девственник у нас, последний раз только мамку за сиську держал, но ты ж не целка! Подумаешь, зубов нет! Это не беда! Вот если бы ты чего другое в Афганистане оставил, это, может, девушкам не понравилось бы… – Николай раскатисто засмеялся, закидывая назад курчавую голову.

– А ты свою штуку в целости привез? Или в госпитале с медсестрами стер? – недовольно оборвал его Борис, старательно двигая пустым ртом.

– Поняла? – повернулся Николай к Джуди. – Слышишь, шамкает? Половину алфавита не выговаривает! А как зубы вставит и запоет – закачаешься! Не сердись, Борька! Ошалел я от радости, что вы прикатили. Тоска здесь, понимаешь! Сижу в этой конуре один. Лизка-то на работе целыми днями. Слава Богу, Леха приехал с Джудей. Да она все болеет, из комнаты не выходит. Леха тоже сам не свой, на себя не похож. Такой всегда был веселый парень! А сейчас как волчара огрызается. А чего ему плохо? Вернулся живым, руки-ноги целы, и будь рад! Вот смотри на Федору – руки нет, а он все равно лыбится. Ты чего, Федора, лыбишься?

Федор действительно все время улыбался, с любовью глядя на приятелей. Даже грубые подначки Николая не омрачали его чистое лицо.

– Да ничего, приятно просто. Как будто и не расставались. И ты, как всегда, хамишь для храбрости. Смешно это! – застенчиво пробасил он и посмотрел на Джуди: – Вы, случайно, не поете?

– Нет, а почему вы спрашиваете?

– Да что ты с ней на «вы»? – тут же вмешался Николай. – Это же Лехи невеста!

– У нас ансамбль, нам певица нужна, – не обращая внимания на Николая, сказал Федор негромко. – Вообще-то мы не профессионалы…

– Ха! Не профессионалы! – опять вмешался Николай. – Их из Саратова в Москву выступать пригласили, а они – «не профессионалы»!

– Не в Москву, а в Подмосковье, – сказал Федор. – Мы завтра в Подольске выступаем. Хотите послушать?

В комнату вошла оживленная румяная Лиза. Руки ее были заняты большой сковородкой с жареной картошкой. Борис поспешно освободил место на столе.

– Ну, вы, пацаны, похватайте, что есть, а я там еще грибы жарю, – громко, немного нараспев, сказала Лиза, ставя сковородку на стол.

Лизе было лет двадцать. Крупное, уже по-женски развитое тело свое она носила замедленно, широко переставляя полные, крепкие ноги. Цветастое ситцевое платье плотно облегало ее пышную грудь, еле прикрывало колени в шерстяных вязаных чулках. Войлочные серые валенки буззвучно скользили по полу. Проходя мимо Николая, она вдруг ловко подняла его с пола под мышки и посадила на стул к столу. Мужчины смолкли. А она, сделав свое дело, снова заторопилась на кухню.

– Ну, ребята, поехали! – покрасневший Николай заговорил еще громче, стараясь замять возникшую неловкость.

– За свиданьице!

– Может, Лизу подождем? – предложил Федор.

– Она свое наверстает! Вперед, ребята! – Николай одним глотком выпил всю водку из своего стакана, сморщился, скрипнул сжатыми зубами.

Борис и Федор тоже выпили. К еде никто не притронулся.

– Если не выпьешь, – обратился Николай к Джуди, – обидишь до смерти! Не каждый день у меня такие гости бывают. Приказываю – пей!

Джуди покорно поднесла стакан к губам, сделала маленький глоток и поставила стакан на стол. Николай, конечно, запротестовал:

– Разве так пьют? И кто тебя учил? Уверен, что не Леха! Он большой в этом деле специалист! Но и мы не пальцем деланые! Поехали еще по одной, парни!

Только после того, как опорожнили первую бутылку, разговор стал клеиться. Лиза уже сидела вместе с ними, подперев рукой румяную щеку. Борис, демобилизовавшийся после Николая, докладывал, шамкая беззубым ртом:

– Кавальчук из первого взвода убит на «блоке» под Кандагаром. Сашке Головину из взвода связи – счастливчик – всего три пальца миной оторвало, когда мы дорогу чистили в районе Кундуза. Васька Белов из нашего призыва еще оставался, когда я дембельнулся…

– А что с «Крысой»? Так и продолжает мордовать салаг? – казалось, водка совсем не подействовала на Николая. Только лицо его покрылось крупными каплями пота и светлые кудри потемнели, облепив мелкими кольцами лоб и виски.

– А куда он денется? Несколько раз кто-то ему в спину стрелял. Но живуч, паскуда! Все легкие царапины!

– Кто-то стрелял! – усмехнулся Николай. – Ты, поди, стрелял.

– Нет. Если бы я стрелял, я бы не промахнулся, – ответил Борис.

– Он «Крысе» свои зубы скормил, – сказал Федор.

– Как это? – изумился Николай.

– Ну, ты ж помнишь, как «Крыса» жрет? Не жует – глотает, – прошамкал Борис. – Ну, я ему свои зубы в кукурузную кашу подсыпал. Он их и заглотил – все восемнадцать. А через час уже в медбате оказался, заворот кишок. Врачи рентген ему сделали и чуть с ума не сошли – думали, он свои зубы проглотил…

– Слушайте, ребята, – зазвенел, когда все отсмеялись, мелодичный голос захмелевшей Лизы. – Я одного не пойму! Почему эти басмачи не сдаются? Ведь сколько уже наших ребят полегло!

– Да, я думаю, тысяч сто наших там уже убито и покалечено, не меньше, – сказал Борис. – А уж афганцев – больше миллиона…

– Больше миллиона?! – ужаснулась Лиза. – А все не сдаются! Все равно не победят они нас! Нас немец победить не смог, куда уж этим афганцам!

– Помолчи ты, Лизавета! – Николай зло стукнул кулаком по столу. – Сравнила жопу с пальцем! Немец к НАМ пришел! А туда МЫ пришли и их кишлаки под корешок сжигаем! Как фашисты! Детей их газом травим! Напалмом! Поняла разницу? Мы для них, как Гитлер для нас был…

– Ну, чего ты раскипятился, Коля, – неохотно начал Борис, не поднимая головы от тарелки. – Мы солдатами были. Нам приказали, мы их и выжигали. Не мы, так другие бы туда пришли. Американцы.

– Почему американцы? – изумилась Джуди.

– Потому что! – упрямо сказал Борис. – Американцы собирались в Афганистане свои военные базы разместить, у нас под боком. А мы их опередили. Не могли же мы себя под удар подставить!

– Да что ты тут еб…е политзанятие проводишь?! – вскипел Николай. – Ты же не «молчи-молчи» сучарное! Боишься сам себе правду сказать? Не то агитационное говно, которым нас в армии кормили, а то, что на самом деле происходит! Боишься? Так у нас теперь гласность!

– Да отстань ты! Ишь, набрался, так на стенку лезешь! – Лиза ласково обняла Николая.

– Подожди, Лиза! – высвободился из объятий жены Николай. – Ты, Борька, вообще про что на своих концертах поешь? Жалко, что у меня ног нет, а то б я пошел послушал! Если про любовь да цветочки-ландыши, так на хер вся эта гласность усралась? Нет, ты посмотри правде в глаза – сам Горбачев уже хочет эту войну закончить, только не знает как! Просто уйти – стыдно, всякие чехи и поляки нашу слабину почувствуют! Но если правду говорить – кому эта война была нужна? Какие, б…дь, американцы?! Ты их видел там? Нет! И я не видел! А мои ноги – там! И его рука! И твои зубы! А за хера? За афганский коммунизм? Да мне наш собственный на хер усрался! Купили они меня! За две ноги две тыщи компенсации дали сертификатными рублями! Чтобы я себе этот дом купил и глаза им не мозолил!..

Федор тихо раскачивался на стуле, Борис мрачно смотрел в свою полупустую тарелку. Его пепельные волосы обвисли, на запавших щеках выступили болезненные пятна. Лиза, подбоченясь, с жалостью поглядывала на разошедшегося Николая.

– А сколько ты пенсии получаешь? – негромко спросил Федор у Николая.

– А сколько и ты – сорок рублей! – снова взвился Николай. – Нет, вот ты скажи, тихоня Федора, на хера я в этот сраный Афганистан коммунизм тащил? Чтоб в двадцать два года на всю жизнь без ног остаться? Сорок рублей получать – за коммунизм?! Скажи! Если бы Лизки у меня не было – смог бы я прожить на сорок рублей в месяц?! Калека, б…дь, без двух ног! Хорошо, сегодня Лизавета со мной, а завтра она нормального мужика встретит, здорового и – бывай, Николай! И что я? С голоду буду подыхать? В поездах по вагонам песни петь? Про свой «интернациональный подвиг»?! А если у меня когда-нибудь дети будут, как я им скажу, какой я подвиг совершил? Шесть афганских кишлаков из пулемета расстрелял – вот, б…дь, подвиг! По их виноградникам, что они веками выращивали, на «броне» гонял – подвиг! Что-то я по радио не слышу песен про эти подвиги! Может, ты споешь? Нет, Юрка Шалыгин прав был, что все это на хер послал! Насрал он на этот подвиг и – в Англию!..

– Ты, Николай, действительно перебрал малость, – мягко сказал Федор. – Что ты несешь? Юра Шалыгин уже давно, как говорится, на том свете, Царство ему Небесное… – Федор перекрестился и поднялся из-за стола. Прошелся в волнении по комнате, слегка ссутулясь, словно боясь задеть головой низкий потолок.

– Ан нет, дорогой! – радостно оскалился Николай. – Жив Юрка! В Лондоне сейчас! Моджахеды его в Лондон отправили, мне Леха сказал!..

При этих словах Борис и Федор посмотрели друг на друга, словно хотели что-то сказать. Но Николай продолжал в запале:

– А мы, сосунки, наслушались на политзанятиях – американцы! военные базы! китайцы! сионисты!..

– Да чего вы, ребята, базарите?! – вдруг строго прикрикнула Лиза. – Не можете, что ли, как люди посидеть? Водки выпить, закусить, песен хороших попеть? Все об этой войне клятой! Ну-ка, Борис, чего раскис? Ты же гитару привез. Может, споешь что-нибудь задушевное?

– Ты знаешь, Колюня, – вдруг негромко сказал Борис Николаю, словно и не слыша просьбы Лизы, – я ведь, правда, про любовь пою и про цветочки-ландыши. А про Афганистан петь страшно…

– А там мы пели… – примирительно сказал Николай и усмехнулся. – Конечно! А тут все ждут, пока Горбачев запоет…

Лиза поспешно вышла из комнаты и вернулась, держа в руках привезенную Федором гитару. Протянула ее Борису и снова ласково попросила:

– Сыграй… Ты «Калина красная» знаешь?

– Нет, не помню… – Борис задумчиво провел пальцами по струнам. – Как же так? Юрка Шалыгин – в Лондоне?…

– Давай, Боря, споем нашу, армейскую… – успокоившись, Николай расслабленно откинулся на спинку стула. – А Шалыгин… Леха приедет – расскажет!

Борис, нагнувшись над гитарой, стал настраивать струны. Лиза сняла со стены рамку с армейскими фотографиями, подсела к Джуди:

– Ты посмотри, какие они были мальчики! Ребята, глядите, какие вы были!

Теперь Джуди уже легко узнавала на этих черно-белых любительских снимках и коротко стриженного юного Николая, и щуплого Бориса, и нежнолицего Федора, и Алексея.

– А это Юрка Шалыгин, – показал ей Федор на курносого скуластого парня: – А это Серега Сухарь. Он нас всех старше, его из аспирантуры в армию призвали. А это наш водитель Павлуха Егоров…

У взрослого Сухаря было тонкое удлиненное лицо, у Павлухи Егорова, улыбающегося на водительском месте в бронетранспортере, – пухлощекое, совсем мальчишеское.

– А это мои ноги! – Николай ткнул пальцем в свои ноги на фото. И закричал: – Вы гляньте, какие у меня ноги были! Две!!!

– Ну, ладно тебе! – несильно стукнула его локтем Лиза. – Были и были! Новые вырастут!

– Откуда?! – крикнул, снова распалясь, Николай.

– Оттуда! Сына сделаем, будут у него твои ноги.

– Ну, разве что… – тут же остыл Николай.

Тихо прозвенели первые аккорды гитары. В них был суровый и четкий ритм, и при первых же звуках этого ритма Николай встряхнул курчавой головой и начал неожиданно тихо, мягко и грустно:

– Я ухожу! – сказал девчонке он сквозь грусть. –
Но не надолго, жди меня, и я вернусь…

Федор посмотрел на друга и, слегка покраснев, подхватил низким глубоким голосом:

Ушел солдат, не встретив первую весну,
Пришел домой – в суровом цинковом гробу.
Рыдает мать, и словно тень стоит отец.
Как много их – не возвратившихся сердец…

Борис не пел, а только подыгрывал, низко склонившись к грифу гитары.

Как много их – не сделав первый в жизни шаг.
Пришли домой в суровых цинковых гробах…

– Кого я вижу! – в дверях стоял красный от мороза, улыбающийся Алексей. – Федора! Борис! Вот это да! А я думаю – что за машина во дворе, как зебра размалевана! Решил тихо, по-партизански… – Алексей сбросил с плеч новенький рюкзак, крепко обнял подошедшего Федора и нахмурился, ощутив пустоту в правом рукаве его гимнастерки. – И тебя зацепило? Вот сука!.. Борис, ты хоть целый?

– Почти… – прошамкал беззубым ртом Борис и стал напротив Алексея в боксерскую стойку. – Ну! Дай я тебе вдарю, как раньше! Ну!

Маленький и щуплый, он был почти на две головы ниже Алексея.

– Ну, ударь, ударь… – добродушно согласился Алексей и слегка выпятил грудь.

Борис изо всей силы ухнул ему в грудь своим кулаком – так, что гул пошел. И сказал удовлетворенно:

– Хорошо! Ну, теперь давай обниматься!

– А че ты шамкаешь? Где твои зубы? – спросил Алексей.

– А вот, – Борис вытащил из кармана пластмассовую коробочку, открыл ее, как табакерку. В коробочке лежали две вставные челюсти. – Концертные – усмехнулся Борис. – Вставляю, когда пою…

Раздевшись, Алексей подсел к столу, не сводя сияющего взгляда с друзей:

– Ну, рассказывайте! Ты когда дембельнулся, Федора?

– В августе. Нас бросили на Йаттабад и на перевале наш БРДМ подорвался. Многих уложило – и Вальку Брохина, и Фиму Каплуна. Но ты их не знаешь, их вместо тебя и Шалыгина в наш взвод зачислили… – Федор замолчал. Обвел друзей глазами, улыбнулся. – А мы с Борькой встретили Кащенко. Он в Казани на наш концерт пришел. В шляпе и в галстуке.

– Сука он, этот Кащенко! – зло сказал Алексей. – И он, и Жеботько, и Дуров! Стукачи сраные!

– Что так? – спросил Федор.

– Да ладно, замнем… – отмахнулся Алексей.

– Ну, Жеботько всегда стучал, – проговорил Борис. – Кащенко комсомольской шишкой стал. Но чтобы Дуров?…

– И Дуров ссучился. Ну, ладно!.. – сказал Алексей. – А про Серегу Сухаря кто-нибудь знает чего? Он в Душанбе еще?

– Не только он. И Павлуха Егоров там. У меня от него письмо, – Федор левой рукой полез в правый карман гимнастерки, вытащил потертый листок бумаги из ученической тетради в клеточку, написанный крупными буквами.

– А ну, дай! – тут же взял у него письмо Алексей и стал читать.

– Чего там? – спросил Николай у Федора.

– Да ничего особенного. Шоферит Павлуха. На сверхсрочную остался. Грузовики в Афганистан водит. Со смертью играет, дурак. Я думаю, он заодно Сухарю кораны из Афганистана привозит. Или гашиш…

– Адреса нету? – Алексей повертел в руках письмо.

– У меня конверт дома, в Саратове. Вернусь, могу прислать…

– Ладно, не надо… – Алексей отдал Федору письмо. – Ох, ребята, как я рад вас видеть! Но времени нет. Мы с ней должны отваливать, – Алексей положил себе полную тарелку винегрета и стал торопливо, почти не прожевывая, есть.

– Куда это отваливать?! – возмутился Николай. – Ночь на дворе!

– Дела, старичок! Срочно надо в одно место! – Алексей бросил короткий взгляд на молчавшую Джуди.

– Да ты что, серьезно? Никуда я вас не пушу! – не унимался Николай. – Ребята только приехали. Сколько не виделись, а ты – отваливать!

– Иди собирайся, – не обращая на него внимания, бросил Алексей Джуди.

Джуди встала, пошла в свою комнату. Через некоторое время Алексей вошел к ней, плотно закрыл за собой дверь.

– Ты видел Таню? – нетерпеливо спросила она.

– Да, – тихо-ответил он. – Ты готова? Мы должны ехать.

– В Москву? – обрадовалась Джуди.

– Нет, подальше. Идем, дорогой расскажу.

– Что она тебе сказала? Что с ними?

– Идем. Некогда!

– Почему? Куда ты торопишься?

– На нас объявили всесоюзный розыск. Наши фотографии развешаны везде. Даже тут, на станции. В любую минуту кто-нибудь из деревни может их увидеть. Мы должны бежать. Где твоя куртка?

– Там, в прихожей… – ослабевшим от волнения голосом прошептала Джуди. – Что значит «всесоюзный розыск»?

– Это значит – вся милиция по всей стране получила приказ искать нас как опасных преступников. Теперь наших портретов по стране больше, чем портретов Ленина, – усмехнулся Алексей. И добавил: – А ты на этих портретах ничего смотришься! Прямо кукла…

– Куда же мы поедем?

– Идем. По дороге скажу.

Когда они вышли из комнаты, приятели Алексея молча сидели за столом. Николай зло усмехнулся:

– Значит, отваливаете?

– Да, Николаша, – Алексей подошел к нему, ласково положил руку на плечо. – Спасибо тебе за все. Извини, что так получается! А это вам за гостеприимство, – он вынул из кармана тугую пачку новеньких денег и протянул их Николаю.

– Ты что? Банк ограбил? – испуганно охнула Лиза.

– Да нет! Родственника богатого встретил. Точнее – родственницу. Бери, не бойся. Не краденые.

– Я тебя как брата принял, а ты… – зло сказал Николай. – пошел ты знаешь куда с своими деньгами!

– Кончай, Николай, – мягко сказал Алексей. – Я ведь знаю, как вам с Лизаветой в колхозе живется – на огурцах да на картошке! А у меня есть. Потому я тебе как брату и даю. Ты со мной поделился последним, и я с тобой тоже…

Алексей положил деньги на стол, подошел к Лизе, обнял ее, трижды поцеловал в щеки и, взяв Джуди за руку, повернулся к друзьям:

– Не знаю, братцы, свидимся ли еще, а пока – прощайте! Это хорошо, что я вас напоследок увидел! Значит, удача мне будет! – и протянул Федору руку для прощанья.

Но Федор не подал ему руки, он смотрел в глаза Борису и даже сказал ему требовательно:

– Ну?!

– Да уж придется… – неясно выговорил Борис и вздохнул.

– Вы чего? – подозрительно спросил Алексей и нахмурился.

– Алексей! – поднялся Федор. – Можно тебе пару слов сказать?

Алексей тревожно посмотрел на Бориса, на Николая, на дверь из комнаты на кухню, куда прошел Федор, и, не без колебания, шагнул за ним.

Федор стоял на кухне, задумчиво поглаживая щеку левой рукой. Алексей настороженно остановился в трех шагах от него, держа правую руку в кармане своего короткого пальто.

– Слушая, Алеша, – негромко начал Федор. – Ты это… Ты из-за Юрки Шалыгина влип?

– Куда влип?

– Не темни со мной-то, – попросил Федор мягко. – Я ведь не Жеботько. Мы с Борисом ваши фотографии на бензоколонке видели. Не могли глазам поверить. А когда Николай сказал, что Юрка жив и в Лондоне – тут до нас дошло. Нас ведь в Саратове тоже в ГэБэ таскали, спрашивали про твою дружбу с Шалыгиным…

– Ну!

– Ну и ничего. Мы не раскололись. Сказали, что мы все с ним дружили, всё-таки один взвод… Короче, тебе с ней, – Федор кивнул на комнату, где осталась Джуди, – никуда сейчас нельзя – ни на поезд, ни на самолет, ни на автобус. С нами поедете. Завтра мы отыграем концерт в Подольске, а потом поедем в Саратов. Не знаю, где ты собираешься скрываться, но, по-моему, у Сухаря в Душанбе – это ты правильно решил. Мы тебя в Душанбе отвезти, конечно, не сможем, это три тыщи километров, но из Московской области вывезем…

Алексей вытащил руку из кармана и облегченно выдохнул.

– Чего ты? – спросил Федор.

– Извини, старичок, – Алексей вытер вспотевший лоб. – Сука я! Пистолет в кармане наготове держал. Даже рука вспотела. Думал – вы меня брать будете. А вы… вас прямо Бог мне послал, бля…

– Эх, Алеша! – огорченно сказал Федор. – В грехе раскаиваешься, Бога поминаешь и – с матом!

– А ты что, верующим стал? – изумился Алексей.

– Стал, – спокойно подтвердил Федор. – Кто же нам с тобой в афганской войне жизнь сохранил, если не Бог?

18

Это был действительно хард-рок. Джуди казалось, что такого оглушительного ансамбля она не слышала даже в Америке. Бориса и Федора невозможно было узнать. В черных кожаных брюках и кожаной куртке с огромным количеством металлических нашлепок Борис метался по сцене со своей электрогитарой, кричал в микрофон слова очередной песни, падал на колени, вскакивал, подпрыгивал, изгибался…

Ты ушла с другим!
Ты ушла с другим!
Ну и черт с тобой!
Я приду домой!
Я напьюся в дым
Я напьюся в дым!
Я напьюсь с другой!..

Ансамбль «Хромая собака» – шесть человек, включая Федора, который был у них администратором – все одетые в такие же черные кожаные куртки с металлическими шипами-нашлепками, выжимали из своих инструментов оптимально громкий звук, который еще усиливался двумя огромными динамиками, стоявшими по бокам сцены. Однако не это поражало Джуди, а то, как в одном ритме с этими «металлистами» ревели зрители – пятнадцати- и семнадцатилетние подростки. Никогда в жизни Джуди не могла бы и предположить, что здесь, в России, подростки могут быть такой возбужденной толпой, танцующей на концертах в такт року, выбрасывающей вверх кулаки и орущей, – точно, как ее бывшие одноклассники в хай-скул в Мэдисоне, штат Алабама. Правда, там, в Алабаме, даже на открытых концертах было тепло, а здесь концерт «металлистов» шел на открытом воздухе, но – зимой, в марте, при двадцати градусах мороза по Цельсию! И тем не менее с Бориса пот лил градом, и не только с Бориса, но даже с Федора, который, к изумлению Джуди, довольно сносно играл на электрооргане одной левой рукой. Остальные четверо музыкантов «Хромой собаки» были куда младше Бориса и Федора – не больше семнадцати. Содержание их песен было весьма примитивными – действительно, про любовь и «цветочки-ландыши», как выразился вчера Николай. Но кого интересует текст песен в роке? Пятьсот подростков, заполнивших концертную площадку, наслаждались ритмом, неистовствовали в такт этому ритму и одобрительно орали в конце каждой песни. Шесть милиционеров стояли поодаль, возле двух милицейских машин и бесстрастно наблюдали за этим концертом, еще так недавно и немыслимым в СССР. Стоя за деревянной кулисой сцены, Джуди не знала, куда ей раньше смотреть – на сцену, на маленького, но пружинисто-энергичного Бориса и музыкантов его ансамбля или на этих возбужденных русских подростков и стоящих за ними бесстрастных милиционеров. Алексей из предосторожности остался в «пикапе» музыкантов, этот «пикап», который в России называют «рафиком», стоял на снегу за деревянным навесом сцены…

Граждане!
Люди!
Уважьте влюбленных!
Влюбленных, сидящих в аллеях зеленых!
Вы в одиночку
По этим аллеям
Не проходите!
Будьте добрее!..

– пел-кричал Борис.

Но после короткого антракта, отсидев пять минут с закрытыми глазами в своем «пикапе», он прямо из горлышка отпил несколько крупных глотков водки, скривился от боли в деснах, затем вставил в рот две вставные челюсти и сказал Алексею:

– Ну ладно, следующую песню ты должен послушать…

– Я отсюда все слышу, – хмуро сказал Алексей, – ты себе глотку сорвешь. У тебя ж голос был, настоящий. А ты орешь!

– А вот сейчас я тебе спою. Персонально! – загадочно улыбнулся Борис. – Пошли, не пожалеешь…

– Не могу, там менты. Скоро вы кончите?

– Да уж скоро! – снова загадочно усмехнулся Борис. – Ладно! Была не была! – он вдруг открыл свой дорожный чемоданчик, порылся в нем, вытащил со дна какой-то небольшой пакет и развернул его. В пакете были две медали «За отвагу» и орден Красной Звезды. Под удивленными взглядами Алексея, Федора и остальных музыкантов Борис приколол их на груди к своей кожаной куртке и сказал:

– Айда, ребята! Петь буду я один. Вы молчите.

– Что ты будешь петь? – обеспокоенно спросил Федор.

– Новую песню. Вы не знаете. Пойдем! – и Борис решительно вышел из «пикапа».

Аудитория встретила его ревом восторга.

– Валяй! Жарьте, ребята! Рокуй, Борис!..

Борис стоял на сцене бледный, спокойный и, наклонив вниз голову, пережидал шум и рев толпы. Затем взял негромкий аккорд на своей гитаре и так же негромко сказал в микрофон:

– Сейчас я спою вам свою новую песню…

– Валяй! Жарь!.. – откликнулась толпа возбужденно. – А зачем ты эти цацки нацепил?

– Остыньте маленько, – сказал спокойно Борис. – Эту песню еще никто не слышал. Она посвящается моему армейскому другу Николаю, который… Впрочем, все остальное – в песне… – Борис, как опытный актер, несколько раз негромко перебрал струны гитары, переводя аудиторию в другое, нужное ему состояние. И затем, совершенно непохоже на манеру своего прежнего исполнения песен в стиле хард-рок, запел грустно, негромко:

Мой друг остался без ноги,
Я – без зубов.
Он – без руки,
Но это – хер с ним!
Друг на ногу надел протез,
Мне зубы вставил райсобес,
И я теперь один за всех
Спою вам песню.
Афганиста-а-н, Афганистан!
Я без зубов могу прожить,
И без ноги могу прожить,
И без руки могу прожить,
Была б рубаха, чтоб носить
На ней медали!
Но где моя душа?
Спеша
По корешам, по корешам,
Мою вы душу –
Тише, ша! –
Видали? Не видал