/ / Language: Русский / Genre:love_history, love_detective

Опасное наследство

Элисон Уэйр

Юная Катерина Грей, младшая сестра Джейн, королевы Англии, известной в истории как «Девятидневная королева», ждет от жизни только хорошего: она богата, невероятно красива и страстно влюблена в своего жениха, который также с нетерпением ждет дня их свадьбы. Но вскоре девушка понимает, что кровь Тюдоров, что течет в ее жилах, — самое настоящее проклятие. Она случайно находит дневник Катерины Плантагенет, внебрачной дочери печально известного Ричарда Третьего, и узнает, что ее тезка, жившая за столетие до нее, отчаянно пыталась разгадать одну из самых страшных тайн лондонского Тауэра. Тогда Катерина Грей предпринимает собственное расследование, даже не предполагая, что и ей в скором времени тоже предстоит оказаться за неприступными стенами этой мрачной темницы…

Элисон Уэйр

Опасное наследство

Кезии Джейн Мартсон

и Персефоне Джиппс-Уильямс

с любовью

Искусство мастера спаяло воедино пять звеньев сих,
Вот так же тайной властью и любовь соединяет их —
Сердца, чью связь одна лишь смерть сумеет разорвать,
Чему свидетель будет время.
Мое кольцо не может более сказать.

Надпись на обручальном кольце Катерины Грей

Любовь — это пытка разума. Нескончаемая буря…

Сэмюэл Даниэл. Торжество Гименея

Любовь слепа.

Уильям Шекспир. Два веронца

Пролог

1568 год

Никогда не забуду тот день, когда мне сообщили, что моя сестра обезглавлена. Мне тогда еще не исполнилось и тринадцати — слишком мало, чтобы понять, почему она должна умереть, но достаточно, чтобы представить себе сцену ее ужасного конца. Говорили, что она якобы совершила государственную измену, самое страшное из всех преступлений, но для меня этот приговор не имел никакого смысла, ибо Джейн делала только то, к чему ее принуждали. А если следовать этой логике, то и я была такой же невинной изменницей, как и она.

Ни я, ни обе мои сестры не были рождены для трона, однако тень короны преследовала нас на протяжении всей жизни и в конечном счете погубила. Когда-то я думала, как это замечательно — быть королевой, обладать властью и носить заветный венец. Но теперь я считаю иначе. Близость с принцами редко приносит что-нибудь, кроме неприятностей и горя. Я твердо выучила этот урок. Причем выучила его самым жестоким способом. Я уже больше не та невинная, покорная девочка, что боролась с собственной застенчивостью и арифметическими задачами, которые задавал ей строгий учитель, а счастливее всего чувствовала себя, когда, сбежав от всех, бродила по бескрайним просторам Чарнвудского леса или играла со своими собаками, птицами и обезьянками.

Если в будущем меня и ждет хоть немного счастья, то уповать я могу только на Всемогущего Господа, потому как на королеву Елизавету, моего земного суверена, уже не осталось ни малейшей надежды.

Ну а пока я вынуждена праздно проводить время в этом великолепном доме, который в действительности самая настоящая тюрьма. Ничто здесь не отвлекает меня от раздумья о злоключениях, кроме повседневных мелочных забот и высокопарного обмена любезностями с моими невольными хозяевами-тюремщиками. Единственное развлечение (если только в данной ситуации вообще уместно это слово), которое у меня осталось, — это делать ежедневные записи в свой дневник, который я веду вот уже много лет. А еще я сижу у окна и жадно созерцаю раскинувшийся на равнине парк и деревья, с которых уже совсем облетела листва. Где-то там, далеко, живет человек, которого я люблю больше жизни.

Часть первая

Узурпаторы

Катерина

25 мая 1553 года; Дарем-Хаус, Лондон

Сегодня день нашей свадьбы. Я и моя старшая сестра Джейн — а надо сказать, что мы с ней дочери Генри Грея, герцога Саффолка, и его супруги-герцогини, урожденной Брэндон, — выходим замуж. Все специально устроили так, чтобы можно было провести обе церемонии венчания одновременно. Я стою посреди роскошной спальни, где меня облачают в подвенечный наряд. Известие о замужестве свалилось на нас совершенно неожиданно, и далее события развивались с такой головокружительной скоростью, что теперь мне даже несколько не по себе.

Внизу, под забранным решеткой окном, спокойно несет мимо Лондона к далекому морю свои воды Темза, а по ее поверхности снуют суденышки и разносятся крики лодочников. В теплом воздухе, как обычно, пахнет рыбой, илом и всякой гнилью, но легкий ветерок колышет тяжелые узорчатые занавеси и приятно ласкает мою кожу, а из регулярного сада, окружающего Дарем-Хаус, доносится слабый аромат цветов.

Мы стоим, словно статуи, а наши няня Эллен и камеристка Бриджит, набив рты булавками, суетятся вокруг с вышивками и кружевами, облачают нас в такие роскошные одеяния, каких я в жизни не видела. Наша матушка, похожая на большую хищную птицу, наблюдая за происходящим, скрежещущим голосом отдает приказания:

— Стой спокойно, Джейн! И постарайся выглядеть счастливой. Его величество проявил в отношении вас небывалую щедрость. Только подумайте, каких женихов он для вас нашел. Вы ведь, наверное, не хотите, чтобы до короля дошли разговоры о вашей неблагодарности?

Джейн, кажется, готова взбунтоваться, когда на нее через голову надевают тяжелое платье из парчи, отделанное золотом и серебром.

— Всем известно, что я не хотела этого брака, — дерзко заявляет она. — А благодарить за него я должна милорда Нортумберленда. Король Эдуард, возможно, и правит Англией, но самим королем правит милорд.

Не сомневаюсь, что наша мать с удовольствием ударила бы строптивую дочь, но не может же невеста отправиться на свадьбу в синяках. Поэтому миледи довольствуется тем, что весьма резко одергивает подвенечное платье Джейн, надетое поверх кертла,[1] поправляет на ней тяжелые юбки и шлейф, обильно усеянные алмазами и жемчугом.

— Ты уж, пожалуйста, держи эти глупости при себе, маленькая леди, и помни о своем долге перед королем и родителями. А еще перед герцогом Нортумберлендом, который сегодня станет твоим свекром. И можешь не сомневаться: если бы король не пожелал этого, ты бы замуж не вышла. А теперь дай-ка мне посмотреть на тебя.

Джейн стоит, поеживаясь, пока мать разглядывает ее. Вчера вечером она уже в который раз сказала мне, что ненавидит всю эту внешнюю мишуру; как добронравная и целомудренная протестантка, она предпочитает черно-белые одежды, а это приводит в бешенство нашу мать, которая любит пышные одеяния. Я вижу, что Джейн чувствует себя совершенно не в своей тарелке, облачившись в это роскошное, расшитое золотом и серебром парчовое платье с низким вырезом, который чуть обнажает маленькие холмики ее грудей.

Я бы много отдала, чтобы тоже надеть такой роскошный подвенечный наряд, но считается, что поскольку я младшая сестра, то могу одеваться и попроще. И никого не интересует, что я, в отличие от вспыльчивой Джейн, послушная, сговорчивая и вообще, как говорит моя мать, гордость семьи, а к тому же (чего она никогда не говорит) ее явная любимица. Я все равно всегда буду только второй, тут уж ничего не поделаешь. И сегодня я тоже вторая: мой брак не столь важен, как брак Джейн; мое одеяние, сшитое из ткани с серебряной нитью, украшенное алой оборочкой из бархата и жемчугом, стоит гораздо дешевле. Но я вижу себя в зеркале: длинные золотисто-рыжеватые волосы крупными локонами ниспадают на спину; на щеках — нежный румянец; плотно прилегающий корсаж подчеркивает стройную фигуру, — и понимаю, что мне не нужны более пышные одеяния, чтобы соперничать с сестрой.

Мы близки, как и должны быть близки сестры, но между нами всегда существовало здоровое соперничество. Джейн, которая на четыре года старше меня, отличается капризным и строптивым характером. Я же совсем другой ребенок: послушный, безропотный, почти никогда не получаю замечаний, шлепков и щипков, какие частенько достаются Джейн за всевозможные проступки. Иногда ей попадает за то, что она хоть и исполняет требования родителей, но делает это без того совершенства, с каким Господь сотворил мир. Сколько я себя помню, родители никогда не были ею довольны. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, все непременно подвергается осуждению. Бедняжка Джейн! Сколько раз я видела, как она с рыданиями бежит к нашему любимому учителю (нас обучают на дому) господину Айлмеру, ища у него утешения от их жестокости. Что же касается меня — девочки пусть и менее умной, но зато очень симпатичной и не такой строптивой, — то выговоры я всегда получала в мягкой форме, а иногда даже удостаивалась и похвалы.

Я росла тихим ребенком и вполне довольствовалась лучиками сияния, исходившего от моей блестящей сестры, которые частично попадали и на меня. Я всегда отличалась хорошим поведением, потому что, будучи девочкой робкой и застенчивой, не хотела понапрасну осложнять свою жизнь. Как правило, таким образом я заслуживала благосклонность нашей грозной матери и избавляла себя от строгостей, которыми она терзала мою непослушную сестру, что меня вполне устраивало. Но по мере того как я взрослела, мне все чаще приходило в голову, что матушка чрезмерно жестока к Джейн и совсем не любит ее, а потому я стала защищать старшую сестру.

И вот теперь, когда я смотрю, с каким несчастным видом стоит она в этом совершенно ненужном ей роскошном одеянии — брови насуплены, простоватое лицо усеяно веснушками, — а Эллен расчесывает ей длинные рыжие волосы, мне жалко бедняжку. Наша няня Эллен — такая добрая душа. Она любит Джейн, причем гораздо сильнее, чем родная мать, и всегда встает на ее защиту, но родители редко прислушиваются к словам няни. Ведь Эллен — всего лишь прислуга, так стоит ли обращать на нее внимание.

Вообще-то, моя старшая сестра должна бы радоваться: ведь теперь она выйдет замуж, вскоре станет хозяйкой в собственном доме и мать ей больше будет не указ. Правда, сама Джейн утверждает, что она всего лишь меняет одну форму рабства на другую. Лично я этого понять не могу. Для меня замужество — это настоящее чудо, и мне очень хочется, чтобы и Джейн относилась к предстоящему браку точно так же, хотя в глубине души я прекрасно понимаю, что она уже все для себя решила. В любом случае я буду скучать без нее, своей дорогой сестренки. А кто утешит бедняжку, когда рядом не будет меня?

Джейн следовало бы родиться мальчиком и унаследовать от родителей их титулы и состояние. А заодно и их немалые амбиции. Ведь в жилах нашей матери течет королевская кровь, и они с отцом вполне могли бы претендовать на корону. Да что там говорить, наша мать — следующая в очереди на трон после единокровных сестер короля, принцессы Марии и принцессы Елизаветы, хотя, если здоровье не подведет их и если они обе выйдут замуж, перспективы моей матери довольно призрачны. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять: нелюбовь ее к Джейн проистекает из того, что моя старшая сестра родилась девочкой. И потому, что бы Джейн ни делала, абсолютно все было не так и не устраивало родителей.

Одно время они, правда, вынашивали честолюбивые замыслы — выдать ее замуж за короля Эдуарда и сделать королевой. Я не очень представляю себе, как именно родители собирались это провернуть… Мне известно лишь то, что не так давно они отказались от этой идеи и весьма скоропалительно согласились выдать нас с сестрой замуж.

Честно говоря, Джейн очень не хотела выходить за лорда Гилфорда Дадли. Бедняжка изо всех сил сопротивлялась этому браку. Но тщетно. Наша жестокая матушка колотила Джейн до тех пор, пока та не согласилась. Помню, как она кричала, что этот брак необычайно выгоден для нашей семьи, а отец взирал на происходящее безразличным взглядом.

— Не понимаю, о каких выгодах может идти речь? — всхлипывала Джейн, уворачиваясь от разгневанной родительницы.

— В свое время узнаешь! — сквозь зубы говорила мать. — А сейчас… делай… что… тебе… говорят! — Каждое слово сопровождалось ударом плетки.

Со мной все было иначе. В прошлом месяце родители вызвали меня в большой зал нашего дома в Шине. Мать сидела у камина, а отец стоял спиной к огню. Его охотничьи собаки сидели у ног хозяина. Родители одобрительно улыбнулись, когда я сделала реверанс и уважительно встала перед ними.

— Катерина, ты наверняка будешь рада узнать, что отец нашел тебе хорошего жениха, — сказала мать.

Заостренные черты ее лица приобрели кроткое выражение, когда ее взгляд остановился на муже. Почтительное уважение к супругу было всего лишь поблажкой его тщеславию и данью традициям, потому что ни для кого не секрет: мой отец готов во всем подчиняться жене, в жилах которой течет королевская кровь.

Эта новость стала для меня полной неожиданностью. Поскольку мне исполнилось всего лишь двенадцать лет, я предполагала, что до замужества у меня еще есть некоторое время, а потому от удивления даже дара речи лишилась. Однако родители милостиво приняли такую мою реакцию за послушное согласие.

— Да, ты еще слишком юна, чтобы быть женой, — сказал отец, — но уже достигла нужного возраста,[2] и этот брак нас вполне устраивает. И самое главное, он принесет большую пользу короне.

Пользу короне? О чем это он? Какое отношение к важным делам, происходящим в королевстве, могу иметь я, маленькая незаметная леди Катерина Грей?!

— Ты посмотри — бедная девочка просто онемела! — рассмеялась мать. — Что, Катерина, не веришь собственному счастью?

— Я благодарю вас, сэр, мадам, — пробормотала я.

Мать повернулась к отцу и радостно проговорила:

— Вот видишь, Генри, я же тебе говорила: она будет куда как сговорчивее, чем Джейн.

— Я этому весьма рад, — с чувством ответил отец, который ненавидел всякие осложнения.

Разумеется, ему было неприятно, что он потерял терпение и обозлился на Джейн, которая устроила столько шума вокруг своего замужества, причем длилось это не один день.

— Ну что ж, Катерина, я думаю, ты с нетерпением ждешь, когда мы назовем тебе имя счастливца, который станет твоим мужем, — сказал отец.

— Да, сэр, мне бы очень хотелось это узнать.

Отец засунул руку в карман дублета, вытащил какой-то небольшой изящный овальный предмет в яркой золотой оправе и протянул мне его:

— Смотри!

Это был миниатюрный портрет молодого человека в светло-коричневой одежде: каштановые кудри, веселые глаза; лицо приятное, открытое. Золотые латинские цифры на голубом фоне сообщали, что моему жениху идет шестнадцатый год.

Я невинна в том, что касается плотских искушений, но лет мне уже достаточно, чтобы зардеться, с интересом рассматривая красивого юношу. И когда я увидела портрет будущего супруга, что-то шевельнулось во мне и душу мою вдруг переполнило счастье. Мне с раннего детства внушали, что мой долг — любить мужа, которого мне выберут, но влюбиться в такого привлекательного молодого человека я могла и без всяких мыслей о долге.

Я посмотрела на родителей, ждущих моего ответа, и наконец обрела голос:

— Сэр, мадам, я и мечтать не могла о более красивом муже. Спасибо, я вам так благодарна!

Их глаза лучились радостью.

— А ты не хочешь узнать, кто это такой? — усмехнулся отец.

— Да, сэр, пожалуйста… назовите его имя.

— Это Гарри, лорд Герберт, сын и наследник лорда Пембрука. Герберты — старинное и благородное семейство. В один прекрасный день ты станешь графиней Пембрук. Блестящий брак, что и говорить.

— Так оно и есть, — добавила мать. — И я рада видеть, что ты благодарна нам за этот выбор. Ты хорошая девочка, Катерина.

— Можно мне задать вопрос? — решилась я.

— Спрашивай, — кивнул отец.

— Сэр, я понимаю, почему вы рады моему браку с лордом Гербертом, — он блестящий джентльмен и сделает меня графиней. Но вы прежде сказали, что этот брак также принесет большую пользу короне. Почему?

— Этот брак одобрил сам Нортумберленд, мы теперь будем связаны с ним родством. Пембрук — важный и влиятельный лорд, и союз с ним послужит нашему благу.

— И я уверена, что он точно так же понимает свою выгоду от этого брака, ведь это союз с королевской кровью, — холодно сказала мать. — Катерина, можешь не сомневаться: твоему замужеству будут рады многие люди, включая и самого короля.

— Церемония венчания должна состояться как можно скорее, — заключил отец. — Мы хотим сыграть обе свадьбы — Джейн с Гилфордом и твою — в один день. Но сначала ты должна познакомиться с женихом.

Было решено, что милорд Пембрук и его сын посетят нас в нашем новом доме — бывшем монастыре Чартерхаус[3] в Шине, который король незадолго до этого подарил моему отцу. Он стоит на берегу Темзы, среди невысоких холмов Суррея, и над его великолепными зданиями из красного кирпича возвышается основательная квадратная башня с бойницами.

Когда на трон взошел король Эдуард и Англия была провозглашена протестантским королевством, мои родители стали ярыми сторонниками новой веры. Отец извлек немалую выгоду из разрыва короля Генриха VIII с Римом и закрытия монастырей: он получил не только Шин, а до этого еще и монастырь клариссинок[4] в Лондоне, но и Бредгейт в Чарнвудском лесу, где на руинах монастыря построил для нас великолепный особняк.

У моих родителей превосходный дом в Шине: стены увешаны лучшими гобеленами, повсюду турецкие ковры. Золотые и серебряные блюда выставлены напоказ, а роскошной позолоченной мебелью не погнушался бы и сам король.

Итак, мы ожидали приезда Гербертов, и матушка заявила, что я должна одеться подобающим образом — не хуже, чем Джейн в тот день, когда милорд Нортумберленд по такому же поводу привез к нам своего сына Гилфорда.

Честно говоря, знакомство моей старшей сестры с женихом прошло неважно: Джейн не скрывала своей неприязни к Гилфорду, который показался мне красивым, но глуповатым молодым человеком. Он тоже явно не был расположен жениться. Я тогда в первый раз увидела его отца, Джона Дадли, герцога Нортумберленда, — человека, который в качестве регента правит Англией, пока мой кузен король Эдуард не достигнет совершеннолетия. Признаться, холодная самоуверенность этого влиятельного лорда произвела на меня отталкивающее впечатление. По одной его осанке было видно, что он привык повелевать, и даже я, несмотря на свой юный возраст, почувствовала, что за учтивостью придворного скрывается жестокость человека, который готов на все, лишь бы добиться своего.

Неудивительно, что его не любят. Нортумберленд доверяет моему отцу, который деятельно участвует в управлении государством, но я слышала, как родители называли герцога выскочкой, жадным и ненасытным мошенником. Они презирали его как сына казненного изменника.[5] Но все эти разговоры родители вели только тогда, когда думали, что я их не слышу. После того как они сообщили о грядущей свадьбе Джейн, я слышала от них только громкие похвалы в адрес Нортумберленда: герцог, мол, прекрасный муж и отец, умный государственный деятель, учтивый джентльмен, а в рыцарских состязаниях ему нет равных.

Но истинное положение вещей уяснить трудно, в особенности если речь идет о выдающихся личностях. Наблюдая отношение родителей к Нортумберленду, я поняла, что люди могут кого-то нахваливать в глаза, но потом, у него за спиной, произносить речи совершенно противоположного свойства. Я подозреваю, что отец всего лишь изображал дружеское расположение к Нортумберленду, чтобы использовать его в своих целях, потому что союз с герцогом был скорейшим путем к вершинам власти в королевстве.

Мне герцог сразу же не понравился. К счастью, он меня почти не заметил — так раздувался от ощущения собственной важности, что даже не обратил внимания на мой поклон. И Нортумберленда явно вывело из себя холодное отношение Джейн к его сыну. Наши родители усиленно изображали радость и разыгрывали из себя приветливых хозяев, но позднее, когда гости ушли, они напустились на мою сестру, которую за проявленную неучтивость отправили спать без ужина.

Но сегодня, я не сомневалась, все будет иначе — я была так счастлива выйти замуж за красавца с миниатюры и жаждала поскорее с ним познакомиться. Я от нетерпения едва могла стоять на месте, пока Эллен зашнуровывала на мне желтое бархатное платье, воротничок которого был отделан изящными горошинами, свитыми из золотой проволочки, и кружевами; юбки элегантно лежали на широких фижмах и кертле из алого шелка. Эллен попеняла мне, сказав, что не пристало быть такой непоседой, поправила нарукавники, повесила на пояс цепочку с ароматическими шариками и до блеска расчесала волосы.

— Сегодня никаких капюшонов, — заявила она. — Ваши волосы должны лежать свободно, как это подобает девице.

Эллен поднесла мне зеркало, и я осталась очень довольна: просто замечательно, что лорд Герберт — я пока не могла думать о нем как о Гарри — при первой встрече увидит меня в наилучшем виде.

День стоял теплый, и мы распахнули окна зала, чтобы стало светлее и по дому гулял свежий ветерок с Темзы. На длинный дубовый стол постелили хрустящую белую скатерть, поставили на нее серебряные подсвечники и разнообразные золотые блюда. Чего здесь только не было: холодное мясо, пироги со всевозможной начинкой, высокие пирамиды из фруктов и огромные кувшины венецианского стекла, полные хорошего вина. На боковом столике стояли блюда с благоухающими цветочными лепестками, часть этих ароматных лепестков была также разбросана по скатерти.

Матушка в шелковом платье носилась по залу, выговаривая слугам: нельзя было упустить ни малейшей детали. Отца, только что вернувшегося с утренней охоты, она послала наверх переодеться в лучшее одеяние, и теперь он удобно растянулся в кресле, читая книгу. Несмотря на всю свою любовь к охоте и развлечениям, он любит читать и исключительно образован.

Джейн тоже читала, устроившись у окна на диване. Она, как обычно, разругалась с родителями и сначала пришла в черном платье без всяких украшений и драгоценностей. И только после того, как мать довольно резко сделала ей замечание, надела что-то более праздничное, что, впрочем, совершенно не смягчило сердца родителей.

Присутствия нашей младшей сестры Мэри на семейном торжестве не предполагалось. Я пока что еще ни слова не сказала о Мэри, да и впредь она будет очень редко фигурировать в моей истории. Родители стараются лишний раз не упоминать о младшей дочери, а в день моего обручения и вовсе заявили, что, поскольку Мэри всего восемь лет, ей еще рановато присоединяться к обществу взрослых. Что, впрочем, не помешало им подыскать ей выгодного жениха — престарелого и израненного в боях лорда Грея де Уилтона, друга Нортумберленда. Нет, тут дело совсем не в возрасте: просто отец с матерью не хотят, чтобы горбатая, кособокая Мэри вообще появлялась на людях. Они боятся, что окружающие начнут показывать на бедняжку пальцем и говорить: вот, мол, Бог так недоволен герцогом и герцогиней Саффолк, что не только не пожелал осчастливить их сыном, но и наслал на них проклятие в лице уродины-дочери. А некоторые и вовсе могут сказать, что в искореженном теле обитает искореженный дух, вспомнив зловещего горбуна Ричарда III, того самого короля, который много лет назад убил в Тауэре несчастных принцев.

Но у Мэри с душой как раз все в порядке: там нет ничего искореженного или перекошенного. Она очень добрая и послушная дочь, которая, чтобы угодить родителям, пытается быть такой же нормальной, как мы с Джейн. Я видела — она изо всех сил держится как можно прямее, прячет свой злосчастный горбик под шалью и старается не замечать боли, которую он ей причиняет. Но родители чаще всего стараются оставить Мэри на попечение Эллен и других слуг. Любому понятно, что, будь у них выбор, они бы предпочли вообще никогда не видеть бедняжку Мэри. А вот я нисколько не стесняюсь младшей сестренки, а, наоборот, очень ею горжусь. И беспокоюсь, зная, что скоро перееду в дом мужа и оставлю ее. Правда, я уверена, что Эллен будет заботиться о Мэри с той же любовью, что и прежде. Наша няня — очень приятная женщина: такая заботливая, справедливая и душевная. Иногда — да простит меня Господь — мне хочется, чтобы она была моей матерью. Но я понимаю, что даже думать об этом грешно, ибо моя любовь должна принадлежать родной матери, благодаря которой я появилась на свет. Говоря по правде, в тот памятный день предстоящая встреча с лордом Гербертом настолько занимала мои мысли, что я совершенно позабыла о своей бедной сестренке.

В середине дня, высунувшись из окна, я увидела большую лодку, богато украшенную и величественную. Она медленно скользила по Темзе к нашей пристани.

— Скорее! Мы должны поторопиться! — прошипела матушка.

Мне не нужно было повторять дважды, я полетела к двери, но тут почувствовала руку матери у себя на плече и снова услышала ее строгий голос:

— Не беги сломя голову. Невесте не подобает такая прыть. Это неприлично, и ты не должна выглядит вульгарно, когда ты несешься к лодке как сумасшедшая, с растрепанными волосами. Что подумает граф?

Я подчинилась родительнице, как делала это бессчетное число раз прежде, и двинулась к пристани размеренным шагом, как подобает леди, сложив руки на корсаже и упершись взглядом в траву, хотя мне отчаянно хотелось увидеть лицо суженого и убедиться в том, что он и в жизни так же красив, как на миниатюре.

— Тебе повезло, сестренка, — пробормотала Джейн, разглядывая гостей.

Мы с ней чинно остановились рядышком позади родителей. И только тут я осмелилась поднять глаза.

Граф Пембрук, крупный мужчина с черной бородой, облаченный в модные одеяния, не менее шикарные, чем наши, величественно прошагал по лодке между поднятых весел гребцов, а затем спрыгнул на причал. За ним проследовала царственного вида дама в жестком парчовом платье — это могла быть только его жена, графиня. А следом за ними появился он — мой жених, стройный молодой человек с каштановыми кудрями, одетый в серебристо-голубой шелковый наряд. Его лицо было вполне узнаваемо по миниатюре. У меня перехватило дыхание.

Но художник, кто бы он ни был, все-таки солгал, изображая юношу. Его кисть оказалась слишком слаба для этой задачи и не смогла передать васильковую голубизну огромных живых глаз лорда Герберта. И мужественные черты его лица: прямой нос, широкие скулы и чувственные алые губы. Я уж не говорю про его стройную фигуру, крепкие ноги в белых рейтузах и мягких кожаных башмаках.

Наверняка нас представили, но я почти ничего не помню, кроме этого великолепного молодого человека, который с искренним восхищением заглянул мне в глаза, когда поднес к губам мою руку и нежно поцеловал ее, заявляя таким образом, что ему нравится красавица-невеста. Граф-отец пребывал в веселом расположении духа, он похлопал сына по плечу и сказал, что ему повезло, а поцеловав меня в губы, добавил, что я еще красивее, чем ему говорили. Наши родители тепло приветствовали «своего будущего сына Герберта», и все принялись нас поздравлять, когда мы развернулись и двинулись назад к монастырю, где должны были состояться церемония обручения и торжественный обед.

День теперь казался просто необыкновенно солнечным: он приобрел некое особое сияние, его цвета и оттенки стали ярче и резче, чем мне представлялось прежде, мир словно раскрывался передо мною заново, потому что я видела его другими глазами. Весь день лорд Герберт и я обменивались любезностями — родители предупредили нас, чтобы мы не забывали об этом, но наши глаза говорили гораздо больше. Старшие придерживались того убеждения, что за обрученной парой нужен глаз да глаз, но позднее мой галантный молодой лорд нашел возможность поговорить со мной в уединенном уголке, где сказал, что уже чувствует себя влюбленным и ему невыносима мысль о той долгой череде дней, которые должны пройти, прежде чем мы поженимся. Мои щеки вспыхнули при этих словах, но мое сердце, мое страстное детское сердце буквально воспарило ввысь.

Было уже поздно, и моя свеча почти совсем догорела, но мне не спалось. Я лежала в кровати, вспоминая события этого счастливого дня, восстанавливая в памяти разговор с моим Гарри — так жених просил называть его, сказав, что в семье его все так называют, — и думая о Джейн, которая улыбнулась мне и от души пожелала счастья.

— Ведь ты рождена для семейной жизни, Кэт, — сказала сестра. — У тебя светлая, бескорыстная душа. Я знаю, ты будешь счастлива. А мне бы хотелось обручиться с моими книгами!

Бедняжка Джейн! Я верю, что она сказала это совершенно искренне.

Во время застолья, устроенного нашими родителями, я почти ничего не ела. После того как мы заглянули в глаза друг другу, принесли клятву вечной любви и верности, голова у меня слишком кружилась.

— Я благодарю Бога за то, что нам недолго ждать свадьбы, моя прекрасная Катерина, — прошептал Гарри, прежде чем мы попрощались. — Не могу дождаться, когда ты станешь моей! — Его слова и то, как он пожал мою руку, произнося их, обещали так много.

Я росла в сельской местности, среди лошадей, собак и домашних обезьянок, а потому имела представление о физической стороне жизни, но в этот миг вдруг начала понимать, что в любви есть что-то такое, о чем я прежде и не догадывалась. Я вспыхнула и улыбнулась. Меня воспитывали в скромности и сдержанности, не рассказывая о тайнах брачного ложа. Поэтому у меня не было никакой возможности сообщить Гарри, как сильно я желаю его.

Разумеется, после такого дня ни о каком сне и речи быть не могло, потому что я грезила наяву. А потом я вдруг поняла, что голодна, ведь я почти ничего не ела, и меня стали донимать мысли о холодном мясе, которое наверняка осталось в буфете большого зала.

Я встала, надела новую ночную рубашку — дорогую, с пышными рукавами и высоким воротником на пуговицах — и пошла со свечой по винтовой лестнице, ведущей в зал. Справа я увидела чуть приоткрытую дверь в гостиную, откуда доносились голоса родителей, которые нередко засиживались допоздна перед камином, попивая вино. Я хотела было войти, но остановилась как вкопанная, услышав слова, которые встревожили меня. Я знаю, что должна была тут же уйти, но я всегда была любопытным ребенком и теперь даже не потрудилась вспомнить о том, что любители подслушивать чужие разговоры редко слышат что-нибудь хорошее, в особенности о себе.

— Надеюсь, Пембрук не дрогнет и не отступит.

Голос матери заставил меня замереть на месте. «Не дрогнет и не отступит»? Почему это граф должен дрогнуть?

И о чем они говорят — неужели о моем замужестве? Я затаила дыхание.

— Это исключено, — твердо заявил отец. — Пембрук теперь повязан по рукам и ногам, и ему уже не выпутаться.

— Да ничего подобного! Ты прекрасно знаешь, что соглашение о браке не консумируется[6] немедленно. Мне это не нравится.

Мое сердце при этих словах стало биться быстрее и не успокоилось до того момента, пока я не перестала подслушивать.

Голос матери звучал резко:

— А я ведь говорила тебе: нужно было настоять на том, чтобы они прямо в день свадьбы легли в одну постель! А ты вместо этого согласился на условия графа.

— Но Катерина еще слишком юна — ей всего двенадцать. Граф сказал, что учитывает ее возраст, и мне это понравилось. — Судя по тону, отец явно оправдывался.

— Это все слова! Пустые благородные слова! Катерина уже вполне созрела для супружеской постели, — фыркнула мать, и меня передернуло от ее грубости. — Ясное дело, Пембрук не вполне доверяет Нортумберленду и теперь выжидает: хочет понять, сможет ли герцог удержаться у власти после смерти короля. Всем известно, что католичка Мария[7] не питает особой любви к Нортумберленду. Если только появится хоть малейший повод, она тут же повесит его. Если Мария окажется на троне, я за жизнь герцога и гроша ломаного не дам.

После смерти короля? Но ему же всего пятнадцать лет. Я слышала, что Эдуард VI болел — краснухой или оспой, — но потом выздоровел. Нет, о его смерти и речи быть не могло. Что же касается консумации моего брака, то я знала, что это такое, но не понимала, зачем ее откладывать. Конечно, Пембруку выгодно связать себя с нами узами родства, ведь мы занимаем более высокое положение, чем Герберты. К тому же в жилах моей матери течет королевская кровь.

При всей моей скромности меня воспитали так, что на рынке невест я считала себя и свою сестру Джейн очень ценным товаром.

— Нортумберленд не отступит, можешь не сомневаться. — Голос отца звучал уверенно. — Страна с радостью обратилась в протестантство при Эдуарде. Люди будут поддерживать герцога. Мы слишком далеко ушли, чтобы возвращаться в прежние времена. Мария должна это понять.

— Ох, что-то я сомневаюсь! — раздраженно оборвала его мать. — Бóльшую часть его царствования она только и делала, что отстаивала свое право ходить к мессе.

— Но у Марии нет сторонников. Конечно, католики на севере будут сохранять ей верность, но вряд ли у нее найдутся последователи где-то в других местах. Не исключено, что у его величества и герцога Нортумберленда есть какой-то иной план.

Наступило молчание, и я опять затаила дыхание, боясь, что родители услышат меня.

— Может быть, тебе известно что-то такое, чего не знаю я? — спросила наконец мать.

— Ничего мне не известно, — ответил отец не очень убедительным тоном.

— Но Нортумберленд явно что-то замышляет. И если это затрагивает наши интересы, то я имею право знать. Не забывай, что я как-никак кузина короля и в ряду наследников трона стою сразу после его родных сестер.

Отец никогда не умел противиться железной воле супруги, но я не разобрала его следующие слова, ибо он перешел на шепот.

— В мою пользу? — услышала я взволнованный вопрос матери.

— Ш-ш-ш! И у стен есть уши, — пробормотал отец, даже не подозревая, насколько справедлива на сей раз эта поговорка. — Я наверняка знаю, что один из наших слуг получает деньги от Пембрука, и у меня нет сомнений: граф в курсе, что готовится нечто очень важное. Нортумберленд доверяет ему.

— Но это должна быть я? — не отступала мать. Голос ее звучал возбужденно.

— Откровенно говоря, я не знаю, что на уме у герцога, — пробормотал отец так тихо, что я едва расслышала. — Только то, что он собирается отодвинуть ее в сторону.

— Но ее право освящено законом…

— Парламентские акты можно аннулировать.

— И ты думаешь, что Пембруку это известно? Тогда все понятно. Именно этого я и опасалась. Он рад вступить в союз с нами, чтобы через нас укрепить свои отношения с Нортумберлендом. Пембрук хочет участвовать в охоте — травле зайца борзыми, и если случится, что борзые победят, то у него найдется подходящий предлог, чтобы разорвать этот брак.

— Может быть, и так, — не стал спорить отец, — но я думаю, ты зря волнуешься. Нортумберленд очень силен — его поддерживает вся знать, и вообще за ним вся страна.

— Надеюсь, что так, милорд. От души надеюсь, что ты прав. Это прекрасная партия для Катерины. Девочка очарована сыном Пембрука. Жалко, если вдруг этот брак расстроится.

Я услышала шуршание шелка — матушка поднялась с кресла, а я на цыпочках побежала наверх по лестнице, начисто забыв про еду. Да мне бы сейчас и самый малый кусочек в рот не полез, потому что мысли мои метались в смятении. Неужели решение о моем замужестве еще не окончательное? И что, выходит, мой брак не будет настоящим? В ту ночь я так и не сомкнула глаз.

Но сегодня день моей свадьбы: я стою в подвенечном наряде и, с трудом сдерживая нетерпение, жду, когда Эллен закончит заниматься шлейфом на платье Джейн, а матушка наденет нам на шеи бесценные ожерелья — свадебный подарок короля. Стоит мне только подумать о прекрасном лице моего Гарри, обо всех обещаниях, которые таились в его словах, как я впадаю в ужас при мысли, что могу его потерять или что родители запретят нам стать супругами в самом сокровенном смысле этого слова.

Но времени на переживания больше нет: вот уже зазвучали трубы, и милорд, наш отец, в ослепительном бело-золотом одеянии готов вести нас с Джейн по главной парадной лестнице в великолепно убранные залы, через которые мы должны пройти в часовню. Дарем-Хаус, где решили провести свадебную церемонию, расположен в элитном районе, обнесенном со стороны Стрэнда[8] высокой стеной, которую подпирают мраморные столбы. Из выделенных для нас гостевых покоев открывается вид на реку, а большой зал и часовня выходят на широкий двор. Это старое здание, оно теперь почти не используется, но я слышала, что августейшие супруги короля Генриха VIII прежде жили здесь. Теперь это собственность сестры его величества принцессы Елизаветы, которая милостиво позволила нам использовать эти здания для совместной свадебной церемонии. Я ни разу не видела принцессу Елизавету, но по слухам знаю, что она выдающаяся дама и очень ученая. Моя старшая сестра некоторое время воспитывалась вместе с нею при дворе королевы Екатерины Парр,[9] и хотя близки они никогда не были — две очень умные девочки никак не могли сойтись, потому что вечно соревновались за первенство, — Джейн искренне восхищалась Елизаветой. Да что там говорить, она и теперь часто вспоминает ее.

К несчастью, король не может сегодня посетить нас. Он прислал письмо, где выражает свое сожаление, и отдал приказ хранителю королевского гардероба обновить дом по-королевски и предоставить нам роскошные свадебные одеяния. Так что наши с Джейн богатые подвенечные наряды, сделанные из дамаста, шелка и бархата и расшитые золотом и серебром, равно как и изысканные украшения, — все это королевские подарки. Я иду в свадебной процессии, опираясь правой рукой на руку отца — с другой стороны от него идет Джейн, — по роскошным залам Дарем-Хауса и удивляюсь великолепию, свидетельствующему о необыкновенной щедрости короля Эдуарда: изумительно вытканные гобелены, часть которых посверкивает золотыми нитями, турецкие ковры на полах и столах, новейшие драпировки из алой тафты. Громадная часовня, в которой витает дух древности, освященные камни — все это тоже украшено по-королевски, и я с душевным трепетом смотрю на сочные цвета бесценных высоких витражей и алтарных украшений. Но еще больший трепет у меня вызывает бледный жених, который ждет меня в лучах радужных солнечных лучей.

Я с тревогой смотрю на Гарри. Он не похож на того сильного юношу, который говорил мне слова любви в Шине. Он выглядит больным и, откровенно говоря, здорово похудел за то время, что мы не виделись.

Священнослужитель — а нас венчает сам епископ — произносит над нами слова, соединяющие нас, а мы произносим полагающиеся ответы. Я клянусь любить супруга и быть преданной ему до конца дней, быть послушной и любезной в постели и за столом. И вот наступает долгожданный миг: нас объявляют мужем и женой, мы вместе становимся на колени, чтобы получить благословение епископа. Я не свожу глаз с Гарри, чья рука так многозначительно сжимает мою. Но я не могу не замечать, как он осунулся, не могу не видеть несчастного выражения на лице Джейн, которую только что обвенчали с Гилфордом Дадли.

Но вот наши родители и гости принимаются обнимать и поздравлять новобрачных, целуют меня и Джейн и дружески похлопывают наших супругов по спинам. Епископ расплывается в улыбке, когда Гарри пытается запечатлеть целомудренный поцелуй на моих губах, и я чувствую, как с души у меня словно бы падает тяжелый камень. Мы с Гарри теперь муж и жена, и никто, конечно, не сможет помешать нам стать одной плотью, как предписывает Священное Писание.

И лишь в этот миг — потому что прежде я была полностью поглощена церемонией — я обращаю внимание на то, сколько выдающихся лордов среди присутствующих.

— Здесь весь Тайный совет! — шепчет мать. — Ты только подумай, какая честь!

— И правда, — бормочу я в ответ, пораженная тем, что нас с Джейн считают такими важными персонами, и начинаю поспешно делать реверансы благородным джентльменам. — Благодарю вас, что удостоили меня такой чести, добрые милорды.

От тщеславия, порожденного их присутствием, — не говоря уже о великолепии свадебного антуража — у меня начинает кружиться голова. Вероятно, подобные браки и в самом деле очень важны для короны, если им сопутствуют такие почести. Вот только почему?

Герцог Нортумберленд отвешивает поклон.

— Сегодня я обрел дочь, — говорит он, обращаясь к Джейн. — Надеюсь, вы будете счастливы в браке.

Джейн бормочет что-то в ответ. Неужели герцог не замечает, сколько неприязни и страдания в глазах моей сестры?!

Мой свекор, граф Пембрук, более словоохотлив.

— Всей душой приветствую тебя в нашем доме, миледи Катерина, — заявляет он, целуя мою руку.

Его жена графиня Анна, мачеха моего мужа, тепло обнимает меня. Это дама крупного телосложения и далеко не красавица, но у нее, кажется, доброе и любящее сердце.

Граф поворачивается к сыну:

— Надеюсь, теперь ты чувствуешь себя лучше, Гарри? Ты ведь пока не знаешь, Катерина, — он три недели пролежал в постели с лихорадкой. Но теперь, к счастью, выздоровел.

— Не беспокойся, — отвечает Гарри, — я теперь чувствую себя гораздо лучше. Правда! — И он широко улыбается.

Снова звучат трубы — наступает время свадебного пира. Нортумберленд, отвесив поклон, удаляется (к великому моему облегчению: я в присутствии графа чувствую себя не в своей тарелке), сославшись на неотложные государственные дела. А ликующий Гарри берет меня за руку, и мы вместе с Джейн и Гилфордом возглавляем радостную процессию, направляющуюся в большой зал. Здесь на столах гостей уже ждут всевозможные роскошные яства, все это искусно разложено на золотой и серебряной посуде. Кроме того, на высоком резном буфете выставлен впечатляющий набор блюд, чтобы все присутствующие могли лицезреть их и восхищаться. Мы рассаживаемся за высоким столом, где стоят большие золотые солонки. Тут же подбегают слуги с салфетками, кувшинами и небольшими буханками хлеба, произносится молитва, и начинается трапеза. Теперь, узнав, что Гарри выздоровел, я окончательно успокаиваюсь и начинаю получать от происходящего несказанное удовольствие.

Справа от меня Джейн отвергает предложенного ей жареного павлина, украшенного собственными перьями, и теплый салат. А вот Гилфорд жадно набрасывается на угощение, и тогда, улучив момент, сестра поворачивается ко мне и шепчет:

— Тебе не кажется странным, что все лорды Совета сочли необходимым прийти? И кроме того, такая невероятная роскошь. Наши родители на своей собственной свадьбе ничего подобного не удостоились. Я слышала — они сами об этом говорили. Их свадьба прошла тихо и скромно в тени коронации Анны Болейн. Так с чего вдруг сейчас такая помпезность?

Я кладу нож и отхлебываю вина. Слова Джейн снова разбудили мои подозрения: нас выдали замуж не просто так, но с какой-то тайной, неизвестной нам целью. И внезапно будущее уже не кажется мне таким радужным.

— Отвратительно, — говорит Гилфорд, отодвигая салат и снова протягивая руку к кубку, который уже несколько раз наполняли для него.

Джейн не обращает на мужа никакого внимания.

— Ну подумай, — шепчет она мне, откусывая кусочек пирога с олениной, хотя аппетита у нее явно нет. — Какие бы любезные слова наши родители ни говорили Нортумберленду, на самом деле они его ненавидят. Да еще полгода назад они бы ни за что не пожелали породниться с семьей, запятнанной изменой и вдобавок не так давно возведенной в дворянское достоинство.

— Но это очень выгодный союз, — возражаю я в своей полудетской мудрости. — Герцог — влиятельный человек. С ним нужно дружить.

— Возможно, — отвечает сестра без особой убежденности. Потом она шепчет: — Как бы мне хотелось оказаться сейчас где-нибудь в другом месте, далеко отсюда! Скажи мне, Кэт, ты боишься первой брачной ночи?

Я чувствую, как румянец заливает мои щеки.

— Немного боюсь. Но, по правде говоря, я с нетерпением ее жду.

— Ждешь? — Джейн потрясена. — А я тебе признаюсь честно: я ее страшусь. Я ненавижу Гилфорда. И не хочу, чтобы он ко мне прикасался. — В ее голосе слышится злость.

Тут матушка чуть подается вперед над столом и сердито смотрит на нас. Нам с детства внушали, что шептаться в обществе неприлично, поэтому я поворачиваюсь и улыбаюсь Гарри, который все это время держал меня за руку, одновременно оживленно беседуя с миледи об охоте. Ему удалось как следует подкрепиться.

— Милая Катерина, — говорит он, — я никогда не забуду этот день! Ну до чего же ты прекрасна сегодня!

— И ты тоже, милорд, выглядишь не так уж плохо! — весело отвечаю я.

Он заразительно смеется, и я просто очарована мужем. Чем больше я узнаю Гарри, тем сильнее он мне нравится. В отличие от бедняжки Джейн, меня первая брачная ночь нисколько не пугает.

Возможно, Гарри знает, почему на нашей свадьбе присутствуют все члены Совета. Я задаю ему этот вопрос.

— Из дружеского расположения, которое все они питают к Нортумберленду, — говорит он мне, и я испытываю облегчение, услышав эти слова.

Конечно, так оно и должно быть. Все эти лорды вместе с ним управляют королевством, а многие, наверное, также связаны с герцогом родственными узами. И когда Гарри наклоняется и снова целует меня в губы, на этот раз приникая к ним еще дольше, я забываю обо всем на свете и покрываюсь румянцем, слыша восклицания и многозначительные замечания тех, кто смотрит на нас. Теперь уже все раскраснелись от выпитого вина — все, кроме Гилфорда, на чьем лице застыло раздраженное выражение: он скорее кажется каким-то позеленевшим. Так ему и надо — нечего было наедаться до отвала!

После трапезы нас развлекают двумя представлениями. Одно — крайне непристойное, и я не все понимаю, но гости весело гогочут, и я присоединяюсь к ним. Только Джейн сидит с каменным лицом, глядя, как танцоры в нескромных просвечивающих костюмах развязно двигаются по залу, поют сомнительного содержания песни, обращенные к довольно вульгарного вида молодому человеку, изображающему Гименея, греческое божество брака, и к его юным помощникам — амурам.

После этого мы, смеясь и болтая, выходим на воздух и направляемся к ристалищу на берегу, где занимаем места на возвышении, чтобы наблюдать за боями в нашу честь. Выясняется, что один из доблестных участников состязания — мой Гарри, и на своем скакуне в превосходно подогнанных доспехах он выглядит просто великолепно. Когда Гарри склоняется передо мной в седле, опуская копье, — избранной рыцарем даме полагается повязать ему бант, — мое сердце чуть не разрывается от счастья.

Толпа ревет, слышен топот копыт, раскалываются копья, и рыцари в доспехах падают на землю. Гарри выступает весьма достойно, хотя и не получает никаких призов. Но я безмерно горжусь им — он делает все, что в его силах. Ему всего пятнадцать — не многим меньше, чем Гилфорду, который так напился, что даже сидеть прямо в седле не может, а потому выбывает из турнира почти в самом начале. Мать наблюдает за ним с застывшей улыбкой. Я чувствую ее смущение, и от моего внимания не ускользают сердитые взгляды, которыми обмениваются родители, а также едва скрываемая гримаса отвращения на лице Джейн. Бедная моя сестренка, снова и снова думаю я. И мне становится не по себе, оттого что я, в отличие от нее, так счастлива.

Возвращаясь в Дарем-Хаус, мы уже идем нестройной толпой, и я держу Гарри под руку. Джейн догоняет меня.

— Гилфорда вырвало, — бормочет она. — Матушка беспокоится, как бы люди не подумали, будто это мы его отравили. Я ей сказала, что с удовольствием подсыпала бы ему яду.

Гарри фыркает, но я не смеюсь, а лишь спрашиваю:

— И что она тебе, интересно, ответила?

— Она больно меня ущипнула за недостаточное уважение к мужу и заявила: «Хватит уже ходить с кислой физиономией, пора начать улыбаться!»

Гилфорд плетется следом за нами, лицо у него бледное, он держится за свою мать, чтобы не упасть, а наша матушка тем временем сочувственно хлопочет вокруг них и обещает примерно наказать повара, который — она в этом уверена — положил в салат не те листья.

Вечереет, гости начинают разъезжаться, некоторые из них нетвердо держатся на ногах и пошатываясь направляются к ожидающим их лодкам. Мне их ранний отъезд кажется плохим предзнаменованием, потому что обычно гости остаются на свадьбах, пока жених с невестой не удаляются в спальню. Но Гарри это, кажется, не беспокоит, и я прогоняю тревожную мысль. Тем более что праздник все равно продолжается — наши родители приглашают новую родню на закрытый банкет. Гарри сжимает мою руку, ведя меня к столу; мы уже чувствуем себя единым целым. Я не сомневаюсь, что нравлюсь ему не меньше, чем он мне.

Гилфорд теперь выглядит чуть лучше — достаточно хорошо, чтобы наброситься на поданные великолепные сласти, — и герцогиня Нортумберленд милостиво высказывает мнение, что к нашему повару можно проявить снисходительность. Графиня Пембрук одаривает новообретенную невестку улыбками и заводит со мной беседу: о собаках, лошадях и той счастливой жизни, которой я заживу с мужем в бывшем монастыре Уилтон, загородной резиденции Гербертов в Уилтшире. Граф время от времени благодушно вставляет словечко, говоря, как мне будет у них хорошо и как они мне рады.

— Но сегодняшнюю ночь ты проведешь с нами в нашем городском доме — в Байнардс-Касле, — говорит он. — Я слышал, что леди Джейн возвращается вместе с вашими родителями домой.

Мне это представляется странным: почему сестра возвращается к родителям, а я отправляюсь в дом мужа?

— А как же лорд Гилфорд, сэр? — спрашиваю я.

— Он тоже возвращается к своим родителям.

— Понятно, — говорю я, хотя на самом деле совершенно ничего не понимаю.

Мало что проясняет и Джейн — я сталкиваюсь с ней, когда она выходит из уборной.

— Я так рада тебя видеть, Катерина, — говорит сестра, и вид у нее гораздо более довольный, чем прежде. — У меня такая хорошая новость. Я пока что не ложусь в постель с Гилфордом. И могу вернуться домой к своим занятиям. По крайней мере, на какое-то время!

— Но почему? — спрашиваю я. Эта новость, возможно, и радует Джейн, но меня она приводит в недоумение.

— Не знаю и знать не хочу. Родители просто используют нас в своих корыстных интересах. Устроили эти браки ради собственной выгоды. О нас они и не думали. Ты тоже возвращаешься домой?

— Нет! — отвечаю я ей резче, чем мне бы хотелось. — Граф говорит, что я еду с ними в Байнардс-Касл.

Джейн улыбается и обнимает меня:

— Ну что ж, я желаю тебе супружеских радостей, сестренка. Вижу, как ты к ним стремишься.

Я обнимаюсь и целуюсь с Джейн, после чего мы с Гарри опускаемся на колени перед моими родителями для благословения, а потом забираемся в золоченую лодку Гербертов и удобно устраиваемся в закрытой части на подушках. Байнардс-Касл находится совсем близко. Я часто проезжала мимо этого величественно возвышающегося над рекой массивного здания белого камня с высокими башнями. Мы плавно плывем мимо садов Темпла, Брайдуэлл-Паласа, устья Флита, за которым возле Уордроба[10] высится церковь Святого апостола Андрея. Знакомые места. Но сегодня, увидев Байнардс-Касл, я чувствую легкую дрожь: призрачно-бледный в лунном свете, он кажется каким-то неземным, словно с наступлением темноты непостижимым образом изменился. Какие тайны скрываются в его стенах, спрашиваю я себя. Кто там жил, радовался, смеялся, любил, страдал и умирал на протяжении тех долгих столетий, что стоит этот замок?

Но впечатление отчужденности быстро проходит — я просто выпила сегодня слишком много вина. Со мной Гарри, а это его дом — один из лучших в Лондоне. А теперь он станет и моим домом. Мне нужно радоваться.

Вода тихо плещется о внушительные каменные ступени, которые ведут к двери первого этажа, наше прибытие ярко освещают горящие факелы. Когда лодка причаливает, Гарри берет меня за руку, и мы следуем по ступеням за его родителями, проходим по мосту с высокими перилами, потом под аркой, на которой гордо красуется высеченный в камне и раскрашенный герб Пембруков — три льва на красном и синем фоне. Я чувствую, как Гарри сжимает мою руку, ловлю его ласковые, любящие взгляды в лунном свете, которым отливает гладь реки внизу. Ночь кажется волшебной, наполненной обещаниями.

Слуги — на ливрее у каждого красуется значок Пембруков с изображением зеленого дракона — спешат снять с нас плащи, вынести из лодки мои пожитки, а потом Гарри ведет меня через ряд комнат, отделанных с расточительной роскошью. Но вся эта превосходная мебель, дорогие ковры, великолепные гобелены — ничто по сравнению с молодым человеком, который идет рядом со мной. Вскоре мы останемся вдвоем. От одной этой мысли у меня перехватывает дыхание.

— Это очень старый дом, но ты его полюбишь, — говорит Гарри, снова сжимая мою руку. Он смотрит на меня весело, дружелюбно и приглашающе.

— Первое здание здесь было построено еще во времена Вильгельма Завоевателя для защиты города, — сообщает граф. — Но позднее его продали нашим бывшим соседям — монастырю доминиканцев. Этот дом был возведен в начале прошлого столетия на земле, отвоеванной у реки. Здесь располагалась лондонская резиденция королевского дома Йорков.

— В те времена по любым меркам это был прекрасный дом, — продолжает графиня Анна, — и его отдельные части сохраняются до сих пор. Завтра я тебе покажу, если хочешь, но многое было перестроено королем Генрихом Седьмым, который переделал его в королевский дворец.

— Здесь жило много выдающихся людей, — с гордостью вещает граф, когда мы проходим через громадный роскошный зал, увешанный гобеленами с золотыми нитями, которые посверкивают в свете факелов. — Именно в этом зале, — он делает широкий взмах рукой, обозначая это гулкое, обитое деревянными панелями пространство, — Эдуард Йорк был коронован и стал Эдуардом Четвертым после победы, одержанной им над домом Ланкастеров. И в этом же самом зале, как ни прискорбно, корона была предложена его брату, этому гнусному горбуну Ричарду Глостеру.

— Вы говорите о Ричарде Третьем? — спрашиваю я.

— Да, Катерина. Он, конечно, не имел никакого права на корону, но тем не менее принял ее. Этот узурпатор с самого начала нацелился на трон. Стоял здесь, в этом зале, и делал вид, что не хочет принимать корону.

Я подняла взгляд, неожиданно почувствовав, как по спине у меня побежали мурашки. Я уже слышала эту историю от нескольких людей: как семьдесят лет назад Эдуард IV неожиданно скончался отнюдь не в преклонном возрасте, назначив перед смертью родного брата Ричарда Глостера, который ранее всегда был предан ему, регентом при своем несовершеннолетнем сыне Эдуарде V (мальчику было в то время двенадцать лет). Наш учитель господин Айлмер подробно рассказывал нам о тех событиях, поскольку тогда ходило много разговоров о Ричарде III. Это было связано с тем, что нынешний король Эдуард VI в девятилетнем возрасте принял корону и страной опять правил регент — покойный Эдвард Сеймур, герцог Сомерсет. Он был братом королевы Джейн Сеймур, а следовательно, приходился дядей моему кузену, малолетнему королю Эдуарду. «Добрый герцог» — так называли Сомерсета в народе. Уж не знаю, насколько добрым он был на самом деле, поскольку кое-кто выступал против его правления. Отстраненный от власти Нортумберлендом, Сомерсет в прошлом году встретил смерть на плахе.

Ричард Глостер значительно более преуспел в своей борьбе за власть, по крайней мере вначале. Как говорил господин Айлмер, горбун Ричард был человеком крайне честолюбивым, настоящим тираном с искривленными телом и душой. Наш учитель считал его одной из самых безнравственных личностей в истории. Безжалостно уничтожив всех противников, Ричард сверг молодого Эдуарда V и сам захватил трон. К тому времени несчастного юного короля и его младшего брата заточили в Тауэр, а вскоре тайно убили, хотя и по сей день никто не знает наверняка, как именно это было сделано. Поэтому судьба братьев, таинственным образом погибших в Тауэре, всегда интересовала меня. Точно известно, что родной дядя приказал их убить, и господин Айлмер сказал нам, что дурная слава короля Ричарда в конечном счете отвратила от него даже его сторонников, которые переметнулись к законному наследнику — Генриху Тюдору из дома Ланкастеров. И всем известно, чем закончилась битва при Босворте…[11]

Я оглядываюсь, исполненная благоговейного трепета и едва сдерживая дрожь. Вот здесь стоял узурпатор, в показном благочестии читая молитвенник, а его приспешник герцог Бекингем, обращаясь к знатным гражданам Лондона, перечислял добродетели Ричарда и разглагольствовал о его праве на корону. Именно здесь отцы города — их карманы наверняка оттопыривались от взяток — прониклись убеждением, что им необходимо умолить Ричарда принять то, что они смиренно желают ему вручить.

Тут я замечаю, что с галереи кто-то смотрит на нас — человек, одетый, как мне кажется, в темное, хотя он и стоит в тени. Это явно кто-то из слуг, он застыл молча и неподвижно, ожидая приказа своего господина или — что более вероятно — тайком подглядывая за мной, своей будущей хозяйкой. Под его внимательным взглядом я чувствую себя неловко, хотя граф, графиня и Гарри не обращают на него внимания. Наша матушка не упустила бы случая сделать слуге строгое внушение — не подобает ему так дерзко глазеть на нас, следует опускать взгляд, когда мимо проходят благородные господа. Но, вероятно, не все хозяева так придирчивы.

Сегодня, увы, нет времени стоять здесь и восхищаться этим великолепным залом, где творилась история. Уже поздно, и Пембрук ведет нас дальше, а его слуги открывают большие двойные двери и освещают нам путь. Мы входим в вестибюль. Дальше, говорит мне граф, находятся частные покои семейства. Здесь, конечно, расположена и спальня, которую я буду разделять со своим молодым супругом.

— Дети мои, я должен сказать вам кое-что важное, — объявляет граф, поворачиваясь и пристально глядя на нас. — Слушайте меня внимательно…

Кейт

Апрель — июнь 1483 года; замок Миддлхем, Йоркшир; лондонский Сити, Кросби-Холл, Лондон

Катерина Плантагенет, известная всем как Кейт, удивленно посмотрела на забрызганного грязью курьера, от которого сильно пахло лошадиным потом. Курьер вбежал в большой зал замка Миддлхем, упал на колени и протянул письмо ее отцу, герцогу Глостеру. Кейт увидела на письме печать лорда Гастингса, бывшего, насколько она знала, близким другом и доверенным лицом ее дядюшки, короля Эдуарда. Кейт с отцом сражались за столом в шахматы. Ее единокровный брат Эдуард Миддлхемский, стоя на коленях у камина, играл в солдатиков. За ним наблюдала его мать герцогиня Глостер, урожденная леди Анна Невилл, дочь графа Уорика, знаменитого Делателя королей, который вероломно предал короля Эдуарда и погиб в битве при Барнете. Герцогиня приходилась мачехой Кейт и ее среднему брату, Джону, который сейчас под руководством одного из воинов учился во дворе замка драться на мечах. В тот день было воскресенье: герцогу Глостеру редко выпадала возможность оставить государственные дела и спокойно провести время в кругу семьи.

Кейт внимательно смотрела на отца — тот взял письмо и сломал печать. Девочка увидела, как по мере чтения меняется выражение его лица, потом он положил бумагу и страдальчески закрыл глаза, словно испытывая невыносимую боль.

— Что случилось, милорд? — Герцогиня приподнялась, голос ее зазвенел.

Ричард Глостер повернулся к жене, лицо у него было донельзя мрачное и огорченное.

— Мой брат король Эдуард умер, — хриплым голосом, выдававшим крайнее смятение чувств, проговорил он.

— Умер? Святая Мария! Нет, быть того не может! Ему всего сорок один год, и он пребывал в добром здравии. — Это известие потрясло Анну до глубины души.

У Кейт тоже слезы навернулись на глаза. Правда, она видела дядюшку всего два раза, потому что он правил Англией из Вестминстера или Виндзора, но на нее этот крупный, добродушный мужчина, большой любитель удовольствий, произвел впечатление. Девочка помнила, как король при встрече горячо расцеловал ее и вручил племяннице заранее приготовленные подарки — деревянную куклу, облаченную в золоченое платье, рубиновую подвеску и хорошенького щеночка. Беседуя с ее отцом о важных государственных делах, он все-таки выкроил время, чтобы поговорить и пошутить с Кейт, а за обедом даже собственноручно перекладывал ей на тарелку лучшие сласти со своих блюд. Помнится, дядюшка рассказал ей тогда, что и у него тоже есть маленькие дочери, целых пять: Елизавета, Сесилия, Анна, Екатерина и Бригита — все они чудесные девочки, а Елизавета, старшая и самая красивая, в один прекрасный день должна была стать королевой Франции, они уже договорились об этом с отцом принца. Еще король говорил о том, как он гордится сыновьями, их у него двое. Старший, Эдуард, принц Уэльский и наследник престола, находился тогда в замке Ладлоу на границе своих владений, где обучался искусству управлять королевством. А младший, Ричард, герцог Йорк, был весельчак и редкий озорник — весь в отца, как заметил тогда сам Эдуард. Кейт быстро прониклась к дядюшке самыми теплыми чувствами и потом жалела, что так редко видит его. А теперь получается, что она вообще не увидит его больше никогда — этого невероятно жизнерадостного и остроумного человека с чувственными губами и лукавыми искорками в глазах. Она не могла сдержать слез.

— Король заболел, отправившись на рыбалку в сырую, холодную погоду, — сказал Ричард. — Его уже похоронили. — В голосе герцога слышалась горечь, смешанная с гневом. — Неужели не могли подождать! Эдуард был моим братом, и я любил его. Я должен был присутствовать на похоронах!

Анна сочувственно посмотрела на мужа, понимая, как сильно он уязвлен.

— Это все, разумеется, происки королевы и ее родни — Вудвилей! — ядовито сказала она.

Кейт сквозь слезы видела, как хмурится отец.

— Эти люди ненавидят меня, — пробормотал он. — Но в то же время и боятся — и клянусь, у них скоро будут для этого основания! Но что гораздо хуже — они не дали мне времени предаться скорби. Лорд Гастингс пишет, что я должен действовать немедленно, иначе Вудвили захватят власть. Теперь ты понимаешь, почему меня не известили о смерти Эдуарда. Они хотели выиграть время, черт побери! Сын моего брата еще ребенок, и они собираются править от его имени. Но в этом письме говорится, что Эдуард на смертном ложе назначил меня регентом Англии. Меня, а не королеву или кого-нибудь из ее многочисленной родни!

Герцогиня побледнела и начала машинально перебирать тонкими белыми руками жесткую ткань юбок. Анна Глостер была стройной красивой женщиной двадцати семи лет: голубые глаза, правильные черты лица, светлые волосы сильно стянуты назад и убраны под расшитый чепец. Она была хрупкой, как и ее сын, а сочные синие и алые тона ее великолепного платья с высокой талией только оттеняли бледность аристократического лица.

— И что ты собираешься делать?

Герцог принялся возбужденно вышагивать по залу.

— Последняя воля моего брата должна быть исполнена. Гастингс советует собрать сильное войско и поспешить в Лондон, чтобы отомстить за нанесенные мне врагами оскорбления. Он утверждает, что я легко смогу это сделать, если по пути в Лондон возьму под свою руку и защиту юного короля.

— Но он же в Ладлоу.

— Теперь уже нет. Его дядя лорд Риверс и единоутробный брат сэр Ричард Грей — они оба Вудвили — с небольшим сопровождением везут мальчика в Лондон! Милорд пишет, будто королева хотела отправить армию, но он предупредил, что это может привести к кровопролитию, и пригрозил, что перестанет поддерживать ее, если она будет упорствовать. Королева уступила, но я не думаю, что это сильно улучшило отношения между ними. В конечном счете он и мой брат делили… да что там говорить, мы все знаем о госпоже Шор[12] и других.

Герцог и герцогиня переглянулись. Кейт привыкла к тому, что отец избегает обсуждать некоторые стороны жизни короля в присутствии детей. Но, невзирая на все эти меры предосторожности, даже она знала, что госпожа Шор — фаворитка ее дядюшки. Завязать рты слугам было невозможно.

— Я не буду плохо говорить о мертвых, — продолжил Ричард, — равно как и об этом добром лорде, который заблаговременно предупредил меня о происках Вудвилей. Потому что, как пишет сам Гастингс, отправляя это письмо, он подвергает себя опасности. Гастингс утверждает, что стоило ему только продемонстрировать дружеское расположение ко мне, как ненависть его прежних врагов еще больше усилилась.

Анна поднялась, подошла к мужу и заключила его в объятия.

— Мой бедный Дикон, — пробормотала она, — как мне больно!

Их взгляды встретились.

— Ну посуди сама, могу ли я должным образом оплакать Эдуарда? — с горечью в голосе обратился герцог к супруге. — Моей жизни угрожает опасность. Только вспомни моего брата Кларенса — он погиб, стал жертвой заговора Вудвилей! Одним словом, миледи, я должен подготовиться. — Он разомкнул ее объятия, наклонился, чтобы поцеловать в голову сына, и наскоро обнял Кейт. — Да поможет нам Бог, — сказал Ричард Глостер и направился к двери, ведущей на лестницу.

Но у двери он остановился. И некоторое время так и стоял, обернувшись к ним своей чуть склоненной спиной: герцог, хотя и обладал недюжинной силой и умел ловко обращаться с мечом, был низкорослым и горбатым. Правда, горб был совсем небольшим, так что лишь немногие знали о его уродстве. Прошло несколько мгновений, прежде чем домочадцы поняли, что Ричард Глостер плачет: неудержимые, бурные рыдания сотрясали его тело.

— О господи, — всхлипывал он. — Я так любил брата. Боже мой, как же я его любил!

— Я должна пойти к нему, — сказала герцогиня и поднялась. Она не сразу успокоилась после ухода супруга.

В это мгновение в зал вбежал Джон.

— Что происходит? — поинтересовался он, видя удрученные лица сестры и мачехи.

— Ты ему расскажешь? — попросила Анна падчерицу.

— Конечно, миледи, — ответила Кейт. — Идите к отцу.

Анна обняла ее и вышла. Она очень хорошо относилась к незаконнорожденным детям мужа. Кейт родилась еще до ее брака с Ричардом Глостером, а Джон — уже потом. Но герцогиня одинаково любила их обоих, эта добросердечная женщина понимала: ребятишки не виноваты в том, что появились на свет.

Джон Глостер, единокровный брат Кейт, был рослым девятилетним мальчиком с темными непослушными волосами и благородными чертами лица. Он обещал вырасти высоким и широкоплечим, а что касается характера, то уже сейчас было ясно: Джон унаследовал от отца упрямство, решительность и сильную волю, не говоря уж о честолюбии.

Кейт, которой уже исполнилось тринадцать, была очень хороша собой: милое округлое личико с большими, широко поставленными голубыми глазами обрамлял водопад густых волос, ниспадающих на плечи, словно накидка. Стройная и миниатюрная, Кейт отличалась остроумием и пылким характером. Все вокруг, а в особенности отец, находили ее очаровательной. Герцог поклялся, что у его дочери будет все только самое лучшее. И ничего, что Кейт незаконнорожденная, со временем он изыщет способ сделать так, чтобы это досадное обстоятельство обернулось выгодой для них обоих, и найдет своей девочке подходящую пару.

Никто не мог сравниться с ее отцом. Для Кейт он был настоящим героем, никого она не любила так сильно, как его.

Кейт видела, что герцог, облаченный в черные траурные одеяния, отбыл на юг в сопровождении трех сотен джентльменов с севера. От страха ее пробрал холодный пот. Отец ехал навстречу опасности, направлялся в самую пасть врагов, и она могла только неистово молиться, чтобы все беды миновали его и он живым и здоровым вернулся к ним, восстановив свои законные права.

Впереди Кейт ждала долгая череда тревожных дней: не было никакой надежды получить в ближайшее время хоть какие-то новости. Даже курьер-скороход добирался из Лондона до Миддлхема за четыре дня, так что наверняка о развитии событий они узнают лишь через неделю, не раньше. И пока им остается только волноваться, представляя себе, что могут натворить королева и ее родичи, прежде чем герцог доберется до столицы. Кроме того, Глостер собирался по пути встретиться со своим другом герцогом Бекингемом (который тоже не питал особой любви к Вудвилям), и это могло вызвать еще некоторую задержку.

Однако, вопреки ожиданиям, жена и дети получили известие от Ричарда уже через два дня. Он не забыл о своем долге перед братом: прежде всего отправился в Йорк, где собрал всю местную знать на заупокойную мессу в минстере.[13] Герцог признавался в письме, что на протяжении всей службы горько рыдал, но потом взял себя в руки и сумел привести местных лордов к присяге на верность его племяннику, новому королю Эдуарду V.

Кейт никогда не видела младшего Эдуарда, потому что бóльшую часть своей жизни тот провел при дворе в Ладлоу. Но она сочувствовала кузену, так рано потерявшему отца, и искренне молилась за него. Быть королем — тяжелое бремя, даже если ты уже взрослый.

— Еще один несовершеннолетний король, — сказала герцогиня, когда они сели обедать в зале. — Будущее страшит меня.

— Но там мой отец — он будет наставлять короля, и ничего плохого не случится, — возразила Кейт, кладя нож и вытирая пальцы о салфетку. — Разве не так?

Деливший с ними трапезу капеллан замка чуть подался к ней:

— Есть старое пророчество, госпожа Катерина: «Горе тебе, о страна, коли король — дитя». Нашему королевству «везет» на несовершеннолетних королей — это всегда приносило несчастье, ибо порождало разброд и соперничество среди высшей знати. Покойный Генрих Шестой унаследовал корону, будучи младенцем, и вместо него страной правили многочисленные группировки. В отсутствие твердой королевской руки были подорваны закон и порядок. Теперь же угроза исходит от вдовствующей королевы и ее родни.

— Мой отец положит этому конец! — не сдавалась Кейт. — Он в своем праве.

— Увы, дитя мое, в последнее время мы видели в этой несчастной стране немало примеров тому, как сила брала верх над правом. Но мы должны верить: за вашим отцом стоит немалая сила и герцог пользуется уважением. Он принадлежит к королевскому роду, а эти Вудвили — они просто выскочки.

— Да, но король сейчас в их руках, и вы можете не сомневаться: они уже отравили его юную душу ненавистью к милорду Глостеру, — возразила герцогиня. Она почти ничего не ела.

— На стороне моего отца лорд Гастингс и лорд Бекингем — вместе с ними он победит! — не отступала Кейт. Она не желала — не могла — верить, что возможен какой-либо иной исход. По ее разумению, герцог был неуязвим. Разве не он захватил Берик-на-Твиде во время войны с шотландцами?

— Ваше почитание и любовь к отцу весьма трогательны, — улыбнулся капеллан. — Мы должны молиться в ожидании хороших новостей.

И Кейт молилась. Много часов проводила она в церкви, стоя на коленях рядом с герцогиней и прося Господа сохранить и поддержать отца. Его присутствие всегда придавало ей уверенности, а теперь она словно лишилась опоры; герцогиня Анна явно чувствовала то же самое. Обе они искренне любили его. Кейт — невинной дочерней любовью, Ричард был очень заботливым отцом. Анна же испытывала благодарную страсть к спасшему ее рыцарю. Она любила рассказывать детям эту историю, и на третий вечер после отъезда Ричарда, когда юный Эдуард Миддлхемский попросил, чтобы мать поведала им о тех событиях еще раз, она нежно улыбнулась своему красивому, но такому хрупкому сыну, ощутив привычный страх за его здоровье, и согласилась. Она ни в чем не могла отказать ему.

— Ричард хотел жениться на мне, — начала Анна, когда вся семья собралась вокруг нее у огня. — Мы знали друг друга с детства, потому что милорд вырос в доме моего отца. Мы играли вместе, и я называла его Дикон. А потом пришло время, и он от всего сердца стал звать меня душенькой. Ваш отец был младшим в большой семье, не очень крупным и сильным, но он трудился без устали, чтобы овладеть военным искусством. Я восхищалась этой его целеустремленностью. Потом он уехал ко двору короля, и мы некоторое время не виделись.

— Расскажите нам о спасении! — тоненьким голоском проговорил Эдуард.

Кейт улыбнулась и взъерошила и без того растрепанные волосы младшего братишки, а его мать продолжила рассказ:

— Мой отец, убитый в сражении при Барнете, оставил мне и моей сестре Изабелле богатое наследство, которое мы должны были разделить. Изабелла, дети, вышла за герцога Кларенса, старшего брата вашего отца. Он оказался нехорошим человеком — его честолюбие и алчность были непомерными. Наследство, доставшееся Изабелле, перешло к нему, потому что она стала его женой, но Кларенсу этого показалось мало. Этот злодей вознамерился завладеть и моею долей. Я тогда жила в его доме и под его опекой, но, узнав, что Дикон хочет жениться на мне, Кларенс увез меня и спрятал в своем большом доме в Лондоне, заставив работать судомойкой. Милорд Кларенс предупредил, что, если я стану жаловаться или раскрою, кто я такая, для меня все может кончиться очень плохо. А поскольку он один раз уже грозился навеки упрятать меня в монастырь, то я крепилась и держала рот на замке.

— Представляю, как тяжело вам пришлось, — заметила Кейт.

— Да уж. Я ведь и понятия не имела, как скрести кастрюли или нарезать овощи. Я росла в замке и получила благородное воспитание. Повариха постоянно бранила меня. Она, конечно же, не подозревала, кто я такая. Но потом, — и тут на бледных щеках Анны появился румянец, — Дикон меня нашел. Кто-то из людей Кларенса рассказал ему обо мне — я думаю, Дикон дал ему денег. Он ворвался в лондонский дом Кларенса, охваченный жаждой мести, и потребовал, чтобы меня немедленно отдали ему. Что ж, милорд ведь приходился братом королю, и гнев его был страшен — никто не осмелился ему возражать. Не могу передать, какое облегчение я испытала, увидев Ричарда.

— Он вас увез и женился?

— Не сразу. Ему сначала нужно было получить разрешение короля на брак. И потому он, как идеальный куртуазный рыцарь, отвез меня в церковь Святого Мартина и оставил там на попечении архиепископа Йоркского, пока не уладил все дела. А потом мы и в самом деле поженились. Церемонию провели без лишнего шума в Вестминстере. — На лице Анны появилось задумчивое выражение.

— И за это король отрубил Кларенсу голову? — спросил Эдуард. В семь лет он любил смаковать всякие ужасы.

— Нет, сынок, это случилось позднее, когда обнаружилось, что Кларенс участвовал в заговоре против короля Эдуарда.

— А правда, что его не казнили, а утопили в бочке с мальвазией?[14]

По тому, как побледнела мачеха, Кейт догадалась, что так оно и было на самом деле.

— Где, интересно, ты такое слышал? — резко спросила герцогиня.

Эдуард удивленно посмотрел на нее:

— Мне Джон сказал.

Джон моментально сделал вид, что ему очень стыдно. Анна нахмурилась, глядя на пасынка, и укоризненно заметила:

— Ты не должен рассказывать ему о таких вещах.

— Но ведь это правда? — спросил Джон, не сводя с нее глаз.

— Правда или нет, твой брат еще слишком мал, чтобы выслушивать подобного рода истории.

— Я уже большой, — возразил Эдуард, но мать подняла руку, пресекая всякие возражения, и немедленно отправила обоих в постель.

— Вот скверные мальчишки, — пробормотала Кейт.

— Да уж, просто никакого сладу с ними нет, — вздохнула герцогиня, нежно глядя на темноволосую красавицу-падчерицу: между ними всегда существовала обоюдная симпатия. — Но ты хорошая девочка. Я благодарна Богу за то, что ты у нас есть. Я бы хотела, чтобы ты была моей родной дочерью.

— Вы очень добры ко мне, миледи, — ответила Кейт, которую до глубины души тронули эти слова. — Я очень благодарна за все, что вы делаете для меня. Я вам очень многим обязана.

Девочка не лукавила: будучи незаконнорожденной, она и надеяться не могла, что получит больше. Кейт воспитывалась, как подобает законной дочери герцога и герцогини, ее обучали хорошим манерам, вышиванию и всему прочему, что положено знать и уметь девице благородного происхождения, рассчитывающей сделать хорошую партию. Кейт очень повезло: ее не отдали на воспитание посторонним людям и не отправили в монастырь, что случалось тогда сплошь и рядом. Она жила в доме у родного отца, самого любящего и замечательного из всех родителей, ничуть не похожего на других, которые подчас и не замечали дочерей, пока не наступало время выгодно сбыть их с рук, выдав замуж. А вместо матери у нее была герцогиня Анна, которая искренне любила ее.

«Да уж, мне удивительно повезло», — часто говорила себе Кейт.

Родная мать Кейт — кстати, девочку назвали Катериной в ее честь — была жива, здорова и вполне преуспела в этой жизни, выйдя замуж за Джеймса Ота, двоюродного брата королевы. Но Кейт не помнила женщину, которая ее родила: сразу после рождения малышку передали кормилице, а в двухлетнем возрасте увезли в Миддлхем. Первые воспоминания Кейт были связаны с Миддлхемским замком: его мощными стенами, могучими башнями, роскошными покоями, где в пышном великолепии жил с семьей ее отец. Она с раннего детства впитала любовь к самому воздуху Уэнслидейла,[15] к его высоким, покрытым алыми пятнами вереска холмам, к лугам вдоль берегов реки, к зеленым долинам, журчащим ручьям и древним лесам.

Кейт знала, что отец поддерживает деловые связи с Ричардом — братом Джеймса Ота, — и предполагала, что в обществе он встречается с Кэтрин От и ее мужем. Однако девочка никогда не заводила речь о своей матери. Она понимала, что вопрос этот слишком деликатный, и справедливо полагала, что разговор на подобную тему не доставит отцу удовольствия.

Кейт только в шесть лет узнала, что герцогиня Анна приходится ей мачехой. У герцогини в тот год родился сын. Роды проходили очень тяжело, крики бедняжки разносились по всему замку, и Кейт боялась, как бы Анна не умерла.

Когда крики прекратились, донельзя уставшая Сесили Клоптон, одна из служанок, помогавших в тот день акушерке, наткнулась на Кейт: та сидела, съежившись, на верхней площадке винтовой лестницы и безутешно рыдала.

— Я не хочу, чтобы моя мама умерла! — всхлипывая, повторяла она снова и снова.

— Она не умрет, — тут же сказала девица.

У нее были свои причины не любить незаконнорожденных ребятишек, навязанных ее хозяйке: Сесили представлялось, что это оскорбляет герцогиню и демонстрирует неуважение к ней со стороны супруга. Преданная служанка знала, как переживала бедная Анна из-за этой шлюхи Алис Берг, родившей Джона. Похоже, даже теперь связь эта еще не закончилась, — ох, недаром сестру этой развратницы определили кормилицей к ребенку герцогини! И тем не менее, несмотря ни на что, Анна любила мужа. Но что будет теперь, когда врач сказал, что еще одни роды могут убить герцогиню? Мужчины есть мужчины, они не могут долго обходиться без женщины, а уж герцог и вовсе из тех, кто своего ни за что не упустит. Именно эти горькие мысли и развязали в тот памятный день язык обычно сдержанной Сесили Клоптон.

— Послушайте, герцогиня не умрет! — повторила девица. — И она, между прочим, вам не мама!

Кейт показалось, что мир перевернулся. Она в ужасе уставилась на свою мучительницу, а потом бросилась мимо нее в детскую, где чувствовала себя в безопасности. Агнес, ее нянька, завидев девочку, от удивления выронила рукоделье. Двухлетний крепыш Джон Глостер, весело возившийся на полу со щенком, моментально прекратил играть и испуганно воззрился на сестру.

— Это неправда! Неправда! — воскликнула Кейт, зарываясь лицом в фартук на просторной груди Агнес. — Этого просто не может быть!

— Что неправда? — спросила нянька, опустившись на колени и обняв девочку за плечи. Она была потрясена таким всплеском чувств, совершенно несвойственным Кейт, которая обычно была очень спокойным, послушным и абсолютно некапризным ребенком. Агнес тоже была встревожена, но по другой причине. — Посмотрите-ка на меня. Ну же, милая, отвечайте! Ребеночек уже родился? Ее милость счастливо разрешилась от бремени?

— Кажется, да, но Сесили сказала, что герцогиня на самом деле не моя мама, — рыдая, проговорила Кейт. — Я ее ненавижу! Она обманщица! Это неправда!

Последовало молчание — роковое молчание, — а потом Агнес откашлялась и еще крепче прижала к себе малышку:

— Успокойтесь, дитя. Пора вам узнать правду. Да, герцогиня — не ваша родная мать, но она очень вас любит, а это значит, что она вам совсем как настоящая мама.

Кейт, все еще шмыгая носом, некоторое время обдумывала услышанное, а затем дрожащим голосом спросила:

— Тогда кто же моя мать?

— Этого, милочка, я и сама не знаю, — ответила нянька, сажая воспитанницу на мягкие просторные колени. — Но есть и еще кое-что, о чем я, пожалуй, вам скажу, раз уж вы все равно узнали про герцогиню. Когда мужчина и женщина женятся, у них появляются законнорожденные дети, их настоящие наследники. Но ваш отец не был женат на вашей матери, а потому вы — незаконнорожденная и ничего не сможете от него унаследовать.

«Незаконнорожденная». Кейт не понравилось это слово. Услышав его, она почувствовала себя человеком второго сорта.

— Но герцогиня любит вас так же сильно, как и герцог, — ласково утешая девочку, продолжала Агнес. — Это все знают. И я не сомневаюсь, они оба о вас позаботятся.

Тут в голову Кейт пришла еще одна мысль.

— А Джон? — Она кивнула в сторону малыша, который, нимало не интересуясь их разговором, возился со щенком на тростниковой подстилке. — Он тоже незаконнорожденный?

— Да, — ответила Агнес, и губы ее сложились в жесткую линию. Кейт хорошо знала, что это значит: нянька не желает обсуждать тему, которая ей не по душе. — Но герцогиня и его тоже очень любит. О, это во многих отношениях выдающаяся женщина. Вам обоим несказанно повезло.

— А ее родной ребенок… — начала было Кейт.

— Господи боже, девочка, — спохватилась нянька. — Что же это мы сидим тут и болтаем, даже не зная, как дела у герцогини… здоров ли ребеночек?

Спустив Кейт на пол, Агнес мигом вскочила, подхватила на руки Джона, и все втроем они двинулись по анфиладе пустых комнат в спальню Анны. Здесь царила суета: горничные и служанки бесшумно сновали туда-сюда с грязными полотенцами, пахучими тазами, покрытыми материей, грязным постельным бельем и пустыми кувшинами. В прихожей повивальная бабка собирала свою сумку.

При виде Агнес, которая пришла посмотреть на своего нового питомца, все расступались, а повивальная бабка выпрямилась и гордо сообщила:

— Мальчик! — И добавила: — Бедняжка герцогиня, досталось ей. Но теперь роженица спит.

Через открытую дверь можно было увидеть Анну — побледневшая, она лежала на громадной кровати под балдахином. Кейт облегченно вздохнула. Ее внимание тут же привлекла стоявшая рядом роскошная колыбелька из дуба. Внутри явно кто-то лежал, а две служанки легонько раскачивали колыбель, тихонько напевая что-то.

— Как ее милость? — спросила нянька.

Повивальная бабка ответила не сразу.

— Ребенок уж больно маленький, да не беда — вырастет. Я уже послала за кормилицей. — Она еще немного помолчала, встретилась взглядом с Агнес и продолжила: — Доктора говорят, что герцогиня поправится, но детей у нее больше не будет. Так что, слава богу, что у нее родился сын. Теперь у герцога будет наследник.

— За герцогом уже послали? — спросила Агнес.

— Он уже был здесь и ушел. Его светлость увидел, как устала герцогиня, и сказал, что не хочет утомлять ее еще сильнее.

— А как он воспринял известие о том, что детей больше не будет?

— Не знаю. Доктора увели его в большую залу, так что их разговора никто не слышал.

— Мы должны возблагодарить Господа за то, что Он даровал милорду и миледи сына, — решительно заявила Агнес. — Пойдемте посмотрим на него! Кейт! Джон, если хочешь, ты тоже можешь пойти.

Герцогиня спала, а они тем временем рассматривали крохотное существо в колыбельке. Ребеночек был совсем маленький и казался таким хрупким.

— Он похож на мамочку, — смущенно сказала Агнес — ничего другого ей не пришло в голову. Да уж, если такая крохотулечка выживет, то она будет удивлена.

— Он такая лапочка, — прошептала Кейт. — Можно, я его покачаю?

Одна из служанок отошла в сторону, освобождая для нее место. Кейт было трудно представить, что этот малюсенький хныкающий комочек вырастет и станет знатным лордом, как его отец. Она никому ни слова не сказала о своем новом страхе: не займет ли этот новорожденный младенец ее место в сердце отца и не станет ли теперь герцогиня Анна, невзирая на всю свою доброту, любить собственную плоть и кровь гораздо сильнее, чем их с Джоном — приемных и, как выяснилось сегодня, незаконнорожденных детей.

Однако очень скоро девочка поняла, что все опасения ее были напрасны. Анна всем сердцем любила сына — он, конечно, был ей дороже всех, — но ни Кейт, ни Джон об этом даже и не догадались, потому что ко всем троим она относилась с одинаковой любовью и справедливостью. То же самое можно было сказать и о герцоге Ричарде: он гордился своим законным наследником, но в равной мере любил обоих сыновей и дочь и всем им прочил великое будущее.

Вопреки опасениям няни, Эдуард Миддлхемский не умер. Благополучно пережив все младенческие недуги, он теперь с каждым днем рос и крепчал, хотя, прямо скажем, и не обещал стать особенно сильным. Его дядя, король Эдуард, даже даровал племяннику графство — теперь он именовался графом Солсбери и гордо носил титул, который принадлежал его могущественным предкам Невиллам. Когда-нибудь, Бог даст, малыш, как и его отец, станет герцогом Глостером, возносила безмолвные молитвы Кейт. Но она понимала, что подобное случится очень не скоро, до этого еще далеко-далеко.

Несмотря на высокий титул, Эдуард был самым обычным мальчиком и очень любил своих старших единокровных сестру и брата. Он во всем старался им подражать и быстро научился не отставать от них в играх. Неразлучную троицу часто можно было видеть за возведением замков из кубиков или за игрой в рыцарей и драконов, в которой Кейт всегда доставалась роль попавшей в беду принцессы, Джон неизменно изображал Георгия Победоносца, а Эдуард, который желал быть драконом, бегал вокруг, произнося напыщенные речи и делая вид, что дышит огнем. В хорошую погоду дети носились как сумасшедшие по сочным лугам вокруг Миддлхема, а за ними бдительно наблюдали издали слуги. Кейт и Джон всегда приглядывали за младшим братом, потому что, несмотря на бойкий, озорной характер, он, будучи маленьким и худеньким, быстро уставал.

Жизнь была прекрасна. Из своего громадного замка Миддлхем их отец, словно второй король, правил всем севером. Он не жалел денег на свой дом, где всегда был накрыт великолепный стол и имелось бессчетное число вассалов, носивших его знак — изображение белого вепря. Семья герцога жила в роскошных покоях, обставленных лучшей мебелью, какую только можно купить, всюду были резьба и позолота, выполненные лучшими мастерами, и драпировки из самых дорогих тканей.

Детям наняли лучших преподавателей; герцог даже настоял на том, чтобы Кейт училась вместе с мальчиками: знатная девушка должна уметь читать и писать. Он разрешил пользоваться своей библиотекой, где она провела немало счастливых часов над великолепными иллюминированными рукописями и несколькими новыми печатными книгами: их изготовил мастер Уильям Какстон, недавно установивший в Вестминстере первый печатный станок в королевстве.

Ричард внушал дочери, что хорошее образование немало поможет ей в жизни.

«Настанет день, — сказал он, когда ей было десять, — и ты станешь хозяйкой большого дома, потому что я намерен найти тебе богатого мужа».

Он говорил это и раньше, побуждаемый самыми добрыми намерениями, но Кейт невыносимы были эти разговоры о будущем браке, потому что, выйдя замуж, она должна будет уехать из дома, расстаться с родными и со всем, что было ей дорого, а возможно даже — кто знает, — жить где-то далеко-далеко. С годами страхи ее усиливались, потому что Кейт видела, как девушки ее положения нередко выходят замуж в четырнадцать или пятнадцать лет, а то и еще раньше. Но девочка никогда не возражала отцу, потому что знала: он желает ей только лучшего. Герцог и сам часто говорил ей об этом.

Но в этот раз Ричард Глостер сказал дочери нечто новое. Время было позднее, герцогиня с мальчиками уже отправились спать, и Кейт собиралась последовать за ними, опасаясь, что герцог снова заведет речь о замужестве. Но он жестом остановил ее и попросил сесть против него у камина, в кресло герцогини.

— Я должен сказать тебе кое-что, Кейт, — начал он, и на его волевом худощавом лице с выступающим подбородком появилось чуть напряженное выражение. — Ты уже достаточно взрослая. И ты никогда не должна сомневаться в моей любви к тебе. Ты знаешь, дитя мое, я для тебя готов на все. Но факт остается фактом… ты родилась вне брака. Я знаю, тебе это известно. Я просил Агнес рассказать тебе об этом, когда ты достаточно повзрослеешь, чтобы понять.

— Да, сэр.

Кейт поразило, что отец заговорил с ней на эту тему. После того памятного разговора с няней прошло уже четыре года, но девочка ни разу не осмелилась затронуть эту тему, потому что прекрасно знала: вести такие беседы неподобающе. К тому же ей было тяжело облечь мучившие ее вопросы в слова. Кейт не только с отцом, а вообще ни с кем никогда об этом не говорила. Она боялась расстроить герцогиню и не хотела привлекать внимание к тому, что отделяет ее и Джона от их единокровного брата Эдуарда. Девочка утешалась тем, что ей еще повезло, потому что родиться вне брака — не лучшая судьба, и для таких, как она, придуманы слова и похуже, чем «незаконнорожденный». Кейт слышала, как желчная Сесили не раз произносила у них с братом за спиной: «Ублюдки, маленькие ублюдки». Это причиняло девочке боль. К счастью, Сесили вышла замуж и исчезла из их дома, а больше Кейт никто не мучил.

— Я не любил твою мать, — сказал ей отец. — И она меня не любила. Но она была очень красива, как и ты.

Кейт не хотела встречаться с его нахмуренным взглядом — это казалось ей неподобающим, — и потому она смотрела на потрескивающие в камине дрова. Герцог, постоянно отхлебывая вино из кубка, продолжил:

— Я был ее рыцарем, ухаживал за дамой своего сердца, которая, увы, была замужем. Одним словом, дела зашли слишком далеко. Она сообщила мне, что беременна. Ей пришлось сказать об этом и мужу, и он запретил твоей матери встречаться со мной. Нужно отдать ему должное: он отправил супругу рожать в монастырь. И хотя муж ее простил, но воспитывать чужого ребенка как своего собственного не пожелал, и ты, таким образом, попала ко мне, чему я был только рад. Я совершил неблаговидный поступок, но затем сделал все, чтобы исправить последствия. Я оплатил пребывание твоей матери в монастыре, я нашел для тебя кормилицу, а потом привез сюда. И был вознагражден сторицей. — На лице Ричарда Глостера появилась улыбка, что случалось редко. — Единственным оправданием мне может послужить лишь то, что я был тогда очень молодым и пылким, а потому не сумел сдержаться.

— Как звали мою мать, сэр? — отважилась спросить Кейт.

— Катерина. Тебя назвали в ее честь.

Потом он сообщил дочери все, что, по его мнению, она должна была знать о матери: рассказал в нескольких скупых словах о ее происхождении, теперешнем положении, о том, где та живет. Увы, он не сказал Кейт того, что девочка жаждала узнать всей душой. Часто ли Катерина От думала о дочери, которую вынуждена была оставить? Страдала ли оттого, что лишилась ребенка, или же, напротив, боясь позора, спешила избавиться от младенца? Любила ли она когда-нибудь свое чадо? Задавала ли хоть раз себе вопрос: что думает Кейт о женщине, благодаря которой она появилась в этом мире?

— А какая она была, моя мать? — спросила Кейт, сочтя подобную тему достаточно безопасной.

— Каштановые волосы, как и у тебя, — ответил ей отец. — Голубые глаза, пухлый красивый рот. Насколько я помню, она одевалась с большим вкусом. Но, откровенно говоря, Кейт, я знал эту женщину так недолго, что мои воспоминания о ней совсем потускнели. Достаточно сказать, что она была очаровательная дама, смешливая и веселая. И еще у нее был очень быстрый ум, насколько я помню. Словом, ты очень похожа на нее.

Внезапно Кейт не выдержала.

— А я когда-нибудь увижу свою мать? Мне бы хотелось хоть немножечко ее узнать! — взмолилась она.

Герцог неловко шевельнулся в кресле и нахмурился:

— Нет, Кейт, боюсь, это невозможно. Я поклялся, что никогда впредь не предприму попыток увидеть ее. Я сделал это ради сохранения ее брака и ее будущего счастья. И теперь пути назад нет. Извини.

— Ничего, это не имеет значения, — пробормотала девочка.

И уже потом, лежа ночью в постели, она подумала, что, пожалуй, все это и впрямь не имеет значения. Почти не имеет. Ее любят. У нее есть отец, женщина, которая заменила ей мать, и два брата. Внезапно Кейт осенила взрослая мысль: она сообразила, что госпожа От, вполне вероятно, просто не хочет видеть живое свидетельство своего грехопадения. Ясное дело, свидание с дочерью может иметь для нее катастрофические последствия, ведь ее муж, похоже, человек суровый и мстительный. А еще Кейт понимала, что отец, как человек чести, вынужден сдержать свое обещание. А потому изо всех сил старалась поскорее забыть о матери. Но она не могла перестать думать о ней, не в силах была избавиться от фантазий: вот они случайно встречаются, вот Катерина посылает за дочерью или даже тайно устраивает их свидание.

Джон и Кейт оба были ублюдками, а потому были связаны общими узами незаконной крови. Когда девочка сочла, что брат достаточно повзрослел, они стали шептаться о своих матерях, вслух размышлять о них. Но Джон рос беззаботным, лишенным воображения мальчишкой, а потому этот вопрос не вызывал у него такого любопытства, как у Кейт. И может, оно было и к лучшему. Потому что Джон был плодом супружеской измены — он родился, когда со дня свадьбы их отца не прошло и двух лет. Никто не говорил об этом открыто, и Кейт чувствовала, что не нужно задавать вопросы о матери Джона. Она считала, что отношение герцогини к мальчику свидетельствует о ее необыкновенной доброте, — ведь Анна приняла его в семью и нежно любила, хотя известие о его рождении, вероятно, и причинило ей мучительную боль. Мало того, Джон оставался для нее постоянным живым напоминанием о неверности мужа.

И все же Анна любила герцога. Это было ясно как божий день. Они казались всем счастливой парой, как то и подобает супругам столь высокого положения. У них были общие интересы и огромное богатство, немалая часть которого досталась герцогу благодаря этому браку. Он уважительно и с почтением относился к жене, исполнял ее желания, заботился о ее удобстве. Он делал все, что только можно ожидать от любящего мужа. Но вот на самом ли деле он любил Анну? С возрастом Кейт все чаще задавала себе этот вопрос.

Как-то раз она подслушала болтовню служанок в спальне, которую делила с ними с тех пор, как выросла и уже не могла ночевать в одной комнате с братьями. Служанки, вероятно, решили, что девочка спит, и она и в самом деле почти заснула, но, услышав их разговор, навострила ушки.

— Моя тетка — а она служит при дворе — говорит, что у них не настоящий брак, — раздался шепот Джоан Танкервиль, которая недавно вернулась от родственников, живших близ Лондона.

— Правда? — прозвучал потрясенный голос Томазины Во. — Не может быть!

— Да это уже давно ни для кого не тайна. Герцог не получил от церкви разрешения на брак. Они ведь близкие родственники, а в таких случаях требуется специальное разрешение.

Герцог? Кейт была ошеломлена. Неужели они говорят о ее отце?

— А не знаешь, почему так вышло?

— Тетушка Люси сказала, что это специально сделали на тот случай, если супруга вдруг не родит ему наследника. Тогда герцог сможет отказаться от нее и жениться снова.

— Но Анна принесла ему в приданое столько земель! Небось все придется отдавать обратно в случае развода?

— Знатные лорды вроде Глостера не так-то легко расстаются с тем, что попало им в руки. Уж поверь мне, он в случае чего найдет способ сохранить приданое. Отправит жену силком в монастырь или запрет где-нибудь, как сделал это с ее матерью.

— Что? — чуть не взвизгнула Томазина. — Ты кого это имеешь в виду?

— Старую герцогиню Уорик. Моя тетка говорит, что наш хозяин захватил все ее земли, выманил старуху из убежища в Бьюли, а потом привез сюда и запер в башне. После чего раздобыл какой-то документ, объявляющий ее умершей, чтобы сохранить за собой все земли.

Кейт была в бешенстве. Да как они смеют говорить такое о ее отце?! Девочка вскочила с кровати и с удовлетворением заметила в свете свечи, как лица дерзких служанок исказила гримаса ужаса.

— Если я расскажу про все, что здесь услышала, вас выпорют. А то и накажут еще похуже! — сказала она ледяным голосом. — Запомните: мой отец любит свою жену. Я это прекрасно знаю и не желаю, чтобы тут болтали всякие глупости! А мою бабушку никто не запирал — она повредилась умом, и за ней присматривает служанка. Бабушка, между прочим, иногда выходит погулять. Так что, прежде чем распространять глупые слухи, потрудитесь узнать, как все обстоит на самом деле! А теперь, может быть, вы позволите мне поспать? — С этими словами она улеглась, повернувшись к ним спиной.

Да, ее отец любил жену. Конечно, любил. Она была не права, когда сомневалась в этом. А все эти разговоры о церковном разрешении — сплошные глупости, потому что герцогиня родила Ричарду Глостеру наследника, а если бы даже и не родила, ему наверняка и в голову бы никогда не пришло отделаться от нее.

Но Кейт не давал покоя вопрос: вся ли правда ей известна? Никто не знает всех тайн, существующих между мужем и женой, а Кейт уже давно перестала быть той наивной девочкой, какой была когда-то. Она знала, что ее отец не всегда хранил верность супруге, и Джон — живое тому свидетельство. У Ричарда Глостера имелась еще какая-то темная тайна: Кейт помнила туманные намеки на некую Изабель Берг, которая два года провела в доме в роли кормилицы Джона, а теперь жила где-то в Нерсборо. Неужели она была родной матерью Джона? Кейт никогда в это не верила. Изабель вела себя вполне пристойно, как и другие слуги, и девочка ни разу не видела, чтобы та подняла глаза на герцога или проявила к нему какой-либо интерес. Трудно было представить, что она принадлежит к той категории женщин, которые способны разбудить в мужчине похоть, — напротив, насколько помнила Кейт, Изабель выглядела весьма невзрачно.

Но она слышала, что у Изабель Берг есть сестра, Алис, которая прежде служила горничной при герцогине Анне, но потом вдруг оставила дом. Позднее, когда у герцогини Кларенс родился сын, ее взяли в кормилицы. С годами Кейт стала замечать, что голоса слуг становятся тише и приглушеннее, когда упоминается имя Алис Берг; до Кейт доносились лишь перешептывания, которые быстро, но все-таки с некоторым запозданием смолкали при ее появлении, — разговоры шли о том, что герцог назначил этой женщине содержание. И тогда Кейт вспомнила, что Алис Берг оставила службу у герцогини за несколько месяцев до рождения Джона. Может, именно Алис была его родной матерью? Это многое объяснило бы.

Если так, рассуждала Кейт, то Джон был плодом мимолетной страсти ее отца. Если бы речь шла о чем-то большем, то взаимоотношения между герцогом и герцогиней вряд ли смогли бы восстановиться и прийти к нынешнему состоянию, когда супруги, кажется, вполне удовлетворены друг другом. Кейт сама не раз видела, как ее отец сжимает руку Анны и страстно смотрит жене в глаза, когда та, прощаясь, стоит у его стремени во дворе Миддлхемского замка.

Нет, их брак был удачным, а мимолетное увлечение герцога мало что значило. Он был грешником, как и все остальные, и никто не имел права бросить в него камень. Его супружеская неверность не изменила отношения к нему Кейт. Ричард Глостер был ее отцом, и она любила и почитала его всем сердцем.

Что касается бабушки, этой несчастной слабоумной старухи, которая жила в юго-восточной башне и редко выходила оттуда, то герцог предоставил ей убежище. Старуха не могла управлять своими имениями, говорил он, а потому ему пришлось взять эту заботу на себя. К тому же было очевидно, что отец не жалеет денег на старую графиню, — она размещалась со всеми удобствами, имела слугу и средства на свои маленькие удовольствия, а иногда Кейт и мальчики навещали ее. Но долго они в башне не задерживались, потому что бабушка частенько забывала, кто она такая и где находится, или же начинала разглагольствовать и бранить их отца, который стал для нее надежной опорой в старости.

— Бедняжка теряет разум, — печально проговорил герцог, когда они рассказали ему об одном особенно злобном приступе, случившемся с бабушкой. — Не обращайте внимания. Она воображает, что весь мир, и я в особенности, ополчился на нее. Увы, жизнь ей выпала тяжелая: думаете, легко оказаться низведенной до такого жалкого состояния, если ты прежде была женой великого Уорика? Так стоит ли удивляться, что она лишилась разума?

«И стоит ли удивляться, — спрашивала себя Кейт, — что глупые девицы сочиняют глупые истории о старухе, запертой в башне?»

Отрывочные новости, время от времени достигавшие Миддлхема, были малоутешительными.

Герцог писал, что в Лондоне Вудвили пытаются собрать силы для борьбы с мощной оппозицией в лице лорда Гастингса и других влиятельных баронов, а также с простолюдинами, которые всегда ненавидели королеву, считая ее саму и ее родню выскочками.

«Милорд Гастингс предложил Совету утвердить правителем меня», — сообщал им герцог.

— И совершенно правильно сделал, — прокомментировала герцогиня, отрываясь от письма, — потому что король Эдуард на смертном одре сказал, что управление государством до совершеннолетия короля возлагает на своего брата.

— А когда король достигнет совершеннолетия? — спросила Кейт.

— Когда ему исполнится четырнадцать или пятнадцать лет. Королей часто провозглашают совершеннолетними гораздо раньше простых смертных. Времени осталось не так уж много, но достаточно, чтобы твой отец изменил нынешнее положение вещей и пресек пагубное влияние на короля со стороны его родственников по материнской линии. Боюсь, сейчас король, увы, полностью в их власти.

— Значит, он, возможно, ненавидит моего отца, — заметила Кейт.

— Очень проницательное наблюдение. — Герцогиня улыбнулась, но глаза ее при этом оставались серьезными. — Именно этого больше всего и опасается милорд. Сама понимаешь, мальчика просто необходимо вырвать из их рук.

Кейт преисполнилась сочувствия к своему кузену — пусть он король, пусть он враждебно настроен по отношению к ее отцу, но ведь, с другой стороны, он всего лишь двенадцатилетний мальчик, которому предстоит лишиться матери и родственников, воспитавших его.

— Но удастся ли отцу стать регентом? Это уже решено? — Она взволнованно перебирала расшитую материю платья.

— Когда герцог писал письмо, дискуссия об этом еще продолжалась и, боюсь, не закончилась и по сей день. — Анна вздохнула, приникла усталой головой к спинке кресла и попыталась улыбнуться. — А ну-ка оставь в покое платье, Кейт. Не хватало еще его разорвать!

Следующая новость оказалась более радостной. Ричард Глостер заверял родных, что теперь у него немало сторонников, причем каждый день число их увеличивается. Однако Вудвили по-прежнему претендуют на власть и отказываются признать его регентом.

— Но почему? — недоумевал Джон.

Анна ласково положила руку на курчавую голову пасынка:

— Вудвили знают, что он считает их выскочками и хочет отобрать у них короля. А без короля эти люди — ничто.

Потом события стали развиваться более драматически. Глостер встретился в Нортгемптоне с герцогом Бекингемом, и они вместе поехали на юг, а с ними — их объединенное войско. Тем временем юный король в сопровождении своего дяди, графа Риверса, и единоутробного брата, сэра Ричарда Грея, направился в Лондон, где должна была произойти его коронация.

«Я полностью составил свой план», — писал герцог.

Потом прошло несколько мучительных дней, на протяжении которых от Ричарда не было совсем никаких известий. Кейт преследовало мучительное видение: вот отец лежит где-нибудь мертвый, коварно убитый врагами. Герцогиня тоже не находила себе места, бродила по замку с вытянутым лицом и много часов проводила за молитвой в часовне, где, стоя на коленях и устремляя взгляд в небеса через высокое ажурное окно, чуть ли не в отчаянии просила о том, чтобы ее муж остался жив. Иногда Кейт присоединялась к ней, и тогда они обе, склонившись перед алтарем, молили Господа, чтобы Он пощадил человека, которого они любят.

Ну а когда новости наконец-то прибыли, они оказались просто сенсационными. Глостер и Бекингем перехватили в Стоуни-Стратфорде отряд, сопровождавший короля. Из соображений безопасности они были вынуждены арестовать Риверса и Грея, а также задержали юного Эдуарда и теперь вместе с ним направлялись в Лондон.

«Не было пролито ни капли крови, — заверял герцог жену в письме, написанном поздним вечером в какой-то гостинице. — Но ты можешь не сомневаться, дорогая, что, выразив юному Эдуарду сочувствие и соболезнование в связи со смертью его отца и моего брата, — да сохранится память о нем! — мы приняли меры, чтобы обвинить в преждевременной кончине короля коварных министров, которые разлагали его нравственно и погубили его здоровье. Мы имели в виду, конечно, родню королевы».

Вот это уже было похоже на ее отца! Может быть, в юности он и отступал от норм морали, но теперь был самым нравственным из людей, справедливым и богобоязненным человеком, который не медлит с осуждением тех, кто не отвечает его высоким критериям.

Анна продолжила чтение.

— Дальше милорд пишет, что, дабы те же самые министры не играли в прежние игры с наследником, он удалил их от короля, поскольку тот, «будучи ребенком, не сможет управлять таким большим государством, опираясь на столь ничтожные личности». Прекрасно сказано! — Герцогиня улыбнулась, но потом ее лицо помрачнело. — Еще он сообщает, что Вудвили вступили в заговор, намереваясь его убить. Они устроили засады на дороге, а еще в Лондоне. О господи, как бы я хотела знать, что он сейчас в безопасности!

— Они не посмеют его убить! — в тревоге воскликнула Кейт.

— Милорд пишет, что о засадах его предупредили сторонники, а посему будем надеяться, что все в порядке. Король, как можно было предположить, заступился за свою родню, но твой отец объяснил юному Эдуарду, мол, тот не знает всего, что делалось за его спиной, и что он, герцог, сможет лучше справляться с обязанностями правителя. Он заверил короля, что, как верноподданный и усердный регент не будет пренебрегать ни одной из своих обязанностей. Однако короля не убедили эти аргументы, он сказал, что уверен в своей матери-королеве и ее родственниках. На что милорд Бекингем ответил, что женщинам не пристало править королевствами, а его величество должен во всем довериться своим баронам или тем, кто превосходит других по происхождению и умению управлять страной. И потому королю Эдуарду пришлось подчиниться силе и вверить себя заботам твоего отца.

— Это было мудрое решение, — сказала Кейт. — Его величество о нем не пожалеет.

Анна вновь уткнулась в письмо. Ее лицо побледнело.

— Это еще не все. Прочти-ка сама, — предложила она. — Ты достаточно взрослая, чтобы знать, что происходит.

Она обессиленно опустилась в кресло, а Кейт принялась читать послание отца.

«Я изолировал его величество от материнской родни и приказал всем его слугам отправляться по домам. Многие говорят, что для короля справедливее и предпочтительнее находиться с братом отца, нежели с родней по линии Вудвилей. Из Лондона поступают известия. Так, королева, узнав, что король находится под нашей опекой, обратилась в Вестминстерское аббатство с просьбой предоставить убежище ей, принцессам и герцогу Йорку. Получается, что Елизавете нужна какая-то защита от меня. Лорд Гастингс пишет, что, по мнению ее величества, мы все хотим уничтожить ее саму и ее родню. Но клянусь: если королева прекратит свои происки, ей нечего меня опасаться. Я приказал пристально наблюдать за всеми, кто посещает ее убежище. Жители Лондона вооружаются, предполагая, что будет схватка, но я сделаю все, что в моих силах, дабы предотвратить кровопролитие. Какие бы слухи до вас ни доходили, не доверяйте им, потому что в Лондоне говорят, будто бы я не взял под покровительство своего племянника короля, но захватил его в плен, чтобы самому завладеть короной. Ты будешь рада узнать, дорогая: милорд Гастингс заверил Тайный совет, что я всем сердцем предан принцу и арестовал его родню исключительно в целях собственной безопасности. Он лично сообщил Совету об имевшихся планах убить меня».

Ее отец, ее дорогой отец, мог быть убит, погибнуть от рук этих способных на все Вудвилей! Да уж, недаром герцогиня так встревожилась. Но последние строки письма были утешительны. Члены Совета одобрили действия, предпринятые герцогом в отношении племянника, равно как и его решимость наказать своих — и королевских — врагов. Риверс и Грей вместе с пособниками были арестованы и отправлены на север, в замок Понтефракт. Еще отец приказал, чтобы большая государственная печать была передана на хранение архиепископу Кентерберийскому. Теперь он направлялся в Лондон и обещал в скором времени написать еще.

Следующий курьер привез им вызов в Лондон. Герцогиня должна была присоединиться к супругу и взять с собой Кейт и Джона. Была назначена дата коронации юного короля — 24 июня, в день Иоанна Крестителя. Герцог хотел, чтобы они присутствовали в Вестминстерском аббатстве, где и должно было состояться это великое событие. Но они не очень обрадовались: коронация была для них концом всего.

— Должна сказать тебе, Кейт: я опасаюсь за твоего отца, — призналась герцогиня, и в ее голубых глазах блеснули слезы. Они отправились в путь и теперь сидели в отдельных покоях гостевого дома при монастыре близ Стамфорда. На столе перед ними стояло несколько тарелок с весьма аппетитными блюдами. Но Анна лишь нервно размазывала еду по тарелке, рядом с которой лежало новое сложенное письмо. — Милорд сообщил мне, что его обязанности регента прекращаются после коронации. Он предполагает — вернее надеется, — что его выберут главой регентского совета, который будет править после коронации именем короля, однако отдает себе отчет в том, что некоторые члены Совета являются сторонниками королевы и ее родни, поэтому ни в чем нельзя быть уверенным. Но даже если его и выберут, то как долго он продержится у власти? Король может объявить себя совершеннолетним через два-три года. И что тогда? — Анна закрыла лицо руками. — Кейт, я не должна обременять тебя этими заботами — тебе нет и тринадцати, бедное дитя. Но я вижу, что ты хочешь знать правду.

Кейт обняла мачеху. Тронутая этим, Анна начала безудержно рыдать, и Кейт вдруг отчаянно захотелось вернуться к той спокойной, упорядоченной жизни, которой они жили прежде, пока кончина короля не повлекла за собой целую череду тревожных событий. Она понимала, что теперь лишь очень не скоро — спустя месяцы или даже, кто знает, годы — герцог сможет вернуться домой в Миддлхем и снова взять в свои руки бразды правления той, старой, жизнью. Кейт подумала, что к тому времени ее, возможно, уже выдадут замуж и она будет жить где-то далеко, а счастливые годы, проведенные в Миддлхеме, останутся для нее лишь воспоминанием. Но даже если она избежит силков брака, будет ли новый король доверять своему дядюшке так, как прежний доверял брату? Эдуард IV во всем полагался на Глостера, но его сын воспитывался под влиянием Вудвилей, смертельных врагов герцога. Теперь все становилось таким неопределенным.

Слова Анны перекликались с ее собственными мыслями:

— Король на стороне матери и ее родни. Дикон пишет, что юный Эдуард отличается злопамятностью и настроен по отношению к нему враждебно. Он считает, что его мать подвергается унижениям. Он требует, чтобы Риверса и Грея выпустили из заключения. Эдуард особенно любит своего дядюшку Риверса, который воспитывал его в Ладлоу. И разве можно винить в этом мальчика!

— Эдуард наверняка попытается вернуть Риверса, Грея и королеву к власти, — сказала Кейт, понимая, чтó это будет означать для отца.

— Да. А уж они первым делом попытаются отомстить милорду. И я боюсь, что король и пальцем не шевельнет, чтобы остановить этих негодяев. Герцогу не приходится ожидать ни милостей от Эдуарда, ни пощады от королевы. Милорд не скрывает своих опасений — угроза со стороны Вудвилей слишком велика. Но ведь он только исполняет предсмертную волю брата — берет власть в свои руки до наступления совершеннолетия короля.

Анна замолчала и подняла на Кейт испуганные голубые глаза.

— Письмо твоего отца свидетельствует о некотором бурлении в умах, но все еще может закончиться благополучно. Он пишет, что действовал, исходя из необходимости покарать изменников, и жители Лондона поддерживают его в этом. Милорд говорит, что его любят в столице, и я благодарю за это Господа. Еще он утверждает, что север остался верен ему и при необходимости можно привести войско оттуда. Твой отец уже принял предупредительные меры — отстранил Вудвилей от командования флотом. Он именем короля призвал парламент собраться после коронации и намерен потребовать продления регентства. Он, кажется, делает все, что в его силах, дабы обеспечить на будущее собственную безопасность. Но как божий день ясно: Дикон предвидит некоторые столкновения.

— Милорды Гастингс и Бекингем верны ему, — сказала Кейт. — Они должны настоять на том, чтобы срок регентства был продлен.

— Я думаю, так оно и будет, — задумчиво проговорила Анна. — В особенности я надеюсь на Бекингема. Милорд щедро отблагодарил его за поддержку. Герцог хорошо отзывается о своем друге, пишет, что Бекингем всегда готов прийти ему на помощь советом. Кроме того, этот человек обладает громадным состоянием и пользуется немалым влиянием.

— А как же лорд Гастингс? — спросила Кейт, которой показалось, что львиная доля щедрот ее отца достается Бекингему. — Ведь он тоже оказал неоценимую помощь. Именно Гастингс первым предупредил милорда, что Вудвили плетут заговор, собираясь захватить власть. Если бы не Гастингс, то отец, возможно, и не успел бы вовремя перехватить короля.

На лице Анны появилось слегка озабоченное выражение.

— Ричард подтвердил, что Гастингс продолжит службу в качестве лорда-гофмейстера,[16] а кроме того, милорд поставил его во главе Монетного двора.

— И все? — изумилась Кейт.

— Откровенно говоря, мне это тоже кажется несколько странным, — признала Анна. — Твой отец пишет, что высоко ценит Гастингса, но он далеко не так щедр по отношению к нему, как к Бекингему.

— Может быть, у него насчет Гастингса какие-то другие планы, — сказала Кейт.

Курьер нашел их в Ройстоне. Герцог уже стал регентом: Совет официально утвердил Ричарда Глостера в должности, доверив ему не только управление королевством, но и воспитание юного короля.

«Это было сделано с согласия и по доброй воле членов Совета, — писал герцог, — и теперь я, подобно королю, наделен неограниченной властью приказывать и запрещать. Лорд Гастингс нарадоваться не может столь счастливому исходу событий, и мы все благодарим Господа за то, что нынешнее положение вещей было достигнуто без какого-либо кровопролития».

Правда, не исключено, что кровопролитие еще предстояло. Герцог требовал осуждения Риверса, Грея и двух их сообщников, но Совет отказался вынести им обвинительный приговор.

«Они не только заявили, что неопровержимые свидетельства вины отсутствуют, — возмущался отец Кейт, — но и напомнили мне, что во время предполагаемого покушения на мою жизнь я не был регентом, а потому о государственной измене не может быть и речи. Кое-кто в Совете даже считает, что эти люди невиновны! Мало того, некоторые порицают меня за то, что я отправил своих врагов в тюрьму без судебного приговора».

— Но если Дикон их отпустит, они будут искать способ умертвить его, — вставила герцогиня дрожащим голосом, и лицо ее исказила гримаса страха. — Если он и зашел слишком далеко в этом деле, то лишь потому, что у него просто не было выбора. Милорд поступил правильно, поместив изменников в заключение: ведь они были людьми влиятельными и наверняка восстали бы против него, имея поддержку королевы и ее сторонников. Но вот что касается захвата их имущества… Не уверена, что это следовало делать, если они не преданы суду парламентом.

— Пока не преданы, — уверенно ответила Кейт. — Но это обязательно будет сделано. Неужели члены Совета не понимают, что эти люди — убийцы, которые отомстят отцу, как только им представится такая возможность? Разве у него был выбор? — Ее личико просто пылало от гнева. Она редко так распалялась.

Кейт на всю жизнь запомнила свое первое впечатление от Лондона. Бесконечно долгий путь из Уэнслидейла наконец закончился, они приближались к столице королевства со стороны северных высот. И тут она вдруг увидела перед собой легендарный город, раскинувшийся в широкой долине: взгляду Кейт открылась великолепная панорама с невообразимым числом крыш и церковных шпилей, а над всем этим пространством, окольцованным мощными стенами, возвышалась громада собора Святого Павла. Миновав деревеньку Хайгейт, благородные путники медленно спускались по склону, и Кейт видела одинокие особняки, построенные среди обширных садов, которые постепенно уступали место более населенным городским предместьям.

Они должны были ехать в Байнардс-Касл — дворец ее бабушки, герцогини Йорк, расположенный на берегу реки. Но герцог выслал им навстречу гонца, который сообщил, что его милость переехал оттуда в Кросби-Холл. Герцог арендовал в лондонском Сити этот громадный особняк и теперь ждал там жену и детей. Кейт испытала укол разочарования, потому что хотела увидеть бабушку, но потом решила, что они непременно так или иначе посетят ее, пока будут в Лондоне.

В Сити они въехали через Алдерсгейт, миновали огромный монастырь Святого Мартина, потом свернули на восток, в Чипсайд и Корнхилл, и двинулись дальше к Бишопсгейт. Кейт внезапно обнаружила, что находится в лабиринте оживленных улиц, застроенных высокими деревянными домами и запруженных толпами людей. Кого здесь только не было: величественные купцы, шумливые ученики, рассудительные лавочники и ремесленники, изящные дамы в сопровождении слуг, попрошайки, клянчившие монетку. Все они толкали друг друга, разглядывая изобилие выставленных в витринах великолепных товаров, и мешали проезду телег и повозок. Какофония звуков оглушала, а смрад стоял просто невыносимый. На улицах валялся всевозможный мусор, огрызки, объедки, экскременты, да еще вдобавок повсюду сновало великое множество чумазых потных людей. Кейт прижала платок к носу, хотя вскоре обнаружила, что в этом нет нужды, потому что к лондонскому смраду быстро привыкаешь. Этот мир был так далек от спокойного Миддлхема, просторных полей и пустошей Йоркшира.

— Дорогу! Дорогу миледи герцогине Глостер! — кричал капитан во главе их сопровождения, и горожане — многие весьма утонченного вида, облаченные в бархат и украшенные золотыми цепями, — неохотно уступали дорогу лошадям. Некоторые снимали шляпы и кланялись; другие с любопытством рассматривали сидевших в повозке.

Лондонцы знали герцогиню Анну главным образом по слухам, потому что бóльшую часть жизни она провела в отцовском замке Миддлхем в Йоркшире. Теперь этот замок принадлежал ее мужу, который очень полюбил это место. Оттуда герцог, словно король, правил Севером, и правил весьма разумно. В столице его знали мало, но люди приветствовали проезжающую Анну, потому что любили ее отца, Уорика Делателя королей. Повсюду говорили, что она хорошая, преданная жена и весьма достойная леди, известная своим милосердием, к тому же весьма благочестивая и добродетельная. Кроме того, герцогиня была известна и как любящая мать. Жаль, конечно, что за одиннадцать лет брака она родила супругу всего одного сына и наследника.

Многие думали, что коренастый мальчик, сидящий рядом с герцогиней, и есть Эдуард Миддлхемский. Но Анна, к своему сожалению, вынуждена была оставить сына в Йоркшире, потому что он был слишком мал и слаб для такого путешествия. Откровенно говоря, она тоже не чувствовала в себе особых сил, но была нужна Ричарду в Лондоне, а потому приехала в столицу по первому его зову.

Кейт с любопытством смотрела через раздвинутые шторки повозки и махала в ответ наиболее дружелюбным прохожим. Девочка быстро почувствовала, что Лондон пребывает в ожидании. Обрывки разговоров, многозначительные взгляды, которыми смерила их группа оживленно обсуждавших что-то купцов, свист уличных мальчишек, беспокойные движения герцогини — все это ясно свидетельствовало о том, что они приехали в город, стоявший на пороге смуты.

Повозка грохотала и тряслась по Бишопсгейт, и дурные предчувствия все больше охватывали Кейт. Она понимала, что власть отца пока еще далеко не укрепилась. Судя по настроениям горожан, многие из них предполагали, что не сегодня завтра, возможно, разразится еще одна гражданская война. Кейт видела людей в кольчугах, бригантинах,[17] стеганках; у большинства были кинжалы, у некоторых — мечи.

— Нынче народу на улицах больше, чем обычно, — с тревогой заметила Анна.

Люди были настроены воинственно, держались настороженно.

— Я тебе говорю, Глостер сам хочет прибрать к рукам корону, — раздавался чей-то уверенный голос, тогда как другой человек во всеуслышание заявлял, что, по его мнению, герцог собирается отменить коронацию.

— Как они могут говорить такое о моем отце? — прошептала Кейт на ухо герцогине.

На лице Анны застыло напряженное выражение.

— Эти люди — невежественные глупцы! — прошипела она с несвойственной ей яростью. — Что милорд сказал им, когда вместе с королем прибыл в Лондон? Он бесконечно повторял: «Вот перед вами ваш принц и самодержавный повелитель!» Дикон почтительно относится к мальчику. Люди своими глазами могли видеть его преданность. А смуту здесь сеют Вудвили и их приспешники.

— Спросите вашего мужа об оружии, леди! — прокричал краснолицый человек в переднике мясника.

Анна побледнела и отвернулась.

— О чем это он говорит? — заинтересовался Джон. — Какое оружие?

— Понятия не имею, — вздохнула герцогиня. — Я знаю только то, что написал твой отец: когда он с королем въехал в Лондон, то выслал вперед четыре телеги с оружием, на которых были эмблемы Вудвилей. И еще милорд разослал глашатаев, которые сообщили горожанам, что это оружие собрали его враги, чтобы использовать против него.

— Где королева? — неожиданно взвизгнула какая-то женщина, направив кривой палец на повозку.

— Я не буду обращать на них внимание, — проговорила Анна и поджала губы. — Они должны знать, что королева спряталась в убежище. Это был коварный шаг, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие и оболгать герцога, — Елизавета изображает из себя несчастную вдову, которая боится за свою жизнь и за жизни своих детей.

Кейт и сама прекрасно понимала: то, что королева отказывается покидать убежище, очень вредит отцу. Вероятно, это сильно выводило его из себя, потому что в лучшем случае выглядело так, будто Ричард Глостер не принял должных мер по ее защите, а в худшем — будто он желает зла ей и ее детям. После того как он захватил Риверса и Грея, люди легко могли в это поверить, доказательством чему служили выкрики некоторых в этой толпе. Правда, отец писал, что пытается убедить Елизавету Вудвиль покинуть убежище.

«Но она отказывается и упорствует в своем нежелании! — сетовал он. — Понимаете, как я при этом выгляжу в глазах людей? Теперь всякий решит, что ей грозит опасность с моей стороны!»

— Королева прекрасно знает, что Дикон был верным подданным короля Эдуарда, — сказала Анна. — Так неужели она думает, что он желает зла его вдове и детям? Милорд не воюет с женщинами и детьми!

— Разумеется, не воюет. И королю под его опекой ничто не угрожает, — возмущенно заявила Кейт.

Вот ведь какие странные люди! Отец специально созвал горожан, чтобы принести присягу верности Эдуарду. И при этом он потребовал, чтобы юному королю воздали все причитающиеся ему почести, а затем от имени своего сюзерена приказал отчеканить монеты. Потом Совет по предложению герцога Бекингема выделил королю резиденцию в королевском дворце лондонского Тауэра. А это, между прочим, была одна из самых любимых резиденций покойного короля, и наверняка у его сына тоже связано с ней немало приятных воспоминаний. Кейт никогда не видела королевских апартаментов Тауэра, но отец говорил ей, что они роскошны и выходят на Темзу. Там есть огромный обеденный зал и богато украшенные палаты с изящными витражами. На стенах золотом и киноварью нарисованы ангелы и птицы, а плитки пола расписаны геральдическими знаками. Кейт считала, что ее кузену очень повезло жить в таком прекрасном месте, и не сомневалась: ее отец предусмотрел все для удобства юного короля.

Они приближались к великолепному каменному особняку, такому высокому, что рядом с ним другие дома на Бишопсгейт казались карликами.

— Кросби-Холл — наконец-то! — с облегчением проговорила герцогиня. — Я уже больше не могу выносить этой тряски.

Миновав широкую арку, повозка въехала в просторный двор и остановилась перед внушительной каменной лестницей. Кейт с душевным трепетом смотрела на ряды высоких ажурных окон в верхнем этаже возвышавшегося над ней здания, разглядывала великолепную резьбу на стенах, башнях и ограждениях. Кросби-Холл был одним из самых величественных строений, какие ей доводилось видеть.

Двор представлял собой настоящий гудящий улей: туда-сюда сновали слуги, разгружая телеги и вьючных мулов. Герцогиня и дети вскоре узнали, что герцог переехал сюда только сегодня утром и его вещи все еще заносят в дом. Кейт вылезла из повозки и встала рядом с Анной. Они двинулись по лестнице, процессию замыкал Джон. Наверху в окружении старших слуг появился сам Ричард.

Радость Кейт от встречи с отцом была несколько омрачена его видом — девочку поразило его напряженное, осунувшееся, неулыбчивое лицо. Она смотрела, как он помог герцогине подняться из реверанса, обнял ее и поцеловал в губы.

— Миледи, я так рад вам, — сказал Ричард Глостер. — И вам тоже, дети мои! Как же давно я вас не видел. — Тут отец жестом пригласил Кейт и Джона приблизиться и обнял обоих, когда они выпрямились после поклона.

Но Кейт это объятие показалось несколько формальным, словно их отец, осознавая свое новое положение, участвовал в некой церемонии. Он выглядел сегодня необычно сдержанным — он, который всегда был так сердечен с детьми.

«Вот бедняга, — пожалела его девочка, — на него, наверное, давит такой тяжелый груз ответственности».

— Заходите! — пригласил их герцог. — Вы увидите, что я нашел для нас превосходный дом. Уверен, и сам король не погнушался бы таким жилищем!

Кейт не могла с этим не согласиться, когда вошла в зал с высоким потолком, отделанным резными украшениями в красных и золотых тонах. Зал был великолепен; свет сюда проникал через высокий изящный эркер и ряд расположенных наверху окон; на белых стенах висели изысканнейшие, тканные золотом гобелены. Девочка заметила, что на Анну и Джона величие их нового дома тоже произвело впечатление.

— Это один из домов короля? — спросил Джон.

— Нет, сынок, этот дом был изначально построен итальянским купцом, а затем расширен сэром Джоном Кросби, у которого я его и арендовал, — объяснил герцог. — В Сити нет более шикарного особняка. — По всем меркам Байнардс-Касл тоже был настоящий дворец, и Кейт не могла понять, почему отец решил переехать оттуда сюда.

Ричард показал, что Анна должна сесть на одно из резных кресел, стоявших по сторонам громадного камина. Для Кейт и Джона принесли табуретки. Отец немедленно отправил слугу на кухню — за вином и засахаренными фруктами.

— Я знаю, вы их любите, — улыбнулся детям герцог. Теперь он стал немного больше похож на себя прежнего. — Я приказал устроить сегодня вечером пир в честь вашего приезда. Как наш сын, миледи?

— Когда я получила известие из Миддлхема в последний раз, он, слава богу, был здоров, — сказала Анна. — Но, милорд, меня больше беспокоит ваше состояние. У вас усталый вид.

— Последняя неделя выдалась особенно трудной, — ответил герцог. — Ты знаешь почти все, что здесь происходило, но есть и еще кое-что. Скажи мне: вот ты проехала по Лондону — какое настроение у людей?

— Я почувствовала враждебность, но были и приветственные выкрики, — припомнила Анна.

— Хорошо, — живо отозвался герцог. — Вообще-то, в Сити ко мне относятся дружелюбно. Купцы и коммерсанты прекрасно понимают, насколько нестабильной станет жизнь, если государство окажется в руках ребенка и алчных Вудвилей.

— Мы видели людей в доспехах, — высоким голосом проговорил Джон.

Герцог нахмурился и мрачно произнес:

— Мы живем в смутные времена. Некоторые опасаются, что эта напряженность может привести к войне. Часть членов Совета слушают то, что им нашептывают сторонники королевы. Мои истинные цели, увы, ставятся под сомнение.

— Не понимаю, о чем речь, — недоуменно проговорила Анна.

Их взгляды встретились.

— Ну, кое-кто утверждает, что якобы все это время моим единственным желанием было самому захватить трон.

Кейт громко охнула. Джон изумленно уставился на отца. Герцогиня побледнела еще сильнее.

— Но ведь вы не давали им никаких оснований для этого, — возразила она. — Вы столько сделали для того, чтобы наследование власти юным королем прошло мирно. Вы заботились о нем, почитали его. Готовили к посвящению в рыцари.

— В сравнении со слухами, которые обо мне ходят, это мало чего стоит, — горько ответил герцог. — И я тебя предупреждаю, ты наверняка все это услышишь. Поэтому и счел нужным заблаговременно тебя подготовить.

— Но вы сказали что-нибудь в свою защиту? — Резкий тон Анны выдавал ее волнение.

— Конечно, сказал. — Ричард Глостер поднялся и принялся вышагивать по мраморному полу. — Почему, ты думаешь, я обосновался здесь, в Сити? Я каждый день убеждал именитых граждан Лондона вескими словами и подарками, всячески заверял, что слухи, доходящие до них, ложны. И я думаю, эти действия начинают приносить плоды, — постепенно улеглись страхи среди тех, кто с самого начала подозревал, будто мои цели не совпадают с моими словами!

Кейт видела, что отец с трудом сдерживает ярость. Он кусал губы, а это всегда было плохим знаком.

— Но мне еще нужно убедить Совет, — продолжал Ричард. — Есть такие, кто хочет, чтобы мои полномочия прекратились после коронации. Что ж, я знаю, что должен сделать. «Если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот…»[18] Я разделю Совет. Я пригласил сюда тех членов Совета, которые меня поддерживают, чтобы поговорить с ними частным образом. Пусть остальные развлекаются, обдумывая коронацию во всех деталях, — они будут заняты этим, и времени на козни у них не останется. А тем временем судьбы королевства будут вершиться здесь.

— Милорд, умоляю, будьте осторожны, — взволнованно проговорила Анна.

Герцог прекратил расхаживать по залу и заверил супругу:

— Не сомневайся, милая, я буду осторожен.

Но тревожное выражение не сходило с лица Анны.

— Я слышала… по пути сюда… такие слова, которые меня обеспокоили. Одна женщина поинтересовалась, где находится королева. Это было похоже на обвинение.

— Я пригласил ее вернуться ко двору. Отправил несколько посланий, в которых заверял королеву, что питаю лишь самые добрые намерения по отношению к ней и детям. Я не чиню никаких препон тем, кто желает посетить вдову моего брата. И пытаюсь всячески продемонстрировать, что не желаю ей зла.

— Королева не поверит вам, пока вы держите в тюрьме ее брата и сына, — сказала Анна.

— Я заключил их в тюрьму на законных основаниях, обвинив в измене и захватив их собственность. Вы же понимаете, что если я отпущу злоумышленников, то они, безусловно, будут искать способ отомстить мне.

— Было и еще кое-что, — добавила Анна. — Какой-то человек прокричал мне, чтобы я спросила у вас про оружие. Что, интересно, он имел в виду?

— Видимо, он говорил о телегах с оружием, которые я приказал выслать вперед, когда въехал в Сити с королем, — пояснил Ричард. — Некоторые считают, что никакого заговора против меня на самом деле не было, а все свидетельства я якобы сфабриковал. Обстановка в стране такова, что люди готовы поверить во что угодно. Ты не должна обращать внимание на подобную клевету.

Немалым усилием воли он все-таки взял себя в руки, после чего продолжил:

— Но хватит говорить о государственных делах. Я и так в последние недели только об этом и думал. А сейчас я хочу, чтобы все вы успокоились и насладились пребыванием в Лондоне. Нет ничего такого, с чем я бы не смог совладать. И не забывайте: у нас впереди коронация. Вы, дамы, наверняка уже обсуждали, как вам одеться на это торжество. Я послал за лучшими торговцами тканями и ювелирами в Чипсайд, чтобы они о вас позаботились. А теперь нас ждет обед.

Катерина

Май 1553 года; Байнардс-Касл, Лондон

Граф отсылает всех слуг и, когда дверь за ними закрывается, а их шаги замирают вдалеке, внимательно смотрит на нас.

— Дети мои, пока вы должны обуздать свои чувства друг к другу, — заявляет он. — Ибо существует договоренность, что еще некоторое время вы не сможете возлечь на брачное ложе.

Гарри мгновенно реагирует на слова отца.

— Нет! — восклицает он яростно. — Нет! Мы — муж и жена, и нам уже достаточно лет, чтобы стать одной плотью, как то предписано в Библии.

Что же касается меня, то я просто не в силах описать свое потрясение и разочарование.

— Мне горько накладывать этот запрет, но уверяю тебя, что все делается для вашего же блага, — весьма доброжелательно говорит граф.

— Но почему? — недоумевает Гарри. — Если меня не допускают к моей законной жене, то я хотя бы имею право знать почему!

Графиня, чуть зардевшись, делает шаг вперед и успокаивающе кладет кисть на руку приемного сына.

— Мальчик мой, есть такие дела — высокие материи — о которых тебе ничего не известно. Если наши планы воплотятся…

— Молчи, женщина, — резко обрывает ее Пембрук.

— Я просто хотела заверить этих молодых людей, что если дела пойдут так, как планируем мы, то все будет хорошо, — возражает моя новоиспеченная свекровь. Затем она подходит ко мне и нежно обнимает. — Не смотри таким несчастным взглядом, дитя. Это ненадолго, я уверена.

— Но Катерина — моя жена! И я имею полное право возлечь с ней на брачное ложе, — не отступает Гарри, распаляясь все больше и больше. — Вы меня не остановите!

— Ты не понял, что тебе сказано, щенок? — грозно рявкает его отец, выразительно указуя на сына пальцем. — Мы делаем все, что в наших силах, чтобы защитить интересы твои, твоей жены и обеих наших семей. Большего я сейчас открыть не могу, но ты должен принять мои слова и исполнить сыновний долг!

Мачеха Гарри мягким голосом произносит:

— Вы можете сколько угодно находиться вместе и наслаждаться жизнью, дети мои. Мы всего лишь просим вас отложить консумацию вашего брака до того времени, когда ее можно будет осуществить в полной гармонии и мире.

На лице Гарри написано поражение. Вероятно, непререкаемый тон отца сломил его.

Графиня берет меня за руку:

— Дорогая дочь, я лично проведу тебя в твою спальню. Пожелай спокойной ночи своему мужу и ступай за мной.

Гарри обнимает меня, страстно целует в губы и шепчет на ухо: «Не запирай дверь». От его слов дрожь проходит по моему телу.

«Ничего, — думаю я. — Мы проведем их всех, любовь моя, и будем вместе, что бы кто ни говорил!»

Сердце мое готово выпрыгнуть из груди, однако я с самым смиренным видом, даже не оглянувшись, покорно следую за графиней. Эти люди напрасно думают, что победили, — на самом деле победителями будем мы!

Моя спальня прекрасна и отделана с невероятной роскошью. Кровать с балдахином на возвышении, позолоченная резьба. Занавеси из дамаста перевязаны тесьмой с золотыми кисточками, одеяло сшито из дорогой материи с золотом, на ней видны ромбы, внутри которых на фоне красного и синего бархата красуются львы — фамильный герб Пембруков. На спинке кресла я обнаруживаю великолепный халат из алой парчи, отороченный жемчужинами. Чаша, наполненная сухими лепестками, источает дивный аромат.

Меня ждет личная горничная. Она снимает с меня нарукавники, расшнуровывает тяжелое свадебное платье, и оно падает на пол так, что я поначалу не могу выйти из него. Потом горничная надевает на меня батистовую рубашку и расчесывает мне волосы — двадцать, сорок, шестьдесят раз. Теперь я готова лечь, и она раскрывает балдахин, помогает мне забраться на кровать, задувает все свечи, кроме одной на столе, делает книксен и молча закрывает за собой дверь.

Я чувствую себя такой одинокой, лежа в чужой кровати. Никогда не думала, что моя первая брачная ночь пройдет вот так, и неожиданно на меня накатывает тоска по дому, хотя я уверена: будь Гарри со мной, ничего такого не произошло бы. Стараясь не заплакать, я разглядываю картины на стенах: любопытное полотно на библейский сюжет, запечатлевшее страшную историю дочери Иеффая; портрет с подписью «АННА ПАРР» — это покойная жена графа, мать Гарри и сестра королевы Екатерины.[19] У меня на ночном столике стоят блюдо с инжиром — дорогим лакомством — и кубок со сладким вином. Я купаюсь в роскоши. У меня есть все, кроме моего мужа.

Придет ли он? Я лежу в ожидании. Кажется, проходят часы. Конечно, он должен дождаться, пока все в доме угомонятся. Хватит ли ему смелости прийти? Или Гарри передумал и отказался от безрассудного неповиновения отцу? Господи, сделай так, чтобы он пришел.

Что это было? Сова ли бросилась за добычей, взмахнув крыльями? Нет, это звуки шагов. И вот снова — осторожные шаги, слышимые только тому, кто их ждет. И вдруг дверь открывается — и я вижу моего Гарри в черном халате. Глаза его горят любовью, на бледном лице ясно написано желание. Мое сердце готово разорваться от радости!

Медленно, беззвучно закрывает он дверь, а потом, босой, идет ко мне. Я простираю руки, и он падает в мои объятия, целует меня в губы. Потом Гарри стаскивает с меня ночную рубашку и наклоняется, чтобы прильнуть к моим едва наметившимся грудям.

— Гарри! — шепчу я, покрываясь румянцем.

— Дорогая! — бормочет он и собирается снять халат.

— Это что такое? — раздается от двери резкий громкий голос. — Мне казалось, я ясно выразился! — На пороге, словно ангел мести, появляется граф; руки его в недовольном жесте уперты в бока, черные брови нахмурены.

Гарри испуганно подпрыгивает и запахивает халат, а я натягиваю на себя простыни, мои щеки горят от стыда.

— Убирайся отсюда, сын мой! — решительно заявляет граф. — И посмей только ослушаться меня еще раз. Я, к счастью, не спал — прислушивался, не сомневаясь, что ты выкинешь какой-нибудь номер. Я знаю тебя, мой мальчик. Ты такой же отважный, как и я. Что ж, не могу тебя винить, но непослушания больше не потерплю. Пожелай доброй ночи своей молодой даме и возвращайся к себе. И больше мы к этому возвращаться не будем.

— А если я откажусь? — с вызовом спрашивает Гарри.

— Тогда я позову людей — и тебя выкинут отсюда. — Плечи Пембрука неожиданно обвисают. — Послушай, уже поздно. Я не собираюсь стоять тут и спорить с тобой. Мне очень жаль, но тебе придется потерпеть некоторое время. А ты, юная леди, давай-ка ложись спать. Доброй ночи. — Он придерживает дверь.

Гарри побежден. Он наклоняется и наскоро целует меня, а потом молча выходит из комнаты. Его отец идет следом за ним. На этот раз ключ поворачивается в замке, и я становлюсь пленницей. Я законная жена, но все же и не жена — по-прежнему девственница, и еще неизвестно, как долго это продлится. Любой на моем месте может расплакаться. И я плачу.

Кейт

Июнь 1483 года; Кросби-Палас и лондонский Сити

В Лондоне царили суета и оживление. Люди готовились к коронации юного монарха. Когда Кейт в сопровождении горничной, которую приставил к ней отец, отваживалась выходить в город, чтобы побродить по магазинам Чипсайда, где в витринах выставлено столько всяких соблазнительных вещей, она неизменно видела у дверей ювелиров и торговцев тканями длинные очереди ливрейных слуг: они приходили забрать драгоценности и материи, заказанные их благородными хозяевами.

Кейт по-прежнему побаивалась Лондона, хотя город и манил ее. Та предгрозовая атмосфера, которую она почувствовала, впервые оказавшись на улицах столицы, до сих пор еще не разрядилась, и многие жители продолжали разгуливать в доспехах, явно опасаясь, что вот-вот начнется смута. Напряжение чувствовалось и в стенах Кросби-Паласа, где собирались для тайных встреч члены Совета. Кейт наблюдала из своего окна, как они спешивались и слуги провожали их в дом. Отец часто засиживался допоздна, что-то обсуждая с этими людьми; она видела мерцание свечей сквозь ромбовидные окна зала, где заседал Совет.

Как-то утром на семейном завтраке присутствовал незнакомец — красивый мужчина с хорошо подвешенным языком. Герцог представил его как сэра Уильяма Кейтсби,[20] адвоката. Отец Кейт, безусловно, доверял этому человеку и симпатизировал ему, но вот она сама сразу же прониклась к сэру Кейтсби неприязнью. Он казался ей очень хитрым и каким-то скользким, да еще вдобавок адвокат без должного уважения отзывался о своем господине лорде Гастингсе. Кейт всегда считала Гастингса человеком добрым и искренним. К тому же девочка знала, что он оказал ее отцу неоценимую услугу, а потому ее возмущало, что в тоне сэра Уильяма Кейтсби временами сквозила явная издевка. Негодование Кейт еще усилилось, когда отец вышел проводить гостя на крыльцо и она услышала, как они переговариваются вполголоса.

— Можете не опасаться Гастингса, милорд, — уверял Кейтсби. — Он не видит ничего страшного в разделении Совета. Этот идиот думает, будто я докладываю ему и остальным обо всем, что здесь происходит.

— Пока Гастингс считает, что вы блюдете его интересы, мы можем выкинуть его из головы, — ответил герцог. — Я прощаюсь с вами, сэр Уильям, и займусь другими нашими делами. И я готов в любое время предложить вам титул лорда. Неплохо?

Кейт в душе обиделась за Гастингса, но одновременно и призадумалась. Интересно, что он мог сделать такого, что обидело ее отца и этого выскочку-адвоката?

А вскоре как-то вечером к ним на обед заявился герцог Бекингем, важный, надменный северянин с грубоватыми манерами. Он был человеком компанейским: даже ее отец, такой немногословный и задумчивый в последнее время, а нередко и мрачный, словно траур, который он носил по брату, смеялся его шуткам.

Бекингем уделял много внимания герцогине Анне, был с ней сама вежливость и выслушивал мнение хозяйки с таким видом, словно она изрекала жемчужины мудрости. Кейт подумала, что Бекингем хочет подольститься к Ричарду Глостеру, который, будучи регентом, обладал практически королевскими полномочиями.

Бекингем похвалил Джона.

— Славный парнишка, — заметил он. — Кем вы хотите стать, молодой человек? Рыцарем?

— Если этого пожелает мой отец, сэр, — ответил Джон. Он был воспитан в духе вежливости и послушания.

— Лично я не вижу к этому никаких препятствий.

Герцог улыбнулся, но Кейт подумала, что вид у отца очень усталый. А Джон, казалось, был на седьмом небе. Еще бы, стать рыцарем — о большем он и не мечтал.

— А эта прекрасная юная леди — вы уже нашли ей жениха? — поинтересовался Бекингем, отправляя в рот очередную куриную ножку и улыбаясь Кейт.

— Ну, девочке всего только тринадцать, — возразила Анна. — О замужестве пока думать рановато.

— Что вы, герцогиня, в самый раз. Полагаю, милорд мог бы найти ей хорошего мужа, который одновременно был бы полезен нам как союзник, — сказал Бекингем. — Как говорится, убить одним выстрелом двух зайцев.

— Всему свое время, Гарри, — оборвал его Глостер. — Я хочу, чтобы моя красавица Кейт еще какое-то время побыла при мне. Еще вина? — И на этом тема ее замужества, к великому облегчению Кейт, была закрыта.

В тот вечер Бекингем с отцом допоздна засиделись за столом. Они уже приканчивали третий графин вина, а свечи почти догорели. Джона отправили спать, а Кейт с рукоделием пристроилась у камина. В дальнем конце зала наигрывал на лютне один-единственный музыкант. Кейт узнала мелодию старой французской песни «Mon souverain désir»[21] и незаметно для себя стала подпевать.

— А что королева? — внезапно спросил Бекингем.

Глостер раздраженно фыркнул:

— Она упорствует и ни за что не желает покинуть убежище. Да что говорить, она стала настолько несговорчивой, что члены Совета больше не хотят ее посещать.

— Кто-то должен убедить королеву, что ей нечего вас опасаться, милорд, — вставила герцогиня.

— Это так, но вот как насчет меня: должен ли я ее опасаться?

— Может, будет лучше, если королева останется в убежище, — сказал Бекингем. — По крайней мере, мы будем знать, где она находится и что затевает. Но остается вопрос: что делать с герцогом Йорком?

— Он должен как можно скорее покинуть Вестминстерское аббатство, — сказал Глостер. — Не годится, чтобы мальчик его лет сидел взаперти с матерью и сестрами. И потом, юный герцог должен присутствовать на коронации. — Глостер встал и начал расхаживать по комнате. Он выпил несколько кубков рейнвейна, отчего его походка стала слегка нетвердой. И сегодня — редкий случай — было заметно, что одно плечо у Ричарда чуть выше другого. — Я извлеку оттуда мальчика, что бы ни говорила эта женщина, — мрачным тоном пообещал он. — Представляете, как это будет выглядеть, если он не появится на коронации брата?

— Плохо, — ответил Бекингем. — Можно сказать, политический конфуз.

— Обходитесь с королевой помягче, милорды, — попросила Анна. Ее лицо в свете падающего из камина пламени казалось осунувшимся — она тоже чувствовала напряжение этих нелегких дней.

Пальцы Кейт автоматически перемещали иглу туда-сюда, сама же девочка полностью сосредоточилась на разговоре, происходившем у нее за спиной.

— Герцогу Йорку всего девять лет, — добавила герцогиня.

— У тебя мягкое сердце, Анна, — сказал Ричард. — Но девятилетним мальчиком не должны управлять женщины.

— Еще несколько лет, и он сможет взять в руки меч, — заявил Бекингем.

Герцогиня ничего не ответила — она вообще редко возражала мужчинам. Но Кейт могла себе представить, какие мысли одолевают ее мачеху: она наверняка подумала о своем маленьком хрупком сыне, который вряд ли когда-нибудь станет достаточно сильным, чтобы сражаться на поле боя.

— Да, милорд, вы должны настоять, чтобы королева отдала мальчика, — проговорил Бекингем. — Скажите Елизавете Вудвиль, что ее сыну в Тауэре необходимо общество сверстников.

— Ну что же, на самом деле так оно и есть, — согласился Глостер.

— Простите меня, милорды, но уже поздно, и я вас покидаю, — сказала Анна, отодвигая стул от стола, и оба герцога встали.

Это был знак для Кейт: она тоже должна уйти. Собрав свое рукоделие, девочка пожелала доброй ночи отцу и Бекингему и пошла из зала следом за мачехой. Уходя, она услышала слова отца:

— А что с Гастингсом? Вы его вразумите?

— Я уже пытался, но это совершенно бесполезно, — ответил Бекингем.

Сити продолжал полниться слухами. Выезжая из дома, Кейт каждый раз с ужасом слышала, как простой народ, не стесняясь, обсуждает намерения и поступки знати. Она быстро поняла, что ей лучше помалкивать, потому что лондонцы, похоже, не жаловали всех северян вообще и ее отца в частности, считая их настоящими дикарями.

Это было ужасно, просто ужасно! Но сильнее всего на девочку подействовала встреча с монахом, проповедовавшим толпе на Бишопсгейт.

— Разве не понятно, что готовится страшная измена?! — кричал оратор, и его красное упитанное лицо наливалось гневом. — На что это похоже? Король в Тауэре, во власти герцога Глостера. Королева с детьми вынуждена скрываться в убежище, откуда боится и нос высунуть. Родственники же ее либо беззаконно арестованы, либо бежали на континент. А теперь еще пошли разговоры о новой вражде — между Глостером и лордом Гастингсом.

— Гастингс предан королю! — подал голос кто-то из толпы.

— Да, но у него нет причин быть преданным Глостеру, — ответил монах.

Тут уж Кейт не выдержала.

— Глостер тоже предан королю! — выкрикнула она. — Он хороший человек. — К огорчению Кейт, ее слова были встречены злобным улюлюканьем и насмешками.

— Ври, да не завирайся! — проревела плотная женщина рядом с ней. — Он на корону нацелился, этот пройдоха. Корона — вот что ему нужно!

— И попомните мои слова: Гастингс это знает, — вставил человек, чей окровавленный передник красноречиво свидетельствовал о его принадлежности к мясницкому цеху. — Если счастье ему улыбнется, он уничтожит Глостера.

— Хватайте ее! — взвизгнула какая-то простолюдинка, показывая на Кейт. — Ясно, откуда она родом. А ну-ка, милочка, задери свою прекрасную юбку — нет ли под ней хвоста?

— Нет! — закричала девочка и принялась в ужасе протискиваться через озлобленную толпу. Ее маленькая горничная Мэтти с трудом поспевала за хозяйкой. Не обращая внимания на выкрики, Кейт все бежала и бежала, спеша вернуться в упорядоченный мир Кросби-Паласа.

Она влетела в зал и попала в объятия отца.

— Какие ужасные люди! — задыхаясь, проговорила девочка. — Сэр, они говорят, что лорд Гастингс вас погубит. Но ведь это не может быть правдой?

Глостер, не разжимая рук, заглянул дочери в глаза.

— Может, — сказал он. Он говорил необыкновенно серьезно, и это повергло ее в ужас. — Но я никогда не поддаюсь панике, дитя мое. Я начеку, и все меры предосторожности приняты.

— Но ведь Гастингс помогал вам, — возразила Кейт.

— Мои враги отравили его разум, наговорили, будто я зарюсь на трон племянника. Они умны и сумели убедить Гастингса, который теперь возглавляет заговор против меня.

— Будьте осторожны! — взмолилась Кейт, прижимая влажное лицо к расшитому бархату его дублета. У нее за спиной стояла Анна, глядя на герцога глазами, полными боли.

— Кто бы мог подумать, что все так обернется, — сказал Ричард.

У ее отца был нездоровый вид. Он двигался по дому так, словно его мучила боль. К еде едва прикасался, вино лишь пригубливал, жаловался, что не может спать и страдает от какой-то странной, необъяснимой болезни. Анна была настолько расстроена, что вызвала из Байнардс-Касла свою свекровь, герцогиню Йоркскую. Герцогиня прибыла в Лондон как раз вовремя, чтобы успеть на коронацию внука.

Почтенная Сесилия была само воплощение благочестивой вдовы: на ней было черное, похожее на монашеское одеяние, и лишь белоснежный плат обрамлял ее надменное аристократическое лицо. В глаза бросались высокие скулы и волевые черты, свойственные большинству Невиллов.

— Ты должен подумать о себе, сын мой, — пожурила она герцога, который опустился на колени, дабы получить материнское благословение. — У тебя больной и изможденный вид. Бога ради, иди в постель и отдохни.

— Ах, добрая матушка, у меня слишком много дел, — возразил он, поднимаясь с колен. — И одно из них — совершенно неотложное.

— Неужели нельзя подождать? — недовольно сказала герцогиня Сесилия.

— К сожалению, нет, мадам, — ответил Ричард Глостер.

— Небось твое неотложное дело связано с той шлюхой, которая называет себя королевой? — Его мать не скрывала раздражения. — Сколько бед эта женщина нам уже принесла, а все ей мало!

— Вы угадали, речь идет о королеве и ее сторонниках. — Герцог поморщился. — Я все расскажу вам, миледи. Прошу вас, садитесь.

Сесилия, недолго думая, уселась на стул, на котором обычно сидел Ричард, — самый внушительный в зале. Анна подошла и опустилась перед ней на колени, получив в ответ нежный взгляд: герцогиня всем сердцем любила невестку, приходившуюся ей внучатой племянницей. Потом наступила очередь Джона Глостера и, наконец, Кейт.

— Ты вырастил маленькую красавицу, сын мой, — заявила Сесилия, приподнимая голову внучки за подбородок, чтобы получше ее разглядеть. — И одета она хорошо — скромно и благочестиво. — Герцогиня удовлетворенно кивнула и обратилась к сыну: — Ну, Ричард, а теперь расскажи мне о Вудвилях. Господь свидетель, я прокляла эту женщину в тот день, когда она вышла замуж за твоего брата.

— Елизавета и ее родня меня ненавидят, — сказал герцог. — Я убежден, что они желают гибели мне, моему кузену Бекингему и всем, в ком течет старая королевская кровь.

Сесилия поморщилась, но посмотрела на Ричарда с некоторым недоумением:

— Но как это возможно? Все знают, что вдова короля попросила убежища в Вестминстерском аббатстве и находится там, а ее родственники — кто в заключении, а кто бежал из страны.

— К Елизавете допускают посетителей. Я не могу позволить, чтобы со стороны все выглядело так, будто я содержу ее под стражей. Королева может в любой момент, как только пожелает, покинуть убежище. Но, видите ли, в числе других ее частенько навещает жена Шора.

— Эта дрянь?! — Кейт увидела, как лицо ее бабушки буквально перекосилось от отвращения. — И что же ей нужно?

— Она действует в интересах своего любовника Гастингса, они вместе с королевой плетут заговор против меня, — прорычал Глостер. — Поверьте, мадам, это всем известно. Они считают себя такими ловкачами, что даже не дают себе труда скрывать свои цели. Сомнений тут быть не может: они вознамерились уничтожить меня и многих других порядочных людей королевства, отобрать нашу собственность! — Голос его задрожал от гнева.

— Вызывай людей с Севера, — посоветовала ему мать. — Город Йорк предан тебе и пошлет на помощь войско. Не медли с этим, сын мой.

Глостер взял ее руку и поцеловал.

— Я это сделаю, — сказал он. — Я всегда мог полагаться на ваши советы, матушка.

— А нельзя ли найти подмогу где-нибудь поближе? — вмешалась Анна. — Если дело и впрямь обстоит так плохо, как вы говорите…

— Если? — К явному смятению Анны, Ричард буквально впал в ярость. — Какие, интересно, в этом могут быть сомнения? Моей жизни угрожает опасность. И все потому, что я предан королю. Разумеется, я намерен призвать откуда-нибудь помощь. Пока мы здесь с вами говорим, уже составляются письма графу Нортумберленду, лорду Невиллу и их родственникам. Мой советник Ричард Рэтклифф готов к отъезду.

Анна с трудом сдерживала слезы. Она не привыкла, чтобы ее обрывали так грубо.

— Жену Шора нужно арестовать, — сказала герцогиня. — От этой женщины можно ждать чего угодно.

— Я намерен вскоре разобраться с нею, — пробормотал Ричард. — Но сначала нужно обезвредить более серьезных противников. Я имею в виду брата королевы графа Риверса и ее сына, сэра Ричарда Грея, которых я отправил в заключение в Понтефракт.

— Ну, оттуда они не смогут причинить тебе вреда, — хмыкнула герцогиня Сесилия. — Этот замок неприступен.

— То же самое говорит и Королевский совет, — пробормотал герцог. — Но опасность от этих двоих будет исходить всегда! Что случится, когда король достигнет совершеннолетия и освободит их? Они однажды уже совершили государственную измену, вступив в заговор с целью убить меня.

— Ты разве король? — спросила его мать. — Сын мой, заговор с целью убийства регента не является государственной изменой, хотя это и чудовищное преступление.

— Ну, это вопрос спорный, — раздраженно возразил герцог.

— И что, имеются бесспорные доказательства их вины? — не отступала герцогиня.

Наступило молчание. Кейт поняла, что о ее присутствии все забыли. Ей захотелось свернуться калачиком и умереть. На сердце у девочки было очень тяжело. Мало того что враги угрожают жизни ее отца, так еще и бабушка разговаривает с ним так, словно он в чем-то провинился.

— Я спросила, провел ли парламент расследование и вынес ли он приговор по их делу? Без этого никак нельзя, — резонно заметила Сесилия. — Сын мой, если ты сделаешь то, что, как я подозреваю, собираешься сделать, то тебя могут обвинить в произволе.

— Но если я предам этих людей суду, то мои враги оправдают их! Они окажутся на свободе и снова пустятся во все тяжкие! — возразил герцог. — Я оказался в необычайно затруднительном положении: что бы ни сделал, все оборачивается против меня. Мадам, неужели вы не понимаете, что я просто не могу оставить их в живых?

— Король никогда не простит вас, если вы лишите жизни его родственников без предварительного суда, — сказала наконец Анна. — Милорд, — продолжила она дрожащим голосом, легонько прикоснувшись пальцами к его рукаву, — я всей душой опасаюсь за вашу жизнь. Я опасаюсь за всех нас.

Кейт стало невыносимо слушать это. Извинившись, она поднялась в свою спальню и там дала волю слезам.

На следующее утро девочка узнала от герцогини Анны, что ее отец после мессы отправился в лондонский Тауэр на важное заседание Совета, но что именно там будет обсуждаться, он рассказать не пожелал. При этом известии сердце Кейт упало: любое упоминание о Тауэре всегда навевало на нее какой-то необъяснимый ужас. Один-единственный раз она отправилась было туда, чтобы посмотреть зверинец, но так и не смогла заставить себя войти в эту громадную устрашающую крепость.

— Я получила письмо от учителя Эдуарда, — сказала Анна. — Наш маленький лорд хорошо успевает и пребывает в добром здравии. — Она вздохнула. — Я очень скучаю по нему. Так хочу поскорее снова его увидеть. Между нами такое огромное расстояние. — Ее голубые глаза печально уставились в даль. — Не будь я нужна милорду, не задумываясь уехала бы домой.

— И я тоже! — горячо воскликнула Кейт.

— Что ж, после коронации мы с тобой подумаем об этом, — сказала Анна. — Но эту церемонию мы пропустить никак не можем. К тому же портной шьет тебе восхитительное платье.

Платье и в самом деле обещало быть восхитительным, и от одной мысли о нем Кейт сразу стало немного легче. Из темно-синего дамаста, с объемными желтыми и золотыми цветами, а корсет и рукава оторочены мехом горностая. И длиннющий шлейф — она таких еще никогда не носила, так что наверняка придется предварительно попрактиковаться ходить в новом наряде.

Но сегодня Кейт облачилась в простое платье из мягкой серой шерсти, потому что не хотела привлекать к себе внимание. Она собиралась снова отправиться в Чипсайд — это место стало одним из самых ее любимых в Лондоне. В витрине тамошнего ювелира среди других изделий была выставлена великолепная подвеска, и Кейт, убедив хозяина отложить вещицу для нее, выпросила у отца деньги на покупку. Ричард всегда был щедр по отношению к детям и не скупился на подарки, но прошлым вечером он казался необычайно задумчивым и вручил дочери деньги, даже не задавая никаких вопросов, хотя стоила подвеска немало. Кейт сказала, что украшение предназначено для платья, в котором она будет присутствовать на коронации, но ей показалось, что отец ее не услышал.

Она взяла с собой горничную Мэтти, пухленькую, хорошенькую уроженку Лондона. Кейт нашла в этой девушке, отличавшейся живым характером и тягой к приключениям, родственную душу. Взгляды обеих во многом совпадали, и, несмотря на различие в положении, они быстро подружились. Кейт очень радовало, что у нее появилась веселая, неунывающая компаньонка, почти ее ровесница: Мэтти была на год старше своей госпожи, ей недавно исполнилось четырнадцать.

Кейт обрела подругу благодаря счастливому совпадению: как раз когда герцог решил, что его дочери уже пора по возрасту иметь горничную, отец Мэтти, член гильдии виноделов, поставлявший вино Глостеру, спросил, не найдется ли в Кросби-Холле место для его девочки. Он преследовал при этом честолюбивые замыслы, надеясь, что служба в доме Глостера поможет ему стать однажды поставщиком королевского двора, а также предполагая со временем найти для Мэтти богатого мужа. Однако сама его дочь не отличалась снобизмом. Будучи девушкой влюбчивой и прямолинейной, Мэтти не отвергала заигрываний простых подмастерьев и, в отличие от Кейт, имела уже некоторый опыт общения с противоположным полом. А еще она знала множество легенд о городе, в котором выросла, любила хорошо одеться, вкусно поесть, попеть, потанцевать и громко посмеяться забавным или даже непристойным шуткам. Горничная с хозяйкой очень подходили друг другу, и Кейт благословляла тот день, когда ее отец решил взять Мэтти на службу.

И вот сейчас они вдвоем — Кейт впереди, Мэтти следом — спешили по Корнхиллу, протискиваясь через людские толпы, заполнявшие узкие улочки, пока наконец не попали в Чипсайд, где находилась ювелирная мастерская Хейеса. Он подобострастно приветствовал Кейт, поскольку девушка, дабы ювелир не думал, что она попросту морочит ему голову, еще в прошлый раз сказала, чья она дочь. Однако в его манерах появилась некоторая резкость. Хейес, казалось, тоже был заражен всеобщей враждебностью к ее отцу. Но Кейт напустила на себя такой неприступный и царственный вид, что, наверное, даже герцогиня Сесилия похвалила бы ее, и попросила принести отложенный накануне товар.

Подвеска — в форме золотой капли, куда был вделан сверкающий сапфир, — лежала на шелковой черной подушечке. На лицевой стороне подвески ювелир искусно выгравировал изображение Святой Троицы и Распятого Христа. Перевернув украшение, Кейт увидела на обороте прекрасно изображенную сцену Рождества Христова.

Она отсчитала золотые монеты и протянула их ювелиру.

— Смотрите, вот здесь она открывается, — сказал мастер Хейес. — Можете использовать подвеску как реликварий. Тут внутри есть небольшое пространство для какой-нибудь маленькой святыни.

— У моего отца есть несколько святынь — я попрошу одну. Благодарю вас.

Внезапно мастер Хейес напрягся.

— Я заверну ее для вас, миледи, — резко сказал он.

Радость Кейт от приобретения подвески была испорчена почти нескрываемой враждебностью ювелира. Они шли назад по Чипсайду, и Мэтти, весело болтая, потянула госпожу туда, где торговали имбирными пряниками и лавандовыми пирожными. Слушая щебет подруги, Кейт спрашивала себя, почему у ее отца так много врагов.

Ричард Глостер в этот самый момент находился в Тауэре на важном заседании Совета, а у нее было ощущение, что в городе зреет какой-то заговор. И вдруг Кейт поняла, что должна сделать: нужно отринуть свои глупые страхи перед Тауэром, пойти туда и дождаться, когда отец выйдет из зала Совета. И тогда она первой узнает важные новости, которыми он наверняка захочет с ней поделиться.

Она свернула налево, на Грейсчерч-стрит, и сказала:

— Мы пойдем в Тауэр.

— Хорошо, миледи.

Мэтти, которая уже с аппетитом съела имбирный пряник, купила у зеленщика два яблока: обед еще нескоро, надо же им как-то продержаться. Теперь девушки шли по улице, хрустя этими яблоками. Стоял прекрасный весенний день, и вскоре они увидели перед собой могучие стены и белый камень Тауэра, такого массивного и величественного на фоне голубого неба.

Подружки спустились по Тауэр-Хилл, миновали деревянные мостки, огороженные забором.

— Что это? — спросила Кейт.

— Это эшафот, миледи. Тут обезглавливают или потрошат изменников. Казни всегда привлекают много народа.

Кейт невольно пробрала дрожь. Здесь ужасной, мученической смертью умирали люди. И непрошеная мысль омрачила ее душу: ведь и ее любимый отец может найти тут смерть. Стóит всего лишь повернуться колесу Фортуны…

Она взяла себя в руки и поинтересовалась:

— А ты когда-нибудь бывала на казнях?

— Нет, здесь давно уже никого не казнили, — ответила Мэтти.

— Тогда я молю Бога, чтобы и впредь этого больше никогда не было. — Сказав это, Кейт заставила себя идти дальше к Тауэру.

Катерина

Июнь 1533 года; Байнардс-Касл, Лондон

Милорд Пембрук уж и не знает, как мне угодить. Он словно чувствует, что должен как-то восполнить мне радости брака, которых я лишена. Целые дни я провожу в великолепном безделье в комнатах и залах необыкновенной красоты. Или в садах, простирающихся до самой реки, где полным-полно ярких цветов и деревьев, ветки которых гнутся под тяжестью плодов.

Любой мой каприз, кроме одного, тут же исполняется. Стоит мне пожелать горсть спелой вишни или чашечку ароматного чая, как все это тут же появляется передо мной. Мой гардероб ломится от великолепных платьев самых разных цветов, богатых мехов и дорогих бархатных чепцов — теперь, став замужней дамой (хотя, увы, и оставшись при этом девственницей), я должна подвязывать и закрывать волосы. Отныне лицезреть их во всей красе позволительно только моему мужу, вернее, станет позволительно, когда его допустят туда, где я снимаю свой чепец. Герберты могли и не покупать мне всю эту одежду, потому что я привезла с собой немалое приданое, но для них этот щедрый дар — сущая безделица, чего не сделаешь для любимой невестки.

Я каждый день ем восхитительную еду, которую подают на золотых или серебряных блюдах, я пью из стаканов лучшего венецианского стекла. Я молюсь в величественной часовне — без всяких излишеств, как и подобает в доме добропорядочного протестанта, но увешанной коврами и картинами со сценами из жизни Господа нашего Иисуса Христа. Музыканты скрашивают мои вечера игрой на лютнях и вирджиналах,[22] пока я сражаюсь со своим мужем в шахматы или нарды либо читаю.

Никак не могу привыкнуть к тому, что мои дни больше не подчинены строгому расписанию занятий, которые были обязательны для нас в родительском жилище. Дома, даже в те годы, когда мы еще играли в куклы, облаченные в алую парчу и белый бархат, мы должны были вставать в шесть часов, завтракать, а потом являться к отцу и матери, чтобы получить родительское благословение на день. Потом, когда началось наше настоящее обучение, мы все утро занимались латынью и греческим. Бог свидетель: я старалась изо всех сил, но мои достижения в этих древних языках были далеки от успехов Джейн. Мало того, сестра по собственному желанию также брала уроки иврита.

После обеда нас обучали французскому и итальянскому, а потом мы должны были читать вслух Библию или произведения классической литературы. Я думаю, что в общей сложности прочитала Библию от корки до корки не меньше трех раз. Но и после этого мы не получали свободы — за ужином следовали уроки музыки, танцев и шитья, после чего в девять часов нас отправляли в постель. На игры и развлечения времени почти не оставалось. Даже в праздники, когда воздвигали веселое майское дерево[23] и на лужайке возле дома появлялись исполнители народных танцев, никто не освобождал нас от ежедневных занятий, и принимать участие в гулянье нам не разрешалось. А потому мне трудно проводить дни в безделье. Я не знаю, чем заполнить долгие пустые часы.

«Что я могу сделать?» — этот вопрос я постоянно задаю миледи графине, и та посвящает меня в тайны ведения домашнего хозяйства, ответственность за которое когда-нибудь — что, видит Бог, случится не скоро — ляжет на мои плечи. Свекровь находит мне книги для чтения или незаконченные гобелены, но я не слишком умелая мастерица. Я очень стараюсь, но маленькие стежки мне никак не удаются. Миледи бесконечно терпелива. Я думаю, в душе она меня жалеет, но не хочет говорить об этом, потому что предана мужу.

С Гарри дела обстоят сложнее. Трудно быть вместе, зная, что мы муж и жена, но не имея при этом возможности любить друг друга. Да, мы целуемся и обнимаемся, но лишь мимолетно, с оглядкой, потому что нас никогда не оставляют вдвоем — где-нибудь неподалеку всегда находится слуга. А по ночам дверь моей спальни запирают. Милорд граф не хочет рисковать второй раз — опасается, что его воля не будет исполнена. Было бы легче, если бы я понимала, почему нас с Гарри так упорно разделяют, но пока для меня это остается тайной за семью печатями. Иногда я все-таки набираюсь смелости и задаю этот вопрос, но всякий раз мне неизменно отвечают — с сочувствием в голосе, — что я слишком молода, чтобы это понять.

Однако Гарри в последнее время чем-то заслужил некоторое доверие со стороны отца. Когда я, отчасти в шутку, говорю, чтобы он попытался украсть ключ и пробрался ко мне ночью, он отказывается, заявляя, что это невозможно, поскольку может вызвать недовольство Нортумберленда.

— Нортумберленда? — изумленно переспрашиваю я. — Но какое отношение он имеет к нашему браку?

У Гарри несчастный вид. В саду нет никого, кто мог бы нас подслушать, только садовник, который срезает отцветшие бутоны и складывает их в каменную вазу, но Гарри все равно просит меня говорить потише.

— Наш брак устроил Нортумберленд. Как и брак твоей сестры с его сыном, — бормочет он. — Может быть, он полагает, что союз с людьми, в чьих жилах течет королевская кровь, сделает его более влиятельным.

Ага, вроде бы ясно. Однако кое-что все же вызывает у меня недоумение.

— Но в этом случае, — говорю я, — было бы логичнее немедленно консумировать наш брак.

Гарри восхищенно смотрит на меня:

— И в самом деле! Это неразрывными узами привязало бы к нему наши семьи. Господи боже, я только сейчас понял! Наверное, Нортумберленд и наши родители опасаются сделать тот последний шаг, который свяжет их навсегда!

— В этом есть смысл, — соглашаюсь я. На память сразу приходит разговор матери и отца, который я подслушала дома.

Гарри недоуменно трясет головой:

— Пусть так. Но почему они этого опасаются? Зачем тогда вообще было все затевать и соглашаться нас обвенчать?

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Может, спросишь у отца?

— Он мне все равно не скажет, — печально вздыхает Гарри.

Однако тем же вечером за ужином он все-таки набирается храбрости и задает отцу этот вопрос.

— Сэр, — осторожно спрашивает он, — почему вы и милорд Нортумберленд не хотите, чтобы наши семьи были прочно связаны узами брака?

Граф поначалу, кажется, пребывает в замешательстве, но тут же берет себя в руки, кладет нож на тарелку и спокойно интересуется:

— А кто сказал тебе, что мы этого не хотим?

— Мы с Катериной пришли к этому выводу сами, сэр, — говорит Гарри. — Мы знаем, что эти браки устроил Нортумберленд и что каким-то образом — вы не хотите раскрывать нам эту тайну — они ему выгодны. Но, похоже, наряду с выгодами существуют и какие-то явные минусы.

На мгновение воцаряется молчание, а потом граф разражается громким смехом.

— Гарри, да ты у нас прирожденный государственный деятель! И очень неплохо разбираешься в политике. Но ты можешь не сомневаться: мы с миледи никогда не связали бы тебя узами невыгодного брака. В жилах твоей жены, леди Катерины, кузины его величества, течет королевская кровь, и она одна из возможных претендентов на корону. Кто мог бы составить тебе лучшую пару? Вот что, дружок, обуздай-ка ты пока свои страсти и позволь более мудрым головам решать за тебя. Поверь, ты недолго будешь разлучен со своей женой. Прояви терпение — вот тебе мой совет. — И на этом граф меняет тему разговора и начинает рассуждать об охоте.

Стало быть, вопрос закрыт. Интересно, неужели только я одна заметила, насколько холодным оставался взгляд моего свекра, когда он рассмеялся?

Нам с Гарри скучно. Мы наигрались в шахматы в саду, прочитали друг другу свои любимые стихотворения, наведались на кухню за марципанами и засахаренными фруктами, поиграли в прятки в большом зале — и все это в присутствии бдительного слуги, неизменно маячившего на безопасном расстоянии.

Мы постепенно узнаем друг друга. Лицо Гарри, такое бесконечно дорогое для меня, стало мне таким же знакомым, как и мое собственное. Я отгоняю мысль, что таким же знакомым может стать и его тело, ведь во всех других отношениях мы становимся ближе — душой и сердцем: нас объединяет общее представление о царящей в мире несправедливости, о Нортумберленде, о наших родителях. И это связало нас так прочно, как я и представить себе не могла.

Я нахожу в Гарри не только любящего мужа, но и образованного и воспитанного человека. У него были хорошие учителя, что и неудивительно, поскольку его мать (она вот уже два года как умерла, однако сын продолжает оплакивать ее и по сей день) была женщиной весьма ученой. После того как Гарри получил на дому основы образования, граф отправил сына в Кембриджский университет. Однако Гарри не стал книгочеем, чуждым всего мирского: он любит веселые игры, его страсть — скачки, он собирает рукописи и книги по геральдике.

При малейшей возможности муж прикасается ко мне, целует и ласкает, но делает это осторожно, так чтобы не слишком распаляться, и я знаю, как трудно ему сдерживаться. Поначалу я спрашивала себя, люблю ли я Гарри так, как подобает жене. Теперь мне больше уже не нужно задавать себе этот вопрос. Это мой долг, который я вдобавок исполняю с великой радостью и наслаждением. Я стала другим человеком, узнав Гарри. Я чувствую, что раскрываюсь, расцветаю, как бутон, и он тоже узнает меня понемногу — мой характер, мои надежды и страхи, саму мою душу, и я понимаю, что для него эти знания обо мне — настоящая драгоценность. Точно так же, как и для меня самой. Мне его всегда мало.

И вот мы в этот жаркий июньский день, набегавшись, не знаем, чем заполнить пустые часы. Особенно тяжело сознавать, что мы могли бы провести их в постели, если бы только нам это позволили. Мы бродим по огромному особняку и попадаем в старое крыло — единственную часть дома, которую обошел вниманием мой прадед Генрих VII. Здесь комнаты меньше, есть каменные камины и сводчатые окна, заляпанные грязью. В затхлом воздухе пляшут пылинки, пахнет сыростью и еще какой-то гадостью, — может быть, дохлая мышь гниет за стенной панелью. Наморщив нос, я вхожу в следующую комнату и останавливаюсь перед портретом старушки в облачении монахини; на ней высокий уимпл[24] с жестким воротником под самый подбородок. Вид у женщины строгий и устрашающий. Над ее плечом начертан год: 1490-й от Рождества Христова.

— А я ее знаю, — говорю я. — Видела это лицо прежде. Знаешь, кто эта леди? Маргарита Бофорт, мать Генриха Седьмого и моя прапрабабушка.

— Ничего подобного! — восклицает Гарри. — Это старая герцогиня Йоркская, Сесилия Невилл. Она была матерью Эдуарда Четвертого и Ричарда Третьего, и она моя прапрабабушка! Герцогиня жила здесь в прошлом веке — дом при ней походил на монастырь, потому что она отличалась религиозностью, хотя и не всегда!

— Я слышала, что она была очень почтенная дама, — вставляю я.

— Ну, это вопрос спорный. Ходили слухи, что она изменяла мужу с лучником, от которого и родила Эдуарда Четвертого.

— Не могу себе представить, чтобы эта леди вообще изменила мужу, — ты только посмотри на ее лицо! — хихикаю я.

Гарри смеется.

— Лично я вообще не могу себе представить, что у нее был муж, — замечает он. — Но чего только в жизни не случается!

— Ты думаешь, люди говорят правду? — спрашиваю я, глядя на портрет и тщетно пытаясь представить себе герцогиню Сесилию в юности.

— Кто может знать наверняка? Но учитель рассказывал мне, что два ее сына — а один из них, между прочим, был не кто иной, как Ричард Третий, — предъявляли ей это обвинение.

— Ну, тогда это точно неправда, — отвечаю я. — Ричард Третий был известный обманщик и убийца. Как он мог говорить такое о собственной матери?

— В особенности если это была заведомая клевета.

— Наверняка он сам же все это и выдумал.

— Нет, Ричард Третий тут как раз ни при чем, — возражает Гарри. — Поскольку первым, за много лет до Ричарда, заговорил об этом его старший брат, герцог Кларенс, когда захотел оспорить права Эдуарда на престол, чтобы самому претендовать на корону. Кларенс, конечно, по всем меркам тоже был злодеем. Его казнили, утопив в бочке с мальвазией.

Я много раз слышала эту старую историю и сейчас лишь смеюсь:

— Похоже, они там все были злодеями.

Мы идем дальше по анфиладе комнат, в большинстве из них много пыли и совсем нет мебели. Очевидно, даже слуги заходят сюда редко. Несколько старых полотен, все еще висящих на стенах, потрескались, краска на них вспучилась. Одна из картин особенно поражает меня. Она выполнена с большим искусством — поясной портрет молодой девушки, очень хорошенькой, с милым круглым личиком, безмятежными темными, широко поставленными глазами и густыми, кудрявыми каштановыми волосами, небрежно перевязанными лентой. На незнакомке синее платье с золотым узором и вышитым воротником и великолепная подвеска в форме золотой капли. Ее красота и изящество невольно притягивают взгляд, а краски на картине кажутся такими свежими, словно она была написана вчера.

— Кто это? — спрашиваю я у Гарри.

— Понятия не имею, — пожимает он плечами. — Эта картина тут, наверное, уже лет сто висит.

Я приглядываюсь:

— Никаких подсказок — ни герба, ни даты, ни подписи. Но, вероятно, она была важная персона, если написали ее портрет.

Девушка на картине, кажется, тоже смотрит на меня: лицо ее искусно выписано, оно выглядит необыкновенно правдоподобно. У меня такое чувство, будто я знаю ее, но это невозможно: такие платья уже много лет как вышли из моды. Интересно, почему незнакомка так привлекает меня? Портрет, безусловно, блестящий, однако дело не только в этом. Есть в глазах девушки что-то такое… Художник так мастерски изобразил их, что они словно смотрят прямо в мои, не отпускают меня, взывают ко мне… Я уставилась на портрет как зачарованная. Видимо, живописец был мастером иллюзии, думаю я, с трудом отрывая от полотна взгляд.

Гарри обнимает меня за талию, и в этот же самый момент мы слышим неподалеку приглушенные шаги. За нами и тут наблюдают. Ощущение ужасное, потому что тот, кто это делает, не показывается, оставаясь в соседней комнате. Но Гарри, кажется, это не волнует. Он смотрит на картину и замечает:

— Одежда на девушке просто великолепная, только старомодная. Видимо, картина была написана давно. Вероятно, еще во времена герцогини Сесилии.

— Может, это принцесса? — высказываю предположение я.

— Возможно, это одна из дочерей Эдуарда Четвертого. Поскольку все они приходились герцогине Сесилии внучками, у нее вполне мог быть портрет одной из них. Интересно, а на заднике есть что-нибудь?

Гарри снимает картину с крюка — поднимая при этом столько пыли, что мы заходимся в кашле, — и переворачивает ее. С другой стороны нет ничего, кроме вылинявшей даты — 1484.

— Вот видишь, я был прав! — восклицает он. — Это действительно времена герцогини Сесилии. Насколько я помню, она умерла в тысяча четыреста девяносто пятом году. Возможно, это Елизавета Йорк.

Но я точно знаю, что это не Елизавета. У нас дома в Бредгейте есть портрет моей прабабушки, жены Генриха VII, и она ничуть не похожа на эту девушку. У нее были светлые, рыжеватые волосы.

Гарри вешает картину назад на крюк, и я в последний раз бросаю на нее задумчивый взгляд, прежде чем пойти за Гарри в следующую комнату. Меня очень привлекает эта молодая девушка на портрете. Если бы только я могла узнать, кто она такая.

В следующих помещениях я не нахожу для себя ничего интересного, а вот Гарри очень понравился ржавый меч, который висит на крюках над камином. Мой муж останавливается, чтобы разглядеть его.

— Когда-то это было отличное оружие, — бормочет он.

Но меня мечи не интересуют. Я иду дальше и попадаю в узкий проход без окон, ведущий на винтовую лестницу. Здесь темно, но лестничный колодец освещен проникающим сверху ярким солнечным лучом. Я останавливаюсь, и кровь у меня в жилах внезапно леденеет, потому что передо мной в светлом пятне на стене вдруг появляется что-то похожее на черную тень двигающейся руки: указательный палец выставлен вперед и манит меня вверх.

Меня начинает трясти. Может, кто-то просто решил подшутить надо мной? Или же это призрак? Нет, подобное невозможно: призраки не появляются средь бела дня, они существа ночи. Так мне всегда говорили. Но в этой манящей меня тени есть что-то невыносимо зловещее, и хотя день стоит жаркий, в коридоре внезапно воцаряется лютый холод. Ледяные пальцы страха хватают меня за шею. Я не в силах шевельнуться, но и взгляд от стены оторвать тоже не могу.

Потом внезапно зовущая меня рука исчезает, и я чувствую у себя за спиной Гарри. Страх отпускает меня, и я поворачиваюсь к нему. Какое это огромное облегчение, когда он рядом!

— Господи боже, да что случилось, душа моя? Вид у тебя такой, будто ты увидела…

— Да, именно! Увидела призрак! Здесь была тень, манившая меня наверх. Вон там — на стене. А теперь она исчезла. Была там, а потом вдруг ее не стало. — Я чувствую, что в коридоре потеплело.

Лицо Гарри темнеет.

— Клянусь честью, если кто-то сыграл жестокую шутку и напугал тебя, он ответит за это передо мной и моим отцом! — заверяет меня муж. — Подожди здесь — я поднимусь и все выясню.

— Нет, пожалуйста, не оставляй меня одну! — молю я.

— Ты не одна, — увещевающим голосом говорит Гарри. — Сандерс где-то здесь, рядом. Верно я говорю, Сандерс?

Слуга его отца — наша нежеланная тень — сразу же появляется в дверях:

— Да, милорд.

— Оставайся здесь с миледи, — отдает ему распоряжение Гарри. — Ты наверняка все слышал. Я скоро вернусь.

Один лишь вид Сандерса, коренастого угрюмого крепыша, на сей раз странным образом радует глаз, придает мне уверенности. Я довольна, что он будет охранять наш тыл.

— Я иду с тобой, — говорю я Гарри. — Пусть Сандерс остается здесь.

— Хорошо, — соглашается муж. — Только я пойду первый.

— Мне приказано приглядывать за вами обоими постоянно, милорд, — возражает Сандерс.

Гарри смотрит на него свирепым взглядом:

— Мы скоро вернемся — только поднимемся по лестнице. У меня есть основания считать, что там прячется кто-то и он задумал недоброе. Если ты мне понадобишься, я тебя позову или пошлю за тобой миледи. Кто-то же должен оставаться здесь, чтобы злоумышленник не смог убежать. — Он говорит властным голосом — в моем присутствии Гарри еще никогда не разговаривал в таком тоне, и хотя Сандерс явно недоволен, он кивает и соглашается.

Гарри берет меня за руку и тащит вверх по винтовой лестнице. Мы поднимаемся все выше и выше, я подбираю юбки, чтобы не оступиться, и вот наконец мы на самом верху, в круглой башне. Свет туда проникает через единственное узкое окно, выходящее на шумный простор Темзы. Другого выхода отсюда нет. Комната совершенно пуста, если не считать старого, обитого железом сундука под окном.

— Тебе это наверняка привиделось, любовь моя, — говорит Гарри, а потом одним ловким движением — я и опомниться не успеваю — заключает меня в объятия и страстно целует в губы, прижимая к холодной выбеленной стене. Он тяжело дышит, мнет на мне юбки, и я слышу его жаркий шепот: — Мы должны поторопиться, дорогая! Поверь, я не хотел, чтобы все случилось вот так, но ты должна быть моей…

Он дышит так тяжело, что я не разбираю слов, но через несколько мгновений уже и не хочу понимать их смысл, потому что теряю голову от его настойчивости. Мы обнимаем друг друга так, словно хотим остаться вместе навек, мы открываемся друг другу, стараемся превратиться в одно существо, спешим обнажиться… И вдруг снизу до нас доносится кашель, на лестнице слышатся шаги. Я быстро разглаживаю на себе юбки, а Гарри, с трудом переводя дыхание, поправляет гульфик — и очень вовремя, потому что мгновение спустя появляется Сандерс и подозрительно оглядывает нас. Я чувствую, что мои щеки пылают, и отворачиваюсь к окну. Не могу не восхищаться выдержкой Гарри. Он держится просто великолепно.

— Никого, — говорит он слуге таким спокойным голосом, будто мгновение назад и не был охвачен неодолимой страстью. — Вероятно, миледи привиделось. Здесь нет ничего примечательного, кроме этого старого сундука. Мы заглянули внутрь — не прячется ли там кто-нибудь, но обнаружили только несколько старых бумаг. Ну что, доволен?

— Я только исполняю приказ, лорд Герберт, — с досадой говорит слуга. — Мне это нравится не больше, чем вам, сэр.

— Ладно, я понимаю, — примирительным тоном произносит Гарри. — Вид отсюда просто великолепный, — добавляет он. — Мы как раз восхищались этим зрелищем. Отсюда видны Хайгейт и Излингтон. — Он подмигивает мне, и я едва сдерживаюсь, чтобы не захихикать.

Сандерс кряхтит и заявляет, что мы должны спуститься вниз, и Гарри, сжав мою руку и проговорив одними губами: «Я тебя люблю», идет за ним. Я иду следом. Ах, если бы наш шпион не появился так не вовремя! Здесь, в этой старой башне, моя любовь пробудила во мне желание. До чего же мне хочется вернуть это мгновение!

— Мы должны возвращаться, — торопит Гарри. — Только посмотри, как мы там изгваздались! Один Господь знает, что скажет моя матушка, если мы придем на ужин в таком виде, словно двое бродяг. Ты согласна, Катерина?

Мы идем по старому крылу, с радостью возвращаемся в золоченое величие современной части дома и зовем своих личных слуг, чтобы они помогли нам. И только вернувшись в спальню и усевшись перед зеркалом, я снова начинаю дрожать при воспоминании о зовущей меня руке.

Приходит горничная и расшнуровывает на мне платье. Оно влажное от пота и пропылилось.

— Его нужно будет почистить, миледи, — сообщает мне она, вешая платье на крюк.

Потом, стоя у зеркала в нижних юбках и протирая подмышки розовой водой, я ловлю ее отражение: она разглядывает юбку.

— Я смотрю, у вас начались крови, миледи, — говорит горничная. — Сейчас принесу вам ткань.

Она уходит в гардеробную, а я сажусь на стул и корю себя. Что, если мы с Гарри зашли слишком далеко?.. Распаленная страстью, я даже не подумала о последствиях.

Но я должна всегда помнить о таких вещах. Что, если я забеременела? Конечно, я бы хотела родить ребеночка, но это чревато для нас обоих большими неприятностями. Мне следовало быть более рассудительной, остановить Гарри, не позволить ему потерять голову. Все это так, но в то же время я не могу не сожалеть, что мы не любили друг друга как полагается. Я понимаю теперь, почему мужчины и женщины от страсти забывают обо всем на свете и почему они попадают в ужасные переплеты ради нескольких кратких мгновений наслаждения. Но меня беспокоит не только это. Меня тревожат леденящие душу воспоминания о том, чтó я видела на лестнице. Сама не знаю почему, но мне кажется, что это каким-то таинственным образом связано с прекрасной девушкой на старинной картине.

В элегантном платье, украшенная драгоценностями, я направляюсь в большой зал на ужин и стою за своим стулом, пока не собирается вся семья. Затем произносится традиционная молитва. Я избегаю встречаться взглядом с Гарри, потому что боюсь покраснеть и выдать себя, но в то же время чувствую на себе его восторженный взгляд.

Мы садимся. Граф накидывает на плечо салфетку, отрезает несколько кусков мяса с большого блюда и раскладывает на наши тарелки, потом преломляет хлеб.

— Мне известно, что вы, молодежь, гуляли сегодня по крылу Йорка, — говорит он. Сандерс явно доложил ему об этом.

— Катерина хотела его увидеть, — без тени смущения отвечает Гарри. — Нам понравились старые портреты, правда, душа моя?

— Никогда туда не хожу, — говорит Пембрук. — Вообще-то, надо бы хоть частично обновить или перестроить то крыло, но пока я занимался только этой частью дома. Я слышал про маленькое происшествие. — Он вопросительно смотрит на меня.

— Мне показалось, что я вижу на лестнице какую-то тень, — говорю я смущенно, боясь, что меня сочтут глупой. — Наверное, это была игра света или обман зрения, но я испугалась.

— Мы пошли посмотреть, — объясняет Гарри, — поднялись по винтовой лестнице в башню, но там никого не было. Мы увидели только старый сундук. И в нем никто не прятался!

— Спрятаться там было бы затруднительно, потому что сундук битком набит старыми записями и всевозможными бумагами из Раглана, — замечает свекор. — Я специально приказал отнести его туда, чтобы он никому не мешал. Но в любом случае, я надеюсь, твой испуг прошел, моя дорогая.

— Да, сэр, благодарю вас, — отвечаю я.

— Возможно, ты слышала о замке Раглан, Катерина, — продолжает граф, давая слугам знак наполнить кубки. — Это наше древнее родовое гнездо — вернее, бывшее гнездо — в Валлийской марке.[25] В свое время это была самая неприступная крепость, и построил замок мой дед, первый граф Пембрук.

— Это и сегодня могучий замок, — говорит Гарри. — Жаль только, что он нам больше не принадлежит!

— А что случилось? — спрашиваю я, надеясь, что это не слишком бестактный вопрос.

— Мой дед, которого называли Черным Уильямом, был самым преданным сторонником Йорков, — начинает рассказывать граф. — Эдуард Четвертый даровал ему титул графа Пембрука и поручил опекать маленького мальчика, который в один прекрасный день стал королем Генрихом Седьмым. Мой дед воспитывал его в замке Раглан. Но во время войн между Йорками и Ланкастерами мой дед, сражаясь за короля при Эджкоте, потерпел поражение и был обезглавлен.

— Очень печально, милорд, — говорю я, надеясь, что сумела придать своему лицу достаточно скорбное выражение.

— Не переживай, моя дорогая, — добродушно замечает граф. — Это случилось более восьмидесяти лет назад. Я своего деда никогда не знал, а мой отец умер, когда мне исполнилось четыре года. Древняя история, как говорится.

— Сын Черного Уильяма был женат дважды, но у него осталась только дочь — Элизабет, — вставляет графиня. — Когда она вышла замуж за графа Вустера, частью ее приданого был замок Раглан, и потому он перестал принадлежать семье.

— Но почему замок не перешел к вам, наследнику, милорд? — недоумеваю я.

Граф издает смешок:

— Потому что тогда я не был наследником. Я тогда еще и не родился. По правде говоря, моя дорогая, мой дедушка оставил нескольких сыновей-бастардов, и одним из них был мой отец. Мне самому приходилось пробиваться в этом мире. А чтобы пробиться, нужно хорошо служить своему монарху. И еще быть стойким бойцом. Я поднялся во время правления короля Генриха, а его сын через два года после восшествия на престол сделал меня графом Пембруком. Как я уже сказал, этот сундук с бумагами привезен из замка Раглан. Когда-нибудь я обязательно просмотрю их: история собственной семьи — что может быть интереснее.

Лежа в ту ночь в одиночестве в постели, я вижу очень реальный сон о девушке с портрета, и в моем сне она зовет меня, опять смотрит своим пристальным, вопрошающим взглядом, только на этот раз лицо ее заволакивает печаль. Даже во сне меня не покидает ощущение, что я знаю эту девушку, словно бы когда-то встречалась с ней наяву. Но я никак не могла ее видеть.

Сплю я урывками, а утром исполняюсь решимости. Идти туда одна я побаиваюсь и потому прошу Гарри проводить меня в башню и открыть сундук. Он соглашается. На этот раз нечего и думать о том, чтобы украсть мгновения блаженства, потому что Сандерс ни за что не согласится оставить нас одних. Он явно сообщил графу, как мы вчера ускользнули от него.

Я с трепетом приближаюсь к темному коридору, боясь смотреть на стену лестничного колодца. Мне приходится напоминать себе, что со мной двое сильных мужчин. Но сегодня на стене ничего нет. Поднявшись по лестнице, мы с Гарри опускаемся на колени перед сундуком, а Сандерс садится на верхнюю ступеньку и, приладив гроссбух у себя на коленях, начинает сверять колонки цифр.

Гарри за его спиной украдкой целует меня, проводит пальцами по моей руке, позволяет им на мгновение задержаться на моей груди, а потом озорно улыбается и открывает сундук. Старая крышка распахивается со скрипом, из сундука поднимается затхлый запах старых документов. Тут их целые связки и кипы: договоры, дарственные грамоты, долговые расписки, разрешения на охоту («Я это возьму», — говорит Гарри), ветхий молитвенник с выцветшими страницами, сломанные печати, длинный свиток с генеалогическим древом семьи, план замка Раглан на ломком пергаменте, потрепанное геральдическое знамя, брачный контракт, датированный 1484 годом, плотная стопка пожелтевших бумаг, перевязанная обтрепанной атласной ленточкой. У нас чуть ли не сто лет уходит на просмотр всего этого, но в конце концов мы понимаем, что бумаги в сундуке очень старые и большинство из них не представляет никакого интереса. Никаких недавних документов тут нет, ничего такого, что могло бы иметь отношение ко мне, из-за чего какой-нибудь призрак стал бы манить меня на лестницу. Мне наверняка это привиделось. Хотя постойте-ка!

— Ну-ка, покажи мне этот брачный контракт, — говорю я, и Гарри передает его мне. — Он датирован тысяча четыреста восемьдесят четвертым годом?

— Да, душа моя.

— Тем же самым годом, что и портрет внизу, — помнишь ту девушку в синем? Интересно, может быть, это ее брачный контракт? — Я с трудом разбираю корявый почерк стряпчего: — «Уильям Герберт, граф Хантингдон, настоящим заключает договор с королем Ричардом Третьим в том, что возьмет в жены королевскую дочь Катерину Плантагенет и обвенчается с ней в этом году не позднее дня Михаила Архангела». Тут есть еще и про распоряжение имуществом. Гарри, это наверняка она, та девушка с картины! Вероятно, это ее свадебный портрет.

— Возможно, любовь моя, но полной уверенности у нас нет.

— Она богато одета, а та подвеска, наверное, стоила немалых денег — королевской дочери не подобает носить дешевые побрякушки. Я уверена: это она и есть.

— Ну, может быть, и так…

— Она твоя прапрабабушка?

— Вряд ли. Мой отец — племянник графа Хантингдона. У Хантингдона была только одна дочь. Отец наверняка с удовольствием расскажет тебе историю семьи, если ты у него спросишь. Он так этим гордится.

Мы почти закончили разбирать сундук. Гарри размышляет над генеалогическим древом семейства, поглощенный изучением своих многочисленных предков, а я осторожно развязываю полусгнившую ленточку и начинаю просматривать пожелтевшие бумаги, написанные одной и той же слабой рукой. Листы очень тонкие, хрупкие, на сгибах совсем истончились.

— Посмотри-ка! — говорит вдруг Гарри. Он держит в руке цепочку, на которой покачивается что-то яркое и блестящее — старомодная подвеска в форме капли. Похоже, она сделана из золота высочайшей пробы. Мастер потрудился на славу, филигранно вделав в украшение драгоценный камень, — стоило Гарри слегка потереть его о рукав, как перед нами засверкал чистой воды сапфир.

— Я ее узнала! — радостно кричу я. — Это та самая подвеска, что была на девушке с портрета! Точно она!

— Правда? — И прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Гарри вскакивает и несется вниз по лестнице.

Вскоре он возвращается чуть запыхавшийся и говорит:

— Ты права, любовь моя. Это действительно та самая подвеска.

Теперь мне очень хочется, чтобы украшение стало моим. Сама не знаю, почему меня так привлекает незнакомка с портрета. Могу лишь сказать, что, увидев вчера ее изображение, я вдруг почувствовала с ней какое-то сродство. И потом она снилась мне всю ночь, печально улыбалась, взывала о чем-то… словно ей что-то было от меня нужно. Может быть, эта неведомая девушка преследует меня? Та тень, что манила меня на лестницу, — может, это была она? А что, если она специально направляла меня к этому сундуку, к этой подвеске… может быть, она хотела, чтобы подвеска стала моей. Ведь я в конечном счете такая же молодая жена одного из Гербертов, какой в свое время была и она сама. Так что вполне логично, если девушка с портрета считает, что ее подвеска должна по праву принадлежать мне. Может быть, она любила своего мужа с такой же страстью, с какой я люблю Гарри…

Тут Гарри наклоняется и надевает подвеску мне на шею:

— Вот, носи на здоровье! Тебе очень идет!

И вдруг меня ни с того ни с сего переполняет отчаяние — такое сильное, что я едва не теряю сознание. Я срываю с себя подвеску, боясь, что она может быть заколдована. И бормочу:

— Я не могу это носить, Гарри. Потому что… еще сочтут, что это католическое идолопоклонство, — посмотри на все эти изображения. Да мои родители упадут в обморок, увидев такое! А Джейн — она вообще перестанет со мной разговаривать. Но подвеска очень красивая.

Теперь, когда украшение мирно лежит у меня на ладони, вид у него совершенно безобидный. Стоило мне снять подвеску, как чувство безысходного отчаяния моментально рассеялось. Да полно, уж не выдумала ли я все это?

— Думаю, мои родители тоже не одобрили бы подобное украшение, — соглашается Гарри. — Хотя эта подвеска и старинная. Но все равно, оставь ее себе.

Я неохотно кладу украшение в карман. Меня очень беспокоит то странное воздействие, что она на меня оказала. Рука, манившая меня; это необъяснимое ощущение внутреннего родства с девушкой в синем; странный сон и, наконец, это внезапно нахлынувшее отчаяние… Есть ли тут какая-то связь? Что все это может означать? Или же это просто игра воображения?

Я снова решительно обращаюсь к бумагам.

Старомодный почерк очень сложно читать, но, хотя разбирать слова мне удается с трудом, я не отступаю. И вдруг мне становится ясно: это не просто письма. Меня снова бросает в дрожь, хотя стоит прекрасное солнечное утро. Теперь-то я понимаю, что меня зазывали в башню, чтобы найти нечто гораздо большее, чем подвеску.

Кейт

13 июня 1483 года; лондонский Тауэр и Кросби-Холл, Лондон

При виде двух симпатичных девушек стражники у ворот Тауэра одобрительно засвистели. Кейт с облегчением заметила, что вроде бы ничего необычного там не происходило. Напротив, в Тауэре царили тишина и спокойствие. Она обратилась к одному из стражников:

— Мой отец — герцог Глостер. Скажите, он сейчас в Тауэре?

Тот смерил ее насмешливым взглядом:

— Ну, тогда мой отец — король Англии.

— Что ж, я дождусь его здесь, и тогда вы мне поверите, — с достоинством произнесла Кейт.

— Покажите ему подвеску, — прошептала Мэтти.

Кейт вытащила из бархатного кошелька пакетик и развернула его. Большой сапфир заиграл на солнце всеми своими гранями.

— Ну, теперь вы мне верите? — с вызовом спросила Кейт.

Стражник моментально понял свою ошибку.

— Я прошу прощения, леди. Но тут столько всяких чудаков ходит. Да, герцог заседает сейчас с Советом в цитадели Цезаря[26] — видите вон там большую белую крепость? Я стоял на посту, когда он прибыл. Герцог Глостер выходил на час или около того вместе со своими сторонниками, но потом вернулся. Вид у него был не очень довольный.

— Ну вот! — вздохнула Кейт. Похоже, ее дурные предчувствия оправдывались: что-то пошло не так.

— Входите, миледи. Вообще-то, простым людям не возбраняется входить в Тауэр. Мы здесь стоим, чтобы не допускать всяких смутьянов.

Часовой махнул рукой, пропуская двух девушек через ворота. Они оказались в наружном дворе замка и двинулись мимо большого огороженного шлюза, где Темза плескалась о ступени. Мэтти прекрасно ориентировалась в Тауэре.

— Я уже бывала здесь, миледи, — сообщила она. — Дядюшка приводил меня посмотреть на львов и других животных, которые содержатся в зверинце. Он здесь служит надзирателем. Мы несколько раз обедали у него в доме.

Слева от них располагались внутренние укрепления, высокие древние сооружения. Кейт подняла голову и увидела в одном из верхних окон лицо молодой женщины. Окно было забрано решеткой.

— Там кто-то есть, — сказала она Мэтти. — Какая-то женщина. Она что, заключенная?

— Я никого не вижу, — ответила горничная.

Кейт была озадачена, ибо девушка все еще смотрела через решетку. Но Мэтти пошла дальше, и Кейт последовала за ней под арку, потом — по узкому проходу. Они оказались перед массивными воротами, за которыми явно находилось то, что называли цитаделью Цезаря, — сооружение из белого камня. Справа от них была высокая стена, а за ней — какое-то здание.

— Это королевский дворец, — пояснила Мэтти. — Туда никого не пускают. А вот эти большие ворота впереди — это вход, он называется Колдхарборгейт.

— Где-то здесь находится юный король, — сказала Кейт.

Несчастный мальчик, подумала она, проводит целые дни напролет в государственных заботах, окруженный придворными, и совсем не общается со сверстниками. Эдуарду приходится не только готовить уроки, но еще и учиться тяжелой науке управления подданными. Он должен был посещать заседания Совета — так ей говорил отец, — но в последнее время его величество освободили от обязательного присутствия, потому что он страдал какой-то болезнью челюсти, от которой придворный врач никак не мог его вылечить.

Ну ничего, когда к Эдуарду присоединится младший брат, ему станет повеселее. Решение отца доставить сюда также и герцога Йорка Кейт находила весьма мудрым, к тому же оно свидетельствовало о том, насколько близко к сердцу Ричард Глостер принимает состояние племянника.

Из прохода Кейт и Мэтти вышли на лужайку Тауэра — широкое, поросшее травой пространство во внутреннем дворе. Вокруг высились громадные башни, связанные стенами галереи, и лиственные деревья, дававшие густую тень. Мэтти показала на лейтенантский дом — аккуратное здание слева, на часовню Святого Петра «в оковах», куда ходил на службы гарнизон Тауэра. Дальше находилась широкая площадь, где, как узнала Кейт, иногда устраивались рыцарские турниры.

Народу здесь было немного. Четверо стражников играли в кости на скамье. Двое их товарищей стояли на часах у Колдхарборгейт. На лужайке перед часовней несколько человек пилили дрова. И все, больше никого не видно. Правда, Кейт слышала, что где-то недалеко ржут и храпят лошади.

Потом неожиданно с другой стороны ворот донеслись крики:

— Дорогу милорду Гастингсу!

Часовые переглянулись, пожали плечами и открыли ворота. Через них тут же быстро прошествовал небольшой отряд рассерженных людей. Один из них, чиновник в черном одеянии и с жезлом, символизирующим его должность, тащил за собой хорошо одетого джентльмена, который оказывал ему ожесточенное сопротивление, хотя его лицо было искажено гримасой ужаса. Следом торопился разъяренный священник.

— Именем Бога, остановитесь! — прокричал он. — Это возмутительно! Вы не дали этому бедняге времени для исповеди или раскаяния в грехах.

— Пощадите меня! Во имя Господа, пощадите меня! — умолял джентльмен.

Кейт не стала ждать, что будет дальше. Она схватила Мэтти за руку, и они вместе побежали к проходу, где можно было спрятаться за стенами. Девушка молилась, чтобы никто их не заметил.

Они остановились на несколько мгновений, беспомощно глядя друг на дружку.

— Что тут происходит? — воскликнула Мэтти. — Что они хотят сделать с этим беднягой?

— Ш-ш-ш-ш-ш! Я и сама не знаю, — прошептала Кейт. — Не могу понять, кто из них лорд Гастингс. Но не сомневаюсь: если его светлость здесь, то он точно не позволит, чтобы случилось что-нибудь плохое.

— Да вы, миледи, словно с луны свалились, — прошептала ей в ответ горничная. — Этот бедняга и есть лорд Гастингс!

— О Пресвятая Мария! — выдохнула Кейт. — Кажется, они собираются его убить. Господи, что мы можем сделать?

Собрав все свое мужество, она выглянула из-за стены. Теперь эти люди находились на лужайке Тауэра перед часовней. На глазах изумленных пильщиков они выбрали из груды дров колоду и поставили перед ней на колени лорда Гастингса. Несчастный громко молился, и хотя Кейт не могла разобрать, что он говорит, нотка отчаяния в его голосе слышалась отчетливо. Его мучители спорили между собой, а стражник, жестикулируя, яростно возражал против чего-то. Тогда позвали другого — одного из тех, что сидел на скамье. Когда человек в богатом одеянии повернулся к ней лицом, Кейт узнала герцога Бекингема, который, видимо, был здесь старшим. Он выкрикнул слова команды, и второй стражник обнажил меч. В этот момент Гастингс с безумной скоростью затараторил слова молитвы. Взбешенный священник стоял рядом с ним на коленях.

Кейт, дрожа, отошла за стену, чтобы не видеть происходящего. Ей было совершенно ясно, что должно случиться дальше, и она не хотела быть свидетелем этого. У нее за спиной беззвучно рыдала Мэтти, в отчаянии обхватив себя руками, и Кейт обняла горничную, утешая не только ее, но и себя. Она не могла понять, как это люди ходят на казнь, словно на зрелище, даже на праздник, а именно это, видимо, и происходило сейчас в этом чужом для нее городе.

Раздался глухой удар, потом на короткое время наступила тишина, которую нарушил хриплый голос Бекингема: «Смотрите: вот голова изменника!» За этим последовали беспорядочные одобрительные выкрики и звуки, свидетельствовавшие о том, что толпа начала расходиться.

— Они могут подойти сюда и увидеть нас! — прошептала дрожащая Мэтти.

Кейт опасалась, что так оно и случится. Нетрудно догадаться, что коварные злодеи вовсе не обрадуются, узнав, что при их ужасном деянии присутствовали свидетели. Они-то наверняка думали, что провернули все тайком. Что там говорил священник? Несчастному лорду Гастингсу даже не дали времени исповедаться. Священник был само негодование, и его можно понять.

Но почему с несчастным Гастингсом так поступили? Этот вопрос не давал Кейт покоя, когда она, схватив Мэтти за руку, спешила по петляющему проходу. У ворот не было никого, кроме стражников. Две девушки быстро прошли мимо солдат, словно и не слыша их веселых прощальных выкриков.

— Эй, милашки, вы что же, даже «до свидания» не хотите нам сказать? — обиделся один из них.

«Почему?» — снова и снова спрашивала себя Кейт, спеша по улицам Лондона, а затем поднимаясь по ступеням Кросби-Холла, где она отпустила Мэтти и в одиночестве отправилась в свою комнату. «Почему?» — этот вопрос она не могла и не хотела задать своей верной горничной, ибо он имел самое непосредственное отношение к ее отцу.

Ни у кого другого не было таких явных причин желать смерти Гастингсу, который вероломно подозревал ее отца в том, что тот хочет отобрать трон у законного короля. Гастингс вел себя как предатель: плел интриги против Глостера, даже вступил в союз с его врагами Вудвилями. Отец считал, что они собираются его убить. И в этот день он отправился на заседание Совета в Тауэр.

Кейт сидела в проеме окна. На камнях у нее за спиной ярким цветом были выведены трилистники и декоративные орнаменты, а стеклянные панели между средниками имели цвета драгоценных камней — желтый, голубой, красный… темно-красный, цвет крови. Девушку неотступно преследовала одна и та же картина: вот охваченный ужасом лорд Гастингс стоит на коленях посреди лужайки Тауэра. Она не могла не думать о том, от чего в ужасе спряталась. Там, вероятно, была кровь… целые реки крови.

Не отдавая себе в этом отчета, Кейт плотно намотала на палец прядь густых каштановых волос. Она представляла себе, как отец — ее любимый добрый отец — отправляет на смерть лорда Гастингса. Ведь никто другой не мог этого сделать. Ее отец был регентом, без его санкции или приказа ничего просто не могло случиться. А герцог Бекингем, который руководил казнью, являлся ближайшим союзником Ричарда Глостера.

Это было выше ее понимания. Кейт не могла самостоятельно разобраться во всех этих хитросплетениях. Ей оставалось только надеяться, что все прояснится, когда герцог вернется домой.

С улицы донеслись крики. Взволнованные мужские голоса вопили: «Измена! Измена!»

— О Пресвятая Мария! — прошептала Кейт, которая внезапно поняла, чтó могло быть причиной казни Гастингса. — Неужели отца тоже убили?!

Она выбежала из своей комнаты и в большом зале столкнулась с герцогиней Анной: бледная и взволнованная, та спешила к лестнице. Кейт встретилась с ней испуганным взглядом, но герцогиня, конечно, ничего не знала о судьбе Гастингса или о страшном злодействе, которое могло произойти, — убийстве герцога, а потому ее озабоченность не могла сравниться с тем ужасом, что переживала падчерица. Вместе с Джоном Глостером и слугами они поспешили вниз во двор, а оттуда — на Бишопсгейт, где увидели озлобленную и донельзя взволнованную группу слуг герцога, у всех на одежде его знак — белый вепрь. Они пробирались сквозь толпу, в которой одни подхватывали крик «Измена!», а другие доставали мечи и кинжалы. Казалось, сам воздух был наполнен смутой.

Герцогиня Анна была женщиной пугливой, но вот какой парадокс: страх придавал ей смелости. Поэтому она без колебаний направилась в толпу и схватила за руку ливрейного слугу.

— Одно слово! — крикнула она ему в ухо.

Тот хотел было броситься прочь, но, поняв, что перед ним жена его хозяина, замер на месте, хотя и с явной неохотой.

— Что тут происходит? Почему вы кричите «Измена!»? — спросила Анна. Она говорила властным голосом, как то и подобает дочери Делателя королей, и люди почтительно остановились. Лондонцы в былые годы любили ее отца и сегодня готовы были слушать его дочь.

Слуга, поняв, что на него обращены десятки ждущих ответа лиц и что шум стихает, откашлялся:

— Миледи, добрые граждане, вы должны знать, что сегодня на пути регента в Тауэр его ждала засада. Враги герцога, возглавляемые лордом Гастингсом, вступили в заговор и хотели убить его.

Кейт похолодела, услышав это. Она взяла себя в руки, готовясь услышать худшее, увидела, как побледнела и чуть пошатнулась герцогиня. Одновременно до них доносились недовольный ропот толпы и протестующие голоса. Однако слуга герцога не обратил на них внимания.

— Изменник Гастингс, — прокричал он, перекрывая усиливающийся ропот протеста, — вступил с некоторыми лордами Совета, королевой и госпожой Шор в заговор против регента, который является законным представителем власти. Злоумышленники покушались на саму его жизнь. — Он помолчал для вящего эффекта. — Но, к счастью, его милость вовремя узнал об измене, о том, что его враги спрятали оружие в палате Совета, собираясь напасть на него. Получив это предупреждение, он собрал верных ему людей и арестовал Гастингса и его сторонников, оказавших яростное сопротивление. Гастингс уже в полной мере понес наказание по закону, а милорд герцог, слава Господу, спасен от происков врагов.

Анна была потрясена услышанным, а толпа все больше озлоблялась. Некоторые открыто оплакивали Гастингса, называя герцога убийцей. За спиной Кейт какой-то человек сказал соседу, что лорд Гастингс оставался последней надеждой для детей короля Эдуарда, а тот в ответ ему прорычал: «Если кто-то еще сомневался, что Глостер нацелился на трон, то теперь все сомнения отпали». Кейт сердито посмотрела на него.

Рядом с ней оказалась Мэтти.

— Люди любили лорда Гастингса, — объяснила она. — И не могут поверить, что он замышлял такое злодейство.

Кейт напустилась на нее.

— Жизни моего отца угрожала опасность! — воскликнула она. — Ты, может, думаешь, что он все это подстроил нарочно?

— Нет-нет, миледи, тысяча извинений! Я вовсе ничего такого не хотела сказать, — перепугалась горничная. — А просто пыталась объяснить, почему горожане так взволнованы. Я уверена, герцог не приговорил бы Гастингса к смерти, если бы не было твердых доказательств его измены.

— Это само собой разумеется, — отрезала Кейт, протискиваясь к герцогине, которая теперь направлялась назад в Кросби-Палас. За их спинами осталась взволнованная толпа, и не успели они закрыть за собой дверь, как услышали новый шум. Регент возвращался домой, и толпа встретила его открыто враждебными криками.

Анна и Кейт остановились наверху лестницы вместе с мажордомом, чтобы встретить герцога. Невысокий и худощавый Глостер легко спрыгнул с коня и поднялся по лестнице. Казалось, он был преисполнен жизненных сил, даже торжества, и выглядел значительно лучше, чем когда-либо за последнее время.

— Милорд. — Анна присела в реверансе.

То же самое сделала и Кейт у нее за спиной. Герцог поднял их обеих, поцеловал.

— Ну, идемте обедать! — сказал он. — У нас есть повод для праздника. Слава богу, предательство искоренено.

— Мы слышали об этом, милорд, — ответила Анна чуть дрожащим голосом. — На улице собралась толпа, в народе сеют всякие слухи. Мне не нравится настроение улицы.

— Эти люди не виноваты: их напотчевали убедительной ложью, — произнес герцог, ведя своих женщин в зал.

Он приказал принести вино и лучшую еду, какая только была в доме. Через несколько минут они уже сидели за столом на возвышении и от всего сердца пили за счастливое спасение герцога от врагов. Кейт никак не могла поверить, что отец с ними, живой и здоровый, — ведь всего час назад она думала, что он убит. Она непроизвольно ухватила бархат его рукава, чтобы убедиться, что он — не видение. Герцог улыбнулся дочери.

— Воистину, Кейт, нам есть за что благодарить Господа, — сказал он.

И принялся в подробностях рассказывать о событиях, происходивших утром в Тауэре.

— Я спросил Гастингса, чего заслуживают люди, злоумышляющие против того, кто не только близок королю по крови, но и является защитником его королевского величества и самого королевства. А он ответил — это его слова, — что если их злоумышления были чудовищны, то и заслуживают они чудовищного наказания. «Если? — спросил я его. — Не кормите меня всякими „если“!» Я сказал ему, что их злые козни раскрыты и он поплатится за содеянное головой.

Джон слушал отца с нетерпеливым восторгом. Герцогиня сидела неподвижная и холодная, лицо ее оставалось непроницаемым.

— И тогда я обвинил Гастингса в заговоре против моей должности и моей жизни, в который он вступил вместе с другими изменниками в Совете, — продолжал герцог. — Я сказал им, что они заключили союз с королевой и этой шлюхой Шор. И изменники не стали этого отрицать! Я обвинил их в том, что они подготовили засаду на меня, и после этого Бекингем вызвал стражников. Как вы уже знаете, преступники были арестованы и помещены в Тауэр. Я проявлю к ним милосердие. Но Гастингса, который был вдохновителем этой измены, я пощадить не мог. Он должен был стать примером для других. — Глостер сжал тонкие губы, демонстративно выставив вперед и без того выпирающий подбородок.

Последовало краткое молчание.

— А королева и госпожа Шор? — спросила Анна.

— Королева остается в Вестминстере, теперь мы знаем, почему она не хочет покидать убежище. А с госпожой Шор я разберусь немедленно.

В зал вошел капельдинер и сообщил о прибытии лорда-мэра Лондона.

— Хорошо, — сказал Глостер. — Я просил его прибыть как можно скорее.

В зал быстрым шагом вошел мэр, потеющий в такую жару в своем красном меховом одеянии. Грудь его украшала цепь — символ власти. Он несколько раз поклонился высокому обществу.

Герцог поднялся и сделал жест рукой.

— Мадам, — обратился он к жене, — позвольте представить вам сэра Эдмунда Шаа. Сэр Эдмунд, это герцогиня Анна, моя супруга. А это мои дети — лорд Джон Глостер и леди Катерина Плантагенет.

Лорд-мэр галантно поклонился.

— Тарелку для милорда мэра! — громко проговорил герцог, приглашая гостя за стол.

Весьма польщенный, сэр Эдмунд проскользнул на предложенное ему место.

— Вы должны узнать, что изменник Гастингс на утреннем заседании Совета строил планы, как убить меня и милорда Бекингема, — сказал герцог. — Но я, к счастью, сумел опередить его и спасти наши жизни. После обеда, милорд мэр, я прошу вас проехать по городу и оповестить жителей об этом гнусном заговоре против меня. — Он снова принялся пересказывать мрачные события этого дня, а сэр Эдмунд жевал и все больше хмурился, узнавая о том, что случилось. После трапезы он с удовольствием отправился выполнять задание — оповещать жителей об истинных событиях этого дня. А в помощь ему герцог послал собственного глашатая, чтобы успокоить население сообщением о казни Гастингса, зачитать им длинный список его преступлений, увенчавшихся изменой, и призвать лондонцев к миру.

Кейт обратила внимание, что Анна тем вечером за общим ужином в большом зале упорно хранила молчание. Герцог тоже заметил это.

— Сегодня у тебя был тяжелый день, — сказал он жене, накрывая ее руку своей. — Можешь успокоиться. Непосредственная угроза миновала.

Анна посмотрела на него. На ее лице застыло угрюмое вопросительное выражение.

— Три вопроса тревожат меня, милорд, и я молю вас снять эту тяжесть с моих плеч, иначе я не найду покоя.

Герцог нахмурился:

— Что тебя беспокоит, Анна?

Герцогиня положила вилку. К еде она почти не прикоснулась.

— Вы не сказали, как вам стало известно об измене Гастингса, — начала она.

— У меня есть информаторы, — ответил Ричард Глостер. — Я уже некоторое время знал, что он злоумышляет против меня. А сегодня мне представили свидетельство, от которого я не мог отмахнуться.

Отец говорил так, словно оправдывался. Девочка видела, что ему не по душе давать жене отчет в своих действиях. И Кейт не могла винить его. Анна весь день была холодна с супругом. То облегчение, что она испытала, узнав о его счастливом спасении, спустя некоторое время уступило место другим чувствам. Она словно сердилась на него. Этого Кейт понять не могла.

Герцогиня заговорила снова, словно преодолевая себя:

— Вы обвинили Гастингса в измене. Но против кого?

— Боюсь, милая, что ты слишком внимательно слушала мою мать. — Ричард явно был огорчен. — Я — регент, Анна. Я волею Совета и покойного короля назначен править королевством до тех пор, пока мой племянник не станет совершеннолетним. Так что преступление против меня — это преступление против короля и всего королевства. Именно это и называется изменой.

— Выходит, ваша матушка ошибалась, когда говорила, что закон об измене не распространяется на регента?

— Да! — Теперь Ричард по-настоящему вышел из себя, на его лице появилось рассерженное выражение. — В чем дело, Анна? Это что, допрос? Кто, по-твоему, совершил преступление? Уж точно не я. Напротив, моей жизни грозила опасность. Я не заслуживаю этого. Задай себе вопрос: что случилось бы с королевством, если бы план этих изменников удался? Оно погрузилось бы в смуту и гражданскую войну, как это случилось, когда мой отец много лет назад претендовал на корону. Я — единственный человек, который может сохранить порядок и поставить на место смутьянов. Теперь ты удовлетворена?

Анна неуверенно кивнула.

— У меня остался всего один вопрос, — не отступала она. — Я сегодня на улице слышала, что Гастингса казнили на месте, без суда. Один человек сказал мне, что Гастингс был предан смерти буквально через несколько минут после ареста. Милорд, простите мое невежество, но я полагала, что даже последнему подданному короля обеспечено правосудие.

Кейт отшатнулась при виде выражения, появившегося на лице отца. Похоже, вот-вот разразится гроза.

— Да, мадам, вы невежественны, — язвительно сказал Ричард. — Бедняки имеют право на суд. Знатные лорды могут судить свою ровню. Такие же полномочия есть и у парламента. И акты о лишении всех прав состояния[27] могут издаваться задним числом. Мне кажется, миледи, вы считаете в этом деле негодяем меня, а не Гастингса. Да вы никак смеете предполагать, что я казнил человека без суда, не имея достаточных оснований и весомых свидетельств. Что ж, — продолжил он, поднимаясь на ноги, — меня трогает ваше доверие ко мне. Не знаю, что я совершил, чтобы заслужить такое к себе отношение. Мало того что меня предал человек, которого я считал своим другом, так вдобавок еще и собственная супруга придерживается обо мне далеко не лучшего мнения. Жена, которая должна во всем поддерживать мужа. Это невыносимо.

Он двинулся от стола к лестнице.

Анна упала на колени:

— Милорд, простите меня! Я виновата. Известие о казни потрясло меня. Я не до конца знала обо всех обстоятельствах. — Она в отчаянии молила мужа, который с безразличием взирал на нее.

— Я желаю вам обеим спокойной ночи, — сказал он и ушел.

Кейт долго не могла сомкнуть глаз. Она ворочалась с боку на бок, мысли ее метались, она вспоминала страшную сцену, разыгравшуюся на лужайке Тауэра. А когда бедняжка наконец все же уснула, ей приснился стражник с обнаженным мечом. Она ясно видела предсмертный страх на лице Гастингса и темную кровь, стекающую на траву.

Катерина

Июль 1553 года; Байнардс-Касл, Лондон; Сион-Хаус, Мидлсекс

Стояла невыносимая предгрозовая жара. Две ночи назад случилась страшная буря: сверкали молнии, грохотал гром; градины, красные, как свернувшаяся кровь, падали на землю. Мы с Гарри, как и большинство обитателей дома, не могли уснуть и, переходя от окна к окну, слышали, как наши богобоязненные слуги шептались, что это дурной знак.

Воздух уже несколько дней полнился слухами. Даже на улицах говорили — и даже слуги в Байнардс-Касле повторяли это, — что король умирает, а может быть, уже умер. Да, несколько недель он почти не появлялся на публике, но когда Гарри напрямую спросил отца, тяжело ли болен его величество, ответ графа был полон оптимизма.

— Напротив, король поправляется, — сказал Пембрук. — Он уже может гулять по галереям и садам в Гринвиче.

Однако наша кухарка Анни говорит иное. Мне нравится Анни. Я часто бываю на кухне и в кладовке вместе с миледи, учусь управлять домом, который когда-нибудь будет принадлежать мне. Анни может свободно говорить с графом и графиней, но она заработала эту привилегию долгими годами службы и своим мастерством. С виду она неказистая, полная, вспыльчивая, острая на язык, но это все на поверхности. А в груди у нее бьется любящее, преданное сердце.

Однажды в воскресенье, вскоре после моего разговора с графом, Анни собралась навестить старушку-мать в Дептфорде, но попала в толпу лондонцев, которые направлялись к Гринвич-Паласу, встревоженные молитвами о здоровье короля, вывешенными на дверях церкви тем утром, и исполненные решимости увидеть монарха.

— И тут вышел этот джентльмен и обратился к нам, — сообщает Анни, с явным удовлетворением оглядывая внимательный кружок слушателей на большой кухне. Я пришла сюда в поисках чего-нибудь вкусненького, и она дала мне кусочек марципана и предложила остаться послушать ее рассказ. — Он сказал, чтобы мы расходились по домам, потому что воздух слишком прохладный и его величество не может к нам выйти. Но мы не уходили, а кое-кто и вовсе заявил, что мы не тронемся с места, пока не увидим короля. Джентльмен ушел, сказав, что посмотрит, что можно сделать, и мы долго ждали, а потом вдруг король появился в окне над нами.

Тут Анни делает артистическую паузу. Ее слушатели замерли, а она наслаждается этим мигом, держит их в напряжении. В жизни слуг такие события случаются не каждый день.

— Эх, горе горькое, — наконец продолжает она. — У меня прямо слезы на глаза навернулись. Да и у всех остальных тоже. Уж до того он, бедняжка, был худой и изможденный. С ним к окну подошли двое слуг. Клянусь, они поддерживали его величество, чтобы тот не упал. Видели бы вы, что произошло с толпой. Когда король помахал нам и поклонился, раздались приветственные выкрики, но ясно было, что у всех на уме. А когда он ушел, люди стали говорить, что бедняга обречен. Это было ясно как божий день. А ведь он еще совсем молоденький, ему бы жить да жить. Ну до чего же мне его жаль. — И Анни вытирает глаза передником.

Я спешу прочь, чтобы пересказать услышанное Гарри.

— Я так и думал — от нас скрывают что-то серьезное, — говорит он, беря меня за руку. Мы идем по расцветающему саду, Сандерс держится сзади на почтительном расстоянии. — Его величество уже бог знает сколько времени не выходит из дворца.

— Но король такой юный, едва ли старше меня, — печально замечаю я.

— Смерть не разбирает, молодой или старый, — парирует Гарри. — А потому нам следует всегда жить так, как то подобает истинным христианам. Боже милостивый, — спохватывается мой спутник, — я начинаю говорить, словно мои родители! — Но улыбка затрагивает только его губы. И, понизив голос, поскольку поблизости косят траву садовники, Гарри продолжает: — Меня беспокоит, как изменится ситуация в стране после смерти короля. Наследовать ему должна принцесса Мария. А она твердолобая католичка.

Я это знаю, поскольку частенько слышала, как родители осуждали истовый католицизм принцессы Марии. Однако в глубине души я все-таки ей сочувствовала. Ведь когда Генрих VIII развелся с ее матерью, Екатериной Арагонской, она была объявлена незаконнорожденной.[28] Принцесса Мария упрямо цеплялась за религию своего детства, даже когда указом короля Эдуарда, принявшего истинную протестантскую веру, католицизм был объявлен вне закона. С тех пор она тихо жила за городом, лишь изредка приезжая к королевскому двору, меланхоличная старая дева, которая проводит пустые дни, перебирая четки и молясь своим идолам. По крайней мере, так говорила моя мать.

Я совершенно не нуждаюсь в объяснениях Гарри, поскольку и сама знаю, что произойдет, если Мария станет королевой. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: вся страна снова будет насильно обращена в католичество. И где тогда окажутся Нортумберленд и все те, кто его поддерживает? Я уж не говорю о реформах последних шести лет. А что станет с его союзником Пембруком? Да если уж на то пошло: что станет с моими родителями, ведь они оба убежденные протестанты? Внезапно я понимаю: мы все — даже такие маленькие, незначительные люди, как я, Гарри, Джейн и Гилфорд Дадли, — опутаны сложной сетью связей и религиозных убеждений.

В этот благоуханный летний вечер небо имеет красивый золотистый оттенок, а лучи заходящего солнца весело играют на воде. Позолоченная лодка графа, двигаясь вверх по Темзе, оставляет на ее поверхности рябь. Все вокруг кажется таким мирным и спокойным. Может быть, я тревожусь совершенно напрасно?

Милорд Пембрук, ничего не объяснив, сообщил нам только, что мы присоединимся к королевскому двору в Сион-Хаусе, и приказал всем одеться в черное. Неужели король умер? Нет, тогда мы наверняка отправились бы в Гринвич, а это совсем в другой стороне.

Мы с Гарри переглядываемся, сидя в обтянутой бархатом каюте. Наши скорбные траурные одеяния так контрастируют с прелестью этого тихого солнечного вечера. Графиня говорит только о приятном, и даже если ей и известна цель нашей поездки, она ничем этого не выдает: наверняка выполняет приказ мужа. Пембрук почти не обращает внимания на ее щебет — он слишком погружен в собственные мысли. Кто знает, о чем думает этот человек.

В Сионе мы выходим из лодки на пристань и идем к зданию бывшего женского монастыря. Мы проходим мимо служебных крыльев к ступеням, которые ведут к великолепному особняку в итальянском стиле: регент Сомерсет построил его на месте церкви бывшего монастыря. Здесь нас ждет слуга. Через огромную палату, увешанную гобеленами, мы следуем за ним в приемный зал, где толпится знать — все облачены в черное. Люди расступаются по мере того, как Пембрук ведет нас в дальний угол помещения, где под балдахином, украшенным королевским гербом Англии, на возвышении установлен трон. Вероятно, ожидается прибытие короля! Видимо, ему, слава богу, стало лучше. Возможно, он известит нас о смерти Нортумберленда и объявит, что уже достиг возраста, когда может управлять королевством без посторонней помощи. Дай Бог, чтобы так оно и было. Тогда нам не придется беспокоиться, что произойдет после восхождения на трон принцессы Марии… и, может быть, нам с Гарри позволят наконец жить, как подобает мужу и жене.

Мы идем — и люди кланяются нам; некоторые смотрят или кивают в нашем направлении, шепча что-то соседям. Тут я замечаю родителей, которые ждут нас у возвышения. Я не видела их со дня свадьбы, почти два месяца, и теперь становлюсь на колени, чтобы получить их благословение. Они поднимают и целуют меня гораздо нежнее, чем когда-либо прежде, и очень тихо обмениваются теплыми приветствиями с графом и графиней.

Потом мой отец и Пембрук, извинившись, уходят: они должны присоединиться к Тайному совету в большом зале. Они будут сопровождать короля по его прибытии.

Тут появляется лорд Гилфорд Дадли. Он кичливо приветствует нас, и я поражаюсь его высокомерию. Но где же, интересно, Джейн?

— А моя сестра… она здорова? — интересуюсь я.

— Почти оправилась после лихорадки, — отвечает он, но я не успеваю ничего больше спросить, потому что раздается звук фанфар и придворные спешат выстроиться по рангу — самые знатные становятся рядом с нами у возвышения. Зал погружается в почтительное молчание, сквозь толпу к нам приближается небольшая процессия. Я выгибаю шею, чтобы увидеть короля, и вижу членов Тайного совета, которые входят в зал и занимают места рядом с нами. Однако следом вместо его величества появляется Нортумберленд, который сопровождает… Господи милостивый, он сопровождает мою сестру Джейн! Вид у нее смущенный, даже встревоженный; крохотная стройная фигурка в черном платье с высоким воротником; рыжие волосы свободно ниспадают на плечи. Я чувствую, как мать рядом со мной вся надулась от гордости. Гилфорд задумчиво смотрит на Джейн, но она его не замечает. Я вижу недоумение на лице Гарри, — вероятно, и у меня такой же изумленный вид.

Но где же король? К чему вся эта пышность и церемонии, если его здесь нет?

Нортумберленд подводит Джейн к возвышению. Члены Тайного совета кланяются, когда она проходит, и вдруг все присутствующие тоже начинают отвешивать ей поклоны. Я настолько ошарашена, что следую примеру остальных, только получив болезненный щипок от матери.

На бледном лице Джейн написан испуг. Бедняжку всю буквально трясет, когда герцог помогает ей подняться на возвышение. Да и там она стоит, явно смущаясь. Я не сомневаюсь, что моя сестренка предпочла бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. Она, кажется, не видит никого из нас.

Да что с ней такое? Если бы все эти лорды и леди кланялись мне, я бы только наслаждалась своим превосходством!

Нортумберленд поворачивается к нам. И лицо его принимает необычайно торжественное выражение.

— Как лорд-председатель Совета, — мрачно говорит он, — я настоящим объявляю вам, что августейший всемилостивейший король наш Эдуард Четвертый почил в бозе.

Он замолкает на некоторое время, чтобы мы могли переварить сие печальное известие. Вот теперь меня тоже начинает трясти — из страха перед тем, что может начаться в стране, когда принцесса Мария станет королевой. Я поворачиваюсь к двери, ожидая, что вот сейчас она появится. Но зачем сюда привели Джейн?

А герцог тем временем говорит нам, что король Эдуард в своей мудрости предпринял необходимые меры, дабы защитить королевство от католической веры и не допустить к власти своих зловредных сестер.

Когда я слышу это, у меня просто глаза на лоб лезут от изумления. Герцог поступает опрометчиво, провоцируя принцессу Марию таким заявлением. Как бы она теперь не объявила его изменником. Но это еще не все…

— Его величество собирался провести через парламент закон, — продолжает Нортумберленд, и голос его вызывающе звенит. — Он твердо решил, что любой, кто признает принцессу Марию или принцессу Елизавету наследницами короны, должен считаться изменником. Как известно, принцесса Мария не пожелала признать истинную религию.

А потому его величество никоим образом не желал перехода короны в руки сестер.

По толпе проходит приглушенный вздох. Собравшиеся ошеломленно переглядываются. Только у членов Совета благодушный вид. Неудивительно, ведь для них это известие наверняка не новость. Я сперва не отваживаюсь взглянуть на Джейн, а когда все же делаю это, то замечаю, что бедняжку по-прежнему трясет. Внезапно герцог поворачивается и обращается к ней:

— Его величество назвал вашу милость наследницей английского престола. В том случае, если вы умрете, не оставив наследников, корону от вас и лорда Гилфорда будут наследовать ваши сестры.

Джейн — наша новая королева? Вот так сюрприз! Я просто ушам своим не могу поверить! Это самая чудесная новость, какую мне только доводилось слышать. А что там еще Нортумберленд сказал про сестер, которые будут наследовать корону? Да ведь речь идет обо мне и Мэри, бедной горбунье Мэри, которая редко выходит из дома. Да это просто невероятно, быть такого не может! Но тем не менее так оно и есть!

Джейн, кажется, ошеломлена не меньше моего. И похоже, в отличие от меня, сестренка совсем не рада. А я… я просто места себе не нахожу от возбуждения, мне очень трудно стоять спокойно, как того требует торжественность момента. Неудивительно, что у нашей матери такой самодовольный вид! Она, несомненно, все знала заранее и, возможно, даже участвовала в подготовке церемонии. О, маму всегда распирало от непомерного честолюбия — еще бы, ведь в ее жилах течет королевская кровь! Да и у отца вид человека в высшей степени довольного собой, как у кота, поймавшего мышку. Шутка ли, он теперь — отец королевы! Это немало потешит его тщеславие.

Джейн пока еще не произнесла ни слова. Нортумберленд, прекрасно осознавая судьбоносность момента, необычайно торжественно сообщает, что она, как и полагается, получила одобрение Тайного совета, пэров и всех судей Англии.

— Осталось только получить благодарное согласие вашей милости!

Далее Нортумберленд добавляет, что Джейн никогда не сможет в полной мере отблагодарить за столь щедрый подарок судьбы Всемогущего Создателя, который единственный распоряжается коронами и скипетрами, и что она должна с радостью принять имя, титул и имущество королевы. Потом он тяжело опускается на колени, обещая служить новой королеве верой и правдой, после чего мы все вслед за ним тоже преклоняем колени. А я все никак не могу поверить в происходящее.

Джейн неожиданно падает в обморок, ее тело безвольно лежит на возвышении. Я думаю, что сейчас кто-нибудь бросится сестре на помощь, но все остаются недвижимы. Я хочу подойти к ней сама, но не уверена, что это будет уместно: ведь она теперь королева, ее особа священна, и прикосновение к ней считается нарушением этикета. Герцог стоит, глядя на Джейн сверху вниз. Я вижу выражение его лица и горячо умоляю про себя: «Ну же, сестренка, очнись поскорее!» К моему облегчению, глаза ее открываются, она моргает. Лежа на полу, Джейн начинает горько плакать и не делает попыток подняться. Вот глупая, ну с какой стати она плачет? Надо радоваться и благодарить Господа на Небесах за такой необыкновенный поворот судьбы.

Все хранят молчание: ждут, когда она возьмет себя в руки. Некоторое время в зале не слышно других звуков, кроме сдавленных рыданий Джейн, а потом — громкий, нетерпеливый вздох моей матери.

— Она оплакивает короля, — бормочет герцогиня Пембрук.

Джейн перестает плакать и неуклюже поднимается. Глаза у нее красные, а плечи трясутся, но она смотрит на герцога решительным взглядом.

— У меня нет права на корону, — заявляет сестра, и голос ее звучит на удивление твердо. — Меня такое положение вещей не устраивает. Законная наследница — принцесса Мария.

В зале воцаряется потрясенное молчание. Нортумберленд теряет терпение.

— Ваша милость наносит вред себе и своему дому! — возмущенно говорит он, и в это время вперед выступают наши родители.

— Не забывай о своем долге перед нами с отцом! — Мама вне себя от ярости. — И перед милордом герцогом, твоим свекром! А также вспомни о последней воле короля и подумай о всех тех, кто с этого момента стал твоим подданным! Тебе придется подчиниться!

— Нет, — с вызовом отвечает Джейн, и я вспоминаю, как в прежние времена она таким же тоном спорила с матерью о том, какое ей платье надеть.

Лицо миледи вспыхивает гневом.

— Ты должна слушаться своих родителей! И ты сделаешь то, что тебе говорят!

Придворные с любопытством наблюдают за происходящим.

— Нет, — повторяет Джейн.

Нортумберленд с трудом скрывает ярость.

Вперед выходит Гилфорд и низко кланяется. Поднявшись, он ласково проводит пальцем по заплаканному лицу Джейн, гладит ее руку, но она отталкивает его.

— Сделайте то, о чем вам говорит благородный лорд, мой отец, молю вас, — просит он. — Это благое дело. Нам необходим защитник истинной веры.

— Оставьте меня! — вскрикивает Джейн, потом падает на колени и поднимает молитвенно сложенные ладони. — Господи, наставь меня! Скажи мне, что я должна делать.

Сестра молится, стоя на коленях, а придворные тем временем изнывают от нетерпения.

— Ей придется уступить, — бормочет Пембрук.

Гарри наклоняется к моему уху:

— По правде говоря, я сочувствую твоей сестре. Но Гилфорд прав: она должна согласиться, потому что на карту поставлена судьба всего королевства. Страшно представить, что начнется в стране, если на престол взойдет Мария.

— Конечно, Джейн должна согласиться! — шепчу я.

Услышав это, мама кивает и бормочет:

— Она непременно согласится.

Джейн снова поднимается на ноги.

— Господь в Своей милости не соблаговолил удостоить меня знака, — с несчастным видом говорит она, — а потому я могу прийти к единственному выводу: Он желает, чтобы я подчинилась воле родителей, как то предписывает Священное Писание. — Тут наша мать фыркает, одновременно раздраженно и одобрительно, а Джейн покорно склоняет голову. — Я принимаю корону, молясь о том, чтобы мне хватило сил править во славу Господа и во благо королевства.

Когда она садится на трон, все в зале облегченно вздыхают, и Нортумберленд, не скрывая торжества, целует ей руку и клянется в верности до самой смерти, после чего его примеру следуют все остальные лорды.

После этого Джейн выглядит спокойнее, и когда наступает моя очередь целовать ее руку, она обнимает меня и шепчет мне на ухо, что я должна радоваться, потому что истинная вера в королевстве теперь будет сохранена, и что я служить ей, как только все будет устроено. Меня переполняют возбуждение и радость, потому что моя сестра приняла корону и признана законной королевой Англии. А я теперь вторая леди королевства. Все слышали, как Нортумберленд назвал меня ее законной наследницей. Кто знает, может быть, когда-нибудь я тоже окажусь на троне!

Кейт

15 июня 1483 года; собор Святого Павла и Кросби-Палас, Лондон

Увидев перед собором Святого Павла довольно плотную толпу людей, Кейт с Мэтти порадовались, что выскользнули из дома сразу после ранней мессы и успели занять место в первом ряду. Они не должны были находиться здесь, и Кейт сочинила целую историю, объясняющую их отсутствие: сказала отцу, что они якобы хотят прогуляться по Стрэнду и посмотреть на построенные там великолепные дома. Герцог смерил ее одобрительным взглядом.

— Ты становишься такой взрослой и красивой, — задумчиво сказал он. — Вскоре мне придется подыскать тебе мужа. Но пока еще рано. Хочу еще какое-то время побыть рядом с тобой.

Отец давно уже не говорил с дочерью таким нежным тоном, и теперь от его слов знакомая волна любви к нему нахлынула на Кейт. Отец оставался таким же, как и всегда, поводов для беспокойства у нее было. Он не изменился, просто на его плечи легла тяжелая ноша забот о королевстве, приходится противостоять тем, кто завидует его власти. В глазах герцога ясно читались печаль и тревога. Кейт порывисто обняла его.

— Мы вернемся к обеду, — сказала она.

Именно герцог и принес известие о том, что госпожа Шор сегодня утром будет подвергнута публичному наказанию как блудница и колдунья в соборе Святого Павла. Кейт и Мэтти очень хотели своими глазами увидеть эту безнравственную женщину, которая наводила злые чары на герцога и сумела приворожить покойного короля и лорда Гастингса. Однако в глубине души девушки понимали, что отец и мачеха Кейт не одобрят их желание присутствовать при церковном наказании госпожи Шор. Благовоспитанные юные леди не должны проявлять интерес к такого рода зрелищам.

Чтобы не привлекать внимания, девушки оделись попроще, сняли все украшения и в таком виде отправились в путешествие по бурлящим улицам Лондона. И вот теперь они в числе других зевак в нетерпении стояли перед собором. Вскоре раздались крики: «Идет! Идет!» Появилась небольшая процессия: шериф и его пленница, а также стражники, сопровождавшие их. Как только люди увидели госпожу Шор, в толпе начался гвалт: несчастная женщина шла босиком, завернувшись лишь в тонкую материю, которую одной рукой плотно прижимала к своему пышному телу. В другой руке она держала горящую свечу, символ раскаяния. Люди показывали на нее пальцами и улюлюкали, большинство мужчин свистели и отпускали скабрезные замечания.

— Отпусти свою простыню, красотка! — прокричал простолюдин в сермяге, стоявший слева от Кейт.

— Теперь понятно, что в ней находил король Эдуард! — заметил его спутник.

Кейт тоже обратила внимание на то, насколько красива была проходившая мимо нее госпожа Шор: длинные, медового цвета волосы; безупречная кожа; изящные руки и ноги; округлые белые плечи; да и остальные ее прелести были отчетливо видны под тонкой тканью.

— Как специально родилась для постельных утех, — сказал человек в сермяге.

— Она совсем не похожа на ведьму, — прошептала Мэтти на ухо Кейт.

Та хихикнула:

— А ты кого ожидала увидеть? Старую каргу с метлой и черным котом на плече? Нет, госпожа Шор очень хорошенькая. Посмотреть на нее — ни за что не поверишь, что она способна заколдовать кого-то, но мой отец не стал бы предъявлять ей ложные обвинения.

Госпожа Шор казалась смущенной — ей было трудно одновременно держать свечу и прикрывать свои срамные места. Бедняжка смотрела на мир страдальческим взором.

— И что теперь с ней будет? — недоумевающе спросила Мэтти.

— Отец сказал, что она отправится в тюрьму, — сообщила подруге Кейт. — Но ненадолго. Просто в назидание другим.

Позорная процессия вошла в храм и оставалась там какое-то время.

— Нам некогда ждать, — сказала Кейт. — Пошли-ка отсюда. Мы должны еще побывать на Стрэнде, чтобы рассказать дома, что там видели.

И, протолкавшись сквозь толпу, девушки двинулись вниз по Ладгейм-Хилл и затем вышли на Флит-стрит.

Они вернулись в Кросби-Палас возбужденные, опоздав к обеду. Герцог и герцогиня уже сидели за столом на возвышении в зале, и когда Кейт, извинившись, юркнула на свое место, слуги разносили блюда. Анна улыбнулась, а Ричард Глостер вопросительно поднял бровь и поинтересовался:

— Ну как, понравилось на Стрэнде? Что-то тебя долго не было.

— Мы потом еще зашли помолиться в церковь Святого Клемента Датского, — сказала Кейт.

— Я рад, что ты растешь благочестивой. — Отец одобрительно улыбнулся. Сам он был очень набожен — служил примером для всех них. И Кейт стало очень стыдно за эту ложь.

Глостер повернулся к жене.

— Я получил письмо от моего солиситора Линома, — объявил он.

Анна наклонила голову. В ее манерах чувствовалось некоторое отчуждение.

— Этот идиот хочет жениться на госпоже Шор.

— И вы ему разрешите? — спросила она.

— Не вижу причин запрещать. Пусть эта шлюха потомится в тюрьме недельку-другую, а потом я ее выпущу. Господин Лином может поручиться за госпожу Шор, вот пусть он потом за ней и приглядывает.

— Она, видимо, уже подверглась церковному наказанию, — сказала Анна.

— Да. И насколько мне известно, немало добрых лондонцев получили удовольствие от этого представления, — усмехнулся Глостер.

Кейт промолчала — она не отрывала глаз от тарелки, надеясь, что отец не догадается об истинной причине ее опоздания. Как все-таки ужасно, что она его обманула.

От этих тягостных мыслей ее избавило появление крепко сложенного человека в герцогской ливрее.

— Прошу прощения, милорд, но есть новости. Маркиз Дорсет исчез из убежища в Вестминстере. — Маркиз был старшим сыном королевы от первого брака, и именно его брата, сэра Ричарда Грея, Ричард Глостер заточил в Понтефракт.

Герцог вскочил из-за стола:

— И куда он направился?

— Боюсь, никто этого не знает, милорд. Однако вполне возможно, что маркиз прячется где-нибудь неподалеку от Вестминстера.

— Оцепите район войсками, возьмите собак и тщательно все обыщите.

— Слушаюсь, милорд.

Человек в ливрее поспешил прочь, а Глостер снова сел с крайне озабоченным выражением лица.

— Дорсета необходимо найти, — сказал он. — Этот человек представляет для меня не меньшую опасность, чем Гастингс.

— Нет сомнений в том, что Дорсет убежал, когда узнал о судьбе Гастингса, — тихо произнесла Анна. — И что вы с ним сделаете, если найдете?

— Это будет зависеть от того, что он сможет сказать в свое оправдание, — резким тоном ответил герцог. Он замолчал и задумался, поглаживая рукой кубок, но к губам его так и не поднес. — Нужно будет усилить меры безопасности в Тауэре, — изрек он наконец. — Кто знает, что на уме у Дорсета. Он может попытаться захватить короля.

— Но в этом случае ему понадобится помощь королевских слуг, а их вы выбирали сами, — заметила Анна. — Они же вам преданы.

— Ой ли? — вздохнул ее муж. — Я теперь никому не могу доверять. Кто знает, может быть, мои враги уже подкупили и слуг. Опасность грозит мне со всех сторон, миледи. Люди, прислуживающие королю, с этого дня должны быть удалены от него.

На лице Анны отразилось огорчение.

— Но как же тогда? Если вы лишите короля слуг, он будет совсем одинок.

Губы Ричарда были решительно сжаты, а глаза смотрели холодно.

— Ничего, я найду королю новых слуг. И вот еще что: я хочу отправить к нему его брата Ричарда Йорка — для компании.

— Вы думаете, королева позволит младшему сыну оставить убежище?

— Если Совет потребует, ей придется подчиниться.

— Но нельзя заставить человека насильно выйти из убежища — это священное право каждого, — возразила Анна.

Герцог кинул на супругу довольно выразительный взгляд:

— Ричард Йорк должен находиться вместе с братом. У меня есть основания полагать, что мать удерживает младшего сына против его воли. А позволь тебе заметить, что Вестминстер был построен моими предками в качестве убежища, а отнюдь не тюрьмы.

Анна ничего не ответила.

— В понедельник я подниму этот вопрос в Совете, — заключил герцог.

Катерина

10 июля 1553 года, лондонский Тауэр

Еще один великолепный жаркий день. Сегодня утром королевские глашатаи объявили жителям Лондона, что Джейн стала королевой, и из Байнардс-Касла донесся звук фанфар. А днем она торжественно отправится в лондонский Тауэр, где согласно традиции должна жить до коронации. Мы все должны выглядеть наилучшим образом, и мама приказала Эллен принести мое подвенечное платье.

В полдень Пембрук требует подать лодку, которая отвезет нас в Тауэр. У Придворных ворот нас встречает лейтенант, сэр Джон Бриджес, за которым мы следуем к цитадели Цезаря. Никогда еще ко мне не относились с таким почтением и церемонностью, и только теперь я начинаю осознавать, как это восхитительно — быть сестрой королевы.

Мы торжественно поднимаемся в палату Совета, которую переделали под приемный зал, поставив там трон с балдахином. Здесь ждут все члены Тайного совета, а вместе с ними — важные пэры. Они низко кланяются, и я настолько проникаюсь судьбоносностью происходящего, что меня бросает в дрожь. Но рядом стоит Гарри, он крепко держит меня за руку. В короткой накидке и дублете из алого дамаста, отороченном черным бархатом, он выглядит необыкновенно красивым.

Входит моя сестра под руку с Гилфордом. Перед ними идет маркиз Винчестер, а сзади следует наша мать — она несет шлейф платья Джейн. Нет, вы только представьте себе: наша преисполненная гордыни мать прислуживает дочери и сама в роскошном одеянии выглядит как настоящая королева.

При появлении Джейн мы все низко кланяемся, а когда она усаживается на трон под роскошным балдахином, украшенным гербом Англии, низко склоняется перед нею и Гилфорд. Я радуюсь за сестру и за Англию, а еще я, честно признаться, завидую Джейн: многое бы я отдала, чтобы сейчас оказаться на ее месте. Ах, как бы мне хотелось быть королевой — больше всего на свете!

А тем временем вокруг творятся новые чудеса! Наш отец и Нортумберленд становятся на колени перед королевой Джейн, официально приглашая ее в Тауэр и в ее королевство. А вот и еще один повод, чтобы возгордиться: вздорный Гилфорд, обращаясь к моей сестренке, каждый раз кланяется ей чуть ли не до пола. Вот что значит иметь власть над сильными мира сего! Потом мы все процессией движемся вслед за Джейн по древней лестнице в старую часовню Святого Иоанна Евангелиста, где будет проведен благодарственный молебен. Я от всего сердца приношу Всемогущему Господу самую горячую благодарность за ту великую удачу, что выпала нашей семье. После этого мы торжественно возвращаемся в палату Совета.

Теперь маркиз Винчестер приносит новой королеве для осмотра королевские регалии. Я глаз не могу оторвать от золота, бриллиантов и других драгоценных камней, которые блестят, сверкают и словно бы подмигивают нам в солнечных лучах, проникающих сюда через узкие окна. Я в жизни не видела такого великолепия. Я замечаю, каким жадным взглядом смотрит наша мать на королевские регалии. Именно этого она и добивалась для Джейн все последнее время.

— Для меня большая честь возложить на вас эту корону, мадам, — говорит маркиз, поднимая бесценную диадему.

— Нет! — внезапно резко заявляет Джейн. — Я не буду ее надевать.

— Снова она взялась за свои глупости, — ворчит миледи, и я не могу с ней не согласиться. Да что такое происходит с моей сестрой: почему она не может с благодарностью принять доставшееся ей великое счастье?

— Простите, ваше величество, но мне хотелось увидеть, насколько идет вам корона, — в замешательстве возражает маркиз.

— Я не буду ее надевать, — повторяет Джейн.

— Ваше величество может сделать это без всяких опасений, — настаивает маркиз.

— Хорошо, — неловко соглашается Джейн, и Винчестер надевает корону ей на голову.

Удивительно, как внезапно похорошела моя сестренка: благодаря своему тихому, не бросающемуся в глаза достоинству она выглядит необычайно величественно. И опять я не могу подавить в себе желание оказаться на ее месте: эх, вот бы хоть разок надеть эту прекрасную корону! Все присутствующие разражаются аплодисментами. Дело сделано, назад пути нет. Джейн — законная королева, и, слава богу, Англия теперь избавлена от католической угрозы.

Опускается вечер. Мы все приглашены в цитадель Цезаря, на большой пир в честь восшествия Джейн на трон. Столы обильно уставлены вкуснейшими блюдами, вино льется рекой. Играют менестрели, а позднее, когда стол уберут, будут танцы. Гул стоит невыносимый, и от великого множества потеющих в своих шелковых и бархатных одеяниях людей в зале очень душно. У меня просто голова идет кругом от множества комплиментов, рассыпаемых мне придворными, причем каждый стремится превзойти предыдущего, чтобы завоевать мою благосклонность. Я даже поверить не могу, что это на меня обращено столько внимания, ибо прежде всегда считала себя человеком весьма незначительным. Но теперь я — сестра королевы и волей-неволей думаю, что если вдруг Джейн сложит с себя корону, то и сама могу оказаться на троне. Нет, я не желаю зла сестренке, ни в коем случае не желаю, но я же прекрасно знаю ее и чувствую: корона ей ни к чему, не нужна Джейн никакая корона. И я не могу удержаться от крамольной мысли: если бы сегодня на троне сидела я, то я бы смотрела на мир куда более счастливыми — да что там говорить, просто восторженными — глазами.

Гарри сидит рядом со мной. Он немного пьян, и его руки все время мимоходом задевают то мою грудь, то колени. Однако Пембрук, к моему удивлению, смотрит на это снисходительно. Я чувствую, что краснею под пристальным взглядом свекра.

Гарри шепчет мне на ухо:

— У меня есть потрясающая новость, моя Катерина. Мне сегодня позволено прийти в твою спальню. Отец наконец-то согласился консумировать наш брак.

Сердце так и поет у меня в груди.

— Ты рада? — нетерпеливо спрашивает он.

Я хихикаю:

— Еще бы! Да я просто ощущаю райское блаженство!

Гарри снова целует меня — на сей раз смелее. А я ловлю себя на мысли, что, пожалуй, Бог одарил меня более щедро, чем Джейн: пусть она и королева, зато у меня есть то, чего нет у нее, — любящий и любимый муж. Гарри улыбается мне во весь рот, глаза его светятся счастьем, и я невольно думаю: «Какой красивый, благородный король получился бы из него — не то что этот олух Гилфорд!»

Внезапно аристократическое собрание смолкает — в зал входит какой-то человек. На нем зелено-белая ливрея — цветá Тюдоров. Незнакомец смело подходит к столу для почетных гостей, отвешивает поклон и заявляет:

— Дамы и господа, прошу минуту внимания! Меня зовут Томас Хангейт, я привез письмо от королевы Марии! Выслушайте, что пишет ее величество.

Пока он достает письмо из сумки, в зале стоит мертвая тишина. И только Нортумберленд злобно вопрошает:

— Где сейчас находится Мария?

— В Кеннингхолле, в Норфолке, где она была провозглашена королевой, — невозмутимо сообщает ему Хангейт. — Ее величество адресовала свое письмо Тайному совету: она шлет привет всем его членам и напоминает о воле своего покойного отца, короля Генриха Восьмого, которую тот выразил в Акте о престолонаследии. Согласно этому документу она является законной наследницей, как это известно всему миру, так что вам не стоит ссылаться на свое неведение в данном вопросе. Королева Мария не сомневается, что Сам Господь поможет ей и укрепит в ее неоспоримом праве на английский престол.

Лицо герцога наливается бешенством, он судорожно цепляется руками за подлокотники.

Не сводя взгляда с Нортумберленда, господин Хангейт продолжает:

— Ее величество полагает странным, что Совет не известил ее о смерти короля, ввиду чрезвычайной важности этого вопроса. Но, зная вас как людей мудрых и рассудительных, она выражает надежду, что впредь вы будете служить ей верой и правдой. — Он снова кланяется лордам, после чего продолжает: — Позвольте заметить, что королеве Марии известно о ваших колебаниях, однако она от души надеется, что вы заботились исключительно об интересах государства. Ее величество не может допустить и мысли о том, чтобы члены Совета руководствовались злыми намерениями. А потому можете не сомневаться, милорды, что она милостиво относится к вашим деяниям и готова полностью и по доброй воле простить их, дабы избежать кровопролития и насилия. Королева полагает, что вы в полной мере оцените ее снисходительность и добросердечие. В связи с чем просит и требует, чтобы вы, милорды, в духе верности Господу и ее величеству, в духе чести и преданности, обеспечили ее законное право на трон, которое должно быть провозглашено в столице нашего государства городе Лондоне и других местах! Да не обманете вы тех ожиданий, которые Божьей милостью королева Мария на вас возлагает!

В ответ на речь посланника воцаряется испуганное молчание, и лишь герцогиня Нортумберленд нарушает его, громко воскликнув:

— Милорд, я полагала, что вы послали людей, дабы захватить принцессу Марию!

— У принцессы Марии нет армии, которая могла бы поддержать ее смелые заявления, — с трудом удерживаясь в рамках вежливости, говорит Нортумберленд.

Однако, похоже, он выдает желаемое за действительное, поскольку Хангейт тут же парирует:

— Это не так, милорд. Ее величество собрала немало преданных ей джентльменов и разослала письма-призывы во все города королевства. Более того, она дала всем знать, что сохранит в Англии религию, установленную ее братом, и не станет производить жестких изменений.

— Дайте мне это письмо и убирайтесь, — говорит Нортумберленд, и Хангейт уходит, непочтительно ухмыляясь, к великому неудовольствию милорда.

— Она буквально вытащила ковер из-под ног герцога, — бормочет Пембрук. На его лице растерянное выражение. Гарри мрачно кивает. — Ее заявление о терпимости к протестантам многим придется по душе. Теперь Марию больше не будут считать врагом истинной веры.

— Как бы не так! — в ярости восклицает моя мать. — Можно подумать, я ее не знаю. Да Мария — настоящая фанатичка. Не успеет корона оказаться на ее голове, как всю эту пресловутую терпимость как ветром сдует.

А вот моя сестра Джейн за все это время не произнесла ни слова. Я искренне верю, что для нее королевский титул не слишком важен, а потому и новый неожиданный поворот в этом деле ее мало волнует.

— Я заверяю ваше величество, что принцесса Мария — одинокая женщина, не имеющая ни друзей, ни влияния. Она ни в коей мере не может угрожать вашему законному праву на трон, — обращается к Джейн герцог.

Его слова подтверждают и несколько членов Совета. Моя сестра наклоняет голову, но ничего не говорит в ответ.

Нортумберленд поворачивается, подзывает стражника и приказывает:

— Арестуйте этого Хангейта и бросьте в темницу за дерзость!

У меня на глаза наворачиваются слезы. Вторжение Хангейта испортило всем настроение, атмосфера праздника бесследно испарилась. Торжество явно закончилось: герцог поднимается и просит членов Совета следовать за ним.

— Мы должны составить документ, дезавуирующий все претензии принцессы Марии, — говорит он им.

Со скрежетом отодвигаются стулья и скамьи: лорды удаляются в палату Совета. Я ничуть не сомневаюсь, что они проявят решительность и немедленно покончат с внезапно возникшей угрозой.

Члены Совета долго не возвращаются. Мы с Гарри сидим рядом с герцогиней Пембрук, прихлебывая вино, приправленное пряностями, — его принесли тем, кто остался за столом.

Джейн уходит в спальню. Прежде чем удалиться в королевские палаты, она проходит мимо кланяющихся и шаркающих ногами придворных, тепло обнимает и целует меня.

— Спокойной ночи, сестренка, — говорит Джейн тихим голосом, не позволив мне присесть в реверансе. — И помни: мне эта корона не нужна, так что она никогда не встанет между нами. Прошу тебя, помолись за меня. Члены Совета хотят сделать Гилфорда королем, но я никогда на это не соглашусь. Так что проси Господа, пусть даст мне силы воспротивиться.

— Непременно, — обещаю я, а про себя думаю, что, если бы меня вдруг сделали королевой, я бы ни за что не отказала в короне Гарри. Но сейчас меня больше волнует другое.

— А что, если принцесса Мария будет продолжать упорствовать в своих претензиях? — обращаюсь я к мужу и свекрови. — Надеюсь, у нее не так уж много сторонников?

— Мы должны молиться, чтобы этого не случилось, — отвечает Гарри. — Не переживай, дорогая. У нас много чего впереди, особенно сегодня ночью.

Его слова успокаивают меня. Я молода и влюблена, и моему счастью ничто не может помешать.

Члены Совета наконец возвращаются, и Пембрук со строгим лицом присоединяется к нам.

— Сегодня я должен остаться здесь, в Тауэре, — говорит он. — В королевских покоях разгорелась свара не на шутку. Джейн наотрез отказалась назвать Гилфорда королем, и его мать вне себя от бешенства. Откровенно говоря, я бы предпочел находиться где-нибудь в другом месте. Но вы должны вернуться в Байнардс-Касл.

Графиня зовет свою горничную и просит принести ее плащ.

Зал пустеет, придворные расходятся — оставаться более не для чего. Граф провожает нас к Придворным воротам, где уже ждет лодка. По пути меня внезапно охватывает приступ страха, накатывает непреодолимое желание бежать со всех ног. Я не могу объяснить это логически, потому что страх мой какой-то неопределенный и, кажется, совершенно не связан с судьбоносными событиями последних дней. Скорее это… Неужели предчувствие чего-то дурного? Меня пробирает дрожь. К счастью, волна паники быстро отступает. Наверное, всему виной сегодняшние обильные возлияния.

Когда лодка подплывает к пристани, Пембрук бормочет:

— А теперь послушайте, что я вам скажу. Боюсь, мы попали в скверную ситуацию. Марию в народе всегда любили. А твоя сестра, Катерина, совершенно никому не известна. И принимали ее сегодня весьма прохладно. Все считают, что она — игрушка в руках Нортумберленда, а его, как известно, не слишком жалуют. Да еще это письмо от принцессы Марии: оно раскололо членов Совета. Во время заседания я почувствовал некоторое охлаждение со стороны части лордов, а кое-кто даже открыто высказывал свои подозрения: дескать, Нортумберленд хочет посадить на трон Гилфорда. Когда я покидал палату Совета, граф Эрандл отвел меня в сторону и сказал, что, на его взгляд, когда герцог станет не только лордом-президентом Совета, но еще и свекром королевы, его высокомерие возрастет стократ. А потом Винчестер признался мне, что поддерживает Нортумберленда только потому, что боится за собственную шкуру. Не сомневаюсь, что некоторые лорды сейчас выжидают, куда ветер подует.

— А вы, сэр? Какова ваша позиция? — спрашивает Гарри, глядя на отца встревоженным взглядом.

Граф хмурится.

— Не думаю, что в данной ситуации благоразумно окончательно и бесповоротно связывать себя с Нортумберлендом, — бормочет он. — Если возникнет необходимость, я с ним порву. Но пока об этом еще рано говорить. Я тоже считаю, что лучше выждать: посмотрим, как будут развиваться события.

Я помалкиваю. Нетрудно догадаться, что Пембрук не питает особой привязанности ни к Нортумберленду, ни к Марии, а уж тем более к Джейн. Этот человек думает только о себе, о своем будущем влиянии и процветании. И это становится еще очевиднее, когда он безжалостно заявляет:

— Гарри, ты должен забыть о том, что я говорил тебе прежде. Потому что все изменилось. И я категорически против консумации твоего брака. Если Нортумберленд проиграет, мы не должны оказаться связанными с домом Саффолков.

При этих словах меня охватывает самый настоящий ужас. Ужас и бешенство. Неужели мои чувства ему совершенно безразличны? Как он смеет так пренебрежительно говорить о моей семье! И не слишком ли безнадежно смотрит свекор на будущее? Мария лишена поддержки, и Нортумберленд отправил за ней своих людей, так что в скором времени она может оказаться его пленницей, и уже никто не посмеет оспорить законное право Джейн на трон. И вот тогда придет мой звездный час: я обязательно напомню милорду Пембруку, как он оскорбил сестру самой королевы. Но когда еще это будет? А пока я в отчаянии, с трудом сдерживаю слезы; нет, я не доставлю графу этого удовольствия — он не увидит, как я плачу.

Гарри сверкает глазами. Я с волнением слышу, как он срывающимся шепотом говорит:

— Катерина — моя жена, и я ее люблю! Вы, сэр, не имеете права разлучать нас таким образом. Нас обвенчали!

— Подобного рода союзы заключаются из политических соображений, мой мальчик, — ровным голосом говорит граф. — Любовь не в счет. Если нам придется выпутываться из этих уз, ты еще поблагодаришь меня. Когда брак не консумирован, его легко расторгнуть.

Теперь я горько плачу, и меня уже не волнует, видит кто-нибудь мои слезы или нет.

— Но я не хочу расторгать брак! — кричит Гарри, и гребцы в лодке испуганно смотрят на нас. — Я хочу, чтобы Катерина стала моей женой, — никого другого мне не нужно! Даже если бы я ее не любил, то и тогда не смог бы найти себе пары лучше. Вы только подумайте, из какой она семьи!

— Лучше подумай о том, что вскоре она может стать дочерью и сестрой государственных изменников, ты сопливый дурак, — бормочет его отец.

Тут я обретаю голос, ибо не могу допустить таких оскорблений в адрес своей семьи.

— Они не изменники, милорд, — произношу я сквозь слезы, — а люди, радеющие за веру, которую вы исповедуете! Моя сестра вовсе не хотела этой короны. Джейн приняла ее только потому, что считает: такова воля Господня. И еще потому, что она сможет сохранить в стране истинную религию.

Пембрук смотрит на меня так, словно на него вдруг зарычала мышь. А я чувствую, как во мне кипит кровь — кровь королей и принцев, короля Генриха и короля Эдуарда, всех великих монархов вплоть до Вильгельма Завоевателя и Альфреда Великого. Я не позволю, чтобы на меня смотрели как на пустое место! Не сомневаюсь, родители гордились бы мной, будь они здесь, и не меньше моего были бы оскорблены словами графа.

— Божья воля в этом деле еще не очевидна, — рычит Пембрук, — а до тех пор, девочка, ты будешь вести себя смирно и молиться о счастливом исходе. И запомни: никто в этом доме не смеет оспаривать мои приказы. Возможно, вам придется потерпеть всего лишь несколько дней.

У Гарри такой вид, будто он сейчас тоже заплачет — от ярости и разочарования. Он с трудом держит себя в руках. Молча помогает мне и матери сесть в лодку, а потом обессиленно падает на подушки. Лодка опасно раскачивается, ударяясь о пристань.

— Терпение, дети мои, — пытается успокоить нас графиня.

Но мы и так терпели уже слишком долго. И на протяжении всего короткого пути по залитой лунным светом Темзе Гарри сидит с каменным лицом, а я безнадежно рыдаю.

Кейт

16 июня 1483 года; Кросби-Палас, лондонский Сити;

Байнардс-Касл

— Твой отец вернулся из Тауэра, — сказала герцогиня.

Они с Кейт сидели в палисаднике и, наслаждаясь солнышком, занимались рукоделием. В подтверждение ее слов на улице раздались крики и стук копыт, а затем послышался топот конюхов, бросившихся встречать хозяина.

Глостер прискакал во двор и спешился.

— Принесите вина! — велел он. — Пусть Снежинка остается под седлом, только напоите ее.

Слуги поспешили исполнить приказание. Герцог подошел к жене и дочери — темная фигура на фоне солнца, длинные волосы развеваются на ветру.

— К сожалению, я не могу остаться, дамы, — сказал он. — Я только заехал сказать, что Йорку придется покинуть убежище.

Анна настороженно посмотрела на мужа:

— Заседание Совета прошло благополучно?

— Да, — ответил он. — Я изложил членам Совета вопрос о Йорке, убедил их, что не следует разлучать его с королем, которому в отсутствие ровесников не с кем играть.

— И они согласились?

— Да. Поэтому я предложил отправить к королеве кардинала Буршье,[29] чтобы тот потребовал от королевы отпустить сына. Я аргументировал это тем, что слово архиепископа Кентерберийского будет иметь для нее немалый вес.

— Прекрасная мысль, милорд, — ответила Анна. — И что же, кардинал согласился? Королева примет его?

— Бекингем спас положение. Он объяснил кардиналу, что упрямство королевы вызвано не страхом, но чисто женским чувством противоречия. Он сказал, что никогда не слышал об убежищах для детей и что ребенку в возрасте Йорка не требуется никакого убежища, а потому и права у него такого нет. Это убедило кардинала и Совет, и они дали мне соответствующую санкцию. Поэтому я должен немедленно ехать в Вестминстер. Лорд Говард уже готовит лодки и собирает солдат.

— Солдат? — изумленно переспросила герцогиня.

— На тот случай, если королева вдруг заупрямится, — ответил герцог. — Не бойся: это всего лишь демонстрация силы.

В тот день ближе к вечеру мачеха позвала Кейт.

— Поторопись, пусть горничная соберет твои вещи, — сказала она. — Милорд прислал курьера — он сообщает, что до коронации переселяется в Тауэр. Он распорядился, чтобы мы переехали в Байнардс-Касл, где будем жить с твоей бабушкой-герцогиней.

Сердце Кейт упало. Ей очень не нравилось, что отца в такое опасное время не будет рядом с ними. Конечно, теперь, когда жизнь его под угрозой, Тауэр — самое безопасное место, но Кейт оно казалось зловещим, поскольку неизбежно ассоциировалось у нее с ужасной смертью лорда Гастингса.

Тем вечером, когда уже наступили сумерки, герцогиня Сесилия благосклонно встретила их на вершине величественной лестницы, которая вела в дом от пристани. Но вот странно: едва оказавшись на ступенях этой лестницы, Кейт испытала приступ какого-то безотчетного, слепого страха и отчаяния. Это чувство было таким сильным, что у девушки перехватило дыхание. Кошмар продолжался недолго: как только Кейт вошла в дом, все моментально встало на свои места. Она не могла понять, что вызвало у нее такую неизбывную скорбь и ужас. Должно быть, дело тут было в постоянной тревоге за отца. Так или иначе, все прошло — и слава богу.

Старая герцогиня провела гостей по анфиладе огромных великолепных комнат, каждая из которых была еще элегантнее предыдущей: выложенные плиткой полы, витражные ажурные окна, сводчатые потолки. Но мебели здесь почти не было — только старые скамьи и сундуки.

— Я нынче почти не пользуюсь этими комнатами, — пояснила им герцогиня. — Веду монашеский образ жизни и редко выхожу за пределы своей спальни и часовни.

Позже Кейт увидела комнату бабушки — душную, темную, с простой кроватью и складным алтарем. Правда, темнота царила не только здесь, но и во всем доме: стены были увешаны богатыми мрачными гобеленами, которые забирали на себя часть света и придавали величественным помещениям безрадостный вид. Да уж, атмосфера в доме была гнетущая.

— Три года назад, дитя мое, я решила посвятить себя Господу и надеть бенедиктинский хабит, — сообщила Сесилия, когда Кейт опустилась у камина на колени подле ее ног. — Теперь моя жизнь подчинена молитве.

Кейт посмотрела на бабушку снизу вверх: прямая и хрупкая, та сидела на своем стуле с высокой спинкой; ее когда-то прекрасные черты обрамляли монашеский уимпл и вуаль. Единственным украшением и свидетельством высокого положения хозяйки дома был висевший на груди крест с эмалевым узором. Девушке показалось, что от старушки так и веет силой и благочестием. Кейт захотелось снять со своих плеч груз страхов и переложить его на плечи бабушки: та явно была очень мудрой женщиной и за тщеславием и мирскими страстями наверняка видела самую суть вещей.

На следующий вечер они сидели после ужина на веранде, и Кейт с интересом слушала истории герцогини Сесилии о войнах между домами Ланкастеров и Йорков, а также о тех далеких временах, когда Сесилия была еще совсем молода и славилась редким чувством собственного достоинства и необыкновенно аристократическим видом.

— Меня называли Роза Рейби,[30] — вспоминала она. — И это еще не все! Было у меня и другое прозвище — Гордячка Сис. И я вполне заслужила его, уж можешь мне поверить. В те дни я была о себе очень высокого мнения.

По словам бабушки, Йорк (своего давно умершего мужа она всегда именовала Йорком, хотя Кейт было известно, что ее деда звали Ричард Плантагенет) был от нее без ума.

— Я ему родила четырнадцать детей. Твой отец был предпоследним. Девятерых забрал Господь.

На лицо герцогини набежала туча. Кейт подумала, что бабушка наверняка вспомнила Эдмунда, графа Ратланда, погибшего в сражении в возрасте семнадцати лет, и Джорджа, герцога Кларенса, которого его родной брат король Эдуард велел утопить в бочке мальвазии. Как это, должно быть, тяжело для матери — знать, что один ее сын убит по приказу другого.

Кейт промолчала, да и что тут можно было сказать.

— На его голову надели бумажную корону, — продолжала старуха, рассеянно перебирая четки. Кейт была в тупике, поскольку совершенно не понимала, о чем речь. Но Анна предупредила падчерицу, что старая герцогиня имеет привычку самым странным образом перескакивать в мыслях с одного на другое. — Подумать только: эти люди убили в сражении своего законного короля, — продолжала Сесилия, — но и этого им показалось мало — ему отрезали голову и, увенчав ее бумажной короной, потом выставили на городской стене Йорка. Они издевались над ним. Господь призывает нас прощать своих обидчиков, но я простить не могу.

Кейт догадалась, что герцогиня говорит о своем муже, Йорке, который погиб в сражении при Уэйкфилде[31] более двадцати лет назад.

— Это было ужасное преступление, миледи, — тихо сказала она.

Пожилая дама погладила внучку по голове:

— Ты хорошая девочка, Кейт. И мне кажется, ты унаследовала его черты. Я имею в виду твоего покойного дедушку. Твой отец больше похож на него, чем все мои остальные дети.

Некоторое время задумчивый взгляд старой герцогини был устремлен в никуда. Потом она резко повернулась к невестке и переменила тему:

— Мой сын Ричард прислал сообщение, что юный Йорк присоединился к своему брату в Тауэре.

— Я знаю, — ответила Анна.

— До чего же странная история с исчезновением Дорсета, — заметила Сесилия. — С другой стороны, он помнит, что случилось после битвы при Тьюксбери,[32] когда Ричард вытащил вождей Ланкастеров из убежища в монастыре и тут же расправился с ними.

Кейт не сомневалась: если отец сказал, что у него есть такое право, то, значит, так оно на самом деле и было. Но Анна смотрела на свекровь взволнованным взглядом, а лицо бабушки было мрачнее тучи.

Анна первой нарушила молчание:

— Милорд приказал мне позаботиться о сыне Кларенса, юном Уорике. Он будет товарищем Джону.

— Мой внук Уорик — слабоумный ребенок, вы это сразу увидите, — печально сказала Сесилия. — Его несчастный отец был лишен гражданских прав, и слава богу: теперь Уорик не сможет наследовать корону, а ведь он мог бы стать следующим претендентом на трон после короля и юного Йорка. Меня пугает другое: если кому-нибудь придет в голову учинить что-нибудь с этими детьми, злоумышленники могут использовать в своих интересах и Уорика тоже. Лишение гражданских прав можно и аннулировать.

Все эти разговоры порядком испортили Кейт настроение. Девочка постепенно начинала понимать: близость к трону и королевская кровь, которая течет у тебя в жилах, — это не только высокая честь и привилегии. Это еще и вечный страх за свою жизнь: вокруг тебя неизменно плетутся интриги и ты постоянно подвергаешься опасности. Ее любимый отец — наглядный тому пример.

— До коронации осталось всего десять дней, — сказала Анна. — После этого парламенту придется решать, будет ли милорд и дальше исполнять свои обязанности. Мы должны молиться, ибо может случиться все, что угодно. — Она побледнела от страха.

Кейт и Мэтти гуляли по Лондону. И вдруг им навстречу попалась процессия, возглавляемая не кем иным, как самим лордом Глостером верхом на Снежинке. Кейт была ошеломлена: отец не только свободно разъезжает по городу, но и сменил траур на роскошные пурпурные одежды. За герцогом следовала огромная толпа слуг, и у всех его знак — белый вепрь.

— Боже милостивый, да их тут не меньше тысячи! — пробормотала Мэтти.

Интуитивно сознавая, что им сейчас лучше не попадаться на глаза Глостеру, обе девушки переместились в задние ряды. Толпа зевак была небольшой: лишь немногим захотелось поглазеть на происходящее, и еще меньше народу дали себе труд снять шапки. Но герцог не заметил дочь и ее горничную: он кланялся направо и налево, желая завоевать симпатии простых людей. Однако, судя по настроению лондонцев, удавалось ему это плохо.

— Нет, вы только посмотрите на него: ведет себя как король! — заметил один из зрителей. — Готов биться об заклад, этот тип уже нацелился на корону.

— Да будет он проклят! Надеюсь, Глостера постигнет кара, достойная его преступлений, — выпалил другой.

Кейт хотела было осадить наглеца, но Мэтти схватила подругу за руку и потащила прочь.

— Лучше молчать, — сказала горничная, когда они, тяжело дыша, остановились на другом конце улицы.

Кейт была зла на того лондонца за несправедливые слова, а заодно и на Мэтти, которая не позволила ей дать достойный ответ этому человеку. Однако, немного успокоившись, девушка поняла, что в данном случае горничная оказалась умнее ее. У людей уже сложилось относительно Ричарда Глостера определенное мнение, и ей не под силу их переубедить. И только сам отец, своими поступками, может восстановить собственную репутацию. Кейт не сомневалась, что со временем он непременно сделает это.

В те дни население Лондона значительно выросло за счет важных лордов, приехавших на коронацию вместе со своими свитами. Кроме них, в столице отовсюду собралось и множество простых людей. Гостиницы были переполнены, в харчевнях и на постоялых дворах не протолкнуться. Для воров наступило самое благодатное время: каждый раз, выходя на улицу, Кейт и Мэтти видели людей шерифа, которые гнались за мошенниками. За ними следовали пострадавшие — взбешенные купцы или джентльмены, выражающие справедливое возмущение. Всюду царила суета, сам воздух столицы, казалось, был пропитан духом ожидания. И вдруг, ни с того ни с сего, последовало сообщение: коронация откладывается. Ни причины, ни новой даты церемонии при этом не сообщили. И тогда Лондон загудел слухами. Вскоре, однако, стало известно, что в Вестминстере полным ходом идет подготовка к торжеству, и люди успокоились: коронация все же состоится. Оставался только один вопрос: когда?

— Интересно, почему отложили коронацию? — недоумевала Кейт, ласково поглаживая великолепное синее платье из дамаста. Девушке не терпелось надеть новый наряд.

— Понятия не имею, — пожала плечами Анна. — Милорд пишет, что одеяния, в которых король будет на коронации, уже пошиты, да и некоторые блюда для пира в Вестминстер-Холле тоже готовы. Так что задержка, вероятно, будет незначительной.

— Надеюсь, — нетерпеливо сказала Кейт. Она не хотела, чтобы отец давал своим недоброжелателям лишний повод думать о нем плохо.

Катерина

Июль 1553 года; Байнардс-Касл, Лондон; монастырь Шин, Суррей

Несмотря ни на что, принцессе Марии, кажется, удалось избежать пленения. Во многих графствах люди вооружались, собираясь драться за нее. Причем среди них были не только католики, но и протестанты, преданные дочери покойного Генриха VIII. Единственная обнадеживающая новость пришла из Кембриджа, где вспыхнуло восстание против Марии, однако никаких подробностей мы не знали.

— Если Нортумберленд хочет, чтобы победа осталась за нами, он должен начать действовать немедленно, — говорит Гарри.

Однако Нортумберленд по-прежнему остается в Лондоне.

— Он пока не отваживается выступить, — мрачно поясняет Пембрук, которого мы видим теперь чрезвычайно редко. — У него недостаточно людей, и он предпринимает отчаянные усилия, чтобы набрать больше. Нортумберленд составил письмо и отнес его на подпись королеве Джейн, чтобы потом разослать копии лордам-наместникам. В этом письме твоя сестра призывает их принять все меры, чтобы защитить законную королеву, — говорит он слегка ироничным тоном, вкладывая особый сарказм в слово «законную».

Я отворачиваюсь. Мне нечего сказать свекру. Но, даст Бог, через несколько дней он еще будет умолять меня о прощении. Я с нетерпением жду этого часа.

А пока мне нужно как-то отвлечься, избавиться от тревожных мыслей. Однажды утром — воодушевленная новостью о том, что Нортумберленд собрал армию не менее чем в две тысячи человек, — я открываю маленький серебряный ларец, в котором держу драгоценности, письма, тетрадку со стихами и несколько бумаг, найденных мною в старинной башне. Сначала я достаю золотую подвеску. Хотя такие вещицы давно уже вышли из моды и теперь на них посматривают презрительно, однако я бы не отказалась ее носить. Украшение сделано очень искусно, а у сапфира такой божественный голубой цвет. Я осторожно беру подвеску, и мне кажется, что она живая и буквально трепещет у меня в руке! Воровато оглянувшись по сторонам, я надеваю подвеску на шею — и меня тут же охватывает невыносимое отчаяние, какое я уже чувствовала прежде. Ощущение ужасное, словно из души твоей разом ушли все надежды и впереди неминуемая смерть. Схватив цепочку, я безуспешно пытаюсь снять ее с шеи, тяжело дышу… наконец мне удается избавиться от злополучного украшения. Оно явно заколдовано! Никогда больше не буду надевать эту подвеску. И все же — она такая красивая и кажется совершенно безобидной, когда лежит на столе. Я некоторое время смотрю на нее, а потом принимаю решение. Завернув подвеску в кусочек вышитой тафты из своей шкатулки, я засовываю ее на самое дно ларца, твердо пообещав себе впредь никогда больше не доставать.

Интересно, думаю я, испытывала ли такие же чувства та загадочная девушка в синем платье. Она по-прежнему снится мне иногда; во сне незнакомка тянется ко мне, словно хочет что-то сказать. Однако не успевает, поскольку я всякий раз просыпаюсь. Теперь ее портрет висит в моей спальне — Гарри спросил у отца, можно ли мне взять его, и граф позволил. Я почему-то убеждена, что это Катерина Плантагенет, дочь Ричарда III. Надеюсь, что это страшное ощущение безысходного отчаяния не имеет к ней никакого отношения. Кто знает, сколько еще людей с тех пор носили эту подвеску?

Я обращаюсь к кипе бумаг. Давно собиралась внимательно их рассмотреть, но меня отвлекали более важные дела. Мне нужно время, нужно как следует сосредоточиться, потому что бумаги исписаны ужасным почерком, очень неровным и неразборчивым. То видение, что было мне на лестнице, когда мы поднимались в башню, где я и нашла эти бумаги, наверняка послано неспроста. Похоже, кому-то очень нужно, чтобы я узнала, о чем здесь говорится.

Первые несколько строк написаны более крупным и понятным почерком — я уже прочла их несколько раз и выучила наизусть, потому что они очень важны и в то же время имеют какой-то зловещий смысл. Всякий раз, перечитывая их, я неизменно недоумеваю.

«Я пишу эти строки для потомства. Говорят, что король Ричард убил своих племянников в лондонском Тауэре, чтобы захватить власть. Но это явная клевета, распускаемая его врагами, которых сегодня невозможно уличить во лжи».

Это только начало, но дальше буквы внезапно становятся крохотными, почти неразличимыми. Однако нетрудно догадаться, что передо мной текст, который в прежние времена сочли бы в высшей степени спорным, даже опасным. И автор этих записок наверняка прятал их.

Я сижу за столом в гостиной, пытаясь разобрать следующую строчку, когда входит Гарри и садится рядом со мной.

— Да уж, в такую жару упражняться в стрельбе из лука — сущая мука, — ворчит он, отирая рукой пот со лба. — Что тут у тебя, Кейт? А, те бумаги из сундука. Можно мне посмотреть?

Я показываю ему первую страницу:

— Что ты об этом думаешь?

Он читает и изумленно вскидывает брови. Затем вздыхает:

— Тут речь явно идет о Ричарде Третьем. Смотри — и дата есть: тысяча четыреста восемьдесят седьмой. Если не ошибаюсь, его убили при Босворте в тысяча четыреста восемьдесят пятом году.

Я приглядываюсь. Да, в конце страницы действительно стоит дата — 1487. Еще я могу разобрать слова «заточ» и «замок Раглан». Большинство нижних строк выцвели.

— Наверное, это написал кто-то из моих предков, — говорит Гарри.

— Думаешь, этот человек мог что-то знать о судьбе заключенных в Тауэре принцев?

— Трудно сказать. Да и что тут знать? Всем и так известно, что король Ричард их убил.

— Но автор этих строк, похоже, придерживался другого мнения.

Гарри пожимает плечами:

— Милая, мы даже не представляем, кто это написал и для чего. Как же мы можем судить? Король Ричард, вне всякого сомнения, был злым и коварным человеком. Так что остается только благодарить Бога за то, что Генрих Тюдор победил этого кровавого тирана при Босворте.

— Я полагаю, что любой человек, заявлявший в тысяча четыреста восемьдесят седьмом году, что Ричард невиновен, не нашел бы себе сторонников.

— В лучшем случае над ним бы посмеялись! — Гарри шмыгает носом. — Было бы безрассудно, даже опасно писать такую чепуху. С другой стороны, мои предки в то время были преданными сторонниками королевского дома Йорков. Они явно восхищались Ричардом и, вполне возможно, не верили слухам о том, что принцев убили по его приказу. Между прочим, мой двоюродный дед Уильям был женат на дочери Ричарда Третьего и, кроме того, служил его сыну. Кстати, именно он привез тестю известие, что в Англии высадился Генрих Тюдор.

— Представляю, как после этого Генрих Тюдор возненавидел твоего дедушку!

— А вот и нет, он примирился с новым королем, — отвечает Гарри. — Понимаешь, этот Уильям был такой человек, вроде моего отца. Он, например, не участвовал в сражении при Босворте. Якобы опоздал. Но лично я думаю, что просто-напросто выжидал: хотел понять, куда клонится чаша весов, прежде чем встать на ту или иную сторону. Боюсь, это прискорбное качество передается в нашей семье по наследству. — Он смотрит на меня печальными глазами. — Однако в конце концов все оказалось к лучшему. Король Генрих объявил, что начало его царствования будет отсчитываться от дня победы при Босворте, поэтому все, кто сражался на стороне Ричарда, стали считаться изменниками. А мой двоюродный дед сохранил графский титул. Он был весьма предусмотрительный человек.

— Тогда он вряд ли автор этих записок.

— Да он бы ни за что такое не написал! Генрих Тюдор с подозрением относился ко всем, кто был близок к Ричарду Третьему. Мой двоюродный дедушка Уильям наверняка из кожи вон лез, чтобы доказать свою преданность дому Тюдоров. И вообще, мне кажется, это писала женщина. Мужчина не стал бы перевязывать эти бумаги таким образом. — Гарри показывает на довольно безвкусную, на мой взгляд, и порядком выцветшую ленточку.

— Теперь мне понятно! — говорю я, но замолкаю, когда в гостиную входит графиня. По лицу моей свекрови видно, что она принесла какие-то важные новости.

— Милорд прислал сообщение. Нортумберленд собирается отправиться в Норфолк во главе армии и захватить принцессу Марию. Он сказал, что Джейн и Гилфорд будут короноваться в Вестминстерском аббатстве не позднее чем через две недели.

— Ур-р-ра! — вопит Гарри, а у меня от радости сердце чуть не выпрыгивает из груди. Видимо, герцог уверен в победе, если планирует коронацию через две недели. Можно позволить себе подумать о приятном: о новом платье и — самое главное — о том, что совсем скоро мы с Гарри открыто будем делить постель!

— Наконец-то хорошие новости, — вырывается у меня. — Но разве Джейн не отказала Гилфорду в короновании?

— Возможно, герцог согласился поддержать ее лишь при условии, что она согласится, — проницательно замечает миледи. — А теперь, Катерина, я бы хотела, чтобы ты помогла мне приготовить мед. Пойдем в кладовую. Мне привезли немного великолепной лаванды, и можно добавить еще мелиссы и бальзама. Да, Гарри, кстати, там на конюшню привели для тебя нового рысака. Не хочешь взглянуть?

Мой муж исчезает моментально, словно его ветром сдуло, а я вновь перевязываю бумаги ленточкой и убираю их обратно в ларец, после чего спешу за миледи.

Выходить мне не разрешается. Миледи в этом вопросе непреклонна. Повсюду циркулируют слухи, что в Ярмуте подняли мятеж против Нортумберленда, и теперь по улицам Лондона бродят вооруженные люди.

— Это дезертиры из армии герцога, — поясняет мне свекровь. — Они ненавидят его и шпионят в пользу Марии и ее сторонников.

— Неужели солдаты дезертируют? — в тревоге спрашиваю я. Ах, как быстро крутится колесо Фортуны.

— Да, — односложно отвечает графиня. Я знаю, миледи мне сочувствует, но в первую очередь она — мужняя жена. — Они жалуются, что им не заплатили, как обещали. Наш дворецкий слышал, что некоторые из них собираются в тавернах и болтают там ужасные глупости. — Моя собеседница делает паузу, а затем продолжает — Видишь ли, дорогая, он слышал и еще кое-что. Я думаю, тебе следует это знать.

Мы в кладовой одни, добавляем в мед остатки лаванды — я этот запах запомню на всю жизнь. До чего же здесь тихо.

— Что такое? — спрашиваю я довольно резко, ибо нервы мои уже на пределе.

— В городе рассказывают, что принцесса Мария движется на Лондон с тридцатитысячной армией, и жители большинства городов одобряют ее действия и признают законной королевой. — Вид у графини несчастный. Еще бы: страшно представить, что станет со всеми нами, если Нортумберленд потерпит поражение.

В тот вечер мы допоздна засиживаемся за ужином, снова и снова обсуждая последние новости и их возможные последствия. Тем временем за решетками окон заходит солнце, свечи в столовой догорают до фитилей, и на мягком бархатном небе видны звезды. Уже поздно, но никому из нас не хочется спать. Я, например, вообще сомневаюсь, что смогу сегодня уснуть. Я все время думаю о Джейн, запертой в безопасности Тауэра. Дошли ли до нее тревожные известия? Понимает ли сестра, что в случае победы Марии ее могут обвинить в незаконном захвате власти и объявить государственной изменницей? Ее, которая вовсе не желала этой короны! Понимает ли Нортумберленд, что он натворил? А наши родители? Интересно, приходило ли им в голову, что, согласившись участвовать в его махинациях, они подвергают опасности родную дочь… и себя тоже? Я тяжело вздыхаю: а ведь и для меня последствия этой авантюры могут быть самыми неприятными.

— Я так боюсь за сестру, — откровенно признаюсь я.

Гарри участливо берет меня за руку. И смотрит на меня добрыми, полными сострадания глазами:

— Не волнуйся, любовь моя. Еще ничто не потеряно.

— Общеизвестно, что принцесса Мария отличается милосердием, — говорит графиня. — Она примет во внимание, что Джейн еще совсем молода и не хотела становиться королевой.

От ее слов мороз подирает меня по коже. Похоже, моя свекровь даже не сомневается в победе Марии.

Тут открывается дверь и входит граф. Вид у него усталый и изможденный. Он опускается на большой стул во главе стола.

— Приветствую всех, — бесстрастным голосом говорит он. — Осталось ли еще вино?

Миледи берет кувшин и наливает мужу вина. Он залпом опустошает кубок и требует:

— Еще.

Графиня наливает ему еще вина.

— Что случилось? — спрашивает Гарри.

— Нортумберленд на грани катастрофы, — мрачно отвечает его отец. — Всему конец — теперь только вопрос времени, когда его схватят.

Меня пробирает дрожь. Гарри сильнее сжимает мою руку.

— Хотя, возможно, еще не все потеряно, — продолжает граф. — Большинство из нас, членов Совета, готовы провозгласить Марию королевой. Видели бы вы, что там творилось. — Он смотрит на меня. — Твой отец, моя дорогая, изо всех сил старался задержать нас в Тауэре. К сожалению, управляющий Монетным двором сумел бежать, прихватив все золото из королевской казны, и теперь раздает его сторонникам Марии в Лондоне.

— И вам, милорд, слава богу, тоже удалось бежать! — нервно восклицает графиня.

— Еле ноги унес. Когда милорд Саффолк узнал о численности армии, идущей на Лондон, он приказал запереть все ворота в Тауэре. Как вы понимаете, не для того, чтобы не впустить солдат Марии, но чтобы не выпустить нас, членов Совета! Он никому из нас не доверяет. Однако, если Мария победит, нас могут обвинить в государственной измене. И вы все знаете, какое наказание грозит за это.

Наступает леденящее душу молчание. Я даже дышать боюсь.

Граф продолжает:

— И все же я не могу допустить того, что королева Мария привлечет к суду и казнит всех членов Совета, в особенности если мы теперь признаем ее. А кто же в таком случае поможет ей управлять страной? Она женщина — ей потребуются поддержка и совет. Да, моя дорогая, мне удалось бежать до того, как в Тауэре закрыли все ворота.

«Сам-то ты убежал, — горько думаю я, — а вот мою несчастную, беззащитную сестру, которая теперь должна будет отвечать за ваши интриги, бросил на произвол судьбы».

Я встаю, изображаю реверансы, бормочу неискренние пожелания доброй ночи. Я заставляю себя молча уйти, опасаясь, что иначе скажу что-нибудь такое, чего граф с графиней никогда мне не простят.

С тяжелым сердцем я иду по коридору к своей спальне, где мне предстоит провести еще одну ночь в холодной кровати. И вдруг снаружи раздается громкий стук: колотят в дверь, выходящую на реку. Я, обеспокоенная, спешу в зал и слышу требовательные голоса:

— Именем королевы, откройте!

Одновременно со мной прибегают и остальные. Граф кивает слуге, разрешая открыть дверь. Мы видим за ней солдат с пиками.

— Что это значит? — вопрошает Пембрук. Он вне себя от бешенства. — С какой стати вы вламываетесь ко мне в дом посреди ночи?

— Сэр, мы выполняем приказ королевы, — говорит капитан.

— Какой королевы? — недоумевает мой свекор.

— Королевы Джейн — какой же еще, — сердито отвечает капитан. — Нас прислали, дабы препроводить вас назад в Тауэр, где вы должны служить ей.

— А если я откажусь?

— Милорд, нам бы не хотелось применять силу, но мы получили указание доставить вас в Тауэр в любом случае.

— Хорошо. Мой плащ! — Граф поворачивается к слуге, не обращая внимания на испуганные лица домашних. Похоже, все обитатели замка собрались здесь, напуганные стуком и криками. Пембруку приносят плащ, и он выходит в ночь.

Проходят два тревожных дня, и граф возвращается.

— Все кончено, — говорит он нам, и мое сердце бешено бьется в груди. — Нортумберленд прислал сообщение, что принцесса Мария наступает с армией в сорок тысяч. Его солдаты бежали, как крысы, и он потребовал, чтобы мы выслали подкрепление. Но при всем желании мы не смогли бы этого сделать: у нас просто нет людей. Узурпаторша Джейн, вернее, ее отец Саффолк приказал усилить охрану вокруг Тауэра, но у него ничего не вышло, потому что стражники отказались силой удерживать членов Совета в Тауэре. Я и еще несколько других спокойно вышли — и никто нас не остановил. Да что говорить — Джейн сама дала нам разрешение уйти; я ей сказал, что мы будем просить французского посла оказать помощь Нортумберленду. Саффолк хотел идти с нами — он вовсе не глуп. Но теперь показываться с ним на людях опасно, поэтому мы заявили ему, что, если он в такой момент оставит свою дочь-королеву, мы вынесем ему смертный приговор.

— Неужели Саффолк хотел бросить родную дочь? — Графиня потрясена.

— Его заботит лишь собственная шкура. — Тут граф замечает, что я слушаю его, и вспоминает, что говорит о моем отце. Выражение его лица слегка смягчается.

— Катерина, — обращается он ко мне, — я понимаю, что это тебя огорчает. Но ты должна знать правду.

— А что будет с Джейн? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Выходит, теперь все потеряно? — Я никак не могу в это поверить.

— Боюсь, что так, — кивает он. — С твоей сестрой в Тауэре остались только три члена Совета. Остальные, помяните мое слово, провозгласят королевой Марию. Честно говоря, даже не представляю, что теперь будет с леди Джейн. Не сомневаюсь, Мария обойдется с ней милостиво, ведь Джейн буквально навязали корону, которую она не желала принимать.

— Вот именно, все делалось против воли моей сестры, — с некоторым вызовом говорю я.

Однако Пембрук не замечает меня. Зато мой муж проявляет горячее сочувствие и всячески пытается утешить. Я с любовью взираю на Гарри, буквально упиваясь его красотой. Я смотрю и не могу наглядеться на его благородное лицо, добрые глаза и мягкие волнистые волосы. Я смотрю на все это так, словно мне никогда не суждено увидеть Гарри снова.

Члены Совета собрались в большом зале за плотно закрытой дверью. Графиня распорядилась подать обед, как обычно, и мы садимся за стол в гостиной. Однако мне не до еды: ни великолепный ростбиф, ни пирог с голубями не лезут мне в рот.

Входит граф.

— Прошу меня простить, миледи, я не могу остаться, — говорит он. — Иду в собор Святого Павла. Мы — все вместе — решили оставить Нортумберленда и провозгласить королевой Марию. Герцога обвинили в государственной измене, и мы отозвали его назад в Лондон, дабы он дал отчет за свои действия. Мы также объявили вознаграждение любому, кто его задержит. Теперь я вместе с другими членами Тайного совета хочу возблагодарить Господа за счастливое избавление королевства от предательского заговора и заявить о нашей преданности королеве Марии. Мы проведем в соборе мессу.

— А что будет с моей несчастной сестрой? — кричу я, не в силах больше сдерживаться.

— Твоя сестра останется в Тауэре, — невозмутимо отвечает Пембрук и, повернувшись на каблуках, уходит.

Бóльшую часть дня я провожу на коленях — молюсь в часовне. Я убита горем, оплакиваю судьбу Джейн и свою собственную. Неужели меня тоже объявят изменницей? А вдруг Пембрук и мой брак объявит недействительным? Господи, помоги мне — я чувствую себя такой беспомощной!

Но опасности, которые грозят мне, ничтожны в сравнении с тем, что может ожидать Джейн. Я снова и снова прошу Всемогущего Господа быть милосердным. И наделить этим качеством королеву Марию. Наконец, почувствовав, что больше ни молиться, ни плакать уже не в силах, я покидаю часовню и рассеянно бреду по анфиладе парадных комнат, не зная, куда себя деть.

Я оказываюсь в огромном зале с великолепной галереей. Здесь ровно семьдесят лет назад Ричарду III предложили принять корону. Как и Джейн, он был узурпатором; вот только, в отличие от моей сестры, он организовал заговор и плел интриги — и убивал, чтобы стать королем. Я как-то видела его портрет: тонкогубый горбатый человек с жестокими, подозрительными глазами. Его злобная внешность вполне отвечала злобному нутру. Я слышала, что такие совпадения случаются довольно редко. Горбун — так его называли, и душа у него тоже была горбатой. Но Джейн, не в пример Ричарду, вовсе не воплощение зла. Почему она должна расплачиваться за козни других людей?

Близится вечер, солнце еще не зашло, но в гулком зале прохладно и сумеречно, галерея погружена в тень: она расположена слишком высоко и золотистый свет из высоких, узких витражных окон не доходит до нее. И опять там стоит какой-то человек в темном облачении, смотрит, как и прежде — в тот вечер, когда я появилась здесь в первый раз. Неужели ему больше нечего делать? Неужели у него нет никаких других обязанностей? Черный человек стоит совершенно неподвижно, смотрит на громадный зал. Может быть, он наблюдает за мной? Я в этом не уверена, но у меня мурашки бегут по коже от этого пристального взгляда.

Я смело поднимаю на него глаза, чтобы дать понять, что его поведение неприлично, и чтобы разглядеть его лицо. Но там, наверху, темно, к тому же меня ослепляет солнечный свет из окон. Не сразу, но я понимаю, что за спиной у этого слуги маячат еще три темные фигуры. Одна вроде бы женская — с какой-то причудливой, чужеземной прической, вторая одета как монахиня, а третья вроде бы молоденькая длинноволосая девушка. Меня почему-то пугает неподвижность этих фигур.

— Эй, кто вы такие? — кричу я. Но в ответ — ни звука, и это вызывает у меня еще большее беспокойство. Фигуры по-прежнему стоят неподвижно… и вдруг исчезают. Да что за чертовщина?! И почему меня пробирает дрожь в этот теплый июльский день? Я, внезапно не на шутку перепугавшись, подбираю юбки и спешу к двери. Я бегу быстро, словно спасаясь от стаи демонов, и спрашиваю себя, не поселилось ли в этом доме какое-то сверхъестественное зло.

Я должна придумать себе какое-то занятие, чтобы отвлечься, иначе просто сойду с ума от страха. Вернувшись в спальню, я достаю пачку старых бумаг и предпринимаю еще одну серьезную попытку прочесть их.

Как уже упоминалось ранее, я догадываюсь, кто все это написал. Гарри сказал, что Уильям Герберт, граф Хантингдон, никак не мог этого сделать. Так что, скорее всего, автор записок — его жена, дочь Ричарда III. Если уж кому и хотелось хорошо думать о Ричарде, то в первую очередь ей — Катерине Плантагенет. Надо же, мы с ней тезки.

Я вновь перечитываю короткое вступление. «Но это явная клевета…» Да, наверняка дочь. Кто еще мог искренне считать злодея Ричарда невиновным?!

Я вглядываюсь в сумбур выцветших букв ниже, мои глаза впитывают текст.

«Слухи… ущерб репутации короля… Возможно, Бокенгам знал правду… он мертв. Милорд епископ С… говорит, что они еще живы… возможно, Манчини знал больше, чем сказал Пьетро… Тиррел был в Тауэре… 1487… заточ… Раглан».

Отчаянно пытаюсь выудить из этого хоть какой-то смысл. Я долго, но без особого успеха размышляю над пожелтевшей страницей. Пытаюсь вспомнить уроки истории и книги, которые когда-то увлекали меня. Я уверена, что слухи вредили именно репутации Ричарда III, так что здесь вроде бы все ясно. А «Бокенгам» наверняка означает Бекингем. Кажется, я читала о том, что герцог Бекингем поддерживал Ричарда, но позднее переметнулся на другую сторону. Что касается епископа С, то, чтобы понять, о ком идет речь, мне не хватает образования. А кто такие Манчини и Пьетро? Судя по именам — итальянцы. Но откуда итальянцы могли знать тайны английского короля?

«Они еще живы». Неужели речь идет о принцах? И это в 1487 году? Но ведь всем известно, что они были убиты в правление короля Ричарда.

А если нет?

Я помню, как господин Айлмер рассказывал нам о самозванцах, претендовавших на трон Генриха VII, о том, что многие верили, будто эти авантюристы являются законными наследниками Йорков. Внезапно мне вспомнились слова нашего доброго учителя: «Оба самозванца были объявлены мошенниками. Генрих VII проявил милосердие к Ламберту Симнелу и определил его работать к себе на кухню, но Перкин Уорбек слишком долго испытывал терпение короля, а потому кончил жизнь на виселице. За все эти годы Генрих VII ни разу не ложился вечером в постель со спокойным сердцем».

Но, спрашивается, почему Генрих VII не мог спать спокойно, если самозванцы были всего лишь самозванцами? Тогда я не обратила на это внимания, однако сейчас призадумалась. Уж не потому ли, что король не знал наверняка, мертвы ли принцы, и опасался, что они еще могут быть живы?

Тут в сопровождении Сандерса приходит Гарри и сообщает, что граф вернулся и зовет нас на ужин. Я всячески стараюсь оттянуть неизбежную встречу со свекром и, чуть запинаясь, спрашиваю Гарри, что он думает насчет Генриха VII. Однако мой муж настроен скептически.

— Скорее всего, — заявляет он, — король не мог спать спокойно, поскольку боялся: а вдруг люди подумают, что самозванцы говорят правду.

— Тогда почему он просто не казнил этих авантюристов?

— Сначала нужно было их поймать и отправить в Тауэр.

Я снова связываю бумаги и укладываю их в ларец. Руки мои дрожат, а упоминание о Тауэре откровенно пугает.

— Ты случайно не знаешь кого-нибудь, кого бы звали Тиррел? — спрашиваю я. Почему-то эта фамилия кажется мне знакомой.

— По-моему, был какой-то Тиррел, которого обезглавили еще в правление Генриха Седьмого, вот только не помню за что. Идем, любовь моя. Милорд и миледи не любят ждать.

За ужином Пембрук сообщает, что завтра Мария будет провозглашена в Лондоне королевой.

— Когда об этой новости станет известно, народ возрадуется, — заключает он.

Я, однако, не испытываю ни малейшей радости. Прекрасные дни миновали слишком быстро. Моя сестра больше не королева, и теперь на всех нас лежит подозрение в измене.

Утром граф с членами Тайного совета отправляется в Гилдхолл,[33] они должны будут присоединиться к лорду-мэру и городским старейшинам и стать свидетелями провозглашения Марии королевой.

— А вы не вздумайте выходить из дома, — предупреждает свекор. — Сестре узурпаторши негоже появляться на публике, в особенности с моим сыном.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уходит.

— Пожалуйста, успокойся, — просит Гарри, обнимая меня, однако голос выдает его собственное волнение, — отцу тоже сейчас нелегко.

Я слишком испугана, чтобы говорить. Сославшись на головную боль, я ухожу к себе и ложусь, погружаюсь в беспокойный сон, и мне снится девушка в синем платье. Она пытается убежать от какой-то опасности. Я не знаю, что именно угрожает бедняжке, но это нечто воистину ужасное. А я вынуждена лишь стоять рядом и беспомощно смотреть, не в силах ничем ей помочь.

После обеда Пембрук возвращается вместе с мэром Лондона и всеми его присными. В особняке воцаряется суматоха, люди приходят и уходят, хлопают двери. Я через окно вижу и узнаю некоторых посетителей — это члены Совета. Потом дом погружается в тишину, и я решаю, что все ушли.

Остальная часть дня проходит спокойно. Сквозь открытые окна я слышу привычный шум и крики с реки. Сегодня прохладно, легкий ветерок колышет занавеси из дамаста. Хорошо бы уснуть снова, чтобы избавиться от этого тягостного чувства безысходности и неопределенности. С другой стороны, я должна быть с Гарри, проводить с ним, пока еще есть такая возможность, как можно больше времени, потому что, боюсь, наш брак обречен. При мысли о том, что меня скоро разлучат с любимым, я принимаюсь плакать. Я всем сердцем желаю принадлежать ему, пусть хотя бы один только раз.

И вдруг меня осеняет: если мы скажем графу, что уже познали плотскую любовь и стали мужем и женой, он не сможет нас разделить! Пусть это ложь, но она спасет нас. Потому что тогда у графа не будет оснований для расторжения нашего брака.

Сердце бешено колотится у меня в груди. Откинувшись на подушки, я тщательно обдумываю все и прихожу к выводу, что эта уловка может сработать. Я должна рассказать Гарри о том, что придумала. Но когда я отправляюсь на поиски мужа, Сандерс сообщает мне, что Гарри уехал в Чипсайд, дабы присутствовать на торжественной церемонии провозглашения Марии королевой. Он опять не подчинился приказу отца! Это вселяет в меня надежду: похоже, Гарри вовсе не собирается безоговорочно повиноваться милорду.

Я возвращаюсь в свою комнату и сажусь за стол возле открытого окна, освежаю лицо лавандовой водой, беру гребень и начинаю расчесывать спутавшиеся волосы. Надев арселе[34] и ослабив ленту под подбородком, я смотрю в зеркало и внимательно разглядываю свое отражение: бледная кожа и большие голубые глаза, подернутые тревогой. Вид у меня больной. Я щиплю себя за щеки, чтобы они порозовели, и кусаю губы. Я должна выглядеть привлекательной, когда Гарри вернется.

Часы бьют пять. С улицы доносится громкий шум, а затем — крики и радостные вопли, топот бегущих ног. «Боже, храни королеву Марию!» — восклицает кто-то, после чего раздаются крики «ура» и свист. Потом начинают радостно звонить колокола, все больше и больше церквей присоединяются к этому торжественному перезвону, словно бы спеша поделиться друг с другом добрым известием, и вскоре уже кажется, что весь мир ликует. Весь мир, кроме меня.

Я бегу в другую часть дома, туда, где окна выходят в город. Несколько мгновений спустя ко мне присоединяется графиня. Мы молча смотрим на лондонцев, которые возбужденно носятся туда-сюда и громко делятся радостной новостью. Люди подбрасывают в воздух шапки, соседи жмут друг другу руки, разводят костры, выносят на улицу столы, тащат угощение и большие кувшины с элем и вином.

— Я не помню, чтобы народ так радовался, — говорит наконец миледи, когда до нас доносится звук песни. — Ты только посмотри на них — даже монетки из окон бросают. Теперь наверняка будут пьянствовать всю ночь.

Я открываю окно, высовываюсь:

— Смотрите!

На улице внизу почтенные граждане и купцы, обычно отличающиеся степенным поведением, стаскивают с себя гауны,[35] подпрыгивают и пляшут вместе с простолюдинами. И тут под приветственные выкрики возвращается граф Пембрук. Я вижу, как мой свекор улыбается во весь рот, словно это лично он даровал такую радость людям, которые теперь толпятся вокруг него. Мы видим, как он снимает шапку, наполняет ее золотыми монетками и швыряет в толпу.

— Веселитесь! — кричит Пембрук. — Боже, благослови королеву Марию, нашу законную правительницу! — Добрые граждане одобрительно ревут, толкают друг друга, подбирая монетки. Потом граф поднимает руки, чтобы привлечь их внимание. — Слушайте все: брак моего сына с леди Катериной Грей, заключенный помимо моей воли по принуждению Нортумберленда, подлежит расторжению! Герберты не хотят иметь ничего общего с изменниками! — Это заявление также сопровождается одобрительными криками, но я их почти и не слышу, потому что вот-вот упаду в обморок. Испуганная графиня усаживает меня на стул.

— Нет, нет! — рыдаю я. — Это невозможно!

— Тише, тише! — увещевает меня графиня, и все слуги сбегаются к нам — узнать, что случилось. — Слезами горю не поможешь, дитя мое. Смотри, вот Гарри пришел. Он знает, что в этом вопросе лучше подчиниться воле отца.

На лице Гарри мрачное выражение. Опустившись на колени подле стула, он прижимает меня к себе и заявляет:

— Никто нас не разлучит!

— Мы должны сказать им! — отчаянно восклицаю я.

— Что именно? — В комнате появляется граф.

— Гарри, скажи своему отцу, почему он не может аннулировать наш брак! — кричу я мужу, который, явно не понимая, о чем речь, лишь растерянно смотрит на меня.

Пембрук хмурится:

— Что за глупости? Брак будет аннулирован, и точка!

— И на каком, интересно, основании? — строптиво спрашивает Гарри.

— На том, что он не был консумирован. И ты это прекрасно знаешь, мой мальчик.

— В таком случае у вас ничего не получится, потому что наш брак был консумирован, — сообщаю я, чувствуя, как от смущения пунцовеют мои щеки. Но я полна решимости отстоять свое счастье. Гарри восхищенно смотрит на меня — он понял, что у меня на уме.

Пембрук невесело смеется:

— Ха! Надо же такое придумать!

Гарри не уступает:

— Уверяю вас, сэр, что Катерина — моя жена во всех смыслах. Мы тайно возлежали на брачном ложе. Так что теперь расторжение нашего брака будет противно закону Божьему.

— Это правда, — говорю я. — Клянусь.

— Избавьте меня от своих клятв, — рычит Пембрук. — Как такое возможно? Сандерс по моему приказу не спускал с вас глаз.

— Тогда спросите его, — предлагает Гарри. — Спросите его, сопровождал ли он нас в башню, в ту комнату, где мы нашли старые бумаги.

— Еще чего! — рычит граф. — Ни за что в это не поверю! Думаешь, я поддамся на провокацию, на эту твою никчемную ложь?!

— Я не лгу! — настаивает Гарри.

— Да, — вставляю я, потихоньку скрещивая пальцы в складках платья. — Это правда. — Я полна решимости не отступать.

— Чепуха, — заявляет граф, — я больше не намерен это слушать. Ты сегодня же покинешь мой дом, Катерина. С собой заберешь только то, что привезла. А если осмелишься где-нибудь повторить свою ложь, чтобы оспорить расторжение брака, то тем хуже будет твоей сестре.

— Нет! — кричу я и цепляюсь за Гарри, словно за соломинку, умоляя Бога, который не слышит меня, не разлучать нас. Гарри, не выдержав, тоже начинает плакать. Он прижимает меня к себе, клянется отцу страшными клятвами, что не расстанется со мной, но граф стоит на своем:

— Я все сказал. Вопрос решен. — Он выходит из комнаты, а я от горя едва не лишаюсь чувств на руках у Гарри.

— Иди пока, моя Катерина, — подбадривает он меня. Гарри говорит сурово, словно вырывает эти слова из сердца. — Я буду сражаться за тебя, клянусь. — Он отпускает меня, глаза его горят решимостью. Это придает мне силы — я подчиняюсь и отпускаю его. — Простимся пока, — говорит Гарри, не спуская с меня взгляда и нежным пальцем отирая слезы с моих щек. — Помни, как сильно я тебя люблю, моя дорогая жена.

— А я тебя, мой дорогой муж, — шепчу я. Потом, чувствуя, что сердце мое окончательно разбито, отворачиваюсь и иду в свою комнату. Я не оглядываюсь, поскольку боюсь, что решимость изменит мне.

Граф не терял времени — подготовил для меня лодку, приказав лодочнику доставить обратно к родителям в Шин, словно возвращая попавшую не по адресу посылку. Он не только не предоставил мне сопровождающего, но даже не разрешил взять горничную. Я отправляюсь домой исключительно в компании гребцов.

Мажордом Пембрука быстро выводит меня из особняка вниз по лестнице к пристани, слуги идут следом с моими поспешно собранными вещами. Я в отчаянии, лицо мое горит от слез, но этого, кажется, никто не замечает. Я теперь здесь чужая, и никому нет до меня дела.

Я знаю, Гарри не бросает слов впустую — он горы сдвинет, чтобы вернуть меня. Но Гарри полностью зависит от отца, а граф, как он это доказал мне сегодня вечером, грозный противник. Я должна смириться с неизбежным: отныне я — сестра узурпаторши. Никто не захочет меня знать и дружить со мной. И уж тем более не возьмет замуж. Как ужасно это сознавать, тем более когда тебе еще не исполнилось тринадцати. Моя жизнь закончилась, даже не успев начаться.

Монастырь погружен в темноту, повсюду тени от лунного света. Старший лодочник, которому велено лишь доставить пассажирку до пристани, едва высадив меня с вещами, моментально прыгает обратно и отдает приказ грести. По мере того как лодка удаляется вниз по течению, огни ее становятся все более тусклыми, и наконец она совсем исчезает в ночи. Я остаюсь одна. Только холодная луна освещает мой путь к темной громаде дома.

— Это я, леди Катерина! — кричу я, стуча в ворота, выходящие к реке, но единственным ответом мне служит жутковатое уханье совы. Я грохочу большими металлическими ручками, но вход в родительский дом надежно закрыт. Чернота ночи, шорох высоких деревьев, чьи кроны видны на беззвездном небе, и темный силуэт сторожевой будки надо мной — все это навевает на меня ужас. Я громко плачу и падаю на колени. А затем в отчаянии кричу: — Помогите мне! Помогите! Бога ради, помогите! — Ни разу за всю свою короткую жизнь я не оказывалась совсем одна.

— Кто там?

Слава богу! Вроде бы это голос моей матери! Или нет?

Я слышу чьи-то приближающиеся шаги.

— Кто там шумит? — раздается требовательный вопрос.

Да, это и в самом деле матушка! Хвала Всевышнему, наконец-то мои молитвы услышаны.

В окне наверху появляется свет.

— Спускайся сюда, ты, идиот! — слышу я раздраженный голос, обращенный к привратнику, который спросонья никак не может взять в толк, чего от него хотят. — Тут кто-то орет так, что мертвого может поднять!

В дверях поворачивается огромный ключ, и я вижу миледи — она смотрит на меня с выражением ужаса. Вид у матери усталый и изможденный, а подол парчового платья забрызган грязью.

— Что ты здесь делаешь, дитя? — с удивлением спрашивает она.

— Граф Пембрук вышвырнул меня из дома, — говорю я.

— Что он сделал? — изумляется мать.

Но я уже ничего не могу ответить ей, поскольку снова лишаюсь чувств. И тут я с удивлением чувствую, что мать обнимает меня — и это она, которая никогда не проявляла своих родительских чувств.

— Расскажешь мне все потом, — говорит она, поднимает меня на ноги и, поддерживая, ведет к дому. Я потрясена: в голосе моей сильной, грозной матери слышна дрожь.

Милорда нигде не видно.

— Мы с твоим отцом только что приехали, — говорит миледи, когда мы входим в зал, где на полу грудой свалены их вещи. — Я пришлю дворецкого, чтобы все отнесли наверх. В доме нет еды, постели не просушены. Но удивляться тут не приходится — нас не ждали. — Она садится рядом со мной на скамью и требует: — А теперь расскажи, что случилось!

И я прерывающимся голосом рассказываю, отчаянно стараясь не заплакать. Однако, дойдя до момента нашего прощания с Гарри, все-таки не выдерживаю и теряю самообладание. На сей раз мать не укоряет меня за слабость. Она едва сдерживает бешенство, но злится не на меня.

— Пембрук приказал лодочнику высадить тебя здесь вот так? Фактически бросить одну?! — восклицает она. — Это оскорбительно!

— Мало того, — продолжаю я, прекрасно сознавая, что за следующие мои слова мать может поколотить меня, а то и сделать что похуже. Но я не могу оставить единственную надежду, а потому отваживаюсь на признание: — Гарри и я… мы… сказали его отцу, что возлежали на брачном ложе. Вообще-то граф строго-настрого запретил нам это и приставил слугу наблюдать за нами, но мы заявили, что сумели его провести.

Миледи не вспыхивает от гнева, но смотрит на меня пронзительным взглядом:

— Вы сказали ему правду?

— Нет. Думаю, что граф нам все равно не поверил, поскольку назвал нас обманщиками. Да и вообще, что бы мы с Гарри ни говорили, на Пембрука это не действовало.

— Даже будь ваш брак консумирован, он наверняка бы что-нибудь придумал, — ледяным тоном говорит моя мать. — Чтобы завоевать доверие королевы Марии, граф должен порвать с нами. Я полагаю, тебе известно, что произошло сегодня?

Я киваю в ответ:

— Да, я видела, как люди празднуют в Лондоне коронацию новой королевы. Но что будет с бедной Джейн? Она не приехала с вами?

— Ты еще спрашиваешь! Разумеется, нет! Нам пришлось оставить твою сестру в Тауэре. И насколько мне известно, ее содержат там как пленницу.

— Вы бросили ее? И не попытались освободить? — Никогда прежде я не осмеливалась перечить матери, но в данном случае просто не могу промолчать.

— Боже мой, Катерина! — рявкает она. — Ты что, маленькая девочка и совсем ничего не понимаешь? Приняв корону, которая по праву принадлежала Марии, Джейн совершила государственную измену, так что у нас с отцом и в мыслях нет пытаться освободить ее из Тауэра. Только королева Мария может решить судьбу твоей старшей сестры.

— Но ведь Джейн буквально навязали эту корону! — возражаю я, пораженная такой несправедливостью.

— Мы должны молиться о том, чтобы королева приняла это во внимание, — бормочет в ответ миледи.

— Она наверняка примет это во внимание! — не в силах сдерживаться, кричу я. — Говорят, она милосердна!

— О да, Мария и в самом деле милосердна. Я ее давно знаю. И возлагаю на нее все свои надежды. — Всегдашняя непоколебимая самоуверенность матери рушится буквально на глазах: у нее такой вид, будто она вот-вот грохнется в обморок. Мне кажется, что наступил конец света.

— А как вообще восприняла все это сама Джейн? — спрашиваю я.

— Я ее не видела. Отец сообщил ей, что она больше не королева, и лично сорвал балдахин над ней. Она отнеслась к этому спокойно, сказала, что гораздо более охотно снимает с себя королевское облачение, нежели надевала его. Потом спросила, можно ли ей уехать домой. И тогда милорд, понимая, что должен сделать все для сохранения наших жизней и состояния, оставил ее и отправился на Тауэр-Хилл, где участвовал в торжественной церемонии провозглашения Марии королевой. После чего мы поспешили вернуться домой.

Все понятно: отец с матерью бежали, оставив Джейн. Они бросили родную дочь на произвол судьбы. Они использовали нас обеих в собственных целях и погубили. И в этот момент я вдруг перестаю быть ребенком, который безусловно принимает мудрость родителей. Внезапно мне становится ясно, что они далеко не безгрешны.

Миледи расхаживает передо мной туда-сюда, ее заляпанный грязью подол волочится по полу.

— А где сейчас отец? — спрашиваю я.

— Он прячется, — говорит мне мама. — Лучше тебе не знать, где он. Если люди королевы будут спрашивать тебя, то ты сможешь с чистой совестью ответить им, что понятия не имеешь. Но до этого не дойдет.

— Почему?

— Потому что я сама пойду к королеве! Буду умолять ее простить Джейн и отца, постараюсь убедить, что их вынудил к этому Нортумберленд. В любом случае Нортумберленду — конец. Еще день-другой, и его обязательно схватят. Поэтому, что бы я ни сказала — его судьбу это не изменит.

— А как же мы с Гарри? — вскрикиваю я. — За нас вы не будете просить королеву, миледи?

— Потерпи, милая. Есть вещи более неотложные. Не ты одна попала в такую ситуацию. Между прочим, лорд Грей отверг твою сестру Мэри.

— Как можно сравнивать? Для нее это никакая не потеря! А мы с Гарри любим друг друга, и мы так подходим друг другу! Мы повенчаны перед лицом Господа!

Мать отвечает, хитро прищурившись:

— Иногда, чтобы добиться желаемого, не стоит идти напролом, но следует действовать тонко. Если я смогу убедить королеву простить отца и она отнесется к нему благосклонно — а я молю об этом Бога, — то Пембруку станет об этом известно, и твой брак, возможно, будет восстановлен.

На сердце у меня мгновенно становится легче. Похоже, надежда еще есть, а ведь, когда я покидала Байнардс-Касл, мне казалось, что я рассталась с ней навсегда. Какие странные повороты делает колесо Фортуны! Может быть, и правда не все потеряно? Моя мать снова стала прежней — яростной и могущественной женщиной, способной на очень и очень многое. То была всего лишь минутная слабость. А теперь она вновь держит ситуацию в своих руках, и все в этом мире можно поправить — мы с моим возлюбленным Гарри обязательно воссоединимся.

Кейт

22–26 июня 1483 года; Байнардс-Касл, Лондон

— Я уже думала, что больше никогда в жизни не услышу эти клеветнические измышления! — Герцогиня Сесилия была вне себя, от ее привычного спокойствия не осталось и следа. Она ворвалась на террасу, как взбесившаяся черная ворона. — Супружеская измена. Как он мог так со мной поступить? История с Кларенсом повторяется вновь! Ну есть ли на свете еще одна такая несчастная мать, которую бы постоянно предавали сыновья?

Анна поспешила обнять и успокоить старушку, которая буквально обмякла в ее руках. Кейт беспомощно смотрела на происходящее. Сесилия тяжело дышала, и Кейт опасалась, как бы силы полностью не оставили бабушку. Еще, не дай бог, умрет от волнения.

— Успокойтесь, миледи, — сказала Анна. — И умоляю, объясните нам, что случилось.

— Мой мажордом только что вернулся от Креста Павла,[36] куда он ходит каждую неделю на воскресную службу, — начала рассказывать немного успокоившаяся, но все еще чрезвычайно рассерженная герцогиня. — Сегодня на кафедру поднялся брат мэра, доктор Шаа. И знаете, какую цитату он вставил в свою проповедь? «А плодовитое множество нечестивых не принесет пользы, и прелюбодейные колена не пустят корней в глубину и не закрепятся на незыблемом основании».[37] — Герцогиню просто трясло от возмущения. — Подумать только, какая низость: он подкупил священника, и тот, не моргнув глазом и презрев всякие правила приличия, заявил, что отродье короля Эдуарда следует немедленно выкорчевать, поскольку ни один из его сыновей, да и вообще, никто из его потомков не может считаться законным правителем.

Анна ахнула, и ладонь ее в ужасе взметнулась ко рту.

— И кто же тот злодей, что подкупил доктора Шаа?

— Мой сын и ваш муж, — с величайшим презрением ответствовала Сесилия. — Не думала, что снова доживу до дня, когда плоть от плоти моей так бесстыдно опорочит свою престарелую мать!

— Господи Иисусе! — воскликнула Анна. — Я хочу знать, что именно там было сказано! Умоляю вас, не щадите меня — повторите во всех подробностях.

Герцогиня фыркнула:

— Этому священнику хватило наглости заявить, что мой покойный сын, король Эдуард, был плодом супружеской измены и ничуть не походил на моего мужа Йорка. А вот Ричард, сказал он, напротив, — вылитый отец, а потому именно он должен взойти на трон как законный наследник. И после этого Ричард — впредь я не буду называть этого человека своим сыном, потому что он мне больше не сын, — и после этого Ричард пришел на площадь вместе с Бекингемом. Но они просчитались: толпа была настроена против и при виде их принялась свистеть и улюлюкать, а Шаа обозвали изменником. Ну подумайте сами, разве могу я теперь появиться на людях, после того как Ричард публично оклеветал и оскорбил меня?

Анна опустилась перед свекровью на колени и заговорила тихо, но убедительно:

— Можете. Потому что ничто не способно лишить вас доброго имени и заслуженной славы, дорогая герцогиня. Вы имеете полное право взирать на мир, высоко подняв голову, ибо все знают: вас незаслуженно оклеветали.

— Это невозможно вынести! — бушевала Сесилия.

— Вам лучше прилечь. Вы слишком много пережили сегодня. Позвольте, я провожу вас в спальню.

— Прилечь? — возразила герцогиня. — Ну уж нет, я поеду в Тауэр, найду Ричарда и потребую от него объяснений! А после этого я собираюсь воззвать к знати, которая услышит меня, сообщить всем о великом оскорблении, которое мне нанес этот человек. И не пытайтесь мне препятствовать. Я сейчас же прикажу, чтобы подали мою повозку.

— Вы уверены, что это разумное решение?

— Единственное в данной ситуации, — с чувством ответила герцогиня. — Ричард обязан относиться ко мне с сыновней покорностью и почтением. И уж я ему напомню об этом!

Анна переглянулась с Кейт, чьи мысли мучительно метались. Нет, это невозможно! Мажордом герцогини явно допустил прискорбную ошибку.

Взбешенная бабушка — маленькая решительная фигурка в черном — вышла из комнаты. Жена и дочь Ричарда остались вдвоем, но Анна упорно молчала. Она подошла к окну и долго смотрела на Темзу.

Наконец мачеха заговорила:

— Эта клевета не нова. Твой дядюшка Кларенс и мой отец Уорик выдумали все это много лет назад, когда плели заговор с целью сбросить короля Эдуарда. Понимаешь, они ненавидели королеву и Вудвилей. Мой отец считал, что именно он, самый знатный человек в королевстве, должен быть главным советником короля, и для него Вудвили были словно кость в горле. И другие знатные лорды относились к этому семейству ничуть не лучше. В результате случился мятеж, король Эдуард был низложен и бежал из страны. По его возвращении произошло крупное сражение при Барнете. — Голос Анны зазвучал тише. — Мой отец погиб. Никто, конечно, не верил этой клевете о твоей бабушке. Мой отец и Кларенс утверждали, что она якобы изменяла королю с простым лучником по имени Блейбурн, но то была грязная ложь. Ни грана правды. И хуже всего то, что ее родной сын Кларенс выдумал про свою мать эту гадость. А теперь, похоже, другой сын повторяет все те же клеветнические измышления.

— Но с какой целью он это делает? Зачем моему отцу возводить напраслину на родную мать?

— Да затем, — вздохнула Анна, — что Ричард сам хочет быть королем. Я это давно подозревала.

Кейт сидела с каменным лицом, упорно не желая верить собственным ушам.

— Было что-то фальшивое в той истории об оружии, которое, по словам милорда, сторонники королевы собирались использовать против него, — продолжала мачеха. — Говорят, что на самом деле это оружие было заготовлено еще при жизни короля и предназначалось против шотландцев. Потом, этот несчастный лорд Гастингс, которого поспешили убить без всякого суда, даже не дав ему исповедаться. Ну и что это такое, по-твоему, Кейт, если не тирания?

— Но ведь вы говорите о моем отце, — возмутилась девушка.

— И о моем муже, который стал мне как чужой! — воскликнула Анна с несвойственной ей страстью. — Господь свидетель — я любила Ричарда и была ему хорошей и преданной женой, но теперь больше его не знаю. Рядом со мной словно бы какой-то совершенно другой человек!

Кейт не могла в душе не согласиться: ее отец и в самом деле изменился, он перестал быть добрым, заботливым и понятным, каким всегда был в Миддлхеме, но она продолжала его любить и была полна решимости защищать до последнего. Дочь никак не могла поверить во все эти обвинения против него, хотя выдвигала их сама Анна, женщина рассудительная и предельно честная.

— На милорде лежит груз огромной ответственности, — возразила она мачехе. — Сама его жизнь подвергается опасности. Я не сомневаюсь, он был искренне убежден, что это оружие собирались использовать против него. И может быть… может быть… он верит, что… ну, что в клевете относительно моей бабушки есть зерно истины. Злые люди могли его убедить…

— Ричард никогда не был глупцом, — сказала Анна. — У него своя голова на плечах, он умеет отличать ложь от правды. И если он верит в эту клевету, значит хочет верить.

— Как вы можете говорить такое о моем отце?! — со слезами на глазах воскликнула Кейт. — Он хороший человек, и вы должны это знать! А что касается истории про мою бабушку и лучника — а вдруг оно на самом деле так и было? — И девушка бросилась прочь с террасы к себе в комнату. Ей хотелось побыть одной.

Кейт не видела бабушку до обеда следующего дня. Сесилия ни словом не обмолвилась о своей встрече с герцогом; она молча ела довольно простую пищу и слушала священника, который за трапезой всегда читал что-нибудь из Библии. Анна сидела рядом с Кейт и, как всегда, размазывала еду по тарелке; впрочем, сегодня аппетита не было ни у кого из них. Кейт не смотрела в сторону Анны. Девушка все еще не могла простить мачехе того, что она сказала вчера об отце. Когда обед закончился и Сесилия удалилась в свою часовню, Кейт тоже поднялась и, изобразив реверанс в сторону герцогини Анны, вышла в сад, где в задумчивости уселась под деревом.

На этой неделе в доме царило мрачное настроение. Старуха упорно не желала говорить о том, что произошло в Тауэре («Пусть это останется между мной и герцогом», — укоризненно отвечала она на все расспросы), и невестка держалась на расстоянии. Кейт чувствовала, что мачеха разочаровалась в ней, хотя на самом деле это она, Кейт, должна была бы разочароваться в Анне. Нет, девушка ни за что на свете не хотела, просто не могла поверить в то, что ее отец совершил что-то плохое.

Насчет коронации так пока еще ничего и не было известно. Лондон гудел, наполненный беспокойными, подозрительными простолюдинами, а также джентльменами и лордами, съехавшимися сюда со всей страны. Они сетовали на задержку и на расходы: бесконечно долгое пребывание в столице становилось разорительным. Кейт и Мэтти наконец-то ухитрились улизнуть из дома, прокравшись мимо стражника. Они отправились в сторону Смитфилда — хотя их и предупреждали, что выходить в город небезопасно, — и тут же оказались в самой гуще слухов и сплетен. Последние новости заключались в том, что герцог Бекингем отправился в Гилдхолл с обращением к мэру, и многие лондонцы двинулись в том же направлении, желая выяснить, что происходит. Кейт и Мэтти решили прогуляться вместе с ними и в числе прочих зевак видели, как Бекингем вышел из здания и ускакал по своим делам. Потом появились мэр, старейшины и шерифы, их немедленно окружила толпа, которая потребовала сообщить, что сказал Бекингем. Но Кейт осталась позади — она боялась, что ее сомнут, боялась того, что может услышать.

У Мэтти же, в отличие от подруги, не было на этот счет никаких предубеждений. Девушка протолкалась чуть ли не в первый ряд: поскольку она была хорошенькой, большинство мужчин пропускали ее, а один или два даже ущипнули за попку. Когда Кейт в последний раз видела свою горничную, та игриво улыбалась какому-то подмастерью. Но, вернувшись, Мэтти уже не улыбалась.

— Давайте пойдем куда-нибудь, где потише, — предложила она. — Я хочу вам кое-что сообщить.

Когда Кейт увидела выражение лица Мэтти, у нее перехватило дыхание. Девушка предчувствовала: ей нелегко будет выслушать то, что скажет подруга.

Они вошли в почти пустую церковь Святого Лаврентия, что находилась неподалеку. Здесь не было никого, кроме старухи, молившейся у алтаря, поэтому подружки уселись на скамью, и Мэтти принялась говорить вполголоса:

— Лорд-мэр сказал, Бекингем приезжал сообщить ему, что их законным королем должен стать милорд Глостер.

Кейт закрыла ладонью рот, чтобы не охнуть на всю церковь, а Мэтти успокаивающе накрыла ее руку своей.

— Это еще не все, миледи. По словам мэра, милорд Бекингем был так красноречив, что все присутствующие заслушались, и он сказал, что не собирается повторять сплетни о том, что король Эдуард якобы был незаконнорожденным, поскольку регент с сыновней почтительностью относится к своей матери. Потом он сообщил, что покойный король Эдуард еще до того, как вступил в брак с королевой, тайно обвенчался с другой женщиной, и, стало быть, их дети незаконнорожденные. Поэтому несчастный маленький принц, который находится сейчас в Тауэре, не имеет права на корону. Можете себе представить, какой поднялся рев, когда толпа услышала подобное заявление.

У Кейт все это не укладывалось в голове.

— И кто же та дама, с которой тайно обвенчался король Эдуард? — поинтересовалась она.

— Вроде бы какая-то леди Элеонор, — сообщила Мэтти. — Я как следует не расслышала, потому что люди вокруг роптали, некоторые кричали, что это неправда.

Действительно, на правду это совершенно не похоже. Но, с другой стороны, неужели ее отец стал бы предавать гласности эти сведения, если бы не был уверен в их абсолютной подлинности?

Девушки поспешили назад в Байнардс-Касл. Кейт находила все новые и новые аргументы в пользу услышанного, а еще она чувствовала, как ее буквально распирает от приятного волнения, даже облегчения. Еще бы, ведь для тринадцатилетней девочки перспектива стать дочерью короля так заманчива, и Кейт не сомневалась: хотя она и рождена вне брака, однако все же будет очень важной молодой леди. Наконец-то все прояснилось: и причина столь длительной задержки отца в Тауэре, где он наверняка расследовал все эти обстоятельства; и то, что тревожные слухи, доходившие до нее, основывались на неверных предположениях невежественных людей; и то, почему враги герцога так боялись его. Еще бы этим злоумышленникам не бояться — ведь им было что скрывать! И Ричард Глостер разоблачил их. Конечно, теперь разразится страшный скандал, но, когда он займет свое место на троне, все успокоится, законный наследник будет восстановлен в своих правах, а честь дома Йорков — спасена.

Выходит, Кейт была права, не допуская в душу свою никаких сомнений насчет отца.

Тем вечером герцог Глостер приехал в Байнардс-Касл, чтобы пообедать в семейном кругу. На нем снова были черные траурные одежды, правда на этот раз из самого дорогого бархата и дамаста. Тяжелые мысли не давали Ричарду покоя, но он явно старался быть душой компании. Он был чрезвычайно вежлив и обходителен с герцогиней Сесилией, словно бы пытался загладить свою вину перед матерью, но герцогиня оставалась холодной как лед. Анна позволила мужу обнять и поцеловать ее, когда он поднял ее из реверанса, но и она тоже держалась холодно и отчужденно.

Как только подали обед, герцогиня Сесилия разбила лед молчания:

— Ну и что, люди верят в историю про то, что Эдуард обвенчался с другой женщиной?

— Должны верить, потому что это правда, — сказал герцог.

— Это не ответ. Король должен быть принят своим народом. Если люди сомневаются в правомерности его титула, то как может монарх требовать от них повиновения?

Подобное замечание явно задело герцога.

— Вы считаете, что я одержим желанием получить корону. Заверяю вас, это не игрушки. Мне не нужна корона, но я приму ее, если народ того потребует.

— Бекингем по твоему приказу уже принуждал народ к этому. Он даже привел своих людей, которые подбрасывали в воздух шапки и кричали: «Да здравствует король Ричард!»

— Бекингем убежден в моем праве на корону. — Губы герцога были плотно сжаты.

— Что это ты там толкуешь о своем праве, сын мой? — Мать повернула к нему лицо, на котором застыло презрительное выражение. — Вся страна вдруг ни с того ни с сего узнаёт о тайном браке Эдуарда — даже я ничего о нем не слышала. Люди явно не поверили лжи обо мне, вот и пришлось спешно измышлять другой предлог.

— Вы вольны верить или нет, но факт остается фактом, — пробурчал герцог, барабаня пальцами по полированной крышке стола. — Две недели назад на заседание Совета явился епископ Стиллингтон и сказал, что располагает важными сведениями, которые хочет нам сообщить. Я встретился с ним с глазу на глаз, и епископ поведал мне, что мой брат король Эдуард был без памяти влюблен в Элеонор, леди Батлер, дочь графа Шрюсбери. Мало того, он обещал жениться, если она возляжет с ним. Девушка согласилась, и епископ под присягой показал, что обвенчал их без свидетелей. Однако сохранилось также и документальное свидетельство в виде брачного контракта, а стало быть, последующий брак моего покойного брата Эдуарда никак не может считаться законным. Стиллингтон показал мне соответствующие пассажи в каноническом праве, а также предъявил юридические документы и показания свидетелей.

— Но почему же в таком случае леди Элеонор не стала королевой?

— Эдуард понимал, что этот брак не вызовет энтузиазма в обществе, и желал сохранить брачный контракт в тайне, опасаясь скандала. Вы не представляете, как бедняга устал от этой капризной дамы. И епископ, понимая, что его судьба в руках короля, убедил леди Элеонор помалкивать. Таким образом, никто ничего не узнал. Кажется, у них родился сын, но это тоже осталось тайной.

— И епископ Стиллингтон пытается заставить вас поверить, что, когда король Эдуард женился на Елизавете Вудвиль, эта самая леди Элеонор согласилась помалкивать о том, что она на самом деле законная супруга короля? — Анна говорила несвойственным ей резким тоном. — Ну, допустим. А как же ее семья? Тальботы принадлежат к древнему, благородному роду. Они бы наверняка стали протестовать от ее имени.

— Очевидно, что в конце концов они все-таки убедили епископа прийти ко мне и выложить правду, — ответил герцог. Кейт видела, что отец устал от всех этих вопросов. Наверное, члены Совета и лорды уже задавали ему их сотни раз.

— Невероятно, что Тальботы промолчали, когда стало известно о браке короля и Елизаветы Вудвиль. Все знают, насколько нежелателен был этот брак, так что недостатка в сторонниках они бы уж наверняка не испытывали.

— Анна, похоже, ты подозреваешь меня в том, что я все это выдумал? — вспыхнул Ричард. — Уверяю тебя, я много дней мучительно обдумывал полученную от епископа информацию. Возможные последствия настораживали: думаешь, я не понимал, что, если это станет достоянием общественности, дети моего брата наверняка лишатся наследства. Ибо доказательства, представленные Стиллингтоном, не вызывали никаких сомнений.

Старая герцогиня опустошила свой кубок.

— Доказательства легко сфабриковать, сын мой. И не забывай, что этот епископ рассорился с королем Эдуардом пять лет назад. После чего некоторое время провел в тюрьме. Не исключено, что в душе он лелеял мысль о мести и надежду вернуть королевскую милость при новом монархе — я имею в виду тебя.

— Ну, в таком случае его надежды тщетны, — сказал герцог. — Стиллингтон мне не нравится, хотя я и верю в подлинность истории, которую он мне рассказал. Можете не сомневаться, документы не фальшивые.

Жена и мать Ричарда погрузились в молчание.

— Палата лордов и палата общин, собравшиеся сегодня в Вестминстере по требованию Совета, признали факт существования этого брака, — настороженно сказал герцог. — После чего Бекингем предъявил им обращение, написанное на пергаментном свитке. Обращение представляло собой просьбу ко мне принять корону, там же говорилось, что сыновья короля Эдуарда являются незаконнорожденными, поскольку, вступая в брак с их матерью, он уже был женат на Элеонор Батлер. Таким образом, члены палаты лордов и палаты общин убедились, что король Эдуард и Елизавета жили в греховной связи, нарушая священные заповеди, а их дети являются незаконнорожденными и никак не могут наследовать престол.

Глостер допил вино и продолжил:

— Поднимался вопрос о наследовании короны Уориком, но его как претендента на престол тут же отвергли. Уорик лишен права наследования по решению моего брата Кларенса. И в любом случае он еще слишком молод и слаб для управления королевством. Поэтому, как разъяснил сегодня членам обеих палат в Вестминстере Бекингем, в настоящее время есть только один бесспорный и законный потомок моего отца Йорка — я.

Герцогиня Сесилия, услышав это, презрительно скривила губы, но промолчала.

— Бекингем сказал им, что у меня нет желания взваливать на плечи такое бремя, — как ни в чем не бывало вещал далее Глостер, — но что меня можно убедить при помощи составленного им прошения. Он оставил членам палат бумагу, и завтра мы узнаем, сколько человек ее подписали.

— Думаю, многие вспомнят судьбу лорда Гастингса, и это поможет им принять правильное решение. Не сомневайся, большинство подпишет бумагу, — заметила герцогиня Сесилия.

Анну заметно передернуло при этом замечании свекрови.

— Гастингс был изменником, — рявкнул герцог. — Его необходимо было устранить. И если уж мы заговорили об изменниках, то вы должны знать, что сегодня в Понтефракте казнили Риверса и Грея.

Женщины, потрясенные, замолчали. Кейт затошнило, и она отодвинула от себя тарелку.

— Надеюсь, они имели возможность воспользоваться правом на справедливый суд, — сказала герцогиня Сесилия.

— Вы на чьей стороне, мадам? — взорвался герцог. — Эти злоумышленники плели заговор, собирались меня убить. Главным судьей на процессе был граф Нортумберленд.

— Но лорд Риверс имел право на то, чтобы его судили пэры парламента, — не отступала мать.

— Его и судили пэры, — отрезал Глостер. — И давайте уже покончим с этим. — Он встал и направился к двери. — Я иду спать, — сказал он. — Завтра будет нелегкий день. Миледи? — Он протянул руку, и герцогиня Анна поднялась. На лице ее застыло строгое выражение.

— Позвольте пожелать вам доброй ночи, леди. — Герцог поклонился матери и дочери и вывел жену из комнаты.

— Лорды собрались! — сообщила Мэтти, вбежав в комнату Кейт на следующее утро. — Они ждут в большом зале.

Кейт оделась тщательно, понимая, что ей нужно выглядеть наилучшим образом в этот день, который обещал стать судьбоносным. Яркое платье из дамаста цвета свежей листвы спадало изящными складками под черным поясом; воротничок и манжеты были по контрасту сделаны из светло-зеленой ткани. Ее густые темные волосы лежали на плечах свободно, как это подобало незамужней девице, и она надела свою новую золотую подвеску, которая как нельзя лучше подходила к платью. Если не внутренне, то внешне Кейт была готова к удивительным переменам, потому что откровения вчерашнего вечера взволновали ее. Она ушла к себе с явным ощущением того, что отец проиграл словесную битву с бабушкой, однако понять, почему так произошло, было выше ее сил: девочка не обладала ни острым умом, ни опытом Сесилии. Очевидно, та видела какие-то стороны этих событий, которые были недоступны для Кейт, и это беспокоило ее.

Кейт и Мэтти пришли в помещение над залом галереи менестрелей одновременно с герцогиней Анной и ее старшими фрейлинами. В светло-голубом шелковом платье и в обычном своем головном уборе-бабочке, венчавшем косынку из серебристой вуали, Анна выглядела как настоящая королева.

— Кейт, пожалуйста, я хочу, чтобы ты сопровождала меня, — сказала она.

Потом появилась герцогиня Сесилия, и они втроем прошли на галерею и остановились там в ожидании, не отходя далеко от двери.

Внизу между возвышением и деревянными перегородками стояли почти все пэры Англии, их одеяния отливали всеми цветами радуги, тяжелые воротники и увешанные драгоценностями головные уборы сверкали в солнечном свете, проникавшем сюда через высокие витражные окна. Тут же в сопровождении старейшин и шерифов находился и лорд-мэр, а в задней части, под галереей, сгрудились рыцари и члены палаты общин. Кейт прониклась убеждением, что события, которые вскоре должны здесь произойти, будут иметь весьма важные последствия. Ведь именно в этом месте ее дядюшке, покойному королю Эдуарду, после поражения дома Ланкастеров была предложена корона. Неужели теперь этот громадный, величественный зал должен стать свидетелем восхождения на трон еще одного короля из дома Йорков? От подобной перспективы просто дух захватывало.

Увидев герцогиню Анну и герцогиню Сесилию, лорды обнажили головы и низко поклонились. Анна ответила изящным реверансом. Все благородное общество замерло в ожидании. И вот уже в другом конце галереи появился герцог в торжественном черном одеянии, следом шел священник. Герцог едва заметно кивнул своим женщинам.

— Мои добрые лорды, позвольте узнать причину вашего прихода, — сказал он, глядя сверху вниз на собравшихся.

Лорды снова поклонились, и тогда герцог Бекингем запрыгнул на возвышение.

— Ваша милость, мы принесли петицию, в которой умоляем вас проявить благородство и великодушие, приняв корону и титул короля этой земли, чтобы страна наша избежала опасности воцарения на троне сомнительного в своих правах и вдобавок несовершеннолетнего монарха и наслаждалась благодатью мира под твердой и надежной рукой.

Ричард ничего не ответил, но вид у него был сомневающийся и встревоженный.

— Мой добрый лорд, — смело продолжал Бекингем, — мы видим, что вы не желаете откликаться на нашу просьбу, но народ тверд в своей решимости: люди не хотят, чтобы ими правил сын короля Эдуарда. Если вы откажете нам в нашей разумной и законной просьбе, то у нас не будет выбора, как только избрать другого, чтобы он правил нами.

Последовало молчание. Две герцогини стояли неподвижные, как статуи, с абсолютно невозмутимыми лицами, а Кейт настолько преисполнилась важностью происходящего, что тоже застыла, словно окаменев.

Потом она увидела в толпе молоденькую светловолосую девушку, которая с любопытством смотрела на нее. Внимание Кейт привлекло явно чужеземное одеяние девушки: высокий гофрированный воротник и рукава с буфами. Их взгляды встретились, и за это короткое мгновение какая-то странная дрожь пробежала между ними; Кейт показалось, что она где-то видела это лицо прежде. Потом новые люди, протиснувшиеся в зал, вытолкнули вперед пришедших ранее, и незнакомка исчезла из виду. «Странно, — подумала Кейт, — что делает девушка среди всех этих важных людей? Может быть, какой-нибудь лорд привел с собой молодую жену или дочь?»

Но тут внимание ее отвлек отец, обратившийся к пришедшим.

— Мои добрые лорды, милорд мэр, граждане, я рад видеть вас, — сказал он со смиренным выражением. — Боюсь, вы застали меня врасплох, и должен признаться, что меня весьма огорчает перспектива поменять свое положение частного лица на королевский титул. У меня нет ни желания, ни стремления занять трон. Я надеялся провести дни в служении сыну моего брата.

— Увы, — громко возразил Бекингем, — если вы не внемлете нашей отчаянной просьбе, то к кому же нам тогда обратиться? Ваша милость — единственный подходящий наследник вашего отца, герцога Йорка, да будет благословенна его память. Никто более вас по происхождению, преемственности и способностям не подходит, чтобы управлять королевством. Разве не так, милорды?

Из толпы послышались громкие крики согласия. Глостер склонил голову: казалось, он просит наставления у Господа. Потом он решительно поднял взгляд. Кейт затаила дыхание.

— Милорды и члены палаты общин, поскольку его милость герцог Бекингем так красноречиво просил меня об этом от имени всех вас и поскольку вы признаете мое право занять трон, я даю свое согласие.

Зал взорвался одобрительными воплями и криками.

— Боже, храни короля Ричарда! — закричали люди. — Да здравствует король Ричард Третий!

Катерина

Конец июля 1553 года; монастырь Шин, Суррей

Миледи вернулась. Я слышу во дворе суету и бегу к окну своей комнаты. Мне кажется, что я чуть ли не сто лет здесь тосковала одна, хотя с тех пор, как моя мать отправилась испрашивать аудиенцию у королевы, прошло чуть больше недели. Однако время тащилось так медленно, ведь теперь я не могу позволить себе выйти и предстать перед окружающим миром. В прошлую пятницу я все-таки набралась смелости и появилась в Кингстоне. Но соседи и те, кого я когда-то называла друзьями, демонстративно не замечали меня или поспешно уходили, стоило мне приблизиться. Еще бы, никто не хочет замарать свою репутацию знакомством с дочерью и сестрой государственных изменников.

Молясь о том, чтобы мать привезла хорошие новости, я спешу вниз по лестнице в зал, где герцогиня стягивает с пальцев дорожные перчатки. Я поспешно изображаю реверанс.

— Успокойся, дитя мое. Нам нечего бояться, — говорит она, устало садясь в кресло у камина.

Конюший миледи, красавец Стоукс, следует за ней в комнату с бокалом вина и забирает у матери хлыст. Она тепло благодарит конюшего, и на мгновение их взгляды — его пронзительный и ее задумчивый — встречаются. В отсутствие моего отца, который словно исчез с лица земли, Стоукс проявил себя как надежный помощник герцогини, он убедил мою мать позволить ему сопровождать ее, успокоил слуг, встревоженных мыслями о своем будущем.

Когда Стоукс уходит, миледи, пригубив вина, приглашает меня сесть на табуретку подле ее ног.

— Мне удалось встретиться с королевой Марией в Нью-Холле на ее триумфальном пути в Лондон, — рассказывает она. — Должна сказать, что это и в самом деле кротчайшая и добрейшая из монарших особ — она удостоила меня аудиенции и не заставила ждать, хотя целые толпы людей просили о встрече с ней. — Мама вздыхает. — Я отдалась на ее милость. Я унижалась перед ней. Я на коленях молила ее сохранить жизнь твоему отцу и Джейн. Я сказала ей, что нам угрожал Нортумберленд и что мы боялись его. Да простит меня Господь, ведь я лгала, чтобы спасти нас. Я сказала, что мне из достоверного источника стало известно: Нортумберленд собирается отравить твоего отца, если мы не подчинимся его требованиям. Ее величество спросила, есть ли у меня доказательства, и тогда я напомнила ей, что этот человек в свое время травил короля…

— Нортумберленд травил короля? — Я потрясена до глубины души.

— Именно так, — горестно подтверждает моя мать. — Хотя, вообще-то, он делал это не затем, чтобы укоротить жизнь Эдуарда, но, напротив, с целью продлить ее, пока его планы не созреют. Он тайно призвал эту коварную женщину, которая хорошо разбирается в ядах, — только представь, каковы злодеи. Твой отец знал об этом, и если бы мог, непременно остановил бы Нортумберленда, потому что мышьяк причинял королю невыносимые страдания. Но герцог был непреклонен, утверждал, что это необходимо.

Я потрясена. По правде говоря, Нортумберленд заслуживает той судьбы, которую изберет для него королева, а изберет она для него, конечно, топор и плаху.

— Сомневаюсь, что королева мне поверила, — продолжает мать, — но я к тому времени так разволновалась, что она подняла и поцеловала меня, заверив, что ни Джейн, ни твоему отцу ничего не грозит. Ее величество сообщила мне, что Джейн перевели в помещения для благородных в Тауэре, где прекрасные условия. Твоей сестре разрешают продолжать свои занятия. Королева Мария сказала: ей известно, что Джейн вовсе не изменница, и, когда все уляжется, ее отпустят на свободу.

При этих словах я испытываю громадное облегчение. Не могу передать, как меня беспокоила судьба бедной сестренки. Мое сердце преисполняется благодарностью к Господу.

— А что касается отца, — говорит мама, — то он здесь. Прячется в одной из монашеских келий в старом флигеле. Он все время был здесь. Теперь нужно сказать ему, что он должен добровольно сдаться, когда за ним придут люди королевы, а это непременно случится через несколько дней. Ему придется отправиться с ними в Тауэр. Но его обязательно простят и освободят, как только королева прибудет в Лондон. Ее величество дала мне честное слово. — Она устало откидывается на спинку кресла и заключает: — Я могу только благодарить Бога за то, что все мы теперь в безопасности.

Да, и я тоже должна вознести Господу тысячу благодарностей. Но будут ли родители и впредь пользоваться расположением королевы? И главное — как насчет моего брака с Гарри?

— И вы снова отправитесь ко двору? — с надеждой спрашиваю я.

Миледи хмурится:

— Нет, дитя мое. Пока нет. Королева приказала нам всем оставаться в Шине вплоть до ее особого распоряжения.

— И когда это случится? — Я не могу скрыть разочарования, слезы увлажняют мои глаза.

— Наверное, когда все немного успокоится, — не слишком уверенно отвечает мама. — Катерина, не надо огорчаться. Нам повезло — мы сохранили жизни и состояние, а это важнее всего на свете. Послушайся моего совета: забудь Гарри. Чтобы заслужить благосклонность королевы, нужно время, а Пембрук долго ждать не будет. Насколько я понимаю, он горит желанием немедленно расторгнуть этот брак и разорвать всякую связь с нами. Ты должна смириться с тем, что Гарри для тебя потерян.

Кейт

6 июля 1483 года, Вестминстерское аббатство

Наступил день коронации, и Кейт наконец-то смогла надеть свое прекрасное синее платье. Она должна была находиться при герцогине Анне, вернее при королеве Анне — теперь следовало привыкать к этому новому ее титулу, — и сопровождать мачеху в Вестминстерское аббатство в качестве одной из фрейлин. Накануне король Ричард и королева Анна в сопровождении громадных свит, состоящих из лордов, чиновников и слуг, проследовали процессией по Лондону, от Тауэра до Вестминстера. Король, облаченный в костюм из материи синего цвета с золотым шитьем, в свободно свисавшей с его плеч длинной мантии из пурпурного бархата, богато украшенной горностаевым мехом, ехал в седле. Анна, которая похудела от постоянных тревог за последние недели, следовала за ним в коляске, тогда как Кейт и другие дамы тряслись сзади в повозках. Вся знать двигалась в единой процессии, которую замыкали четыре тысячи сторонников Ричарда с Севера: они гордо щеголяли своими значками с изображением белого вепря.

Вдоль улиц стояли его солдаты с такими же значками, они приглядывали за безмолвными, угрюмыми горожанами. Король явно опасался, что недовольство народа может вылиться в беспорядки или еще что-нибудь похуже. Кейт, проезжая мимо толпы, нервничала. Она видела впереди на некотором расстоянии отца верхом на Снежинке: сняв головной убор, он кивал направо и налево, приветствуя своих подданных. И хотя некоторые встречали его одобрительными возгласами, однако большинство стояло молча, возмущенно глядя на нового правителя.

Теперь коронационная процессия собиралась на Уайтхолле перед Вестминстером. Анна, Кейт и все ожидающие лорды и леди низко поклонились, когда появился король Ричард, великолепный в своем алом одеянии.

Восторженный взгляд девочки задержался на стоявшем рядом с отцом красивом молодом лорде с державой в руке. Высокий и роскошно одетый в костюм графского достоинства, он являл собой впечатляющую фигуру. Его бросающиеся в глаза черные локоны ниспадали чуть ли не до плеч, обрамляя словно высеченное из лучшего мрамора лицо с прямым носом и чувственными губами. Их представили друг другу; оказалось, что это Джон де ла Поль, граф Линкольн,[38] племянник короля и кузен Кейт. Ему, вероятно, было около двадцати.

Он был так хорош, что притягивал Кейт, словно магнит. Почувствовав интерес девушки, молодой человек надолго впился в нее глазами. От этого изучающего взгляда у Кейт перехватило дыхание.

Между тем на нее смотрел и еще один человек — лорд, который удостоился чести нести скипетр королевы. Он был на несколько лет старше Линкольна, среднего роста, крепкого сложения и далеко не так красив. Напротив, его лицо, окаймленное черными волосами, подстриженными до уровня подбородка, напомнило девушке хорька. Ей не хотелось, чтобы незнакомец рассматривал ее.

И вот настал торжественный момент. Ричард и Анна направились в Вестминстер-Холл, за ними последовали лорды и священнослужители. Ричард и Анна воссели на троны, а громадная процессия неторопливо двинулась в Вестминстерское аббатство. Через некоторое время король с королевой, рука об руку и босые — под ногами у них лежал полосатый ковер, — отправились в святая святых аббатства: к усыпальнице Эдуарда Исповедника,[39] английского короля, причисленного к лику святых. Кейт чинно шла следом за королевой вместе с другими дамами, перед ней была одна только Маргарита Бофорт, леди Стенли, удостоившаяся чести нести шлейф Анны.

Кейт не испытывала симпатии к леди Стенли, строгой раздражительной женщине с суровым выражением лица. По рождению и душевным склонностям она принадлежала к клану Ланкастеров, и в ее жилах текла древняя королевская кровь, потому что ее предками были сын Эдуарда III Джон Гонт, герцог Ланкастер, и его жена Екатерина Суинфорд. Генрих Тюдор, граф Ричмонд, сын леди Стенли от первого брака, находился в ссылке в Бретани, но некоторые оппозиционеры, сторонники Ланкастеров, все еще рассматривали его как возможного претендента на трон. Поэтому новый король решил, что стоит отнестись к леди Стенли уважительно, в полном соответствии с ее высоким положением, что к тому же позволяло постоянно держать эту даму в поле зрения.

На коронации отсутствовала только одна знатная персона — герцогиня Сесилия, которая ясно дала понять, что не простила сыну его скандальных заявлений и не верит в историю про тайный брак Эдуарда.

Неторопливая торжественная церемония показалась Кейт необычайно долгой: она то восхищалась небывалым великолепием, то молилась, а время от времени украдкой бросала взгляды на Джона де ла Поля. Но никогда не забудет она того мгновения, когда кардинал Буршье возложил корону на голову ее отца. Сердце девушки воспарило, когда голоса монахов зазвучали под сводчатым куполом в последовавшем за этим «Te Deum»,[40] и еще она радовалась тому, что торжественность этого мгновения наверняка должна была уничтожить все сомнения в справедливости претензий ее отца на королевский трон. Кейт восторженно смотрела, как один за другим, в соответствии со своим рангом, к нему подходят пэры и, преклонив колени, приносят клятву верности королю Ричарду. Потом настала очередь графа Линкольна, и ее глаза остановились на его стройной гибкой фигуре.

Проходивший в Вестминстер-Холле пир в честь коронации продолжался пять часов. Вначале, в соответствии с традицией, на коне появился защитник короля,[41] готовый вступить в схватку с тем, кто оспаривает правомерность коронования Ричарда. Таковых не нашлось, и торжество пошло далее своим чередом: вино текло рекой, одни блюда сменяли другие — подавали самые изысканные деликатесы, разнообразную дичь, вкуснейшие сласти. Кейт сидела за столом на некотором расстоянии от Линкольна, но несколько раз он подавался вперед, чтобы бросить на нее взгляд, и к концу четвертого блюда между ними уже шел безмолвный разговор. Когда унесли солонки и сменили скатерть, Кейт знала, что этот великолепный лорд полностью очарован ею.

Слуги начали разносить пряное вино с вафлями, и в этот момент Линкольн протиснулся сквозь толпу придворных и прелатов и неожиданно оказался рядом с ней. Кейт уже чувствовала свою власть над ним, знала, как она красива в этом великолепном синем платье с золотой подвеской, понимала, насколько привлекательны ее огромные голубые глаза и густые темные волосы.

Линкольн взял ее за руку и поднес ладонь к губам.

— Позвольте мне выразить вам свое восхищение, миледи, — сказал он. Говорил он низким, уверенным голосом. — Вы просто богиня, очаровавшая меня. Увидев вас сегодня, я больше ни на кого другого и смотреть не мог. Но боюсь, вы и не подозревали о моем существовании до этого дня.

— Как я могла подозревать? — Кейт беспечно рассмеялась, но выражение глаз изобличало ее — непринужденность давалась девушке нелегко. — Я ведь никогда не видела вас прежде, милорд!

Линкольн усмехнулся, взял кубок у проходившего мимо слуги и протянул ей, после чего взял другой кубок себе.

— Прошу вас, называйте меня Джоном, добрая богиня. Ваше божественное лицо напоминает мне «цветы белые и красные цветы» Чосера.

— Вы — поэт?

— Я люблю его стихи, — ответил молодой человек. — И вообще-то, он мой предок, но я хочу сейчас говорить не о Чосере. Я хочу говорить о том, как вы прекрасны, но вы не желаете меня слушать.

— Я уже слушаю! — Кейт открывала для себя искусство флирта. Флирт казался ей совершенно естественным, а красота кавалера лишь облегчала девушке задачу.

— Тогда я прочту вам стихотворение, — сказал Линкольн. — Оно мне попалось несколько дней тому назад, после того как я впервые увидел вас при дворе. Я наблюдал за вами издалека. — И он прочел Кейт строки, которые взывали, казалось, к самому ее сердцу.

Я о безумии любви вам пропою,
О том, как закипает страстью ум,
Летит, как бабочка, к желанному огню
И гонит прочь иных докуку дум.
О сладком сне, блаженной слепоте,
О боли и о чуде заблужденья,
О, тяжек этот труд без всяческих затей
И отдыха. И не дает забвенья.

Джон замолчал, их глаза встретились. Кейт спрашивала себя, уж не во сне ли это все происходит. Он говорил ей о любви, этот молодой прекрасный рыцарь. Но ведь они были едва знакомы. И все же ей казалось, что они знают друг друга целую вечность.

— Прекрасные стихи, — сказала она наконец. — Но не могу поверить, что я послужила причиной вашего безумия, как вы об этом говорите.

— Ах, как вы жестоки, моя прекрасная леди! — Однако гримаса отчаяния на лице юноши явно была притворной. Он подтрунивал над ней.

— И я, по-вашему, всего лишь блаженная слепота? — кокетливо поинтересовалась Кейт.

— Пожалуйста, не забывайте, что я еще говорил и о сладком сне. О том, что я не нахожу забвенья! — Линкольн наклонил голову и многозначительно посмотрел на нее. Девушка почувствовала, как запылали ее щеки. — Беседовать с вами — необыкновенное удовольствие. Но, кажется, придется отложить это до другого случая, — пробормотал Джон.

Кейт оглянулась и увидела, что король собирается покинуть пир. Королева Анна, казалось, была готова вот-вот свалиться с ног от усталости, но тем не менее она отважно стояла рядом со своим господином, благосклонно принимая поздравления знатных гостей. Наконец громко зазвучали фанфары — теперь королевская чета могла удалиться в свои покои. Кейт неохотно простилась с красавцем-графом, который изысканно поклонился и так страстно пожелал ей спокойной ночи, что девушка снова вспыхнула.

Когда этот необыкновенно веселый и восхитительный день закончился и Кейт, мыслями остававшаяся с Джоном, прижала кружащуюся голову к подушке, ей вдруг показалось, что кого-то на сегодняшней церемонии не хватало. В предпраздничной суете она почти совсем забыла о мальчике — ведь это его должны были короновать. Как он чувствовал себя, бедняга, запертый в Тауэре вместе с братом, зная, что коронация прошла без него? Что должен чувствовать человек, лишенный короны, которая, как он думал, принадлежала ему по праву рождения, и внезапно низведенный до положения бастарда?

Кейт сама была незаконнорожденной, но никогда не чувствовала себя ущемленной. Ее брат, Джон Глостер, тоже незаконнорожденный, не только присутствовал на коронации, но и был посвящен отцом в рыцари. И Кейт показалось не совсем справедливым, что ее лишенные наследства кузены, пребывающие сейчас в Тауэре, равно как и их несчастные сестры, скрывающиеся в убежище, оказались забытыми и не присутствовали на этом великом событии. И поэтому, прежде чем уснуть, она в душе вознесла Господу молитву за всех них.

Катерина

Август — октябрь 1553 года; монастырь Шин, Уайтхолл-Палас и Вестминстерское аббатство

Королеву Марию лондонцы встречали с невиданным воодушевлением. Слово свое она сдержала, и моего отца освободили после трехдневного заключения в Тауэре. Нортумберленд, который, чтобы спасти свою шкуру, переметнулся в католичество, кончил жизнь на плахе.

Вскоре после этого родители начали обсуждать возможное замужество новой королевы.

— Она должна выйти замуж, — говорит мать. — Женщина не может править страной в одиночестве.

— Ты бы смогла, дорогая, — иронически замечает отец. Он в последние дни ничем не интересуется, не знает, как себя занять, и тщетно ждет вызова в суд. Его мучит, что Мария простила за поддержку Джейн всех членов Тайного совета, кроме него.

— Она должна родить наследника, — не сдается мама, — хотя, думаю, в тридцать семь лет ей это будет весьма затруднительно.

Моя младшая сестренка Мэри играет на ковре с котятами. Один котенок забрался ко мне на колени и дерет вышивку на платье. Выбранив озорника, я опускаю его на пол, где котенка подхватывает Мэри.

— Осторожно! — говорю я ей. — Смотри, как бы он тебя не поцарапал.

Как жаль, что Мэри дурнушка. Симпатичное личико послужило бы ей хоть какой-то компенсацией за горб и маленький рост. Но зато ум у моей сестренки живой и любознательный.

— А что случится, если у королевы не будет наследника? — спрашивает она своим тонким детским голоском.

— Тогда после ее смерти нами будет править принцесса Елизавета, — отвечает миледи.

Ни Мэри, ни я никогда не видели принцессу Елизавету, но мы обе знаем, что, хотя король Генрих VIII и объявил дочь незаконнорожденной, казнив ее мать Анну Болейн по обвинению в супружеской неверности, она тем не менее следующая в очереди на трон. Это право ее закреплено в Акте о престолонаследии, который пытались изменить таким образом, чтобы Джейн могла стать законной королевой. Еще мы знаем, что Елизавета очень умная и образованная молодая леди и народ ее любит. Мы слышали, как восторженно встречали Елизавету, когда она въезжала в Лондон рядом с королевой Марией, которая вступала в права владения своей столицей.

— Не думаю, что подобная перспектива обрадует ее величество, — заявляет милорд. — Потому что Елизавета — протестантка, хотя, да позволено будет мне сказать, она теперь, когда восстановили мессу, вполне может поменять свою веру.

— Да, но королева объявила, что не будет преследовать никого за религиозные убеждения, — напоминает ему мать.

— Да-да, это все так, потому что, заметь, я никогда, ни при каком раскладе, не стану католиком. Никогда! Но как, по-твоему, останется ли Мария такой же терпимой, если выйдет замуж за принца Филиппа Испанского?

Миледи пожимает плечами:

— Сомневаюсь, что подобное возможно, — ведь этот брак будет стоить ей народной любви. Испанец в роли английского короля? К тому же фанатичный католик, ярый сторонник инквизиции? Нет уж, лучше Марии поискать супруга где-нибудь поближе к дому!

— И спровоцировать войну кланов при дворе?

— Так за кого же, интересно, ей тогда выходить замуж? — саркастически осведомляется мать.

Я оставляю их пикироваться и ухожу в сад. От разговоров о замужестве я загрустила. Свежий ветерок, так ласково обдувающий мое лицо, невольно напоминает о том, что я потеряла. Я так и не получила ни одного словечка, ни одного знака от Гарри, и на сердце у меня камень.

Я окунаю пальцы в чистую воду фонтана и вглядываюсь в воду. Оттуда на меня смотрит слегка покрытое рябью отражение — стройная печальная девушка в желтом платье, светлые волосы лежат на плечах, а голубые глаза полны слез. Ах, мой Гарри, где ты? Чем занят сейчас? Вспоминаешь ли обо мне с такой же болью, с какой я вспоминаю о тебе? Вспоминаешь ли ты обо мне вообще?

Нет ничего тягостнее неизвестности. А если ты не в силах никак изменить ситуацию — это еще хуже. Если бы я могла получить от милого хоть какой-нибудь намек на то, что он любит меня, я бы забыла обо всем на свете и умерла счастливая. Чем я заслужила такую муку? Неужели только тем, что в жилах моих течет королевская кровь?

Я иду по парку, лелея свою печаль, и вдруг вижу, что навстречу мне скачет курьер в ливрее Тюдоров. Он приветствует меня и скачет дальше. Я внезапно чувствую волнение. Что может означать прибытие этого курьера?

Меня приглашают ко двору, где назначат на высокую должность королевской фрейлины внутренних покоев! Я не могу поверить в собственную удачу, потому что это следующий по важности после камер-фрейлины пост, который может получить женщина. Но и это еще не все: ее величество в своем щедром прощении не только проявила милосердие, но и оказалась совершенно незлопамятной — она сообщает, что примет ко двору также и моих родителей. Мы должны явиться как можно скорее, а кроме того, присутствовать на коронации, назначенной на октябрь.

Я готова прыгать от радости, вспомнив, что сказала мне мать по возвращении в Шин: если станет известно, что королева благосклонна ко мне, Пембрук может изменить свое решение о расторжении нашего с Гарри брака.

Мама, чье настроение заметно улучшилось, демонстрирует обычные свои предприимчивость и честолюбие, готовя меня к дебюту при дворе. По приказу и в соответствии с даром королевы на коронации я должна быть в платье алого бархата, а потому меня заворачивают в длинные ярды этой материи, прихватывают ее булавками, а потом портной начинает колдовать. И вот платье готово — я с изумлением разглядываю себя в зеркале, поражаясь плотно обхватывающему мое тело корсажу с прямым воротником, пышным складкам юбки с длинным шлейфом, расшитой золотом сорочке и рюшам на шее, великолепным нарукавникам из парчовой ткани и роскошному, в тон платью, кертлу. У меня появилось еще с десяток новых модных платьев — цвета свежей листвы, белое, бежевое, желтое, горчичное, черное с серебром, каштановое, розовое и кремовое. Все они сшиты из бархата и дамаста, украшены жемчугом и разнообразными вышивками и, главное, очень мне к лицу. Я молю Бога о том, чтобы Гарри увидел меня в одном из этих нарядов!

А уж сколько у меня теперь всевозможных кертлов, накидок, нижних юбок, арселе, вуалей, шарфов, украшенных драгоценными камнями поясов, а также подвесок, брошей и колец! Неудивительно, что отец постоянно ворчит: мол, моя экипировка стоит немыслимых денег. Однако мать настаивает: я должна появиться при дворе в одеянии, соответствующем моему положению.

Среди этой суеты я изредка чувствую уколы совести, вспоминая Джейн: ведь она должна была бы явиться ко двору вместе со мной, а вместо этого томится в Тауэре. Хотя, с грустью думаю я, наверняка моя старшая сестренка на эти шикарные одеяния и не взглянула бы. Но если бы можно было вернуть ее в семью, мое счастье стало бы полным. И я продолжаю каждый день молиться об этом.

В первый раз за несколько месяцев у меня на сердце становится легче. Я отплачу королеве за ее доброту, буду служить ей верой и правдой. Я сделаю все, чтобы заслужить благосклонность ее величества, и тогда — вдвойне уверенная в себе благодаря этой великолепной одежде, — клянусь, я верну и Гарри, и Джейн.

Завтра я отправляюсь ко двору, а сегодня должна собрать вещи, которые хочу взять с собой. Мама говорит, что мне выделят небольшую комнату, примыкающую к спальне горничных, где живут служанки королевы, которыми командует старшая фрейлина. Впрочем, я, как фрейлина внутренних покоев, не подчиняюсь ей. Но моя спальня наверняка будет невелика, так что я должна взять с собой только самое необходимое. В окованный железом дорожный сундук отправляются украшенная лентами лютня, несколько книг, тетрадка со стихами, шкатулка для рукоделия, флакон с розовой водой, туалетный набор, кисточки и серебряное зеркало. Я уже хочу положить в сундук ларец, где держу драгоценности и письма, как вдруг вспоминаю, что там подвеска Герберта и связка бумаг, написанных, видимо, Катериной Плантагенет, чей портрет мне, конечно, не разрешили взять из Байнардс-Касла. Эта девушка в синем платье ни разу не снилась мне с тех пор, как я покинула дом Гарри.

Я вытаскиваю подвеску и перехваченную ленточкой связку бумаг, разглядываю их. Волна боли накатывает на меня. Я невольно думаю о том, что еще совсем недавно у меня была совершенно другая жизнь, и мне тяжело смотреть на эти предметы. Мой интерес к Катерине Плантагенет и тайне, которой овеяны эти неразборчиво написанные бумаги, отходит на второй план, оттесненный безжалостностью и жестокостью Пембрука. Эти вещи слишком мучительно напоминают мне о потерянном счастье, и я засовываю их на дно ларца, под все другие бумаги и драгоценности. Я знаю, мне теперь долго не доведется их увидеть.

— Ах, Гарри, Гарри, — шепчу я, — кажется, ты теперь не ближе ко мне, чем месяц на небе.

Я сижу в одиночестве и плачу, а щенки запрыгивают на кровать и тычутся в меня носами. Это недавний подарок отца. Несколько недель назад его собака ощенилась, и теперь у меня два пушистых голенастых озорника. Зовут их Артур и Гвиневра.[42] Милорд, даря мне щенков, неловко пожелал, чтобы они отвлекли меня от моих печалей. Хорошо, что дамам разрешается брать ко двору своих песиков. По крайней мере, мне будет кого там любить.

Наконец-то тягостное время ожидания закончилось, и мы прибываем в Уайтхолл. Теперь мне остается только попрощаться с родителями, после чего я отправлюсь в покои королевы. Я становлюсь перед ними на колени, чтобы получить их благословение; глаза отца светятся гордостью за меня, а мать приветливо улыбается. Теперь все свои надежды они связывают со мной.

— Встаньте, леди Катерина. — К моему удивлению, у королевы низкий, почти мужской голос.

Осмелившись поднять глаза, я вижу перед собой преждевременно состарившуюся даму, миниатюрную, хрупкую, в тяжелом, фиолетового цвета бархатном платье; парчовый кертл расшит золотом, высокий стоячий воротник украшен изящной вышивкой. На талии у нее пояс, а на груди — большой крест, причем и тот, и другой усыпаны драгоценными камнями. На пальцах — множество колец, а арселе оторочен жемчужинами. Королева Мария производит ошеломляющее впечатление, но никакая роскошь не может скрыть правды: обладательница всего этого великолепия — далеко не юная девушка и отнюдь не красавица. Буквально за одно мгновение рассмотрев и оценив тяжелый лоб, настороженные глаза, приплюснутый нос, узкие губы и решительную челюсть, я тут же начинаю сочувствовать королеве, на лице которой так явно отразились все горести ее жизни. А еще мне немного не по себе в присутствии монаршей особы.

Но тут ее величество неожиданно улыбается, протягивает мне руку для поцелуя, и мои страхи мгновенно улетучиваются.

— Приветствую вас в Уайтхолле, моя маленькая кузина, — говорит Мария. — Пора вам занять здесь подобающее место. Не сомневайтесь, я ни в коей мере не считаю вас ответственной за события, которые лучше навсегда оставить в прошлом. Вы очень молоды, как и ваша сестра. Уверяю вас, я не желаю ей зла, и она ни в чем не нуждается в Тауэре. Вы вскоре увидите Джейн. Надеюсь, что ваша матушка пребывает в добром здравии?

— Да, ваше величество. Она здесь, при дворе. Матушка выражает вам свою любовь и сообщает о готовности служить вам. Она, как и мой отец, ждет ваших приказаний.

Королева грациозно наклоняет голову:

— Мне жаль, что ваш брак распался. Вероятно, пережить это вам было нелегко?

— Очень нелегко, ваше величество, — с жаром соглашаюсь я и, вдохновленная ее добротой, падаю на колени и в мольбе поднимаю соединенные ладони. — Прошу вас, мадам, если можно хоть как-то исправить положение. Гарри… лорд Герберт и я… мы любим друг друга, и невозможность быть вместе мучительна для нас обоих.

Королева хмурится, потом ласково поднимает меня на ноги.

— Успокойся, дитя! Я тебе искренне сочувствую. Но ты должна понять, что у милорда Пембрука есть свои основания для расторжения вашего брака, и это частное дело, в которое я не могу вмешиваться. Мне очень жаль. Правда.

Даже я, юная наивная девчонка, знаю, что королева, если бы она только захотела, могла бы повелеть Пембруку сделать то, о чем прошу я. Но у нее явно нет такого желания. Мария тоже считает меня неподходящей, нет, опасной, невестой для сына Пембрука, потому что я протестантка, в жилах которой течет королевская кровь, да еще вдобавок моя старшая сестра содержится в Тауэре. Мои надежды увядают и умирают.

— Ну, не смотри на мир такими печальными глазами, моя маленькая кузина, — утешает меня Мария. — Ты еще совсем молода и, даст Бог, в один прекрасный день найдешь себе более подходящего мужа. А пока что ступай в мои внутренние покои. Надеюсь, тебе понравится служить мне.

— Эта такая великая честь для меня, ваше величество, — смиренно говорю я; мне вовсе не хочется, чтобы королева сочла меня неблагодарной.

Как фрейлина внутренних покоев, удостоенная расположения королевы, я снова могу высоко держать голову и смело смотреть на мир. Это меньше, чем мне бы хотелось, но, по правде говоря, гораздо больше, чем я ожидала. Кроме того, новое положение дает мне основания надеяться, что, когда Пембрук увидит, какими милостями осыпала меня королева, удостоив меня высокой чести служить ей, он все-таки передумает и придет к выводу, что я вполне подходящая жена для его сына.

На второй день своего пребывания при дворе я узнаю от других дам, что принцесса Елизавета, единокровная младшая сестра королевы, проявляет строптивость в вопросах религии. Сюзан Кларенсьо, которая ближе ее величеству, чем все остальные фрейлины, говорит мне, что наша добрая госпожа была очень тронута, когда Елизавета приехала выразить ей свои верноподданнические чувства. («Хотя это и случилось только после того, как стало ясно, что королева Мария одерживает победу над соперниками», — язвительно замечает Кларенсьо.) Ее величество очень тепло приняла сестру.

— Они много лет не виделись, и королеву всегда печалило, что Елизавета приняла протестантскую веру. И она сказала сестре, что была бы очень рада, если бы та сопровождала ее к мессе. Но не тут-то было. Уж чего только Елизавета не придумывала, лишь бы этого не делать: то опоздает, то у нее мигрень разыграется, то желудок шалит. Один раз уже совсем было подошла к часовне, и тут ее вдруг всю прямо скрутило: Елизавета даже велела одной из своих фрейлин демонстративно гладить ей живот! — Кларенсьо смеется, вспоминая этот случай, но улыбка быстро сходит с ее лица. — Это печалит королеву, — говорит она, качая головой. Очевидно, что эта придворная дама всей душой любит свою госпожу, но не испытывает ни малейшей симпатии к принцессе Елизавете.

— Ну а когда изворачиваться дальше стало просто невозможно, этой лицемерке все-таки пришлось посетить мессу, — добавляет Анна Уоттон. — И ее величество возрадовалась. Но в следующий раз принцесса Елизавета снова не появилась, и королева была вынуждена вызвать сестру и потребовать объяснений.

— А та очень ловко выкручивалась! — фыркает от смеха Кларенсьо. — Она дерзкая дамочка, эта Елизавета, вся в свою покойную матушку Анну Болейн, которая, как всем известно, кончила плохо. Неудивительно, что королева сомневается в искренности младшей сестры. Ее величество вполне справедливо опасается, что, если она не выйдет замуж и не родит наследника, трон достанется Елизавете, и уж тогда все ее заветные мечты о возрождении в Англии старой веры наверняка пойдут прахом.

— Но ведь королева собирается в скором времени выйти замуж? — спрашиваю я. До меня доходили слухи, что она выбирает между принцем Филиппом Испанским и лордом Эдвардом Кортни, принадлежащим к дому Йорков. Правда, ни один из возможных претендентов на роль короля не пользуется в народе популярностью.

— Да, леди Катерина, но пока что еще полной ясности в этом вопросе нет, — говорит Кларенсьо.

Я поднимаюсь, чтобы идти, — у меня много обязанностей. А еще я хочу хоть немного прогуляться по саду. Он так прекрасен, и грех не насладиться последними теплыми в этом году деньками.

Личный сад королевы — с его симметричными клумбами, кустами и деревьями, с оградами, уставленными фигурами геральдических животных на красочных полосатых столбах, — место спокойное, ограниченное длинной галереей со стороны реки и королевскими покоями с другой стороны. Здесь могут гулять и наслаждаться чудесным воздухом фрейлины внутренних покоев, тут не увидишь придворных, которые толкутся в большом саду, дальше на севере.

Сегодня тут лишь несколько дам сидят на каменных скамьях, а садовник ловко обрезает отцветшие розы. Я взяла на прогулку Артура и Гвиневру, щенки весело прыгают у моих ног, наслаждаясь свободой, потому что в королевских покоях они должны себя вести так же тихо, как и придворные дамы. Мне приходится тратить немало сил, чтобы воспитывать этих озорников и убирать за ними.

Именно в этом саду, где благоухают розы, я встречаю его превосходительство Симона Ренара,[43] императорского посла. Мне уже известно, что это очень влиятельная знатная особа и один из главных советников королевы: Мария, естественно, благосклонна к нему как к представителю своего кузена императора, который является к тому же и королем Испанским. Ни для кого не секрет, что королева особенно симпатизирует Испании, ведь ее мать, Екатерина Арагонская, чью память она чтит и свято хранит, была испанкой.

К моему удивлению — ну просто настоящая неделя чудес, — Ренар отвешивает мне вежливый поклон и представляется. Испанский посол щедр на комплименты и необыкновенно дружески расположен ко мне. Он предлагает мне руку, давая понять, что желает прогуляться со мной.

— Ее величество весьма благожелательно отзывается о вас, леди Катерина, — говорит он.

Мы идем по тропинке, восхищаясь цветами, а щенки радостно семенят рядом. Мужественное красивое лицо Ренара излучает силу и обаяние, и мне приходит в голову, что его жена, которую, по его словам, посол был вынужден оставить в Брюсселе, — очень счастливая дама. Ренар постоянно вспоминает супругу и признается, что ему очень ее не хватает. Но это не мешает ему говорить комплименты другим дамам.

— Слухи о вашей красоте ничуть не преувеличены, — заявляет он, поднося мою руку к губам и куртуазно целуя ее. — Вы позволите мне быть с вами откровенным, миледи?

Слухи о моей красоте? Неужели люди говорят обо мне? Видимо, будучи сестрой Джейн, я вызываю интерес при дворе. Но меня это застает врасплох. Похоже, я здесь — невинная овечка среди волков.

Мое смущение не остается незамеченным.

— Вам нечего опасаться, леди Катерина. Поговорить с вами меня просила ее величество, — бормочет посол, — а потому мы, с вашего позволения, будем беседовать конфиденциально. — Он уводит меня в сторону от стайки щебечущих дам и свистит щенкам, чтобы те не отставали от нас. — Мне рассказывали, что отец ее величества, покойный король Генрих Восьмой, любил обсуждать свои дела в саду, где никто не мог его подслушать, — говорит Ренар, ведя меня к каменной скамье в конце тропинки. — Королева, безусловно, скоро выйдет замуж, — продолжает он, — однако предусмотрительный монарх должен заблаговременно решить, кто будет наследовать ему в случае, если он умрет бездетным. Как вам известно, ее величество уже немолода, родить ребенка ей будет нелегко. Мы все, конечно, будем молиться о том, чтобы она подарила принцу Филиппу много замечательных сыновей.

Я вздрагиваю, услышав, с какой уверенностью он называет имя будущего супруга, потому что считала, будто Мария еще не сделала окончательный выбор.

— Да будет так, — почтительно говорю я.

— И возникает вопрос: кто будет первым в очереди на престол, если ее величество, боже сохрани, умрет, не оставив наследника? — продолжает Ренар. — Ответ вроде бы очевиден: принцесса Елизавета. Но ее величество не хотела бы оставлять сестре корону, потому что знает: Елизавета — еретичка до мозга костей. К тому же и ее право на престол вызывает некоторые сомнения, ведь ее мать Анна Болейн была казнена за супружескую измену, так что отцовство короля Генриха небесспорно. Я лично не склонен сомневаться в том, что она действительно его дочь: если сравнить портреты принцессы Елизаветы и короля Генриха Восьмого, легко заметить их поразительное сходство. Но я слышал, что королева открыто оспаривает сей факт, а потому разговоры на эту тему стали модными, хотя и ведутся втихомолку и за закрытыми дверями.

Далее Ренар вспоминает Акт о престолонаследии. За последние неспокойные годы я очень много слышала об этом документе, составленном королем Генрихом VIII.

— Следующая в очереди — леди Джейн, ваша старшая сестра, которая сейчас томится в Тауэре. Но она придерживается тех же религиозных убеждений, что и принцесса Елизавета. Ну а сразу после нее идете вы, миледи.

Я ошеломлена и в то же время испытываю небывалый восторг! Я вдруг вспоминаю, как весь двор кланялся, когда голову моей юной сестры увенчали славной короной Англии… Стать наследницей королевы! Да еще с ее одобрения! Я и представить себе такого не могла.

— Есть, правда, и еще одна претендентка, — продолжает испанский посол. — Мария Стюарт,[44] королева шотландцев, жена дофина Франции, и она, конечно же, католичка. А это очень важно для ее величества. Но королева шотландцев, согласно Акту о престолонаследии, не имеет права на корону: Генрих Восьмой исключил эту ветвь из числа наследников. К тому же она рождена в другой стране, и многие считают, что это лишает ее прав на престол. Французы, естественно, поддерживают претензии Марии Шотландской, но Франция — непримиримый враг Испании. А потому мой господин император и его сын принц Филипп горят желанием видеть вас, леди Катерина, наследницей короны.

Он заглядывает мне в глаза и проницательно заключает:

— Насколько я вижу, такая перспектива радует вас, миледи. Вам будет приятно узнать, что за вас выступает и венецианский посол. Но превыше всего — воля королевы, которая хочет видеть вас своей наследницей.

— Я никогда не могла рассчитывать на это и ничем не заслужила такой милости, — вырывается у меня. Голова слегка кружится, и я с трудом подыскиваю подходящие слова. — Я верноподданная ее величества и в этом деле покорно приму ее волю. Но хотя подобное известие и доставляет мне радость, я молю Господа, чтобы он даровал королеве много здоровых сыновей для продолжения ее рода.

Ренар одобрительно улыбается, и я понимаю, что нашла нужные слова.

— Но есть одно «но», миледи, — говорит он. — Королева знает, что вы были воспитаны в протестантской вере, и ее величество питает надежду, что вы, будучи еще совсем молодой, не станете возражать, если в вопросах религии вас будут наставлять более мудрые головы. Она станет счастливейшей из женщин, если будет знать, что ее дело продолжит сторонница старой доброй веры.

Я колеблюсь. Могу себе представить, как отреагируют на это мои родители. Да и Джейн тоже. Они все истовые протестанты и ни за что на свете не отступятся от своей веры.

— Вы обещаете подумать об этом? — спрашивает Ренар. — Полагаю, нет необходимости объяснять вам, чтó в данном случае поставлено на карту.

— Да, сэр, — с чувством отвечаю я, не желая демонстрировать послу свои сомнения и тем самым рисковать возможностью стать законной наследницей королевы… И в то же время я не хочу, чтобы ее величество думала, что я легко отношусь к вопросам веры. — Я обдумаю это со всей серьезностью.

Я исполняю свои обязанности в покоях королевы, но ни о чем другом, кроме разговора с Ренаром, просто не могу думать. Больше всего на свете я хочу когда-нибудь стать королевой. Это самая заветная моя мечта, а теперь, когда между мной и короной Англии стоит всего лишь одна, не слишком молодая и здоровая женщина, эта мечта вполне может воплотиться в жизнь.

Но я не эгоистка. Я думаю о том, сколько добрых дел смогла бы совершить, став королевой, как сумела бы помочь своим родным. Но самое главное — мы смогли бы воссоединиться с Гарри, и я бы сделала его консортом. Ах, как бы мне хотелось увидеть замешательство на лице Пембрука, его смирение и испуг, увидеть, как он становится передо мной на колени!

Я даю себе клятву сделать все, что в моих силах, чтобы оправдать ожидания ее величества. Я надеюсь, что никогда не дам моей госпоже повода огорчаться из-за моих религиозных убеждений. Да, меня воспитали в новой вере, но в таком важном вопросе, как мне кажется, я просто обязана в знак благодарности уступить королеве. Признаться, я не так религиозна, как Джейн или наши родители, а потому меня легче склонить к тому, чтобы подчиниться мудрости ее величества. Если же я не сделаю этого, то, боюсь, окажу плохую услугу себе и своей семье, а вот если поступлю наоборот, то выгоды очевидны… Может быть, даже такова воля Всевышнего.

Я спрашиваю себя, проявят ли родители нетерпимость, узнав, что мое обращение в католичество — это цена королевского титула. Подозреваю, что их честолюбие в данном случае вполне может перевесить, и не исключено, что они смирятся, решив, что игра стоит свеч. А вот Джейн — это я знаю совершенно точно — никогда не пожертвует своей верой, и боюсь, если я приму католичество, сестра просто перестанет со мной разговаривать. А вот интересно, пошла бы Джейн на компромисс, если бы подобное отступничество принесло ей свободу и возможность жить, посвятив себя учению, — она ведь именно этого хочет больше всего в жизни.

Следует ли мне обсудить предложение испанского посла с родителями? В любом случае надо хорошенько подумать, прежде чем сделать это. Откровенно говоря, меня очень беспокоит их реакция. Но в глубине души я знаю, что решение уже принято.

Погода в сентябре стоит мягкая, и я всегда радуюсь возможности провести свободное время в личном саду королевы. Сегодня я взяла с собой своих щенков и рукоделие. Не успела я поставить корзинку на свободную скамью, как увидела высокую молодую леди чуть старше меня. Она идет в мою сторону с двумя сопровождающими, которые скромно держатся позади. Вид у нее впечатляющий: длинные рыжие волосы, ниспадающие ниже пояса, неброское платье кремового дамаста, почти никаких драгоценностей. Незнакомка откровенно некрасива — какая уж тут красота, с таким узким лицом и крючковатым носом! — но есть в ней удивительное, непередаваемое обаяние, которое сквозит в обращенной ко мне улыбке, а в изящной осанке стройной фигуры чувствуется грация. Я инстинктивно догадываюсь, кто это, поднимаюсь на ноги и делаю реверанс, чувствуя, как сильно она возвышается надо мной.

— Вы новенькая при дворе, — говорит она; это не вопрос, а констатация. — Прежде я вас здесь не видела.

— Я приехала всего несколько дней назад, ваше высочество миледи Елизавета.

— И зовут вас?

— Леди Катерина Грей, — отвечаю я. Мне очень хочется добавить: «Я ваша кузина», но, пожалуй, делать этого не следует. Ведь неизвестно, как относится ко мне Елизавета — дружелюбно, с любопытством, а возможно, даже враждебно? Лучше не рисковать.

Если моя собеседница и удивлена, то никак этого не демонстрирует.

— Добро пожаловать, маленькая кузина. Я давно хотела с вами познакомиться.

— Я здесь, чтобы служить королеве, ваша милость, и присутствовать на коронации, — поясняю я.

Елизавета направляется к скамье, и я спешно убираю корзинку и ставлю ее на землю. Она садится и наклоняется, чтобы погладить моих щенков. Потом кивает — и сопровождающие отходят на некоторое расстояние, где и останавливаются в почтительном ожидании.

— Я знаю вашу сестру, леди Джейн, — говорит Елизавета. — Мы встречались с ней в доме королевы Екатерины, царствие ей небесное. Сочувствую бедам вашей сестры. — Я обращаю внимание, что Елизавета имеет привычку во время разговора жестикулировать, и замечаю, какие у нее изящные руки с тонкими длинными пальцами. Движения кажутся мне несколько нарочитыми, но в целом выглядят привлекательно, особенно на фоне великолепной ткани ее платья.

— Позвольте поблагодарить вашу милость за добрые слова. Ее величество заверила меня, что Джейн здорова и ни в чем не нуждается.

— Ну-ну! А заодно Мария и за вами приглядывает, чтобы вы тоже не выкинули ненароком какой-нибудь фортель! — Елизавета улыбается, внимательно вглядываясь в мое лицо своими проницательными глазами из-под нависающих век. — Вам не приходило в голову, маленькая кузина, что королева пригласила вас ко двору, потому что опасается, как бы какой-нибудь глупец не использовал вас так же, как Нортумберленд Джейн? Конечно, сестра ваша теперь вне пределов досягаемости, а вот вы — совершенно другое дело.

— Я никогда не сделаю ничего такого, что могло бы повредить ее величеству! — горячо возражаю я.

— Да, разумеется. Я вижу, вы не способны на злоумышление. Но вам и не нужно ничего делать, за вас это сделают другие. Мою сестру волнует не то, что вы можете, а то, кто вы есть.

— Ее величество никогда не выражала ни малейшей озабоченности на этот счет. — Я решаю помалкивать о пожелании королевы назначить меня своей наследницей.

Елизавета вздыхает:

— Мы с вами прошли трудную школу, но, кажется, вы не вполне усвоили урок. Слушайте же. — Она наклоняется ко мне, и я ощущаю терпкий запах ее духов, вижу безупречную чистоту ее белой кожи в обрамлении огненно-рыжих волос. В глазах моей собеседницы ехидство. — Вы думаете, что удостоились почестей, маленькая кузина. А на самом деле здесь просто очень удобно наблюдать за вами.

Но я не верю ее словам, в особенности после того, что мне сказал Ренар. Наверняка Елизавета пытается сбить меня с толку, опасаясь, что я могу стать ее соперницей при дворе… а то и оспорить у нее право на трон.

— У нас много общего, как ни посмотри, — продолжает она. — Мы должны помогать друг другу.

— Если я могу что-либо сделать для вашей милости, то я всегда готова к услугам, — неуверенно говорю я, надеясь, что Елизавета никогда не попросит меня сделать нечто такое, что шло бы вразрез с моей преданностью королеве или угрожало бы моим надеждам на будущее.

— Я вижу, вы уже поднаторели в придворных тонкостях! — Она издает короткий смешок. — Но послушайте меня, маленькая кузина. Мы связаны узами крови, близким родством с королевой. Если она умрет бездетной, то наследовать ей буду я. Следующая в очереди — ваша мать, которая один раз уже заявляла претензии на трон и может сделать это снова. Потом идет Джейн, которая теперь в Тауэре, а после нее — вы, леди Катерина. Не бойтесь: обсуждать это можно вполне открыто, никто не заподозрит вас в измене, поскольку в основе всего лежит закон, изданный моим отцом королем Генрихом. Но после того, что произошло с вашей сестрой, королева с великим подозрением относится ко всем, кто может так или иначе претендовать на трон. Она хочет, чтобы мы были вне пределов досягаемости потенциальных изменников и не смогли стать орудием в их руках. Вот почему она держит нас обеих при дворе под присмотром.

Я спрашиваю себя, знает ли принцесса Елизавета о плане сестры исключить ее из числа наследников в мою пользу. Может быть, и не знает, но я подозреваю, что она опытная притворщица. А вдруг она искушает меня или пытается выудить какие-то сведения? Или же Елизавета и в самом деле пребывает в неведении, считая, что ее положение неуязвимо? Что ж, от меня она точно ничего не узнает — я твердо решаю держать рот на замке.

— Вы тоскуете по своему мужу, — говорит она вдруг, и я удивленно смотрю на нее.

— Откуда это известно вашей милости?

— От королевы. Она сказала, что сочувствует вам, но не может допустить, чтобы этот брак был консумирован, и не станет препятствовать его расторжению. Вам следует поскорее забыть своего супруга. — Елизавета смотрит на меня жестким взглядом. Да уж, наверняка эта женщина никогда не позволяет сердцу одержать верх над головой.

Слезинка стекает по моей щеке — я ничего не могу с собой поделать. Я не нуждаюсь в таких жестоких советах. Похоже, мои надежды перечеркнуты навсегда. Даже если Пембрук и передумает, теперь между нами стоит сама королева. Я уже не пытаюсь сдерживать свои чувства и откровенно рыдаю. Моя мучительница наверняка осудит меня за неумение держать себя в руках, ну и пусть.

Внезапно Елизавета смягчается и накрывает своей изящной рукой мою.

— Ты маленькая дурочка. Мария сказала мне, что ты просила ее вмешаться. Неужели ты не понимаешь: она не хочет, чтобы кто-либо из нас вступал в брак? Потому что, моя маленькая кузина, если ты или я выйдем замуж, то станем для нее еще большей угрозой. Мы обе воспитывались в новой вере, и уже одно это — достаточное основание для подозрений в наш адрес. А любой, за кого ты или я выйдем замуж, способен предъявить претензии на трон. Иностранный принц может привести с собой армию, а английский лорд — начать плести заговор при дворе. Да что там, нам с тобой даже замуж выходить не обязательно! Любой может нас использовать: наследницы-протестантки всегда привлекают внимание склонных к измене честолюбцев. Подумай хорошенько! Неужели печальный пример старшей сестры ничему тебя не научил? Да, и это еще не все: если кто-то из нас родит сына, то для Марии это вообще будет равносильно катастрофе. Люди всегда предпочтут наследника-петушка наследнице-курочке! Так что даже не мечтай, что королева тебе поможет! — горько заключает Елизавета.

Ее логика ясна, ужасающе ясна. Получается, мне никогда не будет позволено выйти замуж и я должна навсегда забыть о Гарри, — для меня это звучит как смертный приговор. Я чувствую в горле комок, который душит меня.

— Теперь ты понимаешь, почему королева никогда не сможет тебе доверять, какой бы преданной фрейлиной ты ни была? — спрашивает Елизавета. — То же самое относится и ко мне.

— Но если она сама выйдет замуж и родит сына? — возражаю я, цепляясь за последнюю надежду.

— Тогда положение может измениться. Однако есть люди, которые с радостью примут участие в заговоре против королевы-католички, в особенности если она выйдет замуж за Филиппа Испанского. Я сама, конечно, ни за что этого не сделаю. И у Марии много верных сторонников. Однако у меня есть все основания опасаться, что если ее величество все же решится на этот брак, то она потеряет любовь многих своих подданных.

— Ваша милость, позвольте спросить: а почему вы говорите мне все это?

Брови Елизаветы резко взлетают вверх.

— Разве это не очевидно? Нас связывают общие узы — узы крови и еще многое другое.

Моя собеседница не вдается в подробности, и я подозреваю, что она имеет в виду религию. Но Елизавета слишком умна, чтобы говорить об этом в открытую. Она каждый день вынуждена делать вид, что всей душой готова принять католичество, и ведет опасную игру. Многие сомневаются в ее искренности, но Елизавета ничем не выдает себя; она должна убедить королеву, что ее обращение искреннее, но в то же время оставить протестантам искру надежды на то, что она перешла в католичество против воли.

Неужели эта женщина пытается заручиться моей поддержкой?

— Я — покорная слуга вашей милости, — отвечаю я, не зная, что еще сказать. Я понимаю, что мне не по плечу тягаться с ней.

— Если ты услышишь какие-то разговоры обо мне, прошу тебя передать мне, — беспечно говорит она.

По-моему, Елизавета считает, что теперь я искренне буду с ней заодно: ведь две наследницы-протестантки, объединенные общим делом, должны поддерживать друг друга. Может, я и ягненок среди волков, но все-таки не настолько наивна, чтобы не понять: она обманом хочет сделать из меня свою шпионку в покоях королевы.

Но я не смею ответить Елизавете прямым отказом, поскольку чувствую, что она может оказаться грозным врагом.

— Благодарю вашу милость за доброту, — говорю я. — А теперь прошу меня извинить, я должна помочь ее величеству одеться к вечеру.

Я делаю реверанс, беру свою корзинку и спешу прочь, Артур и Гвиневра с тявканьем бегут следом. Я оставляю Елизавету сидеть на скамье с непроницаемым выражением лица. Она будет очень разочарована, когда увидит, что я, не таясь, хожу на мессу каждое воскресенье, и поймет, что я не собираюсь распространяться о том, что творится в королевских покоях.

В утро коронации в Вестминстер-Холле собирается большая процессия. Елизавета явно демонстрирует свою холодность, встретившись со мной. Она держалась на расстоянии в последние два дня празднеств, когда состоялось торжественное шествие вдоль Темзы к Тауэру, где монархи по традиции останавливаются накануне торжественной церемонии, а затем — по Лондону к Вестминстеру. Участники этого шествия несли гобелены и цветы, оно сопровождалось представлениями, громкими звуками фанфар и пушечными выстрелами.

Елизавета отсутствует, когда мы в утро коронации помогаем королеве облачиться в пурпурное, с горностаевым мехом одеяние, но она ждет нас в Вестминстер-Холле и занимает свое место в процессии. Перед тем как присесть в нарочитом реверансе, отчего становятся видны ее широкие, белые с серебром нижние юбки под необъятной алой мантией, она кидает в мою сторону короткий недоброжелательный взгляд. Этим взглядом, который буквально жалит меня, Елизавета дает понять, что я ее предала, не сообщив ни словечка о том, что за последние дни было сказано про нее, — а она наверняка догадывается, что за это время было сказано немало. Однако эта женщина не глупа — она явно понимает, что я нахожусь в весьма двусмысленном положении.

Решив не обращать на Елизавету внимания, я отказываюсь встречаться с ней взглядом, когда она занимает место рядом с королевой и поднимает ее шлейф. За ней свое место занимает Анна Клевская,[45] бывшая жена Генриха VIII, с которой он в свое время развелся. Это довольно жизнерадостная дама, что и неудивительно.[46] Потом наступает моя очередь: как принцесса крови, я занимаю почетное третье место. Может быть, это свидетельство благосклонности ко мне королевы откроет глаза людям и они перестанут меня избегать. К сожалению, с самого первого дня моего приезда ко двору я замечаю, что окружающие стараются держаться от меня подальше. Надеюсь, что теперь все изменится: это ведь явное свидетельство того, что ее величество благоволит ко мне.

Звучат фанфары, потом из Вестминстер-Холла торжественной процессией начинают выходить лорды. На небольшом расстоянии за ними шествуем мы — следом за ее королевским величеством идем по ярко-синему ковру, который проложен до самого аббатства и через аббатство. Меня переполняет восторг: радостно звонят колокола, церковный хор затягивает песнопения, величественные звуки органа вызывают душевный трепет. Я испытываю умиление, глядя на миниатюрную, хрупкую фигурку королевы, придавленную к земле тяжелыми одеждами. Я боготворю эту женщину, которая всей своей душой, с потрясающей искренностью, отдается службе своей стране и своему народу. Есть и еще кое-что, чего я вовеки не забуду: когда я выхожу из аббатства следом за своим коронованным сюзереном, среди других лордов мелькает лицо Гарри. Я стремительно поворачиваю голову — и наши глаза на миг встречаются. Три месяца прошло с того дня, когда я видела своего любимого в последний раз. Я улыбаюсь, но Гарри, подобно многим другим, пугливо отворачивается.